Ирина Богатырева

Ведяна

Н.С.

© Богатырева И., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Пролог

В то утро Су́дьбин был богом.

По крайней мере, чувствовал себя как бог.

Стоя за углом Итильского дома культуры (нового здания), у запасного выхода, в тени, он с удовольствием констатировал: да, я бог. Потому что только недавно этого мира не было, его вообще не существовало, и вот он появлялся во всем разнообразии своих форм, и созерцать этот процесс было очень приятно.

Так, уже вполне зримо проявился Дом культуры (новое здание) и плотная, прохладная тень за ним; заняли свои места и площадь, и соседнее здание администрации (во всяком случае, его фасад, за остальное Судьбин ещё не ручался), тополя по периметру, гул троллейбуса, подруливающего к остановке, и воробьи, копошащиеся в пожухшей траве на газоне. Да, этот мир был заштатным, он не претендовал на новизну, и всё же был приятен в своей простоте и любим сейчас так, как удавалось его любить далеко не каждый день.

Утро, к слову, вышло какое-то особенно замечательное: ясное, будто умытое, полное тугой силой позднего лета, оно само по себе вселяло надежду на что-то, так что даже не хотелось думать, на что именно. И всё, что было накануне: и вынужденная побудка, и предстоящий разговор с начальством, – всё как будто отодвинулось и казалось сейчас неважным. С лёгким сердцем Судьбин стоял и наслаждался, ни о чём не думая, глядя из-за угла на площадь.

Она уже успела прогреться. С остановки и от стоянки, которой за зданием не было видно, шли люди. Часть из них направлялась прямо, в администрацию, другая сворачивала в ДК. Судьбин развлекался тем, что по внешнему виду, по походке и вообще старался догадаться, в какую сторону человек пойдёт: к карьере и деньгам – в администрациию, или свернёт в ДК, где ничего этого не предполагалось и только слегка шевелилась хтоническая жизнь народной культуры. С такого расстояния узнать никого он не мог, поэтому эксперимент считал чистым. Когда же в последний момент незнакомая фигура вдруг оборачивалась бухгалтершей из третьего кабинета, электриком Петровичем, бодрой хареографиней или не менее бодрым баянистом, он же руководитель хора пенсионеров, он же заворгчасть, – это только убеждало Судьбина в том, что процесс восстановления запущен, реальность скоро соберётся окончательно, понятная, знакомая до икоты, такая же, как день, и два, и неделю назад. Ничего не меняется. Но сейчас эта мысль не наводила тоску, за что он грешил на свежесть утра и отсутствие мыслей в пустой, будто проветренной голове.

Вдруг снизу, с улицы бывш. Спасской, бывш. Луначарского, ныне Спасской вновь, невидимой отсюда, грянули и полились бравурные звуки школьного вальса. Судьбин вздрогнул. Реальность поставила последнюю точку, восстановив календарь: первое сентября. Там, на спуске к Итили, на залитой солнцем школьной площади начиналась торжественная линейка. Шеренги перед музейным, ветхим, но ещё молодящимся зданием школы № 1 (ныне, кстати, снова гимназии, как во времена Кривошеина), шарики-букетики, первоклашки с бантами, мамочки-бабушки с телефонами и папы с тяжёлыми фотоаппаратами, короткие юбки поверх загорелых коленок у старшеклассниц, прокуренный ржач молодых кобелей в задних рядах… Выход директора, выход завуча, имитация первого звонка – плечистый старшеклассник с какой-нибудь пигалицей на руках рысью пробегает вдоль рядов, и пронзительно-противный колокольчик у пигалицы звенит в самое ухо, а белый бант её застит глаза. И бедный старшеклассник при каждом шаге думает только о том, как бы не навернуться, превратив пафосную мистерию в фарс.

Не навернулся. Хотя как посмотреть. Может, это такое затяжное падение, начавшееся тринадцать лет назад во дворе школы № 1 на улице бывш. Спасской, бывш. Луначарского, ныне Спасской опять. Судьбину отчётливо представилось, как, взмахнув ногами, летит он по небывалой траектории, огибает Землю, проносясь над Питером, Мюнхеном, Бостоном, Нью-Йорком, Парижем, и куда ещё его заносило, а шмякается снова здесь, у заднего входа Итильского дома культуры, где он уже тогда, тринадцать лет назад, подрабатывал помощником звукорежа.

И тополя всё так же хлопают над площадью. И воробьи шебуршат в траве. Разве что у ДК новое здание, а старое, куда он бегал после уроков, отживает, заколоченное, на другой стороне площади. А в том, что феноменальный по нелепости полёт закончился, сомневаться не приходилось. Потому что, если ты один раз не смог уехать, второй раз не вырвешься. Дед говорил: Итиль своих не отпускает. Дед это хорошо знал.

– Дядь.

Судьбин вздрогнул снова и обернулся. Он так задумался, что не заметил, как в реальности нарисовался пацан лет девяти. Недобрыми глазами он смотрел снизу вверх и явно собирался клянчить.

– Дядь, – повторил он охрипшим от стеснительности голосом, – дядь, а…

– Курить вредно, – перебил его Судьбин.

Малец надулся.

– Вам-то чё, свои же курю.

– Это без разницы. И вообще, почему ты здесь, а не на линейке?

Пацан надулся пуще прежнего. Опустил глаза, явно матерясь про себя, и готов был уйти, но Судьбин его остановил:

– Ладно. Давай так. Ты можешь у меня что-то попросить, я сегодня добрый. Но только одно желание. И только то, что ты на самом деле хочешь. Прямо сейчас.

– Чё? – пацан растерялся.

– На счёт «три». Раз…

– Чё, прямо любое, что ли?

– Два…

– А если у вас не будет?

– Три.

– А конфету! – выпалил пацан с детским азартом.

Судьбин довольно ухмыльнулся. Всё-таки в это утро он был богом. Спокойно, с чувством собственного достоинства, полез в карман и покровительственно положил на ладонь мальца конфету «Му-му» в обёртке с пятнистой коровой.

Парень захлопал глазами. Судьбин с ухмылкой наблюдал за ним. Но прежде чем тот раскрыл рот, чтобы спросить что-то ещё, назидательно произнёс:

– Всё, парень, своё желание ты уже израсходовал.

Развернулся и вошёл в ДК.

Часть 1

Свой

Глава 1

По задней лестнице, никого не встретив, он поднялся на третий этаж и оказался позади актового зала, у гримёрки и реквизиторской. Отношение к пространству у архитекторов нового здания было весьма модернистское, поэтому в молодом ДК получилось много коридорчиков, заканчивающихся тупиками, комнат без окон, а также прекрасная задняя лестница, которой никто не пользовался, потому что она была неудобной, как ни крути. Да и вообще мало кто совался во все закоулки: за те два года, что ДК переехал, люди как будто ещё не обжились в нём. Один Рома в первые же дни изучил и облазил всё здание, узнал каждую потайную комнату и задний ход, исследовал чердак и подвал и теперь ощущал себя настоящим гением места, потому что мог попасть из любой точки в любую, не встретившись с кем не надо.

А часто бывало так, что ни с кем не надо.

У гримёрки был туалет, и он свернул туда. Надо бы привести себя в себя прежде, чем окунаться в работу. Припав ртом к крану, долго пил, сопя, как лошадь, потом самозабвенно умывался, представляя, что погружает лицо в чистый ручей, потом поднялся и не менее долго рассматривал себя в зеркало.

– Красавец, – выдал наконец, изучив свою физио- номию: всклокоченные волосы, осоловелые глаза, бледное лицо с неестественным румянцем от холодной воды. – Пили, Роман Никитич, признайтесь честно? – Отражение помотало головой. – И кто тебе поверит? – Отражение горестно пожало плечами. – То-то. А Настучалло не дремлет.

Отражение развело руками и отвело глаза. Рома с осуждением посмотрел на него, потом махнул рукой и отправился в рубку. Нервничать из-за собственного внешнего вида не было настроения: он всё ещё нёс в душе приятное чувство творческого опустошения после вчерашнего вечера в рубке, и на остальное было плевать.

Однако иначе, чем через зал, на рабочее место отсюда было не попасть. Войдя, Рома столкнулся с Тёмычем, который торчал в узком проходе у сцены с двумя бухтами проводов, отрывал зубами кусок изоленты и умудрялся при этом материться.

– Ка-акие люди! – воззрился он на него и тут же ухнул к ногам обе бухты и всучил изоленту. – Я уж думал, ты свалил нахрен, болеть сегодня будешь. На вот, мне надо вокальник на третий канал, а где у тебя тут что – без поллитры…

– А что сейчас?

– Как что? Прогон по номерам, вечером концерт!

– Какой? – удивился Рома. – У меня вечером кино, с чего концерт?

– Ну, не вечером, днём, в три часа. Это, вот. – Тёмыч постучал пальцем с заточенным ногтем по приклеенному на стену списку номеров. Когда-то Тёмыч пытался быть гитаристом, от того времени остались только длинные ногти на левой руке, за которыми он следил щепетильно, как Онегин. Больше, кажется, он ни за чем в жизни так не следил. – «День знаний», концерт для заслуженных работников образования. Заслужили, доработались.

– А, ну хорошо, хорошо, – примирительно сказал Рома, не желая спорить с существованием образования и его работников. – Сейчас всё сделаю. Пару сек, пожрать только метнусь.

Он попытался просочиться мимо Тёмыча, но тот отстранил его грудью. Хоть Тёмыч был тощий и высокий, как жердь, наглости в нём было в три раза больше, чем веса.

– Какой жрать? Пить надо меньше! Там «Просторы» уже вовсю того, они тебе сейчас чё, в пустоту петь будут?

Для убедительности он откинул занавес. На сцене и правда уже стояли «Итильские просторы» – образцово-показательный коллектив народной песни: тётя Маша, тётя Лариса, Наталья Петровна, поющая знатным басом, и бодрый баянист Слава. Он сидел у края сцены и что-то наигрывал, а солистки пока без дела торчали перед пустыми микрофонными стойками и переговаривались. Выглядели они так, будто ждут транспорт на остановке. Время от времени кто-то из них кидал взгляд в сторону рубки.

– Слушай, ну пять сек…

– Я тебе сказал: вокальник на третий, два инструментала на первый и четвёртый. Рыськой, рыськой. И не квакай тут мне.

И Тёмыч развернулся и отправился в рубку. Тёмыч любил командовать. А Рома ему этого не запрещал. Ему смешно было, что Тёмыч, который младше и разбирается в звуке хуже, стал его начальником и командует. Зато он сваливал с работы рано, даже раньше, чем рано, и за это Рома готов был ему многое прощать.

Он всё расставил, протянул и подключил. Тёмыч голосом демиурга время от времени вещал, что надо поправить, а что переключить. Тётя Маша с Натальей Петровной спрашивали о самочувствии, баянист Слава со скорбной завистью качал головой. Рома отвечал сдержанно. Весь ДК считал, что по вечерам он бухает. С Кочерыгой, ага. По началу это его забавляло, потом стало раздражать. Он даже пытался кое-кого разубедить, но оказалось бесполезно, и Рома плюнул: в конце концов, стало меньше расспросов. И пускай себе думают, что хотят.

Когда всё было подключено и «Просторы» начали прогон, стали подтягиваться «Итиль арзань», то бишь «Заря над Итилью» – итилитский заслуженный коллектив песни и пляски. Эти были уже в костюмах, с палками-звенелками и мелодическим бревном, традиционными музыкальными инструментами. Традиционней некуда, конечно, как и костюмы – белые рубахи на мужчинах и женщинах отличались только длиной, а красные повязки на челе с красными же помпонами, свисавшими по вискам, которые вообще-то носили только девушки, вступившие в пору полового созревания, смотрелись на престарелых красавицах нелепо.

Арзаньцы расселись на первом ряду и стали нарочито шумно переговариваться, не глядя на сцену. Оба народных и заслуженных, сосуществуя в одном ДК, вели друг с другом скрытую войну. Понятно, что деваться обоим было некуда: мало того, что другого ДК в городе нет, так даже баянист Слава у них общий.

Рома поспешил смыться в рубку. Он пытался не сталкиваться с арзаньцами, опасаясь, что как-нибудь не сдержится и скажет им всё, что думает об их традиционализме, а потом сам будет жалеть. Люди же не виноваты. Люди просто ничего не знают. Они сами верят, что сохраняют культуру. Такой, как она была когда-то, ага.

Тёмыч сидел в наушниках и не обернулся, когда он вошёл. Одного взгляда на пульт, за которым он сейчас с хозяйским видом развалился, вызвал приятную волну в душе: в голове опять заиграла музыка, которую он писал всю ночь, и плеснуло предчувствие – получилось, кажется, на сей раз всё-таки – да. Но тут же желудок подвело. Тёмыч отхлёбывал чай, шумно дуя. Значит, чайник горячий. Рома достал свою кружку, утопил пакетик в кипятке, стал искать заныканный бутерброд.

– Чё, головка бо-бо? – противным голосом поинтересовался Тёмыч. Спустив наушники с одного уха, он развернулся в кресле и смотрел на Рому. Рожу перекосило довольной и гадкой ухмылкой. – Кушать хоца?

– Хоца, – без эмоций ответил Рома.

– А со Стешей тебе встречаться небось не хоца? Как смотреть-то ей в глаза будешь?

– А что не так? – спросил Рома, наклоняясь под стол и заглядывая в валявшуюся там сумку. Бутер не находился.

– Да всё так. – Темыч хрюкнул, хлебнул чаю. – Кто вчера на весь ДК ей вслед орал: «Она в стрингах?! Поднимите мне веки!» – Он заржал, поперхнулся и закашлялся.

– Ты был при этом, да? – поинтересовался Рома. Тёмыч кашлял, бутер не находился, голова начинала болеть.

– Не был, а люди-то на что, – ответил Тёмыч, прокашлявшись.

– Какие люди?

– Такие. Люди говорят.

– Говорят, в Москве кур доят.

Рома отчаялся: бутер не находился.

– Что, скажешь, не было?

– Было. Только это не я был. А Капустин.

– Кочерыга? Да ладно!

– Ну вот. И кроме нас и Стеши на другом конце коридора в ДК уже не было никого. Поэтому интересно узнать, кто разносит слухи по местному серпентарию.

– Ну, это уж я не знаю, я только…

В этот момент в наушнике щёлкнуло, Тёмыч надел его и обернулся к пульту. Коллективы на сцене менялись. Тёмыч ушёл в работу.

– У меня тут бутер с колбасой где-то… – бормотал Рома, безнадежно ощупывая глазами пульт и стол. – Ты не видел? Жрать охота.

Тёмыч не отвечал. На сцене разевали рты и ритмично двигались, поворачиваясь вокруг себя, белые арзаньцы. Тишина, в которой всё это происходило, делала картину сюрреалистичной. Роме так нравилось больше.

– Алё, бутер… – Насмотревшись на арзаньцев, Рома положил Тёмычу руку на плечо.

– Чё? – Тот обернулся, стягивая наушник. В нём слышались пение и шум палок-звенелок.

На пульте лежал надкусанный кусок хлеба с колбасой.

– Ничё. Я вниз. За пирожками.

Тёмыч с раздражением махнул, возвращая наушник и снова оборачиваясь к пульту.

Рома слетел по парадной лестнице, но на последнем пролёте остановился, сбитый с ног звуками и запахами. Вестибюль был полон народу. В нём кипела жизнь, люди перекрикивались, суетились. Меж колонн расставляли столы, с противным скрежетом протаскивая металлические ножки по мраморному полу, раскидывались скатерти, ложились слоями сочные жареные пирожки, залихватски закрученные плюшки, горы хрустящего хвороста. По центру вестибюля под потолком растянули плакаты: два на русском: «Хлеб собрал – хорошо погулял», «Осень приходила – всех накормила», и один итилитский: «Осень-отец – году конец». По-русски, конечно, звучало дико, тогда как по-итилитский вполне себе, но Рома скривился: в пяти словах было две ошибки.

Те же ошибки, точнее – просто подмены будут и во всём остальном, Рома знал: все эти пироги от Итильского хлебазавода, которые должны бы изображать традиционные итилитские осенние, на деле окажутся самыми простыми булками; квас, который у итилитов не квас, конечно, а густой хлебный напиток и делается только к этому празднику, долго и тщательно, будет здесь простым русским, прозрачным. А ещё будет много мяса, которого к осени отродясь не готовили, но уже с лестницы Рома чуял присутствие областного мясокомбината: колбасы, нарезки, свиные окорока, копчёные куры… Наверное, это должно изображать дичь. Да, можно представить, что это всё изображает дичь, и расслабиться. Рома привык придумывать логическое объяснение подменам. Настоящего праздника, настоящего осеннего нового года не было в его жизни давно, он остался где-то в деревне, когда живы были а́ми и а́ти, а с тех пор всё стало бутафорией и театром. Да и вообще это его проблемы, что он помнит, ка́к всё должно быть на самом деле, и замечает ошибки в итилитском. Другие вон живут и не парятся, радуются тому, что есть.

Рома тоже хотел бы не париться. Но ещё больше хотел есть.

Чем ниже он спускался, тем больше утопал в запахах. В центре разворачивались рыбные ряды – главное угощение на осеннем празднике: вяленые, копчёные здоровые итильские судаки, мелочь-вобла висела связками. Пробрались, конечно, и засланная форель, и горбуша с кетой, но что делать. Всё это изобилие раскладывалось под изображением синей женщины с синим же полотенцем в руках.

Полотенце и нездоровый цвет лица жещины, её отрешённые, закатанные очи, национальная лента в волосах, так же неуместная на ней, спелой, дородной, как и на бабушках из «Итиль арзани», – всё это говорило, что перед нами Итиль собственной персоной. Точнее, её персонификация, богиня воды, рек и плодородия. Безымянная. Имя её народ благополучно забыл, хотя Рома подозревал, что его никогда и не было, как и самой богини, её выдумали этнографы, потому что как так: народ есть, мифы у них есть, а богов отчего-то нету. Непорядок. По крайней мере, в детстве Рома не слышал ни про богиню реки, ни про бога ветра, ни про бога грома и дождя, которыми любили потчевать красочные брошюрки об итилитской культуре и мифологии. Были ведяны, да, были скордяны, были обериты и Итильван, но это же своё, понятное и близкое, а не боги. Может, поэтому нарисованная Итиль так скорбно закатила глаза, будто её от происходящего тошнило. В остальном же – ничего, нормальная такая тётка. Рома даже знал, где её хранят между праздниками, натыкался в подвале и всякий раз вздрагивал.

Хотя, может, это ведь ама – мать-река. Правда, о ней ни одно пособие по итилитской мифологии и верованиям не знает. Но мы-то можем думать, что это она.

Только лучше уже ничего не думать, а срочно поесть. Рома спустился с последней ступеньки, и его подхватило людским течением. Через десять минут, когда он допивал второй стакан кваса, заедая пирожком с картошкой, в голове стало проясняться и происходящее осветилось иным светом. Настроение стало почти благостное, он оглядывался бодрее – и возле стенда с расписанием заметил знакомую спину. Метнул пустой стаканчик в урну, закрутил пакет с жирными пирожками и двинулся туда.

– У-ур-р абеди́нь карзя́нь трась! – пророкотал страшным голосом, обрушиваясь на плечи Любочке. Та взвизгнула и обернулась.

– Ромик! – она свела строго брови. – Чуть дурой не сделал!

– Это не я, это су-ужань, – провыл он покойническим голосом и снова потянулся к ней. Любочка игриво завизжала и стала отодвигаться.

– Что ещё за сужа́нь такая, не знаю я ничего!

– Не такая, а такой, – обиделся Рома и перестал приставать. – Типа домового, только злобный. Который и пощекотать, и подушить любит.

– А-а, – протянула Любочка, недоверчиво вглядываясь, вдруг не прекратил ещё ребячество, а потом игриво заулыбалась: – Ой, дурной же ты всё-таки, Ромик. Прямо мальчишка!

Выговор у Любочки был милый, местный. Не итилитский, а так, как говорят русские в Итильске, умудряясь ставить в любой фразе удивлённо-вопросительную интонацию, певуче протягивая и приподнимая окончание: «Прямо мальчишка-а?» – выпевала Любочка, как большинство женщин в Итильске вне зависимости от образования и социальной среды. При этом была Любочка итилиткой или метиской, Рома не мог понять, а спрашивать не хотелось – всё здесь сложно, внешние национальные различия давно стёрлись, языка уже почти никто не знал. Оставался только вот этот говорок, получившийся из смеси выговоров схлестнувшихся на Итили народностей, эдакое общее удивление, что есть нечто, их всех объединившее, по нему Рома мог узнать итилянина где угодно.

– А что ты здесь делаешь? – ворковала тем временем Любочка, щуря хитрые, слегка раскосые глаза.

– Это ты что здесь делаешь? Я-то тут работаю.

– А я тоже с работы. На секунду заскочила. Обеденный перерыв у нас, и я вот. Смотрю, куда бы Вовку пристроить. У вас здесь что-то нормальное есть? – тараторила, кивая на расписание, а Рома в очередной раз с удивлением вспомнил, что у Любочки есть сын-шестилетка. Впрочем, почему он должен об этом помнить, если о самой Любочке вспоминал, только когда видел или шёл в соседнее здание, где Любочка работала секретаршей. И шёл-то он туда обычно не ради Любочки, просто там в буфете продавались пирожки.

– Шахматы? – Он сделал вид, что с интересом рассматривает сетку расписания.

– Ой, да ладно! – Любочка прыснула. – Он не потянет. Он у меня такой неусидчивый!

– Ну, тогда, может… Спортивное ориентирование? Там как раз неусидчивых берут.

– А это как? – Она обернулась из-за плеча, чуть приоткрыв ротик.

– Это по городу бегать, разные точки искать.

– Ой, а это не опасно? Ещё заблудится. И дороги…

– Ну, он же не один будет бегать.

– Не-ет, наверное, это как-то не то-о…

– Хорошо. Может, тогда… хореография? Пение? Плетение макраме? – перечислял Рома, пока Любочка послушно пялилась, доверчиво открывая ему свою шейку, тоненькую и голенькую под короткой причёской, маленькое розовое ушко с некрупной серёжкой, а главное – нежную впадинку под темечком с лёгкими, почти прозрачными золотистыми волосиками. Если долго смотреть, бросит в жар. – Ты ведь помнишь про сегодня? – понизил голос, приблизившись так, что ощутил Любочкино тепло. Она что-то продолжала ещё про секции и снова про спортивное ориентирование, но тут же замолчала и обмерла, будто в ней отключили волю. Рома тоже молчал, упиваясь всей этой застывшей, хрупкой минутой и своей нехитрой властью над женщиной.

– Су-удьбин! – пронеслось в этот момент громовым голосом.

Минута треснула, чудо рухнуло. Любочка вздрогнула всем телом и испуганно обернулась.

– Судьбин! – неслось над фойе.

– Извини, иерихонская труба зовёт. Вечером встретимся.

Он по-деловому чмокнул Любочку в щёку и пошёл, лавируя в толпе, к лестнице, откуда доносился голос.

– Судьбин, сколько можно, это выходит за рамки, – говорила Стеша, пока он подходил. Голосом она перекрывала шум ярмарки, причём без заметного напряжения. Высокая, крупная, с могучей копной белых волос, она стояла на первом пролёте, обозревая происходящее, и смотрелась гордой скалой, нависшей над морем. Рядом Сан Саныч, директор, он же Сам Самыч или просто Сам. Мельче и ниже Стеши на полголовы, возле неё он выглядел несерьёзно. Ему бы не появляться с ней вместе на людях, но Стеша давно задвинула Сама, так что не появляться с ней было невозможно.

– Вот, полюбуйтесь, Алексан Алексаныч – герой, – говорила она, пока Рома к ним поднимался.

Подойдя, он слегка поклонился, хотел даже каблуками щёлкнуть, но решил, что это уже перебор. Директор, как всегда при заме приобретший свойства скорее вещества, нежели человека, глядел искоса и, предвосхитив попытку поздороваться за руку, нервно дёрнулся. Рома заметил и не стал подавать.

– Наслышаны, наслышаны о твоих похождениях, про все твои выкрутасы с фокусами. Стыдно, Судьбин. Хорошо ещё, что детей не было в здании, – рокотала Стеша.

Рома кивал и молчал, хотя очень хотелось спросить, о чём, собственно, они наслышаны. Вопрос этот не был праздным: сам он прекрасно помнил всё, что было вчера, но всегда интересно узнать, в каком виде события донесены до начальства. За стринги, о которых ляпнул Тёмыч, он не волновался: скорее всего, это сплетня для низшего эшелона, высшему преподнесено что-то поинтересней.

– Ты понимаешь хоть, что мы миримся только потому, что испытываем чувство снисхождения? – говорила Стеша, меж тем как директор продолжал искоса рассматривать Рому. Как и у всех мужиков в ДК, на его лице формальное осуждение мешалось с завистью, что вот, кому-то можно, а ему нельзя, кому-то хватает наглости и здоровья напиться вечером посреди рабочей недели, а потом как ни в чём ни бывало прийти на работу, а ему не позволит ни печень, ни положение. Но при этом Сам не мог не заметить, что от Ромы не пахнет. Рома даже постарался подвинуться к нему поближе и дышать в его сторону. От этого зависело сейчас его будущее. От Сама, не от Стеши, конечно. – Ты хоть понимаешь, что у нас учреждение дополнительного образования, к нам дети ходят, и какой ты им подаёшь пример? Это не говоря о том, что пить со сторожами – ну это же край, просто край падения!

Выходило, что, если бы он забухал с Тёмычем, в этом бы прослеживалось социальное равенство. Рома хотел даже об этом сказать, но глянул на Сама и промолчал.

– Ну, что делать будем, Алексан Алексаныч? – говорила Стеша, не глядя на Сама – при её росте и комплекции это было неудобно. – Судьбин, хочу напомнить, это уже третье за месяц предупреждение. Третье!

– Первое, Степанида Борисовна, – не сдержался Рома.

– Ха! У тебя с памятью что-то? Это уже в очередной…

– За месяц – первое, – повторил он спокойно. – Сентябрь сегодня начался.

Выгораживать себя или оправдываться он терпеть не мог и никогда этого не делал. Говорить же, чем занимается в рубке по вечерам – или даже ночами, как вот сегодня, – не хотелось. Не то чтобы он этого стеснялся. Просто давно решил, что это не их дело. И пусть себе думают, что хотят.

– Ладно. Расскажи-ка лучше, что ты за нововведения вчера предлагал? – тихо спросил вдруг Сам, как всегда, не глядя на собеседника. Была у него такая манера: разговаривая, глядел левее, даже встать мог вполоборота. – Какую ещё технику, имеющуюся в распоряжении, мы не используем?

Рома посмотрел с недоумением. Он понятия не имел, что наврали Саму, а гадать не хотелось.

– Что именно, Александр Александрович?

– Это я тебя хочу спросить, что именно. Что именно тебя не устраивает в работе нашего ДК, если ты полагаешь, что мы не полностью используем выделенное нам государством оборудование?

По дрожанию голоса Сама Рома понял, что тот начинает закипать. А это плохо. Потому что орущая Стеша – это норма, а вот закипающий директор – чревато.

– Александр Александрович, я не знаю, что вам передали, но отвечать за чужую фантазию я…

– Ты хочешь сказать, что этого не было? – перебил Сам, быстро бросив прямой взгляд и снова отвернувшись.

– Я не хочу сказать. Я не знаю, что вам рассказали, а потому не могу судить, насколько это соответствует…

– То есть ты хочешь сказать, что вы с Капустиным вчера не пили? – вмешалась Стеша. – И по фойе с флагами не бегали? И баян не брали?

– Степанида Борисовна, вы же знаете Капустина, – сказал Рома. – Вы можете представить, чтобы он бегал? Тем более с флагом? А баян был забыт в зале, я его в кабинет уносил. Когда и встретил Сергея Германовича здесь, в фойе.

Рома сам себе подивился, что вспомнил у Кочерыги не только имя, но и отчество. На что только ни способен мозг в стрессовой ситуации.

– Ну вот, всё сходится! – победно просияла Стеша и даже взглянула на Сама. Тот быстро отвернулся. По его лицу было ясно, что он давно всё понял и только одно пытается прояснить.

Вопрос: что.

– Но это не значит, что я с ним пил, – спокойно заметил Рома.

– Капустин у себя в каморке, без задних ног. Я проверяла, – сказала Стеша. Не ему, конечно. Саму.

– Прекрасно. Но я-то не без задних ног.

Стеша зависла, глядя на Рому, потом набрала уже в грудь воздуха, но Сам её перебил:

– Хватит уже этих разборок: пил – не пил. С этим всё ясно. Ты мне лучше вот что скажи: что с краном не так? Что тебе надо от крана?

И обернулся к Роме, даже взглянул прямо. А это значило, что кран – действительно важно, что у него и правда душа болит: Сам хотел быть хорошим директором, по-настоящему, и ему мучительно было знать, что в его хозяйстве что-то не так.

Но Рома не понимал. Он действительно не понимал, о чём речь.

– Какой кран, Александр Алексан?..

– Операторский! Операторский, черт бы тебя побрал! Который в зале, под потолком! Что! Я спрашиваю! Что тебе не хватает? Как, ну как, скажи ты мне, его можно использовать? Приедет телевидение, будет трансляция – вот и будем использовать! А сейчас – как?

– Ах это! – У Ромы даже от сердца отлегло, когда он понял, о чём речь. И тут же поразился: ведь про кран говорилось не вчера, не с Капустиным и вообще не здесь. Выходит, Настучалло так долго это носил, выгадывал, как получше подсунуть. Гнида, подумал Рома беззлобно. – Да всё просто, Алексан Алексаныч. Кран можно было задействовать… ну, например, в постановках. Он прочный, реквизит выдержит. И спускается от самой рубки, очень удобно. Мне показалось, что это могло быть эффектно, например, если во время спектакля какая-нибудь там… ну, Баба-яга, условно, пролетала бы в ступе над всеми зрителями. Ну, как делают, знаете? Fantom of the Opera, типа такого.

– Это что? – с недоверием покосился Сам почему-то на Стешу.

– Это что? – спросила она в свою очередь Рому с угрозой.

– Ну, мюзикл. На Бродвее. В Нью-Йорке.

– А-а, – протянул Сам. Нью-Йорк его не интересовал как несуществующее пространство. Вот если бы Рома сказал: в райцентре. Или, на худой конец, в Москве. А Нью-Йорк – ну, что с него взять. – Хорошо. И как ты намерен на нём летать над залом?

– Летать? – не понял Рома. – Я? В смысле – летать?

– Летать, летать. В прямом смысле. Ты, говорят, похвалялся, что на кране этом можно над залом летать. И намеревался это сделать. Пока никто не видит.

– Что за бред? – Рома фыркнул. Идея звучала настолько идиотично, что даже серьёзно подумать об этом он не мог. – Это что-то уж вам… совсем загнули, Алексан Алексаныч. Кто же будет на кране летать? Это только для реквизита, при постановках, чтобы…

– А кстати, о постановках, – перебила его Стеша. – Ты знаешь, Судьбин, тебе крепко повезло. В том смысле, что у нас на тебя уже были планы. И хотя твоё поведение ставит под сомнение твоё дальнейшее пребывание в наших стенах…

– Хватит, Степанида, не надо. – Сам болезненно поморщился. Рома про себя выдохнул. Значит, пронесло, директор уже всё решил и никакой ход история иметь не будет. Ну и славно.

Он с чистой совестью воззрился на Стешу.

– Так вот, – продолжала та. – У нас в этом году расширение. В рамках развития национального искусства и культуры. Год национальностей, как-никак. А театра итилитского нет. Большое упущение!

– Большое, Степанида Борисовна, огромное. – Рома покачал головой, изо всех сил делая серьёзное лицо.

– Так вот, мы решили его организовать, – не замечая, гнала своё Стеша. – При кружке любителей итилитской словесности. Который теперь будет базироваться у нас в ДК.

– ЛИС? – удивился Рома.

– А, так ты знаешь? Тем лучше.

– Отчасти. Ходил когда-то. В школе. И мама тоже…

– Да-да, Любовь Петровна говорила мне, что у них была твоя мать. Я забыла. Ну, тем лучше. Там, как ты знаешь, не хватает специалистов по языку. Честно признаться, их вообще нигде не хватает. А если выходить на областной уровень, если ставить спектакль, нужен хороший консультант. Нельзя же, ну, ты сам понимаешь…

Рома кивал. О том, что в ЛИСе, в клубе любителей итилитской словесности, мало кто говорит по-итилитски, он прекрасно знал. В его время таких людей было пятеро, кажется. Включая его и мать. Что там сейчас происходит, он мог только догадываться. Сама Любовь Петровна, бессменная руководительница, была русская, итилитская вдова. По-итилитски она не говорила, хотя понимала, и тогда, пятнадцать лет назад, пыталась учить своих детей языку отца, была у неё такая гуманистическая идея. Рома помнил глубоко тоскующего Митяню и гиперактивную Тусю, которые не принимали участия в жизни кружка, но приходили, как повинность тащили. Любовь Петровна считала, что они могли нахвататься языка пассивно, просто присутствуя на заседаниях клуба. Как это могло бы произойти, Рома не представлял: итилитский звучал там, только когда начинали что-то читать, а это происходило нечасто.

– Короче, мы тебя хотим к ним приставить, – закончила Стеша. – Ты же язык знаешь? Будешь помогать.

– Хорошо, – Рома пожал плечами. – Почему бы нет. А что именно…

– Я тебя даже сейчас кое с кем познакомлю. Пойдём.

И она стала спускаться, ни секунды не сомневаясь, что Рома последует за ней. Рома последовал. Уже внизу вспомнил и обернулся: Сама не было. Ушёл тихо и незаметно. Как всегда.

Торговля в фойе шла полным ходом, но Стеша плыла через толкучку как ледокол. Где-то у окна слышались странные звуки, там что-то звенело, грустно и низко вздыхало или вдруг пронзительно и гадко взвизгивало. Стеша правила туда. Наконец обзор открылся, и стал виден стол, окружённый людьми, в первую очередь младшего школьного возраста. Они издавали какие-то звуки: трещали трещотками, звенели звенелками, дудели в дуделки. Один мальчик лет десяти, откормленный и ухоженный, поднял над головой и раскрутил какой-то шланг, и тот завыл противным голосом. Мальчик смеялся, в отличие от его мамы, которая нервно пыталась перехватить его за руку. Но мальчик быстро потерял интерес к шлангу, кинулся снова к столу и уже через секунду отделился с большущей колотушкой, похожей на разделочную доску с прикрученной к ней деревяшкой. Деревяшка ударяла по доске, выдавая адский треск.

– Положи немедленно! – прыгала вокруг мамаша. – Где это лежало?

– Ну, ма-ам, – ныл малец, пряча колотушку за спину. – Купи-и!

– Вот ещё! И не подумаю! Сейчас же положи где взял!

Стеша протолкалась сквозь гудящую толпу и остановилась у стола.

– Здравствуйте, Александр Борисович. Вот, знающего человека вам привела, как и обещала, – услышал Рома и стал проталкиваться мимо пары, перетягивающей колотушку.

За столом оказался бородатый мужик в белых льняных штанах и рубахе, с очельем из бересты, перехватывающим седеющие тёмные волосы. Девяносто процентов народных мастеров на ярмарке выглядело так. Наверное, пытались подтвердить свою народность.

– Роман, – представляла тем временем Стеша, – специалист по национальной культуре. А это Александр Борисович, мастер-реконструктор. Основатель клуба восстановления… ну, как вы там?..

– Клуб «Живая Итиль», – пришёл на выручку мужик и протянул Роме руку. – Очень, да вот, как бы это. Просто можно дядя Саша, чего бы так-то.

Рома пожал руку. Мельком посмотрел на часы, думая, как бы уличить момент и слинять. Сказать, что ли, что Тёмыч лютовать станет? Ага, Стеше это прямо интересно…

– Клуб очень нужен нашему региону, – чесала она тем временем своим чиновничьим языком, без труда перекрывала творящийся вокруг бардак. Притихла даже пара с колотушкой. – Культура, искусство. Собрались энтузиасты. Вместе с ЛИСом решили театр создать. Потому что, как мы понимаем, реконструкция – это хорошо, но живое звучание слова, особенно со сцены, – это совсем-совсем другое…

– Живое звучание? – Рома даже проснулся. – Так кто же поймёт?

Стеша быстро обернулась на мастера. Похоже, до сих пор ей это в голову не приходило.

– Ну, так были же какие-то идеи, я правильно понимаю, Александр Борисович? Как-то так, по-особому…

– Да, да, у нас всё, чтобы сделать, а потом сюжеты такие, и ещё, ну, бытовые, это чтобы уж всё…

– Короче, я вас оставляю, вам есть о чём поговорить, – и Стеша поплыла в многолюдное море фойе.

Засим и нам можно откланяться, решил Рома и хотел тоже прощаться, но дядю Сашу как раз отвлекли, спрашивая про инструменты.

– Дерево, глина, береста, – говорил он, любовно касаясь разложенных перед ним свистулек и бренчалок. – Наши предки были… что могли достать… простые материалы.

– А это что? – спрашивала женщина, указывая на посох в дяди Сашиных руках – суковатую тяжёлую палку с бубенчиками и цветными лентами.

– Шуурда́н. – Дядя Саша потряс и звонко стукнул об пол. – Ведуны ходили, чтобы…

– Это как по-нашему? – переспросила женщина.

– Это и есть по-нашему, – сказал Рома. Дядя Саша быстро глянул на него и улыбнулся с болезненной благодарностью.

– Пастухи, которые по лесу, волков пугать чтобы можно, скотину там, ну, всяко гнать. Такая вещь, это прямо не пропадёшь чтобы. – Дядя Саша говорил, мучительно подбирая слова и путаясь в грамматических оборотах, но Рома понял, что это не оттого, что плохо знаком с русским, а от природной стеснительности. Как такой человек мог основать какой-то там клуб и заниматься общественной деятельностью, у Ромы в голове не укладывалось.

– А при чём тут ведуны? – не унималась женщина.

– Пастух с нечистой силой знался, – взял на себя инициативу Рома. Ему показалось, что дядя Саша выдохнул с облегчением. – Он в лесу большую часть времени проводил. Всё время со зверьём. Вот и считалось, что он и лечит, и ворожбу наводит. И знает, кому шепнуть, кому бражки капнуть, чтобы приплод был хороший, чтобы со скотинкой ничего не случилось. Ну и, опять же, чтоб медведь не задрал.

Женщина кивала, не отнимая глаз от инструментов, и было видно, что почти не слушает. Кто-то спросил о ценах, мамкупи снова нудело под боком. Рома начал сдавать из толпы задом.

– Мам, купи! – вдруг взвизгнуло особенно требовательно, и что-то мелькнуло перед глазами у Ромы. Но быстрее мамы отреагировал дядя Саша – он буквально метнулся и выхватил инструмент у ребёнка.

– Это нет, нельзя, это особое, такие чтобы в руки – нет, иначе нехорошо, – забормотал Саша в крайнем смущении, но решительно засовывая инструмент себе за пояс.

– Почему это нельзя? – завелась мамаша. – Что же вы на столе кладёте, если нельзя?

– Не кладу, не кладу. Показывал, люди были, а так нет. Только в руках, и нельзя, звуков нет – это особое, чтобы такое…

– Виталя, пойдём, – скомандовала мать и потащила сына прочь. Он заверещал как резаный и гирей повис у неё на руке, подгибая ноги.

– Это но́йда, да? – спросил Рома. Он не сводил глаз с инструмента.

Дядя Саша вздрогнул:

– Вы знаете? Нойду знаете? – Лицо у него осветилось. – Это же, если просто так пойти искать, не всякие расскажут, забылось, а где и так: прятали, передавали только самым-самым, чтобы в чужие руки – ни-ни.

– Дед рассказывал, – кивнул Рома.

– И́тили чек? – спросил неожиданно дядя Саша, и Рома не сообразил, о нём или о деде.

– Та, – кивнул. Но уточнил на всякий случай: – О́пара ба.

– Не понял, – признался дядя Саша и смутился.

– Наполовину: отец русский. Мать из деревни была, там все итилиты.

Дядя Саша покачал головой – с завистью, как показалось. В этот момент рядом стали расплачиваться за свистульку, он переключился, но вдруг, не глядя, вытащил из-за пояса дудку, быстро всучил Роме и снова занялся покупателем.

Рома замер, держа нойду на раскрытых ладонях. Небольшая, с коровьим рожком на тонкой шейке – собственно тростниковой дудочке с четырьмя отверстиями и маленьким, на взгляд хрупким пищиком. Было видно, что инструмент старый, единственный настоящий из всего, что на столе. Затасканный, потемневший от рук, он всё же выглядел ещё очень хорошо. И наверняка звучал. Должен был звучать, для этого у него всё было, Рома видел на глаз, хотя сам бы не решился попробовать – даже на него, впервые держащего дудку в руках, действовал впечатанный в памяти запрет – на нойде играть в доме нельзя, просто так нельзя, кому ни попадя нельзя. Только хозяин, ки́риди чек – пастух, скотий человек, да и то не всякий: не у каждого была нойда, и она сама становилась как бы знаком избранности. Потому что слышат её на той стороне, ко та́рабà, и если незнающий заиграет, ещё неизвестно, что выйдет.

Рома почувствовал, что дядя Саша пристально за ним наблюдает, поднял глаза и протянул дудку обратно:

– Уникальная вещь.

– Чем? – спросил дядя Саша. Рома растерялся. Показалось, что он его тестирует.

– Ну, как. Говорят, она не для людей.

– Так это про любое скажи, – отмахнулся дядя Саша. – Шуурдан вот – для ветра, – он потряс снова посохом. – Болезни отгонять. Тараре́зь, – он показал на доску-колотушку, – для духов зелени, обходили пашню по весне. Уточки из глины – это вообще понятно, не надо говорить… – Он кивал на инструменты, как на давних знакомых, которых и представлять не надо. – А нойда – другое. Все говорят, а не знает никто – чего, как…

– Так ведь пастухи… – пожал плечами Рома. Ему не хотелось про это говорить. Не здесь и не сейчас, по крайней мере. Не при людях.

– Так пастухи – чего, ну, да, пастухи… Нойда – не у каждого же. Была же ещё а́бидазь, ну, эта вот, труба, из осины которая.

Он вытащил из кучи большой рог из осиновой коры, потряс перед Ромой.

– Реки мать знаешь? Ведь ама, – неожиданно ляпнул он и тут же прикусил язык. Вот кто тянет?

– Ну, – кивнул дядя Саша, но смотрел без понимания. Нет, не знает, понял Рома. Про Итиль, которая собирает свои стада – зверей и рыб, – как раз этим рогом, и он разве что не более оберегаемый, чем нойда, – не знает.

Ну и пусть. Нельзя.

– Ну, вот. – Рома вскинул глаза на часы. – Ладно, пойду я, концерт у нас…

Но дядю Сашу было уже не успокоить.

– Эй, погоди. Так чего?

– Чего – чего?

– Мать реки – знаю. И нойда чего?

– Говорят, её там слышат. – Рома выдавил и поперхнулся. Всё, больше ни-ни. Теперь так точно нельзя. И так много сболтнул.

– Нойду?!

Дядя Саша покраснел, как будто задохнулся. Прижал руки к груди, закивал головой, как заведённый. Рома почувствовал злость.

– Я – никому. Могила! Никому, я, чтобы, так же…

– Никому… Народу – толпа, – прорычал Рома. – Ладно. Пора мне.

И развернулся, пошагал к лестнице. На душе стало противно, будто сделал что-то гадкое.

– Эй, стой! Погоди! – услышал в спину. Обернулся – дядя Саша проталкивался к нему. – Погоди. Вот. – Протянул нойду. – Бери.

– Да вы что! Нет, я не могу. Это же музейный экспонат. Это… – Рома так растерялся, что даже потерял всю свою убедительность.

– Бери, бери. Я не играл. Никто не играл. А ты… Ну, кто знает, у тех должен… Нам нельзя. Бери. Да потом, потом!

И дядя Саша суетливо, не глядя в глаза, сунул дудку Роме в руки, развернулся и поспешил к своему столу. Рома с недоумением смотрел ему в спину.

Через несколько часов тот же вестибюль был пустой и гулкий, как баррель из-под иссякшей нефти. Торговцы давно свернулись, унесли с собой и столы, и растяжки. Синюю женщину сняли и утащили в подвал до следующего праздника. Одна тётя Лена меланхолично шваркала по полу мокрой шваброй, метя перед собой сор.

Чек аккаре́з, тиль реве́з, – крутилось в голове. Как это перевести? Человек… что? Смертен? Нет, умирает, Человек умирает, а река течёт. Ами так говорила. Ни к чему, просто так, без повода. Вот и сейчас всплыло без повода. Чек аккарез каждый день, ну а тиль всегда ревез. Что ей ещё и делать.

В будке у входа горел свет, журчал телевизор, там копошился Капустин, он же Кочерыга – недавно проснувшись после вчерашнего, он ещё только собирал свою реальность, и она ему явно не нравилась.

– Чё торчишь, не придёт никто, смотри, темь какая, и дождь ещё этот, – ворчал из будки, как из панциря, не высовываясь.

– Не кончился?

– Какой! Только шибче.

Рома кивал. Прислонившись к будке боком, он видел входную дверь и часы на стене. Белый шум от телевизора в вахтёрской метался по пустому пространству. Нервы у Ромы были подтянуты, и шум только сильнее щекотал их. Он любил ночной ДК, любил оставаться здесь один, любил это чувство преданного королевича в спящем заколдованном королевстве. Он ощущал тогда скрытую власть над предметами и местом.

– Что, здорово мы вчера нарезались? – говорил Капустин, продолжая устраиваться в будке, как старый пёс, не находящий больным костям места. Он попытался натужно рассмеяться и закашлялся.

– Не мы, а ты, – равнодушно поправил Рома.

– На рогах, говорят, по всему ДК ходили.

– Не мы, а ты, – сказал Рома.

– А со Стешей ты без меня уже посрался?

– Это с чего бы вдруг?

– Ну, говорят. Ты ей вроде бы сказал что-то, она в крик. Еле успокоили. Велела на глаза не появляться.

– Да? Как интересно. А почему она меня не уволила?

– Почём я знаю. Хотела, говорят, а Сам заступился. Видно, ты ему чем-то приятен.

– Очень, очень интересно. А кто всё это говорит?

– Люди. А что, правда ты летать ещё собирался? – Капустин аж высунулся из будки. Оплывшая рожа с клочковатыми усами и бородёнкой выглядела фельетонно. – На кране. Говорят.

– Говорят, в Москве кур доят, – сказал Рома и вспомнил Тёмыча с такими же любопытствующими глазами. О, итилитские боги… Выдуманные все до одного. – Неправду тебе наврали. Это ты собирался. И не просто собирался, а уже летал. Не помнишь?

– Не помню. – Капустин вылупился во все глаза. – Совсем. – Он скорбно помотал головой и скрылся.

– А всё остальное, значит, помнишь, да, Кочерыга?

– Ну, не так чтобы… Но как пили…

– Как пили, помнишь? Со мной?

– Ну… – Капустин замолчал. В будке что-то загрохотало. На часах большая стрелка качнулась как бы в раздумье, сорвалась с нулевой отметки. Восемь ноль одна.

– Ты особо-то наш серпентарий не слушай, – сказал Рома. – Тут тебе и не такое нашуршат.

Капустин вроде что-то отвечал, но за шебуршением было не слышно. В этот момент подалась входная дверь, и Рома отлип от будки.

Входила Любочка.

– Привет! – протянула, увидев его, и разулыбалась. Перед собой она несла мокрый зонт, с него текло на пол. Первый порыв был таким образом остановлен, Роме пришлось обогнуть зонт и приблизиться к Любочке с левого фланга. Она позволила ритуально поцеловать себя в щёчку. – А ты меня ждёшь? Я думала, ты там где-то. Я же вроде опаздываю. Пока Вовку к бабушке, пока то да сё…

– Да ладно, нормально. Идём. – Рома подхватил её под руку и повел к лестнице. Разговоры про Вовку он не любил, но краем сознания отметил, что тот у бабушки. Это кстати.

– А что, больше никого нет? – спрашивала Любочка, торопливо поспевая за Ромой по пустому ДК.

– Почему нет? А я?

– Ну, это понятно. А ещё?

– Тебе ещё кто-то нужен?

– Ой, погоди, я же не заплатила! – Остановилась на последней ступеньке.

– Пойдём, пойдём. – Рома повлёк её снова. – Всё оплачено. Места для поцелуев, лучшие в зале. Я шучу. Идём, время.

Коридоры были наполнены только собственной пустотой. Рома ввёл Любочку в зал, где пустота была другая – бархатистая, притушенная, мягкая.

– Вот, садись. – Провёл на крайний верхний ряд и посадил по центру. – Лучшие места, честно. Лучше только у оператора. Сиди, я метнусь, всё заправлю и упаду рядом.

Любочка, вдруг притихшая в этой мохнатой тишине, хлопала на него глазами. Рома быстро вышел. У него уже всё было готово: фильм на паузе, только кнопку нажать, погасить свет, развести занавес, спуская белое полотно задника, подождать пять секунд, пока успокоятся волны на ткани, – и понеслась.

Рома любил эти моменты. Они оправдывали всё: эту работу, ДК, сам город и собственное возвращение. Потому что в эти моменты ему казалось, что он держит в руках своё призвание. Идиотское ощущение, если вдуматься, потому что если его призвание было крутить киношки в пустом зале ДК «Итилиточка», то лучше было на свет не родиться. Но так Рома думал уже потом, когда пропадала магия и оставалось послевкусие, а в первый момент всё было чудом: он бог, и мир рождается движением его пальцев. Единственное, что смущало: редко мир рождался таким, каким бы ему хотелось. Обычно приходилось идти на поводу у публики и интересов ДК, ставить свежие комедии, американские боевики или российские мелодрамы. Но такова уж судьба бога – в мире должно быть всё, а не только то, что ему нравится. Сегодня, к примеру, была комедия по заказу Любочки. Сам он её не видел, но почитал анонс и понял, что видеть не хочет. Ну и ладно, он не за этим шёл сейчас в зал.

Постояв в дверях и позволив глазам привыкнуть к полутьме, Рома прошёл меж креслами и опустился рядом с Любочкой. Та уже пофыркивала, глядя на экран. Темнота озарялась вспышками мелькавших картинок, звук орал, так что можно бы и прикрутить, но Рома не стал. Во-первых, уровень громкости стандартный, просто зал пустой, поэтому кажется, что громко. Во-вторых, уходить снова уже не хотелось. Хотелось к Любочке.

Его прихода она как будто не заметила, поглощённая фильмом. Только слегка повела плечиком. Рома смотрел на её профиль, на мелькание света у неё на лице. Кожа тонкая, нежная. Волосы лёгкие, светлые, русые. Итилиточка, нет? Как бы всё же спросить?

– Нравится? – Рома склонился к самому её уху, вдохнул глубоко – пахло тёплым, домашним, сладким, будто бы пирожками, и ещё заметен был какой-то химический оттенок – наверное, остатки утренних духов.

– А? – Она быстро обернулась, скользнула по нему невидящими глазами и сразу же отвернулась.

– Фильм, говорю, нравится?

– А то! Чума! Третий раз смотрю. – Фыркнула и рассмеялась в голос.

Рома отстранился и посмотрел на экран. Муж пришёл домой, там жена с каким-то мужиком, говорит, отопление чинит, но мы-то знаем, что у них за отопление. Муж начинает бегать по дому, тут приходит тёща, и уже все вместе выясняют отношения. Битьё посуды, крики, перестрелка, но в конце лямур, хеппи-энд и торжество справедливости. Снято на цифру, смонтировано на коленке. Потерпеть в фоновом режиме Рома такое мог, но смотреть третий раз – это слишком.

Так что лучше об этом не думать. О состоянии мозга объекта, в смысле, лучше не думать.

Он снова обернулся к Любочке, но её лицо было искажено гримасой близкого смеха. Он взял её за руку. Она не заметила. На ней была лёгкая блузка, как сидела на работе в своей администрации, так и прибежала. Не отпуская тонких пальчиков, Рома скользнул другой ладонью по её руке, ощущая тепло кожи под полусинтетической тканью. Задержался на плече, погладил. Слегка коснулся шеи. На экране что-то брякнуло, Любочка фыркнула носом. Рома в задумчивости, неторопливым движением играл пальцем с лёгкими волосками, завивающимися у неё над ушком. Проследил взглядом, но блузка была слишком закрытая, никакого декольте. Как днём, оставалось любоваться на нежную шейку, ушко, локон – прям девятнадцатый век.

Захваченная сюжетом, Любочка подалась вперёд. Рука Ромы как бы сама скользнула ей на спину, плавно опустилась вниз и невзначай легла на уютную покатость бедра. Любочка была плотная, упругая, в руки давалась легко. Правда, сейчас не реагировала. Это несколько вышибало. Рома подождал, давая время себе, давая время ей. Любочка тихонько засмеялась. Ну и чёрт с ним, решил и придвинулся, обняв плотнее. Пальцы теребили задел между поясом юбки и блузкой. Пояс подался, почувствовалось телесное, скрытое под одеждой тепло, но там ещё были складки ткани, край блузки, резинки… Как крот, Рома стал перебирать пальцами, копаясь к теплу. Любочка засмеялась, громко и с выдохами, всё тело её заходило. Рома ощутил ладонью колебания животика и бока. Но это всё от кино. Его движений она не замечала.

Решив проверить, Рома одним махом нырнул ладонью под край блузки. Горячая волна ударила в голову, разлилась по телу, ухнула в бёдра. В этот момент на экране снова что-то упало, Любочка вздрогнула и захо- хотала. И всё. Рома мог делать что угодно, она не замечалап, поглощённая фильмом. Там герои ругались и вопили, бегая вокруг стола, бросая предметы. Любочка хихикала, тело мелко волновалось, как тёплое озеро под ветром. Роме показалось, что, если он разденет её сейчас всю, если займётся с ней самым жёстким сексом, Любочка и тогда не будет возражать, если только удастся не отворачивать её от экрана. Он стал воображать, как это можно проделать, как крутить Любочку так и этак, не разрушая её настройки, – и вдруг понял, что совершенно её не хочет.

Волна, накатив, отходила. Ладонь вспотела, зажатая плотной юбкой. Он выдернул её, оставил полежать на бедре, не желая сразу сдавать позиции, надеясь, что наваждение вернётся, но потом снял руку. Плечо затекло, было неудобно тянуться к Любочке. Она смеялась, и Рома понял, что это его раздражает.

Он вспомнил, как электрик Андрей Петрович, личность весьма колоритная, обитавшая в цокольном этаже, однажды, когда пили всем ремсоставом, заявил, что секс п-пыосле т-тридцати с-становится физиологически п-пыротивен. – Петрович заикался, но это не мешало ему быть знатным троллем, любившим выдать какую-нибудь провокацию и смотреть, как народ реагирует. Мужики предсказуемо возмутились. Каждый пытался доказать, что он-то ещё Ого-го, пусть даже уже далеко за тридцать. Петрович тихонько над всеми посмеивался, макая в водку усы. А сейчас Рома понимал, что хорохориться было не перед кем: вот ему-то тридцать еле-еле, а и правда чувствуется – п-пыротивен, и будет противен дальше, такой вот секс ради секса, с хихикающей Любочкой или со Светочкой, Наташенькой, Валечкой – с кем угодно. Хотелось другого, а это другое осталось далеко, не в ДК, не в Итильске, вообще в другой жизни.

Всё, занавес. Осталось только сползти с кресла и закрыть глаза, потому что пялиться на экран физически невозможно. Ох, итилитские боги, он же не хотел вспоминать, и вот – не сдержался. Не думать о белой обезьяне, конечно, попробуй не думать. Все эти вечера в ДК, одинокие и томительные, когда оставался один на один со своей музыкой, когда мог погружаться в звук, – всё ради этого. А ещё раньше – водка. Но только не помогало. Он потому и не пил больше: не помогало. Даже когда совсем уплывал в туман, даже тогда оставалась часть души, преданная прошлому, неприлично трезвая, и смотрели оттуда живыми глазами призраки страны, так и не ставшей родиной, и приходила личная его, до боли родная Лилит.

Проявлялась. Смотрела. Как в тот раз, когда прощались – и знал же, что навсегда, хоть и не понимал почему – на углу 79-й и Бродвея. Ему – в метро, а ей навсегда остаться духом, призраком, душою Нью-Йорка, города, полного демонов. Вот и Лилит стала одним из них, пусть и с французским именем и с милой картавостью. Мама́ – француженка, журналистка, папа́ – американский фотограф с венгерской кровью, она – дочь богемного Green Village, дочь очень, и очень, и очень большого города, устремлённого в небо каждым своим небоскрёбом, – маленькая, утопающая в свитерах до колен, в спущенных гетрах, тугих кудрях, укутанная плотным дымом чего-то невыразимого. Она была его личным проводником по городу демонов – хрупкий Вергилий, на котором ты теперь круге?

Квартиру снимали толпой – студенческий общак по-американски, вольница в белых стенах. Быть бы им больничными, если бы не картины, фотографии, карточки – все же кругом творцы, креативцы, есть чем завесить белое и пустое. Сплошной art; нет, не ад. Он чувствовал себя среди них заблудшей овцой, ходил за нею на четвереньках, тыкался в колени, подставляя серую морду, тянул: «Бе-е». Смеялась. Никогда громко. Вообще все её звуки были тихими, скрытными, но исходили из такой глубины, что голова шла кругом.

Лили, Лили, Лилит, повеяло тёмным и душным. Как далеко удалось тебе залететь вместе со мной, как далеко удалось тебя увезти, тайно, скрытно, уводом. Сама не поехала. Не соглашалась ни на Москву, хотя ему предлагали тогда очень и очень хорошую работу – жили б сейчас в видовом пентхаусе на Садовом, или где там люди живут, такие, у кого всё хорошо, кому всё удалось, и вместо тёмных ангелов одиночества они привозят с собой из-за океана здоровых и весёлых невест из плоти и крови.

Нет, ты была не такой. Ходила по Централ-парку босая. Вот так – перешагивала парапет и разувалась, дальше ступала тонкой, белой ступнёю. Зимой старался там с тобой не бывать – невыносимо видеть белые ступни на мёрзлом песке дорожек.

А черепахи, помнишь – летом в пруду? Любила смотреть на них, сонных; они забирались на камни, ложились друг другу на спины – мал-мала-меньше. Живая пирамида, панцирные атлеты, так они загорали и сохли, пока какой-то одной, по обыкновению – нижней, не приходило в голову прохладиться. Тогда принималась шевелить лапами, напряжённо вытягивать из-под панциря морду и хвост, шипеть, хватая воздух со злостью, как собака, толкаться, и наконец всё летело к чертям, расползалось по берегу, а она победно плюхалась в воду и сразу – на глубину, пусть не жёлтая, но всё-таки субмарина.

Ты любила их, глупых, скользких. Смотрели часами. И сейчас отчётливо помню их, до скалдок на мордах. А ещё – улыбку твою и ладонь, зажатую в моих пальцах. Тонкую, будто ланцет. Скажи, ведь это ты и была, это ты уходила на дно, долго расшатывая нашу с тобой пирамиду, пока всё не полетело к чертям.

Рома открыл глаза, вздрогнув, как от удара: это в фильме кто-то шарахнулся с лестницы, а Любочка захихикала мелко, будто отсчитывала ступеньки. В тот же момент внизу, у сцены, открылась дверь, вошла тёмная сутулая фигура – Капустин покинул свой пост, слепо со света покрутился, разглядел их наверху и приземлился на крайнем в первом ряду кресле. Скучно ему в телик пялиться, паскуде, подумал Рома и почувствовал к старику благодарность: его появление снимало необходимость торчать в зале. Склонился к Любочке, сказал: «Я отойду» – и с чувством освобождения вышел.

В рубке было приятно тихо. Он поставил чайник, достал из ящика печенье, кружку и пакетики с чайным песком. Вспомнил, что где-то оставался последний из купленных днём пирожков. Правильно, теперь только пить да есть, никакой тебе романтики, и даже секс физиологически п-пыротивен, а через несколько лет такими темпами станет и не нужен. Он попытался себя приструнить, но не вышло, слишком уж откровенно радовался, что сбежал от бабы, так что самому становилось смешно.

Кулёк с пирожками нашёлся на пульте. Вот ведь чучело, кнопки засалятся! Сунул: пирог – в пасть, кулёк – в мусор, принялся салфеткой протирать пластик. Там же лежала и нойда. Изящная, маленькая. Взял в руки. Вспомнился смешной, косноязычный дядя Саша, вспомнилась Стеша, и ЛИС, который теперь будет заседать в ДК, и что-то ведь она ещё говорила про театр… Очередная профанация.

Но вот дудка была настоящей. Самой настоящей, что он держал сегодня в руках, включая Любочку. И вся насквозь итилитская, понятная, до трещинок своя. А вот интересно, она услышит? Если и правда подуть, услышит ли, придёт? Нет, не сейчас, конечно. Не здесь. Но вот в лесу, в понедельник…

Рома даже зажмурился от безрассудной идеи. Дед бы посмеялся, если бы узнал. Посмеялся? А вот чёрт его знает. Ати, кажется, верил. Не во всё, но во что-то – точно верил. В Итиль, например. Так что с нойдой – кто ж его знает. Может, и не посмеялся б. А выпорол.

Рома усмехнулся, повалился в кресло и стал с наслаждением пить чай, глядя через окно на экран, на сменявшие друг друга, но без звука совершенно безобидные отсюда картинки.

Глава 2

Понедельник у Ромы был выходной. И этот день он проводил одинаково – уходил в лес. Его радовало это несовпадение с остальным миром: он заставал и город, и лес, и пустыми, люди исчезали, их поглащала работа, и никакие случайные пикники, никакие шашлыки не могли испортить прогулку.

Он так привык к этим вылазкам, что не мог жить без них. К воскресенью город уже давил и жал настолько, что было трудно дышать, люди раздражали, он плохо спал и думал только о лесе. В понедельник поднимался рано, не желая терять ни минуты, быстро завтракал и выскакивал из дому. Осенью солнце заставало его уже на дороге из города. Шёл, будто его толкали в спину. С собой ничего не брал, кроме куска хлеба и какого-нибудь музыкального инструмента – пустая брезентовая сумка от противогаза, которую он нашёл на чердаке ДК и экспроприировал, шлёпала по заду при каждом шаге. Хлеб можно было и забыть – за день, пока гулял, не чуял голода, возвращался пустой, будто не ел год. А вот инструменты забыть было нельзя. Весь этот год учился делать дудки, простые, из пластика и тросника, по найденным в интернете чертежам. Ради них, казалось, он туда и ходил – всегда на одну и ту же поляну. Приходил туда и играл, как будто кому-то демонстрировал. Он это так и называл: «показать месту».

Уже давно нечего было показывать, и вот праздник: нойда.

Рома быстро шел прочь из города, оставляя за спиной цветные домики Нагорья. Если ему чем-то и нравился Итильск, так тем, что город точно знал свои границы. Буквально за последним забором Нагорья – его забором, к слову сказать, – был обрыв, и город кончался. Обрыв был самый настоящий: город на холме, и забор стоял на горке, под ним – бурьян и канава, а дальше растекалось поле, и никаких случайных построек, никаких долго тянущихся обжитых мест, как в крупных городах. Эта чёткая разграниченность пространства была приятна, она вносила ясность и понимание: вот здесь город и одни законы, а перешагнул – и всё другое: расстилается поле, впереди темнеет полоса леса, влево убегает взгорок – там Итиль, хотя её отсюда не видно.

Налево Рома никогда не ходил, потому что знал: примерно в километре дорога выскакивала на остаток Кривошеинского химзавода. Не советского, а дореволюционного, купца Кривошеина, гнали соль, щёлочь, всякую гадость. А что после этого впадало в Итиль, никого тогда не волновало, очистных, разумеется, ещё никаких не было. А потом что-то случилось. Завод разорился. Кривошеин уехал за границу. Это было в пятнадцатом году. Можно сказать, ему повезло. Завод в первые же годы после революции растащили на кирпичи, и теперь там нет ничего, ни камушка, зато на земле до сих пор – выжженный круг: место, где он стоял. Так проело химией, что вот сто лет прошло, а трава не растёт – на земле как будто ожог.

Рома не любил туда ходить, и даже вспоминать об этом месте себе запрещал, будто был этот ожог не на земле, а на теле близкого человека. Он всегда шёл направо, по дороге через поле, на котором уже давно ничего не росло, и всё же его регулярно по весне поднимали, чтобы лес не забил. Потом оврагом, потом входил в деревья – и там отключался, шёл по наитию, никогда не запоминая и не отмечая дорогу, плутал, бродил, но в конце концов выходил куда надо – хотя мог и не вый- ти. Так уже случалось, прохаживал весь день, выбивался из сил – и возвращался домой ни с чем, голодный и усталый. Мучился потом одной мыслью: почему не вышел на поляну, почему его не пустили? И, подумав, всегда находил причину, ведь обязательно должна была быть причина: он был зол, или думал не о том, или вообще просто думал.

Потому что главное, что помогало выйти на поляну, как он заметил, – это не думать. Отключить голову. Просто идти.

Он впервые вышел туда именно так – случайно. Год назад, он только приехал, только обживался в родном, но напрочь забытом городе. Давила тоска, и он решил сбежать. Утром вышел из дома и пошёл, куда несли ноги. Но они выносили всё время в какую-то срань. Сперва – на плешь от завода, где было так гадко, что даже дышать не хотелось, зажимал нос, хоть и понимал, что за сто лет ничего вредного не осталось. Потом пошёл оврагом, нарвался на спонтанную свалку: кто-то свёз за город мешки с битым кирпичом, ломаные доски, куски рубероида, обрывки проводов и изоляцию… Всё это теперь торчало на дне оврага, зарастая лопухами, зарастая землёй, как дурная безымянная могила заложного покойника – такого, кого не принимает земля.

Дальше было поле, и в нём – коровы. Коровы после дождя. Он тогда ещё не знал, чем это чревато: два километра вязкого, жирного чернозёма, вспаханного прошедшим стадом в вонючую и липкую грязь. Он вывозился по уши, брюки, куртка, даже нос – всё было в грязи. Ему хватило ума в тот день обуть кеды, выходил же на лёгкую прогулку. Кеды скоро превратились в комья грязи, которые тащил на ногах как гири. Сперва ещё пытался выгадать дорогу, обходить осклизшие места, перешагивать подозрительные жёлтые лужи в отпечатках копыт, глубоких, как колодцы. Но потом это потеряло смысл. Он просто шёл. Пах коровой. За два километра вымок так, словно пробежал десять. Хотел было повернуть домой, но не то от усталости, не то просто всё продолжал идти, уже ничего не соображая.

Потом выбрался в лес, и дальше помнил плохо. Но странно, что эта же короткая потеря памяти случалась потом всякий раз. Помнил только, что был лес, и он по нему шарахался, не разбирая дороги. То тут, то там попадались следы присутствия человека, и всякий раз эти следы впечатляли его болезненно и жёстко: советская кукла без одежды, с запавшим одним и открытым другим глазом, с кудрявыми жёсткими волосами, она была засунута в развилку ствола берёзы, словно её пытали. Вдруг как забор вырастал в облетевшем, колючем малиннике ржавый остов железной кровати, с шариками, колёсиками, с панцирной сеткой, на тонких ножках. Попалась газовая плита на две конфорки, белая эмаль скололась, дверца-раззява, но он её узнал: такая же плита стояла когда-то в доме у бабушки. Вспомнил сестрицу Алёнушку, встретившую в лесу печку, пока бежала за унесённым лебедями братом, и подумал: откуда бы в лесу печка? Откуда и эта плита. На оставленные кострища, вбитые в стволы металлические прутья, бутылки и мусор он уже внимания не обращал. Лес был исхоженный, люди бывали здесь, казалось, всегда, но сейчас отчего-то сгинули. А он остался, но он был в тот момент не человек, он сам не мог бы назвать себя человеком, глядя на всё это, болезненно шарахаясь от человеческого, шатаясь по лесу без дороги, – он не мог бы сказать, кто он, но точно не человек.

А потом вышел – как и всякий раз с тех пор выходил: неожиданно. Вывалился из бурелома – и остановился. Место было обычное. Ничего особого: поляна и поляна. Трава густая, не вытоптанная, не съеденная, без прожжённых проплешин. Коряга – осина, здоровенная, толстая, упала давно, вросла уже в землю, обросла мохом, засыпало её листьями, вытянулась позади неё молодая ёлочка, получился шалаш. Низенький, мрачный, приближаться к нему не хотелось, словно там кто-то жил: не то лиса, не то лисун. Но другие ели, росшие в обрамлении поляны, – высокие, старые, с тяжёлыми тёмными лапами – были такие величественные, такое создавали чувство покоя, что он понял: дома. Стянул с себя сумку, кинул на землю, прилёг – и тут громыхнуло и пошёл дождь.

Сыростью в воздухе пахло ещё с утра, но дождя он не ожидал. А полило как из ведра. Обалдев, сел, подтянул ноги, прижался к стволу. Под еловыми лапами было сухо. Капли барабанили, шлёпались в подстилку хвои в метре от него, но к корням попадало, только если налетал ветер или время от времени ветки здрагиали, выпрямлялись под тяжёстью влаги, как будто дерево отряхивалось. А в целом было хорошо.

Шумело, гудело, пахло сильно и пьяно. И он сидел, как пленник, только выглядывал из-под ветки, радовался, что так вовремя сюда дошёл. И поляна всё больше становилась своей, будто вода породнила с ней, хоть и казалось по-прежнему, что под корягой кто-то прячется и за ним наблюдает.

Он всё равно потом вымок, конечно, пока шёл назад по мокрому лесу. Вымок, продрог, завалился домой затемно. Но поляна не забылась. И то, как было там спокойно, одиноко и хорошо.

Спокойно, одиноко и хорошо. За этим он и стал туда приходить. Всё лето и осень. Зимой оставил. Один раз попробовал, встав на старые отцовы лыжи, но не нашёл поляны – всё стояло одинаково белое, не было нигде знакомой коряги. Пришлось на зиму о ней забыть, и вернулся сюда только весной, когда земля совсем просохла и опушилась свежей травой.

Снова блуждал, снова не сознавал, где плутает, отмечая только следы человеческие в лесу. Из свежего, неожиданного запомнилась табуретка, стоящая возле сухого обломанного дерева. Кому пришло в голову идти в лес с табуреткой? И ради чего? Но он забыл о ней, уже отвернувшись, и скоро вывалился к знакомому еловому шалашу.

– Привет, привет, как вы тут без меня? – сказал бодро, но запнулся: показалось, что пространство пустое. Что за чушь! Оно и всегда-то было пустое, что поменялось? Он мотнул головой, огляделся, стараясь прислушаться и даже не дышать.

Лес облетал. Осень только начиналась, сейчас в ней не было ещё яркости, а одна унылость и неизбежность. Небо было серым, набрякшим. Ветер гнал обрывки туч, почти задевая верхушки деревьев. Мертвенные, мокрые лоскуты листьев падали на землю безропотно и равнодушно. Земля, коряга, молодая ёлочка возле неё были укрыты палым листом. Взрослые ели держались мрачно и напряжённо, как гости на похоронах. Видно было, что эту мокрую, ветреную, неприветливую пору они не любят, как и всё живое, что ждут зиму, снега и тихого успокоения.

Всё это было. И всё же чего-то не было. Чего-то важного, без чего поляна оказалась просто поляной, а не домом, куда хотелось возращаться. И Рома понял, чего не хватало: не было глаз, того внимательного взгляда, который он всегда на себе ощущал.

Вот выдумаешь тоже!

Он возмущённо мотнул головой, скинул на землю сумку и сел. Достал хлеб. Стал жевать и осматриваться бодро, словно самого себя старался убедить, что ему здесь хорошо. Но было не хорошо, а беспокойно и холодно. Впрочем, как везде.

– Ну и что, теперь и на дудке не поиграть? Зачем тогда пёрся? – сказал нарочито громко, чтобы силой голоса прогнать собственное напряжение.

Достал нойду, проверил пищик, покрутил в пальцах тростинку.

Облизал пищик.

Взял в рот, прижал губами, прикрыл все дырочки на стволе и изо всех сил дунул.

Но ничего не произошло.

Прямо совсем ничего – ни звука.

– Хм, – сказал Рома, покрутил тростинку в пальцах туда-сюда, подцепил пищик ногтем.

Дунул опять.

Нойда взвизгнула так неожиданно и противно, что он резко отнял её от губ. Звук прокатился по поляне, даже показалось, деревья качнулись. Подул слабее. Теперь звук получился ровнее, мягче и больше походил на музыкальный инструмент, а не на раненое животное. Закрыв все дырочки, Рома подул, напрягая живот, стараясь поддерживать равномерный поток воздуха – и нойда запела свободно, громко, без визга, а так, как и должна. Рома дул медленно, прислушиваясь к её голосу. Осмелев, попробовал поиграть мелодию – и вдруг отнял инструмент от губ.

Потому что почуял: накатило из леса, налетело, как порыв ветра, только совсем не ветер это был, ударилось и разбилось о поляну, о корягу, и осталось здесь.

Рома обернулся: смотрит. Да, да, снова смотрит, он сильно это почувствовал. Аж продрало по спине морозом.

И он глядел тоже. Непонятно куда, в пустоту, в темноту под еловым шалашиком. Но глядел и знал, что его видят.

А потом улыбнулся.

– Ну, привет, что ли. Без тебя как-то не так, знаешь.

Взял нойду и заиграл.

И зазвучало хорошо. На удивление хорошо. Дудка слушалась пальцев, не подвывала и не захлёбывалась. Знакомые по другим инструментам простые итилитские наигрыши получались будто сами себой. Нойда пела, созывая небесных коров. Небесные коровы были довольны: верховой ветер усилился, обрывки туч, серых и лёгких, неслись в глубине неба с огромной скоростью. Даст бог, пролетит всё и выйдет солнце, домой пойдёт без дождя и в тепле. Так уже случалось, он замечал: уходил из дома в непогодь, а с поляны возвращался с солнцем, особенно если хорошо там поигралось.

Ерунда, конечно, всё суеверие. Он отнял нойду от губ, огляделся. Лес светился, в небе случилась прореха, и яркий луч, как небесная указка, быстро щупал по земле, озаряя пространство то тут, то там. Скользнул по поляне, по коряге, лизнул мрачные ели, вспыхнули унизанные каплями старые, надёжные паутины.

– Вот как, значит, – пробормотал Рома, улыбаясь и жмурясь, когда луч коснулся лица, на миг согрев и ослепив, но тут же уполз дальше. – Ну, спасибо.

Луч постоял ещё, потом стал слабеть, гаснуть, будто растворялся во влажном воздухе, – и потух. Небо быстро затягивалось тучами.

Уже при входе в город его настиг телефонный звонок. Рома даже вздрогнул: телефоном он почти не пользовался, даже с собой брал не каждый день. Номер был незнакомый. Рома остановился, глядя на него с подозрением, но решил всё-таки трубку снять – мало ли.

– Алло? Алло? Ни́деро! – поздоровались из трубки по-итилитски. – Это Александр. Борисыч. Умрищев. Дядя Саша который я. Помнишь? Я ещё нойду…

– Да, конечно, я узнал. – Рома не стал переходить на итилитский. К чему, если для дяди Саши он – одна декорация. – Я как раз сегодня на ней играл.

– Играл? Правда? О!.. Так это же… Это прямо… Ух, ну я не знаю. – Дядя Саша захлебнулся эмоциями. Он силился что-то сказать, но не мог. Рома ему помог:

– Хороший инструмент, отзывчивый, мягкий. Сохранился отлично. Отдам при встрече.

– Нет-нет, не надо, вообще, это же… ну, как бы… Я рад. Я бы ещё, правда… ну, чтобы чего не вышло… Я так. Я совсем даже… Тут ещё другое. Человек один. Очень, очень. Я звоню познакомить чтобы. Вас надо. Учёный, настоящий исследователь. Я рассказал про тебя. Он пятнадцать лет уже по культуре. Ну, в смысле, исследует. И его отец ещё. Династия, да. Я рассказал про тебя. Очень, очень. Познакомиться.

– Со мной? – понял наконец Рома. – Да я-то что…

– О, важно, нужно! Очень-очень!

– Ну, я даже как-то… Я же ничего ровным счётом… – Рома вдруг понял, что косноязычие может быть заразным. – Впрочем, спасибо, при случае – с удовольствием, – постарался свернуть разговор.

– Что при случае? Сегодня – ага? Сейчас. Я туда. Ты где? Приеду, встречу.

– Нет, нет, сегодня я занят. Я уже…

– Он недалеко, в центре. На Главном, от Спасской если – третий дом.

– Нет, я сейчас не… Я совсем… я это…

– Человек такой, понимаешь, очень-очень. Никуда не может, он такой, ну как бы тебе так прямо, у него это… ну, увидишь, он никуда, но про тебя сказал: веди, что хочешь, делай, а веди. Очень хочет, нужно прямо!

Рома скривился. Он уже перестал его понимать. Он не хотел, чтобы его трогали, и уж ни за что не хотел тащиться куда-то в центр, встречаться с каким-то «человеком очень-очень». Ему вообще после леса, после поляны и нойды не хотелось людей.

– Дядь Саш, нет, вы меня извините, но я сейчас никуда, – начал он твёрдо, но трубка его перебила:

– Он про Итильвана! Про Итильвана знаешь? Он сказал, что хотел передать. Тебе, если ты знаешь. Если ты в теме. У него есть, отец собирал. Много, да. И если ставить. Пьесу если ставить. Степанида Борисовна говорила, ты же с нами теперь, ну, театр, пьеса, ага? Если делать, про Итильвана, пригодиться же может, да? Я видел, там как раз про Итильвана…

Рома с напряжением пытался выдернуть обрывки смысла из его скомканной речи. Про пьесу он ничего не понимал, даже не пытался. А вот про Итильвана… Легенда про Итильвана? Неужели – настоящую нашёл? Не какие-то обрывки, а настоящую – ещё где-то помнили и кто-то записал? А что, если правда? Не то чтобы Рома был большим фанатом родной культуры. Но если это правда, это, по крайней мере, очень ценно.

Сам он ни разу легенды про Итильвана не слышал. Только знал, кто это, дед рассказывал. Но он не то не знал её сам, не то не хотел говорить. Не хотел передавать ему. Считал, что есть в ней что-то… Нет, Рома не мог бы сказать, что именно. Догадывался, чувствовал, но сказать не мог. И дед ему, тогдашнему, объяснять не стал. Сейчас, быть может, объяснил бы, Рома отчего-то был в этом уверен. Но где он теперь, дед…

Ладно, надо идти. Раз само в руки тянется.

– Хорошо, где встречаемся? – перебил Рома поток речи из трубки. – На углу Главного?

– На углу? Да, да, на углу. У вохры. Я жду.

И дядя Саша повесил трубку.

Рома был на месте через полчаса. Дядя Саша стоял, точнее, не стоял, а прыгал. Глаза его странно светились. Он был в сильнейшем возбуждении. Кинулся к нему и потащил вверх по Главному, как на приколе.

– Человек. Алёша. Рад будет. Я сказал уже, да. Он: ага, ага! Веди! – бормотал дядя Саша, сворачивая во двор и причаливая ко второму подъезду.

На Главном стояли всего три высоких дома – сталинские пятиэтажки, единственные в городе, каждый этаж сойдёт за два, лёгкие балкончики, лепнина на фасаде, всё как надо. В советское время здесь жили всякие заслуженные – партийные руководители, военные и начальники колоний, коих в здешних лесах было аж восемь штук. Из-за них дома с лёгкой руки бывших содержанцев, залетавших в Итильск после отсидки, стали звать вохрой.

Понятно, что с тех пор всё изменилось. Не в смысле колоний, но охранке давали квартиры в других домах. И всё же статус элиты здесь сохранился. Элиты странной, с душком. К кому могли они идти, Рома представить себе не мог.

– Ужас вот, эти лестницы, – говорил дядя Саша с озлоблением, поднимаясь. Рома удивлённо оглянулся: лестница была чистая, винтовая, красивая. Что в ней не так? – Сколько просили лифт. Надо лифт. Это ведь ужас что. Коляску как на пятый, а? Это же просто, это я не знаю. И никто, никто. Сколько ни писали.

– Ну, из колясок-то вырастают рано или поздно, – обмолвился Рома, но дядя Саша его не слушал:

– И ведь не просто же важный – заслуженный. И отец, и Ванька… А уж Лёша! На руках носить надо! Так и приходится. Потому что – никто, никто. Только морды воротят, чиновники эти… Ну всё, пришли. – Дядя Саша остановился перед коричневой дверью на пятом и обернулся к Роме, переводя дух. – Ты, главное, ничему не удивляйся. И делай вид, что всё так и надо. И ни-ни! – Он сделал строгое лицо, даже пальцем в воздухе потряс для острастки и только после этого нажал кнопку звонка. Рома автоматически кивнул, совсем ничего не понимая и ни к чему себя не готовя.

За дверью зашевелились. Щёлкнул замок, раз, потом второй. Дверь начала открываться.

– Ага, вот и вы, – послышалось из-за неё, но без особой как будто радости. Потом что-то зашуршало, дверь распахнулась – и Рома сразу понял, о чём говорил дядя Саша.

И что бывают коляски, из которых не вырастают.

– Мама! У нас гости!

Зашуршали колёса; человек отъехал и покатил в глубь квартиры. Рома беспомощно смотрел ему вслед. Он чувствовал жгучий, хотя и беспричинный стыд. Входить не хотелось. Хотелось малодушно сбежать. Дядя Саша подтолкнул его, Рома будто очнулся и шагнул за порог.

– А, Саша, миленький, как хорошо, что вы зашли! – Вытирая руки о передник, из кухни выходила красивая женщина. Рома ухватился за её лицо: улыбчивое, круглое, мягкое, с отпечатком привычной, как бы приличествующей ей грусти, оно было приятное, моложавое и живое. – Елена Павловна, – представилась она, слегка кокетливо улыбаясь и протягивая мягкую тёплую руку. – Я Алёшина мама. Да вы проходите, в дверях не стойте. Саша, как у тебя дела? Тапочки вон. Обязательно, обязательно, у нас не мыто. Саш, помоги молодому человеку, ты же всё знаешь. А вы – как вас, извините?

– Роман.

– Рома, не стесняйтесь. Будьте как дома, у нас всё просто. Саша, дай Роме вон те, синие. Ну, всё, веди. Ты же знаешь всё.

– Ага, ага. – Дядя Саша, обувшись, выпрямился и зашаркал по коридору. Елена Павловна скрылась в кухне.

Рома смотрел то в одну, то в другую сторону и чувствовал смятение. Очевидно, что идти следует за дядей Сашей, но он не хотел. Он боялся снова оказаться рядом с коляской, но всё же пошёл, стараясь не думать о ней, залипая вниманием на деталях: тёмный коридор, лампочка одна, а коридор высокий и длинный и весь застроен стеллажами, книги от пола до потолка, а на другой стене, сверху – велосипед, и зачем им велосипед, Рома чуть головой не задел колёса, а паркет на повороте исшоркан, в полосах – от коляски, догадался Рома.

И понял, что уже стоит, натянуто улыбаясь, на пороге комнаты.

Это был кабинет – светлый, большой, забитый книгами, картинами и музыкальными инструментами, которые были всюду – на стенах, в шкафах, на двух больших круглых столах, на полках, даже на широченных подоконниках. Возле окна стоял готовый к работе холст в подрамнике. У него, спиной к двери, сидел Алексей. Он расчерчивал холст резкими, решительными движениями, ложились чёрные линии, не то уголь, не то грифель. Алексей не обернулся, он работал яростно, даже ожесточённо. Дядя Саша, видимо, к такому привыкший, сделал большие глаза и прижал палец к губам, а потом развёл руками по комнате, приглашая пока оглядеться.

Рома послушно стал оглядываться. Одна стена была отведена под книжный шкаф, не тощий стеллаж, как в коридоре, а основательный, массивный, советский, со стеклянными дверцами наверху и глухими снизу. Книги стояли в два ряда, лежали друг на друге, но места им всё равно не хватало, они собирались стопками на крыше шкафа, на полу возле дверец, под столом – всюду. Книги были разные, старые и совсем свежие. «К вопросу о расселении восточнославянских племён на Западном Дунае в VI–IX вв.», – прочёл Рома. «Классика геополитики», «Этногенез как кузница народов». И так далее – пробежав глазами по одной полке, Рома не нашёл ни одного художественного тома.

На другой стене висели картины – пейзажи, очень реалистичные, даже излишне правильные. Попадались рамки с фотографиями, черно-белыми и цветными. Рома приблизился: на них были горы, заснеженные склоны, пики ледников, группы туристов, оседлавшие их. К рамкам приколоты яркие треугольники спортивных флажков с эмблемой клуба, на полке стоял золотой глобус, тоже, наверное, за что-то мужественное.

А ведь Рома и подумать не мог, что в Итильске есть такие люди – художники, учёные, альпинисты. Ему казалось, что тут одна алкашня, а в вохре, разумеется, живут гэбэшники, а вся интеллигенция собралась в их ДК, а что это за интеллигенция, Рома знал, и думать о ней было кисло.

По кобыле и седло, вспомнил присказку деда. Вот эти товарищи уж точно не станут киснуть в ДК с Кочерыгой, Тёмычем и пошлейшими «Родными просторами». Вот эти крепкие, знающие себе цену люди. На фотографии, на которую Рома смотрел, два бравых парня, приобняв друг друга за плечи, улыбались и махали в камеру, стоя на какой-то вершине мира. Сразу видно, что вершина: на лицах массивные солнечные очки, сами во всём дутом, тёплом и ярком, в руках одного – ледоруб, у другого – флаж, сейчас развернётся, сделает шаг вон до того холмика и воткнёт в снег рядом с другими, на самом пике, за которым уже ничего – сплошной ультрамарин.

Алексей всё не оборачивался. Кресло изредка поскрипывало, на холсте чёрных линий стало много, сплошная мешанина, но ничего не проступало, или Рома не мог рассмотреть. Отлипнув наконец от фотографий, он вернулся к дяде Саше, всё это время терпеливо стоящему рядом с полкой с инструментами. Большее место там занимала колёсная лира – крупный деревянный ящик с ручкой и клавишами. Рома знал, как он работает, но никогда не видел. И уж тем более не подозревал, что у кого-то в Итильске такая есть. Рядом лежала волынка, небольшая, с белым мехом и тёмными трубами. Не шотландская, что-то попроще. Много духовых, самых разнообразных, аж глаза разбежались, на стене висели небольшие бубны с железными тарелочками, а на полу, прислонённая к стене, стояла совсем неведома штука – виолончель не виолончель, а деревянный ящик, квадратный, со струнами из лески на высоком грифе, гнутый смычок – из прута.

– Что это? – спросил Рома шепотом.

– Амкова́н, скрипка итилитская, – поспешно и тоже шепотом ответил дядя Саша.

– Ни разу не слышал.

– О, редкая, очень! Сергей откуда-то привёз. Был весь… весь совсем такой вот. – Дядя Саша стал быстро махать руками, будто отламывал куски инструмента. – Где лежал, как хранили – ужас! Я делал. Переделал.

– Реставрировали? – догадался Рома.

– Ага, я, да, – дядя Саша закивал. – Но всё точно. Всё же видно было. Струн – три. Две – бурдон. Бурдон, знаете? У-у. – Дядя Саша загудел, изображая подголосок. Рома закивал. – Ну вот. На колено – так, и смычком. Не мелодии, а так, как бы это… Ну, чтобы не сольно играть. Сольно не играли, ансамбли: амкован вот, потом трове́нь – это вот…

– Волынка? – понял Рома, куда показывал дядя Саша.

– Волынка, да. И дудка какая-нибудь. Любая. И так ходили. По праздникам ходили по деревням.

– Ни разу не слышал, – удивился Рома. – Очень интересно.

– Я не знаю, это Алексей, он расскажет, он знает, наверное, это же Серёжа всё собирал, – быстрым шепотом, пригнувшись к Роме стал говорить дядя Саша, импульсивно кивая в спину Алексея.

– Я уже почти закончил, – отозвалась спина. – Я присоединюсь к вам через минуту.

Дядя Саша тут же замолчал и выпрямился, даже отодвинулся от Ромы, будто их застукали за сговором. Алексей откинулся и любовался на свою чёрную мешанину. Минута прошла, он не двигался. Вдруг снова схватил уголь и принялся дополнять короткими штрихами.

Рома заскользил взглядом по инструментам.

– Это вы всё делали? – спросил шёпотом дядю Сашу.

– Нет, нет! Это настоящее, почти всё. Серёжа много, очень много собрал. В музее ещё есть. Видел в музее?

Рома пожал плечами – в музее он видел две маленькие свирели и глиняную уточку, куда же без неё. Ничего особого.

– Он много привозил, много! Потом – чертежи, эти самые – рисунки, сам вот учусь теперь по ним. А это – оттуда всё, как есть. Серёжа много собирал, всё, что мог. Он писать хотел. Про культуру итилитов. Он русский, а язык выучил, хотел словарь составлять. Даже составил, я видел. Ты видел? Нет? Где-то тут. Я покажу. Найду. Он хорошо говорил. Лучше, чем я. – Дядя Саша виновато улыбнулся, так что глаза его стали наивные и светлые.

– Удивительно, что люди ему отдавали инструменты, – покачал Рома головой. – Итилиты закрытые. Они могли и не показать, если русский приехал.

– И не показывали! И не показывали! – Дядя Саша, казалось, обрадовался догадливости Ромы. – Он долго ездил, в одно место – год, второй, потом снова. Только так, да. Они очень, очень… – Он сморщился. – Чужаков не того.

– Не того, это точно.

Рома усмехнулся. Он хорошо мог представить, как посмотрели бы на приезжего его собственные ами и ати. И что они бы ему дали – да ничего. Нет, угостили бы, конечно, раз в дом вошёл. Но пустить могли только вечером и только если деда или кого из дядьёв не было на реке. Будь кто за рыбой – всё, ами не пустила бы чужого ни за что: плохая примета. Заперлась бы и не выглянула даже, будто нет никого – лишь бы ушёл, дурное с собой унёс. Ну а в другое время пустили бы, угостили, что-то рассказали. Через сомкнутые губы. А потом ами после него всю посуду перемывала бы в кипятке. Пол выметала и проветривала сутки. От чужих всегда акове́нь да кове́нь, говорила она. Болезни и сор. Ну и всякая дурнота.

– Написал бы – хорошо было. Очень, очень! Но не успел, – говорил в это время дядя Саша. – А материала много. Очень! Я пользуюсь вот. Алёша тоже…

– И Алёша тоже, – откликнулся тот неожиданно, и коляска бесшумно развернулась. – Не заскучали? Успели оглядеться? Мне Александр Борисович много о вас рассказывал. Мне сразу познакомиться захотелось. Надеюсь, вам будет интересно.

Он говорил быстро, вытирал ладони влажными салфетками, одну за другой таскал их из пачки, смотрел цепко, но без улыбки. Глаза его, голубые, ясные, были холодные и злые. Он был очень худ, так что остро выступали на лице все кости – скулы, нос, виски, всё было очерчено болезненно резко, будто не у живого человека, словно сделанное из пластика. Но при этом лицо было живое, серьёзное и умное.

Рома почувствовал себя насекомым под его пристальным взглядом.

– Вы только не подумайте, что я вас, как отец, изучать собрался. – Алексей будто прочёл его мысли. – Александр Борисыч сказал, вы инструментами интересуетесь. Сами играете? А ещё язык знаете, это правда?

– Стараюсь. – Рома кивнул, улыбнувшись.

– В семье говорили? – быстро спросил Алексей, не поддерживая этой улыбки.

– По маминой линии – да. Они из деревни, там по-другому…

– А откуда именно? – перебил Алексей. Рома назвал район. Они с дядей Сашей переглянулись.

– Слышал. Говорят, глухое место. Отец не доехал.

– Так туда и дорог-то не было. До недавнего времени, я хочу сказать.

– Да, да. По Итили надо. И у них ещё это было… как его. Отхожие острова, так? Это когда люди половину года на реке, а сёла как вымершие, – объяснил зачем-то Алексей, обернувшись к дяде Саше. Тот кивнул. Не то правда не знал, не то претворился.

– Было такое, да. – Рома кивнул тоже. – Только островов давно не стало. Затопило все острова. Как плотину построили.

– Ах, да? – Алексей посмотрел на него, будто впервые слышал о подъеме реки. – Вот ведь. И как же?

– Никак, – Рома пожал плечами. – Избы перекатили. Рыбачили с лодок.

– А уходили? Уходили куда?

Рома промолчал. Алексей внимательно смотрел, будто что-то пытался высмотреть в лице, в глазах. «Так я тебе и сказал, куда уходили, – подумал Рома. «Река шептала, как ами говорила. Куда укажет, туда и уйдут».

Алексей понял, что ничего не услышит, развернулся и отъехал к своему мольберту.

– Теперь там всё поменялось: свет, вода. Автобус два раза в неделю. Цивилизация, – говорил Рома. Без этих глаз стало как будто легче.

– Да, я знаю. Отец рассказывал: жизнь менялась, но отношения всё равно оставались прежним. Я имею в виду, к приезжим. Поэтому он к отхожим в последнюю очередь собирался. Сперва других изучал, кто поближе.

– Так вы со мной об этом поговорить хотели? – брякнул Рома. – Только я ведь там не…

– Нет. – Алексей резко развернулся. – Я не исследователь, я же сказал. Мне типаж интересен. И подумал, что вам тоже интересно будет. У отца большой собран материал. Не обработанный. Не опубликованный. История, культура, быт. Фольклор. Посмотрите. Вон, третья полка.

Алексей кивнул на шкаф. Рома послушно подошёл. Он чувствовал уже, что его начинает потряхивать. Ничего хорошего от этой встречи он не ожидал, но получалось совсем уж криво. Что он мог здесь найти, чего не знал? И ещё другой вопрос: хотел ли знать? Хотел ли видеть, как его народ – он так и подумал про себя «мой народ», и тут же передёрнуло до макушки, – как итилитов препарировали, собирали, нанизывали на иголочки, как насекомых, и расставляли в ящички в алфавитном порядке? Как из живого делали засушенное, из уходящего – сохранённое. Только кому оно нужно сейчас, это сохранённое? Деда нет, бабки тоже, дядья спились, никого в доме не осталось. Одна сеть висит и сохнет на яру. Болтает её ветром. Он так её и запомнил, когда последний раз приезжал – знал, уверен был, что в последний. Белая сеть, белый стяг оставленного дома. Болтается на ветру. И свинцовая Итиль, мрачная, до самого горизонта – над родовыми их островами, над домами, над жизнью и нежизнью, со всеми покойниками, душами – родная Итиль, ана-ами Итиль.

– Да вы берите, не стесняйтесь, – услышал голос Алексея. Сидит. Наблюдает.

Захотелось уйти, прямо сейчас. Но рука сама потянулась – открыл створку, заглянул в шкаф.

Полка была забита толстыми тетрадями. Белые, одинаковые корешки, сверху торчат карточки. Отец Алексея был человек аккуратный, сразу видно. Всё по категориям: «История», «Сказки», «Предания», «Быт». Рома потянулся к той, что поближе. «О происхождении мира» – было написано на ней. Почерк красивый, крупный, круглый. Переписано начисто, без сокращений. Чтобы удобно было читать. Чтобы легко издать.

– «Не было ни земли, ни неба. Одна пустота. И вода вокруг, вроде океана, – начал читать с первой страницы. – А потом из воды вынырнула утка. И стала летать. Но не было ничего, негде ей сесть, чтобы вывести птенцов. Стала она нырять и доставать ил. Слепила из ила острова. На тех островах снесла она яйцо. В свой срок оно раскололось, и вышло из него солнце, а половинки яйца стали землею. А вода та большой рекою стала – Итилью, говорят».

– Любопытно, – сказал Алексей, когда он закончил. – Любопытно, что вы именно это открыли в первую очередь.

Рома поднял глаза. Алексей успел отъехать к окну и смотрел на него оттуда. Теперь он был в контровом свете, лица не видно, только тёмное пятно в ярком белом сиянии, но Рома по-прежнему чувствовал его внимательный, пристальный, без улыбки взгляд.

– Отец тоже больше всего ценил именно легенды. Они совершенно особые, отличаются от другого, окружающего населения. И мне тоже всегда казалось, что психотип нации определяется мифологией. А вам так не кажется?

– Мне? Да мне как-то… я не знаю даже… Никогда не читал…

– Ну, вам-то читать и не обязательно. У вас не рассказывали? Легенды, сказки. Не слышали? Про большой переход, как итилиты здесь обосновались? Про отца-медведя? А про Итильвана?

Рома почувствовал, как злость поднимается к горлу, будто затопляет изнутри. Голос Алексея, прозрачный, ясный, работал как скальпель, и Рома чувствовал, как он вскрывает, влезает, пытается проникнуть всё глубже. Но отвечать не хотелось. И не потому, что было в этом что-то особое, тайное. Да плевать ему давно на все эти легенды, нечего тут скрывать или хранить! Спроси кто другой, хоть бы вот дядя Саша, сам бы рассказал всё, что слышал от бабки, от деда, от дядьёв и даже от мамы, она тоже что-то помнила, хоть в деревне только в юности жила. Но сейчас не мог и не хотел. Наоборот, хотелось запереться, молчать, а ещё лучше – убраться отсюда поскорее.

– Нет, ничего такого у нас не рассказывали, – сказал он, чувствуя, что поднимает между ними стену. – И вообще, есть вещи, о которых не говорят, – добавил неожиданно для самого себя, укладывая на эту стену последний кирпич.

– Конечно, я понимаю! – Казалось, Алексей такому ответу обрадовался. – Табуированные темы, запретные имена. Всё понимаю. Да вы не переживайте так. – Его голос вдруг стал человеческим и тёплым. Скрипнуло кресло, он выехал из света. Глаза его будто оттаяли, смотрели с живым интересом. Почти дружески. – Поверьте, я ничего не знаю. И отец не знал, ему никто так ничего толком и не рассказал. Какие-то обмолвки, оговорки. Или вот это – ну, что вы прочли, про утку. Это же не ваше. Это у всех. Возьмите, вон, почитайте, – он махнул за спину, на другие шкафы. – Коми, финны, мордва – этой утки у кого только нет! Ну, скажите честно, у вас про утку рассказывали? Молчите. Вот и отец когда спрашивал – молчок, табу. Никто ничего. – Он усмехнулся. Рома почувствовал, что невольно усмехается тоже, и тут же себя одёрнул: выходило, что он становится с ним на одну сторону. – Ни про медведя – как там его у вас называют? Умба́р? Ни про Итильвана. Ну и уж, конечно, ни про переход. Это вообще страшное что-то, все считали, что и говорить, и даже думать… – Он снова усмехнулся. – У нас только предположения, догадки. Что итилиты себя чем-то вроде пограничников считали. Так?

Рома замялся. Странно было подумать об этом. Странно было назвать это таким словом. Хотя близко, конечно. Да.

– Народ, оставленный на границе, – продолжал Алексей. – И на географической – реке, и на другой тоже. Метафизической, так сказать. Ну, вы понимаете.

Он со значением, выразительно посмотрел снизу вверх. Рома неуверенно кивнул. Хотя для него всё это выглядело несколько иначе. И звучало по-другому. Но ведь можно и так сказать. Почему бы нет.

– А вы знаете, что исторические сведения совпадают с легендой о большом переходе? – шарахнул вдруг Алексей. – Вряд ли знаете. В русских источниках про это нет. В русских про итилитов – ноль. Их долго от других не отличали. Кто тут только ни жил – и татары, и чуваши, и мордва, хазары, булгары, половцы… Кто разберёт? Так вот, в арабских, как ни странно, хрониках сохранились сведения. Легенды, так скажем. Про народ, пришедший из степи. Я не знаю, если честно, где именно это отец нашёл, никогда не интересовался. Но сведения прелюбопытные. Так вот, народ этот кочевал. Было их тьма, докатились они до Итили – с запада, судя по всему – и столкнулись с чем-то таким… С чем именно – непонятно. Но с чем-то, что их не пустило дальше. Но не люди, не автохтонное население. Людей они перешагивали, люди им были – трава. Однако здесь что-то их дальше не пускало. Какое-то колдовство, что ли. И жили они тут долго, лет десять или вроде того. Для кочевников это, сами понимаете, очень много, уже кибитки в землю вросли. А потом справились и ушли, но часть своего племени оставили. Так сказать, заложниками. Для охраны вроде как границ. Половина этих, оставшихся, причём была на правом берегу, половина – на левом. Ну, дальше вы и сами, я так полагаю, знаете.

Рома кивнул. Про правоитилитов, тераитов он знал. И дед, и отец рассказывали, хотя никто их не застал – они исчезли ещё в конце девятнадцатого. Растворились – не то ассимилировали, не то умерли в голод.

– У меня кто-то из родни невесту с правого брал, – ляпнул Рома, хотя ничего не собирался рассказывать. – Не то прабабушка моя. Не то ещё раньше.

– О, видите, как. Ну, такое часто случалось, если я не ошибаюсь. А если вернуться к истории, то было это всё задолго до хазар. Отец приблизительно посчитал – что-то около шестого-пятого веков. До новой эры, разумеется. Чувствуете? Хазары когда появились, те уже давно осели, и ничего от кочевников в них не осталось. Одна легенда. И именовали себя итилиты по названию реки. Ну что, похоже на правду? На легенду о большом переходе?

Рома замялся. Сказать «да» – и согласиться непонятно с чем, сказать «нет» – и покривить против правды. А правда была в том, что никакой легенды он не знал. Не то её действительно не было, не то ему её не рассказали. Общее с тем, что он сейчас услышал, было только одно: заложники, отданные реке, и не сдвинуться с этого места. Кто уйдёт, тому счастья в жизни не будет. Он пробовал, по себе знает. А если весь народ сгинет, то что-то здесь случится. Но что – никто не говорил. Что-то разрушится, исчезнет некая связь. Рома всегда понимал – да и не он один, – что раньше речь шла про перевоз. Итилиты держали перевоз во все времена, соединяя разорванные рекою части света. Но и потом, когда мосты навели, само чувство это – что они что-то соединяют, что-то важное, что без них никак, – осталось.

Ати говорил: нас не станет, Итиль иссякнет. Неправда, всё неправда. Вот итилитов почти нет, а река как текла, так и будет. Если что-то и рухнуло, так это чувство ясности. Жить с пониманием своей роли в этом мире, пусть и маленькой, но важной, куда как проще. Русские, к примеру, тоже себе всё время миссию придумывают. А чем они хуже?

– Алёшка, ты гостя совсем замучили, – раздался вдруг в дверях бодрый голос, и вошла Елена Павловна, внося с собой сытный дух выпечки. – Вы его извините, всё время старое правило забывает: сначала гостя накорми, напои, а затем уж пытай, – говорила уже Роме. – Но он такой – нелюдимый, сидит тут сиднем, до человека дорвётся – не может наговориться.

– Да, нет, что вы, всё нормально… – забормотал Рома, смутившись. Её появление как будто развеяло некий туман, висевший в воздухе, Рома с трудом ловил, о чём только что думал, о чём они говорили.

Однако Алексей ничуть не досадовал на её появление.

– Да-да, мама, ты права, – говорил он равнодушно и на Рому даже не смотрел, как будто уже получил от него всё, что хотел, и потерял всякий интерес.

Рому кольнуло: показалось, что всё это было срежессировано и он тоже невольно играет в их спектакле. Стало неприятно.

– Давайте-ка тогда на кухню, – театрально повела рукой Елена Павловна. – Чайку, пирожков. Там договорите.

Дядя Саша, уже притомившийся от молчания, сразу ожил и, потирая руки, отправился первым, бормоча какую-то благодарственную несуразицу. Рома ещё колебался. Стал оглядываться, потому что показалось, что уйдёт он сейчас и больше сюда не вернётся, а тут оставалось столько всего, на что даже не успел кинуть глаз.

– Пойдёмте. У вас ещё будет возможность. Я надеюсь, не последний раз. – Алексей подъехал вплотную и выжал его из комнаты.

На кухне всё было заставлено вазочками с цветами, тарелочками, старомодными сервизами за стеклянными дверцами шкафчиков – совершенно в ином стиле, но всё же в духе этой музейной квартиры. Пахло пирогами. Рома вспомнил, что не ел с утра, как вышел из дома, и махнул рукой на неприятный разговор: хоть поест по-человечески. Дядя Саша и Елена Павловна весело переговаривались, причём Елена Павловна помогала дяде Саше справляться с косноязычием, предугадывала его шутки, заканчивала их, переделывала и сама же смеялась. У них получался складный тандем. Рома молчал и ел. Ему подливали чаю, подкладывали ватрушки, но не трогали. Алексей был дружелюбен, изредка поддерживал шутки, ел мало. Сейчас, когда он сидел напротив, когда оказался вровень, неуютное чувство отступило. Роме рассматривал его исподтишка. Его едкие глаза почти потухли, он вяло следил за беседой, вяло ковырял вилкой пирог, чай налил в блюдечкой и с рассеянной улыбкой следил, как пляшет пар на светлой плёночке. Только вдруг Рома снова чувствовал, что он тоже наблюдает за ним, и, обернувшись, находил прежние, живые и внимательные глаза. Столкнувшись взглядом, Алексей улыбался и кивал. «Ты за мной наблюдаешь, так и я за тобой буду», как будто говорил он.

– Ой, а правда, что вы работаете в нашем ДК? – обратилась вдруг к Роме Елена Павловна. – Александр Борисыч говорил. И как там? В каком состоянии итилитская народная культура?

Алексей фыркнул, закатывая глаза.

– А что такого? – вспыхнула она. – Я хочу знать.

– В каком состоянии? В состоянии районного ДК, – ответил Рома, делая вид, что не замечает их стычки.

– Ну и как же? – припала к нему Елена Павловна.

– Ну, так. Люди на зарплате. Работают народными артистами.

– Так я не про это, а каково оно? Неужели совсем…

– Мама, это всё клюква, – поморщился Алексей.

– Вот почему ты всё сразу знаешь? Наперед, я хочу сказать. А мне вот интересно. Если я захочу ознакомиться с итилитским народным творчеством, куда мне идти? В ДК, конечно.

– Ой, нет, только не в районный ДК! – Алексей умоляюще закатил глаза.

– Но где же ещё? Город у нас маленький, возможностей нет…

– Хорошо, мама. – Алексей открыл глаза и решительно, не глядя на мать, стал кивать на дядю Сашу: – Вот видишь этого человека? Если ты захочешь познакомить кого-то с итилитской культурой, современной культурой, я хочу сказать, тебе надо идти к нему. К нему, а не в районный ДК!

Дядя Саша обомлел. Он покраснел так, что просвечивало даже из-под бороды, открыл рот, забыл закрыть и смешно замахал руками, принялся косноязычно отговариваться от такой чести. Но Елене Павловне эта мысль очень понравилась, она повеселела и принялась убеждать дядю Сашу, что Алёша прав, всё так и есть, это должна стать его миссия, он просто обязан – нести итилитскую культуру в массы…

Алексей откровенно смеялся, глядя на них обоих. Рома почувствовал к нему симпатию. Всё, что в комнате его раздражало – едкий ум, наблюдательность, даже талант, – всё, что вызывало ещё большую жалость, сейчас так не действовало. Роме уже не казалось, что он пытается использовать свою ущербность, чтобы унизить других. Он видел теперь просто умного и очень деятельного человека, который оказался заперт в своём мире. Как ещё ему себя вести? Роме жгуче захотелось вернуться в комнату и поговорить с ним уже по-нормальному – теперь он знал, что это возможно.

Однако после чая разговор не возобновился. Неожиданно Алексей замкнулся, стал бледным, молчал и водил ложкой по скатерти. Лицо его ожесточилось, будто он терпел боль. Елена Павловна с тревогой посматривала на сына, потом встала, принялась убирать со стола посуду. Дядя Саша засуетился – стало ясно, что пора уходить. Рома поднялся.

Когда они уже обулись, Елена Павловна вышла в коридор проводить их. Алексея не было. Они снова принялись шутить с дядей Сашей. Рома скучал, ожидая, когда они накурлычатся. Он открыл дверь. Прохладный воздух, пахнущий влажной затхлостью подъезда, потёк в квартиру.

Тут в коридор въехала коляска.

– Послушайте, мне жаль, что у нас с вами разговор не сложился, – сказал Алексей, подъезжая к Роме. – Возьмите вот – здесь кое-что из экспедиционных материалов отца, я думаю, вам будет интересно. – Он протянул тетрадь в синей, покоробившейся обложке. Рома перевёл глаза с рук на его лицо. Он совершенно не понимал, что отвечать и как на это реагировать. – Я понимаю, вам было неприятно, ну, всё это. – Алексей кивнул на комнату. – Но во-первых, если я был груб, то не намеренно, вам надо простить меня. А во-вторых, поверьте, мы так много не знаем о том, о чём должны бы знать, но в этом греха нет. Грех отказываться от знаний.

Он говорил коротко, не смотрел в глаза и выглядел больным. Рома растерялся.

– Да, конечно, я понимаю, к тому же в одной деревне одно, в другой другое, знать всё невозможно, – забормотал, хватаясь за тетрадь. Алексей не слушал его и уже уезжал в комнату. Рома понял, даже скорее почувствовал, что ему очень плохо.

– Алёша, ты подумал? – раздался в этот момент голос Елены Павловны. Её лицо было жёсткое и злое. Рома не ожидал, что человек может так быстро преображаться – никакого гостеприимства, одна злоба.

– Мама, не вмешивайся. – Алексей не смотрел на неё. В плохом свете в коридоре его лицо казалось восковым и жёлтым. Он сжался в кресле. Казалось, ему даже до комнаты доехать будет сложно.

– Это архив отца. Это не разобранный архив отца, – давила Елена Павловна. – Ты обещал, что займёшься этим. И что ты делаешь? Разве можно – раздавать кому попало!

Рома почувствовал жар. Он рефлекторно протянул тетрадь обратно, но Алексей даже не посмотрел в его сторону.

– Мам, успокойся. Я знаю, что делаю. Во-первых, остались копии, отец ещё делал…

– Ну и что! Что с того? – Елена Павловна явно была в таком состоянии, что не желала ничего слушать. Она набрала воздуха, но Алексей вдруг крикнул, отрезая любые доводы:

– А во-вторых, я сам знаю, что делаю!

Елена Павловна дёрнулась к стене и замолчала, на лице её застыла болезненная и злая гримаса. Повисла тишина. Рома не понимал, что теперь делать и надо ли что-то делать вообще. Дядя Саша оглядывался. Алексей сидел, закрыв глаза. Похоже было, что на крик у него ушли последние силы.

Наконец он крутанулся вокруг своей оси и уехал в кабинет. Его мать, отвернувшись от Ромы, с застывшим выражением смотрела в пустоту.

– Вы… если так… вот… – Рома протянул тетрадь. Она не обернулась, она будто ничего не видела и не слышала.

– Пшли. Пшли. – Дядя Саша, делая большие глаза и подмигивая всем лицом, буквально вытолкал Рому в подъезд.

Хлопнули дверью. Дядя Саша потащил Рому вниз по лестнице. Только через два пролёта стало слышно, как наверху дважды провернулся замок.

На улице полегчало. Дышать стало свободней.

– А ты ему понравился, – сказал дядя Саша, когда они вышли из двора и остановились на перекрёстке у светофора. Рома покосился с недоверием.

– Неудобно получилось.

– Не берите, не берите! – Дядя Саша прикрыл глаза и замотал головой. Рома понял, что «не берите» относилось как раз к ней, к голове. – Леночка – такая, она – да. У неё – видите, у неё – Алексей, и всё. Архивы – что осталось. От прошлого. От Серёжи.

– Я понял, конечно. Но я и не претендовал…

– Конечно, конечно! – Дядя Саша замахал на него руками. Загорелся зелёный человечек, он шагал в своём замкнутом мире, бодро отмахивая рукой и не зная, что никогда никуда не дойдёт. Рома подумал об Алёше и шагнул на дорогу.

Они перешли Главную и свернули в строну Нагор- ного.

– Вы понравились. Алёша – такой. Он чует. С другим и не заговорит. Я уже замечал. Цените. – Дядя Саша усмехнулся, посмотрев на Рому с лёгкой завистью. Рома пожал плечами. – Прочтёте – приходите. Придёте ещё? Ему надо. Дома, один, видишь ведь. – Он снова скатился на «ты» и не заметил этого. – Можно без меня. Один приходи. Не оставляй его просто. Один, совсем. А он – общаться, людей видеть, ему надо. С Леночкой надоели друг другу, а больше – никого.

Рома не отвечал. Держать тетрадь под мышкой было неудобно, как градусник. Он остановился и положил её в сумку от противогаза.

– Лестница у них такая. Как он спускается с пятого этажа?

– Никак. Раз в год. Больница, соцзащита – ну, надо, знаешь, это всё. Я прихожу, ещё один есть, крепкий такой.

– А сделать что-то?

– Что! – Дядя Саша горестно замахал на него руками. – Писали, всё время, до сих пор пишем. И что? Хоть пандус, хоть что. Ничего! Да он лёгкий. Он кило сорок дай бог, и того нет. Одна голова. Несёшь и думаешь – одна голова. Жалко. Мальчик такой был… Да ты видел, там. Фотки.

Рома вгляделся в его лицо. Ему показалось, что он перестал понимать речь дяди Саши совсем. Дядя Саша догадался и принялся ещё активней жестикулировать:

– С братом там, с Ванькой. Эльбрус, ну, видел же. Горы. Там… вот это всё… О, это такая семья! Была семья. Серёжа – всё делал, всё! Книги писал, картины – тоже, фольклор собирал. Спорт, фото, фильмы начинал делать. Он преподавал, знаешь, нет? История, в педколледже. У нас здесь. Его в район звали, но ему здесь хотелось. Собирал всё, близко. Из района не наездишься. Ну, сыновья тоже – картины, стихи, песни. Ванька – он альпинист. Он на восемь лет старше Лёшки-то. Со школы ещё – Кавказ, Таджикистан, ну, это… куда там ещё, не знаю. Потом Лёшку стал брать. Серёжа с ними тоже ходил. Я говорю – спорт, все дела. Очень крепкий был. Очень. Решил все восьмитысячники того – ну, как у них там называется? Лёшка – он нет, ему наука, в Москву поступил, учился хорошо. Потом поехали на Кавказ. И ладно бы там чего-то, я не знаю, высота большая. А так ведь… Но одни были, понимаешь. Никого. И – лавина. Всех троих – в один раз.

Дядя Саша замолчал. Рома смотрел на него и не верил, что такое бывает. Путаные, рваные слова плохо складывались в единую картину, всё казалось: может, он чего-то недопонял, может, всё не так?

– А Алёша как? – спросил, когда стало ясно, что дядя Саша ничего добавлять не собирается.

– Ванька вынес.

– Ванька?

– Да. Крепкий был, говорю. У Лёшки – позвоночник. Ноги отказали прямо там. Ванька – нашёл, на руках нёс. Вниз, куда там, не знаю, к людям. Долго. Это всё… сколько, чего. Но донёс, отдал. А сам – назад. Отца искать.

– А МЧС? – перебил Рома.

– Что – МЧС? МЧС пока приедет. Он – сам. Ну и – вот. Сердце. Перепады высот, что ли, не знаю. Или так, нагрузка. Крепкий был, да. Но сердце – оно вот так. На полпути нашли. А Серёжу – нет. Серёжа там так и остался.

Они помолчали. Незаметно дошли до сквера Победы, остановились у лавочки. Роме надо было дальше, в Нагорный, куда шёл дядя Саша, он не знал. Стояли, молчали. В кустах у тропинки копошились воробьи. Ворона, подцепив что-то из мусорки в шаге от них, круто взлетела на верхушку берёзы и трижды крикнула сверху. Рома поднял голову, посмотрел на неё и на синее, вечернее уже небо. Мыслей в голове не было.

– Лёшка – тоже крепкий. Они все, видишь. Справился. В коляске – а всё, как раньше. МГУ свой закончил. В аспирантуру намерен. Картины, стихи, песни – всё, как раньше, говорю же. Хотя для Лены – живой, и то хорошо. Что живой. Там сложно всё. И позвоночник, и почки, и… да много. – Он скорбно махнул рукой.

– А как у них фамилия? – спросил Рома. Только сейчас догадался.

– Соловьёвы. Алексей, Иван, Сергей.

– Соловьёв? И стихи… Алексей Соловьёв? – В голове будто щёлкнуло. – Так ведь я же его знаю! Ну, в смысле стихи. Мама, когда ещё в лито ходила, приносила. Да, точно! У меня дома две книжечки. Два сборничка таких, тоненьких, белых.

– Ага, ага! – Дядя Саша нервно кивал головой. – Ага!

– Я читал. Они и правда… Мать много всего тогда приносила, но это… Я помню очень хорошо.

– Так что же! Ведь надо – сказать! Он же так, он, ему – важно! Обрадовать! Важно! – Дядя Саша вцепился в руку, он пучил глаза, сам покраснел, его разрывало. – Назад! Назад, а!

– Нет, нет, погоди. – Рома понял, что не хочет возвращаться. – Сейчас не надо. Пусть отдыхает. Мы его утомили, видно же. А я перечитаю. В следующий раз приду и нормально поговорю. Я их помню, но лучше – когда свежо.

– Да, да. – Дядя Саша серьёзно закивал. – Это да. Понимаю. Да. Но только – обязательно. Нужно, обязательно. Ага?

– Ну да, конечно, я же сказал.

В этот момент к остановке на углу, звеня рогами, подкатил троллейбус.

– Это что? – Дядя Саша близоруку сощурил глаза. – Тройка, нет?

– Тройка, – кивнул Рома.

– О, побежал! Давай, созвонимся. И спасибо! – кричал уже на бегу, оборачиваясь и размахивая руками. – Спасибо!

Рома проследил, как он запрыгнул в заднюю дверь уже отъезжающего троллейбуса, и пошёл по скверу к площади, мимо родного ДК – дальше, в дебри Нагорного. В душе, как ни странно, было тихо и покойно. Как только он вспомнил те две невзрачные, изданные в местной типографии за свой счёт книженции – так сразу для него всё встало на свои места. Книжечки были захудалые, а стихи замечательные. Настоящие, звенящие. Не пафосное рифмоплётство, каким страдали в лито, каким и сам баловался, теперь стыдно вспомнить, как о подростковом грешке. Нет, они были нездешние, совершенно другой высоты. Как он ревновал тогда! Как злился! Но откуда было ему взять такие слова? – не хватало ни начитанности, ни таланта. Теперь он это видел – тогда только догадывался. Завидовал. И вот, оказалось, хранил их в себе всё это время, так что и сейчас, от одного воспоминания, стихи ожили в голове и зазвучали.

«А ведь мы, выходит, ровесники», – подумалось вдруг. Возраст Алёше не шёл, он выглядел как мальчик. Вечный с тех пор будет мальчик. Теперь, когда вспомнились его стихи, знакомство осветилось иным светом – будто столкнулся с чем-то настоящим, ценным, и больше не было досады, не было недоумения. Теперь казалось, что у них много общего, и много есть, о чём поговорить, и будет лист по осени кружить, и приходить, чаи гонять, читать, друг друга на рожденья приглашать, вернуться, и продолжить дальше жить, а, проще говоря, уже дружить, и спорить, и друг друга убеждать… читать, глотать… нет… и спорить, и друг друга убеждать, и соглашаться, чтобы признавать…

Что? Зачем? А, не важно, улыбнулся фонарю, включившемуся в конце улицы 40 лет Победы, и свернул в свой одноэтажный Нагорный. Под ногами зачавкала привычная грязь – центральная Россия, чернозём, – на углу светился унылый круглосуточный ларёк. Рома знал это всё так, что уже не замечал и не видел.

Не отдавая себе отчёта, он шёл и думал стихами.

Глава 3

Итильск назывался городом. Причём стал он им не при Советах, а раньше: жив был и Кривошеин со своим заводом, и Итиль была в других берегах, и рыбы в ней было столько, что она пешком на берег выходила, в избу шла и на стол ложилась. Это ами так говорила, это не Рома остроумный такой.

Так вот, Итильск. Возможно, в царское время он и был городом: два завода, пять тысяч населения, все дела. Но смех в том, что с тех пор ничего не изменилось, даже население приросло только на тысячу. Разве что завод остался один – не завод даже, а шоколадная фабрика, самая старая в регионе, дореволюционная ещё. Кому бы в советское время пришло в голову в здешней глуши шоколад делать? Одних затрат на доставку сырья и транспортировку продукции не оберёшься. Но фабрику поставили заранее, она до сих пор исправно работала, и Итильск был со своим шоколадом. Хотя на город больше не был похож. Деревня деревней, только большая. И застройка в основном – частный сектор. Сверху было видно, как домики расползаются вширь и вдаль, спускаются с холма Нагорного, разливаются к центру – в направлении Главного проспекта. За заборами вокруг домиков тихо облетали жёлтые сады, на перекрёстках качали головами грустные берёзы. Небо было свинцовым, оно ложилось на холмы, ложилось на город, укрывало тёплым одеялом Итиль. От его серого, как волчья шерсть, цвета ярче и цветастее смотрелись красные крыши домиков, белые кирпичные стены и заборы, которые до сих пор во всём городе красили в традиционные итилитские цвета – голубой и оранжевый, хоть никто и не задумывался, почему так.

По холму гулял ветер, пасторальный вид заливало осенней тревогой и красотой. Пахло Итилью. В смысле, большой рекой и немного рыбой. Впрочем, в Итильске отовсюду пахло Итилью. Наверное, с тех пор, как Кривошеинов завод рухнул, здесь больше ничем не пахло.

Рома пригнулся, закрыл над головой окно и спрыгнул со стрёмянки. Гул прокатился по чердаку, поднялась пыль. Стремянку складывать не стал, двинулся дальше. Чердак в ДК был гигантский, во всё здание, и использовался по назначению – то есть как склад ненужных вещей. Впрочем, так как здание было новое, ненужных вещей в нём водилось не так много, и при желании здесь ещё можно было что-то найти. На что Рома и надеялся.

Шёл и вглядывался в полумрак под скатом крыши, следя за ощерившимися гвоздями стропилами. Окна в крыше были маленькие и пробиты нечасто. Но и их хватало, чтобы на чердак каким-то образом забирались разные твари: Рома насчитал десяток трупиков птиц, засохших тут с зимы, и осиное гнездо. Ладно, осы, но птиц жалко. Залезали греться и вылезти уже не могли. Жалкая смерть. Рома решил, что зимой будет подниматься сюда регулярно, вдруг спасёт кого.

Тут мироздание ему улыбнулось: он нашёл что искал. Большой рулон чистых ватманов, привезённых из старого здания, и короб с мягким реквизитом, а именно сугробы и снеговики из ваты, они стояли в глубине, у самой стены. Ведь хватило кому-то мозга затащить их сюда. Остальное-то сложили в подвале. Правда, говорят, когда переезжали, было ещё неясно, насколько сух новый подвал и можно ли там что-то хранить. Это Кочерыга так говорит, Рома-то переезд не застал, он тогда был далеко от этого богом спасаемого места.

Так, ватманы тёте Свете, она просила, а короб в реквизиторскую. Или в подвал. Ничего снеговикам не сделается, это теперь ясно, в подвале уже целый лось стоит, глядит с недоумением, но не гниёт. И снеговики тоже, значит, не растают.

Рассуждая так, он вывалился с чердака в свет и гулкость дворцовых коридоров. Всё-таки там, наверху, как и положено, другой мир, и дышится иначе. Будто из-под воды поднялся: и звуки другие, и на свет щуришься. Чудо-юдо царь речной. Обликом с человеком схож, только кожа у него холодная, как у рыбы, и следы оставляет мокрые. Причём чем ближе к воде, тем они мокрее, так его и узнавали. Это уже не бабушка, это Рома в тетрадке Сергея Соколова прочёл. В его деревне ни про каких речных царей не слыхали, к ним никто, кроме рыбы, на берег не выползал. Хотя это было записано всего в двадцати километрах, в такой же вывезенной из зоны затопления деревне. Но это нормально, итилиты такие, они не только с чужаками, они и со своими особо не разговаривали. Больно надо. Этим ещё и гордились.

Тетрадка оказалась любопытная. Итилитской дурью и рыбьей спесью несло от неё за версту. Роме не терпелось уже вернуться в рубку и дочитать, но со стороны казалось, что он ничего не делает, поэтому все, кто только мог, придумывали ему дела. А ведь он не виноват, что сегодня у артистов свободный день, ни репетиций, ни прогонов. Тёмыч вообще пришёл к обеду, а он только сядет с тетрадкой, так сразу кто-то бежит в рубку, теребит его, что-то требует.

Нет, в рубку возвращаться не надо. Отнести находки – и в подвал. Там никто не тронет. Разве что лось.

С коробом под правой рукой и ватманами под левой, боком влезая в дверные проёмы и лавируя на поворотах, чтобы ни с кем не столкнуться, он дошёл до лаборатории. Так и было написано: «Лаборатория по общественной деятельности», будто они там правда опыты ставили. На самом деле – секретарский отдел как он есть. На столах кучи бумаг, за ними мелькают головы тёти Светы и Валечки. Валечки реже, она то на отчётах, то на заседаниях.

– Нашёл? – обрадованно ахнула тётя Света, когда Рома ввалился в кабинет спиной, как какой-нибудь Громозека. – Вот молодец! Давай, давай сюда. А то сезонку рисовать не на чём.

Она подскочила, подхватывая у Ромы рулон и заботливо ставя его в угол.

– Сезонку?

– Сезонный отчёт. Есть годовой, а есть сезонный. Сколько за прошедший квартал человек охвачено нашей деятельностью на мероприятиях.

– Ну и сколько их, окультуренные и увеселённые?

– Шесть тысяч!

– А остальные-то прозябают. Непорядок. Надо быть бодрее, массовее, веселее. Покажите отчёт Саму, пусть напишет разнарядку на увеличение общественной деятельности.

Тётя Света смотрела на него в недоумении.

– Да я шучу, шучу. – Рома рассмеялся, чтобы снять напряжение. Тётя Света была простая, но добрая, троллить её не хотелось.

– Ой, ну всегда ты!.. – Она замахала на него руками. – Чаю будешь?

– Нет, я в реквизиторскую. У меня ещё снеговики неприбранные, растают.

– Ну, хоть конфеточку на вот, потом сам того, с чаем.

Она стала засовывать ему в карман конфетку, ту самую «Му-му», а другой рукой пыталась придерживать дверь, чтобы Рома в неё вписался с коробкой на пузе. В этот момент по коридору пронёсся громовой голос, а вслед за ним и сама Стеша, как ледокол, внесла их обратно в кабинет.

– Судьбин! – обрадованно рокотала она. – Судьбин! А ты почему не на рабочем месте?

– Я на рабочем, Степанида Борисовна. У меня весь ДК – рабочее место.

– Вот оно как? А Сан Саныч как раз в зале. Кран обозревает.

– Какой кран?

– Какой-какой? Операторский. Который ты изволил обвинить в простаивании. В смысле, обвинить ДК в простаивании казённого оборудования. Вот, теперь думаем, как его использовать. Хотим на нём Итильвана в пьесе спускать. Как думаешь, эффектно же будет: Итильван спускается из-под облаков и говорит свой монолог. А? Каково? Сразу на областной уровень!

Она стояла гордая, выставив вперёд грудь и живот, всем видом давая понять, что эта светлая мысль принадлежит ей. Рома чуть не выругался.

– Это про пьесу, про пьесу, Судьбин, – сказала Стеша благосклонно, принимая его растерянный вид за онемение от её гениальности. – ЛИС будет ставить, ну, клуб любителей. Ты ещё ознакомиться не успел? Я же тебе говорила. В пятницу, кстати, репетиция, ты помнишь?

– Я даже не знал, чтобы помнить, Степанида…

– В пятницу, в помещении музея. Так что будь добр. Сценарий дадут, ознакомишься. Ну, сюжет там простой, классический. Про Итильвана что-то там, разберёшься. Тебе отдельное задание – отработать спуск, понял.

– В смысле – отработать?

– В прямом, Судьбин, в прямом: ты у нас Итильваном будешь! – ещё более радостно постановила Стеша и даже похлопала Рому по плечу. Он чуть не выронил коробки.

– Да вы что? Это же…

– Ну, Судьбин, давай вот без этого, без этих ваших заморочек, пожалуйста. Это спектакль, ничего больше. Пролетишь над залом, спустишься… Это всё, всего лишь эпизод, дальше там есть, кому роль играть, уже назначили.

– Да дело не в этом, Степанида Бо… Кран же не рассчитан. Я говорил про реквизит. Речь о человеке не шла!

– Ну, это Сам Самыч разберётся. Уже разбирается. Спецификация – это его. Скажет, что можно – так и человек полетит. Это не нашего ума дело. А, ещё! – вспомнила она вдруг и прямо засветилась. – Ты же завтра в область едешь!

– Куда? – изумился Рома.

– Не куда, а когда. В двенадцать машина. С «Итилитскими зорями», им техник нужен. Это недалеко, Ведянино, семьдесят километров.

– Так пусть Тёмыч, в смысле, Тимофей…

– Он остаётся, – безапелляционно отрезала Стеша. – Завтра репетиции, кому вести? И ещё они звонили, просили диджея. У них заболел. А им надо, праздник там села.

– Степанида Борисовна, да вы что! – Рома уже серьёзно возмутился. Вести деревенскую дискотеку ему не улыбалось ни капли. – Это же до ночи вообще!

– Назад тебя заберут. Не переживай, водитель вернётся, всё увезёте.

– Степанида Борисовна, но это же просто…

– Я не поняла, Судьбин! – Она сделала большие глаза. – Это что такое? Я тебе шабашку нашла, люди деньги платят, живые. Тебе, тебе, заметь, не ДК. Благодарить должен. Всё, ничего не хочу слышать. Завтра, в двенадцать, машина от крыльца. Ты куда шёл?

– В реквизиторскую, – буркнул Рома.

– Вот и шуруй.

Рома её уже не слушал. Он протаранил коробкой дверь и двинул по коридору. Он был злой. Шагал, вышагивая собственную ярость. Особенно острую от бессилия. Особенно острую от зависимости. Он ненавидел зависимость, он всегда пытался её избегать, жить для себя, ни к кому и ни к чему не привязываясь – и всегда вляпывался в неё, как в коровью лепёху на дороге – бамц! И потом отмывайся. Зависимость – это беспомощность. Но неужели и сейчас он беспомощен? Неужели не может послать всё это: и Стешу, и ДК, и вообще всё – и уехать куда-нибудь? Да пожалуйста, да в любой момент!

В таком состоянии он вломился в подсобку за сценой – и налетел на знатное собрание. У стола сидели: техник Петрович, тот самый, который рассказывал про физиологическое неприятие секса после тридцати; сторож Капустин, просто тот самый; а главное – господин Подавайкин, он же Помогайкин, он же Подслухайкин и так далее, а настоящую фамилию его Рома если и знал, то не помнил. Звали Семён Василич. Работал этот товарищ, вообще-то, наверху, в конторе, но ошивался у технарей, как будто тосковал по упущенному призванию – ломать и чинить, фигачить и рушить. Впрочем, главное дело жизни он не упускал – был он стукачом, и стукачом знатным. Он даже выглядел как классический советский стукач, по крайней мере, Рома именно так их себе представлял и был удивлён в своё время, попав в ДК, что типаж этот не вывелся, а процветает: маленький, кругленький, лысенький, не человек, а скользкий обмылок. Семён Василич и говорил прозрачным, невнятным голоском. Никакашечным, как дед сказал бы.

У Ромы даже что-то в голове щёлкнуло, как увидел его: вот с кого начались все проблемы: и кран этот, и всё. Он так и застыл в дверях, вцепившись глазами в Семён Василича, а тот сидел как ни в чём не бывало и улыбался ему прозрачной улыбочкой.

– А, Ром-мыч! Чалься! – прогремел Петрович, однако услужливо подвинулся вместе с табуреткой именно Помогайкин. Рому передёрнуло, он отвёл глаза.

– Господа трапезничать изволят?

Он прошёл в дальний угол, где была дверь в кладовку, гордо именовавшуюся реквизиторской, открыл, и, не глядя, зафутболил коробку со снеговиками в пыльную темноту. К столу вернулся, уже немного успокоившись, как будто избавился не только от коробки, но и от своей злости.

Пахло едой и какой-то кислятиной. На столе всё было прилично – чай, бутеры, пластиковые контейнеры с остатками картошки и котлет перед Петровичем, грустно сморщенный одинокий солёный помидор перед таким же грустно сморщенным Капустиным.

– Ты чего такой тухлый, Кочерыга? – Рома туркнул его в плечо. – Дежуришь сегодня?

– Отбываю, – буркнул тот. Взгляд у него был какой-то буддистский, так что Рома догадался, что одним чаем здесь не обходится.

– П-пылеснуть? – приветливо спросил Петрович, догадавшись, в свою очередь, о его догадке, и кивнул под стол.

– Не, спасибо. И вы тут того, аккуратней. Сокол реет. – Он кивнул наверх.

– А мы что? Мы ничего. Чайку? – подал голос Подстрекалкин. Рому опять передёрнуло.

– Нет. Я пойду.

– Да к-куда – пойду, чего – п-пыайду сразу? – вступил гостеприимный Петрович. – А ну, к… к… колись, ты чего кислый-то?

– Я не кислый. Я подквашенный, – сказал Рома.

– Это с п-пятницы ещё, что ли? С-сылыхали. – И Петрович заржал, ухая всем своим организмом. Подлизайкин мелко, но беззвучно затрясся вместе с ним, и Рома еле сдержался, чтобы не дать ему по башке, как китайскому балванчику – вот уж кто-кто, а Семён-то Василич знал, что в пятницу Рома был трезв, как стёклышко.

– Нормальное дело, – выдал вдруг Капустин, как будто включился неработавший радиоприёмник, совершенно не в кассу. – Нормальное.

– Нормальное, – кивнул Рома, вдруг решительно садясь и в упор глядя на Подслухайкина, – совершенно нормальное. Если бы не кран.

– Что за кран? – спросил Петрович, закладывая в рот катлету.

– Простой. Операторский. В зале который, – говорил Рома, не сводя глаз с Подглядайкина. Тот лыбился, будто не понимал, что к чему. – Начальству он вдруг очень нужен стал. Висел себе, висел два года…

– Так и чего? – жуя, продолжал Петрович.

– Ничего. От меня теперь хотят, чтобы он как-то заработал. В смысле, чтобы его как-то использовали. Кран. – Рома помолчал, буравя Подслухайкина глазами. Тот продолжал улыбаться. – Вот и думаю я: кто им эту светлую мысль подсказал? – припечатал Рома.

– Да кто бы? А что бы не сами… – начал было Петрович, но его неожиданно перебил Поддавайкин:

– А матушка-то ваша как? – брякнул он. Рома опешил.

– А тебе что?

– Так. Интересно. Как она? Пишет? Нет ли тоски по родным, так сказать, берёзам?

– Не понял. – Рома действительно его не понимал: почему вдруг Подстрекайкин так резко переключил тему и к чему он клонит.

– Ну как же. Сыˊночка-то не выдержал, вернулся. Может, ностальгия или как там?

– Ты вообще о чём? – прямо спросил Рома.

– Ну как же, – повторил Семён Василич. – Семья – святое дело. А то ты тут, она там. Нехорошо получается.

– Где – там? – Рома чувствовал, что тупит. Он прямо слышал, как прокручиваются в голове вхолостую какие- то шестерёнки.

– В Соединённых Штатах Америки, я так полагаю, – спокойно ответил Подстрекайкин и хлебнул чаю.

И шестерёнки щёлкнули, сцепились одна с другой – Рома всё понял. По приезде Семён Василич постоянно расспрашивал его про Штаты, как там и что. Он Роме сразу был несимпатичен, да и вообще рассказывать о прошлой жизни не собирался, поэтому отвечал всегда мало и невнятно. Но Подлизайкин не отставал. И про мать решил, что она там. Но до Ромы только сейчас дошло, что Подбивайкин видел в нём, так сказать, инородный элемент – засланца или вроде того. А это значит, что все его происки – неспроста.

– Сдались они тебе, эти Штаты, – выдавил глухо. – Как кость в горле, да?

– Уже и спросить нельзя. – Семён Василич сделал вид, что обиделся.

Рома ничего не ответил. По-хорошему, и не стоило бы ничего отвечать. Встать бы и уйти сейчас, и пусть остаётся Семён Василич со своим образом врага. Но он нарочито размеренно, будто обдумывал, что бы сказать, взял из-под хари Капустина помидор, сунул его в рот, обжевал, чуя, как остро-солёная мякоть ударила в нос, вытянул красную тряпочку шкурки, кинул на пакет с очистками колбасы и так же медленно стал жевать. Капустин посмотрел одобрительно, хотя и с прежней буддистской невозмутимостью.

– Ты вот всё – Штаты, Штаты, – начал Рома. – Штаты – то, Штаты – сё. Штаты хотят нас всех нагнуть. А я тебе скажу, что дела там никому до нас нету. Особенно когда всё хорошо и никто ядерной дубинкой не машет, там и думать не думают о тебе, родной Семён Василич. И уж точно трогать лишний раз не хотят, ещё испачкаешься.

– Боятся – з… з… зыначит, уважают, – пробурчал Петрович.

– Да не боятся. Просто. Хлопот ведь с нами не оберёшься. Там всё хорошо. А ты знаешь, Семён Василич, как это, когда у людей всё хорошо? Это когда человек о политике не думает. Вообще. Это когда жизнь в стране настолько налажена, что о политике можно не думать. Как хороший механизм – он работает, и ты его не замечаешь. Живёшь своей жизнью. В кино ходишь, на выставки. Книжки читаешь. Это у нас тут всего и разговоров – или о бабах, или о политике. А чем всё хуже, так только о политике. У кого чего болит. Понятно?

– Ну, о б-бабах – это всегда п-пожалуйста, – дружелюбно ухмыльнулся Петрович. – Если есть ж… ж… желание, можно и о бабах. – Он извлёк откуда-то чистую кружку, соорудил чай и подвинул Роме. Тот уставился на плавающий в белой пене разбухающий на глазах пакетик.

– Выходит, у нас всё плохо? – елейным тоном поинтересовался Подстрекайкин. – Ну, по вашему мнению.

– А что хорошего? – спросил Рома, жуя бутерброд с куском варёной колбасы. – Тебе самому нравится?

– Меня, если это интересно, всё устраивает. – Он даже приосанился, будто произносил эти слова на камеру. – Жизнь налаживается, власть в сильных руках, мы готовы дать отпор любому, и нас все в мире стали бояться. – У него даже глаза заблестели. Видно было, что человек накаляется, причём это уже искренне. Рома понимал, что не стоит ничего ему отвечать, но как будто некий чёрт толкал под локоть:

– Конечно, для таких, как ты, всё и делается, – сказал он. – И имперские амбиции, и сильная рука. И образ врага – всё, как вы любите.

– Так ты считаешь, ты считаешь… – начал было Семён Василич с дрожью в голосе, но у Ромы вдруг сработали тормоза – он ясно почувствовал, что на этом хватит, потому что вот сейчас начнётся разговор бессмысленный и беспощадный.

– Я вообще ничего не считаю, – сказал и поднялся. – Спасибо за чай, – кивнул Петровичу.

– А и п-пожалуйста, мы сами выпьем, – добродушно кивнул Петрович, подвигая нетронутую чашку. Счастливый человек – он умел делать вид, что ничего никогда не происходит.

– Ты там своим передай, что мы всё про них знаем! – успел крикнуть в спину Подбивайкин, когда Рома уже закрыл дверь.

Вот ведь параноик, думал, быстро спускаясь по лестнице в подвал. И прицепился, как клещ. Ну и ладно. Зато теперь никаких сомнений, как Стеша и Сам узнали про кран. Кочерыга – просто старый дурак, хоть и услышит, так не поймёт, а скажет, так без задней мысли. Его никто и слушать не будет. А с этим всё теперь понятно, всё…

Возвращаться в операторскую не хотелось. В операторской Тёмыч, а это значит, дурацкие разговоры и подколки. А Рома чувствовал, что устал. И он хотел почитать тетрадку. Значит, оставался подвал как последнее прибежище. Или как бомбоубежище – всё равно подвал.

Рома открыл дверь, щёлкнул выключателем. С тихим звоном стали загораться лампы дневного света, и всё огромное помещение озарилось. Это не шутка, про бомбоубежище: подвал и правда строили в расчёте на авиаудар. Рома это стразу понял, как только сюда в первый раз спустился. Это было странно, учитывая, что здание совсем новое, он думал, что такие штуки планировали только в советское время, но нет, тяжёлая бронированная дверь надёжно отделяла подземелье: свой туалет, душ, вентиляция с системой очистки воздуха, а главное – даже свои резервуары под воду, Рома нашёл их, в дальней комнате. Там же были не разобранные, в коробках, военные пакеты – сумки с противогазами, аптечки первой помощи, консервы и сухпайки. Целые стеллажи.

Рома, когда нашёл это всё, прямо обалдел. В голове не укладывалось, кто бы захотел напасть на заштатный Итильск, где единственное производство – шоколадная фабрика, не считая восьми зон строгого режима в окрестных лесах. Всё милитаристское было Роме генетически чуждо: итилиты испокон веков не воевали, рекрутчины и военных призывов избегали, как умели, и из-за этого у них были проблемы. Всегда. Но это им было не важно, главное – принцип, а его соблюдали свято. С врагами разбирались по-другому: снимались и уходили – кто их на заливных островах найдёт?

Однако сейчас подвалом не пользовались, разве что под склад. Рома даже не был уверен, что все обитатели ДК в курсе его существования (а уж тем более его предназначения). Хотя зря не пользовались, он считал. Места много, любые кружки проводи, стены толстые, ни хор, ни музыка мешать не будут. Есть душевые, он сам ими пользовался несколько раз, когда дома были проблемы с водой, для хореографии какой-нибудь или там таэквондо – самое оно. Сейчас они наверху занимаются, в раздевалках дух стоит, как в хлеву, при том что секции детские. А подвал простаивал, в нём только складировали уличные скамейки – такая маленькая слабость у завхоза, где в городе какую ненужную скамейку снимали, он тащил сюда. У него их уже штук пятнадцать скопилось, а зачем, никто не знал – для коллекции.

Да вот ещё стоял тут лось. Точнее, лосиха.

– Здравствуй, Звёздочка. Как ты? – Рома погладил жёсткую морду, потрепал между ушами. – Ничего-то у меня для тебя нет, прости.

Звёздочка смотрела на него всепрощающими, как у коровы, глазами. Она ему и напоминала корову своим многотерпием. Впрочем, какое уж многотерпие у покойника. А вот почему лосиха ассоциировалась с коровой, он понимал: сколько итилитских сказок, где маленьких детей выкармливали лосихи, или где они спасали детей от злой Йомы, или вот про Ли́ки-о́ну, дочку лесовухи, которую в деревню замуж взяли, и она хорошей была хозяйкой, всё у неё было, только стали замечать, что уходит в лес, а возвращается с молоком. Думали, что доит она чужих коров, итилиты же в лесах пасли. Проследили за ней, а она, оказывается, глубоко в лес уходит, на пень садится, начинает петь, и к ней приходят лосихи с лосятами. Она их доит, хлебом кормит и с молоком идёт домой. Так и поняли, что она Лики-она, а не человек. Ну а что дальше было, дети, вам знать не положено.

Да и эта лосиха стала Звёздочкой, потому что бабушка так всех своих коров звала, вне зависимости, есть белое пятно на лбу или нет. Звёздочка – и всё.

– Я с тобой посижу? – говорил Рома, отпирая дверь в серверную, как раз напротив лосихи. – Не возражаешь? Достали меня все сегодня, хоть у тебя спрятаться. А я тебе вслух почитаю.

Звёздочка не возражала. Она вообще никогда Роме не прекословила, что, конечно, было ожидаемо, но Рома привык с ней говорить: невозможно же молчать, когда на тебя пристально смотрят, пусть и неживыми, глазами.

В серверной всегда тепло и по-своему уютно. Неумолчный гул множества железных коробок, мигание лампочек, торчащие провода – всё это напоминало космический корабль. Но главное, здесь его уж точно не найдут. Даже если кто спустится в подвал, искать в серверной не станут. Здесь стояло старое кресло, Рома давно облюбовал это место.

Он открыл дверь, чтобы видеть Звёздочку, опустился в кресло и наконец достал из сумки тетрадь. Алёшин батюшка был человеком аккуратным. Тетрадь велась на два почерка. Один, округлый, совершенно доступный – им записывался основной текст: легенды, сказки, всё, что ему доставалось. Второй, почти скоропись, с сокращениями, очень мелкий, меж строк, на полях – заметки, идеи, мысли, проскользнувшие словечки, а также информация о людях, рассказавших тот или иной сюжет. Для Ромы это было самое любопытное. В тетради было отмечено всего шесть деревень, Рома сверился с картой области – все вывезенки. Казалось, Алёшин батюшка кругами приближался к их деревне, но так до неё и не добрался, осел в нескольких километрах выше по течению. И вот там ему достался настоящих клад – некто Горев Егор Иванович.

Своих Рома безошибочно определял по фамилии. Давно обрусевшие, родные имена уже забывшие, итилиты отличались фамилиями, образованными от всяких горестей и ужасов. У них, к примеру, полдеревни были Судьбины, полдеревни – Бедовы. В этой вот – Горевы и Страховы. Дядя Саша Умрищев занимал достойное место в итилитской семье. Почему так вышло, можно было только гадать. Ати говорил: имя едко, а сам молодец. Вроде бы наперекор. А ещё говорили, что раньше итилиты специально брали такие слова для имён, чтобы русские к ним не совались. Вроде как ты туда не ходи, там Бедовы да Страховы живут. Но плохое имя не только человека, оно кого хочешь отпугнёт.

Деревенскую речь Алёшин батюшка умел передать хорошо. Рома открывал тетрадь, и в голове включался репродуктор. Причём передавал он не только речь и звуки деревни – квохтанье кур под окном, взмыкивание идущих вечером с выпаса бесчисленных поколений звёздочек, не только громыхание противня в бабушкиных руках и бормотание радио у окошка, но и запах сена, молока, дедова табака, а главное – дома, где Рома вырос и где каждая комната, и сени, и двор пахли по-своему. И ещё как живого видел ати. Всё это вполне мог рассказать он, с прищуром, с хрипотцой, с неизменными смешинками.

Однако Рому сейчас интересовали не былички про лесовух и злую Йому. В середине тетради он нашёл тексты совершенно другого стиля, аккуратно переписанные с какого-то источника с ерами и ятями. Что это были за тексты, Рома с ходу не понял, поэтому и стремился так страстно сесть в тишине и спокойно прочитать.

«На Рождество въ церквы не идутъ, а спускаются къ рѣкѣ, дѣлаютъ проруби и льютъ въ воду молоко и мёдъ, говоря при этомъ, что кормятъ мать, какъ она ихъ круглый годъ кормитъ. На Масленицу наряжаютъ свиней въ человѣческое платьѣ и съ криками гонятъ по деревнѣ, послѣ чего выгоняютъ въ лѣсъ, считая, что выгоняютъ всѣ грѣхи, накопленныя за годъ. Когда же по рѣкѣ готовъ пойти лёдъ, ночами не спятъ, выходятъ всѣ на берегъ и жгутъ костры круглыя сутки, женщины поютъ меланхоличныя пѣсни и расплетаютъ себѣ косы, какъ дѣлаютъ, если у кого-то изъ ихъ подругъ трудно проходятъ роды, мужчины же ходятъ у воды съ батогами и съ грознымъ видомъ потрясаютъ ими въ воздухѣ, время отъ времени обрушивая на лёдъ, будто зашибаютъ кого. Когда же лёдъ наконецъ пойдётъ, скидываютъ съ себя одежду, устраиваютъ пляски вкругъ огней, радуются и поздравляютъ другъ друга, говоря «ве чекень», что значитъ, вода народилась. День же этотъ, начало ледохода, по одному ему извѣстнымъ приметамъ определяетъ и объявляетъ имъ тотъ же человѣкъ, Итильванъ. Онъ же сообщаетъ о началѣ всѣхъ другихъ праздниковъ, и безъ него вообще не дѣлается въ селѣ никакое дѣло…»

Здесь запись обрывалась. Рома перелистнул страницу, где было её начало: оказалось, это записка в Святейший синод:

«Въ связи съ дѣломъ по донесенію о появленіи въ земляхъ заводчика Кривошеина новой секты, именующей себя итилиты, кои отъ воинской службы отказываются, налоговъ не платятъ и при всякомъ появленіи военнаго или полицейскаго уходятъ въ лѣсъ, послѣ всесторонняго разсмотрѣнія сего дѣла сообщить имѣю слѣдующее. Вышеназванныя населяютъ берега вверхъ по теченiю. Себя именуютъ итилитами, реку не иначе какъ Итилью, считаютъ себя исконнымъ населеніемъ этихъ земель и говорятъ на своёмъ языкѣ, коий требуетъ еще изученія, однако по-русски розумеютъ. Живутъ онѣ въ лѣсахъ, ловятъ рыбу и промышляютъ охотой, держатъ скотъ. По вѣрѣ же язычники, церквей не имѣютъ, а совершаютъ свои поганыя обряды, о чёмъ рѣчь пойдётъ далѣе, для чего зимой и лѣтомъ удаляются на острова. Бога не признаютъ, а молятся рѣкѣ и лѣсу, а всего больше почитаютъ своего старосту, котораго называютъ Итильваномъ и почитаютъ за сына рѣки. Онъ у нихъ и царь, и богъ, что же касается власти государственной, то на прямой вопросъ, признаютъ ли россійскаго царя, отвѣта получено не было».

Далее шёл тот самый кусок, который Рома уже прочитал, стояла подпись доносителя и дата – 6 ноября 1853 г. Ниже шли даты и цифры рекрутских наборов при учётном населении по сёлам. Возле итилитских стояли вопросы и прочерки – видимо, посчитать население не удавалось, а от набора итилиты уклонялись. После чего туда посылались полицейские. Удивительно, что никому из них не пришло в голову узнать об отношении итилитов к военной службе как таковой, все они сосредотачивались на фигуре Итильвана, в которой видели причину бед.

«…Этотъ человѣкъ имѣетъ колоссальную власть надъ дикими крестьянами, – жаловался следующий доноситель. – Онъ говоритъ имъ, что дѣлать, и онѣ безпрекословно слушаются его. Общеніе съ ними усложнено еще темъ, что говорятъ они на языкѣ, звучащемъ абсолютною тарабарщиной, хоть и слышатся въ нёмъ слова мордовскія, татарскія, а иногда и русскія, но всё же ничего общего съ этими языками нѣтъ. Никто изъ живущихъ бокъ о бокъ съ ними ихъ не разумѣетъ, тогда какъ они хорошо понимаютъ и легко переходятъ на любой изъ названныхъ языковъ. Говорить съ ними, такимъ образомъ, не представляется возможнымъ: по своей недалекости и кротости они не перечатъ, но въ одинъ день снимаются съ мѣстъ и уходятъ, такъ что, придя однажды, можно застать всю деревню пустой, а хозяйство брошеннымъ. Земли же свои они знаютъ хорошо, такъ что пущенная слѣдомъ погоня скоро теряется, а такъ какъ каждая семья имѣетъ свои заимки въ лѣсахъ и на островахъ, могутъ жить такъ сколь угодно долго, не возвращаясь въ сѣла…

Этотъ же Итильванъ – фигура миѳовъ ихъ и сказокъ. Его же почитаютъ они своего рода мессией, съ нимъ связываютъ свое благополучіе, ему приписываютъ много чудеснаго, отъ лѣченія больныхъ людей и животныхъ и до божественнаго прозрѣнія. Человѣкъ, называемый такъ, живетъ среди нихъ не всегда. Но если же появляется тотъ, кто назовется этимъ именемъ или кого они сами таковымъ посчитаютъ по однимъ имъ извѣстнымъ признакамъ, то итилиты впадаютъ въ родъ безумія, совершенно предаютъ себя его власти. Старожилы изъ русскихъ сѣлъ, сосѣднихъ съ этими, говорятъ, что ни о какомъ Итильване не слышали еще пятнадцать лѣтъ назадъ. На вопросъ, откуда онъ, всѣ, даже русскіе, отвечаютъ, что приплылъ по рѣкѣ, потому что онъ-де сынъ Итили.

Человѣкъ, котораго они именуютъ такъ ныне, – мужчина лѣтъ сорока, ростомъ высокъ, волосомъ русъ, и борода руса, какъ у всѣх итилитов. Живетъ онъ на краю сѣла въ бѣдной избѣ и своего хозяйства не имѣетъ, работой не занятъ. Но онъ и не имѣетъ на это времени, потому что главная его забота – это лѣченіе и еще болѣе успокоеніе приходящихъ къ нѣму крестьянъ. Они же снабжаютъ его всѣмъ необходимымъ, такъ что ни въ чёмъ онъ не нуждается. При своихъ лѣтахъ онъ недавно впервые женился и сейчасъ имѣетъ дочь-младенца, и жена его на сносяхъ. Поговорить съ нимъ намъ не удалось, потому что люди стоятъ къ нѣму въ очередности и пускаютъ развѣ что тѣхъ, кто сильно мучается болью или при смерти. Намъ довелось видѣть, какъ принесенный къ нѣму отрокъ лѣтъ четырнадцати, до того упавшій съ лодки и бывшій безъ памяти, такъ что многіе сочли его утопшимъ, очнулся и всталъ послѣ наложенія рукъ и поцѣлуя въ уста. Въ другомъ случаѣ названый Итильванъ излѣчилъ молодуху, находящуюся въ родовой мукѣ, такъ что она тутъ же родила здороваго младенца, коій и былъ показанъ собравшейся толпѣ. Однако не всѣ лѣченія кончаются хорошо, и иногда онъ признаетъ самъ, что ничего не можетъ сдѣлать, предавая больного его судьбѣ. Но и въ этихъ случаяхъ больные уходятъ отъ него успокоенные. Думается, что разговорами своими названный Итильванъ снимаетъ съ нихъ смертную тоску, отчего они пребываютъ впредь въ добромъ расположеніи духа и ужѣ не тяготятся своею участiю.

Стоитъ ли говорить, что всѣ названные нами примѣры чудесъ, сотворяемыхъ Итильваномъ, приводятъ толпу, постоянно окружающую его домъ, въ неистовство…»

В этом месте текст неожиданно обрывался – ни даты, ни подписи. Сразу за ним шёл другой:

«Озабоченный всё растущимъ вліяніемъ самозванаго пророка въ средѣ необразованныхъ крестьянъ … уѣзда, священникъ … прихода, отецъ Н-й произвелъ слѣдующее, съ нашей точки зрѣнія, хорошо просчитанное дѣло. Узнавъ, что самозванецъ считается родомъ изъ деревни Неврюги, онъ поѣхалъ выше по теченію, гдѣ находится русское сѣло Стропинино, и нашелъ тамъ старуху-крестьянку нужныхъ годовъ, Пелагею Ст-ву, вдову. Будучи склонной до винопития, она за вознагражденіе согласилась показать прилюдно, что въ молодости снесла своего новорожденнаго дiтя, прижитаго во грѣхе, въ рѣку, о чёмъ священникъ зналъ изъ исповедальныхъ списковъ. Будучи внушаемой и узнавъ о сути дѣла, она сама увѣрилась, что живущій въ Неврюгино человекъ, именуемый Итильваномъ, и есть её чудомъ спасшійся сынъ. Такъ что когда доставили ея на мѣсто, Пелагеей былъ разыгранъ своего рода спектакль, въ искренности котораго не могъ бы сомневаться никто изъ присутствующихъ.

Какъ и разсчитывалъ отецъ Н-й, появленіе матери даннаго человѣка должно было вызвать смятеніе и сомнѣніе въ умахъ прихожанъ, что и случилось тутъ же. Однако названный Итильванъ, понимая, по всей видимости, вѣсь рискъ своего положенiя, селъ подлѣ Ст-вой и, взявъ ея за руки, разговаривалъ съ ней тихо и кротко. Хоть говорилъ онъ по-русски, что именно было имъ сказано, слышать мы не могли. Однако не прошедъ и десяти минутъ, слезы брызнули изъ глазъ старухи, сама она повалилась въ ноги проходимца и стала каяться въ обмане, называя его батюшкой и избавителемъ. Послѣ чего примкнула къ ряду тѣхъ, кто почитаетъ его, и утверждаетъ также, что съ прикосновеніемъ его избавилась отъ своей пагубной склонности къ вину. Съ отцомъ Н-мъ общаться избѣгаетъ и обличаетъ его прилюдно въ томъ, что-де подстрекалъ ея къ обману.

Такъ же и многіе русскіе, равно какъ и инородцы, однажды попавъ къ Итильвану, становятся его лютыми поклонниками, забываютъ святую церковь, въ чёмъ видится намъ большой рискъ и опасность. Посему предлагаемъ принять всяческіе мѣры, вплоть до ареста и изоляціи самозванца…» И т. д., и т. п. Год 1859-й, июль месяц.

Рома захлопнул тетрадь и закрыл глаза, откинулся в кресле. Перебор. На сегодня явно перебор. Да и то ли это, чего он искал? Нужно ли ему всё это? И про кого – про Итильвана, про их Итильвана, своего, которого и ждёшь и веришь, хотя ни во что уже не веришь и ничего в этой жизни не ждёшь?

И всё-таки, всё-таки… Что-то давило и не давало покоя. Как будто главного тебе не рассказали. Осталось где-то там, за забором всех этих протокольных слов. Живое, пульсирующее, настоящее. И найти его, почувствовать, увидеть хотелось всё ещё очень. Забытое, ушедшее. Глаза первопредка. Не то рыбьи, не то зверьи, не то человечьи глаза. Если заплыть подальше и долго, пристально вглядываться в пустоту воды под собою, вдруг всплывёт и будет смотреть глубоководно, подслеповато, как и ты всматриваешься, еле угадывая, еле улавливая его под водой, почти путая со своим отражением.

Это как в густой туман спускаешься с яра. Не видно ни зги, одно белое молоко кругом. Лес остался наверху и сзади. Лес – простой и понятный даже в тумане: от дерева до дерева идёшь и видишь, и всё узнаёшь и понимаешь, но вот вышел на яр – и перед тобой ничего. Пустота. Одна белая-белая мгла. Осторожно спускаешься с сыпучего яра, будто погружаешься в туман всё глубже и глубже. Тихо, влажно, плещет волна о влажный песок. О влажный песок и о брюхо крутобокой дедовой лодки. Так и находишь её – по звуку. Лодки делали на века. Уходили ранней весной, ещё почти зимой, в лес, выспрашивали, высматривали, потом точили да выпаривали, огнём, ножом доставая из осины душу – крутобокую итаку. С ней жили, её завещали внукам. И Рома знал, что где-то его ждёт старая дедова лодка. Дед бережно хранил её, вот она и ждёт его, качается на волне, а стоит шагнуть – сразу отчалит и поплывёт в молоко и туман.

Без вёсел. Для этого путешествия вёсла не нужны.

Клубится туман. Что лодка движется, ясно только по тихому шёпоту струи бод бортом. Струя упругая, толкает, словно бы кто-то лодку несёт. Можно расслабиться и лечь на дно. И ни о чём не думать. Река для итилита – мать и дом. На реке не страшно. И с рекой не страшно. На реке смерти нет, ами так говорила. Смерть ждёт дома, а на реке – одно успокоение. Счастливыми считались те, кого забрала Итиль. Кто домашней смертью умер, ещё добраться до неё должен, дойти, добрести из своего залесья – страны в молоке и тумане. Волна шепчет о борт, будто кто-то баюкает, и вокруг ни зги. Не закрывая глаз, можно наяву грезить. Что-то угадывается, что-то чуется и слышится в бормотании, в шёпоте волны, в упругой тяге подводной струи, и можно видеть реку до дна, можно видеть небо до дна – и ничего между тем не видеть.

Вдруг садишься, будто кто-то в спину толкнул.

Туман развеяло. Распахнулось чёрно-звёздное, ясное, холодное над головой, и чёрная вода снизу сияет, а берег, гора и город на ней кажутся неживыми, вымершими.

И видно, что вода прибывает. Будто выгибает спину неведомая подводная гора, речное чудо-юдо – поднимается река, вспучивается, несётся вперёд вместе с лодкой. Растёт и нарастает над берегом стремительно, неуклонно. И Рома сверху видит его весь: вот Подгорная, вот церковь на яру, вон площадь и дома – тут и ДК, и администрация, и ряд хрущовок, и сталинки Главной, где в коляске своей уснул Алёша… Но вдруг треснуло что-то под брюхом, глухо ухнуло – и забурлила, ринулась в город вода. Понесло лодку, только успел вцепиться в борт. Летит стремительно, аж уши заложило, а сам понимает – дамба! Дамба над городом, держит весь Подгорный от воды. Но что реке дамба? Вот ухнуло и покатилось: Подгорный вмиг скрылся, как не бывало, несёт, затопляя, река вверх, по Спасской, глотая дома, глотая улицы, вот уже и школы не стало, вот уже близко ДК, площадь – и вот нет никакой площади, нет никакого ДК. И Нагорный, и его родной Нагорный – всё ныряет под воду, всё закрывает водой. А лодка несётся, и он в неё – как на спине взбесившегося коня: и слететь страшно, и оставаться опасно. Как завороженный вцепился в борта и летит. Вот уже глубоко внизу – все улицы, где-то там скрылась Кривошеинская проплешина и ближний лес – и вдруг остановилась вода, стихла.

Качаются вровень с лодкой верхушки сосен. Гора с лесом еле вылезла, еле спаслась.

Качается лодка. И он в ней. И тишина вокруг, опять – только тихий лепет о борта.

Осторожно, чтобы не раскачать лодку, переваливается и выглядывает.

И вдруг – чудное дело! – вдруг всё понимает. Даже не так: знает, что останется навсегда один, в этой лодке, если ничего сейчас не сделает.

Но он знает, что надо делать.

Под лавкой ати всегда держал нож – плоский, острый, лезвие старое, сточенное дугой. Рыбу вскрывать. Засунут за доски. Нащупал его, половчее взял. Руку за борт и одним движением полоснул по коже чуть выше запястья. Кровь – чёрная, густая – устремилась к воде.

Итиль закипела. Белая пошла пена, где кровь коснулась воды. А он опустил ладонь в воду, кровь свою – в воду и ночь, и сам смотрит, не может глаз отвести – вот они, вот они, проступают, поднимаются со дна, всплывают – неведомые, чудные, не то рыбьи, не то звериные, не то человечьи глаза – чёрные, без белков. Глаза рода, предка, первого, чья кровь навсегда привязала их к реке…

Пальцы разомкнулись – нож канул в пустоту.

Тетрадь хлёстко шлёпнулась об пол.

Рома вздрогнул всем телом и проснулся.

Тихо шуршали электронные мозги в коробках. Из коридора с пониманием поглядывала Звёздочка.

Тело затекло, а ещё больше – рука, упавшая с кресла. Рот приоткрыт. Как он не любит, когда во сне открывается рот: лицо становится жалкое, слабое, не то детское, не то стариковское. А он всегда открывается, если заснул сидя. Поправился, сел. Пожевал губами. Поднял тетрадь, глянул, где открылась: «Про ведяну», – было написано там.

– Смотри-ка, Звездуха, а завтра в Ведянино как раз. Может, по ней можно гадать? – ухмыльнулся Рома.

Закрыл тетрадь, потянулся и встал. По телу расплывалась приятная истома. Чувствовал себя бодрым, на удивление. Потушил свет в серверной, прикрыл дверь. Подошёл к чучелу, заглянул в глаза.

– Пока, лосиха. Завтра не приду, завтра нас великие ждут дела.

Слегка шлёпнул её по носу тетрадкой. Безответная Звёздочка промолчала.

Глава 4

Ведянино – село большое. Местная птицефабрика, дух которой долетал до города, если ветер менялся на северо-восточный, снабжала мясом и яйцом всю область, поэтому Ведянино держалось самостоятельно и даже с какой-то местечковой спесью, вроде как не мы от города зависим, а он от нас. Приглашая на праздники ансамбли из райцентра, сами всё оплачивали и на гонорары не скупились, поэтому ездить к ним любили, ездили часто, благо, праздников в году много. Но звукач у них был свой, и ни Тёмычу, ни Роме такой чести, как рулить концерт в Ведянино, ещё не выпадало.

Лиха беда начало.

Рома уныло пялился в окно «газельки», пока мчали по холмам мимо леска. По тем самым холмам, где он бродил раз в неделю, и мимо того самого леска, где была поляна. Его поляна. Погода выдалась хмурая, тяжёло набрякшая туча висела низко, но пока не разбрызгалась, берегла себя.

Село разлеглось в низинке. Домики стояли разноцветные, весёлые, подновлённые – видно, что люди живут с удовольствием. Рома знал, что когда-то это было итилитское село, отчего и название, но теперь русских тут было больше, итилиты растворились, ушли в плотную русскую почву, так что и не отличишь. Как ни странно, такова была судьба многих не перемещённых при затоплении сёл. Те, кто вывез дома, держались до сих пор, будто законсервировались, словно не переезжали никуда, а остались на дне и там продолжали прежнюю жизнь. Дед говорил, что даже улицы ставили один в один, так что все вывезенки повторяли свой подводный прототип. И ещё все они в глуши, куда не добраться. Русских там не встретишь, Дворцов культуры нет, да и школы – только младшие классы. Остальных – в интернаты. В то же Ведянино, например. Зато что-то важное там держалось – язык хотя бы, и Рома понимал, что внутренне он больше радуется судьбе дедова села, нежели большого, цветастого, крепкого Ведянино.

Дворец культуры стоял на площади в центре. Сердцем площади была клумба, летом засаженная цветами, но сейчас уже жухлая. Посередине клумбы стоял памятник воину-освободителю в шинели и с ружьём. У ног воина паслась, объедая вялые тряпочки умирающей природы, пегая коза.

«Газелька» подкатила к крыльцу, развернулась задом. Стали выгружаться.

Выезжали в район обычно народные и заслуженные – всё те же «Итиль арзянь» и «Просторы». Однако не в полном составе: примерно по половине того и другого коллектива. Пока ехали, Рома пытался прикинуть, как они намереваются выступать. Но похоже было, что ситуация их не смущала, как и вообще близкое соседство конкурентов: всю дорогу тётушки из того и другого народно-заслуженного мирно чирикали за жизнь. Как будто молчаливая война, ведущаяся в стенах ДК, этими стенами и ограничивалась.

Ведянский дом культуры был построен где-то в мутных тридцатых, о чём легко было догадаться по архитектуре – одноэтажный и вытянутый, барак бараком. Впрочем, с новым сайдинговым фасадом цвета топлёного молока. Тётушки-музыкантши, выскочив из машины, уверенно направились внутрь. Рома с баянистом Славой потащились следом, обвешанные мешками с костюмами и баяном.

Внутри ведянский Дом культуры напоминал Дом культуры Итильска, только не новый, а старый, в который Рома в школе бегал. Стены здесь были зелёные, пол деревянный, по стенам зеркала. Пахло старым деревенским домом – сложная смесь запахов пищи, скота и человека. А прямо напротив входа висела большая растяжка, на которой из гигантского яйца вылуплялся весёленький цыплёнок, этакий петушок – золотой гребешок, и, закатив глаза, готовился петь. Над его головой вместо солнца висела жёлтая эмблема птицефабрики.

И всё бы ничего, но фабрика называлась «Золотой кукарил», что неизменно вызывало у Ромы неприятное чувство. Потому что кукарил был не самым приятным персонажем итилитских сказок. Птицезмей, в нём, конечно, предполагалось что-то от петуха, но в целом тварь мерзкая, жила в болотах, и встретить его не хотелось никому. Поэтому и говорить о нём вроде как не полагалось – ещё накличешь. Назвать так птицефабрику мог только человек, напрочь лишённый страха – и мозгов заодно.

Рома прошёл вслед за баянистом в зал.

Первым делом, входя в новое помещение, он всегда оценивал акустику. Это было уже на уровне рефлекса – уши включались сами. Здесь акустика была никакая: плоская вытянутая комната, покатый рассохшийся деревянный пол, чуть приподнятые ряды старых кресел в коричневой обивке из кожзама, тяжёлые гардины в простенке и на дверях. Звук летал в центре хаотично, а у первых рядов, наоборот, тонул, как в подушку. На сцене в одном углу можно было в голос обсуждать соседку по даче, всё равно в другом тебя не услышат. Как петь в таких условиях, Рома не представлял, но похоже было, что тётушек это нисколько не волновало: они спокойно ждали, когда принесут костюмы, и потянулись в гримёрку переодеваться.

Избавившись от кулей и баяна, Слава развернулся и пошагал обратно, жадно вставляя в рот сигарету.

– Я покурю, – бросил Роме, натолкнувшись на него глазами.

– А мне у кого спросить? Ну, про оборудование?

– Да тут заведующая, она будет. – Вдруг у Славы что-то вспыхнуло в глазах, он даже остановился и вынул сигарету. – Заведующая тут, короче, знаешь, прямо вот вся… – Он чмокнул губами и обвёл в воздухе округлые формы. – Такая, ты чё! Увидишь – узнаешь.

В этот момент, как по заказу, из фойе послышалась поступь каблуков, и в зал вплыла высокая полнотелая шатенка и двинулась к ним. Слава обернулся и замигал Роме так яростно, что можно было подумать, у него тик.

– А, вы из Итильска? Уже приехали? – говорила шатенка. Голос у неё оказался громкий, но при этом полный томности. Роме показалось, что он видит Стешу в лучшие годы – те же царственные движения, тот же гонор, только у этой благодаря молодости всё окрашивалось бордовым флёром сексапильности. – Я вас помню, вы у нас были. – Она равнодушно глянула на Славу сверху вниз, тот закивал и что-то замычал. Взгляд её скользнул дальше – на Рому: – А вы – первый раз, да? Марина. – Подошла и сунула ему свои длинные, полные пальцы, улыбнулась широким, красно накрашенным ртом. Пальцы у неё были деревенские, шершавые и казались старше своей хозяйки. На лице переливался разными цветами целый арсенал косметики. Рома отметил, что издали она выглядела лучше. – Вы – играть? – Заведующая усердно пыталась держать городское выражение, как его понимала – официальное и надменное.

– Нет, я – рулить. Звукорежиссёр я, – уточнил Рома.

– А-а! – протянула заведующая и вдруг заулыбалась, забыв про наигранную официальность. – Так вы вместо нашего Вовы сегодня? И дискотеку, да? – Улыбка у неё оказалась хищной и жадной, а глаза вспыхнули.

– И дискотеку, да, – отвечал Рома, глядя, как Слава, отступая к дверям спиной, подмигивает с сальной миной. Рома поморщился: – Я хотел спросить, где у вас тут что.

– Пойдёмте, я всё покажу. – И она двинулась за кулисы, раскачивая кормой. Рома потянулся следом. Корма у неё была что надо, да и вообще вся плотная, до хруста, Слава не соврал.

С другой стороны сцены оказался такой же закуток, но заваленный оборудованием. Заваленный в прямом смысле слова: микрофонные стойки, коробки со шнурами и микрофонами, усилители – всё лежало вповалку. Рома чуть не крякнул, увидев этот бардак.

– Вот, здесь всё, – говорила Марина, пока он, присев, пытался разбираться. В полумраке закулисья видно было плохо. – А пульт там, в середине зала, видели?

– Ага, – отозвался Рома, перебирая микрофоны. Его мучили мрачные опасения, что половина из этого может попросту не работать, а что именно, ему предстоит выяснять в процессе наладки звука. А ведь была мысль привезти хотя бы микрофоны. Но Стеша не дала, убедила его, что там всё есть. Есть, как же. Надо было её не слушать.

– А для дискотеки мы колонки выносим в фойе. И там другой пульт. Точнее, ноутбук, – ворковала Марина.

– Ага, – снова отозвался Рома, как вдруг почувствовал, как мягкая коленка скользнула у него по спине. От неожиданности он обернулся.

– Выпить хотите? – буднично спросила Марина.

– Нет. – Рома поднялся. Она оказалась совсем близко и смотрела без тени смущения, с какой-то животной прямотой. – Перед работой не пью. А свет у вас здесь где включается?

– Там, – она шагнула к стене и щёлкнула рычажком. Яркий белый свет резанул по глазам, выхватывая всё жёстко, контрастно. – Ладно, если что, я рядом, – сказала Марина и уплыла, вдавливая в пол каблуки.

Час до концерта он провёл в мыле, меняя микрофоны, пробуя разные шнуры, пытаясь добиться хоть мало-мальски приличного звука. Задёргал тётушек, задёргал Славу, требуя от них то попеть, то поиграть, расставляя их на сцене, пробуя все возможные варианты. Тётушки стали ворчать, Слава лениво посмеивался: «Да забей, Ромыч. Лучше не станет. И никто не услышит». Это Рома понимал, но плохо делать не любил и не умел.

В итоге, когда впустили зрителей, он сумел добиться хотя бы того, что всех выступающих было слышно, а баян не покрывал голосов.

Зал был не полный – человек тридцать работников птицефабрики средних лет, но принимали районных музыкантов хорошо. «Просторы» и «Зори» в очередной раз Рому удивили: они скооперировались и пели вместе. Оказалось, они прекрасно знали репертуар друг друга. Сперва выступали «Зори», и все тётушки дружно вышли в белых платьях и красных очельях. Пели лирическое, заунывное. Зрители раскачивались в такт. Отпев, они вместе со Славой чинно раскланялись и ушли за кулисы, осталась одна Наталья Петровна, обладавшая тремя регистрами. Она спела сольно «Азь коразь» и заунывную «Торонуру». Зал расчувствовался, кто-то всхлипывал, хотя наверняка слов не понимали. Наталье Петровне, когда та удалялась, кричали «браво». Ансамбль тем временем переоделся в русские сарафаны, один Слава переодеваться не стал, только подпоясался цветным поясом. В новом амплуа пели плясовые. Под строевую-хоровую «Выходила молода» зал подпевал и аплодировал.

Потом все оттуда потекли.

Музыканты пошли переодеваться, и Рома снова забегал, убирая оборудование. Пока он челноком метался между закулисьем и сценой, собирая микрофоны и сворачивая шнуры, откуда-то взялись два быковатых молодца, отключили и утащили боковые колонки. Закончив, составив стойки, сложив микрофоны по коробкам, а шнуры повесив на крючки, которые для этих целей обнаружились на стене, Рома почувствовал горечь, что всё это ненадолго, и местный звукарь, вернувшись, вернёт всё, как было. Кинув прощальный взгляд на временный порядок в кладовке, он вспомнил про дискотеку и пошёл в фойе.

Там уже всё оказалось готово: молодцы не только вытащили колонки, но и подключили светомузыку – под потолком, создавая ностальгическую атмосферу девяностых, разбрызгивал серебряные искры световой шар. Вдоль стен стояли столы с выпивкой и закуской, возле них толпились люди – оказалось, что никто не ушёл, просто все перетекли сюда. Поодаль примостился стол на железных тонких ножках, похожий на школьную парту, на нём стоял ноутбук – Рома догадался, что это и есть его рабочее место.

– Ну, как вам? – Слева нарисовалась Марина. Она успела переодеться в яркое красное платье, глухое, без декольте, но с открытыми руками, так что Рома в полутьме её не сразу узнал. – Можно уже начинать? Или вы отдохнуть хотите?

– Да не знаю даже… Как у вас тут обычно? Народ-то ещё будет?

– Будет, будет. Старпёры сейчас выпьют и уйдут, – она кивнула к столам, саркастически скривив губы. – Они обычно не остаются. Дискач – для молодёжи, правильно же? Выпить ещё не хотите? – Она посмотрела на него прямо. – Теперь-то можно.

– Рано.

– Бесплатно. Спонсор башляет.

– С чего такая щедрость? Вроде не праздник?

– У нас всегда так – развлечение и угощение за счёт предприятия. Раз в квартал. У нас директор знает, что людям надо. – Она снова осклабила свой красный рот. В мигающей полутьме Рома видел только его, он казался щелью, лица было не разобрать, но для Марины так было лучше.

Она поймала его взгляд и ухмыльнулась:

– Ладно, давай начинай. Я рядом.

Подмигнула и ушла. В полутьме её движения казались загадочными и манящими. Рома проследил её и наткнулся глазами на Славу, который стоял у крайнего стола и быстро засовывал в рот бутерброды, также не сводя глаз с Марины. Столкнувшись взглядом, Слава поднял руку и помахал, потом закинул стопку водки и продолжил жевать.

Рома отвернулся и сел за раскрытый ноутбук. Папка с музыкой висела на рабочем столе, даже искать не надо. Пробежавшись по составу композиций, Рома порадовался, что захватил с собой флешку – будет чем разбавлять этот треш. А для сохранности собственной психики у него был с собой плеер и вакуумные наушники.

Из зала вышли и проследовали к дверям музыканты. Наталья Петровна заметила Славу, махнула ему. Тот быстро сглотнул, сгрёб с тарелки бутерброд, подхватил стоящий у ног баян и поспешил следом. Рома смотрел в спины уходящим так, будто они оставляли его на острове, и остров этот был необитаем, только дикие звери населяли его.

Чувство это усиливалось по мере наполнения фойе.

Ладно, в двенадцать карета превратится в тыкву, и меня отсюда заберут, подумал он и врубил музыку.

Уже через полчаса всё закрутилось как надо. Народ разогрелся. Грохотало, шар разбрасывал колотый свет на пол, стены, на извивающихся людей. Контингент сменился – притащилась молодёжь, старшие расползлись, те, кто остался, планомерно напивались в дальнем углу. Резвая компания мужиков лет тридцати выкаблучивалась в центре, явно пытаясь привлечь внимание молоденьких девиц. Те держались в сторонке, делали вид, что не смотрят на них. Молодые пацаны кривлялись на периферии. Роме было занятно наблюдать эту чётко соблюдаемую диспозицию. Время от времени к нему подруливал какой-нибудь Коля, Шурик или Толян, наваливался сверху, дыша перегаром и норовя сломать крышку ноутбука, и тогда приходилось стаскивать с одного уха наушник – квадратные ритмы дискотечного музла взламывали мозг – и орать через плотность звука:

– Чего?

– Братан, реально, давай, а! – бормотали Коля, Шурик или Толян. Слышно, конечно, не было, Рома разбирал по губам, мотал головой, отталкивал протянутый пластиковый стакан или целый пузырь с водкой.

– Не могу, – орал. – На работе!

– А чё? – Коля, Шурик или Толян глядели налитыми бычьими глазами на инфернальным светом сияющий монитор и уходили, чтобы скоро заявиться опять, иногда с компанией. Просили что-то поставить. Рома не разбирал, чего им надо, но кивал и переключал композицию. Братаны уходили довольные, что бы он ни включил.

Марина мелькала, но не подходила. Она потихоньку напивалась – Рома замечал это по тому, как менялась её походка и отклячивалась попа. Она не плясала, а только прохаживалась туда-сюда с видом хозяйки гостиной. В руках у неё всегда был стакан. Рома отметил, что в таком амплуа она выглядит куда как органичней, нежели днём в роли заведующей. Заметив его взгляд, Марина расплывалась в улыбке, которая теперь была не двусмысленно-игривой, а вполне себе однозначной, поднимала стакан и пила, после чего неизменно облизывала губы. Рома прикидывал, сколько ему надо выпить, чтобы на это повестись.

Он бросал взгляд на часы на мониторе и считал время. В наушниках плыл дарк эмбиент. Под его психоделические разливы то, что творилось вокруг, выглядело совсем уж сюрреалистично. Воздух наполнялся парами алкоголя и потных тел.

Вдруг он понял, что кто-то на него смотрит. Поднял глаза – точно. Стояла у столба и пристально, не сводя глаз, глядела через темноту, толкотню и кривлянье. Зажатая, сутулая, держала тонкие бледные лапки перед грудью, будто прикрываясь ими, тёмные волосы висели плетьми, не то грязные, не то мокрые. Мелкая, младше, чем сюда должны бы приходить. Лет четырнадцать. Одета невзрачно – джинсики какие-то, свитер. Это на дискотеку-то – джинсики и свитер. Рома понял, что уже замечал её в зале, она бродила возле стенки, не выходя в центр, не танцуя, вообще будто не слыша всей этой музыки. Худенькая, маленькая, совсем ещё ребёнок, что она делала здесь? Обидит ещё кто.

Рома попытался ей улыбнуться. Она не ответила. Глазищи на тощем лице смотрели прямо, не мигая и странно, совсем без выражения – ни страха, ни стеснения, ничего. Просто глядели. Роме стало душно под этим взглядом, он отвернулся. Делать ему нечего, как переживать за какую-то девицу. Притащилась, значит, понимает, чем рискует. Это деревня, тут такие законы.

Перед монитором нарисовалось красное и склонилась Марина. Красный рот разрезало до ушей. Она что-то говорила. Рома стянул наушники.

– Хей, ди́джей! – протянула она пьяно и рассмеялась. – А ты сам-то чё не танцуешь?

– На работе. – Рома привычно кивнул на монитор.

– А чего такой строгий? – засюсюкала она, сжав губы куриной гузкой. – Вовчик всегда танцует.

– Не сомневаюсь.

– Выпей, а. Чё сидишь как пень?

В руке у неё проступил пластиковый стаканчик с водкой. Она сжимала его так, что он хрустел, совала Роме в лицо, норовя пролить всё на компьютер. Он отвёл её руку.

– На работе я.

– Фу, какой, – она скривилась. Но тут же оживилась, склонилась ниже и заговорила интимно, насколько только можно в шуме: – А поставь медляк, а я тебя приглашу, а? Если приглашу, не отмажешься, чмо будешь.

– Это не медляк. Это «белый танец» называется.

– У нас всякий медляк – белый, – сказала она. – Мужиков-то нормальных, думаешь, чо, завались? Ждать будешь, всю жизнь простоишь у батареи. Ну, короче, поставь, ага? – И она подмигнула ему, как делают девицы в рекламах, облизнула губы и стала уплывать в темноту.

Рома ухмыльнулся, мотнул головой и хотел было уже натянуть обратно наушник, как вдруг увидел, что в стороне завязывается какое-то дело: местная пацанва собралась кучкой, оттуда вылетали крики, а у стены, вжавшись, стояла та самая малолетка. Бритый паханчик что-то ей втирал.

Не успев оценить обстановку, Рома встал и направился к толпе.

– Я ваще, чё, не с тобой разговариваю? Так отвечай, да, по́няла! – давил паханчик, а остальная пацанва пялилась, хихикала, выкрикивала предложения, как ему нужно себя вести. В воздухе висело напряжение, хотя агрессией пока не пахло. Рома подумал, что всё можно ещё решить на словах.

– В чём дело, братва? – Он вклинился в толпу и подошёл к паханчику.

– Ты чо, из интерната? – крикнул кто-то девчонке. На Рому внимания не обращали. – Да я отвечаю, из интерната! Там дебилы все конченые. И глухонемая, по ходу.

– Мыыыы, мыыыы, – стали мычать за спиной и ржать.

Рома бросил взгляд на малолетку. Она смотрела по-прежнему прямо и совершенно спокойно. Ни капли страха, это ему издалека показалось. Просто стоит, прижавшись к стене, как будто ничего не понимает. Нечеловеческое какое-то спокойствие. Может, и правда больная? Он слышал про интернат для детей-инвалидов в Ведянино. Это бы всё объяснило.

– Да хули она глухая! – осклабился паханчик. – Сечёт всё, отвечаю. – Он схватил девчонку за руку и дёрнул. Её запястье показалось в его кулачище тоненьким, как веточка. – Чё, не нравится? А ты зенки закрой – и айда.

– Эй, давай полегче. – Рома протолкнулся к нему и положил руку на плечо. Паханчик обернулся, но девчонку не отпустил.

– А это чо за гондон? Ты откуда ваще?

Рома знал, что прямых выпадов лучше избегать, он все эти законы жизни выучил ещё в школе, но действовал инстинктом, не подумав и не успев ничего рассчитать. По-хорошему, уйти бы да забыть. Но он уже не мог.

– Это с Итильска, диджей! – крикнул кто-то сзади, прежде чем он успел что-то ответить. Рома спиной почувствовал, что этих, сзади, много.

– Из Итильска – и чё? Сюда пригнал и давай свои предъявы кидать? Сиди за пультом и не вякай!

– Ага. Ты девушку только отпусти, и досвидос, – сказал Рома как можно спокойней. Эти товарищи умеют считывать невербально. Говорить много не надо. Языка их он не знает, а интонации они понимают лучше слов. Как собаки.

– А тебя дерёт? Твоя, что ли?

Рома мельком глянул на девчонку. Она продолжала смотреть всё так же. Ни тени эмоций, ни испуга, ничего. Больная, точно.

– Не моя.

– Да оставь её, Гиря! – крикнул кто-то сзади. – Связываться ещё…

– Долбанутая, отвечаю, – поддержали его.

– А мне ваще по… – начал было Гиря, и как раз в этот момент Рома, который всё продолжал смотреть на девчонку, вдруг понял, что было в этом взгляде: старое насилие, детское, непонятое, но не пережитое, запекшееся на психике, как корка на ране – уродует, но уже не болит. Она и правда ничего не чувствует. И не понимает.

Ему вдруг стало тяжело и тошно, захотелось побыстрее свалить и уже больше никогда в эти глаза не смотреть.

– Айда, пацаны, – сказал он, перебив Гирю. Сказал совершенно спокойно, даже устало. – Не видишь, что ли, – больная. И оно тебе надо?

И вдруг, на удивление, это подействовало: оказывается, Гиря тоже смотрел на неё, и оказывается, его тоже торкнуло. Он уже выпустил её руку и отходил. И все отходили вслед за ним.

Это было как наваждение. Как будто все вдруг почуяли что-то, с чем не хотелось иметь дело. Тяжёлое, жуткое. Рома отходил вместе с ними, то и дело оборачиваясь. Она по-прежнему стояла не шевелясь и пристально, прямо на всех глядя.

Бред какой-то. Нет, забыть, забыть. Было противно и гадко, будто нырнул в реку, а по воде – зелёная плёнка из водорослей. Болеет река, цветёт. Пахнет мёртвой рыбой, и по берегам – грязь, окурки, банки, дерьмо. Мерзость.

Во рту стало кисло.

– Хей, диджей! – нарисовалась возле левого борта Марина. – Ты развязал, что ли?

Рома посмотрел на неё – она была совсем пьяная, но ещё держалась. Видно, знала свою норму. Но о нём, похоже, уже начинала забывать: глаза всё ещё масленые, но рассредоточенные, как в полусне, красный рот кривился в презрительной ухмылке – не к нему даже, а так, вообще, и взгляд скользил по залу, того и гляди уплывёт.

Рома почувствовал обиду. Оказывается, Маринино внимание весь день ему льстило, и смотрел он на неё, как на свою собственность, которой даже можно не пользоваться – она просто есть. Обида усилила предыдущее гадостное состояние.

– Говоришь, выпить есть, да? – спросил он.

– Я говорю? – усмехнулась Марина, но посмотрела на него с любопытством. – Да тут бухла до хера.

И исчезла в темноте, но тут же вынырнула с другого бока, Рома только успел повернуться. Со стаканом и бутером. Сыр уже заветрился, на нём выступила испарина, а хлеб был белый и чёрствый. Рома махом выпил, сморщившись, но бутер есть не стал.

– О, развязал! Ну, с почином, диджей! – обрадовалась Марина и исчезла, и появилась опять, теперь ещё с одним стаканом и бутылкой. – За знакомство? – сказала, наливая.

Чокнулась пластиком. Водка пролилась на пальцы. Рома замахнул, стряхнул ладонь. Его отпускало. Чувство омерзения притупилось, а тоска, которая уже поднималась, замерла, как камни, оползающие с яра, вдруг застывают по непонятной причине. Тоски Рома боялся. Тоска предвещала депрессию, а это всерьёз и надолго. В последний раз он выходил из неё год, ничего не мог делать, жил как во сне. И было это не так давно. Заново туда не хотелось.

Взял у Марины бутылку, налил себе полный, ей половину. Марина нетерпеливо елозила, как будто пританцовывала. Выпили. Рома куснул от бутера, и Марина, взяв его руку, постаралась изобразить киношную страсть, засовывая себе в рот остаток и не спуская с Ромы глаз. Выглядело это комично. Рома прыснул:

– Подавишься.

Марина с набитым ртом тоже стала хихикать, отмахиваясь от него руками.

– Медляк поставь, – сказала, дожевывая.

Рома двинулся к пульту. Стоило сделать шаг, как жар и хмель разлились по телу, с новой силой ударили в голову. Он чуял уже, что ему всё по силам. Хотелось куражиться. И тех глаз не вспоминать.

Он нашёл в списке что-то самое медленное. Марина воплотилась сразу же, будто шла за ним как тень.

– Потанцуем, диджей?

Он усмехнулся и оглядел её. Дебелая, вся как сытный пирожок, она источала желание или умело его изображала. А что? Стоит себе разрешить – и всё заводится. Инстинкты именно потому надо сдерживать, разбудить их – без проблем. Животное в нас ближе, чем кажется. Ближе, чем хотелось бы. Рома замахнул ещё водки, втянул в список следующую медленную композицию, чтобы хватило наверняка, и пошёл за Мариной.

Она уже томно извивалась в двух шагах от стола, недвусмысленно поглаживая себя ладонями по толстым бёдрам, и к ней на полной скорости из темноты плыл какой-то самец. Заметив его, Рома прибавил шагу, поймал Марину за руку и развернул к себе. Получилось даже грубо, она изобразила на лице удивление, но тут же осклабилась, давая понять, что именно так ей нравится. Положила руки ему на плечи. Он положил сперва левую на талию, правую – на плечо, но быстро почувствовал, что это здесь неуместно, как пионерское приветствие. Обе руки быстро опустились ниже и остановились на изгибе таза – ощупывать Марину дальше пока не хотелось, остатки трезвости ещё сохранялись.

– А ты классно танцуешь, – сказала она полушёпотом и подмигнула.

Рома знал, что грация у него медвежья, поэтому отвечать не стал, но с удовольствием отметил, как от её шёпота в животе потеплело. Сама Марина плавно качалась в его руках, под тонкой синтетикой прощупывались резинки от трусов.

От этого ритма, от пластики, от запаха алкоголя, который от неё шёл, кровь начала закипать. Он чувствовал, что она становится всё ближе и ближе, тепло от её тела уже ощущалось как жар. Вдруг одним рывком, не задумавшись, он притянул её к себе, словно бы вжавшись, вдавившись в мягкое и податливое. Марина охнула, а потом рассмеялась тихим, каким-то домашним смехом, обвила его руками и стала мягко качаться сама и раскачивать его. Кровь запульсировала сильнее.

– Давай, да? – сказала в самое ухо. Её волосы лезли в лицо, стало щекотно. Но жар окончательно ударил в голову, захотелось увалить её прямо сейчас. Она, чувствуя это, заелозила бёдрами, прижимаясь всё плотнее и плотнее. Задышала в ухо. Инстинкты рухнули, руки сами уже гладили и сжимали.

– Пойдём, – скомандовала она вдруг, развернулась и ринулась к светящемуся проёму выхода, крепко держа Рому за руку, как трофей.

Он двинулся следом. Думать себе не позволял.

Марина бежала на удивление легко и проворно. Вместе они свернули на лестницу, спустились на пролёт и понеслись по кафельному, залитому мертвенным светом люминисцентных ламп коридору. Маринины каблуки цокали о плитку, эхо гулко разливалось в холоде стен. Пахло кислой капустой и туалетом. Вдруг Марина свернула в какой-то закуток, в котором не горел свет, и тут же прижалась спиной к стене, а его привалила на себя:

– Иди ко мне. Ух, ты мой маленький, – прорычала она, как кошка в охоте, но Рома уже ни о чём не думал, руки всё делали сами, как и её руки, они двигались быстро и деловито, в них совсем отсутствовала пьяная расслабленность, которая сквозила во всех её движениях. Рома тоже чувствовал в себе только силу, а в голове – алый туман.

Поэтому не сразу понял, что свет из коридора застился. Осознал только через секунду.

Ещё через секунду в мозгу что-то вспыхнуло. Рома оторвался от Марины, поднял голову и обернулся.

В проёме кто-то стоял. Тощая, сутулая фигура. В контрастирующем свете не разобрать.

Наконец глаза сфокусировались, в мозгу переключились какие-то тумблеры на режим осознания, и он узнал: немая малолетка. Это она стояла сейчас и смотрела. По-прежнему без эмоций, прямо.

И он вдруг увидел себя её глазами – глазами изнасилованного ребёнка. Его охолонуло.

– Пиздуй отсюда! – закричала Марина в самое ухо, но девчонка уже пропала, как наваждение, просто растворилась – ни шагов, ни движения.

Марина молча развернула его к себе, и он вроде бы даже переключился обратно, но что-то было уже не так: не заводило, не держало, пропал кураж, и он всё продолжал видеть их со стороны, чужими глазами. Детскими. Больными. Это было противно. От Марины разило водкой, табаком и дешёвыми духами, а за ними – немытым женским толстым телом. Она ёрзала по стене и шумно дышала. Она была противная и чужая.

Но это всё ещё можно было перебороть, отключиться, заставить себя и доделать. Только вдруг что-то его толкнуло и отрезвило окончательно. Он оторвался от неё, прислушался к звукам, катившимся снаружи, и рванул в коридор, застёгиваясь на ходу.

– Ты охуел, нет?! – долетело в спину.

Рома не подумал отвечать. Вспоминая дорогу, он нёсся обратно в зал. Теперь он точно понимал, что его переключило: звуки оттуда. Всё это время сверху гремела музыка, которую он поставил, и мозг воспринимал это за белый шум. Но вдруг он кончился. И сейчас из колонок рвалось что-то нечленораздельное, совсем левое. Рома не разбирал, но знал точно: этого быть не должно.

Он ворвался в зал и дёрнул к компу. Там крутилась группа местных гамадрилов, давили на все клавиши подряд, а один торчал с микрофоном и пытался в него рычать. Народ на танцплощадке торчал соляными столбами, из темноты уже начинались возмущённые выкрики, гамадрилы отвечали матом и гоготом. В воздухе висело электрическое напряжение.

– Руки! – скомандовал Рома как можно более властно, подлетая к компу. Гопота посторонилась. – Руки! – рявкнул отдельно на того, что был с микрофоном. На шее у него болтались наушники. Рому передёрнуло, он рывком их с него стащил.

– Эй, чё, я не понял! – Гамадрил поднялся со стула. Его штормило, стоять нормально не мог, опёрся на стол. Похоже, это был Гиря, хотя, может, и не он, Рома особо не вглядывался. Уже без агрессии, спокойно, он подвинул его и сел на освободившееся место. Положил руку на мышку, стал щёлкать, возвращаясь в программу. Из колонок понеслось что надо. Поднял глаза на гамадрила. Тот так и торчал рядом с микрофоном в руках, будто держался за него, чтобы не упасть.

– Положь, – приказал Рома, перекрывая музыку. Гамадрил, на удивление, послушался.

– А чё, караоке нету? – заплетающимся языком спросил он. В голосе звучала обида.

– Нету, – передразнил Рома.

– У Вована всегда есть, – с той же детской обидой сказал гамадрил.

Рома решил не отвечать. Потянулся к наушникам, чтобы отгородиться от этого дурдома. На часах было одиннадцать, через час за ним приедет машина, минут сорок ещё оттрубить – и свободен. Эти товарищи скоро спекутся и будут по углам спать.

И тут ему в спину прилетело. От неожиданности он согнулся, упал грудью на комп. Вжал голову в плечи, оборачиваясь в сторону удара, но сзади уже наскочили, потащили вниз и в бок. Он рванулся, выкрутился и вскочил, пытаясь вырваться из их круга. В мозгу кольнуло, что драться лучше подальше от техники, он-то оклемается, а разбитый комп повесят на него, потом плати. Дёрнулся к стене, чтобы видеть всех и чтобы сзади никого не было, но это было невозможно. Его окружили, кто-то обхватил руками, он увидел перед собой двоих, кулаки втемяшились поддых, вошли как в тесто. Его согнуло, в голове пронеслось что-то о больничном, что, может, не так это и плохо, будет время отдохнуть, – как вдруг сжавшееся кольцо само распалось, люди расступились, и он, не выдержав равновесия, хряпнулся на пол, больно приложившись копчиком. Дыхание ещё не восстановилось, в голове гудело – один удар пришёлся-таки в висок. Он тряс головой, жмурился, заставляя себя подняться, пока не напали снова, – но ничего не происходило.

Он открыл наконец глаза и огляделся.

Пацанов вокруг не было. Они медленно расползались кто куда. Казалось, им вдруг всем стало лениво драться. Расслабленные чёрные фигуры добирались до стен, до стульев и садились, оплывая, или ложились, кто как.

Рома хлопал глазами. Он ничего не понимал.

И тут чуть в стороне заметил её – ту самую малолетку. Стояла поодаль, с тем же туповатым наклоном головы и смотрела. Просто смотрела.

И Роме вдруг тоже стало лениво, прямо ложись и спи. Тело расслабилось, он зевнул. Нет, надо всё-таки встать, добраться до компа, до вещей, не дрыхнуть же посреди зала. С усилием воли он подобрал руки-ноги, попытался подняться. Не получилось. Зевнул снова и опять уселся на пол. Провёл по глазам ладонью. Успеется. Он просто посидит немного – и обязательно встанет. Спать хотелось зверски.

И тут его кольнуло – он поднял глаза и поймал устремлённый на него взгляд. Постарался улыбнуться ей, даже помахать рукой, вроде как с ним всё нормуль, спасибо. Но взгляд обжёг: теперь малолетка смотрела гневно, не то с обидой, не то с ревностью, чего совсем нельзя было понять. Казалось, ещё чуть-чуть – подойдёт и влепит пощёчину. Рома уставился на неё – может, померещилось? – но она уже повернулась и пустилась прочь из зала.

От сердца отлегло. Он попробовал встать, ниоткуда взявшаяся расслабленность отпускала, хотя руки-ноги ещё были ватные. Не без труда он поднялся и медленно пошёл к компу.

Зал был почти пуст, все дрыхли по углам. Дискотеку можно было сворачивать. Карета медленно превращалась в тыкву.

Глава 5

– Вы ждали меня, и вот я явился! – прозвучало за дверью, и они вошли.

Точнее, первой вплыла Стеша, рассекая грудью пространство. Рома втянулся следом и остался подпирать косяк.

– Здравствуйте, Любовь Петровна, – загремела Стеша на всю комнату. – Как вы устроились?

По профессиональной привычке Рома прислушался к реверу, оглядел комнату. Пространства много, звуку есть где разгуляться. Хотя планировка плохая, да ещё и витрины-отражатели. Стёкла дрожали от Стешиного голоса. Это был краеведческий музей, зал итилитской культуры. Впрочем, весь музей помещался в двух комнатах – этой и зоологической. Маловато, конечно, но в старом ДК у них не было и того, витрины с мёртвыми зайчиками и белочками, с итилитскими костюмами, вёслами и сетью в качестве орудий труда стояли прямо в коридорах. Правда, там стояла и Звёздочка, которая почему-то после переезда не поместилась сюда, в большую и светлую новую комнату. Роме за неё было обидно, какая экспозиция итилитского леса без лося?

Народу в комнате было немного. Впрочем, в ЛИС никогда много не ходило: две бабушки, любительницы народной словесности, две школьницы – юные дарования. Сидел дядя Саша, глаза у него горели, лицо раскраснелось, его явно вдохновляло происходящее. И был ещё один чел примерно Роминого возраста, но здоровый, кровь с молоком, он развалился на стуле и смотрел сытыми, равнодушными и нагловатыми глазами. В руках – телефон, явно, только что от него отвлёкся.

Ну и была, конечно, Любовь Петровна. Она постарела, но Рома её узнал.

– Всё хорошо, спасибо, – отвечала она Стеше тихо. Она всегда так говорила, голос у неё креп и звенел, только когда начинала декламировать тексты. Нет, всё-таки что-то важное в людях не меняется.

Любовь Петровна мельком бросила на него взгляд. Интересно, узнаёт? Он почувствовал волнение и удивился этому.

Любовь Петровна отвернулась к Стеше. Не узнала.

– Хорошо, осваивайтесь. А мы вот к вам. Привела, как и обещала. – Стеша обернулась и поманила его рукой. – Ну, ты чего там застрял? Иди сюда.

– Ромочка, здравствуй! Я сразу тебя узнала!

Он не успел дойти – Любовь Петровна сама поспешила к нему и взяла за руки. Маленькая, хрупкая, уже и тогда, пятнадцать лет назад, была ниже его. А голос тёплый, прежний. Рома почувствовал, что что-то в нём дрогнуло.

– Я вас тоже, Любовь Петровна. Вы совершенно не изменились.

– Да ладно! – отмахнулась и зарделась. – Седая уже вся. Ты-то похорошел. Смотри, какой вымахал! – И тут же сжала его ладонь и повела за собой, туда, к стульям: – Друзья, я хочу вам представить – Роман Судьбин. – Голос её окреп и возвысился. – Очень интересный, творческая личность, настоящий носитель культуры. Рома прекрасно знает родной язык и наследие предков. – Рому передёрнуло. Стулья смотрели на него с одинаковым детским восхищением – что старые, что малые. Дядя Саша махал рукой, как вентилятор. Только детина не изменился, разве что ухмылка на его лице стала ещё более циничной. И кого-то он ему напоминал. Или казалось? – Последние годы Рома прожил за границей, но всё-таки вернулся в родные края. Ну, я надеюсь, он о себе нам сам расскажет. Когда-то Роман был частью нашего литературного кружка, я прекрасно помню его талантливые произведения. Сейчас он согласился нам помочь с постановкой – учить родному языку…

– И не только, не только, – вклинилась Стеша. Голос её не предвещал ничего хорошего.

– Правда? – обернулась к ней Любовь Петровна.

– Конечно. Мы же говорили с вами, Любовь Петровна: Рома будет спускаться на кране. В первой сцене. В качестве Итильвана.

Рома закатил глаза, но возражать сейчас не имело смысла.

– Ах, да, конечно! – обрадовалась Любовь Петровна. – Это будет очень эффектно.

– Степанида Борисовна, ещё же ничего… – попробовал вклиниться Рома.

– Всё в порядке, – оборвала Стеша и покровительственно потрепала его по плечу. – Мы уже поговорили с Сан Санычем.

– Самыч не подтвердил же ещё…

– Мне подтвердил, – отрезала Стеша. – Твоя, кстати, инициатива, радоваться должен.

– Какая, к чёрту, инициатива! Да это… Пробовать сначала надо, выдержит ли, – нашёлся Рома.

– Это я уже распорядилась. Ты сколько весишь?

– Я? – Рома растерялся и оглядел себя. И все его оглядели.

– Килограмм восемьдесят? – предположила Стеша.

– Семьдесят два с половиной, – хмыкнул из своего угла детина. Рома стрельнул на него глазами – голос тоже знакомый. Кто же это?

– Понятия не имею, – буркнул Рома. – Да и какое это…

– Мешков сколько брать, – перебила Стеша. – Ну, предположим, семьдесят. Мешки по двадцать пять… Три, значит.

– Каких ещё мешков?

– Сухой смеси. Для раствора. С ремонта остались. Сейчас Капустину скажу, пусть в зал принесёт три штуки. Подвесите и опробуете с Артёмом. Кран опробуете, – припечатала Стеша. Рома сдулся – оставалось надеяться, что Кочерыга давно загнал мешки и эксперимент провести не получится. – Всё, больше не мешаю. Репетируйте, Любовь Петровна. – И она победно удалилась.

– Хорошо, давайте же займёмся делом. Рома, бери стул, – стала распоряжаться Любовь Петровна прямо как раньше. – Как ты знаешь, мы решили организовать драмкружок при ЛИСе.

– Народный итилитский, – встрял дядя Саша.

– Да, да. Познакомьтесь, кстати…

– Мы знакомы, – буркнул Рома. Он всё ещё не мог переключиться и думал только о кране.

– Правда? Замечательно. Ну, не будем отвлекаться, с остальными я познакомлю тебя в процессе. В общем, у нас нашлась отличная пьеса. Ты знаешь, это настоящее чудо. Полностью на итилитском, я обнаружила в архиве. Не знаю, как она попала туда, я говорю, это прямо мистика… ещё и тема… автора нет… в общем, сплошные чудеса…

Пока она говорила, копаясь в папке с бумагами, Рома наконец переключился, и у него зародилось нехорошее предчувствие. С каждым её словом оно только крепло. Поэтому когда Любовь Петровна наконец извлекла копию и протянула – «Вот!» – он уже знал, что увидит на первой странице.

Иква́ты ро́тен, ке́ми овида́,

Оми́ дены́сь ване́да солида́…

Он ощутил себя в дурном сне.

– Ты представь! – продолжала радостно Любовь Петровна. – Ты только представь: это месяц назад, поговорили мы о необходимости создания народного театра с Александром Борисовичем…

– Кем? – не понял Рома.

– Я, я! – Дядя Саша снова замахал руками и заёрзал на стуле. Рома глянул на него, будто надеясь спастись из того кошмара, в который он вот-вот готов был кувыркнуться, но не помогло: кошмар только набирал обороты.

– Поговорили, но проблема: нет материала, – продолжала Любовь Петровна. – Пока ещё кто-то напишет пьесу, ты сам знаешь, уровень знания языка у нас оставляет желать, на крупное произведение решатся немногие. Так вот, возвращаюсь домой, начинаю листать архивы, и вдруг – пожалуйста! Выпадает это. Отпечатанное на машинке. Идеально: пьеса, на итилитском, в стихах! Учить легко и понимать – стихи всегда легче понимаются. И тема-то какая: приход Итильвана, там такая трагическая завязка… Ну, почитаешь.

Рома кивал и молчал. Чувство неприятного дежавю становилось жёстче.

– А что, откуда, кто написал – я ничего не поняла. Ну, я за неё, конечно, схватилась. Позвонила Саше… Александру Борисычу…

– Дядя Саша, можно просто я, – скромно поправил тот.

– Ага, – кивнула Любовь Петровна. – Он: конечно, давай. Но ты нам нужен, Ромочка. Понимаешь, тут язык хоть в целом простой, а непонятные места есть. Не говоря уж о правильном произношении. Ну и вообще, воссоздать, так скажем, быт, саму обстановку… Кто ещё, если не ты?

Рому передёрнуло. Да уж, кто, если не он. Кто ещё знает, что за непонятные места там встречаются, даже не заглядывая в рукопись. Правда, комментировать их у Ромы не было никакого желания. Особенно теперь, через пятнадцать лет.

– А это такая мощь! Такая трагедия! Тебе обязательно понравится. Я же помню, какие стихи ты писал. Как ныне уходит в кровавый закат, помнишь?

Рому передёрнуло второй раз.

– Ну что, согласен? – с надеждой спросила Любовь Петровна.

– Мне бы сперва почитать… трагедия, говорите… – бормотал Рома, стараясь соображать в экстренном режиме. Может, сразу отказаться? Так ведь всё равно сделают, и без него. Он представил себе на сцене всё, что там написано, и захотелось провалиться. Нельзя же предполагать, что никто в целой области не знает язык. Кто-то же да поймёт…

– Конечно, конечно. Ты возьми экземпляр, мы отксерили. Кстати, с первым выходом Итильвана, с прилётом на сцену над зрителями – это гениально! Это такой режиссёрский ход! Очень эффектно должно быть, очень! Давайте же, не будем терять время. – От энтузиазма она преобразилась и выглядела как раньше. Ну и что, что голова седая. Или он привык? – Рома, включайся. Если коротко, сюжет такой: в итилитскую деревню приходит Итильван. Но его никто не узнаёт. Он делает людям хорошие дела. – Она стала листать рукопись, наверное, искала хорошие дела. – Прозревает слепого, лечит корову у бедной семьи, помогает одной женщине… – Рома напрягся. Он надеялся, что именно это место Любовь Петровна не поняла. – Что там ещё? – Она подняла глаза от рукописи, ища поддержки в зале.

– Алкоголик, – тихонько подсказала одна из школьниц. Они были одинаковые, обе ботанички. У одной волосы распущенные, а у другой туго завязанные, как у девчонок из хореографической студии. Вот и вся разница.

Говорила прилизанная.

– Правильно, Марина! Вылечивает алкоголика… А его все прогоняют, никому он не нужен. Я так понимаю, здесь вступает в силу противоречие, имеющееся в современной итилитской среде. Здесь ты нам должен прояснить, Рома: если я правильно понимаю, изначально Итильван узнавался всегда, и его почитали, правильно?

Рома кивнул. Получилось не очень уверенно.

– Вот, правильно. Значит, здесь нашла место легенда, заимствованная у русских. Про Христа, который ходит по земле, и его никто не узнаёт.

В этот момент у детины громко зазвонил телефон. Он поднялся и направился к двери.

– Митя, ты куда? – неожиданно зычно гаркнула Любовь Петровна. Стёкла в витринах зазвенели, Рома вздрогнул: диапазону возможностей её голоса можно было позавидовать. – Сядь на место. Мы работаем.

– Мне звонят, – ответил детина лениво.

– Скажи, чтобы перезвонили потом. Через час.

– Ма, это по делу.

– Через полчаса.

Детина цыкнул зубом, нажал на отбой и развалился опять на стуле, уставив скучающие глаза в потолок. Совершенно как тогда. Рома подивился, почему он его не узнал сразу. Ну, или хотя бы не догадался.

– Так вот, – продолжала снова ровным голосом Любовь Петровна. – На чём мы остановились? Ах, да. Никто его не узнаёт. А потом приходит одна девица и говорит: если ты и правда Итильван и можешь творить чудеса, забери плод у меня из чрева… Да что же это такое? – с досадой простонала она, потому что дверь открылась и показалась харя Капустина.

– Чё, раствор-то? Куда? – спросила харя недовольно. Похоже, Стеша его изрядно поутюжила, чтобы он нашёл мешки. Рома подивился: неужели до сих пор не загнал?

– Потом, потом, – замахала на него Любовь Петровна. – Несите в зал. Потом.

– Две штуки только, не знай, чего решили – три, две и было всегда… – не слушал её Кочерыга.

Сейчас или никогда. Рома поспешил к нему, чтобы воспользоваться ситуацией:

– Любовь Петровна, я лучше пойду. А то у него и этих не станет.

– Но как же…

– Я ознакомлюсь, почитаю. Следующая встреча когда?

– У нас пока раз в неделю…

– Вот и замечательно. Я приду. А если какие-то вопросы, я всегда здесь. Спрашивайте.

Любовь Петровна смотрела вслед так растерянно, что даже не смела перечить.

Но если уж началась полоса бреда, то продолжится в том же духе. Закон жизни, Рома его выучил хорошо. Как вчера началось в Ведянино, так и пошло – и ЛИС, и эта неожиданно всплывшая пьеса. Рома прикрывал глаза и шумно выдыхал. Во-первых, потому что было стыдно, во-вторых, потому что серая пыль летела из мешка прямо в лицо. Ознакомиться, почитать… Он-то прекрасно помнил весь сюжет, как вчера писалось. И как подсунул рукопись Любовь Петровне в папку. Недоросль прыщавая, хотел поглумиться. Кто же знал, что она её не заметит тогда – и заметит сейчас? А язык она тогда лучше знала, похоже. По крайней мере, он рассчитывал, что она поймёт. И вот же, не поняла… Было стыдно, Рома снова закрыл глаза. И что теперь делать, совершенно непонятно.

В лес, в лес. На поляну. С утра тянет на поляну. Бежать. Там всё исправится.

– Так а я эта, ещё ничего и не секу, да. Только так: э, мол. Вона что. И такой, потихоньку, потихоньку оттуда. А оказалось – оно самое! Муж, прикинь!

Голос Тёмыча пробился через внутренний диалог, переключил на реальность. Это он всё о своих похождениях в район рассказывает. Полчаса назад спросил, как съездил в Ведянино, и завёлся, остановиться не может. Продолжение полосы бреда: все истории Тёмыча были одинаково скабрезные и идиотские, такие могли случиться только с Тёмычем и только в районе. Рома старался не слушать. Но и заткнуть его не было возможности: Рома стоял на стремянке и на вытянутых руках прикручивал к операторскому крану второй мешок. Говорить с поднятыми руками под тяжестью было мучительно.

– Короче, это надо воспринимать как отпуск. И бухнуть, и того, и всё за чужие деньги, – подхихикнул снизу Тёмыч.

– Вот сам бы и ехал. – Рома мотнул головой, сдувая с лица пыль.

– А ты? – хихинул Тёмыч. – Я бы поехал – а ты? Жизнь-то надо узнать. Чем народ живёт, всё такое. – Он ещё раз хихинул.

– И, с отвращением читая жизнь мою, я трепещу и проклинаю. И громко жалуюсь, и скорбно слёзы лью…

– Чего сразу проклинаю-то? – пробурчал Тёмыч. Похоже, обиделся.

– Ничего. Это Пушкин.

Рома докрутил последний узел на шпагате и опустил руки. Потрогал мешок. Вроде висит. Зацепился за раму крана, попробовал повиснуть сам. Раме хоть бы хны. На неё трёх таких Ром можно подвесить, она не прогнётся.

– Айда пробовать. – Он спрыгнул со стремянки.

Но сперва сходил умыться, а когда вернулся в рубку, Тёмыч уже успел нырнуть в соцсеть и похрюкивал над картинками. Щёлкал мышкой, лента ползла быстро, но Тёмыч успевал обрабатывать входящую информацию, ставить лайки и ржать.

– Твои бы способности, да в мирное русло.

Тёмыч не ответил.

Рома подошёл к окошку. Кран с прикрученными мешками выглядел курьёзно.

– Запускаю?

– Валяй, – бросил Тёмыч.

Рома щёлкнул переключателями. Кран дёрнулся и медленно пополз по рельсам. Плыл он плавно, точно так же, как и пустой.

– Сойдёт вроде? – сказал Тёмыч, отвлекшись от монитора.

Рома не ответил. Он следил за краном с таким чувством, с каким в детстве следил за полётом авиамодели: вот от тебя зависит движение где-то там, наверху, вроде бы не связанного с тобой механизма. И всё-таки он подвластен тебе, он слушается тебя, и ты какими-то неясными рецепторами должен чувствовать, что с ним, как меняется сила ветра, где восходящие потоки, – понимать, реагировать, управлять.

Рома прозанимался в кружке авиамоделизма недолго, особых успехов не имел как раз ввиду отсутствия этой удалённой проницательности, но чувство осталось. С краном всё было, конечно, не совсем так. С ним проще: тут рельсы, от них никуда не денешься. Убедившись, что он слушается пульта, Рома расслабился.

– Порядок.

– Ну а то, – поддакнул Тёмыч. – Я же говорю, выдержит. Можно больше цеплять.

– Было бы чего цеплять…

– Или кого, – хихикнул Тёмыч. Рома проигнорировал.

– Давай примерный маршрут отработаем. – Он сделал шаг от пульта. – Иди. Рули.

– А чё я-то? – удивился Тёмыч.

– Так ты будешь. Я-то, считай, там болтаюсь, – слетело с языка, и самого передёрнуло: болтаться там совсем не хотелось, он ещё надеялся отмазаться у Сама. А Стеша забудет.

Тёмыч хмыкнул, подъехал в кресле к пульту. Дернул рычаг, мешки закачались.

– Полегче, да! Не дрова.

– Нормально, – отмахнулся Тёмыч, но стал рулить мягче. Кран поплыл медленно. – Куда?

– Сюда подводи. Я отсюда стартовать буду.

– Из окна, что ли?

– Не из окна. Но отсюда, где поближе. Со стремянки. Так. Оки. Тут я подцепляюсь…

– И полетели!

Тёмыч пустил кран резко вниз. Захотелось дать ему подзатыльник.

– Блин, ну ты спокойно можешь!

– А чего?

– Чего, чего?.. Я тебе как-никак жизнь доверяю.

– Ой-ёй-ёй, – запаясничал Тёмыч, но кран придержал, повёл мягче. Доехал до сцены, вытянул длиннющую шею и стал опускать вниз.

– Ага, нормально. Тут я отцепляюсь…

– Краснонос и седовлас, кто я, детки? – забубнил Тёмыч басом, перепутав прилагательные местами.

– Дикобраз, – ответил Рома. Тёмыч ржал. – Короче, порядок.

– Мало как-то. Давай ещё полетаем.

– Валяй, – отозвался Рома, теряя к происходящему интерес. Отошёл и сел в дальнее кресло. Ещё три часа до конца рабочего дня. Как бы пораньше свалить?

Кран втянулся и пустился обратно. Над залом у него были круговые рельсы. Добравшись до них, Тёмыч пустился наворачивать, вытягивая шею то внутрь, то наружу.

– Вжжж, вжжж, – озвучивал Тёмыч.

– Дебил, – хмыкнул Рома. – О, кстати. О дебилах. Ты о ведянинском интернате что-нибудь знаешь?

– А ты не там разве учился?

– Отвали. Нормально же спрашиваю.

– Ну а чего надо?

– Так. Просто.

– Ничего я не знаю. Дебилы там. Глухие, слепые, калеки. Со всего района. Дети алкашни.

– Это детский дом?

– Нет вроде. Интернат просто. Хотя… Их туда как сдают, так и забывают, по-моему. Это же… Россия, – закончил Тёмыч, не найдя другого слова.

– А ты видел кого-нибудь оттуда? Они очень странные?

– Неа. Я даже не знаю, куда их потом девают. В дурдом, что ли? Фиг знает, но ведь девают куда-то же.

– А вот если была толпа пьяных бугаёв. Кровь кипит, водка в мозгах булькает. И одна сопля из этого интерната их всех… как бы это правильно… загипнотизировала, что ли. Это как?

– Чего? – не понял Тёмыч и даже отвлёкся от крана.

– А того. Они её вот-вот утащат и порвут, как тузик грелку. А она смотрела, смотрела, и – бац! – они как овечки, слёзы раскаяния в глазах.

– Гонишь.

– Не гоню. Сам видел. Вчера. И два раза так.

– Да ладно.

– Я тебе говорю!

Вдруг Тёмыч дёрнулся к залу, и Рома метнулся к окну. Кран, на полной скорости описывающий дуги по рельсе, неожиданно остановился. Шею его по инерции откинуло, и мешки пронесло. Первый оторвался сразу и улетел в стену. Пылевой заряд ударил в кресла, забрызгал зал. Второй остался висеть, накренившись и раскачиваясь. Вот-вот сорвётся.

– Бдыж! – прокомментировал Тёмыч. Он вытянул шею, разглядывая стену и кресла. – Блин, задолбаешься пылесосить. А прикинь, человек был бы, а? Мозги об стену – шмяк! Не отмыли бы! – наваливал он с восторгом, не в силах остановиться. Рома посмотрел на него мрачно. – Ладно, не ссы. Ты когда там будешь, я чуть-чуть, савсем нэжна. Это же был пробный запуск. И не такое ещё бывает. В космосе, например…

– Ага. Космонавт, – сказал Рома и вышел.

Найти тётю Лену с пылесосом. Позвать в зал. Отцепить оставшийся мешок и унести. Сдать Кочерыге. Пусть бухает. Выбраться через задний ход.

И – свобода.

Лес и поляна.

Что-то сладко заныло в душе.

Заходить домой за едой и инструментами времени не было. Бог с ними. Сейчас хотелось не играть, а успокоиться, спрятаться. Снять с души то, что накопилось за эти дни.

Выбегая, глянул на часы в фойе. Было начало четвёртого. Поздно, конечно. Если только туда и обратно. Рысью.

Пустился из ДК бегом. Выбежал за город, свернул в поле и пробежал ещё часть пути – не хотелось останавливаться. Только у леса сбавил шаг и пошёл, восстанавливая дыхание. Углубился уже спокойно – и началось традиционное блуждание. Мусор, все эти странные вещи, кусты и подлесок, редкие тропы, обрывающиеся нигде… Но сейчас что-то было иначе: сознание не отключалось, дорога не превращалась в медитацию, он шёл, раздражаясь на мусор, злясь, что не может быстро найти поляну. Теперь ему было очевидно, что лес, который до сего дня воспринимался как край ойкумены и иное пространство, всего лишь буферная зона между двумя населёнными пунктами, Итильском и Ведянино. Вот откуда здесь вся эта рухлядь, откуда грязь и коровы. Это знание не добавило счастья. Стало бесить, что он в своих блужданиях попросту теряет время. Не легче ли уже запомнить или, на худой конец, отметить дорогу? Чтобы вышел из дому, сразу раз – и на месте.

Эти мысли выводили из себя. Он шарахался, как пьяный, в груди клокотало, но ни одного знакомого дерева, ни одного знакомого поворота. Он представления не имел, где находится поляна. Хорошо, что солнце ещё высоко. День выдался сухой, тихий, и лес стоял прозрачный, напоенный серебряным, лёгким воздухом и влажным сосновым запахом. То там, то тут взблескивали плотные паучьи тенёта, в них висели листочки, пёрышки, капельки росы, а если не заметить паутин, то казалось, что все эти листья, пёрышки и роса висят в воздухе сами по себе, настолько он плотный и осязаемый.

Но Роме было не до этого. Мысли его были только о поляне, и всё больше росло в душе чувство, что туда его не пускают. Это раздражало. Он не мог в это поверить и не хотел. Вот лес, вот ноги, иди, куда надо, и не думай о ерунде. Но поляна не появлялась.

Вдруг он понял, что в кроссовках хлюпает. Оказалось, земля раскисла, и уже давно. Становилась кашей с каждым шагом, и деревья расступались, чахли, а потом потянуло характерным запахом и, что самое странное, появились комары. Агрессивные, хищные, как в мае, а не в сентябре – где это видано! Рома придавил одного на щеке и остановился.

Кругом было болото. Деревьев стало меньше, появлялись кочки, укрытые болотной травой, будто длинными, грязными волосами, меж них стояла густая и вонючая исподняя земляная жижа. Рома оглядывался и ничего не понимал. Куда он забрёл, откуда болото? Не было болот здесь никогда! Может, это не тот лес? Может, он уже в соседний учесал? Но когда?

Однако рассуждать не имело смысла. Он глянул на телефон – было без пятнадцати пять. Он пробегал без толку полтора часа. Надо выгребать, и как можно быстрее.

– Солнышко скроется, муравейник закроется… – застучал в голове детский стишок.

Рома дёрнул обратно, пытаясь вспоминать, как шёл, но, разумеется, это было бесполезно. Здесь невозможно пройти одним путём дважды.

– Через полчаса упадёт роса…

Навязчивый какой стишок. Обычно он кажется смешным. И сейчас должен был поднять настроение. Однако сердце неприятно заныло. Сумерки падали так быстро, что не верилось.

Или кажется?

– Через час заболею, через два захирею…

Он уже практически не различал, куда ступает, под ногами чавкало и булькало. Он что, уходит в глубь болота? Этого ещё не хватало!

– А к утру и вовсе помру!

Представилась ночь на кочках. Рома запаниковал. Надо что-то делать, срочно.

Он побежал.

Перед глазами замелькало. Тонкие, чахлые стволики, осинки, берёзки, редкие ёлочки. И кочки, кочки, кочки. Не было тут болота, никогда не было, не должно!

И вдруг он остановился резко, чуть не шлёпнувшись на колени, даже схватился за ствол и на нём повис.

Потому что прямо перед ним, накренившись на кочке, валялся гроб. Обитый красной тканью. Приоткрытый.

Кровь из головы ухнула, а сердце, наоборот, неприятно застучало. И собственное дыхание стало слышно. Ничего, мелькнуло в голове. Ничего. Дышу, значит, живой.

Не в силах ничего с собой сделать, медленно, как намагниченный, он стал к нему приближаться. Темнота, казалось, сгущалась.

Подошёл. Заглянул под крышку.

Пустой. Красная обивка темнела внутри. Как мебель. Как обычная мебель.

Так, спокойно. Ну, гроб, и что с того? Что, гроба в лесу не видал?

Но приходилось признаться: да, не видал. Впервой сподобился.

Зато в голове что-то стало работать. Не отдавая себе отчёта, совершенно инстинктивно, Рома снял куртку, вывернул наизнанку и надел снова. Дед говорил, так надо делать, надо обернуться, если водит. Небось поможет.

Повернулся и пустился назад.

Скоро понял, что под ногами не хлюпает. Пошла твёрдая земля. От сердца отлегло. Всё-таки обычный лес – это уже не так страшно. Затем деревья стали редеть. На удивление, посветлело, или это только так казалось? Но нет, верно: Рома различал и стволы, и отдельные ветки, палки на земле, пни.

И вдруг по лёгкому ветру, прошедшему в кронах, понял, что лес кончается. Припустил – и через пять минут вылетел в поле.

Тут остановился, переводя дух, ошарашенно озираясь, будто ещё не веря. Неужели отпустило? Поводило, поводило – и отпустило? Оглядываясь, он начинал потихоньку узнавать мир: то же поле, по которому ходил много раз, далековато до города, но всё же знакомое поле. А значит, за спиной – не чужой, а знакомый, хоженый-перехоженый лес. И что же тогда это было? Откуда болото? И гроб? И чего он так испугался – в своём-то лесу?

Тут понял, что что-то слышит. Прислушался. Из-за холма появилась сначала одна корова, а затем вытянулось всё стадо.

Коров Рома с детства побаивался. Затопчут, забодают, растерзают и съедят, шутил ати. Рома криво усмехался, деду не верил, но и коровам не доверял. Даже Звёздочке. В другое время он бы свернул обратно в лес и прошёл опушкой, но сейчас дёрнул навстречу: с коровами шли двое пастухов, ки́риди че́кес, он слышал свист бича и перекликания, а ему сейчас необходимо было человеческое общение, он это никогда ещё так остро не ощущал.

Стадо степенно приближалось. Пастухи шли последними. Никакого рога, этого, как его, абидази у них не было. Не сказочные пастухи, обыкновенные. Щёлкали длиннющими кнутами и покрикивали, так что зазевавшаяся скотина вдруг наделялась прытью и, смешно поднимая голову и колени, пускалась догонять остальных. Впереди идущие матроны взмыкивали, не давая себя обогнать, молодняк перемещался внутри стада, бычки поддевали друг друга, не сбивая шага. Во всём этом было что-то первобытное и успокаивающее.

– Здорово, мужики! – крикнул Рома, когда пастухи подошли ближе. Те уже давно его приметили, но делали вид, что не глядят в его сторону. Он пошёл к ним сам. Пастухи не останавливались, но и не ускорялись, они шли со стадом, и Рома понял, что надо поднажать, если хочет их догнать: казавшийся неспешным со стороны, темп был весьма бодрым. – Вы откуда? – спросил, поравнявшись.

– Ведянинские, знашь, – ответил один с неохотой, будто не разлепляя рта. Второй даже не посмотрел в Ромину сторону. Оба были загоревшие до цвета сосновой коры, один – белобрысый, выгоревшие на солнце волосы и брови делали его каким-то прозрачным, несмотря на здоровые резиновые сапоги, в которых он шагал, а второй был чёрный, приземистый и крепкий, с толстой красной шеей.

– Бывал у вас, – сказал Рома. Ему отчего-то захотелось расположить их к себе. Зачем – сам не знал, но чувствовал – ему это нужно до зарезу. – В Доме культуры вашем концерт был вчера, а я…

– Ты чейный? – перебил чёрный, прищурившись.

– В смысле? Местный, итильский.

– Итильский, говоришь? – недоверчиво переспросил тот и глянул на белого. – А что у вас там в Итильске, шапито, эт самое. Уехало иль как? На площади, каж, было́?

Рома удивился такому вопросу и пожал плечами.

– Не на площади. На пустыре, наверное. За колонкой. Его там второй год ставят. И уехало уже, недели две как. А вам чего?

Мужики не ответили, переглянулись и вдруг заметно стали снижать темп. Замедлялись, замедлялись и остановились совсем. И коровы тоже остановились, тут же разбрелись, словно раскинули по полю пегую скатерть, склонились к земле и стали выедать оставшуюся траву. Зазвучал мерный хруст.

Мужики закурили, глядя на Рому спокойней. Протянули ему пачку. Какая-то дешёвая гадость. Рома заколебался – брать, не брать? Он прекрасно понимал смысл этого ритуального предложения, отказываться было нехорошо, но он бросил курить лет десять назад, как уехал, так и бросил, и сейчас вряд ли смог бы изобразить удовольствие даже в ритуальных целях. Даже просто представив, как дым заполняет горло, почувствовал, что его перехватило – оказывается, ужасно пить хотелось.

– Не курю, – сказал он. – Может, вода есть?

Мужики ничего не сказали. Белый полез в сумку, протянул мятую полторашку. Вода на свет казалась мутной, но Рома понял, что ему плевать: от жажды слипались губы, пил взахлёб, только совесть не позволила выпить всё до капли.

– Заблудился я, – сказал, еле оторвав себя от бутылки и возвращая её белому. – Что-то бегал, бегал… Вышел – хоть живых людей увидал. – Он чуть не ляпнул про гроб, но успел себя удержать.

Мужики закивали.

– Давно, что ль? – спросил белый. У него был приятный высокий голос. Петь хорошо должен, подумал Рома. – Ну, эт самое, – кивнул на лес.

– Да если бы. Ни фига не долго, часа два, а устал как собака. Испугался, по ходу.

Мужики снова с пониманием закивали.

– А я говорю, что за, эт самое, человек такой странно́й, – протянул белый. – Знашь ведь, эт самое, беглые тут да всяко ведь, так-то…

– Водила? – почти утвердительно сказал чёрный и кивнул на куртку. Рома только сейчас вспомнил, что швы наружу. Спохватился, стал выворачивать. Смутился.

– Да это, так… ну… просто…

– Правильно сделал, – серьёзно сказал чёрный. – Не вышел бы а то.

– А шёл-то куда, эт самое? – спросил белый.

– Да никуда особо. Так, гулял… – Про поляну говорить не хотелось.

– Так бы точно не вышел, – категорично сказал чёрный.

– Вот если б куда шёл, так надо б сказать, эт самое, – поддакнул белый. – Громко ток. Я, знашь, туда-то, мол, и туда-то, эт самое. Отпусти, знашь. Ток громко. Услышала чтоб.

– Да кто? – не выдержал Рома.

– Кто-кто. Хер в пальто, – зло сказал чёрный и усмехнулся половиной рта. В этой половине у него не хватало зуба.

– Тебе-то теперь виднее, – примиряющее сказал белый. – Это место-то, знашь самое, как называется?

– Как? – тупо спросил Рома. Он вдруг понял, что и правда не знает. Ну, лес и лес. А чтобы у него ещё название было…

– Ведян лог, – глухо буркнул чёрный и посмотрел на Рому, будто это всё должно объяснить.

Объяснить, конечно, объяснило, но приятного было мало.

– Ага, оно, так что, эт самое, – сказал белый со значением. Помолчал, посмотрел на коров. – Многие у нас тут, знашь самое, терялись. Дети так-то, да. Говорит, знашь: я́на… Это самое, как её? Ну, по-русски-то, – растерянно обернулся на чёрного.

– Девушка, – подсказал он.

– Ага. Деушка, – это слово звучало в его устах коряво, как иностранное. – Говорит: сиди, эт самое, мол, под кустиком. Так он закрылся. Что там на нём? Был пинжак, дак закрылся вот так, в пинжачок, – он натянул к самым глазам ворот собственного старого пиджака, в который был одет, блестел из-за него тёмным глазом. – Прижался, говорит, к дереву, так и спал всю ночь. А назавтра его нашли! – закончил победно, опуская ворот.

Чёрный докурил, бросил бычок. Ухмылялся на коров зло, будто те были перед ним в чём-то виноваты. Рома ждал продолжения истории. Но для белого она как будто закончилась.

– Кемь яна? – не выдержал.

– Ведь яна, – буркнул чёрный и сплюнул.

Белый как будто его не услышал:

– Так спрашивали его-то тожо. «Да кака така деушка, эт самое, к тебе приходила?» А он говорит: «Не знаю. Яна… Ну, деушка. Сказала: спи тут». – Он махнул рукой себе под ноги, и Рома даже проследил за этим движением, будто и правда там мог оказаться спящий мальчик. Завернутый в пинжачок. – Вот. Да. Искали ведь, знашь, само это, всей деревней, всё найти не могли, а он вот… Вишь, у дерева. Прижался, да пинжачком закрылся, да так и… спал.

Он снова замолчал, вылупившись на Рому, довольный произведённым эффектом. Но Рома чувствовал, что ничего не понимает.

– Так и что? Сам вышел? К людям-то?

– Не-ет, – протянул белый. Чёрный ухмыльнулся снова, вытряс из пачки новую сигарету. Белый взял себе. – Нашли как-то, – нехотя цедил белый. Было видно, что история для него полностью исчерпана, никакие подробности не могут добавить ясности или трагизма.

– Да это когда было-то? – спросил вдруг чёрный.

– Когда-когда? Да, эт самое, не знаю, когда. Отец мне рассказывал, вот, знашь.

– Так отец! – фыркнул чёрный, но больше ничего не сказал. Для него тоже было как будто достаточно информации.

Замолчали. Что ещё спросить, Рома не знал. Мужики курили, едкий дым забивал даже запах коров.

– А откуда тут болото? – вдруг вспомнил Рома. И откуда там гроб, отозвалось в голове, но он в третий раз удержался.

– Болото? – переспросил чёрный и сощурился. Докурил, методично втоптал бычок сапогом в чернозём.

– Нету тут болот, эт самое, – сказал белый, вылупляясь на Рому. – Сушь, знашь, само это место-то высо́ко. Глушь, ельник.

– Или есть болото, – сказал чёрный меланхолично, будто рассуждал сам с собой. – Иной раз так есть. А иной раз так не ток болото, – добавил совсем уж непонятно, не сводя с Ромы прищуренных глаз. – Эт как повезёт, – закончил и отвернулся, стал смотреть на горизонт, куда в красную полосу опускалось солнце.

Белый тоже докурил и принялся выглядывать стадо, будто считал.

– Ладно. Спасибо, мужики, – сказал Рома, – пойду я.

– Давай, – отозвался чёрный, не оборачиваясь.

– Ты того ток, гляди, знашь, просто так не шарахайся. Тут у нас всяко, эт самое. Иной раз и не вернётся кто. Знашь, сколько народу? Да мы и сами не знам, ток кто свой. А кто с Дмитровской утёк? Иль с Воловой? А ещё дальше, с той же с Зубцов… Текут же с зон-то. И чё?

– И чё? – переспросил Рома тупо.

– И всё, – многозначно сказал чёрный.

– Мы думали, ты тож, ну, эт самое, – сказал белый. – А то чего? Ни ведра, знашь. Ни какой корзинки.

Рома развёл руками. Конечно, деревенским он должен был показаться подозрительным: чего по лесу шариться, если не за грибами или ягодами.

– Хотя я думал, рыбак, – сказал белый и усмехнулся. Показались белые зубы, легли по лицу весёлые морщины у глаз.

– Какой такой рыбак? А снасти? Без снастей-то кто рыбалит? Без снастей-то только в Ведянке, – сказал чёрный и засмеялся глухо, переходя в кашель. Белый стал высоко подхихикивать. Рома их не понял, но для приличия усмехнулся тоже.

Чёрный вдруг оборвал себя и посмотрел на Рому.

– Ты ж, поди, про Ведянку-то и не знаешь?

– Не знаю, – согласился Рома.

– А местный каж? – удивился белый.

– Да чё местный. Итильский, – отмахнулся чёрный с таким видом, будто это было далёкое забугорье, где люди не живут.

– Да я уже пятнадцать лет тут не был, – сказал зачем-то Рома.

– Эт не важ. Ведянки-то, поди, лет сто как нету, – сказал чёрный.

– Мож, сто, а мож, и больше, – закивал белый.

– Так это чего? – перебил его Рома.

– Так речка, – сказал белый. – Тутошняя.

– В Итиль текла, – добавил чёрный с неожиданной грустью.

– А. Ну и чего? – спросил Рома.

– Так всё. Вытекла, знашь, самое это. Не то родники заилились. Родники, говорят, были. Не то не знай…

– Да чё, – поморщился чёрный. – Под землю она ушла.

– А ещё говорят, её Кривошеин выхлебал, – сказал белый.

– В смысле? – не понял Рома.

– Завод был, знашь? На ней стоял.

– Не на Итили разве? – удивился Рома.

– Не, какой! На ней, на ней. Итиль далеко была, ты что! Это ж ещё когда – ГЭС ещё, эт самое, не построили. А он на Ведянке запруды ставил, чего ль. И вот… – Белый помолчал, задумавшись. – Истекла вся.

– Да под землю она ушла, – повторил чёрный упрямо. – Говорю ж. Выходит иной-то раз.

– А, это правда, знашь, – закивал белый. – Иной раз, эт самое, течёт! Течёт, Ведянка-то. Целое лето, два ли. Я, знашь, не видал. Но говорят мужики, кто постарше.

– Так, может, с того и болото? – оживился вдруг Рома. – Подземные воды, все дела!

Но понял, что сболтнул глупость: мужики посмотрели на него с неприязнью и какой-то даже жалостью. Дескать, они с ним как с нормальным, а оказался дебил. Рома жгуче почувствовал, что пора прощаться.

– Ладно, мужики, бывай, – он протянул руку. Они кивнули, но своих подавать не стали. Даже белый. – Пошёл я.

Пошагал через поле, откуда вышло стадо.

– Не плутай боле, знашь! – донеслось в спину. – А то заведёт, само это. Ведьяна-та…

Последнее долетело глухо. Может, и показалось.

Глава 6

На следующий день Рома на работу опоздал.

Он хотел опоздать, решился опоздать и опоздал.

Его бы воля, не пошёл бы вовсе. Но вспомнил, что, как назло, сегодня планировался какой-то концерт. Повод он забыл, но это не имело значения – всё равно будет как всегда. Однако не явиться нельзя. Если в будний его могли не хватиться, то в праздник шансов никаких.

Поэтому часов в десять, напустив на себя ещё больше мрачности, чем было на самом деле, он отправился на работу.

И, уже подходя к площади, был удивлён масштабу происходящего. Гудела музыка, доносились бравурные выкрики из громкоговорителей. Людей зазывали и веселили. Издали казалось, что там толпа и народные гулянья. На месте стало ясно, что народу не так много, зато вся площадь уставлена палатками – шла ярмарка. Приглядевшись, Рома понял, что торговали исключительно продукцией «Итильских просторов», то есть конфетами, печеньем, пирожными и прочими кондитерскими изделиями. Над столами был растянут яркий транспарант: «Радуют рот и взоры «Итильские просторы». Флажки с символом фабрики, золотым не то лебедем, не то гусём трепетали на ветру над каждой палаткой. Продавцы кричали, приглашали попробовать сласти, однако самое оживлённое место было не в торговых рядах, а ближе ко входу в ДК, где стоял большой самовар, увешенный баранками, и можно было на халяву получить стаканчик чая размером с напёрсток. Там же прыгала аниматорша в цветастом сарафане поверх тёплого осеннего пальто, раскрашанная так, что Рома не сразу узнал в ней коллегу по ДК.

– Подходи, не скучай, а с конфеткой выпей чай! – выкрикивала она через усилок, который висел у неё на животе. Гарнитура микрофона была прикреплена у рта. – Пироги не хороши, если чай не для души!

– Чай не пить – какая сила, выпил чай – совсем ослаб, – подсказал ей Рома, притеревшись сквозь толпу поближе к палатке. Аниматорша обрадованно стала повторять. Рома тоже решил уже соблазниться и получить чайный напёрсток, но только он сунулся к самовару, как откуда-то сбоку резануло тошнотворным запахом, и послышался глухой пропитый голос:

– Товарищ, десять рублей… не поможешь?

Из-за угла палатки выглядывало опухшее от пьянства существо в драной куртке. Пахло от него так, что не возникало сомнений: ночевало оно в мусорном баке, и так уже несколько дней.

– Десять рублей, по… можешь? – существо тянуло грязную руку и заглядывало в глаза. Рома попытался отодвинуться. В очереди пошло волнение.

– Опять ты! Пошла отсюда, кому сказано! Сейчас полицию позову! – гаркнула аниматорша в мегафон. Существо нырнуло обратно за палатку.

Желание разжиться халавным чаем отпало. Рома пошёл в ДК.

– Ромчик, – услышал в спину тот же хриплый, но сдобренный не то нежностью, не то улыбкой голос. От удивления обернулся. – Ромчик, а я тебя узнала, – существо осклабилось. Болезненно налитые щёки приподнялись и закрыли глаза. Рома стал вглядываться в это лицо, отёкшее, застывшее, как маска, но память отказывалась связывать его с кем-то знакомым. – Я это… Ленка. Ленка Белобокова, помнишь? Девятый класс…

По нервам шарахнуло – но он продолжал не узнавать. Глаза бегали по чертам, незнакомым и неприятным, и не улавливали никакого сходства. Ленка, Ленка Белобокова, девятый класс… Память смутно рисовала какую-то девочку, скорее общий образ одноклассницы, нежели конкретное лицо. Ленка Белобокова, девятый…

– А ты всё такой же, – говорила она хриплым голосом. – Прямо как тогда. Забыл? Ну, забыл так забыл. Десять рублей дай? Найдёшь, а? Помираю, надо, страсть.

Задыхаясь от омерзения, Рома полез в карман, судорожно откопал мелочь, не глядя, ссыпал в протянутую ладонь – и с чувством освобождения ринулся в ДК.

Ленка Белобокова, девятый класс… Всё казалось, что смотрит в спину.

Он никогда ещё не входил в ДК с такой радостью. Как будто спрятался, стоило дверям захлопнуться за спиной. И с облегчением погрузился в знакомый кавардак в фойе. Носились люди, сновали из конца в конец в приступе бессмысленной деятельности. Сразу было видно, что шло приготовление к большому концерту, приехали коллективы из районов и областного центра, и теперь никто ничего не знал, все заблудились и метались, как рыбы в садке. То и дело из одного конца в другой пробегал коллектив балалаечников. Последней спешила бас-балалайка, похожая на сон художника-кубиста. Возле зеркальной стены стояли согнанные табунком приезжие дети младшего школьного возраста, уже одетые в невыносимо яркие красно-белые сарафанчики, несмотря на то, что до начала концерта минимум три часа. Табунок был выстроен колонной по двое, отгорожены от мечущейся толпы широкой спиной руководительницы в таком же ярко-красном сарафане. Дети почти не бузили – видимо, в их коллективе царили армейские законы.

– Вы солист «Росинки»? Вы солист «Росинки»? Вы солист?.. – пробивалась, хватая каждого за руку, Валечка из «Лаборатории». Добралась до Ромы, взяла его за локоть, не узнавая, взглянула в лицо: – Вы солист… Ой, тьфу, Ромка, ты, что ли?

– Я не солист, но я могу.

– Ох, не мешайся. – И пошла дальше, проверяя всех подряд, пока её не окликнули с другого конца фойе.

С центральной лестницы загромыхало – спускалась Стеша в сопровождении свиты, которой она раздавала распоряжение. Рома был как раз на полпути к лестнице, но, услышав её, решил воспользоваться обходным путём. Он уже проталкивался, стараясь держаться у самой стены, когда в спину прилетело, как из пращи:

– Судьбин! Почему коллективы до сих пор не в гримёрках? Двенадцатый час, а у нас бардак! Я кому сказала, Судьбин, быстро!

Препираться со Стешей не было никакого желания. Не отвечая ей, Рома вычислил среди балалаечников главного, самого бородатого, перегородил ему дорогу, скомандовав: «За-а мной!» – и смело пошагал на центральную лестницу.

Стеша ещё что-то говорила, Рома не обращал на неё внимания. Шедший за ним отряд надёжно прикрывал тыл. Особенно можно было быть уверенным в бас-балалайке. На втором этаже Рома свернул к открытой гримёрке и посторонился, пропуская ансамбль.

– Хорошая штука, – кивнул басисту. – Такая и от пуль прикроет, если доведётся. А в музыкалке, наверное, удобно было в неё прятаться. Ну, в чехол, я имею в виду.

Басист посмотрел на него тупо, шутки не оценил.

– Переодевайтесь, через пятнадцать минут ждём вас на сцене. Звук будем ставить, – бросил Рома в комнату, закрыл за басистом дверь и отправился в рубку.

Но тут же чуть не споткнулся, потому что увидел у окна знакомое лицо.

Точнее, спину. Или даже не так – фигуру, волосы, вообще девушку. Она сидела на широком коридорном подоконнике и смотрела во двор, на облетающие берёзы.

Вообще, в том, чтобы встретить знакомого в ДК, не было ничего удивительно. Во вторую секунду Рома так и подумал и попытался сообразить, кто это, однако память не подбирала лица или имени. Девушка сидела слишком уж спокойно во всей творящейся вокруг суете, её как будто ничего не трогало.

И никакая она не знакомая, в третью секунду осо- знал Рома. Откуда же тогда он её знает? Или не знает, а где-то видел. Где?

Тут она почувствовала его и обернулась. Нервы дёрнуло – и правда знакома, но как-то неуловимо, будто во сне. В голове быстро проносились лица, но ни одно не соответствовало тому, что он сейчас видел. Всё же Рома поднял руку и сказал: «Привет!» – самым дружеским тоном. Чтобы не показалось странным, что он торчит тут и на неё пялится. Девушка не ответила. Так же спокойно продолжала смотреть.

– А вы тут… ищешь… те кого-то? – спросил Рома. – Ну, в смысле, если вы на концерт, так это туда. Только ещё не скоро. А если вы актёр… актриса…

Он стушевался и замолчал. Она продолжала смотреть всё так же спокойно и прямо. Без тени эмоций – как на берёзу минуту назад. Вся та ерунда, что Рома успел наболтать, её не смутила не развеселила. Она словно бы ничего и не слышала. Рома тупо глядел на неё, не понимая, что теперь делать, а память продолжала перебирать лица: где же он её видел, ну где? Худенькая, бледная. Милая, но в целом – ничего особого. Волосики прямые, тонкие, губки бледные, глаза водянистые какие-то… Но видел, точно. Рома уже злился на свою память.

– Ромыч! – донеслось сзади, и он обернулся – по лестнице поднимался Тёмыч, обнявшись с тремя мотками проводов и придерживая их подбородком, чтобы не падали. – Наконец-то! Как оно?

– Ничего, – отозвался Рома.

– И моё ничего. Айда, ставимся уж вовсю. Стулья, микрофоны, стойки. Быра, быра!

– Айда. – Рома с облегчением потянулся за Тёмычем. Чем молчать и не знать, что сказать перед смутно знакомой девчонкой. А может, даже и незнакомой, просто сотни таких. Заворачивая на лестницу, обернулся – она сидела в прежней позе, смотрела на берёзу, словно вообще ничего вокруг не происходило.

Вот ещё что в ней странно, понял Рома, – волосы. Слегка мокрые, будто она только что из-под дождя. Хотя нет на улице дождя. Он даже закрыл глаза и напрягся, чтобы вспомнить вид из окна – двор, берёзу на ветру. Нет, точно нет дождя.

Тёмыч уже входил в рубку, придерживая дверь плечом, и Рома нырнул за ним. Следующие пять часов жизнь не обещала ничего интересного.

Впрочем, это как посмотреть. Развлечения себе найти можно было всегда, даже на работе. Тёмыч, например, так и делал: он комментировал каждое выступление, каждый коллектив и каждую солистку, девчонок из народной хореографии, тётку-конферансье и дядьку-ведущего. Концерт оказался посвящённым юбилею директора шоколадной фабрики, и после каждого номера на сцену выходили ведущие, которые приглашали кого-то из местных деятелей для поздравления. Те в свою очередь вызывали директора фабрики, он выкатывался – бодрый такой колобок со смешным пушком вокруг залысины, – получал подарки, и они вместе уходили в зал – смотреть следующий номер.

Всё это Тёмыч тоже, само собой, не мог обойти стороной. Раз заведясь, заткнуться он уже не умел, и это Рому удручало. Он сидел в своём кресле, чуть в стороне, с кружкой чая, молчал и смотрел то в окошко на сцену, то на часы. Тёмычу можно было не отвечать – он умел без перебоя работать на собственном топливе.

За год работы Рома уже привык к таким концертам, к зубодробительному их репертуару, к бравурным частушкам под маршевые гармошки, к балалаечным ансамблям, фальшивым солисткам и вызывающе народной хореографии. Привык фильтровать и не обращать внимания, практически не замечать. Он был занят другим: он был на охоте. Охота его была интересна уже тем, что даже он сам смутно представлял, за чем охотится. Он слушал – и не слушал, оценивал – и моментально отметал. Взвешивал на внутренних весах, сверял с внутренним камертоном, как бы встраивая то, что слышит, в ту музыку, которая звучала у него в голове и которую он пытался воплотить. И если вдруг что-то резонировало, совпадало, каким-то чудом отзывалось, он вскакивал с кресла, нажимал на пульте кнопку RЕС, и тут же возвращался в то же состояние собранного спокойствия, закрывал глаза и понимал, что записывается всё это сейчас не только в электронные мозги компьютера – запись шла и у него в голове. Где-то там, где жила его музыка.

Охота удавалась не всегда, не каждый раз звучало что-то интересное, что-то такое, что он мог бы использовать, и тем ценнее был каждый экземпляр. Однако Рома знал по опыту, что оценить сможет только постфактум, когда останется один на один со своей музыкой и примется за работу – тогда все эти выуженные из шлака кусочки заблестят, вдруг перестанут казаться пошлыми продуктами районной самодеятельности, и в них тоже зазвучит то-то настоящее, удивительным образом что-то от той самой музыки, которую он искал. Это чудо всегда поражало. Как энтомолог расправляет крылья своих бабочек, вдруг превращая их из невнятных мёртвых комочков в совершенные творения природы, так и он, переслушивая вырванные с концерта отрывки, всякий раз обнаруживал в них нечто такое, от чего бежали мурашки по спине.

В этом смысле концерт удался. Хотя очень долго ничего, кроме кислоты и тухлятины, со сцены не приходило, и Рома решил уже, что всё впустую, либо он разучился слышать. Это хоть и пугало, но всё же могло объяснить происходящее. Как вдруг его будто дёрнуло током – очередная солистка, девочка лет двенадцати в женском свадебном итилитском костюме запела высоким и чистым голосом страшную, жуткую и любимую его песню. Он дёрнулся, нажал на запись и надел наушники, чтобы не слышать гундящего Тёмыча, намекающего на его педофильские наклонности. Он даже закрыл глаза, чтобы не видеть ни его, ни эту девочку, нелепую в своём взрослом костюме, с таким же нелепым взрослым макияжем – однако то, как она пела, не могло испортить ничто. Даже тот факт, что она совершенно не понимала, о чём поёт.

Мальчик Алёша, бабкин сын, гонит коней пастись на Итиль, но засыпает по дороге. Открывает глаза – ни коней, ни Итили. Поля в тумане и росе, и какой-то незнакомый белобородый старик с палочкой выходит из белого. «Что же ты, Алёша, спишь и не проснёшься? Потерял, что было, как теперь вернёшься». – «Где же мои кони?» – «Они за рекою, ходят в чистом поле, на пустом раздолье». – «Что они там ищут?» – «Они траву щиплют, в росах ночью бродят, к реке не подходят». – «Кто за ними ходит?» – «Кто тебя не знает, гривы заплетает, хвосты подстригает. Что же ты, Алёша, спишь и не проснёшься, перешёл ты реку, как теперь вернёшься?»

Ему было семнадцать, когда перевёл песню на русский, самой дурацкой рифмой, ничего общего не имеющей с итилитским стихом, и простыми, как гвозди, образами, но тогда это было не важно. Важна была сама песня, и казалось, что он всё понимает о смерти. О жизни, может, и нет, а вот о смерти – стопудово.

Песню эту пела ами, от неё и запомнил. И сейчас именно её голос звучал в голове – глухой, пришепётывающий, мягкий и тёплый, а не этот девчоночий, звонкий и ничего ещё не понимающий. Однако было в нём то же, что слышал у бабушки, – спокойствие до равнодушия, отстранённость и от Алёши, и от его судьбы. А что такого – просто кони, просто бродят, просто за рекою. А что от всего этого жуть находит и мурашки по спине – так это не певца забота, каждый считывает смыслы как умеет.

Рома считывал.

Песня кончилась, в зале захлопали. Рома отжал кнопку записи и спустил наушники.

– Заканчивать будут скоро, – сказал Тёмыч, глядя на план концерта. Для верности пробежал его сверху вниз, расставляя галочки. Оставалась последняя строчка. На сцене уже ходил конферансье, приглашая очередного поздравляющего. – Потом колонки надо быстро того. Зал уберём после.

– Какие колонки? – не понял Рома.

– Ты чё, не знаешь?

– Мож, и знаю, а забыл. – Рома неожиданно озлился. – Знал бы, не спрашивал.

– Что ж ты, пиндос, вечно в танке. Стеша оборудование сдала в аренду «Ёлочке». Для днюхи этой.

– Какой ещё «Ёлочке»? Какое оборудование? – продолжал тупить Рома, пропуская наезд Тёмыча мимо ушей.

– Какой-какой. Зелёной. Кафе, под администрацией, не знаешь, что ли?

– Ну. И чего?

– Ну и того. Корпоратив будет. Делов-то – площадь перейти. Ну и назад потом ещё. Всё.

– А рулит кто?

– Рулит у них там свой кто-то. Не наша беда. С нас – пульт и колонки. Да не этот пульт, – сказал Тёмыч, перехватив Ромин взгляд на сценарную панель. – Этот дураки, что ли, переть? Из танцзала.

У Ромы отлегло от сердца. Железо в ДК было хорошее, железо – главное, из-за чего он здесь работал, и болел он за него, как за родное. Но из танцзала не жалко – там похуже, они его сами на дискотеках гоняли. Хорошего звука нет, так, дэнц-дэнц.

А хорошее железо ему самому сегодня будет нужно. Он уже чувствовал.

Через полчаса они перенесли через площадь пульт, четыре бабины проводов, микрофон для караоке и чёрные кубы колонок. «Ёлочка», притулившаяся слева от здания администрации и утонувшая в растущих по периметру площади елях, так что не бросалась в глаза, наполнялась народом. Они с Тёмычем попадали в банкетник через задний ход. Там была небольшая сцена – как раз чтобы расставить их колонки, – и местный звукарь, молоденький пацанчик с выбеленной чёлкой и девичьими ухватками, пытался им помогать, метался между техникой, но больше мешал. В зале гремели стулья, звенела посуда, рассаживались гости. Уже разносили первую еду, пахло мясом с подливой, и Рома, выглядывая из-за столбиков, отделявших зал от сцены, чувствовал себя пролетарием на буржуйском празднике жизни и лелеял это чувство, как своё моральное превосходство.

Наконец снёс последние провода, помог звукачу всё протянуть и подключить к ноуту и телику для караоке, и пошёл в ДК, предвкушая тихий вечер в студии. Вечер со своей музыкой. Рома уже чувствовал, как нахлынывает, окатывая с головой, то чувство, которое ни с чем нельзя было спутать – страсть к музыке, желание писать, сейчас же, скорее. И материал был, и идеи. Оставалось только запереться, спрятаться ото всех, остаться одному, и чтобы музыка зазвучала не только внутри, но и снаружи. Рома уже как будто нырял, задержав дыхание. Теперь главное – не растерять это состояние, а сразу приняться за дело. Сейчас даже говорить нельзя, отвлекаться нельзя – а то уйдёт, развеется, как туман. Рома всё это знал и спешил в рубку.

Но, открыв дверь, вздрогнул: развалившись в кресле, перед монитором сидел Тёмыч и, похоже, не собирался уходить. В одной руке у него была кружка, из которой свисал чайный хвостик, на панели лежал бутер, в мониторе метались какие-то люди с гитарами, а из наушников, даже несмотря на хорошую звукоизоляцию, рвался ритмический треск. Тёмыч в такт ему кивал башкой.

Рома почувствовал злость, совершенно бессильную, а оттого ещё более тяжёлую. Решительно шагнул к Тёмычу, схватил с панели его бутер и с размаху запулил на стол у двери.

– Ты чё, опух? – Тёмыч поднял возмущённые глаза, стянул наушник. – Совсем, что ли, крышку сдёрнуло?

– Сто раз говорил, не клади жратву на технику, – сказал Рома. Вся злость ушла в этот жест, он чувствовал себя спокойным и холодным. И гораздо сильнее Тёмыча.

– Ну, ты всё-таки пиндос. – Тёмыч ушёл к столу, подобрал хлеб и куски колбасы. Стоял, обтирая колбасу о тыльную сторону ладони.

– Крошки, жир – тебе фигня, а железо крякнет, что делать станешь?

– Одно слово – баран, – повторил Тёмыч, засовывая колбасу в рот. По его лицу было ясно: не своё – не жалко. Жуя, он вернулся в кресло. – Ты чё припёрся? У тебя часа четыре как минимум. Можешь домой чапать, – говорил, не глядя на Рому, листая ролики какой-то метал-группы. – Я тебя в одиннадцать жду.

– А ты тут, что ли, окопался?

– А чё? Мне домой далеко. И мамахен сегодня после смены. Ну её на фиг. Я лучше тут отвисну. А ты свободен.

Рома махнул рукой и повернулся к двери. В душе клокотало, было совершенно ясно, что вечер потерян. Но он ничего не мог с этим сделать. Совсем ничего.

– Эй, только это, гляди, к одиннадцати – как штык! Я один переть не намерен! – Тёмыч с искренней тревогой смотрел ему вслед. Хотелось выругаться, но Рома смолчал и в досаде хлопнул дверью.

Тёмыч жил в двух кварталах от ДК, немногим дальше Ромы. Сгонять туда-обратно за четыре часа можно было раз двести. Но жил с матерью, и это его доставало: он неизменно жаловался на её желание его воспитывать и заботиться о нём до сих пор. Эта неуместная забота его угнетала, как детская одёжка, надетая не по возрасту, но сделать Тёмыч ничего не мог, поменять в своей жизни ничего не умел, а потому только ныл, злился, жаловался – и зависал на работе в те вечера, когда мамахен оказывалась дома, а не на дежурстве.

А страдал в итоге Рома со своей музыкой. Выскочив из ДК, он зашагал к дому, как мог, быстро, разогнавшись от злости, но постепенно стал сбавлять шаг. На улице было промозгло, небо затягивало. Уже спустились сумерки, но тучи всё же были чернее и плотнее серого неба. Собирался дождь. Рома остановился и стал смотреть на тучи, на то, как они уплотняются к окоёму, как становятся гуще над рекой. Картина семейной жизни Тёмыча застряла в голове и не давала покоя. Было в ней столько тесноты, столько не пережитого прошлого и пакостного инфантилизма, что становилось противно. «Но какое до этого дело должно быть мне, почему это должно мешать мне? Твои проблемы, ты и решай – при чём тут я?» Но между тем выходило, что он очень даже при чём. И та музыка, которую он услышал сегодня, которую хотел записать, пока она ещё звучала, уходила, растворялась в тучах. Не оставалось ничего, одна только злость.

Рома тряхнул головой, чтобы избавиться от образа Тёмычева жилья и Тёмычевой мамы, и огляделся. Он стоял на перекрёстке Спасской и Главного. Домой не хотелось.

Пошёл вниз, к реке.

Пошёл – и сразу подумал, что сделал глупость: ничего лучше для того, чтобы разбередить болячки в душе, придумать было нельзя. Впрочем, дома разве будет легче? Дома, где стены – одни, а наполнение – нынешнее? Где он помнит другое, и себя помнит другим, и память эта проступает, как дурно замазанная старая картина через новую краску. Впрочем, и с городом та же беда. Везде эта беда, с тех пор, как он вернулся.

Вот он спускался к Итили, но на самом деле с каждым шагом как будто глубже уходил в прошлое, в слои памяти, вдруг ставшие осязаемыми, – словно погружался в речной туман. И вокруг шагали призраки людей, тех, с кем ходил здесь некогда, кто наполнял жизнь пять, десять, пятнадцать лет назад. На глазах меняли окраску дома, возникали на своих местах призрачные киоски, стоявшие здесь некогда, где покупали булочки и химического цвета газировку «Буратино», а потом – пиво и первые сигареты. Тут выбегали из-за поворота и неслись через улицу, потому что надо было успеть обернуться за перемену. Здесь, вот прямо под этим забором – он тогда был ещё деревянный, с резными накладками поверх, нежно-провинциальный забор, – Пашка Арбузов, Арбуз, двинул ему в челюсть и рассыпал мелочь – хотел его поставить на счётчик, а Рома принёс ему всё, что у него было: какую-то копеечную ерунду, и заявил, что больше у него нет и не будет. Арбуз оскорбился. Но он был ещё неопытен – класс пятый – и почему-то больше не стал приставать. Он просто не знал, как себя в таком случае вести, и все последующие годы, даже когда заматерел и рулил школой, относился к Роме лояльно, и поэтому его обходили стороной и другие школьные рэкетиры. В старших классах он даже ручкался с ними, проходя мимо вон того угла, где курили. Сам там не курил, но всегда опаздывал. Потому что жил близко, нельзя же выйти заранее, конечно, выскакивал за две минуты до звонка – и приходил позже всех.

Он только в десятом перестал опаздывать, когда появилась Алёнка. Ну да, конечно, Алёнка-шоколодка, куда ж без тебя? – вон идут они, прыщавые недоросли, слюна до пупа, а перед ними гордо ступает она с длиннющим пушистым хвостом цвета свежей соломы. Когда это началось? Кто ж теперь вспомнит. Наверное, зимой, потому что по весне он уже проводил ночи под её окнами, отмахиваясь палками от собак, – жила Алёнка тут же, на Спуске, у неё были зелёные ставни на окнах, такой милый анахронизм, которым она не пользовалась, и здоровый кобель, которого на ночь выпускали в палисад, так что к окнам возлюбленной было не подобраться. Зато утром Рома первым встречал её у ворот, за что получал право донести сумку до школы, и всем другим кобелям оставалось только плестись сзади, пуская слюни и зеленея от злобы. И вот когда от Алёнкиных окон, не спав, не ев, не объявившись родителям, он приходил в школу, как зомби, Лариса Ивановна, их классная, забила тревогу: Судьбин перестал опаздывать, что-то стряслось! У Судьбина глаза красные, он пьёт или что-то курит! Стала звонить матери, выяснять… Смешно.

Вон он, Алёнкин палисад, выглядывает из-за дальнего ряда домов, отсюда видать: над домом – глупая тарелка антенны, но он не видит тарелку, он видит сирень, которая расцвела той весною и с тех пор не увядала в его памяти, видит обкромсанный тополь, который, ошалев в тот год от соков, прыснул в небо тонкими веточками, зелёными и ломкими, по всему своему обезображенному телу, и видит себя – весь в чёрном, волоса по плечам, он тогда слушал тяжёлый рок и считал себя готом. И гопота его не трогала. Полный город гопоты, целая школа гопоты – и он такой один против них всех, чёрный и с патлами. Считали его за пугало, держали при себе за шута, и он с ними уживался, как заблудший щенок в волчьей стае – какой-нибудь эрдель или пудель.

Пошёл дождь, и запахло рекою. До набережной – квартал. Но Рома повернул – раз попав в этот туман, хотелось им упиться, а то как выйдешь на берег, там его весь и сдует. И он не все ещё картинки, проступающие в тумане, успел разглядеть. Школа осталась там, чуть выше, в чаще жилых домов и заборов, большая, неуклюжая, как слепая комолая корова, первая школа в городе, её сам Кривошеин ставил, нужны ему были, видимо, свои образованные люди, кто бы на заводе работать мог. А может, откупался так от города. Загубил же землю, загубил реку, так вот, хоть школой возьмите. А они и рады, до сих пор школа стоит… Но всё же память не могла скользить там, где он не бывал. Дореволюционные улицы дрожали и расползались миражами, и проступали повороты и переулки конца двадцатого века, чем дальше от Главного, тем дичее, чем глубже в память, тем роднее. Все эти вишни, которые можно было драть через забор, за каждым из которых – известная или нет судьба, но мимо каждого он так же слонялся несметную тьму вечеров. И сам он, вот здесь, здесь и там, то маленький, вёрткий, то задумчивый, подросший, то недоросль уже, в глазах непроходящий сарказм, в ушах музыка – она его и перемолола, эта самая музыка. Как пошла через организм трещина, называемая «переходный возраст», как разворотила до сей поры спокойного, задумчивого, слегка не от мира сего, как хрустнул голос, пробился волос – так и попалась ему музыка, упала в трещину и проросла, и с тех пор вытягивалась, зеленела, укрывала его собой, им же питаясь, из него же вытягивая соки. Да, музыка, музыка, му, кто бы я был без тебя, где бы я был, всё из-за тебя одной…

Но тут он остановился. Потому что с музыкой норовила явиться, уже начала проступать, хоть никогда в этих туманах не бывала, воздухом этим не дышала – душа его, Лилит, сладкая голосом, долгая телом, сама как музыка. Да, Лилит, какой был у неё голос – чистая квинта! Как она пела… А как ночами шептала. Как имя его произносила со своим акцентом, мягким, картавым. Как прыгало на её язычке – Рома́, Рома́, никогда на первый слог не попадая, и это было слаще музыки и дороже света, само и свет, и музыка.

Тьфу.

Он остановился и ударил ближайшую березу в грудь. Запрещал же себе, запрещал брать её сюда. Таскать по этим улицам, мешать с этой памятью. Чтобы не являлась, не напоминала. Дьявол, пропасть! Зажмурился, сжал зубы. Но как же перешагнуть кусок жизни, что за здешним пределом остался? Всегда думал, что жалки и печальны люди, кому написано на роду жить и умереть на одном месте, кто врастает в землю, словно дерево, пускает корни, пьёт только свою воду и не знает другой. Как там говорят? A rolling stone gather no moss[1]? Вот этого-то мха он всегда и боялся, думал, вырваться, вдали найти пристанище, а если не пристанище, то кочевье. Катящимся камнем да перекатиполе быть лучше, чем деревом, надежным и крепкотелым.

Но вот, судьбы край, как говорил ати, – ветер загнал перекатиполе обратно. Туда, где корень некогда прорастал. И как теперь? Смириться, привыкнуть? Узнавать всё заново и забывать, как тут было прежде? Когда и ты ещё зеленел и рос, держась за родную землю, и не трепало тебя, не носило горячими ветрами по горячим её рукам, жарким её, распалённым её, распахнутым, нежным, желанным её рукам, о, Лилит, демон, нежный убийца. Всё там осталось, с тобою. И даже города этого, каким унёс его за океан, уже не существует – с тобою, с тобой он остался. Видишь ли это, довольна? И я не прирастаю здесь. Сухая ветка, перекатиполе. Что же ты, Алёша, спишь, черти бы тебя драли?! Потерял, что ищешь, как теперь вернёшься?

Он закрыл глаза, скрежеща зубами. Развернулся и пустился бегом, вылетел к Итильскому спуску и полетел вниз через дождь, к реке.

Вот она всегда была. Нас не было, нас не будет, а река есть. Там Лилит никогда не являлась. Избегала, боялась. Там кончалась её власть, он это твёрдо знал – первое время тем и спасался. Итиль отпугивала её, не- здешнюю и чужую.

Выскочил на набережную и остановился. Отдышался. Огляделся. Окинул её взглядом, чувствуя, как в душе теплеет.

Здравствуй, сестра.

Она не заметила его появления. Большая, медлительная, лежала, распахнутыми глазами смотрела в сырое, мглистое небо. Дождь умывал её влажное лицо – мелкий, еле заметный, он лепетал беззаботно, и река слушала, улыбаясь задумчиво и нежно, отвечала еле слышным, влажным пришёптыванием невидимых волн на песке. Слизывала дождинки с мокрых губ, открывала рот и пила. Рома улыбнулся. Она его не заметила. Как и никогда не замечала ничего, что было на её берегах. Мимо нас протекая, через нас протекая – она нас не видела, и ами была не права – нельзя говорить с рекою, можно только смотреть, можно только жить с нею, любить её, беречь. Ведь как ты будешь с ней говорить? Иной нужно познать язык, иное время и иное терпение, не человеческое – рыбье что ли. Впрочем, может, женщины его знают.

Ну и где же твои кони? Там, за рекою. Стоит нерадивый Алёша, смотрит за влажную пелену, слизывает воду с губ. Не плачет, чего ему плакать. Не молится даже. Просто стоит и терпит своим, человечьим терпением, потому что другого ему не дано. Ни рыбьего, ни речного. Дурак дураком, кнутик за поясом, трёт заспанную харю, глядит на реку и не знает, как теперь быть. Дождь стучит по войлочной итилитской шляпе.

– Что-то мне не нравится ваше настроение, Роман Никитич, – сказал вслух и умыл лицо, стёр вместе с дождём морок. Ополоснул ладонь в реке, стряхнул воду. Итиль его по-прежнему не замечала. – Все бредни происходят от голоду. Не пора ли нам пожрать, Роман Никитич?

Повернулся и потопал вверх по Итильскому спуску. Но не домой. Даже подумать о том, чтобы прийти сейчас домой, где ходит одинокий Гренобыч, было тошно.

– В «Ёлочку» надо идти, вот куда. Если где сейчас и можно пожрать, так только там. Причём на халяву. Правда, Роман Никитич?

Роман Никитич молча соглашался.

«Ёлочка» была типичным советским заведением для административных приёмов, устроенная по принципу театра – с гардеробом при входе. Однако там никого не оказалось – не то гардеробщика не держали, не то ушёл на кухню есть и пить за счёт заведения, смекнув, что новых гостей не будет, а старые ещё не скоро начнут расползаться.

Рома на это и рассчитывал.

Без суеты, с чувством собственного достоинства, словно был зван и просто опаздывает, он прошёл за стойку, снял мокрую куртку. После чего столь же спокойно двинулся к дверям в зал, остановился перед умывальником, вымыл руки. Посмотрел на себя в зеркало. Сделал непроницаемое лицо. Откинул со лба мокрые волосы. Ещё раз критично осмотрел себя. Остался собою доволен и пошёл к дверям, из-за которых пульсировала музыка в количестве децибел, какие позволяли арендованные в ДК колонки.

Другими словами, в зале было громко. И почти темно – плохо освещённым оставалась лишь ближняя часть, где углом стояли столы, а в центре были темнота, духота, запах алкоголя, мельтешение светомузыки и отупляюще громкие звуки.

На это Рома и рассчитывал.

Он прикрыл за собой дверь, подождал, пока привыкнут глаза, и осмотрелся. Людей было не сказать, чтобы много: стол накрыт на узкий корпоратив. Все уже поели и отжигали. Сытые, обтекаемые фигуры административных работников и руководства шоколадной фабрики, менеджеров в хороших костюмах, крупных, успешных в карьере кабинетных женщин и худеньких недавно пришедших, – всё это наполняло темноту движениями и голосами.

За столами было пусто. С одного только края сидела какая-то худенькая, наверное, первый раз на корпоративе и не знает ещё, что делать. Сидела, отодвинувшись от стола, закинув ногу на ногу, и смотрела на танцующих. Рома даже в темноте увидал, что была она в коротком, облипочкой платье, и ноги светились нейлоном. Красивые, впрочем, ноги. В метре от неё, в середине стола, сидели два мужика, уже хорошо набравшиеся, сидели, облокотившись друг на друга, сблизив по-братски одинаково круглые, с залысинами лбы, и, стараясь перекричать музыку, что-то друг другу втирали. Обрывки пьяного разговора долетали, как куски чего-то рыхлого и неопрятного.

Рома оглядел стол, выискивая, где остались чистые тарелки и побольше салата. Обычно такие бывают с краю. Нашлось на углу, недалеко от мужиков. Рома подвинул стул и сел. Положил салат, дотянулся до хлеба и мясной нарезки, рядом оказались нетронутые шпроты, стыдливо прикрытые веточкой петрушки. Принялся уминать всё сразу, стараясь, однако, не торопиться и не терять осанки. Он не лишний здесь, он просто опоздал. Или даже только что отплясал, проголодался, решил снова поесть.

Выстраивая себе такую ментальную схему, лопал с чувством, что не ел год. Приметил чуть подальше куски шашлыка в общей миске. Недалеко стояла початая бутылка красного, и Рома уже размышлял, выпить или не стоит. Музыка умолкла и занялась опять, теперь потише. В глубине зала зажёгся экран телика, на котором поплыли фотографии цветов и цветные буквы текста песни, на его фоне возник чёрный силуэт, запел дурным голосом, не попадая в мотив: «А белый лебедь на пруду качает павшую звезду, на том пруду…» Кто-то пытался под это танцевать. До Ромы стало доносить обрывки голосов, а потом и людей, они выплывали из темноты, быстро замахивали что-то со стола и уплывали обратно. Кто-то вглядывался в Рому, но ничего не говорил. «Они друг друга не знают, с чего бы им обращать на меня внимание», – говорил он себе и не поднимал головы. Он ел.

Он ел и вдруг заметил, что сидевшие до того смирно и крутолобо мужики преобразились. Подняли головы, оглядывались явно в поисках приключений. Танцы их не интересовали. Рома, сидевший возле пустой бутылки водки, тоже. Пощупав пространство осоловелыми глазами, они сфокусировались наконец на сидящей в конце стола тёлочке. Рома прямо услышал, как скрипит, наводясь, оптическая фокусировка у них в головах. Ещё полминуты прошло, пока зрительный сигнал достиг мозга, после чего оба поднялись и двинулись к цели, не сговариваясь.

Они сперва склонились возле неё, потом с шумом подвинули стулья и сели, продолжая ей что-то втирать. Что именно, Рома не слышал, но понял, что девушка не отвечает. И точно уж не смеётся. Но и уйти не пытается. Впрочем, может, просто не слышно, что она им отвечает. «Не моё дело, все взрослые люди», – подумал Рома и опустил глаза в тарелку.

Но уже через минуту поднял снова, потому что с той стороны стола донеслись злые крики. Правда, показалось, что мужские. Да, девушка по-прежнему молчала, глядела на мужиков, причём один ещё сидел, а второй стоял в метре и держал руку, как ошпаренную. Неужто огрела? – весело подумал Рома и принялся быстрее, не отрывая глаз от происходящего, запихивать в рот еду.

Похоже, он был прав: придя в себя, мужик снова дёрнулся к девушке, но та его резко толкнула в плечо, стоило ему приблизиться, да так, что тот с шумом попятился к стене. А потом она поднялась и как ни в чём не бывало пошла прочь из зала. Даже не ускоряя шаг, хотя прекрасно понимала, что боровы на неё пялятся. Шла плавно, неторопливо, с какой-то удивительной грацией, в коротком своём платье, с волосами по спине, спокойная и гордая.

Вышла. А через секунду мужики, турнув один другого, подорвались за ней следом. Выскочили, чуть не застряв в проёме, громко шарахнули дверью.

Сиди, сказал себе Рома. Сиди, разберётся, ничего с ней не станется. Она уже уехала, наверняка. Вышла на парковку, там её тачка. Какая-нибудь красная «мицубиша». Или «хонда». Или что там может быть у таких тёлочек. Села и укатила.

Он посмотрел в тарелку, где оставался ещё салат. Взял салфетку, вытер губы. Скомкал салфетку, кинул в тарелку, поднялся и вышел тоже.

В холле никого не оказалось, и Рома подумал уже вернуться: скорее всего, и правда успела уехалать. Но понял, что не сможет сейчас сидеть и жрать. Лучше просто свалить. Пойти домой, пока есть время.

Завернул в гардероб и потянулся уже к куртке, как услышал где-то в стороне крики, – опять мужские, и ещё какой-то утробный звук, а потом выдохнули: «Ебаааать». И снова шорохи.

Рома оставил куртку, выскочил из гардероба и дёрнул туда.

За углом был узкий, укрытый кафелем и залитый жутким светом коридорчик, по которому в обход зала можно было попасть на кухню и к заднему выходу. И там оказались все трое.

Впрочем, девушку Рома сперва не увидел, только догадался, что она там, под их телами, прижатая к стене, и они уже лапают её, шуруют красными потными руками. Он задал своему телу ускорения, чтобы налететь со всей дури, дёрнуть, развернуть, успеть вмазать по шее, пока те очухаются. Удалось; одного мужика бортанул, сам сразу же отлетел на три шага. Остановился, быстро глянул на то, что ему открылось.

Нет, похоже, облапать её не успели, привалили только к стенке и старались удержать. Она глянула на Рому в этом мертвенном свете, и вдруг он её узнал: это она сидела сегодня на подоконнике в ДК. Тот же спокойный взгляд, то же нездешнее лицо. Да, точно она. И ещё мелькнуло что-то знакомое – так смотрела немая девочка из Ведянино. Да ведь и похожа, только эта постарше. Сестра, что ли?

Секундная пауза кончилась, все зашевелились, будто где-то на пульте нажали Play.

– Это что? – заревел тот, то стоял напротив, и дёрнул на Рому со всей дури.

Нёсся, как носорог, даже стена не могла бы его остановить. Однако Рома за это время успел подумать три вещи: во-первых, что он снова во что-то вляпался; во-вторых, что мужики хоть и толстые, но не рыхлые, а очень даже крепкие; и, наконец, в-третьих, что девушка, похоже, тоже немая: другой мужик что-то орал, а она по-прежнему смотрела на него с неестественным спокойствием.

А потом он увернулся от прущего на него тела и дал ему промеж лопаток, для верности сложив кулаки. Носорог грохнулся на четвереньки, успел поднять голову, но Рома ждать не стал, заехал ему ногой в подбородок, как будто пнул мяч. Голову откинуло наотмаш, мужик грохнулся к стене, из разбитой губы брызнула кровь. Кажется, он зарычал, но Роме было уже некогда вникать: сбоку на него налетели и смяли.

Ага, о тебе-то я и забыл, подумал, оказавшись вдруг на полу, приваленный чужим телом. Тело схватило его поудобней и шарахнуло куда пришлось. Дыхание вышибло, а ещё по инерции откинулась голова, и он крепко приложился темечком к кафелю. Закрыл глаза, успел удивиться, отчего так всё детально запоминает, а руки сами вцепились во что-то мягкое и плотное и принялись с силой драть. Раздался вой. Рома решил глаз не открывать. Но тут получил ещё один удар – в бок – и догадался, что это очухался первый.

Руки сами собой разжались, и тот, кого он держал, дёрнулся вверх, отстраняясь. Рома перекатился в угол, стараясь вжаться в пол, изображая плинтус, лишь бы не подставлять бока и лицо. Почувствовал удар и тут же – что по полу дует.

Он поднял голову и увидел впереди открытую дверь на улицу: шумели мокрые деревья на дворе, резко выхватывал их контуры висящий над входом фонарь. Сейчас бы подняться, собраться и одним рывком дёрнуть туда. И снова он подивился, что всё так детально видит: и дверь, и деревья, и фонарь, и даже трещинки на кафеле, а вот как его пинают, умудряется не замечать, будто отключившись от собственного тела. Лишь бы не убили, успел подумать – и вдруг понял, что удары прекратились.

Понял и развернулся. Он надеялся, что кто-то вошел сюда, в эту слепую кишку коридора, и спугнул их, но было не так. Или, точнее, не совсем так. Никто сюда не вышел, это вдруг подключилась девица, и то, что Рома увидел, он не мог понять: прижав обоих мужиков к стенке, она равномерно, совершенно механическими движениями метелила их. Её движения были такими быстрыми и точными, и в то ж время такими сильными, с такой отдачей, что походили на работу мельничных лопастей или какого другого механизма. Пока лупила одного – по лицу, в живот, грудь, – другого придерживала у стены локтем, будто совсем не напрягаясь, будто тот был не живой человек, а манекен, который сам не стоит и норовит упасть. Потом переключалась на него. И так без пауз.

Рома смотрел на эту картину и понимал, что у него сейчас взорвётся голова: всё это было так ненормально и страшно, и ни на что вообще не похоже. И мужики, которые не могут пошевелиться, и хрупкое создание, в полной тишине методично и совершено равнодушно избивающее их.

Убивающее их. Он это понял.

И тут же услышал слабый голос: «Хватит». Не сразу сообращил, что это он сам.

Девушка остановилась. Отпустила мужиков. Они безвольными тушами сползли к её ногам. Обернулась. Посмотрела на Рому сверху вниз. В глазах было удивление. Ещё бы, он и сам удивился, что такое сказал. Но она удивилась как будто другому: что он жив. Рома даже не понял, почему так подумал, но лицо её переменилось – успокоение скользнуло по нему.

И тут же она рванула по коридору с такой скоростью, что ему опять стало дурно: человек, да вообще живое существо не может так разгоняться с места. Однако вот миг назад она стояла тут – и её уже не было, стук каблуков слился в один звук, а лицо обдало порывом ветра.

Холодно же на улице, сыро, куда в одном платье, подумал Рома, глядя ей вслед и чувствуя, что теряет остатки рассудительности, отмеренные на этот вечер. Зажмурил глаза, постарался перестать думать вообще. Потряс головой. Тело отозвалось глухой болью. Надо уходить.

Он приподнялся, открыл глаза и оглядел лежащие тела. Сами виноваты, мелькнула мысль. И ведь наверняка какие-нибудь шишки, кто тут ещё мог быть, на этом празднике жизни. Но кто бы это ни был, тебе, Роман Никитич, пора валить. Потому что никто не поверит, что измордовала их одна девица. Никто тебе не поверит.

Шоркая по полу ногами, он с трудом поднялся. Опёрся о стену. Мужики не пошевелились. С минуту постоял, приходя в себя, глядя на них и рассуждая, стоит ли что-то в этой ситуации делать, но мысли уже путались, он рисковал отключиться.

Медленно, придерживаясь за стену, вышел из здания и поплёлся домой.

Глава 7

Проснулся Рома на удивление рано, хотя был уверен, что проваляется до вечера. Но мочи не было: даже сквозь сон чувствовал, как болит всё тело. Ушибы, ссадины, растянутые сухожилия – и неясно уже, где и что ноет. Спал плохо, но мучило не только это: мучила навязчивая мысль, от которой никак не удавалось отцепиться, она выстраивала образы во сне, не давала расслабиться и забыться, она требовала, звала, так что казалось, он и правда идёт по лесу, ломится через завалы и кусты, чавкает по болоту, перелезает поваленные стволы, ищет, ищет, всё не может найти, но не верит в это, не может быть, чтобы потерял, он должен найти, должен снова выйти туда, должен…

Наконец понял, что так больше нельзя, открыл глаза и сел на кровати.

В комнате было темно. Тело болело. Он поднялся и побрёл в душ.

Погревшись в горячей, врубил холодную воду, задохнулся, отчего тут же заболели рёбра, и принялся часто и коротко дышать, пока холоднющие иглы кололи кожу. Выключил воду, чувствуя себя гораздо бодрее. Хотел жёстко растереться полотенцем, но больные места взвыли – прекратил. Стал бережно промакивать воду с кожи, морщась и шипя от боли.

Вышел из душа и задумался: что теперь? Делать ничего не хотелось. Было чувство пустоты, которую неясно чем заполнять. В ноги ткнулся Гренобыч, громко заурчал. Наверное, стоит поесть, решил Рома и отправился за котом на кухню.

Из продуктов дома оказались только яйца и хвост варёной колбасы. Он разогрел сковороду, порубал половину колбасьего хвоста и кинул жариться, а пока взбил яйца с молоком. Гренобыч тёрся о ноги, как всегда молча. Ему тоже досталась часть жидкого омлета, ещё без соли и перца. Остальное отправилось на сковороду, там скворчало и пучилось. Омлет напоминал Солярис. Гренобыч лакал и чавкал. Рома отвернулся к окну.

За окном так нерешительно светало, что становилось тошно.

Он поставил чайник, снял с огня омлет, быстро пожарил на горячей сковороде хлеб. Сел за стол.

– Приятного аппетита, Роман Никитич. Спасибо, и вам, Роман Никитич, – сказал и уплёл всё быстрее, чем готовилось. Растворил в кружке кофе. Подумал, добавил остатки молока. Подумал ещё и положил ложку сахару. Попробовал. Съедобно. Взял кружку в руки и снова уставился в окно.

Свет уже заполнил небо. Оно посерело, постепенно озаряясь из глубины. На его фоне чёрно и резко проступала яблоня. Дедова, Рома помнил, как он сажал её: самому было года четыре, ати приехал зачем-то в город, редко он здесь бывал, но вот появился, взял лопату и посадил в саду яблоню. Мать, правда, говорила: во дворе, – потому что какой это сад, если там одна яблоня, но Роме нравилось, что она одна, и сад называл садом – таким дзенским, с одинокой яблоней. Листья на ней ещё держались, а яблоки Рома собственноручно поснимал неделю назад, оставив только на макушке – для птиц. Ати всегда делал так же. Надо делиться, говорил. Оставленные яблоки объедали ещё до наступления морозов – налетали стайками свиристели, мигрирующие в ноябре, останавливались на дедовой яблоне, свистали целый день и уносились дальше, как оживший ветер, оставив дерево пустым. Но становилось приятно. Делиться приятно.

Сейчас ещё никто не прилетал, яблоки виднелись на фоне неба. Рома посмотрел на них, посмотрел на небо, озаряемое на востоке, за домом, и тёмное, насыщенно там, где была Итиль. Допил кофе одним махом, как лекарство, поднялся и пошёл одеваться.

Потому что терпеть это было уже невозможно. Он обязан был попробовать ещё раз.

– Мяу? – удивлённо спросил Гренобыч, появившись на веранде и глядя, как Рома натягивал свитер, морщась от боли.

– А что делать, друже? Надо. Надо – значит, надо. – Он присел на корточки, завязывая шнурки. Делать это стоя не мог. – Проверить надо. Вдруг пустит. Понимаешь?

Вскинул голову на Гренобыча. Кот ничего не сказал, ушёл в дом. Рома посмотрел ему вслед и вышел тоже.

Он шагнул в прохладное утро, и даже плечи развернулись, так вдруг стало хорошо от влажного воздуха, от подслеповатого рассвета. Сперва даже ускорился, потом сбавил шаг – как он ни бодрился, тело ныло. Оно не хотело никуда, оно жаждало отдыха, но Рома понимал, что, останься он дома, – изведётся. Надо попробовать пойти туда снова, он не понимал, что случилось в прошлый раз – забыл, заплутал, не пустили? Но почему? За что? Надо проверить. Надо сходить опять, иначе – он чуял – никогда уже не вернётся.

Когда он шёл через поле, солнце поднялось, и всё пустое пространство перед ним, до самого леса озарилось мягким, тёплым светом. День обещал хорошую погоду, без ветра и дождя. День обещал, что всё будет хорошо. День просто обещал.

– Не торопись, Роман Никитич. Не убежит, – бормотал, но не торопиться не мог, чувствовал, что невольно разгоняется и уже почти бежит. Резко сбавил темп, выдохнул.

Лес уже желтел клёнами и берёзами. Трава, мёртвые дудки и низкий подшёрсток, сама земля, – всё было сырое, пахло перегноем, запах бодрил и будоражил. Ноги до колен быстро вымокли, но Рома не обращал внимания. Временами он уже начинал забываться, и, обнаруживая это, радовался и пускался быстрее. Земля сама просилась под ноги, ложилась, скользила. Деревья огибали его. Солнце, игравшее в лёгком подлеске, стало отходить и повисло где-то над головой. На лицо липла развешенная для просушки паутина, красные мухоморы на мшистых проплешинах, мягких, уютных, мелькали яркими светофорами. Краем сознания он отмечал, что мусора, всего этого человеческого шлака не видит, но рассуждать об этом себе запрещал. Нельзя думать. Просто смотреть. Видеть. Скользить. Стать тенью леса, ветром. Раствориться. Слышать, чуять. Как мягко ложится в безветрии упавший с клёна лист. Как хлопает по соседнему стволу ни с чего разыгравшаяся тоненькая осинка. Как каркнул где-то невидимый ворон.

Рома остановился, поднял голову к небу.

Во́роны здесь жили, он знал. Большие, чёрные с внушающим уважение размахом крыльев. Порой он их слышал. Негромкий вкрадчивый клёкот. Обычно два. Сейчас был один, и интонации другие. «Сюда-сюда», – послышалось ему. Но птицу не видно.

Рома прикинул, с какой стороны долетело, и пошёл в том направлении.

Деревья замелькали гуще. Травы не было, штаны высохли. Чуть не наступил в ручей. Вовремя отдёрнул ногу. Ручей, почти невидимый в уютной лесной подстилке, почти неслышимый во мху, тихий и чистый, перекатывался серебром. Напиталась земля, насытилась влагой, теперь отдаёт, наполняет свои протоки. Он опустился на колени и напился, черпая ладонью. Потом поднялся, перешагнул, пустился было дальше – и вдруг резко затормозил, оказавшись на просторе, которого не ожидал.

Это была поляна. Его поляна. Которую он всю ночь жаждал. Он был дома.

Солнце уже пригрело и обсушило траву. Она до сих пор не пожухла. И коряга была прежней, то же потаённое внимание исходило от неё. А что же случилось в прошлый раз? – хотел было возмутиться Рома, но оборвал себя. Оказывается, до сих пор думал, что без него тут что-то могло измениться. С чего? Нет, всё как всегда, и это успокаивало. Правда, откуда ручей? Никогда он ручья не замечал. Или, может, с этой стороны никогда не заходил…

Да какая разница!

Рома сделал шаг, опустился на колени и растянулся на земле. Раскинул руки. Закрыл глаза. Он был дома.

Было тихо. Небо дышало. Лёгкий ветер пролетал в деревьях, качал кроны. Земля, прохладная, но ещё не холодная, мягко обнимала спину. Чувствовать её ладони было приятно. Дышалось легко и спокойно. Рёбра заныли. Тело расслабилось и тут же стало транслировать всю накопившуюся в нём боль – избитых мышц, ссаженной кожи, уставших сухожилий. Ничего, ничего, Роман Никитич, пройдёт. Главное, дошёл. Главное, дома. Это ты молодец. А остальное наладится. Ничего. Но боль росла, заполняла его, боли было много, он не мог не думать о ней, не мог и превозмочь. Она затопляла. Он лежал, почти не дыша, и слушал боль. Откуда её столько, как вообще пустила его, позволила выйти из города, добраться сюда? Он терпел, лежал, слушая тело, слушая всё вокруг.

Но вдруг вздрогнул и открыл глаза. Над ним, распахнувшись, висело глубокое небо. Рот оказался приоткрыт, капелька слюны запеклась в уголке губ. Он сомкнул их, с удивлением почмокал. Заснул? Не заметил. Кожа у глаз тоже была влажная, слезы уже подсыхали, солёными дорожками стягивали висок. Он потрогал их пальцами, стёр. Ветер снова пролетел в елях.

Опершись руками о землю, Рома сел.

Вокруг пусто и тихо. Пусто, тихо и хорошо. После сна тело чувствовало себя лучше. Было тепло. Было даже весело. В небе опять курлыкнуло. Рома поднял лицо, улыбнулся и сказал:

– Спасибо.

Обернулся к коряге, усмехнулся:

– Приходи и ты ко мне. Если что.

Поднялся и пошёл обратно в город.

И только когда вышел из леса, когда шагал уже по дороге и привычные будничные мысли стали возвращаться в голову, вдруг понял, что ничего у него не болит. Совсем. Словно ничего накануне и не было.

– Заливать-то горазд. Думаешь, я тебе поверю? – говорил Тёмыч, разглядывая Рому придирчиво. – Нажрался и свалил, а я за тебя отдувался как бобик. Ладно, Димон помог. А то бы один я их не допёр.

– Димон… – уточнил для чего-то Рома.

– Да звукач «Ёлочкин». А ты думаешь, я бы один упёр две здоровые колонки? Железо ладно, провода там всякие – а колонки!

– Ну не мог я, говорю же. Вообще еле до дому дополз.

– Что еле дополз, верю. А вот в драку – не верю. Ты это поди ещё Стеше докажи. Харя-то довольная, как с курорта. Всем бы так морду чистили.

Рома только развёл руками. Он подозревал, что Тёмыч ему не поверит, он бы и сам себе не поверил: после похода в лес не только боль прошла, но физиономия перестала быть опухшей, и даже ссаженная на костяшках кожа зажила. Более того, он чувствовал в себе прилив сил и желание что-то сделать, потому и пришёл на работу – утром думал, ни за что не пойдёт.

А так только слегка опоздал.

Но вот придумать, что сказать Тёмычу в своё оправдание, не успел. Почему не вернулся вечером таскать технику? Он ляпнул правду, про драку, умолчав только о девушке, и уже в процессе рассказа постарался как-то обойти, с кем, собственно, дрался: вдруг стал понимать, что, если на корпоративе избили каких-то шишек, слух об этом скоро поползёт по городу, и тогда-то Тёмыч свяжет концы с концами. Оправдываться перед ментами Роме совершенно не хотелось. Вот они точно ему не поверят.

Впрочем, не верил и Тёмыч.

– Жук ты, Ромчик. Умудрился бухнуть на халяву и меня не позвал. А ещё друг, – сказал он осуждающе. Особенно обиженным Тёмыч не выглядел, но нудеть собирался теперь весь день. Если не всю неделю. И ещё будет заставлять всё делать, что самому влом, и напоминать «Ёлочку». Рома хорошо изучил капризный Тёмычев характер. Но сейчас уже ничего не поделаешь. Он даже отвечать больше не стал.

– Лан, делать что надо?

– Вроде пока нет, – сказал Тёмыч, оглядев операторскую и бросив взгляд на пустую сцену. – А ты что, свалить собрался?

– Театр у меня.

– Какой ещё театр? – бросил Тёмыч в спину, как будто пытался задержать.

– Народный. Итилитский, – сказал Рома и вышел.

Он, собственно, и пришёл потому, что вспомнил про Любовь Петровну. Про то, что сегодня воскресенье, а значит, театр. Ещё вечером у него должно быть кино, но это почему-то его меньше тревожило. А вот неспокойная перед Любовью Петровной совесть напоминала о себе.

Подходя, ещё с лестницы услышал крики из-за стеклянной двери музея. На репетицию было не похоже. Даже если бы Любовь Петровна напрочь не поняла его текст – на что Рома всё ещё продолжал надеяться, – она бы не решилась ставить такие эмоциональные сцены.

Подошёл ближе, послушал. И сразу всё понял: ссорилась Любовь Петровна со своим Митей. Ссорилась прилюдно, что было особенно неприятно и стыдно. Рома почувствовал, как краснеет за неё. Первым порывом было уйти, но он его подавил. Послушал немного и вошёл.

– А я тебе говорю: не надо это никому! – кричал Митя, стоя напротив матери. Он выпучил глаза и был весь красный. – Ты посмотри на них: на кого ты свою жизнь угробила? Им это не-на-до. Ты можешь это понять?!

– Вот неправда, вот совсем даже не так, – по-детски сжавшись, упрямо оправдывалась Любовь Петровна. Она выглядела сейчас маленькой, но готова была стоять на своём до последнего. – Что делаю что-то неправильно, с этим я готова согласиться, но я ни за что не поверю… Рома! – Она заметила его и кинулась, как к спасителю.

Ему кровь бросилась в лицо – не то со стыда, не то непонятно с чего. Комната была полна, он это уже успел заметить, народу пришло гораздо больше, чем в прошлый раз, но все сидели у стены и с испугом смотрели на сцену между матерью и сыном. Один дядя Саша торчал как гвоздь, явно пытаясь что-то сказать, но давно подавился всеми словами и размахивал руками в немом бессилии.

– Рома, вот ты, ты скажи: ведь не может быть, чтобы итилитам… чтобы никому не было это нужно? Ведь это важно: традиция, язык, культура! Если всё уходит… если уйдёт… я… нет, я просто не могу себе такое представить!

– Любовь Петровна, что случилось? – спросил Рома, и снова испытал чувство стыда: разумеется, он всё понял, сразу понял, с первых слов, как вошёл, но почему-то не мог признаться, хотелось потянуть время, сыграть в дурочка.

– О, смотри-ка, народный представитель явился, – фыркнул Митя, глядя на него с нескрываемой неприязнью. – Национальное меньшинство. Не ждал, что притащишься.

Рома не стал отвечать. Любовь Петровна вцепилась ему в руку, и он чувствовал, что обязан что-то для неё сделать. Но что, непонятно. Потому что внутренне он был согласен именно с Митей: Любовь Петровна действительно угробила жизнь на борьбу с ветряными мельницами. Что уходит, остановить нельзя, он с этим сам давно смирился, а она вот никак. Может, мешало чувство долга перед давно покойным мужем, может… да какая разница! Роме неинтересно было гадать. Ему было ясно, что сейчас, вот прямо сейчас надо что-то сделать для этой пожилой женщины, которую он всё равно уважал. Жалел, да, но и уважал. А поэтому придётся стать на её сторону. В любом случае.

– Митя говорит… вот видишь, у нас сегодня собрались люди, – она суетливо обернулась на молчавшую публику. – Хотели начать разбирать пьесу, а выходит, что ничего не понимаем… Там много… тёмных мест. Хорошо, что ты пришёл, я так надеюсь, что ты объяснишь… а то там что-то выходит… такое нехорошее… я не знаю, Ром, правда. – Она смущённо подняла на него глаза. Рома почувствовал, как кровь хлынула к лицу – и от взгляда её, и от испуга – а вдруг догадается? Но нет, похоже, ещё не догадалась, или не позволяла себе догадаться. – А Митя… он, понимаешь, стал говорить, что это всё равно никому не надо. И затея сама по себе плохая. Но почему, почему плохая? – Она говорила уже сыну, опираясь на Ромину руку, будто находя в этой опоре сил. Голос её постепенно креп. – Почему же плохая? Вот и государство вспомнило о национальных меньшинствах, у нас год, целый год национальных культур. Значит, ты не прав, значит, это надо.

– Государство! – Митя фыркнул, сложив руки на груди. – Вот ежели бы вы, маменька, деньгу умели через это делать, тогда бы я вас всеми руками поддержал, – ломаясь, сказал он. – А так – чего?

Рома поморщился от его наигранности, и в этот момент их взгляды встретились. Оба тут же поняли, что понимают друг друга. Что даже согласны друг с другом. Но стоят сейчас по разные стороны барьеров именно из-за Любови Петровны. «Ну что ты делаешь, пожалей её», – показал Рома, на что Митя отреагировал моментально:

– Да делайте что хотите! – взвился он. – Я что, против? Я же только для тебя добра хочу! Для тебя! – Он тыкал в мать пальцем. – Потом не говори: ах, как я устала, ах, какие все неблагодарные, ах, не понимают! Я это всё детство слышал. На-до-е-ло! – произнёс раздельно, потрясая пальцем на каждом слоге. – Сама же потом бежишь и жалуешься. Я как лучше хотел, в кои-то веки открыть тебе глаза. Нет – и не надо! Возись со своим театром, со своим меньшинством. Вон он, меньшинство, одна штука. Можешь ему в рот смотреть. Но ко мне потом не приходи, поняла. И участвовать в этом я не собираюсь! Только время тратить!

С этой отповедью он и вышел.

В комнате сразу на удивление стало легче дышать.

– Любовь Петровна, Любовь… – словно преодолев свой страх, кинулся к ней дядя Саша. – Не слушайте, Любовь Петровна. Всё не так, всё совсем нет, я хочу сказать, всё если делать, начинать если, надо посмотреть, как оно на самом, я хочу…

– Погоди, дай человеку сесть, – сказал Рома. Он с тревогой смотрел на Любовь Петровну. С уходом Мити она вся будто уменьшилась ростом, сжалась и совсем повисла на его руке, словно не стояла сама.

Принесли стул, её усадили. Кто-то сбегал за водой. Окружили, лепетали что-то успокоительное. Она сидела со стаканом, из которого не пригубила, потерянная, и, казалось, не слушала никого. Она же не глупый человек, думал Рома, глядя на пучок пышных седых волос, собранный на затылке. Не глупый, она должна всё понимать. Что же это? Упрямство? Или правда – вера? Ему становилось тяжело и стыдно.

– Ничего, ничего, всё хорошо, – бормотала она, потихоньку возвращаясь к жизни. – Я же вижу, что это надо. Вот вам. Всем. Если пришли. Ничего. Сейчас, сейчас мы займёмся. Рома! – вспомнила вдруг она о нём и тревожно заозиралась.

– Я здесь, – отозвался он.

– Ромочка, нам нужна твоя помощь. Ты посмотрел рукопись? Там есть такие места… мы не понимаем… Точнее, как сказать, мне кажется, я разбираю слова, но я поверить не могу… Там что-то такое… эротическое, нет? – испуганно и почти шёпотом произнесла она. – Я просто никак не ожидала. Я думала – трагедия, а там… какая-то… прости господи, «Гаврили- ада».

А ведь как точно уловила, филологическое чутьё не проведёшь: «Гаврилиаду» он и писал. «Гаврилиаду» про Итильвана, как ходит он по сёлам и портит девок. А мужики дивятся, как всё справно выходит: куда ни придёт Итильван, там и бабы спокойней и добрее, и дома всё как-то само налаживается, и, смотри-ка, какая давно не могла зачать, неожиданно понесла… И так и уходит от них Итильван, не уличённый, шкодливый, принёсший всем странное счастье, и даже не ясно до конца, Итильван он на самом деле или так, залётный молодчик, который слух о сыне реки использовал себе на пользу…

– Вы знаете, там да, есть… странные места, – выдавил он из себя. – Я хотел вам как раз предложить… переписать. Кое-что, немного.

– Неужели правда? – Лицо Любови Петровны исказилось мукой. – Я всё правильно поняла, да? Там всё так – грязно?

Роме было мучительно её жалко. И врать плохо, и не врать – ещё хуже.

– Нет, что вы! Там всё… Не совсем точно. Мы вот тут недавно с дядей Сашей были… – он кивнул на него. Тот сразу засуетился, закивал:

– У Соколовых. У Соколовых, вы знаете, у Алёши.

– У Алёши, да, – перебил его Рома, пока тот больше ничего не успел сказать: – Мне там дали тетрадь из архива. В ней как раз про Итильвана, такое вот совпадение. Я хотел предложить переписать некоторые места, основываясь на реальных фактах. Там, ну, в тетради, есть выписки из дел, из доносов, по девятнадцатому и середине двадцатого, когда плотину строили, сёла раскатывали. Там много любопытного можно найти.

– Правда? О, как я рада! Тогда совсем другое дело! – Она поднялась, ободрённая. Она была как ребёнок, и врать ей было так же противно. – Ромочка, возьмись, займись этим, пожалуйста, ты так нас выручишь. Сделаешь? Ведь ты сделаешь, правда? – Заглядывала ему в глаза ласково и кротко улыбалась.

– Ну, конечно, Любовь Петровна, я сам предложить хотел.

– Спасибо тебе, родной. Ты очень, очень…

– Я тогда к следующему разу.

– Договорились, договорились. Буду ждать. А пока – как же? Ну, мы можем начинать репетировать, роли там, всё такое?

– Конечно! Я структуру трогать не буду. Если там и исчезнут какие-то второстепенные персонажи, так это сейчас не важно, я думаю. Вы начинайте.

– Прекрасно! Мы сегодня как раз планировали разбирать первую сцену. – Она вскинула руку и посмотрела на часы. – Кошмар! Как много времени потеряли! Так, давайте, друзья, по местам. – Она три раза хлопнула в ладоши. – Будем работать интенсивно, нам многое сегодня предстоит сделать.

«Въ лѣто 1885 года въ уѣздѣ случилась засуха. Повсюду служили молебны о дождѣ. Рѣка обмелѣла такъ, что на острова ходили вбродъ. Рыбы не стало, люди голодали. Про секту же итилитов ходили слухи, что они еженедѣльно творятъ безчинства и разгульные праздники. На вопросъ, для чего такъ поступаютъ, говорили, что такъ повелѣлъ имъ верховный ихъ жрецъ, Итильванъ. Объ Итильване этомъ было извѣстно, что это старикъ лѣтъ шестидесяти, своего жилья не имѣетъ, ходитъ межъ селами, а съ тѣхъ поръ, какъ овдовѣлъ, водятъ его двѣ дочери, обѣ дѣвицы, ихъ крестьяне почитаютъ какъ бы за святыхъ. Остановиться онъ можетъ въ любомъ селѣ и въ любомъ домѣ, и никто не будетъ въ обиде, напротивъ, почтетъ за великую честь содержать и самаго Итильвана, и его дочерей сколь угодно долго.

Въ то время я состоялъ въ комиссіи Россійскаго географическаго общества по изученію быта крестьянства нашего уѣзда, и мнѣ любопытно было увидѣть названнаго Итильвана, благо слышалъ о нёмъ изрядно. Но говорили, что онъ ушелъ въ самые дальніе околотки, куда добраться сложно. Въ августѣ въ городъ купца Кривошеина прибыли губернаторскіе войска. Встрѣтившись въ уѣздномъ департаментѣ съ подпоручикомъ Пшехтомъ, я узналъ, что идутъ они въ интересовавшій меня районъ. По нашему уѣзду был большой рекрутскій недоборъ, и имѣлъ онъ распоряженіе собирать крестьянъ силой въ виду предстоящей военной кампаніи. Я попросилъ Пшехта взять меня съ собой.

По дорогѣ я разсказалъ о происходящемъ въ уѣздѣ, а именно о состояніи дѣлъ въ интересующихъ его селахъ. Вмѣстѣ мы рѣшили, что двигаться нужно напрямую туда, гдѣ жилъ въ то время Итильванъ. Я предупредилъ, что старикъ этот, почитаемый крестьянами за живаго бога, имѣетъ безраздѣльную надъ ними власть и однимъ словомъ своимъ разрѣшаетъ имъ не слушаться законовъ и не отдавать дѣтей въ рекруты. Такъ какъ Пшехтъ имѣлъ полномочія, вплоть до полицейскихъ противодѣйствовать любымъ возможнымъ препятствіямъ его предпріятія, онъ рѣшительно заявилъ, что арестуетъ старика. Былъ онъ человѣкомъ пріятнымъ, только вспыльчивъ безъ мѣры, и совсѣмъ не говорилъ по-русски; я же не знаю польскаго, потому говорили мы съ нимъ по-французски, такъ же онъ изъяснялся съ другими офицерами, а съ солдатами не говорилъ, я полагаю, никак иначе, нежели методом кнута.

Добирались мы до нужнаго мѣста три дня. Придя же въ деревню, нашли ея совсѣмъ брошенной. Всё хозяйство было такимъ, словно люди ушли недавно; въ домахъ оставались лишь дети, бабы на сносяхъ и старики, кто уже не покидалъ печей. На вопросъ мой, гдѣ все, они показали на островъ, зеленой спиной выступавшій на серединѣ рѣки. Съ берега намъ были видны разложенные у самой воды костры. На мой слѣдующій вопросъ, тамъ ли Итильванъ, бабы отвѣчали, что тамъ, сидитъ на горе и проситъ свою мать о дождѣ. Матѣрью Итильвана, какъ уже говорилось, крестьяне считаютъ саму реку.

Ввиду того, что рѣка стояла очень низко, Пшехтъ рѣшилъ не задерживаться и сразу пойти на островъ. Онъ самъ былъ верхомъ и быстро форсировал протоку. Солдатъ же своихъ погналъ къ острову, какъ были, пѣшкомъ, хотя вода доходила въ нѣкоторыхъ мѣстахъ до груди, и они вынуждены были почти плыть, поднимая надъ головой оружіе.

Видя такое положеніе пѣхоты и не имѣя собственнаго коня (ѣхалъ я всю дорогу въ офицерской кибиткѣ, любезно одолженной мне Пшехтомъ), я сталъ искать по деревнѣ кого-то, кто смогъ бы меня перевезти. И хотя я зналъ, что всѣ крестьяне, живущіе рѣкой, съ малыхъ лѣтъ легко управляются съ лодкой, дѣти, оставшіеся въ деревнѣ, отказывались везти меня, отговариваясь, что не умѣютъ. Я же видѣлъ, что они не хотятъ отчего-то сдѣлать этого, и когда, доведенный до отчаянья безплодными поисками, я спросилъ прямо, отчего такъ, мнѣ отвѣтилъ одинъ мальчикъ, что имъ уходить на реку сейчасъ нельзя, дѣдъ Итильванъ запретилъ. Почему? – задалъ я слѣдующій вопросъ. Онъ отвѣтилъ, что скоро рѣка придетъ и заберетъ всѣхъ, а онъ слишкомъ малъ для этого.

За такимъ дѣломъ я потерялъ, верно, час времени и, понявъ, что поиски мои безполезны, побѣжалъ обратно на берегъ, взявъ подзорную трубу изъ войсковой кибитки. Дѣло уже близилось къ вечеру, и я замѣтилъ, что погода стала мѣняться: небо, больше двухъ мѣсяцевъ сіявшее бѣлизной, какъ раскаленное, помутнилось, у горизонта стали рождаться тучи, съ рѣки задулъ вѣтеръ. Вслѣдъ за мной на берегу собрались и всѣ оставшіеся жители деревни. Я видѣлъ, какъ они въ возбужденіи указывали на тучи, явно предвѣщавшіе скорый дождь, а потомъ показывали на островъ и собравшихся тамъ людей.

Даже невооруженнымъ глазомъ я видѣлъ, что тамъ что-то происходитъ. Въ трубу же было видно, что тамъ собралось развѣ что не всё взрослое населеніе, мужики и бабы, противъ нихъ стоятъ наизготовку войска, и Пшехтъ, гарцуя въ водѣ, отдаетъ команды, которыхъ я не могъ слышать. Вдругъ крестьяне заволновались и разступились – съ горы спускался старикъ съ сѣдой бородою, ведомый двумя дѣвушками въ бѣлыхъ одеждахъ, какъ велитъ мѣстная традиція ходить незамужнимъ молодымъ женщинамъ. Старикъ былъ слѣпъ, дѣвушки вели его подъ руки. Я догадался, что это и былъ Итильванъ.

Стоитъ ли говорить, что появленіе его вызвало на берегу возбужденіе. Крестьяне бросились къ нему какъ къ родному отцу. Пшехтъ, я видѣлъ, сталъ кричать что-то своимъ солдатамъ, но тѣ не знали, какъ себя вести, не видя никакой опасности отъ слѣпого старика. Онъ же воздѣлъ руку и сталъ говорить что-то, чего я не могъ слышать, но только видѣлъ дѣйствіе его словъ: всѣ, бывшіе на берегу, стали запрокидывать головы и смотрѣть на небо, видимо, лишь сейчасъ заметивъ приближающуюся грозу. Крестьяне стали ликовать, среди войска же пошло смущеніе. Что говорилъ старикъ, я, разумѣется, не могъ слышать, но смѣю предположить, что онъ сталъ призывать ихъ присоединиться къ нимъ. Къ моему изумленію, солдаты и правда дрогнули, многіе стали опускать ружья. Пшехтъ, доведенный въ то время до приступа бѣшенства, не понимая ничего изъ того, что говорилось, нещадно хлесталъ коня и отдавалъ приказы, которые никто не слушалъ.

По небу прогремѣлъ первый громъ. Неожиданно конь Пшехта всталъ на дыбы, сбросилъ сѣдока и поплылъ къ берегу черезъ протоку. Онъ же, вскочивъ на ноги, выстрѣлилъ ему вслѣдъ, но не попалъ – конь скоро оказался на берегу и пустился вверхъ по холму. Это вызвало смятенье среди солдатъ. Я видѣлъ своими глазами, какъ многіе изъ нихъ стали бросать оружіе, кто-то сломя голову бросался въ воду, другіе же, напротивъ, шли къ Итильвану. Но въ этотъ моментъ Пшехтъ, видя, что власть его рухнула и что отряда у него уже не осталось, выхватилъ пистолетъ и стрѣлялъ по нимъ. Я видѣлъ, какъ одинъ изъ нихъ упалъ замертво.

И тутъ случилось нѣчто, чему я до сихъ поръ не могу найти объясненіе. Вмѣстѣ съ ружейнымъ зарядомъ по рѣкѣ прошелъ звукъ, который можно было бы сравнить только со взрывомъ заложеннаго подъ землей пороху: глухой и низкій. Пошелъ гулъ. Стоя на берегу, я не понималъ, откуда онъ происходитъ. Съ рѣки налетѣлъ сильнѣйшій вѣтеръ. Загремѣло, и дождь пошелъ стѣной. Бабы и дѣти на берегу принялись ликовать и радоваться. Они смѣялись и пили падавшую съ неба воду. Но в то же время гулъ не прекращался, и это вызывало во мнѣ тревогу. Я сталъ спрашивать у нихъ, что это, и мнѣ отвѣчали: рѣка идетъ, но говорили объ этомъ такъ спокойно, что я не могъ повѣрить. Однако и правда, совсѣмъ скоро я увидѣлъ то, что поразило мое воображеніе: сверху по теченію появилась волна, какъ бы стѣной, она шла съ огромной скоростью и накрывала собой и берега, и островъ. Шумъ, который я слышалъ, былъ шумомъ идущей воды. Казалось, будто бы пробило плотину, но я зналъ, что плотинъ въ этомъ мѣстѣ на рѣкѣ нѣтъ. Темъ не менѣе, вода прибывала, и люди побѣжали съ берега на яръ, и я побѣжалъ вмѣстѣ съ ними, боясь быть унесеннымъ водой.

Когда же я обернулся сверху на реку, то, къ ужасу своему, не увидѣлъ ничего: островъ скрылся, осталась лишь верхушка горы и торчащее одинокое дерево. Ни солдатъ, ни крестьянъ, ни самаго Итильвана не было. Изъ всего ушедшаго отряда спаслась одна лошадь Пшехта, она металась по селу въ полной упряжи, обезумѣвшая отъ дождя и грома.

Я былъ такъ потрясенъ произошедшимъ на моихъ глазахъ, что не зналъ, что и думать, и чувствовалъ себя, какъ та лошадь. Видя вокругъ всё еще веселящихся дѣтей, а съ ними бабъ и стариковъ, я думалъ, что схожу съ ума. Я сталъ подбѣгать къ нимъ, хватать за руки и спрашивать, чему они радуются, если всѣ ихъ родные утонули въ рѣкѣ. Они же отвѣчали мнѣ, что никто изъ нихъ не погибъ, а всѣхъ забрала съ собой мать, какъ и было обѣщано Итильваном. Любые мои доводы они оставляли безъ вниманія. Я понялъ, что не могу совладать съ глубиной мракобѣсья, царившей у нихъ въ головахъ, ушелъ въ избу, выдѣленную намъ съ Пшехтомъ, и легъ на лавку, забывшись. Съ того дня я заболѣлъ горячкой и пролежалъ въ той избѣ нѣсколько дней, пока не смогъ уѣхать домой въ кибиткѣ.

Думаю, многоуважаемой комиссіи уже извѣстно, что изъ всѣхъ погибшихъ въ тотъ день въ рѣкѣ людей выловить ниже по теченію удалось только трупы солдатъ. О трупахъ крестьянъ мнѣ ничего не извѣстно. Оставшіеся же въ томъ селѣ сироты, женщины и старики скоро ушли въ соседнюю деревню, гдѣ разселились по чужимъ домамъ въ чужихъ семьяхъ. Насколько мне известно, въ этой сектѣ такое гостепріимство считается обыденнымъ, болѣе того, къ темъ людямъ, чьи родные ушли съ рѣкой, какъ они говорятъ, относятся съ большимъ уваженіемъ и надѣляютъ ихъ лучше, чѣмъ родню.

Все изложенные здѣсь свѣдѣнія прошу считать вѣрными.

Учитель естественной исторіи г. Итильска,

Н. Обекуровъ»

Рома захлопнул тетрадь и посмотрел в тёмный коридор подвала. Звёздочка блестела стеклянными глазами, как живая. Рома чувствовал опустошение. Сюжет для пьесы был шикарным, сюжет был даже лучше, чем он надеялся обнаружить: ему так и мерещился слепой Итильван, как король Лир, поддерживаемый дочерьми в белом, обезумевший польский офицер, перепуганные солдаты… Лошадь на сцене, правда, не удастся изобразить, придётся обыграть сцену как-то иначе. Но концовка с потопом получится лучше некуда, Любовь Петровна будет довольна.

Однако было во всём этом что-то… Что-то такое, чего Рома не мог определить. Массовое самоубийство, безумный слепой сектант, попавшие как кур в ощип русские солдаты, – вот как всё это будет выглядеть на сцене. А чтобы показать иначе, как сам понимал и чувствовал, Рома в себе сил не видел.

Может, честнее отказаться?

– Не умеешь – не берись, – сказал вслух и вышел из серверной. Выключил свет, закрыл за собой дверь. – Правильно, Звездуха? – спросил, подойдя в упор к чучелу и глядя ему в глаза. Лосиха снуло смотрела куда-то повыше левого плеча. Рома подождал, не получит ли от неё ободряющий ответ, но она молчала.

Он вздохнул и пошёл в рубку.

Там перед компом сидел Тёмыч. Как он его оставил утром, так и сидел.

– Тебе домой ещё не надо? – спросил Рома. – Время шесть так-то.

– А ты меня не гони. Избавиться решил? – Но Тёмыч глянул на часы и поднялся. Видимо, сегодня мамахен была на дежурстве, он мог и дома посидеть. – Ну и пойду. А сам чё?

– Кино у меня, – ответил Рома как можно равнодушней.

– Ах, кино! Конечно, как я мог забыть! Несёшь разумное, доброе, вечное. Что сегодня ставишь? Может, мне остаться? – Он ухмыльнулся и даже опёрся о кресло с таким видом, будто в любой момент готов вернуться.

– «Мертвеца», – буркнул Рома.

– Это с Джонни Деппом, что ли? – насторожился Тёмыч.

– Угу, – буркнул Рома ещё мрачнее. Он боялся разбудить в Тёмыче энтузиазм. Но тот скривился:

– Фу, отстой, поп-арт.

– Смотрел? – удивился Рома.

– Заснул на десятой минуте. – Тёмыч отлип от кресла и двинулся к выходу. – Я даже не знаю, сколько надо накуриться, чтобы такое смотреть.

Рома пожал плечами.

– Ты совсем офонарел, Ромик, знаешь? – сказал Тёмыч уже дверях. – Будет снова пустой зал, и Стеша твою лавочку прикроет. Этого добиваешься?

Рома ухмыльнулся, но не ответил. Тёмыч хмыкнул, махнул ему рукой и вышел наконец.

Сеанс был в семь, времени оставалось вагон, даже поужинать успевал. Сегодня Рома никого не ждал, из рубки можно будет не уходить. В смысле, лично не ждал, а вот зал, надеялся, будет полный. И не потому что в родном Итильске любят интеллектуальное кино. А потому, что в родном Итильске все ленивы и нелюбопытны.

Стеша как-то прознала про пустой зал во время сеансов, пригрозила санкциями, и Рома решил действовать хитрее. Гнать туфту он себе позволить не мог, популизм прошлого раза был вызван исключительно Любочкой, и теперь он жалел, что не воспользовался этим послаблением и не дал рекламу в тот раз. Потому что тогда бы народ пришёл сам и второй раз, и третий – сарафанное радио сработало бы. Но теперь Рома вынужден был придумывать хорошую рекламу, и вот в газете появилось вдохновляющее описание индейского вестерна с погонями, перестрелками, отчаянной борьбой героя за жизнь и таинственными богами индейских племён. «Пираты Карибского мора» нервно курили бамбук, имя Джонни Деппа было набрано гигантским кеглем, Рома рассчитывал, что если не битком, то хотя бы половина зала наберётся. Сколько из них сможет вытерпеть и остаться до конца, другой вопрос. Ну а в следующий раз он обещал себе поставить что-нибудь и общедоступного, какого-нибудь «Марсианина», говорят, он имел успех. И таким образом, перебирая кнут и пряник, можно катиться в светлое будущее. Стеше не к чему будет придраться, если сборы у зала какие-никакие да будут.

Но на что бы Рома ни надеялся, такого эффекта не ожидал: уже в половину седьмого зал начал наполняться. Приходили компаниями и семьями. Что-то жевали, пили. Парни перекрикивались друг другу и свистели через зал, размахивая руками, звали на козырные места. Дети завороженно смотрели на сцену. Увидев их, Рома занервничал: вспомнил, что не указал возраст аудитории. Плохо. Ладно, в фильме всё равно ни одной капли крови не видно, а постельная сцена такая, что современным детям будет смешно. Да и вполне возможно, что никто из них до постельной сцены не досидит. Всё-таки кино не для всех. Но пусть только кто-нибудь скажет, что он их обманул: от сюжета-то не отошёл в анонсе ни на шаг.

Хаотичное скольжение взгляда по спинам рассаживающихся вдруг прекратилось: глаз наткнулся на что-то, чего Рома и сам не сразу осознал. Вернулся, внимательней вгляделся – в узкую, красивую прямую спину, гордую посадку головы, длинные, слегка вьющиеся тёмные волосы по плечам. Что-то во всём этом было. Что-то – в развороте плеч, в том, как держалась, как прямо и спокойно смотрела перед собой. Никаких суетливых движений, никакой развязности. Люди вокруг оборачивались на неё, но рядом никто не сел. Хотя она выбрала место по центру, прямо по центру, лучше не придумаешь.

Но дело не в этом. А в том, что отчего-то чаще и со странной тоской забилось сердце. И в твёрдой уверенности: он её уже видел, он её знал. Но неужели?..

Стрелка, качнувшись, упала на восемь. Рома мягко погасил в зале свет и пустил рекламу – нарезку из трейлеров тех фильмов, которые собирался прогнать в ближайший месяц. А что, пусть всё будет как в больших киношках, зря, что ли, он работал – план составлял, трейлеры один к другому подгонял. За это время все успеют усесться, перестанут разговаривать и шуршать пакетами. Полный зал, почти полный зал, шутка ли. Минут через двадцать начнут расползаться, но пока можно испытать чувство триумфа.

Трейлеры кончились, возникла секундная темнота. Из темноты выплыл черно-белый поезд с клетчатым клерком. Можно расслабиться и самому посмотреть любимый фильм на большом экране. В конце концов, он всю эту авантюру с кино для того и замышлял: зал есть, экран есть, почему бы не смотреть кино в своё удовольствие, всё равно в городе больше негде.

Рома откинулся в кресле, но глаза сами заскользили по рядам и нашли её – смутно, до мурашек знакомую. Нет, не может быть, страшно поверить, что это опять она. Похожа – да, но всё-таки есть что-то другое.

Не переменила позы, сидела по-прежнему прямо и смотрела на экран. Рома обещал себе, что непременно спустится в зал и посмотрит, кто же это. Не простит себе, если не увидит её лица.

Как он и предполагал, первыми из зала повели детей. Как ни странно, не сразу, не после первого убийства – убийством этих детей не пронять. Потом пошла молодёжь, которой надоело ждать, когда закрутится действие. Ну и хорошо, в зале тише будет, подумал Рома. Остались взрослые. Они рассасывались по одному или парами, потихоньку. Что характерно, никто не возмущался, уходили спокойно. Это хорошо – в следующий раз есть шанс, что придут.

И всё же кто-то оставался. Это и дивило, и радовало: стоило признать, что он их недооценил. Не такой-то и плохой народ у них в городе, не такой. И узкая спина по-прежнему сидела в центре зала. Рома понимал уже, что смотрит только на неё. Что она ему заслоняет экран, все мысли. С каждой минутой его внутреннее напряжение росло, будто он боялся, что вот сейчас она поднимется и придётся бежать за ней. И в то же время пропорционально времени росло чувство безотчётной симпатии, ощущение родства – не уходит, значит, нравится. Хотелось верить, что ей нравится. Не просто же так она сидит?

Он нервничал и ничего не мог с собой поделать. Фильм уже не отвлекал, напротив, он тянулся жутко медленно, он становился между ними. Рома откинулся на кресле и закрыл глаза. Чтобы успокоиться, попробовал вспоминать Нью-Йорк: медитация на любимом городе, мысленное блуждание по его улицам всегда успокаивала и приводила его в чувство. Главное, не забыться, главное, не начать вспоминать того, кого нельзя вспоминать.

Ещё при отъезде, понимая, что будет именно так, он попытался разделить для себя их – Нью-Йорк и Лилит, город и его душу. И всё равно, стоило только ослабить внимание – и непременно выйдет из пустых улиц – внутренний его Нью-Йорк всегда был девственно пуст, как Мировой океан до зарождения жизни – из прозрачной его геометрии, вынырнет и будет смотреть в глаза, слегка улыбаясь тонкими, как лезвие, губами. Поэтому он всегда крепко держал себя, проходя по самому краю памяти, как по рафинадно трескающейся под ногой корочке льда на мартовской реке.

Но сейчас не помогало и это. Нью-Йорк не поднимался Атлантидой со дна памяти. Вместо него поплыли образы каких-то лесов, не имеющие ничего общего ни с логической простотой Централ-парка, ни с призрачной, почти детской наивностью природы Америки. Нет, ему мерещилась другая природа, угрюмая, уже изрядно попользованная, но упрямо, нахмуренно продолжающая жить. Это так резко контрастировало с тем, что было на экране – заморская девственность бесконечных влажных лесов с деревьями-великанами, с волками и ланями, земля обетованная, where deer and buffalo roam[2]. Нет, ему мерещились торчащие из земли металлические конструкции, крашеные бетонные перекрытия, свалка в овраге, которая уже успела присыпаться перегноем, из неё росли робкие, изуродованные дети деревьев. Болотца с бензиновой пленкой на выступающей меж кочек воде, просеки, где вырубка брошена, как побоище, так что страшно соваться ещё много лет. Стоящая посреди леса, брошенная и забытая распределительная коробка и болтающиеся, как усы, обрубки толстых проводов по обе стороны – столбы давно сгнили и упали, или их спилили на дрова, провода успели сдать, но вот осталось что-то, и теперь будет тут до скончания века.

Что это были за места, откуда он знал их, Рома не понимал. Но был точно уверен в их реальности. Это были понятные места, полные глухим страданием земли и тупым терпением живущей на ней природы. Представлять их было так же жутко, как туда попасть, горько и безнадёжно. И в то же время даже за всей их беспросветностью Рома чувствовал то же, что всегда, попадая туда в реальности, – упрямую, превозмогающую всё жизненную силу, буквально давящую изнутри. Мы умрём, снесённые войной или собственным будущим, но Лес останется, покроет наши останки перегноем, и задрожит над нами тонкой порослью молодых осин. Отчего-то эта мысль всегда его успокаивала и спасала от отчаяния.

В этот момент она, в зале, повернула голову, и он увидел её лицо. Посмотрела прямо на него, через черноту и двойное стекло операторского окошка, отвернулась и больше не двигалась.

А он поднялся и, как приговорённый, отправился вниз.

Он чувствовал себя в ещё более нервозном состоянии, чем в начале сеанса. Те картины, которые всплыли в его голове во время странной медитации, которую он только что пережил, заворожили настолько, что спасительный поток мыслей, способность рассуждать и оценивать будто бы отключились – он чувствовал себя самоубийцей, действующим одним инстинктом.

Инстинкт вытолкнул его из рубки и привёл в зал. Войдя, уже прикрыв за собой дверь, но ещё не откинув отделявший от зала занавес, он замер и стал смотреть в щель. Глаза привыкали к темноте долго. Лица, выхваченные светом экрана, казались все одинаково белыми, искажёнными и неживыми. Он не сразу нашёл её. Не сразу из прыгающих теней мозг сумел сложить её образ. Но даже кагда это всё случилось, он не сразу узнал её. Он боялся её узнать, не хотел узнавать, ещё слишком живо вспоминалась последняя встреча и собственный ужас. Сейчас внутри снова всё сжалось с животным страхом, но сопротивляться Рома не мог – он откинул занавес, вошёл в зал, тихо поднялся на средний ряд и сел на крайнее кресло. Весь ряд до неё был свободен, он мог бы сесть поближе. Но он сел на самый край. Отсюда ничто не мешало смотреть на неё.

Фильм медленно, но верно катил к финалу. Неизбежно, окончательно врастал в Лес, теряя человеческую природу, несчастный клетчатый клерк – символ городского человечества. Чем больше возвращалась его внутренняя, его дикая сущность, чем более ветшал его костюм и меньше крови оставалось в жилах, тем более походил он сам на Лес и животное, простое животное с человеческим лицом. Среди оставшегося десятка зрителей она смотрела на экран со спокойным, ровным вниманием. Понять, что переживает в этот момент, было нельзя, тем более в профиль. Но даже в профиль Рома видел, как она изменилась. Повзрослела, похорошела, будто открылась в ней та сокровенная красота, которую никак нельзя было заподозрить в первый раз, когда он встретил её. И на себя вчерашнюю, какой уходила из того злосчастного заднего коридора в кафе «Ёлочка», она походила не больше, чем старшая сестра – на среднюю. Однако теперь Рома был твёрдо уверен, что это она, что оба раза он видел её – и вчера, и в Ведянино. Как такое было возможно, он не знал, как можно настолько преображаться за несколько дней – не понимал и объяснять себе не пытался. Он просто смотрел на неё и чувствовал, что перестаёт думать. Совсем. Как в лесу, когда он шёл к своей поляне, блуждая среди осин и ничего не запоминая, так и сейчас – он просто смотрел на неё и знал, всем естеством чувствовал, что сегодня упустить её не имеет права.

Потому что она пришла к нему. Сегодня – именно к нему.

Однако фильм кончался. Мертвеца, ещё живого, но мёртвого, посадили в лодку. Он уплывал в свою страну, и Рома понял, что находится сейчас не там, где должен. Он соображал это с трудом. Но, сообразив, чертыхнулся про себя и подорвался из кресла. Прибежал в рубку, сел за пульт, выждал последние секунды, ровно на титрах врубил в зале свет. Внизу зашевелились, стали подниматься. Потянулись к выходу. Рома хватался за спины глазами и тут же отпускал – не та, не та, да что же это такое! Как наваждение.

Нет, её уже не было в зале. Он ещё не мог в это поверить: как, когда успела уйти, он же отвлёкся всего на несколько секунд! В нём всё заныло. Убрал в зале звук, поспешно отключил всю систему. Выключил и свет, как только дверь закрылась за последним зрителем. Погрузил пространство в кромешную темноту, почти в темноте оказался и сам – только маленькая лампа над пультом. Выключил этот свет тоже, на ощупь дёрнулся к двери, вырвался наружу с готовностью бежать, искать её, расспрашивать Капустина на вахте, вдруг видал – и чуть не упал, словно наткнувшись на стену.

Напротив входа стояла она.

Стояла и ждала его.

Он это понял сразу и испугался. В нём всё сжалось. Потому что с этим её появлением падала та грань разум- ности, которую Рома ещё сохранял. При которой она была просто незнакомкой, и не факт, что именно её видел дважды, и требовались какие-то шаги, чтобы завязать разговор, познакомиться. Рома не знал бы, какие именно, что бы он ей говорил и что делал, но в этом был бы привычный, нормальный ритуал.

А сейчас оказывалось, что ничего не нужно. И никаких условностей: он знал, что она пришла к нему, и он знал её, он её узнавал, это было необъяснимо, это было страшно.

Поверить в это разрешить себе невозможно. Он выпрямился, неуверенно улыбнулся и сказал:

– Привет. А… а ты здесь, да? А я… эта… думал, может, нам познакомиться? Ну, как бы… Роман, – выдавил он, душимый чувством стыда за все эти слова, и вместе с именем выкинул вперёд руку.

Улыбнулся как индюк.

Она наклонила голову и посмотрела на его раскрытую ладонь, будто он что-то ей давал.

– Пожать, – сказал Рома и для убедительности потряс кистью. – Просто пожать. – Она смотрела так же, без удивления, как на незнакомую вещь. – Нет? Не надо? Ну, не надо – так не надо. – Он опустил руку. – А… ты тут это… как? Понравился фильм? – нашёлся он и впервые решился посмотреть ей прямо в глаза.

Ни одной эмоции. Ни тени улыбки. Спокойное, красивое, бледное лицо. Внимательные тёмные глаза. Рома почуял себя идиотом со всей своей болтовнёй и суетностью. И чем сильнее ощущал себя так, тем сильнее было другое, внутреннее знание – что действительно сейчас надо делать, чего хочет она и чего хочет он сам.

Но разрешить себе это было страшно. Он снова умылся страхом и сказал с той же натужной улыбкой:

– Пойдём? – Она моментально двинулась к лестнице. Рома пошагал следом. – Ты – домой? Хороший сегодня сеанс получился: столько народу. Редко так, я не ожидал. Ещё придёшь? Приходи, тебе какое кино нравится? Я могу учитывать пожелания зрителей. – Он попробовал посмеяться, но смутился и не стал. – Проводить тебя? Далеко живёшь?

Это он говорил уже на площади, стоя под фонарём. Было тёмно той глянцевой, густой, влажной темнотой, какая бывает только поздней осенью. Дул ветер, настолько сильный, что мерещилось, что раскачивается фонарь, и круг света, в котором они стояли, шарахался из стороны в сторону. Пахло рекой. Пахло рекой сильно, до головокружения. Роме стало холодно. Он понял, что выдал весь свой запас слов и теперь не знал, что делать. Он с надеждой посмотрел на неё. Понял, что ещё не слышал её голоса, и снова вспомнилось про немоту, но быстро прогнал эти мысли: нет, она не немая, она просто не хочет говорить. Он это по глазам видел.

Однако страх плеснул с новой силой, горло сжалось, и Рома выдал с отчаяньем:

– Тебе куда? – и развёл руками – они стояли на перекрёстке.

Лёгкое удивление отразилось в её чертах. Это были первые эмоции, которые он заметил, даже не то чтобы заметил – померещились. Такое неверное, случайное движение бровями могло быть игрой света.

Она сделала шаг прямо на него, прошла мимо и стала уходить в неосвещённый проулок Нагорного – туда, куда Рома пошёл бы и сам.

Он двинулся следом. Нагнал её и подстроился в шаг. Она шла уверенно, быстро. Темнота не смущала её, выбоины в асфальте – тротуар был словно бомблённый уже в трёх шагах от административной площади – не мешали. Она шла так, будто ходила здесь каждый день и отлично знала каждый метр. Рома держался чуть позади, он сам похвастаться такой уверенной походкой не мог, то и дело спотыкался или ступал в лужи. Она шла, не оборачиваясь, и можно было подумать, что Ромы для неё нет – однако он чувствовал, что это не так: она шла именно с ним, вместе, будто держа его за руку, и он понимал, куда она его ведёт, хотя поверить в это не мог.

Вышли на улицу 40 лет Победы. Здесь было посветлее, ездили машины. Она свернула направо, к выходу из города. Рома – за ней.

– Занятно, – сказал он и усмехнулся. Получилось даже живо. На освещённой и населённой улице он чувствовал себя уверенней. – Мы с тобой соседи. Где-то в одном районе живём?

Она ничего не отвечала, но обернулась и посмотрела на него. Рома окончательно почувствовал себя индюком и решил молчать, лучше язык себе откусить.

Но в молчании страх донимал сильнее. Его уже колотило, успокоиться не мог. Он заглядывал в себя, пытаясь унять страх, но тот не унимался, разум требовал объяснений, простых и понятных, но не получал и терзал ужасом, будто Рома висел над пропастью и болтал ногами, не находя опору. И всё же он шёл, продолжал идти, как заворожённый, вот уже поворот, тут в горку, вот остановка, три халупы на отшибе, у соседей уже не светится ни одно окно, берёза у крыльца раскачивается, треплет крону, ветер несёт с неё желтые листья.

Открыла калитку.

Дошла до крыльца.

Остановилась.

И Рома остановился тоже. Понял, что она может так же войти и в дом, без него, сама. Но не делает ради него – жалеет. Решила оставить ему последнюю спасительную границу, которую он должен перейти сам – перейти и перевести её. Чтобы не умереть со страху, чтобы не сойти с ума. Там, дома, уже никаких границ между ними не будет. Там вообще неизвестно что будет.

Или известно?

Нет, не думать. Раз он смог не говорить, сможет и не думать. Ещё бы не бояться. Позволить себе. Разрешить. Всё как есть. И не бояться.

Он опустил руку в карман, достал ключ. Поднялся на крыльцо. Она чуть отстранилась, пропуская. Вставил ключ, отпер замок. У двери услышал хриплый, заспанный мяв Гренобыча, но быстро заткнулся, куда-то юркнул. Рома шагнул в сторону, пропустил её. Она вошла. Он тоже. Закрыл за собой дверь и пошёл за ней следом, в глубь дома, не зажигая свет.

Она остановилась в большой комнате, некогда гостиной, а теперь, когда Рома жил один, превращённой в кабинет. Рома всё-таки щёлкнул выключателем. Осветился бардак, лежащие повсюду вещи, пыль на мебели, засохшая грязная посуда у компьютера – он тут часто ел. Подумалось, что неудобно перед гостьей, имело бы смысл застыдиться, однако никакого стыда не испытал. Как и страха, отметил вдруг, – страх остался за порогом дома, он словно перешагнул его и теперь был пустой, как сосуд, и из этой пустоты наблюдал за собой и за гостьей с ровным любопытством, похожим в чём-то на то, с каким и она смотрела вокруг.

Окружающее было ей интересно, занятно, но не более. Впрочем, нет. Из окружающего она выделяла два предмета: Рому и Гренобыча.

Кот, притащившийся следом, подошёл к её ногам с глубоким утробным урчанием. Гостья смотрела на него так же без эмоций, никакого ахкотик, ничего. Присела. Кот стал тереться о её колени. Рома ждал, что она его погладит, но она просто смотрела. Кот тёрся и мурлыкал, и у Ромы было твёрдое ощущение, которое он не мог объяснить, что Гренобыч что-то ей рассказывает. И она понимает. Понимает так же, как и его, Ромины, слова. Избавиться от этого ощущения он не мог. Наконец, выговорившись, Гренобыч удалился, вспрыгнул на спинку дивана, сложился там клубком и стал мерцать хищными глазами.

Гостья поднялась и взглянула на Рому. Как ни странно, взгляд её переменился. Неожиданно стал тёплым, понятным. Более человечным, что ли. Рома почувствовал, что в нём плеснула нежность. Он по-прежнему не знал, что ему делать и что говорить, по-прежнему те разделы мозга, что пытались всё анализировать и оценивать, подсовывали ему картинки одна страшнее другой – он привёл в дом незнакомого человека, он сам накануне видел, как человек этот может быть опасен. Но сильнее этого было другое: спокойствие и тишина. Именно так, тишина. Словно главное, что с ним должно было произойти, уже случилось, и теперь ничто не имеет значения – кроме её присутствия здесь.

Она подошла к нему вплотную. Смотрела в глаза. И Рома, только что бывший так уверенно спокойным, стушевался. Забегал глазами, в голове заметались мысли.

– Хочешь чего-нибудь? Пить? Есть?

Она чуть заметно кивнула. Даже нет, не кивнула, но Рома понял:

– Пить? Сейчас. Садись. Располагайся.

И дёрнул на кухню, засуетился, выбирая, какой взять для неё стакан, подумал, что стоит вообще-то погреть чаю, ну ладно, сейчас, вернусь и поставлю чайник, надо будет и поесть что-нибудь, колбаса должна была оставаться, но сначала воды, ведь обещал.

Вернулся в комнату со стаканом – гостьи не было.

Он с недоумением смотрел на то место, где она только что стояла. Её не было, но на полу показалось что-то тёмное. Присел, вгляделся, ещё не понимая. Проследил вперёд, по коридору. Да, так и есть: следы. Мокрые следы босых ног. И они становились отчётливей, яснее, как будто мокрее – дальше по коридору. Следы вели в ванную.

Гостья была там. Она сидела на краешке ванны и смотрела на капающую из душа воду. Душ подтекал давно, но не критично, так, слегка, поэтому в ванной всегда скапливалась небольшая лужа, и эту воду привык лакать Гренобыч. Роме было так удобно – не надо придумывать других поилок.

Так вот кто её сюда привёл, подумал Рома с ревностью и только через миг понял, что это бред – ревнует он, выходит, к коту.

В этот момент она протянула руку и включила воду.

Струя ударила из лейки, стала бить в противоположную стену. Гостья сидела и смотрела. Она смотрела так кротко, и так мягко стекали её длинные, слегка вьющиеся волосы по плечам, и такой задумчивый был наклон головы и вообще вся её поза, что казалось, она сидит не на краешке чугунной ванны и смотрит не на бьющую струю рассечённой воды, а на камнях над ущельем и глядит на водопад, летящие с высоты брызги, на бешеный поток по камням. Рома так и увидел каким-то иным зрением, и почувствовал, что к прежней нежности добавилось тёплое чувство. Такое, с которым возвращаешься в город, где вырос, смотришь на деревья, под которыми бродил в детстве, и понимаешь, что ничего ближе и понятней у тебя в жизни нет.

Он подошёл к ней и тоже стал смотреть на воду.

Она перевела глаза на него. Они светились. Тень улыбки, всего лишь намёк на неё, скольазнула в глазах, – и тут Рома понял, что губы её слегка приоткрыты. И что она выдыхает с каким-то звуком, с лёгким щелчком. И что это не просто так – звук, это – слово.

Он заволновался. Присел и склонился к ней, потому что не слышал и боялся не разобрать.

– Что? Повтори ещё раз.

– Тиль. Тиль. Тиль, – щёлкал язычок еле слышно где-то в темноте за приоткрытыми губами.

– Тиль? Итиль? – Рома посмотрел на неё по-новому. Конечно, она же итилитка! И как он сразу не догадался? Но он никогда не встречал итилита, кто бы не понимал по-русски. Этого просто не могло быть.

– Тиль. Тиль, – продолжала она выщёлкивать по-птичьи, словно бы просила его о чём-то.

Рома чувствовал смятение, он вдруг забыл родной язык. Напрочь. Совсем. Что, что, что ей сказать?

– Ло тиль, ат ведь. – Он зачерпнул воду ладонью и показал ей. – Вода же. Во-да, – повторил для чего-то по-русски. Наверное, для себя.

– И-тиль, – выдохнула гостья громче и уверенней, и снова намёк на улыбку отразился в её чертах, в её всё больше сияющих глазах.

Потом она опустила глаза, рука её скользнула, и Рома увидел, что тонкими пальчиками она начала расстёгивать на себе блузку.

В него словно ударило изнутри. Он вскочил, чуть не уронив принесённую кружку. Глаза не в силах был оторвать от её задумчивой руки, от груди, вот уже забелела кожа под тканью. Гостья, казалось, забыла о нём.

– Ты в душ хочешь? – забормотал. – Душ, мыться? – Он судорожно соображал, как это по-итилитски, и понял, что не помнит ни слова. Или нет таких слов? Душ – нет, конечно, но мыться-то как?

Пальцы её уже почти справились с пуговицами.

– Мойся, ага, – закивал Рома и стал отступать задом. – Я полотенце… сейчас…

И стрельнул из ванны, закрыл за собой дверь. Стакан с водой по-прежнему был в руках, он поспешил поставить его где-нибудь, чтобы не разбить.

Мысли мешались. Только что он был спокоен, но спокойствия не осталось и следа. Он чувствовал страх, будто его тянуло в воронку, и он ничего не мог с этим поделать. Перед глазами всё ещё двигалась её рука, открывающая белую, нежную кожу, но это не вызывало желания, в этом был только ужас. Спокойно, уговаривал он себя, ну что такого? Женщины давно не видел? Женщины? Рома фыркнул. Как бы ни так! Нет, она не женщина, не человек, его не обманешь – слишком во всём этом много жути. Снова и снова всплывали оба случая, когда он встречал её. Может, уйти? Заночевать в ДК. Кто там дежурит сегодня? Не важно, пустят. И пусть остаётся тут одна. К утру уйдёт. К утру… Он понял, что думает о ней как о моˊроке. К утру пройдёт, ага. Да куда пройдёт? Нет, Роман Никитич, это уже ваше, надо понимать.

Он решительно отправился в комнату, открыл шкаф, но на большее концентрации не хватило: способность соображать снова покинула его, он смотрел на бельё и не понимал, что ищет. Но если она останется, что тогда? Что будет дальше, с ним что будет? А, какая разница! Главное – чего не будет, если она уйдёт. Чего не будет, он не знал, не мог бы произнести вслух, только стучало, билось чувство, которое нельзя было оформить словом – что-то животное, такое родное и близкое, как дедов дом, как Итиль летним утром, как…

Он оборвал себя, вытащил самое большое полотенце и решительно отправился обратно.

И остановился у двери.

За нею по-прежнему шумела вода. Он послушал. Подумал.

– Я на ручку повешу! – крикнул в потолок, действительно оставил полотенце и отошёл. Сделал два шага и стал смотреть на дверь.

За дверью шумело.

Не в силах уйти, не в силах чем-то себя занять, он стоял и смотрел на дверь, на ручку, на висящее на ней красное полотенце. Он ничего не ждал и даже не думал. Смятения больше не было, оно отступило, и только странное, холодящее чувство пробегало по позвоночнику, как сквозняк. Не было защиты ни в душе́, ни в разу- ме, неспособном понять, что происходит, придумать стройное объяснение или хотя бы найти аналоги в опыте, своём ли, чужом. Он был гол, пуст, стоял и слушал воду, как вдруг со всей ясностью понял, что гостья не моется: вода шумит так, будто падает в пустую ёмкость, разбиваясь о стенки, а не о человеческое тело.

А может, её там вообще уже нет?

Медленно, крадучись, снова приблизился к двери. Прислушался, а потом пригляделся – и увидел: на полу опять блестели следы. Мокрые следы у двери, они терялись дальше по коридору. Ушла? Куда? Рома посмотрел в темноту дома, но не стал включать свет. Даже если она где-то здесь, стоит и также смотрит на него из темноты, он не будет включать свет.

Вместо этого он открыл дверь и шагнул в освещённую ванную.

Снова, как в лесу, он чувствовал себя пустым, без единой мысли, движимым, но не рассуждающим. Вся способность рассуждать покинула его, ещё пока стоял под дверью, чувствовал сквозняк в позвоночнике и холодел от своего одиночества перед тем, с чем столкнулся. Сейчас он был одним движением, одной целью, пусть и неясной, смутной даже для самого себя.

Ванная и правда была пуста. Вода хлестала. Он подошёл ближе. Протянул под струю руку. Тёплая. Поток был такой сильный, что не уходил в канализацию сразу, крутился, дно было полно по щиколотку. Что-то блеснуло там. Рома наклонился, пригляделся: чешуйка. Серебряная пластинка неведомых рыб, серебряная пластинка кольчуги неведомых рыбьих богатырей. Тиль, И-Тиль, ты здесь, Итиль, тёмными, тесными, мрачными путями несёшься к свету, распираемая сама собой, душимая тоской и теснотой, куда зажали тебя люди, что они с тобой сделали, что они с тобой делают, Итиль? На многих и многих сетях оставляешь ты себя – рыб своих, водоросли, песок, душу, запах, ветер, чаичьи крики, волны, ракушки, сны о древнем море, сны о старых лодках, сны о забытых дарах, что бросали в тебя путешествующие, – чистой, прозрачной, слезою реки становишься ты, душимая и давимая, несёшься ты под землёю, под дорогами и домами, чтобы вырваться к свету, дохнуть воздуха – и снова нырнуть в мрачное и смрадное подземелье. Тиль, И-Тиль, страшно тебе, сестра? Страшно – не страшно, всё это так же с тобой – и простор до горизонта, и скрытые водою церкви, деревни, по ним рыбы ходят из дома в дом, рыбы играют в людей, рыбы приветствуют друг друга, проплывая в зияние окон, как сквозь незрячие черепа – здравствуйте, плотва щучишна, здравствуйте, судак карпыч, – черепа выносит волною, вымытые из старых итилитских погостов. Итилитам не страшно смотреть пустыми глазами сквозь толщу воды, сквозь толщу памяти моря древнего и моря будущего. Это русским страшно лежать под водой, кто бы знал-то, хоронили же на берегу, а оказались под водою. Горе, горе, – русские плачут, татары плачут, чуваши плачут, одни итилиты смеются, лыбятся щербатыми ртами своих черепов – при жизни Итиль, после смерти Итиль, всегда Итиль.

Рома вспомнил, как ами ходила на реку на рассвете, в Иванов день, и поила её молоком, как ребёнка. Белая струя лилась в воду, исчезая. Река сглатывала, улыбалась опрокинутым в небо лицом и дальше текла себе, не меняясь ни думой, ни песней, которую пела. Рома всегда, стоя на берегу, слышал эту неясную, смутную песню, которую пела река. Пока маленький был, слышал. И бабушка, казалось, слышала, слушала, стоя у воды, глядя на горизонт. А может, просто так молчала, гладила воду – она говорила, что у реки хорошо помолчать, душа в речной тишине купается.

В речной тишине и молчании.

Не отрывая глаз от чешуйки, прилипшей ко дну, Рома стал раздеваться. Одежда душила, жала, держала. Не отрывая глаз от серебряной искры на дне, он снял с себя всё и ступил в воду.

Итиль обняла. Она текла, целовала, ласкала. Он закрыл глаза. Старая песня, древняя, которую слышал когда-то на берегу, вдруг зазвучала и заполнила уши – река оставалась рекою, даже лишившись песка своего и запаха, разбитая лейкой душа, она была собою. Рома слушал её и улыбался. Тело впитывало воду, чистые капли, очищенные от всего, кроме памяти реки. Он подставил ладони, черпал воду, открывал глаза, смотрел в струю. Ему мерещились рыбы и древние жители древнего моря, хотя это был только сон, не память уже – сон.

Вода слегка плеснула, пошла волной. Рома обернулся – смуглая, голая, маленькая, с юрким телом лесной ящерицы стояла гостья и смотрела большими, тёмными глазами. С волос текала вода. В глазах её было счастье. Он видел это – впервые в них светилось нечто, что он мог назвать словом, и слово это было простое – счастье.

Она приблизилась и стала вплотную. Смотрела снизу вверх. Губы её снова были приоткрыты, она силилась говорить, но не как человек – как птицы или животные, на вдохе.

– И, – втягивала воздух, а потом делала лёгкий выдох, – тиль. – Снова вдох сквозь влажное во рту – язык, нёбо, губы: – И, – и выдох, – тиль. – Вдох: – И, – выдох, – тиль…

– И, – повторил Рома, уловив её дыхание, – тиль, – выдох. – И, – вдох, – тиль, – выдох.

Быстрее, глубже, с каждым вдохом всё глубже и глубже, так что уже стучало в голове и кровь билась в том же темпе: И-тиль, И-тиль. Он чувствовал её руки, её маленькие ладони на своей коже, она обнимала его за плечи, а голова была откинута, и глаза, не видя ничего, смотрели вверх, в падающую воду. И-тиль, И-тиль. Вдох, выдох, одно движение, одно скольжение, он обнимал её за узкую спину, тонкие, птичьи лопатки и вдруг почуял рождающееся в ней движение и поймал его, поддержал – она будто бросила себя на него, и он удержал, притянул её и почувствовал жаркое, влажное, властное:

– И-тиль, И-тиль, И-тиль, И…

Она была лёгкая, как птица, гибкая, как рыба, жаркая, как ветер в солнечный день. Искры солнца сквозь листву. Тёплым дождём, ласкающим тугим дождём била вода по спине, а птица в руках тоже билась от счастья, счастья, да, он чуял это всем своим естеством – её счастье и своё, вокруг, везде, – всё становилось счастьем.

…тиль, И-тиль, И-тиль, И-ти…

Мир пошёл вспышками. То видел поляну и себя на траве, солнце в кронах, то берег, пустой, мокрый песок, небо с рваными облаками. То прорывалась снова она, лежащая на его руках, откинувшаяся, она вжимала его в себя, и с каждым её движением, с каждым вдохом, он чуял, как выплёскивается, уже затопляет его её счастье. Упругая, сильная, чистая вода, бьющая из-под земли. Лесная река, которой давно не было. Лесная, в корнях, травами и деревьями напитанная река. Сквозь пески, перегной с отпечатками лап зверей, через их старые лёжки и тропы, птичьи крики, осенний гон, – пробивалась, пробивалась, билась река в его руках, отыскивая себе выход. Подземная, тёмная, холодная вода находила себе дорогу, неслась, журча, выбивая новое русло, сметая листья, сучья, перья, трупы птиц и мелких животных – сметая всё на своём пути.

Тиль, тиль, тиль, И-и-и-тиль, тиль, тиль!

И-и-и!..

Тиль…

Часть 2

Другой

Глава 1

Снилась ему рыба.

Рыб он не знал. Дед рыбак, прадед рыбак, дядя, весь итилитский его корень, – все уходили в тумане на реку и кормили семью, кормили село, кормились сами. Они знали, понимали, чуяли рыбу. Знали, когда нельзя больше брать, а когда река щедра и только рада, что ты тянешь. Он помнил сети у деда, сетями были завешаны стены в сенях, бабушка чинила их, показывала ему: тонкие паутинки, но он так и не выучился, ни разу не был на реке с дедом. И тот его не звал. Признавая его своим, любя его, не брал на реку – будто чуял, что судьба его другая и на реке ему не жить. А Рома и не просил. Он был как отец. Тот, русский, вырос на Итили, но уехав в город, забыл и вкус, и запах реки. И рыбу тоже.

Рома реку не забыл, но рыбу не знал. Совсем.

И вот ему снилось, что он идёт через город с большой рыбой в руках. С огромной, с него ростом, холодной, живой рыбой. Он несёт её, прижимая, перехватив поперёк туловища, и она равнодушно смотрит в небо. Она не была больной, она не умирала. Она доверяла ему и позволяла нести. И он знал, что должен сделать, и торопился, но всё выходил и выходил из города, а тот не кончался, улицы вели не туда, не к тем перекрёсткам и спускам.

Наконец это его разозлило. Тяжесть рыбы оттягивала руки. Небо набухало дождём. Город смеялся над ним, и он решил его перехитрить. Оказавшись снова на площади, откуда опять и опять пытался попасть к Спасской, Рома обернулся спиной и пошёл пятясь, намереваясь сломать всю сонную географию, – и тут же ощутил, что пятки входят в воду.

Он был на набережной, перед ним – Итильский спуск, вся береговая часть с яром, с лесом, и он входил всё дальше, глубже, уже по щиколотку, уже по колено.

Тут рыба зашевелилась в руках, вырвалась и нырнула, а он стал падать навзничь, как стоял.

Под водой было красиво. Плотная, тугая, она светилась, как воздух. Он видел речные травы, песок, видел всплывающих наутилусов, и лучи света, пронизывающие воду. Потом увидел, как из толщи воды выплывает его рыба. Она уходила, но вернулась. Она привела с собой других рыб, много, они шли плотным, сверкающим косяком, хоть и были все гораздо меньше первой. На них весело и приятно было глядеть, как они играли, окружали, как плясали в лучах света и радовались яркой, тёплой воде.

Рома открыл глаза от счастья. Рот оказался слегка приоткрыт, на губах застыла счастливая улыбка. Вгляделся в потолок над собой и понял, что не знает, где находится.

И тут же почувствовал на себе чей-то взгляд.

Приподнялся на локте и огляделся. Дома. Только не у себя, а в другой комнате, где раньше, когда-то давно, когда семья была целой, спали родители. На их кровати. Он здесь никогда не спал, разве что в самом детстве, когда болел, и мама брала его, рыдающего, скорбного, чтобы только успокоился. Детские ощущения: иной вид из окна – выходят на другую сторону дома, – непривычно большая постель… Почему он здесь? Помнил смутно. Помнил слабость и счастье. Он был как пьяный, восторженный, почти не держался на ногах и хотел носить её на руках. Она смотрела тихо, кротко, но в глазах светилась мягкая улыбка – как ему казалось, как хотелось верить.

Он резко сел в постели – показалось вдруг, что она пропала. Оглянулся – нет, спала рядом. Лежала ничком, на животе, как зверушка. Из-под простыни, которой они покрылись – одеяла в том состоянии он сыскать, понятно, не мог, – выглядывала её макушка. Волосы до сих пор казались влажными.

Рома улыбнулся. Он почувствовал нежность, захотелось снова увидеть её, всю. Потянул тихонько простыню, чтобы не разбудить. Открылось плечо. Открылась тонкая птичья лопатка, узкая спина, смуглая кожа. Гостья не просыпалась. В её позе были покой и полное доверие. Нежность затопила его и зажглась где-то в горле восторгом и жаром. Жар стал нетерпимым, он потянул простыню, и вот она уже вся, от макушки до маленьких пяточек, лежала перед ним – голенькая и гладкая, открытая, как на ладони, и он мучился от восторга, от страстного желания коснуться её, провести рукой по спине – и страхом напугать, разбудить.

И всё-таки на него смотрели. Чей-то взгляд опять толкнул в плечо. Рома обернулся: за окном, в щели занавески маячил Гренобыч. Увидев, что его заметили, издал хриплый мяв, потянулся, закрыв весь просвет своим мохнатым брюхом, и поскрёбся в раму.

С досадой – что он вообще тут делает, всегда с кухни заходил, а тут решил выпендриться, и как только узнал, что я здесь, – Рома спустил ноги с кровати, подошёл к окну и открыл форточку. Гренобыч, опустившись на все четыре, глядел то на форточку, то на Рому и требовал особого приглашения.

– Кыс, – шёпотом сказал Рома, начиная злиться. – Кыс, кыс, – и пошевелил ладонью в форточке, показывая, что открыто. Глаза Гренобыча не выражали ничего. Прыгать он, похоже, не собирался. – Да кыс же! – зашипел Рома.

Кот глянул в окно, словно раздумывая, стоит ли вообще заходить в дом, где к нему так относятся. Потом перешёл с одного конца подоконника на другой, потоптался, вскинул голову и наконец одним махом прыгнул, будто сам себя затащил за шкирку.

И сел, собрался комком на раме.

– Ну блин, – простонал Рома шёпотом. – Заходи! Дай закрою. Дует же.

Кот равнодушно смотрел на то, как Рома машет руками. Зачем непременно закрывать окно, Рома сам не знал, но такое кошачье поведение выводило из себя, поэтому хотелось обязательно закрыть, а кота оставить без завтрака.

Странный звук, похожий на всхлип, послышался из-за спины. Рома обернулся. Гостья сидела на кровати, смотрела на кота и улыбалась.

– Разбудил-таки, скотина, – всплеснул Рома руками. – У, старый паразит, – он погрозил Гренобычу кулаком и пошёл к ней. – Извини. Ветреное животное: то открой ему, то не надо.

На самом деле он был рад, что она проснулась. Теперь можно было, не скрываясь, коснуться её. Он так и сделал. Кожа оказалась прохладной, холодней, чем его ладонь, и это было приятно. От прикосновения в нём пробудилось всё вчерашнее – всё-таки не сон, было, правда было с ним, но ведь как же хорошо, так даже не бывает! Повторить, захотелось повторить. Он сел рядом, стал гладить её плечо, спину, другой рукой перебирая волосы. Плечо было гладкое, нежное. Захотелось коснуться его губами. Он уже потянулся, но перевёл взгляд на её лицо – и понял, что ей не нужно утренних ласк, она не в том настроении. Ей спокойно. И она куда как больше занята котом.

Его охолонуло, будто одним движением выключили газ. Убрал руку с плеча и сел, слегка отодвинувшись. Гостья, казалось, не заметила. Она смотрела на Гренобыча, но не умилёнными глазами, как можно было бы ожидать от девчонки, а со смехом. Улыбка, сперва неяркая, будто её слегка набросали карандашом, проявлялась всё больше, и вот уже лицо озарилось. Рома залюбовался. Может, оно и хорошо, если кот смог оживить. Но тут же почувствовал обиду и почти ревность: попытался вспомнить, какое было у неё лицо вчера, когда… Восторженное, да, болезненно-счастливое, да, но всё равно какое-то нездешнее, отстранённое. А вот на кота смотрели тёплые, живые глаза.

Гренобыч грузно чебурахнулся из форточки, прошёлся по подоконнику, задрав хвост, спрыгнул на пол и полез на кровать.

– Кыш! – замахал на него Рома с удвоенным рвением – он чувствовал сейчас удовольствие, что может прогнать животное. – Куда грязными-то лапами!

Кот не обращал на него внимания. Залез и лёг возле гостьи, перевернулся на спину, обтираясь о простыню брыдлами, показал пушистый, грязный, в колтунах свалявшейся шерсти живот, блаженно закатил глаза и замурчал.

– Вот ведь скотина, – покачал головой Рома, но прогонять кота не стал. Гостья улыбалась, глядя на него, и Роме было это приятно. – Сам прибился, помоечный, – объяснил зачем-то. – Летом ещё. Его тут приютили, накормили. А ему – трын трава: уходит, когда хочет, шляется где-то, возвращается и наводит свои порядки. Думает, без него тут не было бы кошки. Эй. Э-эй, Греня. Ну, давай, вали с постели, полежал, и хватит.

– Ночь был. В деревьях. Охота хороша. Удачно. Приятно. Всему телу. Брр. – Гостья вдруг встряхнулась от макушки, будто сбрасывала воду или холодную росу, и улыбнулась увереннее. Рома, уже замахнувшийся, чтобы смести Гренобыча с постели, так и остался с поднятой рукой. Смотрел на неё и не верил, что этот тихий голос принадлежит ей. Он привык уже, что она молчала, будто и поверить не мог, что она умеет говорить.

– Да он, поди, и не умеет мышей-то ловить, – сказал, не сводя с неё глаз. Главное, не показывать удивления, пусть говорит, пусть ещё говорит. Будто это нормально, так и надо. Главное, не спугнуть. – Вон пузо какое. И морда. Куда ему охотиться? По помойкам, поди, таскался.

Гостья перевела на него глаза. Лицо её стало чуть растерянным, она будто пыталась понять, что он хочет узнать, но не из произнесённых слов, а как-то иначе – с его лица, с его тела что ли. Потом, всё с тем же недоумением, посмотрела на кота. Гренобыч подобрался, сел и обиженно принялся вылизываться.

– Не толстый. Крупный. Ест. Хорошо ест удачливый охотник. Помойки – мало еды. Болит внутри. Он мышек ловит. В осень мышек много. В листьях ходят. По земле. Ловить очень. Очень не сложно.

Она говорила, не сводя с кота глаз, и Рома не мог избавиться от ощущения, что присутствует при синхронном переводе. Лицо гостьи было сосредоточенное, глаза стали серьёзными и большими. Стоило ей закончить, как кот прекратил демонстративно умываться, с чувством собственного достоинства посмотрел на Рому, спрыгнул с кровати и вышел из комнаты, поддев лапой дверь. Гостья прыснула, проследив за ним взглядом.

– Что теперь? – спросил Рома с обидой в голосе. Последний взгляд и этот смех ему не понравились.

– Это. Я не могу, – виновато ответила гостья.

– Про меня что-то? – спросил Рома, не отдавая себе отчёта.

– Это не сказать. Тебе. Твоими словами. Но он любит тебя, да, – вдруг добавила она, и Рома почувствовал, что его отпускает. И тут же самому стало смешно: обиделся на кота!

Он вдруг понял, что гостья говорит по-русски, как будто с языком проблем у неё нет. Может, всё-таки с речью, но точно не с языком. Он понял, что очень этому рад. Хотелось начать её расспрашивать, хотелось всё узнать про неё, но он удержался: главное, сейчас её не смутить и не спугнуть. Нет, позже, он всё узнает о ней позже. Что у него будет это позже, он не сомневался: он теперь твёрдо знал, что не сможет её отпустить.

Но вот что говорить и делать теперь, не знал. Смотрел на неё и понимал, что с её первыми словами стала проявляться между ними стена, которая всегда есть между людьми. А вчера её не было. Вчера ничего такого он не чувствовал, – не ожидая узнать о ней ничего, он довольствовался тем, что видит и считывает с её тела, лица, поз. И вот теперь казалось, этого мало, он может узнать о ней всё – и это делало её проще, обыденней, а ощущения все привычней и банальней.

Правда, гостья, казалось, ничего подобного не испытывала. Совершенно не стесняясь, она продолжала сидеть голая, не делая даже попыток натянуть простыню или встать и поискать свою одежду. Она не старалась подыскать слова, чтобы составить разговор, её вообще не волновало, будут они говорить или нет. Она скользила взглядом по комнате, предметам, и та лёгкая рассеянная улыбка, что появилась на её лице, не сходила. Насмотревшись вокруг, она перевела глаза на Рому и стала смотреть так же открыто и прямо, как на любой другой предмет в комнате.

Рома занервничал. Он вдруг понял, о чём думал секунду назад – он сравнивал её с другими женщинами, кого знал, сравнивал их утреннее поведение и её, но под её прямым взглядом думать об этом стало неудобно, будто она могла прочесть его мысли. И так понятно, что сравнивать тут нечего.

– Хочешь одеться? – спросила гостья и оборвала его мысли.

– Нет. Мне нормально. А тебе?

– Мне? Я не привыкла. К одежде, – сказала она задумчиво, и Рома решил, что ослышался. – Тебе холодно? Без неё.

– Сейчас – нет, но бывает, конечно. Зимой я бы голышом ходить не стал даже по дому, – сказал Рома и усмехнулся, но понял, что шутка не удалась: гостья слушала серьёзно, пытаясь понять, почему он так говорит. – А ты что, из таких мест, где вечное лето?

– Нет, – сказала она. – И лето, и весна. Осень. Зима. – Она без тени улыбки загибала пальцы. – В своё время – зима. Сейчас – осень.

Рома в оторопи смотрел на её зажатые в кулачок пальцы. Но решил пока не придавать значения и перевести разговор на что-то менее абстрактное:

– Так ты откуда? Из Итильска?

– Из Итильска? – переспросила гостья. – Из города? Нет. Рядом. – Она стала водить в воздухе руками, ей явно не хватало слов. – Есть место. Там, в холмах. За лесом. Ты не был, не знаешь. Вот там – начало. И потом. Под холмом, по полю. Лесом. В лесу. У поляны. Поляну ты знаешь. Там люблю, да, и ты любишь, я знаю. И потом. Через поле. Ещё под деревьями. До Итили. Вот. – Она закончила и улыбнулась, посмотрела опять прямо, не сомневаясь, что он поймёт.

Рому продрало холодом. Он не только не понял ничего из того, что она сказала, но родилось странное чувство, что понимать не хочется – это значило, сломать в себе что-то устоявшееся и привычное, пустить в свой мир нечто неизвестное. Нет, ему точно не хотелось её понимать. И этого прямого взгляда больше не хотелось. Ему было неуютно под ним.

Она словно заметила его смятение и посмотрела с вопросом:

– Холодно? – но тут же ответила сама себе: – Нет, не холодно. Сложно? – догадалась она, и Рому как ужалило – сейчас начнёт выяснять, что ему непонятно, а это не тот разговор, который ему хотелось бы продолжать.

Он подскочил на постели, засуетился, заговорил быстро, не глядя на неё:

– Слушай, пойдём-ка выпьем чаю, ты хочешь чаю, да и поесть чего-то стоит, время к обеду, как ты, а?

Она не отвечала, следила за его метаниями по комнате. Он вдруг сам увидел, как выглядит в её глазах, и стало стыдно. Остановился, понял, что ищет одежду, не соображая, что её тут быть не может, она осталась в ванной. Рванул туда – и ощутил неожиданную радость, что можно на какое-то время остаться без наблюдающих глаз.

В ванной нашлись его шмотки, а в углу – её. Он быстро оделся, подобрал её одежду и вернулся. Она успела выйти из комнаты и теперь стояла посреди гостиной, ничуть не смущаясь своей наготы. Рома снова испытал приступ нежности, увидев её такой открытой, понятной, такой странной посреди знакомой до слёз комнаты – но решительно, даже грубо, проходя мимо, сунул ей в руки куль и протопал на кухню. Поставил чайник, стал вытаскивать из холодильника всё то немногое, что там оставалось.

Гренобыч оказался тут как тут. Крутился, тёрся о ноги, хрипло мяукал.

– А тебе чего? – не глядя и не прекращая бегать по кухне, спросил Рома. – У тебя, говорят, охота сегодня удачной была.

Кот задумался, прекратил орать, посмотрел с упрёком и тут же завопил громче, увидев в руках охвостье колбасы.

– Что, человечья еда лучше? – сказал Рома, помахивая кусочком у кота перед носом. – Это тебе не мышей по кустам давить.

Кот надрывался зло и требовательно.

– Твоя еда не лучше, – услышал он от двери голос гостьи. – Она другая, и если ты делишься едой, ты сильный. А он признаёт тебя сильным, поэтому просит еду.

Она смотрела не на Рому, а на кота, и снова у Ромы возникло чувство, что она переводит. В нём плеснуло раздражение – и от её слов, и от наглости Гренобыча, от того, что происходило, это было похоже на бред. Обернулся, швырнул колбасу в угол, где была миска кота – Гренобыч посмотрел на него с недоумением и потрусил туда, – снова схватился за чашки, тарелки, сыр, нож, и спросил, в её сторону не глядя:

– Ты что, хочешь сказать, что понимаешь? – Сам услышал, какой язвительный у него сейчас голос, и поправился – всё-таки гостья, чего он так. – Ну, зверьё. Или только Гренобыча. Или только котов, я не знаю.

– Ты злишься? – спросила она. В её голосе звучало недоумение. Рома почувствовал, что она подошла ближе, но оборачиваться не стал.

– Вот ещё! Я так. Спросил. Нельзя?

– Ты сам хочешь?

– Чего? – Рома остановился и поднял на неё глаза.

– Понимания. Большого понимания. – Её лицо было совершенно серьёзно.

– Неплохо было бы, – хмыкнул, пожимая плечами. – Понимание – штука в жизни полезная. Хорошо, когда тебя понимают. Хорошо, когда ты понимаешь. Это прямо… гармония какая-то…

Он бормотал не думая – ему надо было что-то говорить, чтобы снять напряжение. Она тоже, казалось, не слышала его, смотрела рассеянно, молчала. Но вдруг, перебив его на полуслове, решительно сказала:

– Да, можно. Тебе – можно.

– Чего? – Он опешил и посмотрел прямо на неё.

Она была какой-то странной. Лицо потемнело, все черты стали резкими, как бы высеченными из камня, а глаза – чёрными, в них словно не стало белков, волосы вились, как живые, и были мокрые, он точно увидел – мокрые. Она смотрела прямо на него, не сводя этих своих жутких глаз. В голове у Ромы тут же вспыхнула картина, увиденная в заднем коридоре «Ёлочки», как метелила она тех мужиков и как обернулась на слабое его хватит. Нет, это не те глаза, сейчас они были ещё хуже: в тех была сила, а сейчас – силища, непонятная, невозможная, и вся она была обращена к нему, на него.

Он вздрогнул и отстранился как раз в тот момент, когда она шагнула на него. Упёрся спиной в стол. Она приблизилась вплотную, и в нём всё ухнуло от ужаса – но тут же ухнуло снова, прямо в голову, потому что она вдруг припала к его губам с такой жадностью, какой он не ожидал. Его глаза оказались прикованы один в один к этим её чёрным, жутким. Голова закружилась. Но тут её язык ударил в его губы, и он закрыл глаза.

Целовала медленно, сосредоточенно. Целовала страстно, чего вчера не было и в помине. Он и подумать не мог, что она умеет так целоваться. Её язык и ласкал, и играл, и требовал. Кровь стучала в голове. Воздуха не хватало, будто она откачивала из него воздух. Он попытался вдохнуть носом – и не смог, почувствовал вакуум – в голове, во всём теле, в сознании. Стало страшно, он открыл глаза, хотел что-то сделать, но тут же понял, что не может даже подумать об этом – и страх усилился: показалось, что он забыл все слова. Забыл слова всех языков, которые были доступны ему, внутри была немота, он чувствовал её предметно, овеществленно, она лежала в его голове, как пустыня, сухая, безводная, с потрескавшейся на солнце засоленной землёй.

Но это длилось недолго. Вдруг она вдохнула в него – и слова ухнули в сознание разом. Русский, итилитский, английский, французский. Испанский, которого успел нахвататься в Штатах. Татарский, который изредка слышал и никогда не думал, что понимает. Чувашский – то же самое, мордовский, вместе с ним – финский, он прожил в Хельсинки полгода и успел выучить только здравствуйте и можно кофе из всего их жуткого языка. И вот теперь это разом вспыхнуло в голове, ожило, и он не то чтобы слышал – ощущал языки в себе как свет, но свет осязаемый, тёплый, и он всё пребывал и пребывал.

Рома уже не понимал, что с ним происходит. Голова полнилась светом и начинала гудеть. Понял, что как-то сумел забыть о поцелуе, но её язык по-прежнему был у него во рту, толкал воздух, упруго, сильно, наполняя его пульсом и движением. Но это не вызывало страсти. Ни страсти, ни страха. Ничего, что было в первый момент. В голове уже нестерпимо шумело, Рома чувствовал слабость, он опёрся спиной о стол, а руками держался за её плечи, отойди она – и он упадёт, но даже это не было стыдно сейчас – он почти терял сознание, а свет в голове, ослепительный, жгучий, давил на глаза и требовал, требовал.

В глазах побелело. Кажется, он начал отключаться, потому что вдруг понял, что сам точно так же, как она, толкает языком её язык, хотя только что этого не делал. От этого он очнулся и почувствовал, что опора уходит – она отдаляется. Он стал падать, зашоркал ногами, судорожно хватаясь за стол, – но не удержался и рухнул. В тот же момент – или не в тот, а в следующий, послеследующий, он не понимал сейчас, как течёт время, и есть ли оно вообще – до него донёсся грохот: распахнулась рама, пахнуло ветром, потянуло холодом, он стал глотать этот влажный, свежий воздух, пить его жадно, как воду.

И вдруг почувствовал всем телом, что теряет её, поднял голову – что-то мелькнуло перед окном и пропало.

Быстро, как только мог, он дёрнулся следом, понимая, что не владеет телом, что движется будто в желе. На руках подтянулся к подоконнику и упал на него грудью: её фигура мелькнула – или показалось. Окно в сад, где росла одинокая яблоня, забор вокруг дома, дальше поле, холм. Она удалялась по склону, стремительная, невозможно, нечеловечески быстрая.

Рома застонал и почувствовал, что снова падает. Куда? Он заныл, как от боли. Но не то, что она прыгнула из окна, а здесь была высота второго этажа; не забор, который просто так не перелезть – Рома сам лазал, знал, что дело мудрёное; не та невозможная скорость, с которой она удалялась, поразили его. Всего этого в его сознании сейчас будто не существовало. Но одна мысль, застряв ржавым гвоздём, доставляла страдание: она же босиком, куда – босиком, земля холодная, трава мокрая, куда она, куда. Эта мысль так тяготила, что он не понимал, что происходит с ним, что он сам чувствует, только стонал, не в силах думать про её босые ступни, и закрыл глаза, не в силах больше смотреть на потолок – он уже лежал на спине.

Из окна тёк воздух. Из окна текли звуки. Кто-то прокричал издалека: «Съели, съели!» – «Сами съели». – «А нам? А нам?» – «Так вам, так вам!» – «Из- го-ои!» – громко гаркнул кто-то прямо над головой. Рома вздрогнул, но не открыл глаз. Кто кричит, о чём… Мерещилось, что дом окружает взбесившаяся толпа. Но она быстро пропала – улетела, сдуло ветром. Наступила тишина, и в ней кто-то вдруг внятно произнёс у самого окна, так близко, будто заглядывал внутрь: «Ничего? Пусто? Пусто?» – и словно на этот вопрос ответили издали, долгим, протяжным, невозможно тоскливым, так что сжалась душа: «По-ра-а-а!»

Рома открыл глаза. Потолок больше не плясал, в теле появились силы. Он уже не лежал трупом, он мог бы пошевелить руками, ногой, мог бы встать. Но не вставал. Из раскрытого окна тек журавлиный клёкот. Светло, прощально, обречённо, и вместе с тем – с неизбывной надеждой. Рома слушал, чувствуя слёзы на щеках, слёзы затекали в уши, неприятно холодили, но он не шевелился, чтобы вытереть глаза; лежал и слушал:

– Пора! Пора-а-а-а! – кричали журавли, исчезая в осеннем прозрачном итильском небе.

Когда он снова открыл глаза, что-то пронзительно свистело. Похоже, он заснул. Провёл по глазам ладонью и тут же сообразил, что так гадко свистит: чайник. Подскочил, выключил. И замер посреди кухни, глядя на свои руки. Как сон, вспоминалось всё, что только что случилось. И поцелуй, и слабость его, и эти крики за окном. Но нет, не сон: окно и правда распахнуто, под ним шумит, опадая, любимая яблоня.

А значит, всё было.

И гостья его ушла.

Он ошалело сел на стул и опёрся локтями о стол. Чувствовал только боль и понимал, что это – от её ухода. В голове не было ни единой мысли. Он хотел, но не мог думать, хотел, но не мог анализировать. Возникшая пустота лишала сил. Почему-то он знал, что найти её, вернуть он не сможет. Или сама придёт, или никак. Для чего ей приходить, не видел. Но что в ней такого? Почему так плохо? – пытался подсовывать себе спасительные вопросы, однако сознание игнорировало их, оно было оглушено и требовало одного: её, её требовало.

Краем глаза заметил в кухне движение. Не обратил внимания: кот, наверное. Потом снова что-то шевельнулось, теперь уже в углу. Рома не обернулся, он был в своём горе. И вдруг совершенно отчётливо за спиной прозвучал хрипловатый мужской голос:

– А я тут. Ты что-то ешь? Дай мне.

Рома подскочил как ужаленный и развернулся. Никого. У миски сидел Гренобыч и смотрел не мигая.

– Ты что-то ешь? – раздался тот же голос, а кот в нетерпении перетоптался передними лапами, громко мяукнул, нервно зевнув. Но вместе с тем, как бы поверх мяуканья, понятного и привычного, Рома услышал тот же голос с хрипотцой, только громче, яснее, и с таким же в точности зевком: – Да-ай мне.

Он закрыл глаза, потряс головой и бухнулся перед Гренобычем на колени. Кот попятился.

– Ну чего? Как же этого не люблю… – Он отводил взгляд, пятясь к стене, и только из угла снова посмотрел на Рому. – Что смотришь? Ты смотри, а еду давай.

В голове нарастал прежний шум. Все попытки собрать мысли ни к чему не приводили. Рома чувствовал, что теряет связь с реальностью.

– Гренобыч, – выдавил тихо и жалобно. Даже сам разжалобился от такого. – Гре… Кот… Кот, это ты? Это…

Язык не слушался. Он понял вдруг, что сам не знает, на каком языке думает и говорит. И на каком сейчас надо. В голове будто был дым, в нём мелькало что-то, но что – не разобрать. Рома протянул руку, чтобы коснуться кота.

– Ну что? – Гренобыч с недоверием покосился на ладонь. – Тебе плохо? Ладно, так и быть.

Скользнув под рукой, изогнул спину так, что Рома лишь слегка коснулся шерсти. Замурлыкал и подошёл. Прошёлся у колен, отираясь мордой и мурлыча во всё горло, поднял голову и заглянул в глаза.

– Сейчас не плохо. Сейчас хорошо. Пусти, – услышал Рома и, повинуясь, перекатился назад и сел.

Кот залез на ноги, прижался тёплым боком к животу. Рома приобнял его, не отдавая себе отчёта, начал гладить, почёсывать шею и голову.

– Так, вот так, хорошо. Мне хорошо. И тебе хорошо. Тебе должно быть хорошо. Так, да. Всем хорошо.

Рома слушал это бормотание и ничего не отвечал. Он поднялся, прижимая кота к груди, гладил его и чувствовал, что думать не может. Не умеет думать совсем. Либо гладить, либо думать. Вместе нельзя. Но зато он успокаивался. Туман в голове расходился. В нём уже не мелькало что-то болезненное, неуловимое. Это было приятно. Если дело в коте. Если это сделал кот. Спасибо ему. Так и правда лучше.

– Не за что, – услышал он тот же равнодушный голос. – Я-то знаю, как с тобой быть.

Рома чуть не выронил Гренобыча. Перехватил его на вытянутых руках и постарался посмотреть в глаза.

– Кот. Ты. Меня. Понимаешь? – произнёс внятно, как только мог. С паузами. Лицо у кота стало недовольным, взгляд отводил, смотрел в пол под собой.

– Ну вот, ну вот опять. Поставь. Поставь. Не люблю. Неприятно. Поставь.

Рома шагнул к подоконнику и поставил кота туда. Погладил и снова взглянул в глаза.

– Гренобыч. Ты меня слышишь? – сказал медленно и внятно. Кот не обращал внимания. Он подошёл к краю, оглядел пол под собой, пружинно спрыгнул, подошёл в угол, понюхал миску. Поднял глаза, но просить еды не стал.

– Ничего? Ухожу.

И потопал к двери. Рома почувствовал себя обманутым.

– Гренобыч. Кис. Кис-кис, – позвал неуверенно. Кот не обернулся. Да что же такое-то! В голове стал снова собираться прежний туман. Усилием воли Рома прогнал его, закрыл глаза, постарался сосредоточиться. Если что-то происходит непонятное, надо попытаться понять, как с этим взаимодействовать.

Но Рома не понимал.

Он открыл глаза. Решительно шагнул к холодильнику, достал пакет кошачьей еды, открыл одним рывком. «Кис», – хотел позвать, но оборвал себя. Иначе. Надо иначе. В голове подымался шум, но Рома не обращал на него внимания. Он ловил то, что было нужно.

Поймал.

Открыл глаза.

– Еда. Вкусная. Тебе.

Он сам не понял, что сделал и как. Что он сказал. Как это прозвучало. Чувствовал, что, если начнёт сейчас думать, двинется умом. Нет, думать не нужно.

По дому уже весело топотало.

– Еда? – Гренобыч влетел в кухню. – Мне? Дай!

Задрав голову и хвост, он крутился под ногами. Рома присел, выдавил половину пакета в миску. Кот зачавкал. Рома погладил напряжённую спину.

– Ем. Ем. Хорошо. Ты хороший, – донеслось сквозь чавканье.

Рома чуть не прыснул. Хотя, наверное, это не совсем честно, подумал потом. На еду он бы и так прибежал, учуял бы. Надо что-то другое, для чистоты эксперимента.

– Уйдёшь сегодня? На охоту.

Ответа не было.

– Уйдёшь? Вечером.

Опять тишина. Нет, неправильно. Не срабатывало. Рома задумался и вдруг понял: в том языке, который он сейчас слышал в голове, будущего времени не было, будущей формы просто не существовало. Он почувствовал растерянность. Прошлое – пожалуйста, два вида – давнее и такое, которое рядом, только что произошло. Настоящего даже много, несколько форм для настоящего: вот это, которое сейчас, настоящее желаемое, настоящее нежелательное, настоящее агрессии, настоящее любви… А вот будущего – ни одной. Уйдёт, не уйдёт – он сам ещё не знает и не думает об этом. Ничего не планирует. Просто живёт. Рома почувствовал, как сквозь растерянность проступает ясность.

– А она ушла, ты видел? – спросил вдруг и сам удивился себе. Вопрос возник без его воли, он родился из задумчивости и тоски.

– Видел. Да. Хорошая. Хорошо с ней.

– Хорошо, – произнёс Рома вслух и отошёл от кота.

В душе снова нарождалась пустота. Рома почувствовал, что не может больше тут находиться. Надо куда-то идти. Заняться чем-то. Но не дома. Дома он не мог быть.

Он закрыл окно и решительно пошёл к выходу. Уже обувался, когда Гренобыч подтрусил тоже.

– Уходишь?

– Ухожу. Хочешь тоже?

Кот задумался. Или не задумался, просто молчал.

Рома выпрямился. Щёлкнул замком. Приоткрыл дверь.

– Хочешь? – спросил снова.

Кот молчал, и Рома понял, что он делал – нюхал воздух, идущий с улицы. Ни мысли, ни слова не доносилось от него. Кот был сама сосредоточенность, позавидуешь.

– Нет, – донеслось до Ромы, а Гренобыч уже развернулся и уходил в дом. – Сыт. Хорошо. Спать. Не хочу.

Рома ничего не ответил и вышел из дома.

День стоял пасмурный, небо было в дымке. Солнце висело где-то повыше неё, и воздух казался полным молока, а в глазах белело. Безветрие, выжидающая тишина. Не шевелились деревья. Не видно было птиц. На улице – ни души. Рома двинулся в город со своих задов, оглядываясь вокруг так, будто он ничего этого не видел – знакомого проулка без асфальта, с лужами в колеях, заросшими бурьяном заборами, деревьями по-над ними, большой серой берёзой на углу у киоска. Всё это сейчас казалось иным, лезли в глаза детали, которых он никогда не замечал раньше: что кусты рябины у соседа в этом году хорошо плодоносят, а вот яблони – нет, и не будут ещё года два, теперь он это точно мог сказать, хотя почему – не понимал; что в корнях старой берёзы есть муравейник – как он это понял, он не знал, – но вообще дерево здоровое, хорошее, ему ещё стоять и стоять. Что бурьян очень удобен, в нём проложены тропы вдоль всего переулка, и щели в заборе тоже прикрыты бурьяном, кто не знает, не увидит.

Он шёл, озираясь, и чувствовал снова предательский шум в голове, но в то же время понимал, что начинает привыкать и к нему, и к огромному объёму новой информации. Однако стоило отвлечься, как из души поднималась предыдущая тоска и одиночество, и, чуя это, он с новой силой принимался слушать, озираться, изучать.

– Сука, сука, сука мохноногая! – услышал вдруг за поворотом истеричный женский голос и аж подпрыгнул.

– Сама, сама такая! – отвечали в том же тоне.

– Не суйся! Не суйся сюда! Подальше ходи!

Рома заторопился, почти подбежал к киоску на углу, когда из-за него вывернул сосед. На поводке он вёл свою собаку, старую толстую таксу Викторию, и она рвалась, вставала на задние лапы, выкрикивая все эти непотребства в сторону дворовой мохнатой шавки, которая бежала следом и не оставалась в долгу.

– Дрянь подзаборная! Бездомная, бесхозяйная дрянь! – бесилась такса.

– Я хозяйская! Я ошейник ношу! Видела, видела? Новый ошейник! Это ты, это ты!..

Но договорить шавка не успела, потому что сосед, обернувшись, швырнул в неё камень. Собака ловко отскочила и на секунду замолчала.

– Так тебе! – обрадовалась такса.

– Злой, злой! – завелась снова шавка, теперь на соседа. – Всем говорю: злой! и нутром железной твари воняет!

Рома не сразу понял, что это значит, но потом сообразил: сосед работал слесарем в автомастерской. Не выдержал и прыснул.

– Очень смешно, – буркнул сосед, проходя мимо и не здороваясь.

Такса злобно обнюхала Ромину штанину, но ничего не сказала, смешно переваливаясь, потрусила к дому. Шавка осталась на углу, провожая их глазами. На берёзу присела ворона и прокомментировала сцену: «Дур-ры». Рома с удивлением посмотрел на неё, но ворона уже снялась с ветки и улетела.

Он вышел на улицу и двинулся, куда вели ноги. Эта улица, единственная в их углу с асфальтом, никогда не была оживлённой. Тут раз в час ходили автобусы, а жители выбирались на своих машинах или предпочитали сидеть за заборами. Но сейчас Роме казалось, что он попал на проспект в день народного гуляния: все вокруг кричало, говорило, сообщало о себе. Он даже не успевал замечать, чей голос слышит из-за кустов, из-за забора, с самого забора, из-под остановки, с деревьев. Он и понимал, и уже почти не понимал их, перестал отслеживать, вслушиваться. Крутил головой, и, переходя дорогу, чуть не попал под машину – её-то не услышал, она для него теперь молчала глухо, как дом, как забор, и только чувство опасности и ужасный запах заставили его отпрыгнуть на тротуар.

Вывернула из-за поворота, не сбавляя скорости, пронеслась мимо.

– Страшно, – тихонько выдохнул кто-то из-под лопуха у самой Роминой ноги.

Он свернул в следующий проулок, пересёк его, снова вышел на улицу и опять нырнул между домами. Он выбирал сейчас дорогу, которой никогда бы не пошёл раньше. Не отдавая себе отчёт, избегал людных улиц, держался поближе к стенам и деревьям, оборачивался и приглядывался, как раньше тоже не стал бы. Но сейчас, стоило пойти на поводу у этих голосов и ощущений, он просто не мог вести себя по-другому.

Так, обходя город задами, он оказался у спуска с яра, такого же заросшего, как всё в Нагорном. Это вам не парадный Итильский, красивый, стилизованный под уездный город девятнадцатого века. Здесь дорога петляла, и дома петляли вместе с ней, а потом кончались – строить на самой крутизне никто не желал. Отсюда был уже виден изгиб Итили, её серебряное спокойное мерцание под пологом неба. Однако, повинуясь своему новому зрению, Рома не пошёл по дороге, а снова свернул меж домов в заросший прогон, где оказалась небольшая тропинка, вышел на зады и остановился.

Холм, на котором стоял Нагорный, здесь круто спускался в балку, заросшую бурьяном и кустарником. По всему склону растекался мусор. Неприятное и зловонное место – жители крайних домов имели привычку выкидывать всё прямо за забор. Роме доводилось возвращаться вдоль берега и подниматься тут в город, и каждый раз он испытывал отвращение и брезгливое раздражение: ну что за люди! Однако сейчас, в новом восприятии, он смотрел на мусор спокойно, без эмоций. Он представлялся ему таким же наростом на холме, как и город целиком. Он видел, что в нём находят чем поживиться множество тварей: мыши, крысы городские кошки и собаки, из леса прибегают лисы, а уж вороны вообще считают свалку своей вотчиной. Но вместе с этим ровным отношением было в нём и другое: тоска. Он смотрел вперёд, как спускается к Итили лес, как изгибается русло реки, подходя к городу, – и чувствовал накатывающую на него снизу волну живого, спокойного дыхания, которое разбивалось, дробилось тут, в городе, менялось, становилось иным, и ничего с этим нельзя было поделать – пока был город, по-другому и быть не могло. В городе все жило и дышало иначе, Рома всегда это знал и понимал, но вот сейчас почувствовал сильно и остро.

Внизу, у подножия холма почудилось движение. Рома сделал шаг, вгляделся. По свалке кто-то ходил, было видно согнутую спину в чёрной куртке. Разгребал мусор, отбрасывал пакеты. Звякнула бутылка. С другой стороны, от города, тоже показалось движение – там спускалась та самая шавка, которая ругалась с таксой Викторией. Человек выпрямился, обернулся в её сторону. Шавка завиляла хвостом.

– Бубочка, иди, иди, на, – донеслось снизу. Бубочка подбежала, человек стал её гладить.

– Да, да, к тебе, пришла, да, – услышал Рома, и тут собака учуяла его, обернулась и принялась лаять: – Смотрит, смотрит! Зачем ты тут?

Человек тоже обернулся и посмотрел снизу вверх. Заплывшая физиономия, налитые щёки, рваньё. Ленка, та самая, одноклассница. Она тоже узнала его, изобразила улыбку, подняла руку, помахала и закачалась сама – она была сильно пьяна. «Стоять, устоять», – услышал Рома, как если бы Ленка тоже была собакой.

Отступавшая было тоска нахлынула с новой силой, сжала – он развернулся и пошагал обратно, в город.

– Ты чего притопал? – спросил Капустин, когда Рома вошёл в ДК. – Выходной сегодня, забыл?

Это были первые человеческие слова, обращённые к нему за день. Рома замер и повернулся к деду всем телом.

– Э-э, товарищ. Чего-то ты не такой, – пробормотал Капустин, вглядываясь в Ромины глаза. – Шёл бы ты отсюда, греха-то подальше. Стеша тут. Ещё увидит тебя, такого-то. Проблемы будут, тебе оно надо?

– Стеша? Стеша увидит? – проговорил Рома, не сводя с Капустина глаз. В голове у него медленно прояснялось, как будто происходила настройка на человеческую речь, человеческое зрение и повадки.

– А то. Тоже только вошла. Понедельник, а всем вдруг что-то надо стало. Как сговорились. Так что ты иди по добру по здорову.

Рома не двинулся с места. Капустин, исчерпав свой запас красноречия, занервничал и вышел из будки, принялся подталкивать Рому к двери. Роме стало смешно. Он сперва просто стоял, сверху вниз глядя на старика, потом расставил ноги, упёрся и замычал, наваливаясь на него всем телом. Капустин стал выходить из себя и ругать Рому изобретательными словами.

– Судьбин! – прокатилось вдруг по пустому холлу. Капустин сразу сдулся, юркнул в свою будку, отчего Рома на секунду потерял равновесие. – Судьбин, ты ли? Какими судьбами, если так можно выразиться?

Стеша приближалась. Была она одета в ярко-красный плащ, несла через плечо маленькую дамскую сумочку, а под мышкой – не менее маленькую дамскую собачку песочного цвета. Было странно видеть её в ДК такой нерабочей, почти домашней и с собачкой. Рома заулыбался.

– Вали, – зашипел Капустин из будки. – Вали, пока не поздно. Ну, всё, сейчас начнётся… Я предупреждал. – И захлопнул окошечко.

– Ты чего тут? – спросила Стеша, подойдя вплотную и уставившись на Рому весело. – Как говорится, не можешь покинуть место преступления?

Собачка скулила. Она отворачивалась и перебирала лапками.

– Так и вы, значит, Степанида Борисовна, – сказал Рома с той же улыбкой. Стеша взглянула с удивлением. Она явно не ожидала такого ответа, поэтому не сразу нашлась.

– А на тебя жалоба опять, Судьбин, ты знаешь?

– Правда? – спросил Рома, но не удивился: почему-то он сразу понял, от кого и за что, и это ему показалось смешным.

– Правда-правда. Четвёртая. Ты думаешь вообще, Судьбин?

– Думаю, – легко согласился Рома.

– Какие киношки по вечерам гонять, – сказала она с усилением, начиная раздражаться, – думаешь? Что это ещё такое – индейцы, кровь, пальба? К нам дети ходят, Судьбин, а ты…

– Степанида Борисовна, это хорошее кино, – спокойно сказал Рома. – Интеллектуальное художественное. Я решил…

– А вот не надо решать, ладно? – перебила она его. – Мы с тобой о чём договаривались? Простое семейное кино. Мультики там, комедии. Мелодрамы.

– Степанида Борисовна, это люди могут дома посмотреть. Я свою роль вижу в другом – создавать в городе интеллектуальный фон, – спокойно сказал Рома. – Фильмы сейчас доступны. Но раз в городе нет киноте- атра, нам нужно что-то принципиально отличное.

– Так, я поняла, Судьбин, – перебила Стеша. Глаза её бегали, этот разговор ей явно не нравился. – У тебя составленое расписание этих твоих показов есть? На месяц.

– Есть.

– Принеси. И ещё можно… да, Сан Санычу тоже. На утверждение. Чтобы не было…

– Степанида Борисовна, когда мы с вами договаривались об этом, вы говорили, это будет полностью моё дело. Что я в нём отчитываться не обязан. Я прошу вас мне доверять.

– Жалобы поступают, Судьбин, жалобы. А жалобы – это, знаешь ли…

– Жалобы – это, конечно, лестно. Вы передайте Семёну Васильевичу мой пламенный привет. Он очень интересуется моей персоной, не знаю, чем и заслужил.

– Судьбин!

Стеша вспыхнула, как будто, назвав Подстрекалкина по имени, Рома разрушил некие правила игры. Он должен был не знать, не догадываться или хотя бы делать вид и не говорить, кто на него всё время кляузничает, и тогда Стеша чувствовала бы себя безнаказанно, а теперь не понимала, как себя вести. Лицо её заходило, брови заиграли, на щеках проступила краска. Собачка заскулила и стала перебирать лапками сильнее. Она изнывала. «Быстрее, быстрее», – услышал Рома и прежде, чем Стеша успела подобрать слова, сказал:

– Степанида Борисовна, мы с вами можем позже это обсудить. Идите, выпустите собаку. Ей в туалет надо.

Глаза у Стеши стали большие и круглые. Она перевела взгляд с Ромы на собачку, та заскулила громче. Ничего не сказав, Стеша грохнула ключ от кабинета на стойку Капустину и вышла, бахнув дверью.

– Ну, ты, блин, ваще, – ухнул по-совиному Кочерыга и высунулся из будки. Посмотрел на дверь, потом на Рому. – Ну ты, блин, прямо. Орёл.

– В смысле? – не понял Рома.

– Что, – фыркнул дед. – Чего употреблял?

– Ничего.

Капустин неприятно захихикал.

– Ладно, не говори. Ты перед работой это, почаще. Вишь, как помогает. С начальством-то. И нам бы того самого. Не помешало бы. – Он замигал из будки и глухо захихикал, подёргивая головой.

Рома посмотрел на него – и вдруг стало как-то отчаянно грустно. Ничего не отвечая Капустину, он вышел из ДК.

Он мотался по городу весь день, его гоняло из района в район, от одного мрачного угла к другому. Несколько раз выскакивал к Итили, один раз обнаружил себя стоящим на коленях на набережной и пытающимся черпнуть ладонью воду. Что его там притянуло, не понял: похоже, он порой терял сознание, забывался, действовал наитием. Очнувшись, пугался, пытался взять себя в руки, старался зайти в людное место, думал что-то съесть или выпить – но убегал от людей, сейчас он не мог среди них находиться: слишком сложно было то, что он слышал и чуял.

Информации было много, информации новой, незнакомой, мозг не успевал обработать и не знал, как с ней поступать. Чтобы справиться с этим, Рома начинал проговаривать: вот, я иду по улице, я слышу то-то и то-то, это оттуда, теперь поворачиваю за угол, я вижу то-то… Но не помогало. Вдруг снова обнаруживал себя как бы выныривающим из обморока, в месте, в которое он не помнил, как попал, и в голове мешались чужие слова, не факт, что человеческие. Иногда он начинал смеяться, и приходил в себя от этого. Иногда злился или вдруг тосковал. Что с ним происходило и почему, не мог ни понять, ни объяснить себе: эти эмоции приходили извне, он не мог отследить их, и они душили.

Но главное, что он чувствовал весь день, – это пристальное внимание к себе со стороны чего-то общего, животного, что населяло город, было невидимым и неясным. Оказалось, животные являют собой нечто общее, такое общее, чего Рома никак не мог осознать, гораздо общее, чем люди. И вот оно, прознав и поняв про него раньше, чем он сумел понять про себя сам, присматривалось, принюхивалось, прислушивалось к каждому Роминому шагу. Казалось, он ворвался в некое замкнутое сообщество, которое не желало никого допускать, и оно было изумлено этим вторжением, оно решало, что делать дальше. Следили, передавали слежку, как эстафету, рассказывали друг другу о нём – собаки, птицы, кошки… Они называли его другой. Рома долго не мог понять, что это значит.

Поздним вечером он добрался до дома. Тупик его улицы был тёмен и тих, не светилось ни одного фонаря, у соседей только горело окно, небо, тяжёлое, тёмное, придавило город, как крышкой. Рома уже знал, что будет дождь, как знало об этом всё живое вокруг. Продвигаясь в тёмном переулке, он и тут ни на секунду не терял внимания на себе.

Гренобыч встречал у порога. Разумеется, он уже знал не только о его приближении, но и обо всех произошедших с Ромой переменах. Несмотря на то, что был свидетелем этих перемен, он только сейчас, казалось, их осознал – только тогда, когда это стало известно всему сообществу, – и теперь встречал Рому не с той расслабленной вальяжностью, как обычно, а строгим, напряжённым, выжидающим взглядом – как и все вокруг.

– Это ты? Ты другой? – спросил, наблюдая, как Рома разувается у дверей.

Рома усмехнулся. Он так устал, что отвечать не было сил. Для ответа ему ещё требовалась перекодировка. Однако и не отвечать было нельзя, он это уже понял. Это человек может пройти мимо или послать в ответ. Зверь всегда отвечает. Если спросили, кто он, ответит обязательно, иначе война.

– Это я, – сказал Рома. – И я другой.

– Что ты делаешь, другой? – последовал новый вопрос, и Рома чуть не застонал. Он понимал уже, почему Гренобыч расспрашивает: ему поручено расспросить, в этом общем сознании уже нашли самого близкого, кто может спрашивать, – никто со стороны этим правом не обладал, у всякого есть право только на первый вопрос, а дальше – как пойдёт знакомство. Обычно кто сильный, тот и спрашивает. Но это если столкнулись нос к носу. Однако звери так старались не делать. Они старались обходить друг друга – при всей их общности, при всём том едином поле, в котором они находились, каждый из них был куда как более индивидуален и потенциально опасен для другого, нежели человек. Поэтому информацию старались получать издали, исподволь, с воздуха или меток, расставленных в пространстве. Это Рома уже понял за день, трудно было не понять, если город оказался расчерчен и поделён, и каждый куст, столб, дерево, всякий поворот, лавочка, любое приметное место – всё кричало о том, кто здесь хозяин и почему сюда лучше не соваться.

А вот чего Рома ещё не успел понять – это круги приближения, которые были у всех, но все разные, от чего-то зависели, как-то возникали. Видя – и слыша – на улице, как встречаются две знакомые, но принадлежащие к разным кругам собаки, он не мог бы пока предположить, что последует за первым опознанием, за обменом паролями: «Ты кто?» – «Это я», – подерутся или начнут весело болтать, обнюхиваясь. Однако они это знали, и знало всё вокруг.

Гренобыч был из его внутреннего круга – он наблюдал трапезу, а это и означало высшую, интимнейшую степень приближения у хищников. Даже между партнёрами близость считалась второго шага, а вот если вместе едите или хотя бы просто присутствуете при трапезе другого – это ближний круг, ближе просто некуда. Поэтому он имел прав до невозможности больше, чем любой. Он мог задавать вопросы. Он мог всё про тебя знать. И он не отстанет, это Рома уже понял. Но Роме было лениво отвечать.

Он разулся, прошёл в дом и свалился в кресло в комнате.

– Что ты делаешь, другой? – Гренобыч шёл следом, и в вопросе слышалась агрессия. Второй вопрос даёт право показать зубы. Ну а третий – третьего не бывает, это уже прямое нападение. А что, всё чётко: дважды тебя предупреждали, не обессудь.

– Я устал, кот, – сказал Рома, глядя на него как можно мягче. – Я ничего не делаю.

– Чего ты хочешь?

– Спать? Есть? Я не знаю, кот. – Рома понимал, что Гренобыч спрашивает не об этом, что его вопросы – вопросы вообще, в целом. Но ему было сейчас так пусто, так сумрачно, что он понимал – задумается обо всём этом по-настоящему, о том, как жить дальше и что он от жизни хочет, и можно будет бежать вешаться. Поэтому куда как легче было скользить по поверхности, отвечать не на вопрос, а на одну его форму.

Гренобыч этого не понял, но задумался. Сидел и нервно охлопывал вокруг себя хвостом. Видно было, что думает, как бы спросить иначе, чтобы некуда было выкрутиться. Видно было, что он очень старается быть полезным обществу – Рома уже знал, выучил за день, что это единство и взаимная полезность, которая проявляется даже во взаимной пищевой связи – основа их мира. И главной целью этой полезности было выживание: личное, потомства, видовое и вообще, если можно так выразиться, – выживание жизни самой по себе. И вот когда речь шла об этой общей, неоспоримой цели, отпадало всё остальное, и сообщество становилось таким огромным, невозможным, планетарного масштаба осознанием, где всякий был частью его, от гриба и бактерии до какого-нибудь кита.

И только человеку, что характерно, там места не было. Он был из другого царства, и животные подозревали даже, что цели у него иные, отличные от их собственных. Не выживание, а что-то ещё. Что – они не задумывались.

Но были ещё другие. Редко, однако попадались. Изгои как из одного, так и из другого мира. И вот теперь к ним принадлежит ваш покорный слуга. Поздравляю вас, Роман Никитич. Спасибо, Роман Никитич.

Он открыл глаза. Похоже, на минуту заснул. Кот по-прежнему сидел в двух шагах и глядел на него с раздражением. Рома улыбнулся ему и похлопал по коленям.

– Иди сюда, кот. Доброе ты животное. Я хоть и другой, но всё-таки прежний. Иди ко мне.

Доверия на лице у Гренобыча не было. Поколебавшись, он всё же поднялся, вытягиваясь и в любую секунду готовый отскочить, приблизился и обнюхал его сперва за два шага, потом за шаг, потом уткнув нос в штанину. Рома позволил ему это, наблюдая, как у кота буквально перещёлкиваются в сознании картинки мест, где Рома сегодня был и с кем сталкивался.

– Ты много видел, – сказал Гренобыч и грузно прыгнул на колени. Рома обнял его. Кот покрутился, ещё не доверяя полностью, но наконец лёг. – Ты много ходил. Что ты хочешь?

– Не знаю, кот. Я сам не знаю. – Рома погладил его по спине и закрыл глаза.

– Ты не другой, – сказал кот. – Ты человек. Человек никогда ничего не знает. Хуже мыша.

Рома улыбнулся. Он откинулся в кресле и почувствовал, что засыпает. Сквозь дрёму услышал шум за окном: пошёл дождь, скрёб в стекло, мыл берёзу, которая росла очень близко, стучала ветками в стену веранды, и это разносилось по дому странно, но Рома привык. Он привык и любил эти звуки, они его баюкали. Он чувствовал, что засыпает, что уже почти спит – как вдруг что-то треснуло в кухне, зазвенело стекло, по полу ударила волна холодного и влажного воздуха, а кот стартанул с колен, саданув по коже всеми когтями.

– Гренобыч, мать твою! – выругался Рома по-человечески, и звук слов отрезвил его.

И тут же понял, что случилось – распахнулось и разбилось окно в кухне, дождь хлестал в дом.

Но главное было не это.

– Она! – кричал Гренобыч, врываясь в кухню. – Это она!

Но Рома уже знал. Новым своим, другим чутьём.

Глава 2

Только не рассказывай. Никому не рассказывай.

Ему снилось, что он в воде. Он плывёт, но не тонет. Сквозь толщу просвечивали лучи солнца, косо, жёлто, это красиво, как в высоком и величественном храме. Рядом колышутся речные травы. В них снуют маленькие рыбки, деловито, спокойно выискивают что-то у дна, подплывают к нему, нюхают, как собачки. Рома улыбается. Он улыбается, оглядываясь вокруг, ему легко и хорошо, спокойно и уютно. Он плывёт, наслаждается тишиной и покоем. Он не свой в этой среде, но среда приняла его, и он её принял, ему не страшно. Нет, он дома.

Вода качает, ласкает, а потом начинает медленно поднимать его вверх. Он смотрит, как приближается кромка, как ярче становится свет и дальше – травы, он улыбается и всплывает, жмурится, позволяя воде стечь с лица, чувствуя, как воздух наполняет лёгкие, чувствуя, что ему свежо, хорошо и не страшно. Совсем не страшно нырнуть сейчас снова и больше уже не всплывать.

Рома открыл глаза.

Только не рассказывай. Никому никогда не рассказый, что с тобой происходит.

В первый момент показалось опять, что он под водой. Было темно, влажно, пахло рекой, и будто лёгкое качание чувствовалось вокруг, будто лёгкий плеск слышался и ещё какой-то звук, которого он сначала не узнал.

Но в следующую секунду понял и обернулся.

Гостья его лежала рядом, раскрывшись, раскинувшись на постели, и лицо её было запрокинуто, лицо её было счастливо, а глаза открыты, хотя она спала. Рома точно знал, он видел, что она спит, и в первый миг прежнее, человеческое и непонимающее испуганно трепыхнулось в нём, но тут же исчезло – да, она спала, она спала и смотрела, спала и пела, и от пения её комната наполнялась рекой – плеском, запахом, тишиной, влагой. Как Итиль, запрокинув голову и с улыбкой глядя распахнутыми глазами, лежала она и спала, и всем им, живущим по берегам, было уютно в её нескончаемом сне.

Только не рассказывай. Никому никогда.

Но как о таком рассказать?

Гостья спала, и это ей снился город, ей снилась комната, и сам Рома, который спит рядом с ней. Он понял, что ещё не проснулся, улыбнулся, лёг голова к голове и стал смотреть. Смотреть и слушать её пение – без слов, один тихий, еле слышный мотив, от него водой наполнялось русло, поднимался по берегам лес, заселялся птицами, зверьми и людьми, и один берег становился берегом живых, а другой – мёртвых, а где-то вверх по течению маячил прозрачный мост, по которому они могли ходить друг к другу – мост ещё более лёгкий и неосязаемый, нежели песня без слов, но он был, Рома и его сейчас ясно видел.

Он закрыл глаза, но видеть не перестал.

Теперь ему снился лес, тот самый, возле города. Больной, искалеченный, с вросшими в деревья железными прутьями, с остовом кровати и выброшенным гробом, с мусором и детскими игрушками, он был всё же живой, и сейчас Рома видел это – он был живой, он смотрел в небо, он неумолчно бормотал о себе, о своей жизни, каждое дерево, оказывается, что-то бормотало, но, чтобы понять это, чтобы услышать, надо было стать таким же медлительным, как дерево, надо было самому стать деревом, а Рома пока деревом не был, поэтому он только слышал, но ничего не разбирал. Зато он разбирал голоса птиц, живущих в лесу, голоса животных, живущих в лесу, которых он до этого никогда не замечал, но оказалось, что они есть, теперь он их слышал и чуял, хоть и по-прежнему не встречал. Но ему не обязательно было теперь встречать, чтобы знать, что они существуют. Существуют, как и река, чёрная, чистая, с глухим плеском воды, это в неё превратился ручей, который он встретил у поляны – и теперь она неслась, стремилась к Итили, как некогда, как очень давно, ныряла под землю и выбивалась под яром, устремляясь к большой воде. Роме было радостно видеть, как бежит эта малая вода к большой, он смотрел на это и улыбался.

Только не рассказывай.

Ещё снилось ему, что он снова плывёт. Что вокруг прежние травы и прежние рыбы, но теперь он не просто поплавком висел среди них – он осматривался и приглядывался, он понимал и замечал – следы на донном песке, движение, течения, всё то, чего он никогда не понимал, никогда не знал, и вот теперь видел, хоть и не мог об этом говорить. Не научился ещё говорить.

Зато гостья его научилась. И это радовало его, пусть даже во сне. Вторым сном, будто бы поверх первого, где были и лес, и река, и где он бродил один, снилось ему, что они живут вместе, всё время теперь вместе, слившись, схлестнувшись, забывшись друг в друге. Они засыпали обнявшись и просыпались обнявшись. Просыпались только затем, чтобы поговорить. Посмотреть в глаза друг другу и говорить. Первым начинал Рома. Он рассказывал ей о своей жизни и о том, как устроена человеческая жизнь вообще. Почему люди делают одно и не могут делать другое. Почему должны всё время мечтать об одном, а делать не то, о чём мечтают. Почему говорят не то, что чувствуют, а чувствуют не то, что приносит им радость. Гостья слушала внимательно и пыталась понять. Она хорошо понимала, она это умела. Но потом качала головой, и одного этого движения Роме было достаточно, чтобы почувствовать самому, как всё на самом деле странно. Он замолкал и улыбался виновато. Ему не хотелось больше ничего говорить.

Тогда начинала она, сперва несмело, но от того, о чём она говорила, у Ромы захватывало дух. Она говорила о прошлом. Она хотела рассказать о себе, о своей жизни, но всякий раз начинала о прошлом, и Рома понимал, что у него не хватает ни знания, ни осознания, чтобы представить, о чём она говорит. Память человека короткая. Память человека плещется в урезе собственной жизни и не выходит из её берегов. Даже звери – теперь он это знал – обладают более долгой памятью: как своя для них вся память рода, пусть это и память опыта, а не событий.

Память гостьи была куда как больше. Слушая её, Рома понимал, что ей доступны события такой удалённости, когда ещё не физическая, а геологическая жизнь этого мира находилась в зачатке и было вообще под вопросом, сложится она или нет. Гостья говорила смутно, слова её больше походили на сон, да и были, в сущности, им, и, следуя за ней, Рома нырял в этот сон тоже и видел взрывы вулканов, бурления масс пород, из которых сложатся потом материки, плеск Мирового океана и наполнявшую его первую, ещё неясную, неоформленную, как бульон, жизнь – прото жизнь, идею жизни, с хищной жаждой, но вовсе без мысли. И как потом эта жизнь развивалась, как обретала форму и плоть, и уже ползла, плыла, карабкалась, летела, шлёпала ластами, лупила глаза, скреблась и кусалась, билась, росла, шевелилась, дышала, – всё это было, и гостья смотрела на это с улыбкой, и пела, и спала с открытыми глазами, как у него в постели – точно так же спала, и он теперь спал вместе с нею, и был в том же сне, частью этого сна.

Только не рассказывай. Никому. Никогда.

Иногда просыпались вдруг днём, выходили на кухню, но там всё было странно, и Рома догадывался, что ничего они не проснулись: по-прежнему было разбито окно, распахнуты пустые, зияющие осколками створки, во дворе шелестела редкими оставшимися листьями любимая яблоня, стояла яркая тёплая осень, но ни прохлады, ни ветра, ничего он не чувствовал, как и битого стекла, по которому безнаказанно ходил сам, с удовольствием хрустел босыми ступнями, и гостья его хрустела, и один только Гренобыч обиженно обходил осколки по плинтусу, и смотрела осуждающе, и ворчал, что они-де всё дрыхнут, а дома жрать нечего, и скоро он перестанет сюда возвращаться, потому что на улице больше найдёт и поймает, чем здесь получит. Но они только над ним смеялись. Рома отвечал, что ходит Гренобыч сюда не за этим, а гостья смеялась одними глазами, сидя на столе, голенькая, красивая, болтая босой ножкой над кучей битого стекла, и Рома понимал, что спит, не только по тому, что не чувствует холода и голода, но и потому, что счастье не может быть долгим, никакое счастье не может быть долгим, а если оно всё не кончается, значит, ещё ночь и он не открывал глаз.

И чтобы проверить это, он подходил и касался её, он гладил её и целовал её, и она отвечала ему, и снова они ныряли в какую-то непроглядную воду, в которой всё это время жили, по-настоящему только там и жили, чувствуя друг друга, познавая друг друга, утопая один в другом, и он понимал, что ещё не было с ним, никогда не случалось такого счастья, и был сам столь же ненасытен и неутомим, как гостья, и знал в тот момент о ней больше, нежели когда она о себе говорила, понимал её лучше, нежели силился представить с её рассказов. И знал, и понимал, и бесконечно любил, неутомимо любил, как никого прежде.

Только не рассказывай. Никому никогда. Это для нас двоих. Для тебя и меня. Иначе исчезну. И вернуться уже не смогу.

Никогда.

А если всё так во сне, как же будет наяву, когда мы проснёмся, ведь мы же когда-то наконец проснёмся, думал Рома и где-то на периферии сознании начинал различать звук, нудящий, болезненный, неприятный. Он отмахивался от него и старался не слышать, но тот с каждым разом становился будто бы громче, дольше, навязчивей, так что Рома понимал уже, что рано или поздно он его разбудит, вытащит в реальность и его, и гостью, но ещё рано, рано, он ещё главных вопросов не задал – тех самых, с которыми преследовали его звери, преследовали и не отпускали, пока не даст на них ответ, а вот он до сих пор так и не спросил, не узнал, нырнул в неё с головой и забыл, да и не был уже уверен, что хочет ответов, что не испугается их больше, чем всех этих снов.

Кто ты?

И ещё.

Что ты ищешь здесь?

Кто ты? Что ты здесь ищешь? Зачем ты пришла? Я ли тебя звал? Я ли о тебе мечтал? Я ли тебе обещал – и что я мог обещать тебе, что могу дать тебе, у кого есть всё, больше, чем у кого бы то ни было, – весь мир этот, вся его память?

Так зачем же ты здесь? Зачем?

Не отвечает. Молчит. Распахнутыми глазами в небо глядит. Качается на лёгкой волне. И поёт. Как всякая река. Как всякая вода. Не открывая губ. Поёт и всех нас видит во сне. А что будет, когда проснётся? Что случится, когда ты проснёшься, гостья моя, девочка золотая?

Не отвечает, улыбается. Спит и качается – хрупкая девочка, золотая река. Яна.

Ведь яна.

Но звук всё же дотянулся. Прорвался.

Сон треснул и раскололся.

Рома рывком сел на постели.

Звонил телефон. Что-то в мозгу сработало, и Рома понял: звонил телефон. Где-то. Там. Где-то. Здесь. Он склонился под кровать и стал шарить рукой. Попадалось мягкое. Одежда. Ага. Должны быть джинсы. В джинсах – карман. Не разлепляя глаз, чувствуя, как шумит в голове, шумит во всём теле, Рома вытянул наконец штанину, нащупал трубку и достал.

– Да.

Язык не слушался, будто он не пользовался им год.

– Пиндос, я тебе башню сверну! – послышалось из трубки, и мозг подсунул из памяти нужный портрет: Тёмыч. – Ты не офонарел вконец? Неделя прошла, а ты даже не сдох! У нас-то появляться планируешь? Стеша о тебе каждый божий день справляется, это любовь, знаешь.

И нервно заржал. Рома понял, что просыпается.

– А что такое? – поинтересовался тускло.

– Что? – Тёмыч обалдел от вопроса. – Да ничего. Есть такое сладкое слово: работа. Но если ты ещё неделю не придёшь, у тебя её не будет, можешь даже не показы…

– А что? Какое… сегодня число? – перебил его Рома.

– Число? Ты там совсем, что ли? Блин, ну это я прямо… – В голосе Тёмыча звучала зависть. – Понедельник сегодня. Двадцать второе.

– Так выходной, – слабо подсказал Рома.

– Двадцать второе! – пророкотал Тёмыч. – А не пятнадцатое. И я не знаю, что надо такое жрать неделю, чтобы время потерять. Короче, мне твоё место держать надоело. Завтра не выходишь – можешь не приходить. И не забудь справочку мало-мальскую из липы, чтобы было чем твою могилку прикрыть, когда Стеша тебя живьём зароет, – добавил он и снова заржал. Рома почувствовал движение у себя на лице и понял, что тоже усмехнулся.

– Ладно, я тебя понял. Отбой, – сказал и погасил трубку.

В комнате было темно. За окном шумело, наклонялась яблоня – ветер, осень. Тело было ватным, чужим. Во рту пересохло так, что язык почти не шевелился. Лип к нёбу, лип к зубам. Рома облизнул губы и обернулся. На кровати, спиной к нему, лежала гостья – узкая спинка, прозрачная кожа, птичья кость. Роме стало тепло. Он придвинулся, поцеловал её в плечо и скользнул с кровати – губы потрескались, надо идти на водопой.

Тело было пустое. Нет, не так: тело было полое и наполнено пустотой. Голова кружилась, качало. Дверь в комнату оказалась закрыта, он почти рухнул на ручку и еле удержался на ногах. Открыл. Вышел. Кожу про- драло. Что за дубак? Ничего не понимая, двинулся к кухне. В голове побелело, зрение изменило, и он снова рухнул, удержался за косяк, лишь бы на упасть, и так вломился в кухню. Обдало холодным воздухом, послышался неприятный хруст под ногами – и тут же в мозгу вспыхнуло, Рома взвыл и подпрыгнул, приземлился и завыл громче и на одной ноге попрыгал к табуретке – на вторую наступить не мог.

Сел, перевёл дух. Глаза сфокусировались, белизна отступила, и он увидел, как из разрезанной ступни течёт кровь. Большой осколок торчал из кожи. Его колотило от холода, откуда-то сбоку дуло. Рома поднял глаза.

Окно было распахнуто, осколки вместе с жухлыми листьями и ещё каким-то мусором засыпали пол. На дворе стоял влажный, ветреный вечер. Бесприютно качалась яблоня. Порывы холодного воздуха залетали в давно остывшую кухню. Собственный дом показался брошенным, оставленным, разбитым.

Так это не сон.

Это всё был не сон.

И он правда провёл дома неделю, не выходя, почти не просыпаясь, без воды, без еды, всё время только с ней – с гостьей.

А ведь теперь стекло вставлять, обречённо подумал Рома и обернулся – почувствовал её взгляд.

Остановилась на миг в дверях, посмотрела и, пока он делал ей страшные глаза – не ходи, осторожно! – уже хрустела стеклом.

Остановилась у стола. Присела. Стала смотреть на ногу, словно не видела никогда.

– Забыл, – оправдывался Рома, виновато улыбаясь. – Прикинь, совсем забыл. Да и как-то… всё это время… не было ведь ничего – и вот. Да нормалёк, сейчас оклемаюсь. Я просто…

Замолчал, потому что она холодными пальчиками взяла его ступню. Тело замерло в испуге. Хотелось отдёрнуть ногу, но не смог – пальцы у неё оказались сильные, держала крепко. Просто держала и смотрела – на стекло, на тусклый блеск крови. И Рома смотрел. И чувствовал только страх, потому что она была снова не та, не его, непонятная и чужая.

И тут она одним движением вынула осколок.

Большой кусок стекла тускло блеснул красным. Рома успел заметить, что сидел он глубоко, прежде, чем сознание заволокло болью, и он закрыл глаза, шипя и сдерживаясь, чтобы не заорать. Но тут же новая волна боли ударила в ногу – и быстро рассеялась, сошла. Рома почувствовал что-то непонятное и открыл глаза.

Гостья сидела, припав к ране ртом. Он чувствовал её губы, чувствовал быстрый язычок, вылизывавший кожу. Но что она делала, не понимал и даже думать боялся об этом.

Наконец она отняла губы, провела по ним ладонью, выпрямилась и села рядом с ним на стол, болтая босыми ступнями над стеклянным крошевом. Рома ощутил дежавю: точно так она садилась всё это время, когда они выбирались на кухню, всегда сразу на стол, игнорируя табуретки, а точнее не понимая, для чего они, и Рому веселило это, он не возражал.

Значит, не сон. Значит, всё было. И прошла неделя…

Рома перевёл глаза на ногу. Боль стихла. На коже запекались кровавые разводы. Он поднял глаза и столкнулся со спокойным взглядом.

– Это вторая, – сказала гостья.

– Что – вторая?

– Вторая вода, которую ты мне дал. В человеке много воды. Семя, кровь… – Она загибала тонкие пальчики. – Ещё слёзы. Слёз не было. Да.

Она посмотрела на него внимательно и с каким-то исследовательским интересом, так что Рома почувствовал, как лицо заливает краска. Она говорила об интимных вещах спокойно, почти равнодушно, так что это звучало неестественно. И он опять понял, что совсем не знает её. Эта неделя – она осталась где-то там, во сне, и снова перед ним сидело незнакомое, чуждое существо, которое пугало, с которым он не понимал, как себя вести.

– Я сейчас, – сказал, поднялся и на одной ноге попрыгал в ванну.

Включил воду, подставил ногу, закрывая глаза и заранее шипя, чтобы не разораться от боли – но не почувствовал ничего. Открыл глаза и уставился на голую свою, слепую ступню, с которой стекала кровь: раны не было.

Вторая вода, проговорил про себя и почувствовал, как кожа пошла мурашками. Вторая вода. Так, значит, всё правда. И прошла неделя с тех пор, как она здесь, с ним. И всю эту неделю он был во сне, но всё, что ему снилось, – было правдой.

Только не рассказывай. Никому не рассказый, что было с тобой. С нами.

Ему стало холодно и страшно. Он почувствовал, что вот сейчас, только сейчас по-настоящему проснулся. Захотелось бросить всё и потихоньку сбежать. Куда угодно, главное, прочь отсюда. Потому что это – ведяна, а ведяна – это страшно. Он моментально вспомнил всё то немногое, что слышал о ней и знал от деда. Как соблазняет, манит, затягивает к себе в реку. И губит. Всегда, непременно – губит.

А с ним? Что же случилось с ним? Ведь не он к ней пришел, а она к нему, она – сюда, из реки, в город. И как же теперь быть?

Он понял, что уже ничего не понимает. Отказывается понимать. Такого сюжета не было в дедовых сказках, его не было в народной памяти, его вообще не было. Это тебе не дурочка Лики-она, доящая лосих на прогретом пригорке. От ведяны живым не уходят.

Но ведь то – сказки, а тут – реальность. Но реальность становилась зыбкой, как мокрый песок, уходила из-под ног, не держала. Он закрыл глаза, потому что в глазах снова побелело и стало мутить.

Одно было правдой: он не мог уйти. Не мог сейчас всё бросить. Ему уже хотелось вернуться на кухню, чтобы увидеть её – маленькую, будто прозрачную девочку, сидящую на столе и болтающую ногами. Это было чудо, ради которого он готов был побороть свой страх.

Он быстро вытер ногу и зачем-то вытерся сам, растёр сухим полотенцем сухое тело. Мельком поймал отражение в зеркале: растерянный, всклокоченный, но счастливый. Или так показалось? Думать об этом было некогда. Его охватила жажда деятельности, странная, суетная. Поспешил в комнату одеваться, по дороге заглянул в кухню – сидит. Как сидела на столе, так и сидит, болтает ногами. Осколки на полу, в разбитое окно – лёгкий вечерний ветер. Гренобыч медленно пробирается к своей миске и ворчит. Она смеётся над ним. О чём он, слушать было некогда, Рома рванул дальше.

Оделся, обулся и вернулся в кухню во всеоружии – с одеялом, молотком и гвоздями. В первую очередь, неприятно хрустя стеклом, прошёл к окну и заколотил его одеялом – хоть дуть перестало. Потом достал веник и долго сметал стекло, залезая во все углы, стараясь ничего не пропустить. Ведяна с котом комментировали его действия, подсказывали, куда ещё заглянуть. Он слушался. Закончил, собрав стекло в пакет, огляделся. Увидел Гренобыча перед пустой миской и почувствовал, что сам голоден до потери сознания.

– Может, ты оденешься? – спросил гостью, проходя к холодильнику. Сейчас, когда он оделся сам и занялся делом, голая фигура на столе казалась ему столь неуместной, что старался на неё не глядеть.

Ведяна не ответила.

– Беленького, вон того, беленького дай, – елейно приговаривая, крутился у ног Гренобыч.

– Беленького? – не понял Рома. Он оглядывал пустой холодильник. Помнил, что оставались кошачьи консервы, но сейчас их не было. Видимо, всё-таки скормил за эти дни. У стенки нашёлся огрызок варёной колбасы, склизкий и уже задумавшийся о жизни.

– Беленького, вкусненького. С сердцем, – повторял Гренобыч.

– А, яйцо! – догадался Рома. – Ну нет, друг, это самому надо. Давай пока так.

Кинул в миску остаток колбасы.

– Хорошо, хорошо, тоже хорошо, – забормотал Гренобыч, чавкая.

– А яйца – тема. Яичницу будешь?

Он обернулся к гостье и сам почувствовал неестественность своей интонации. Но по-другому сейчас не мог. Он понимал, что боится. Снова боится её.

Она смотрела спокойно, с лёгкой и счастливой, как показалось, улыбкой. Просто девочка. Почти человек. Рома снова почувствовал холод по спине.

– Ты ешь ведь, наверное, что-то? – заговорил, чтобы она не заметила его страха. – Я яиц пожарю. Будешь?

Гостья не отвечала. Разучилась, что ли, подумал он, с досадой захлопнул холодильник и посмотрел на неё прямо. Она улыбалась.

– Так ты можешь сказать, что хочешь? – спросил почти с раздражением, будто говорил с заигравшимся ребёнком.

– Могу, – неожиданно произнесла она. – Я хочу тебя. Хочу твоей жизни. Хочу те воды, что ты мне даёшь.

Рому охолонуло. Он обмер и даже закрыл глаза. В темноте казалось не так страшно.

А ведь всё правильно. Она иначе не могла ответить, понял он в темноте. Кто ты и что ты хочешь, – прямой вопрос, прямой ответ. Иначе в том мире нельзя. А она была из того мира. И там каждый знает, что на эти вопросы отвечать, только он один не знал ответов на такие простые вопросы.

Потому что он человек. Просто человек. Он человек, а она – ведяна. И как всякая тварь, знает, кто она и чего хочет. Пусть даже для другого это и страшно. Смертельно страшно.

Спокойно, Роман Никитич. Пока ничего страшного не происходит. Спокойно. Он открыл глаза. Она всё так же сидела, смотрела и слегка улыбалась.

– Ты за этим пришла? – спросил. Что-то помимо его воли и рассудка продолжало этот разговор. Он и не хотел бы, но не мог сейчас остановиться.

– Я пришла потому, что ты меня звал. И потому, что я тебе нужна. Так же, как и ты мне.

Ты мне, я тебе. В том мире всё просто и прямо. Они говорят о том, о чём люди не скажут, называют своими именами то, о чём человек молчит. Это было мучительно. Прямой, без подтекстов, без подспудных смыслов язык, которому легко научиться, но невозможно пользоваться. Потому что он даже чувствовал всё иначе. Думал иначе. И уж точно не мог бы о таком говорить. Запрещал себе так говорить.

Он почувствовал усталость. Даже страх отступил – он устал бояться. Подошёл к ней, поставил руки на стол у её ног и уткнулся лбом в её лоб, закрыл глаза. От её тела шло тепло. Он чувствовал его лицом, чувствовал телом. От этого живого тепла, от её живой, почти животной притягательности ему становилось легче. Рядом с ней не требовались слова. Была простая правда, животная правда теплого, мягкого, того, чего можно коснуться руками, губами, прислониться лбом. И всё сложное, человеческое, что требовало объяснений, требовало слов, обмирало и замолкало.

Но не пропадало. Никуда оно не пропадало, он чувствовал это. И отсюда – весь его страх.

– Не бойся, – услышал он её голос и не удивился, что она отвечает его мыслям. – Я не причиню тебе боли.

Он отстранился и посмотрел ей в глаза.

– Ты понимаешь, что этого не может быть?

– Почему? – Она его не поняла.

Он поморщился, сообразив, что сказал не то.

– Не боли. Что тебя не может быть. Со мной. А меня – с тобой. Что это… что тут что-то. Странное, понимаешь?

– Почему? Я есть. Ты есть. Ты меня звал. Я пришла.

Она смотрела растерянно. Она на самом деле не понимала.

– Ну, хорошо. А что дальше? Дальше как-то надо жить. Ты сможешь со мной жить?

Она не понимала.

– Ну, вот смотри: мне надо как-то жить. Что-то есть, для этого нужны деньги. Я не могу быть всё время с тобой, сидеть здесь, в доме. Завтра мне придётся уйти на работу…

– Завтра? Завтра – это…

Он поймал недоумение в её взгляде и вспомнил: конечно, будущее, которого не существует. Они не понимают будущего, не знают его. Она не может даже подумать о том, что будет завтра.

– Чёрт. Я забыл. Прости.

– Завтра – это… – повторила она, настаивая на объяснении.

– Ладно, не парься. Проехали.

– Я хочу понимать, что тебя пугает. Завтра – это…

– Забудь, правда. – Он чувствовал, что не хочет сейчас ничего объяснять. – Завтра – это то, чего нет.

– Но ты его боишься? Того, чего нет?

В её голосе звучало недоумение: она действительно не понимала, как можно этого бояться.

И Рома понял, что не понимает тоже. И почувствовал себя дураком.

– Не так. Не совсем так. Но это всё… Давай не будем об этом, ладно? Не надо. Не сейчас.

Она продолжала смотреть прямо, но уже не ждала ответа. Не надо, значит, не надо. Рома почувствовал, что порой очень хорошо, когда всё вот так просто.

Он улыбнулся. Она улыбнулась ему в ответ.

– Яичницу будешь? – спросил и поцеловал эти улыбающиеся губы.

Глава 3

На следующий день, как и обещал Тёмычу, он отправился на работу.

Сделать это было сложно. Он даже не предполагал, что это дастся так тяжело.

За это время он привык к гостье, она стала частью его самого, а всё остальное отдалилось. И всё же гостья была именно гостья, ей совершенно нечем было заняться в его доме, и он мучительно пытался придумать, как её оставить одну, без него, что она станет делать, и как сделать так, чтобы она не скучала. Ничего не подходило. Компьютер, книги, диски – всё это было для неё только вещами, она их не понимала.

Он отключил газ. Прошёлся по всему дому и показал, как включать свет. Сто раз корил себя за то, что не вставил за неделю стекло в окно, первый же этаж – заходи кто хошь. Но больше всего он боялся не за неё, он помнил, что она сможет за себя постоять, – он боялся, что ей станет скучно и она уйдёт. Он вернётся вечером, а её нет, и где искать – совершенно неизвестно. Одна эта мысль выводила его из себя, делала беспомощным и потерянным, так что он снова принимался бегать по дому, показывая ей всё и рассказывая, и пытался придумать, чем бы занять её на день.

Гостья внимательно слушала, следуя за ним, смотрела серьёзно. Она не пыталась его успокоить, заверить, что всё будет хорошо и переживать не из-за чего, а как будто верила ему – если нервничает, значит, есть причина. В её глазах было столько доверия, что Рома не мог в них смотреть.

Наконец надо было уходить. Он остановился в дверях и посмотрел на неё.

– Всё будет хорошо, – сказал, браво улыбаясь, хотя на душе скреблись кошки. Она поглядела прямо, и он понял, что всё это время волнуется не за неё – за себя. Потому что это он покидал тот сложившийся за неделю уютный, утробный мир, в котором ему ничего не угрожало. Для неё же ничего не менялось. – Помнишь, как я объяснял: смотри на часы. Когда стрелка останавливается на семи, я прихожу. Поняла? Запомнила?

Он мучительно учился говорить на её языке. Переводить будущее в настоящее, чтобы ей было понятно. Она кивнула. В коридор вышел Гренобыч, подняв хвост, отёрся о её ногу и сел.

– Кот, под твою ответственность, – кинул ему Рома. – Смотри, чтобы всё… ну, хорошо, короче.

Гренобыч вздохнул и отвернулся. Кажется, он считал Рому истеричкой. Но Роме было сейчас всё равно. Он нажал на ручку двери и снова обернулся. Что бы он сейчас сделал, чтобы никуда не уходить!

– Всё – будет? – хорошо? – сказала она неуверенно, будто проверяя каждое слово, которое ничего для неё не значило.

Он улыбнулся и кивнул. Тёплая нежность омыла сердце.

Только не рассказывай. Никому. Никогда.

Да он и не собирался. Такого всё равно не расскажешь.

Нажал на ручку и вышел из дома – впервые за целую неделю.

Первое, что его поразило, – это запахи. Пахло сильно, резко и всем подряд. И он с удивлением понял, что это не на улице что-то произошло, отчего вдруг так сильно воняет, это он стал узнавать запахи, отличать их один от другого. Ничем необычным не пахло: вот здесь завял и подгнивает у корня лопух, на углу дома пролили машинную жидкость – несёт тяжело, с призвуками железа и серы. У соседей варили мясной бульон, пахнет даже здесь, а в киоск на углу привезли каких-то печенек – Рома учуял это и понял, что грохнется сейчас в обморок: он же неделю ничего не ел, не считая вчерашней яичницы.

Добежал до киоска рысью, склонился к окошку.

– Печенье свежее какое есть? Овсяное? – добавил, потому что возле киоска сомнения не оставалось: да, именно овсяное.

Продавщица с удивлением подняла на него глаза. Она знала его, как и всех в их закутке, но как её зовут, он никогда не спрашивал, и она его тоже.

– Видел, что ли? Полчаса как приехало. Сколько тебе? Килограмм?

– Нет, давайте вон тот пакет. И сыру ещё. Ага, костромского. Что ещё есть? Попить чего-нибудь.

– Пива?

– Нет, попить. Вон, минералку дайте.

Продавщица выставила всё на прилавок и, пока он дрожащими руками расплачивался и забирал своё богатство, смотрела с неприязненным любопытством и высокомерной ухмылкой.

– Что-то не видно тебя давно. Или уезжал?

– Дела были, дела, – бросил Рома суетливо, пятясь и мечтая только о печенье с сыром.

– Знаем мы эти ваши дела. Начнёте заливать зенки – вот и все дела, – презрительно скривилась она, закрывая окошко.

У Ромы даже голод отшибло. Он остановился и обернулся на киоск. Нет, сказать она это не могла. Точнее, он бы уже не мог это услышать. Она это подумала, подумала в последний момент, и он это заметил.

Вот почему она на него так глядела, вот что померещилось ей в его недельном отсутствии, в алчущем виде, зверском голоде и дрожащих руках.

Его шарахнуло ненавистью. Она ударила по нервам так, что потемнело в глазах. Какое право она, эта тётка, которая безвылазно сидит в своей коробке, заставленной дешёвой жратвой, которую он в лицо-то почти не видит в узком окошке и вряд ли узнает на улице, которая ничего не знает про него, про его жизнь, не понимает и даже не интересуется, – какое имеет право она судить о нём?

Он швырнул продукты на землю, обогнул киоск и с размаху шарахнул дверь ногой. Раздался неприятный металлическим скрежет, похоже, он сорвал щеколду, дверь подалась. Из киоска пахнул сильно, прело – прокисшей обувью и мокрыми ногами. Тётка сидела на стуле, в горах коробок и при его появлении коротко вскрикнула. На лице её отразился ужас, Рома увидел, что лица у неё, в сущности, нет – набор масок, которые она привыкла менять по ситуации, а вот сейчас от настоящего испуга маски сломались, и проступало из-под них что-то белое, неопределённое, как тесто – её настоящее лицо.

Он понял, что сейчас убьёт её. Что если только тронет её, то непременно убьёт – жизни в этом рыхлом, дряблом, дурно пахнущем и больном теле было мало, и она бы вышла вся, стоило только нажать, вытекла бы, как из гнилого бурдюка. Но зачем? – успел подумать он с отвращением и остановил себя.

Гнева в нём было столько, что он ещё рвался наружу. Пришлось всей силой воли навалиться на него, закрыть глаза, чтобы не видеть тётки, сжать зубы. Так, сквозь сжатые, выдавил:

– Ещё раз. Подумаешь. Дурно. О ком угодно. Убью. Не смей, поняла! – Он всё-таки открыл глаза и выпустил голос. – Никогда и ни про кого! Ты ничего ни о ком не знаешь! Ни о ком. Ничего! И судить. Судишь. Не ты!

Воздуха не хватило, закончил высокой визгливой нотой, от которой сам же стал приходить в себя. Бледная маска перед его глазами постепенно расплывалась, на ней проступали серые пятна, исчезали в белом тесте маленькие, перепуганные глаза. Рома стал выталкивать себя из киоска, будто выводить за руку. Наконец вышел, хлопнул дверью наотмашь, подхватил оставленные продукты и бегом пустился вниз по улице.

Его колотило. Чем дальше он бежал и меньше оставалось гнева, тем больше он сам пугался. Он не знал, что способен на такое. Как будто проснулся зверь, о котором он раньше и не догадывался. Перед глазами ярко, живо стояла картина, когда гостья методично, без эмоций, но с предельной силой избивала двух здоровых мужиков, – и он вздрагивал и ужасался снова, как в яви. Потому что казалось: теперь он тоже так мог. Теперь он тоже мог так, и если бы не включился разум, если бы не остановил сам себя, сейчас сделал бы так же с тёткой.

Хотя нет. Не так же. Потому что в нём был гнев, это он им двигал. А в ведяне его не было. Она била потому, что они мешали, а не потому, что ненавидела их. А он ненавидел.

Нет, он хуже, он страшнее ведяны.

Он не заметил, как выбежал на площадь и остановился. По периметру под тополями здесь стояли лавочки. Сел, перевёл дух. Надо всё-таки поесть. Прежде, чем идти в ДК. Распечатал сыр, развязал пакет с печеньем и стал кусать, запивая водой, жадно, быстро, мрачно глядя на белое здание. Отсюда ДК был похож на небольшой пароход, приплывший по Итили и вставший на якорь. И ведь придётся сейчас идти туда. А если он только что чуть не пришиб эту дуру в киоске, которая ему, в принципе, ничего не сделала, что будет с ним, когда увидит Стешу? Или того хуже – Подстрекалло?

– Нет, с этим надо что-то делать. Надо учиться держать себя в руках, – уговаривался вслух, но сам же чувствовал, что это сложно и что он не понимает, для чего это делать.

Ел, и постепенно возвращались ощущения мира и запахи – в основном тошнотворные и резкие: машин, выхлопов. Удушающе пах асфальт. Земля – тепло и прело. Собачьи метки, расставленные у каждой лавочки, как верстовые столбы, и редкие – он заметил всего две – кошачьи, мусорка в двух шагах – там пусто, он мог теперь это сказать, не заглядывая, но всё же недавним содержимом да ещё свежим бычком несло отвратительно. И всё это, а вместе с тем – гомон окружающего зверья, тихое, как в забытьи, ни на миг не прекращающееся бормотание деревьев, совершенно иные ощущения, – всё это составляло теперь его собственный мир, и он сам был вплетён в эту сеть, не как человек – как зверь. И реагировал так же – бурно, не стесняясь и не скрывая своих эмоций. Не как человек. Как зверь. А зачем что-то скрывать? Почему надо скрывать? – говорило в нём всё. Рома силился, но не находил ответа. Потому что надо, потому что иначе будет плохо. Кому? – Да ему же в первую очередь…

К его трапезе слетелись птицы. Воробьи прыгали у ног, как блохи, ссорились из-за крошек. Голуби бродили вразвалочку, бормотали как заведённые: «Брать, брать. Есть, есть. Брать, брать. Есть, есть…» Он крошил им печенье. Чуть поодаль приземлилась большая серая ворона, присмотрелась и стала приближаться бочком, делая вид, что её всё это мало интересует. Воробьи заволновались, но голуби как будто её не замечали – они были слишком глупы, самовлюблённы и недальновидны. Они примечали ворону только в тот момент, когда она тянула крупные куски печенья у них из-под носа, но и тогда просто отворачивались и шли за новой подачкой, бормоча своё тупое есть, брать.

Рома следил за вороной, и когда она подобралась ближе, острожная, но спокойная, кинул ей кусок сыра и крикнул: «Лови». Не задумываясь, ворона подхватила на лету, отлетела в сторону и тут поняла, что случилось: уставилась чёрным глазом на Рому, глотнула и, раззявив рот, гаркнула на всю площадь: «Другой!» Встала на крыло, сперва низко, с трудом взлетая, потом поднялась выше и понесла свою весть дальше: «Другой! Другой!»

Воробьёв как ветром сдуло. Голуби соображали туго, оглядывались вокруг себя, косились на Рому: «Кто – другой? Кто – другой?» Потом первый из них догадался, и с неохотой стали взлетать все. Остался последний, он пытался утащить крошку, лежащую у самой Роминой ноги, вытягивал шею, клевал и так и этак, но не дотягивался. Однако когда Рома подвинул ногу, сорвался и улетел тоже.

Рома рассмеялся. Почему-то ему стало легко и понятно. Да, другой. Не такой, как все. И именно поэтому надо держать себя в руках. Потому что ты можешь больше и знаешь больше. Потому что ты теперь и не те, и не эти.

Другой.

Он хлебнул минералки и весело взглянул на ДК.

– Судьбин, будь человеком. Хотя бы постарайся претвориться, – сказал интонацией своей учительницы Марины Тимофеевны, Мартыши. Она всегда так говорила. Как в воду глядела, оказывается.

От этой мысли стало ещё веселее, он расхохотался, сгрёб с лавки остатки еды и отправился в ДК, куда уже втягивались коллеги.

Так он и вошёл – весёлый, спокойный. Оглядывался вокруг, будто впервые видел. Мраморное фойе, колонны, большая лестница на второй этаж. Плакаты, афиши, доска с расписанием и объявлениями. Будка сторожа. В ней никого. Пахнет едой, бумагой, грязной тряпкой – пол недавно помыли. И людьми. Сильно пахнет людьми.

– Ой, Рома, здравствуй. Давно тебя не было.

Он обернулся. Прямо на него, хотя на самом деле, конечно, мимо, не то бежала, не то скользила по паркету высокая худощавая женщина с завитыми волосами. Он смотрел, не узнавая. Потом вспмомнил: Валечка из Лаборатории.

– Болел? А сейчас как? – говорила она, а до Ромы летело: «Хорошо мужикам: можно не являться на работу неделю, а потом – как ни в чём не бывало. И ведь справку не принесёт, наверняка. А тут бьёшься, бьёшься…» Он не понял, на что должен отвечать, улыбнулся и кивнул. – А, ну хорошо, если всё нормально. Некогда, извини. Увидимся.

«А может, и правда болел… Взгляд уж больно странный…» – донеслось до него, пока скользила она по гладкому полу фойе к дальней двери. Он проследил глазами. Чьё-то чужое лицо у стенда мазнуло взгляд. «Это кто? Стоит зачем-то. Лучше – мимо», – услышал и не сразу сообразил, что человек и рта не раскрывал.

Надо привыкать, сказал сам себе. К этому надо побыстрее привыкать.

– П-пыриветствую!

С лестницы спускался Петрович, протягивал руку. «Хорош, рожа наглая. Молодым всё сходит». Рома даже не удивился. Он посмотрел на руку, поднял глаза на лицо. Улыбнулся и протянул свою ладонь. Пожал. Ладонь у Петровича была тёплая, чуть шершавая. Пожатие крепкое, но в меру. Хороший человек, подумал Рома и почувствовал к нему тепло.

– Брр, ты ч-чего! – Петровича неожиданно передёрнуло до макушки, он отдёрнул руку. – Т-током, что ли? – придумал тут же объяснение, хотя никакого тока между ними не проскакивало. Рома пожал плечами. Петрович посмотрел пристально, ни одной мысли от него не долетало. Потом расслабился, и его задубелое лицо растянулось в гримасе улыбки: ничего не придумав, он решил не заморачиваться. – Ну, д-давай. З-зайдёшь на обеде? – Рома кивнул. Петрович стал спускаться, но с последней ступеньки обернулся, глянул в спину. Рома успел поймать от него недоумение – но тот уже развернулся и пошёл дальше.

Они просто люди. Они ничего не знают. Не могут знать, уговаривал себя Рома, поднимаясь в рубку. Они привыкли думать друг о друге плохо. Они не умеют по-другому. Ну и пускай. Пускай.

Он отметил, что его пока никто не раздражал, и почувствовал удовлетворение. После того, что случилось в киоске, он боялся своего гнева. Но пока все, кто встретился ему, вызывали только улыбку. И лёгкую жалость. Люди оказались простые, понятные и ещё более прозрачные, чем звери. Они не умели скрывать мысли, уверенные, что другие их не понимают. С них всё считывалось так откровенно, что Роме теперь было удивительно, что он не делал этого раньше.

– Оп-паньки! – выдал Тёмыч, разворачиваясь вместе с креслом, когда он вошёл. – Какие люди, и без охраны. Картина «Не ждали».

Рома не ответил. Он улыбнулся и сел у двери. Оглядывал комнату, все знакомые предметы в ней, технику. Чёрные коробки аппаратуры. Бездушные, пустые коробки. Ему показалось странным, что раньше он любил среди них находиться, они вызывали у него тёплые эмоции – куда как теплее, чем люди. Особенно поначалу, только вернувшись – для него здесь был его личный рай, его место спасения. Он и устроился работать в ДК, чтобы иметь доступ к аппаратуре, потому что только здесь мог делать свою музыку.

Да, музыку. Он вспомнил о ней, и что-то в душе шевельнулось. Надо будет попробовать снова.

– Что-то глазки мне твои не нравятся, – услышал голос Тёмыча и перевёл на него взгляд. Тот рассматривал его с пристальным вниманием: «Нет, не трава. С травы не так кроет. Или хорошая трава?» – Колись давай, где достал, и я не заявлю в наркоконтроль. И не думай, что я хоть на секунду поверил, что ты болеешь. Ты здоровый лось, такие не болеют, а сразу дохнут. А ты живой. И ещё тебя видал – знаешь, кто? – твой любимый Кочерыга. Говорит, заявился в выходной и со Стешей так – их-ха! Стеша, знаешь, до сих пор под впечатлением, да. Дня не проходит, чтобы не поинтересовалась о тебе. Прямо-таки влюбилась, уж не знаю, что ты там с ней сделал. – Он хохотнул, а потом посмотрел снова испытующе: «Блин, урод, ведь не скажет». Он презирал его. Презирал, завидовал и хотел использовать. Рому удивила эта гамма чувств. – Короче, не отсыпешь – я ей всё объясню. Нам много не надо. Нам с Кочерыгой. Ему попробовать. А мне по-нормальному. Но ты же не жмот, а? Ты же поделишься с друзьями?

Тёмыч язвил по привычке, но Рома видел, что он не шутит. Что он придумал объяснение его отсутствию, поверил в него и ждал, когда он придёт, чтобы стрясти наркоты. Там водка, здесь наркотики. Люди оценивали других по себе.

Только не рассказывай. Никому никогда. Обо мне.

Рома внимательно прислушивался, что чувствует, но гнев, которого он так боялся, не рождался. Это обнадёживало. Тёмыч выжидающе вглядывался. Мысли у него были фрагментарные, путаные, единственная цельная фраза, которую удавалось расслышать, была одна: «Ну дай же, ну что тебе стоит». Прямо как голуби на площади. Роме стало его жалко.

– У меня ничего нет, – сказал и сразу же поймал от Тёмыча такую волну негатива, что захотелось выйти из комнаты.

– А то! Мы же такие все чистенькие и беленькие! Ну-ну.

– У меня ничего нет, – повторил Рома спокойно и как можно более внятно. Он вдруг понял, что говорит с Тёмычем, как с ним в первое время говорила ведяна: внятно, тихо, будто пыталась словами внушить то, чего Рома не понимал.

Тёмыч сейчас не понимал тоже.

– Думаешь, не вижу? Да ты до конца ещё не отдуплился даже. Хотя нет! – Свежая мысль вдруг поразила его. – Нет. У тебя же была не трава. Неделю курить – от тебя бы несло. А у тебя не трава. – Он вдруг упал вперёд, проехал на кресле полкомнаты, склонился и заговорил шёпотом: – Ты хоть скажи, где взял? А я уж сам…

В нём всё в нетерпении ныло. Рома почувствовал жалость и какое-то новое, самому ещё непонятное чувство – оно походило на печаль, но печаль эта была вызвана Тёмычем, его суетой, алчущим взглядом и подхалимской позой.

И она требовала, чтобы Рома это сейчас же исправил. Он мог. Рома понял, что может.

Он поднялся, прошёл через комнату. Он ни о чём не думал. Остановился возле пульта и стал смотреть в окошко зала, как бы невзначай положив руку на плечо Тёмычу. Тот дёрнулся в первый момент, но тут же расслабился и словно обмяк. Рома не оборачивался и не смотрел на него. Он смотрел перед собой, в темноту и пустоту зала, в чёрный провал пространства, открывающийся перед ним, – шторка была отдёрнута, свет из рубки выхватывал потолок, ближние кресла, блестел на металлических конструкциях крана, но дальше тонул в глухой, ватной черноте, и в ней Роме казалось что-то изначальное и притягательное. Он смотрел туда и не думал ни о чём, радуясь только, что Тёмыч наконец замолчал, не язвит и не ноет. Что он вместе с ним погружается в эту целебную черноту.

Побольше бы им тишины, подумал наконец Рома, тут же испытал сильный приступ голода и снял с Тёмыча руку.

Отошёл в угол, где у них был чайник. Включил. Отрезал сыр, стал есть, закусывая печеньем. Чайник щёлкнул. Рома налил кипятка в кружку. Пакетик всплыл, вокруг него пошла белая пена. Рома взял пакет за хвостик и стал болтать в воде.

Через какое-то время кресло скрипнуло – Тёмыч пошевелился.

– Блин, я заснул, что ли?

Озирался непонимающими и, правда, сонными глазами. Провёл руками по лицу. Потряс головой.

– Фу, чувак… чё-то я совсем это…

– Чаю будешь? – спросил Рома. – Вскипел только что.

Тёмыч не успел ответиль, как распахнулась дверь, и Рома чуть не поперхнулся.

– А! Тут! Пришёл! Вовремя! Вот прямо подгадываешь! Идём! Ну, чего, ждут же, люди там, всё такое!

Перед ним стоял дядя Саша. Дядя Саша, о котором он уже успел забыть. Дядя Саша с очень деловым выражением лица, что было странно и ему не шло.

– Идём, идём, люди, важно, всё такое, это же что, без тебя ничего, теперь уже да!

Нет, у него не только язык был завязан, но и мысли – такая же чехарда сыпалась на Рому, так что он ничего не разбирал. Понял только, что случилось что-то, и дядя Саша не в себе, и ещё про театр. Про театр, о котором он ещё ни слова не сказал – у него никак не выходило.

– Люба! Любовь Петровна! В больнице! Без тебя как? Идём!

И он потянул его к двери.

Пока шли до музея, ситуация стала проясняться.

– Митька, знаешь, довёл, вот разве можно совсем-то так? Никаких уже! Каждый день, каждый божий. Кто выдержит? Она же такая, не все могут: идея, идея главное, да. А он – деньги. Сам всё дела какие-то, делишки, не работает, одни дела, всё чего-то, я не знаю. И вот – свезли. Каждый день-то, конечно, не каждый вытерпит…

Это было понятно, Любовь Петровну жалко, но Рома понимал – Митька не Митька, просто это давний, долгий узел, годами затягивался на горле, и вот – передавил. Объяснять ей что-то не получится. Объяснять ему – того меньше. Помогать – чем?

– А люди-то – много, знаешь! Я же общество того. Зарегистрировал, – обернулся вдруг дядя Саша, глаза его светились гордостью. – Да. Историко-культурный клуб «Живая Итиль». Чтобы всё уже, чтобы того. Об этом Соколовы ещё – и отец, и сын. И Любовь Петровна. Все, давно. Что надо, что никак, без этого-то, если хотим делать что-то, надо, чтобы было. А я всё – долго, сложно, ну, тянул… Но вот – прислали, утвердили! Только сейчас, да. Соколовых уже нет. Люба в больнице. Долго так, долго! Но хорошо, сейчас хоть, скажи, хорошо, как раз дела пойдут, и ты вот, и театр…

При чём тут был он, Рома не понял. Мысли роились вокруг дяди Саши, как пьяные осы – и много, и без толку.

– Ты подумал там, чего и как?

– Чего?

– Ну, пьеса. Переписать собирался же. Чтобы без всякого там, без я не знаю. Или чего?

– А, да.

Рома кивнул. Само собой, за эту неделю ему было не до пьесы.

– Несёшь?

– Нет. Я так.

– Ой, ну ты чего! – Он даже остановился, скорбно глядя на Рому. – Нам уже всё вообще прямо вот надо-надо! У нас уже – и роли, и первая сцена, и дальше бы, понимать хоть что. Людям же, знаешь, нелегко, язык, всё такое. Нам ещё вот придумать что надо – как на сцене объяснять, переводить, я не знаю. Мы же как: думали, будет просто. А тут – специфика.

– Да, согласен, это надо подумать.

Они уже подходили к стеклянным дверям музея. Через мутные разводы стекла маячили фигуры.

– Ты подумай, а? Очень надо. И людям – чтобы понимали. А то не понимаешь если, то чего? – уставился дядя Саша на Рому.

С такой сокровенной мыслью они вошли в музей.

– Ах, кто ты? И зачем ты к нам пришёл? – каменным голосом произносила в этот момент девушка-ботаничка и неестественно ширила глаза. Стоящий перед ней молодой человек никак на эту мимику не реагировал, он пялился в рукопись, явно пытаясь вспомнить, что говорить дальше.

– Не так, не так! Такое-то всё чего! – с порога вскинулся дядя Саша и бросился к девушке, отобрал у неё рукопись, махая руками и порывисто отстраняясь от молодого человека, начал декламировать: – Ах, кто ты?! И зачем ты к нам пришёл?! С чувством надо, с чувством, понимаешь? – обернулся к девушке. – А по-русски-то почему? – вдруг очнулся он. – Почему же вдруг по-русски-то?

– Да я не могу, – заныла девушка.

– Нет, нет, сразу, обязательно надо сразу! Это что же? Как там?.. – Дядя Саша стал рыться в листах – как это по-итилитски, он не помнил, а сказать сам не умел.

Рома тихонько отошёл к стене. Людей было много, намного больше, чем в первый и даже во второй раз. Откуда вдруг? Правда, он быстро понял, что узнать бы смог только Митю и девушек-ботаничек. Мити, предсказуемо, нет, а ботанички обе на месте. Вторая сидела у стенки с пьесой в руках, зубрила.

– Я не могу потому что, – конючила первая. – Я потом запомню, а пока хоть так, по смыслу.

– Нельзя! Как же так-то! Где? – Дядя Саша нашёл, прочёл без выражения: – Кемьроки акитана итарезь… – Закрыл глаза, повторил, шевеля губами. Потом глаза открыл и повторил, жутко интонируя и изображая на лице отчаяние, похожее на маску в древнегреческой трагедии: – Кемь ро́ки? А́ки та́на и таре́зь!..

Остальные что-то бухтели, недовольно переговаривались. Явно назревал бунт. Без Любови Петровны репетиция не клеилась.

– Мне вообще кажется, идея странная, – говорила в этот момент какая-то женщина, и вокруг согласно кивали. – Ну, чтобы язык, я имею в виду. Учить – это хорошо, я согласна. Но чтобы сразу вот так…

– Сложно, – вторили другие.

– И сложно. И, главное, для кого? – поддержива- ли их.

– Ну да, кто смотреть-то станет?

– Это мы думаем, – с видом начальника кивал дядя Саша. – Это мы обязательно, у нас вот – Роман Никитич. Он и постановщик, из Штатов, с опытом – ты же на Бродвее работал, так? – Он махнул в сторону Ромы, и все к нему обернулись.

– Ну, я… – Рома растерялся. – Я постановщиком не был, я со звуком только, ну, ещё свет…

– Ничего, главное – международный опыт! Он нам ой как нужен. Роман Никитич – наш новый постановщик как бы будет, короче, пока Любовь Петровна не того. Ну, и он же – автор, – брякнул дядя Саша, и Рома не сразу сообразил, о чём он. Признавать своего авторства совсем не хотелось. Но и отказываться от пьесы тоже казалось подлостью. Он, конечно, давно уже не испытывал к ней никаких авторских чувств, однако всё же…

Но по счастью, он не это авторство имел в виду. И остальные – тоже.

– А, точно! – вспомнил тут кто-то. – Вы же нам новый вариант принести обещали.

И всё уставились на Рому. Он растерялся. Очевидно было, что пьесу необходимо переделать. Всю, от начала и до конца. И, возможно, по-русски. Потому что они её не понимают. Не понимают, а значит, не видят в ней смысла. Да и что им теперь до Итильвана? Сдался он им…

Но что им надо? Чего они хотят? Это должен быть тот сюжет, который они несут в себе, вот все они. Рома его ещё не знал, но он считает. Прямо сейчас.

– Ну, у меня есть кое-что, – начал, чувствуя, как ступает по корочке свежего льда над рекой: выдержит – не выдержит, непонятно. – Не совсем пьеса, за текст я пока не брался. Идея.

– Это этнография-то? – выкрикнул кто-то. Рома поразился, что люди помнили предыдущий разговор.

– Нет, не этнография. Я подумал: нам тот сюжет не подойдёт. Он слишком сложный, ну, для сцены, у нас ресурсов на него пока нет.

– А что там такого? – с сомнением спрашивал кто-то.

– Ну, во-первых, там нужна лошадь, – сказал Рома, но его сразу перебили:

– Ха! Можно и лошадь! – Они повеселели. – Изобразим и лошадь, нам-то что!

– Серёга, у тебя у тётки, ну, в деревне, говорил же, была кобыла?

– Есть, – самодовольно отвечал некий Серёга. – С жеребёнком уже.

– Чудесно! Сразу и с жеребёнком!

Стали смеяться, представляя, как приведут лошадь с жеребёнком.

– Лошадь – это не самое сложное, – продолжал Рома, оглядывая их. Ему казалось, что он тянет время, но по-другому пока не мог – ничего не долетало, ничего не было слышно. Чего же они хотят? О чём думают? – Но там содержание не актуальное. Не подойдёт для нас. Там проблема самого Итильвана – кто он такой, человек или правда сын реки….

– Почему же? Самозванцы – это всегда актуально, – высказался кто-то из задних рядов.

– Нет, это история не о самозванцах. Но нам сейчас… Разве из вас кто-нибудь верит в Итильвана? – задал Рома вопрос и вдруг понял, что спрашивать надо не так: – Ну, вы же знаете, кто это такой?

Он обвёл людей взглядом. Они растерянно молчали, на лицах было непонимание.

– Ну как это… колдун, – неуверенно проговорила одна из ботаничек. – Шаман. Типа такого?

– Не шаман. Итильван мог людей лечить. Так считалось. Но главное в нём не это.

Вокруг пожимали плечами.

– Так ведь это… ну, я так понимаю, что он как бы главное для итилитов был, да? – заговорил дядя Саша. Роме показалось, что остальные с облегчение выдохнули, как в школе. – Главное, в смысле, как бы бог, воплощение какое-то. Ну, если я правильно это…

– Да, примерно так, – закивал Рома. – Это был такой человек… или не человек… ну, нам это не важно. Главное, он объединял людей. В смысле, сама вера в него, вера в его необычные способности, в то, что он приходит к ним, в смысле, только к итилитам…

Рома понял, что запутался. Что он говорит уже не лучше дяди Саши. И всё равно не может передать главного. Того, как чувствовал сам, как рассказвал дед. Или не дед… Нет, наверное, о таких вещах дома не говорили. Такое просто есть вокруг, и ты живёшь с ним. Как с песнями. Сказками. Как с плетением сетей, кормлением реки молоком, как с рыбами, лесом и островами.

Или не живёшь. И тогда перестаёшь быть самим собой.

– Я понятно это?.. – Посмотрел на них.

В ответ ничего не долетало.

– Да понятно! – замахал дядя Саша. – Ты дальше, про то, ну, что хочешь-то, чтобы переделать, или как?..

– Что хочу… Так вот и хочу: современный мир, без Итильвана, – заговорил медленно, как будто читал одному ему видимый текст. – Как наш. Но его ждут. Вдруг кому-то – вот вам, например, – махнул на первую ботаничку. Та залилась густой багряной краской. – Кому-то примерещилось, что он встретил его. На берегу, у реки. Как про это и говорят. Говорили…

– Маленького? – Ботаничка вытаращила на него глаза.

– Почему маленького?

– Ну, раз он сын реки… я подумала… – Она снова смутилась.

– Нет, не маленького. Не всегда так было. Иногда его просто встречали.

– И сразу узнавали? – спросил кто-то с сомнением.

– Конечно. – Рома кивнул.

– А как?

– Ну… были признаки. Да и вообще. Если вы встретите, я думаю, тоже узнаете, – сказал он вдруг, неожиданно даже для себя, и улыбнулся.

Кто-то несмело улыбнулся в ответ. Дядя Саша неистово кивал. Но главное, он видел: они готовы его слушать. И слушать, и понимать. И, наверное, готовы будут делать то, что он им предложит. Потому что это всё исходило от них. Это были их мысли, он сам ничего не придумывал.

В рубку Рома вернулся довольный. С пьесой ещё всё было непонятно, они выдумывали её на ходу, представляя, как всё могло бы произойти. Теперь ему предстояло сесть и всё записать, потому что без текста люди ничего изобразить не смогут, и неизвестно ещё, успеют ли разучить и поставить в срок. И всё же в нём укрепилось ощущение правильности, нужности и даже справедливости всей этой затеи.

– О, пришёл, – по привычке прокомментировал его появление Тёмыч. Потом обернулся в кресле и посмотрел пристально. – А ты не через фойе шёл?

– Нет, я же из музея. А что?

– Ищут тебя там. – Он сделал как можно более равнодушное лицо.

– Меня? Кто?

– Кто-кто? Поклонницы. В фойе околачиваются, не пройти: транспаранты, писки, визг. – Он заржал, заметив недоумённый взгляд Ромы. – Да ладно, не ссы. Одна какая-то пришла. Эта, из администрации, как её. Ходила уже. Просила позвать. Да не хочешь, не ходи, – добавил, делая ещё более равнодушный вид, даже отворачиваясь, стараясь изобразить, насколько ему всё равно. – Я так-то сказал, что не знаю, ты тут ещё или нет. Если что, спущусь, скажу, мол, домой ушёл, все дела. Покрутится да уйдёт, не до ночи же торчать будет.

«Вот нахрена сказал, а? Надо было так сразу и сделать. Чё парился-то. Видно же, что ему не особо и надо. Вон, даже вспомнить не может. А тёлка такая…» – долетало до Ромы из-за равнодушного, будничного тона Тёмыча. И хоть он сам понимал, что ему действительно «не надо», тот факт, что кто-то решает за него, зацепило.

– Спасибо. Я спущусь, – сказал и вышел.

– Ну, как знаешь, – донеслось из-за двери.

Любочка стояла как всегда перед стендом с расписанием, будто бы ей была крайне интересна жизнь ДК. На ней было красное платье, очень узкое, очень подчёркивающее. В памяти снова всплыл Тёмыч со всем его мычанием и причмокиванием.

Только не рассказывай, – отозвалось в голове, как и весь день там гудело. Рома поморщился, чтобы отогнать. Он дурак, что ли, рассказывать? Да и кому – Любочке? Но что-то сказать ей всё-таки надо. Чтобы больше не приходила.

А ведь это она для него так оделась, вдруг толкнула другая мысль, и неожиданное тепло разлилось в горле.

– Ой, здравствуйте. – Как раз в этот момент Любочка обернулась и зарделась. Или это отсвет падал от платья? Нет, она и правда была вся в ожидании и на нервах. Тепло в горле стало почти жаром. Любочка опустила глаза, и Рома с удивлением понял, что она читает сейчас его так же, как и он её. – А я услышала, что вы всё, в смысле, что на работу снова, и сразу прибежала. Вас неделю не было, говорят, я с ума сходила. Вы в порядке? – Она как бы невзначай подняла глаза. Рома кивнул, не отдавая себе отчёта. Любочка зарделась сильнее. Казалось, они говорили о чём-то другом, точнее, их тела говорили о чём-то другом, не о том, что произносилось вслух. Рома ещё продолжал это замечать, но как бы краем сознания, самому же становилось с каждой секундой всё жарче, и это удивляло и захватывало его.

– Я так переживала, ничего не знала, а мне ведь даже позвонить вам некуда, я номера не знаю, – ворковала Любочка. – А кино на этой неделе будет? Мне так понравилось в тот раз! Ты что будешь теперь ставить? – спросила она, откатываясь обратно на «ты», почувствовав, что первое отчуждение пройдено и первое восторженное «вы» достигло своего эффекта.

– Не знаю ещё. А чего ты хочешь? – спросил Рома и сам понял, что этот невинный вопрос прозвучал дву- смысленно, как он и не рассчитывал. Любочка зарделась пуще прежнего.

– Я чего хочу?

Она потупилась и сделала вид, что задумалась. На самом деле в ней не было сейчас ни одной мысли, говорило только её тело. Кто ты и чего хочешь, – на эти простые вопросы тело Любочки отвечало так же просто и недвусмысленно, как все животные, и это изумляло, это приковывало к ней. Кровь стучала в голове. Рома прекрасно помнил последнюю их встречу и то, чем она закончилась, но теперь не мог понять, что остановило его тогда, какое такое неприятие – Любочка была проста, как зевота, относиться к ней надо было так же просто и не разводить интеллигентские сложности. Она говорила напрямую – не ему, так его телу, тому животному, что было в нём, и от этой прямоты он сам становился прост и прям.

Вдруг громко хлопнула входная дверь, и Рома отвлёкся. Тревога, как лёгкий запах грозы, когда самой грозы ещё нет, кольнула его. Очень не хотелось отвлекаться, хотелось ещё купаться в этом пьянящем диалоге их тел, но тревога кусала за нервы. Не меняя позы, как бы исподволь, Рома всё же стал озираться. Он чувствовал, что источник тревоги здесь. Глаза скользили по фойе, не задерживаясь на людях, от окна к двери, снова к окну…

Как вдруг кровь в нём ухнула, откатила вся, и его отбросило от Любочки.

Возле входа, глядя прямо на него, стояла ведяна. А потом повернулась и вылетела из ДК. Порыв холодного, влажного ветра ворвался в фойе прежде, чем дверь с грохотом захлопнулась.

Рома услышал, как стучит в голове его сердце.

Только не рассказывай…

– Ой, что это? – Любочка вздрогнула, а потом уставилась в окно. Её лицо исказилось. – Ой, дождь! Как же так-то? Я уходила, небо чистое! Ой, я побегу, у меня же там всё!

И она исчезла, а Рома молчал, будто разучился и говорить, и думать. Из этой своей немоты он смотрел в окно на площадь, деревья, флаг на здании администрации. Небо темнело с невозможной, сверхъестественной скоростью. Как будто там открылся колодец и из него выливался, клубясь и заполняя весь окоём, чёрный, кипучий дым. Он сбивался в тяжёлые тучи, они набухали в мгновение ока и вот-вот были готовы ухнуть дождём. Порывы ветра налетали с Итили, было видно, как треплет деревья, как срывает с них охапками листья, как рвёт флаг. Через площадь бежали люди, подгоняемые ветром и надвигающейся бурей. Кто-то стал заскакивать в ДК, в открывавшуюся дверь рвался холодный ветер. Ложась на него всем телом, к администрации пробивалось слабое, безвольное существо. Ветер рвал волосы, каждый шаг давался с трудом. Рома смотрел и не узнавал Любочку. Фойе наполнилось людьми, они столпились у окна, смотрели на улицу, что-то говорили – Рома не слышал их и не понимал. Он и на красную фигуру скоро перестал смотреть, переведя взгляд в этот открывшийся над Итилью гигантский колодец с чернотой.

На фоне этой бури, на фоне этого буйства та тишина и пустота, которые вдруг образовались в собственной душе, казались мертвенными. И между тем он очень хорошо понимал, что происходит, в нём не было ни сомнения, ни самообмана.

И он так же ясно знал, что должен сейчас делать.

Наконец знание стало решимостью, в тело будто вернулась кровь. Он почувствовал возможность пошевелиться и сорвался с места, протолкался к выходу, навалился всем телом на дверь, вышиб её и выскочил на улицу.

Буря уже вызрела, уже кипело и клокотало в воздухе. Деревья качались, наклоняясь как-то невозможно, нереально низко. Площадь была пуста. Ветер свистел и завывал в проводах. Рома видел, как раскачиваются автомобили, припаркованные боком к ветру. Мусор, листья, пакеты летели через площадь, как будто где-то включили гигантский пылесос. Ничего живого не было видно – всё схоронилось. Рома тоже понимал, что единственный разумный шаг сейчас – забиться и переждать, это знало его тело, это твердил инстинкт, – но про себя он твёрдо понимал, где должен находиться, хотя и не представлял, как туда дойти.

Но надо. Он отлип от стены и стал спускаться с крыльца сбоку, намереваясь юркнуть влево, в проход между ДК и «Ёлочкой», где стояли качающиеся, гудящие сигнализацией автомобили. Надо было обойти площадь и спуститься с холма к реке – там, на берегу, он найдёт её, он был в этом уверен. Найдёт, если его не снесёт, не раздавит, если он вообще доберётся туда. Но об этом не думал. Он вообще сейчас ни о чём не думал и почти не понимал, что делает, ветром наполняло голову, он слышал только его рёв, свист в проводах, шум деревьев, треск и скрежет сдираемого с крыши железа.

Дышать было тяжело, воздуха не хватало, хотя, казалось бы, воздуха сейчас так много, как никогда, весь мир состоял из взбесившегося воздуха, и именно поэтому он не попадал в лёгкие, чтобы сделать вдох, приходилось отворачиваться и открывать рот. Цепляясь за машины, напрягая все мышцы и всё равно чувствуя, что асфальт стал как лёд, Рома преодолел проулок, пробежал вдоль стены, слыша жуткие скрипы над головой, и ступил в скрытую за деревьями и забором дворовую часть.

Он ждал, что тут будет тише, но оказалось – страшней. Деревья словно доживали последние секунды. Они стонали, трещали, они качали уже совершенно голой кроной, с них осыпались ветки, и Рома понимал, что находиться в деревьях опасно, но в то же время только тут он мог не ползти, цепляясь за всё подряд, а передвигаться быстрее. Он побежал, огибая площадь, соображая, где удобнее преодолеть глухой забор, огораживающий «Ёлочку», и уже когда был на его углу, услышал жуткий звук, будто кто-то голыми руками рвал железный лист: кусок кровли, сорвавшись с крыши, со всей силы, как снаряд, вдарил по стоящей машине и отскочил, заскользил по асфальту, подгоняемый ветром. Машина раскачивалась, осколки стекла уносило ветром, было видно, как он прорвался в салон и рвёт и треплет его изнутри, но звука сигнализации Рома не слышал, его просто не доносило – всё происходило в жуткой, нереальной немоте.

Он пришёл в себя от хруста и треска над самой головой, отскочил и дёрнул дальше, на бегу оборачиваясь – большой сук шарахнулся в двух шагах от того места, где он только что стоял.

Больше не останавливался и не смотрел по сторонам. Напрягая все силы, он бежал вниз, с Нагорного, мимо гаражей, хозяйственных построек – всего, чем была застроена дворовая сторона холма. Он никогда не ходил здесь и не знал, не наткнётся ли где на забор, однако делать было нечего. Наконец выскочил к линии домов и догадался, что это Подгорная улица, маленькая, красивая, которая спускается к Итили, но в какой-то момент, словно одумавшись, уходила вбок и выворачивает на Спасскую. Как сейчас спускаться по Спасской, Рома не мог вообразить: Подгорная, застроенная одноэтажками, заросшая деревьями и кустами сирени, не имела сквозного коридора к Итили. На Спасской же сейчас будет как в аэродинамической трубе.

Но другой дороги к реке не было.

Посреди Подгорной, где он выскочил, вдоль проезжей части лежал ствол тополя с широкой кроной. Два других дерева упали ниже, один лёг на забор и стоящий за ним автомобиль, другой перегородил дорогу. Рома перелез через него, позволив себе обернуться, чтобы понять, нет ли поблизости другого дерева, которым его может накрыть. Он снова увидел небо, набрякшее, болезненное, клубящееся, дождь, разрывавший его, никак не начинался, и Рома вдруг почувствовал, словно этот ком, что сейчас давит небо, стоит в его собственном горле, душит и не может прорваться слезами. «Плачь же, плачь, – забормотал сквозь сжатые зубы, устремляясь дальше между заборами и домами. – Плачь, станет легче. Вот увидишь. Плачь!»

Ему показалось, что небо зажмурилось: вдруг ещё больше потемнело, а потом прямо над Итилью, то есть почти над ним шарахнула, разрезав черноту и ослепив его, белая злая молния, и прогремел гром. Тут же заревели все автомобили, стоящие во дворах, налетел новый порыв ветра, и Рома, который в этот момент как раз выскакивал на Спасскую, увидел, как падает столб со связкой трамвайных проводов, и вся их гирлянда через улицу срывается, разбрызгивая искры, кренятся и трещат другие столбы. Он инстинктивно дёрнулся обратно в проулок, прижался к забору и присел, но провода рушились далеко. И в то же время он заметил, что ветер будто бы стал ослабевать, теперь он налетал порывами, может, более резкими, но между приступами явно слабел, так что появилась возможность бежать вниз по Спасской. Рома понял это и пустился со всех ног, превозмогая ветер, хватая его открытым ртом.

– Плачь же, плачь! – кричал, когда хватало воздуха в лёгких. – Плачь!

Небо словно треснуло, шарахнуло молнией снова, раскатилось и прогремело. Рома, ослепший и оглохший, продолжал бежать. Он достиг наконец Итильского спуска, добежал до набережной и тут остановился, держась за перила лестницы.

Итиль бушевала. Он никогда не видел её такой – чёрной, мутной, клокочущей, как и небо над нею. Набережной не стало, волны нахлёстывали на асфальт и бились о самую стену. Когда они откатывали, появлялись мокрые скамейки, железные мусорки на стойках плескались и бились, как пустые ведра. И Роме только сейчас, здесь, при виде этих волн стало жутко по-настоящему: он как будто понял наконец, что происходит. «Плачь же», – произнёс шёпотом, не веря себе, и вдруг почувствовал, как горло судорожно перехватило, а потом отпустило – и в этот момент сверху ухнул дождь.

Теперь вода была везде: била, шумела, молотила и вспенивала итильские волны. Ветер стал заметно слабее, но ещё хаотичнее, он метался над рекою то к берегу, то от него, а Рома видел, как разворачивает вместе с потоками воздуха дождевые потоки, как будто кто-то передёргивает занавеску то в одну, то в другую сторону. Добежав до реки, он как будто забыл, куда стремился. Он стоял над набережной, глядя на реку, и ничего уже не чувствовал.

А потом вспомнил о ведяне. Поднял голову и огляделся. Пространство скрывалось за дождём, не было видно ни леса, ни пляжа. Однако река как будто успокаивалась, волны уже не нахлёстывали на бетонную стену, и Рома подумал, что идти по набережной всё же безопасней. Он перемахнул забор и пошёл в сторону леса. Когда волны накатывали и омывали ноги, он с удовольствием чувствовал, что вода в реке теплее, чем дождь, но хватался за железные перила – боялся, что его унесёт.

Он нашёл её на пляже, примерно в километре от города. Она сидела за кустом ивы и плакала. Маленькая, мокрая с ног до головы, она ревела, как ребёнок, уткнув лицо в ладони. Всё её тело содрогалось, когда она вздыхала. Увидев её, Рома почувствовал, что последние силы уходят. Путь по пляжу отнимал их с каждым шагом, мокрый песок налип на джинсы до колен, ноги проваливались, идти было тяжело, как по рыхлому снегу. Только там, где волны намыли и уплотнили песок, было легче, но Рома отчего-то упрямо отворачивал от реки всё дальше и дальше к полосе проступавшего из-за дождя леса, спускавшегося к реке за городом.

И увидев её, понял, почему отворачивал. Она тоже шла к лесу, бежала к нему по берегу, как к спасению, но не выдержала, села, где была, и заплакала. Увидев её, он ощутил вплеск надежды, дернулся к ней – и буквально рухнул рядом, потому что ноги подкосились.

Она не подняла глаза, но поняла, что он тут, он это видел. В нём всё сжималось. Ему хотелось её защитить, спасти, взять на руки, унести отсюда, обогреть, сделать так, чтобы она никогда, никогда больше не плакала. Но между тем он боялся коснуться её. Только сейчас, увидев, он почувствовал свою вину, и это было так невыносимо, что он не понимал, как теперь себя вести, как заставить её взглянуть в глаза – почему-то казалось, что она больше не захочет, ни за что не захочет посмотреть ему в глаза, и эта мысль сжимала его болью.

Наконец он протянул руку и коснулся её коленки. Кожа была тёплая, теплее дождя и ветра, и это почему-то сразу успокоило и отрезвило, как согревали и успокаивали итильские волны на набережной. Он подвинулся ближе, обнял её и стал целовать руки, закрывавшие лицо, потом снял их и целовал щёки, лоб с налипшими волосами, закрытые глаза, страдальчески искажённые губы. От волос её пахло рекой, лицо было некрасиво и болезненно, как у ребёнка, но Рома задыхался от нежности – ему казалось, что он её никогда не видел такой настоящей, такой живой, как сейчас. Потом он склонился к её рукам, которые всё ещё держал в своих, и стал целовать тёплые, мягкие ладони, и сам уже готов был разреветься от нежности, как вдруг услышал её голос.

– Что это? – спросила она с удивлением, судорожно вздохнула, потому что слёзы снова душили её. – Что… со… мной?

– Что? – Он не понял. Поднял глаза и посмотрел на неё. Она глядела с болью, как животное, которого заставили страдать, но оно не понимает, что с ним, ещё силится встать и не чувствует источника своей боли.

– Что со мной? – повторила она. – Это что?

Она коснулась лица, провела по глазам и посмотрела на свои мокрые руки, будто могла увидеть на них свои слёзы.

– Ты плачешь.

– Но я не могу, – пробормотала она, глядя на него с растерянностью.

– Что ты, это же хорошо. Ты плачь, поплачешь – и всё пройдёт, – стал говорить Рома утешительно.

– Больно.

– Нет, что ты! Слёзы – это не больно. Они помогают. Всегда.

– Нет, это больно, это так, это… никогда! – Слова вырывались с судорогой. – Разрывает. Изнутри рвёт. – Она глядела на него с надеждой, будто ждала, что он поймёт её без объяснений, скажет всё сам и остановит её страдание.

Рома поднялся на коленях, обнял, положив её голову себе на плечо, и стал мерно качаться, будто баюкал ребёнка. Он сам уже успокоился и всё как будто понял. Страх прошёл. Он понимал теперь, что всё зависит от него, и это вселяло спокойствие.

– Я виноват, – сказал тихо, в такт своему раскачиванию. – Прости меня.

Она тут же порывисто отстранилась и вгляделась в него. Кажется, она только тут вспомнила, с чего всё началось. Смотрела на него во все глаза, будто не узнавала. Потом провела ладонью по лицу, по глазам – она больше не плакала, хотя сама не заметила этого.

– Да. Ты, – сказала, как будто начала припоминать. – Ты стоял там. С чужой. Но зачем ты стоял? Ты не хотел её, я видела. Но если ты её не хотел, почему ты тянул её к себе? Зачем?

Она говорила всё быстрее и быстрее, уже плохо подбирая слова. Рома видел, что ей тяжело говорить, она опять вот-вот расплачется, но не знал, что ей отвечать – и снова обнял её, спрятал лицо у неё на плече, в мокрых, пахнущих Итилью волосах.

– Так, всё так. Я знаю, – бормотал, тоже не подбирая слов. – Это сложно. Это как… Я не знаю.

Он вдруг вспомнил весь свой день в ДК, и не одну только Любочку, но и Тёмыча, и дядю Сашу, весь их театр, и тётку в киоске, вспомнил, как он купался в новом чувстве – власти над ними, своей власти, потому что он может то, что не дано им, понимает больше, видит и слышит больше, чем они, и это словно делало его лучше, делало его важнее. Но почему? – подумал и зажмурился от этой мысли и сильнее прижался к ведяне, будто хотел закрыться ею. Ему стало невыносимо стыдно.

Не другой. Такой же, как все. И всё в нём такое же – ломкое, слабое. Дурное.

– Бедный, – услышал вдруг. – Бедный, – повторила ведяна. Он чувствовал, что она смотрит на него, разглядывает, но не мог открыть глаз – не мог представить, как посмотрит теперь в её глаза.

Вдруг вздрогнул – это она коснулась его лица пальцами. Понял, что дождя уже нет, и открыл глаза.

Пространство было пустое и умытое. Ветер уже не рвал воздух, он не метался по пляжу, холодный и нервный, и без его воя и без дождя стало вдруг слышно далеко. Но нечего было слышать – плескала река, гудели прибрежные сосны. Пространства было много, воздуха много, и одна пустота кругом – только они вдвоём на всём пляже.

Солнце вынырнуло из тучи и садилось за Итилью, глядя на них своим единственным красным глазом.

Ведяна вдруг поднялась на коленях, порывисто прижалась к нему и обняла. Рома почувствовал через мокрую и гадкую одежду – тепло, почти жар её тела и понял, что сам ужасно, смертельно замёрз.

– А правда, что… – услышал он горячий шёпот прямо в ухо, так что мурашки побежали по коже – она говорила по-другому, совсем иначе, не как всегда. – Правда же, что я – живая? Как ты, да? Я это только теперь поняла. Сейчас. Как ты!

В её голосе звенел первый, удивлённый и радостный смех. Она плотнее прижалась к нему. Рома, ещё оглушённый, ещё не верящий в то, что происходит, несмело улыбнулся и обнял её тоже.

– Да. Конечно, да.

Глава 4

В бурю погибло много деревьев. Рома недосчитался трёх, с кем были связаны воспоминания, к кому он часто приходил, а в детстве – залезал на них и сидел, чувствуя себя господином мира: ясень на Спасской, недалеко от школы, клён в тупике у дома и любимая берёза перед крыльцом. Она рухнула на веранду и чудом не разрушила её, только треснуло стекло. Раскололась, но осталась жива яблоня под окном: половина её кроны лежала на земле, белея древесиной, как вывороченным суставом.

Разобраться с берёзой он смог только на следующее утро – вернувшись после бури, не нашёл в себе на это сил, хотя и боялся, что ствол обрушит веранду. Но он был такой уставший, мокрый и замёрзший, что единственное, о чём мечтал, – это горячий душ и постель. Ведяна же, казалось, умела регулировать температуру своего тела и домой возвращалась уже в сухой одежде. Рома ей завидовал.

Утром он одолжил у соседа бензопилу и распилил берёзу, а также упавшую ветку яблони. Груда белого мёртвого дерева, издавая сладкий свежий запах, легла в углу у забора. Когда возвращал пилу, сосед спросил, можно ли взять дрова для бани, и Рома, всё ещё оглушённый грохотом пилы и гибелью любимой берёзы, не сразу понял, о чём речь. Когда сообразил, быстро закивал и поспешил уйти, чтобы не встречаться с соседом взглядом.

Даже через неделю после бури разрушения в городе оставались заметны. Тут и там латали крыши, сдирая свернувшиеся гармошкой железные листы, кое-где они повисли на последних крепежах. Вставляли выдавленные стёкла и меняли рамы балконов. Казалось, кто-то гигантской рукой погладил город против шерсти. Обломанные ветки и сучья, а также мусор, вылезший из всех щелей, быстро прибрали, но всё равно это ощущение взлохмаченности было везде, куда ни кинь глаз.

Все разговоры были о буре. На каждом углу, в транспорте, на остановках, в магазинах, – встретившись, люди начинали рассказывать, как они пережили её, где находились и что потеряли, какие ужасы вокруг них творились, а какие – на другом конце города, где всё было страшнее и хуже, и с каждым днём размеры бедствия как будто росли.

Однако другие обитатели города быстро забыли о произошедшем. У них появились новые заботы. Буря стала той границей, за которой только маячившая зима ощутилась неотвратимо. Резко похолодало. Те птицы, что обычно покидали город, снялись, не теряя больше ни дня. Их место тут же заняли прилетевшие из леса синицы и снегири. Они осваивались с деловитостью деревенских жителей, явившихся в город по делам: инспектировали прошлогодние места кормления и ночёвок и искали новые, пока не ударили морозы, не выпал снег и делать это можно без суеты. Изменения после бури они примечали и обсуждали с неприятным удивлением и раздражением, тогда как местные уже продолжали жить как повелось.

В понедельник Рома пошёл к Алексею. Разобравшись с навалившимися делами, залатав веранду и привыкнув к зияющей пустоте в окне в том месте, где росла берёза, он вернулся мыслями к пьесе, к тому, что надо её как-то переделать, а главное, надо же задействовать злосчастный кран, о котором Стеша по вредности своего характера никак не забывала. Если на кране – вдруг – лететь самому – какой бы бредовой эта перспектива ни казалась, но пока она маячила, надо было приготовиться, – придётся цепляться надёжным способом. А сделать это можно только с помощью альпинистской обвязки. А единственное место, где её можно найти, – это у Алёши – Рома почему-то был уверен, что он до сих пор не избавился от своего снаряжения. Да и тетрадь надо бы вернуть. Как ни жалко с ней расставаться, но Рома понимал, что почерпнул из неё всё, что мог, и больше она ему не пригодится.

Он не стал звонить дяде Саше и пошёл один, рассчитывая, что вспомнит дорогу. Так и вышло: он без труда нашёл дом, нужный подъезд и поднялся на пятый этаж, узнавая лестницу и двери. Нажал на звонок и сделал шаг назад, чтобы его можно было увидеть в глазок. Стоял и ждал. Однако за дверью ничего не происходило. Нажал снова и прислушался, однако опять по ту сторону не было никаких признаков жизни.

Ушли? Все? Но куда? И главное как? Рома помнил рассказ дядя Саша, какого труда стоит спустить коляску с Алёшей с пятого этажа. Больница? Регулярное обследование?

Но почему-то в душе заскреблось.

Рома спустился и вышел из подъезда. Задрал голову, попытался понять, какие окна их квартиры, но не сообразил. Вон те, что ли, зашторенные сиреневым? Нет, он таких занавесок не помнил. Стоило бы позвонить дяде Саше. Но он стоял и в каком-то оцепенении оглядывал двор, скамейку перед подъездом, деревья, припаркованные автомобили. Чувство тревоги нарастало с каждой секундой, но вдруг как бы сквозь него проступило другое – Рома вспомнил. Он вспомнил, что уже был здесь, приходил один, без дяди Саши, и так же стоял у подъезда, смотрел на двор. Вспомнил, что тогда была хорошая погода, очень тепло и солнечно, и вспомнил, о чём говорили птицы и о чём – крысы возле мусорных баков вон там, на углу. Когда же это было? – стал перебирать в памяти вспыхивающие пятна и догадался: в тот день, в первый, когда всё только случилось и он таскался по городу, как в обмороке, его перекидывало с одной улицы на другую. Но он не ожидал, что его может привести сюда, к Алёше, и уж никак не думал, что сможет об этом забыть. Выходит, совсем никого не было у него во всём городе, кого бы ему захотелось увидеть в бессознательном состоянии, – кроме ДК и вот Алёши.

Подумал и усмехнулся, но тут же охолонуло: так ведь он и в тот день его не застал! Тоже? Или уже? Тревога плеснула с новой силой. Он будто ощупывал что-то дурное перед собой, но ещё толком не разбирал, ещё боялся обмануться. Нет, может, всё не так, не может быть так, почему вдруг, с чего?.. Но тревога росла и толкнула его в спину, вытолкала от подъезда – он пошёл по двору, лишь бы что-то делать.

Через десять шагов оказался возле мусорных баков, у которых стоял и в прошлый раз, – теперь он это отчётливо помнил. Но сейчас они были пусты – их недавно опорожнили, и никаких крыс. Два голубя, кивая головами, ходили у рассыпанных по земле недалеко от мусорки мокрых крошек. Кроме их бормотания, ничего не слышно. Рома подошёл зачем-то и заглянул в бак, постучал ногой. Нет, ясно, что, пока баки пусты, крысы сюда не сунутся. Рома видел их тропы тем чувством, которое соединяло для него теперь непонятные ему самому, неосознаваемые обонятельные знаки со зрительными, так что он именно видел эти тропы – тёмные ниточки, ныряющие за бак, пересекающие дорогу и бегущие к чёрному провалу отдушины.

Не думая зачем, Рома пошёл по ним. Присел перед отдушиной, постарался заглянуть как можно глубже, но в темноте терялось не только пространство, но и крысиные следы. Рома видел и знал, что по ним ходили в последний раз на рассвете – они казались тусклыми, а если бы были свежими, он видел бы их ярко. Ждать было нечего да и незачем. Он поднялся, разгоняя кровь в затёкших ногах, обернулся – и заметил, как кто-то юркнул за угол.

Быстро пошёл туда. Маленькая, грязно-белая с кремовыми подпалинами кошка испуганно обернулась на него и прыснула через дорогу к мусорке. Видимо, она возвращалась в подвал, но заметила его. Рома остановился. Не имело смысла преследовать испуганное животное. Он медленное стал переходить дорогу, понимая, что она следит за ним, произнося успокоительную формулу первого знакомства, которую для себя перевёл как киплинговское «Мы с тобой одной крови», хотя точного перевода, в принципе, не могло быть: в человеческом языке ни одного подходящего слова для этого не было.

– Кто ты? – последовал ответ после того, как он повторил формулу раз двадцать и приблизился к мусорке почти вплотную.

– Другой, – отозвался Рома и хотел сделать ещё шаг, но его остановили, потому что оттуда откликнулись:

– Стой. Ты чужой. Чего ты хочешь?

– Я ищу друга. Он болен. Он не ходит. Я ничего не знаю о нём.

– Он жил над всеми?

– Он жил над всеми, – согласился Рома. – С ним жила мать, – добавил он и замолчал, потому что подумал: какое дело обитателям двора до этого. Мать не мать – сами они не помнят родства и не замечают его за людьми. – Он не ходил. Он сидел в железном кресле, – поспешил он найти другие, более зримые приметы.

– Я помню, – услышал из-под бака. – Их нет. Давно. В железной коробке пропал он и женщина. Женщина вышла, потом снова пропала в ней. Так много раз. Потом в дом пришли люди. Много чужих людей. Они были с женщиной. И вышли вместе. И снова пропали в железной коробке. Больше их не было. Давно.

Рома слушал, не перебивая, пытаясь оживить в воображении картины того, что здесь происходило. Коробки, люди, исчезающая женщина… А Алёша? Алёша пропал один раз и больше не вернулся. Его увезли на машине скорой помощи – и больше не привозили…

Всё было ясно, он и сам мог догадаться. Всё было абсолютно ясно, но верить в это не хотелось.

– Ты помогла мне, – пробормотал наконец другую формулу, ни к чему не обязывающую, но совершенно необходимую. Кошка не ответила. Она ждала, когда он уйдёт с дороги к подвалу, его присутствие было для неё тягостно. – Если я могу чем-то помочь, найди меня, – добавил Рома, хотя это уже не требовалось, да и формулы такой не существовало, он добавил от себя, не отдавая отчёта. Развернулся и побрёл в город.

Он уже поверил. Поверил, что так бывает, что приходишь к человеку через две недели – а уже нет человека. Поверил, но смириться не мог. Вдруг нахлынуло чувство какой-то вселенской несправедливости, хотя он никогда не верил в неё – в справедливость, какая справедливость, о чём речь, он сто лет как избавился от этих подростковых максим. Но вот же – нахлынуло. Выходит, до сих пор где-то в глубине души верит. Верит, что всё неспроста, что всё можно понять и объяснить, что действия имеют последствия. И что самая страшная несправедливость – это несправедливость смерти. Необъяснимость и тщетность её. И нет добра, нет зла, которые могли бы её оправдать. Ничего нет – кроме одной неизбежности.

Но какая же глупость!

Горло перехватило. Он сморщился, как от кислого, горького, протухшего – от всего вместе. Шёл, ничего не видя и не слыша, но понимал, что идёт дворами – больше всего боялся сейчас выйти на улицу, где людно, боялся столкнуться с людьми, хотелось спрятаться куда-то, исчезнуть. Наконец добрёл до углового дома на перекрёстке Главного и Спасской. Здесь выйти на улицу неизбежно: к подземному переходу и дальше, в сторону Нагорного, если идти домой. Если домой… Рома сел на пустые детские качели, достал телефон и набрал дядю Сашу.

– Да, да, – закивал он с той стороны, – я тебе звонил даже, да дозвониться не того. Так вот как-то. Почки, говорят. Отказали – и всё, беда.

И он стал рассказывать, как быстро и неожиданно умер Алёша, что ничего нельзя было, совсем ничего, на похороны полгорода пришло, да, все его знали и очень – ты знаешь как, прямо очень! – любили, тебя вот только не было, это жаль, а так да, полгорода… Что мать его уехала к родственникам, куда-то за Урал, здесь у неё никого больше нет, только им ведь и жила, когда вернётся – неизвестно, да и зачем… Квартира пока стоит, все коллекции Серёжины, архив, да, этим бы заняться, ну, отойдёт, вернётся – тогда поговорим, вдруг, городу отдаст, музей же, все дела, без этого-то куда…

Голос дяди Саши казался серым, пыльным. Рома качался, прикрыв глаза, обнявшись с холодным железным шестом качелей и почти не слушал – журчание у уха, просто журчание, как с проезжей части за домом, как детских голосов на площадке, как всего вокруг. Вверх-вниз, вверх-вниз – сам не чувствовал ничего, уже ничего – ни опустошения, ни недоумения. Как и мир вокруг ничего не чувствовал. Миллионы смертей случались в нём каждую минуту. Миллионы смертей и рождений. Вверх-вниз, вверх-вниз. И все они не трогали этого мира, хоть и составляли самую суть его. Вверх-вниз, вверх-вниз. Как будто некая суть этого мира, то, что было общим для всего, регулярно претворялось из неорганического в органическое, выдавливалось оттуда всё пребывающей новой волной, обретало плоть, развивалось, менялось, росло, производя и умножая самое себя, а затем так же вдавливалось обратно в однородный, неживой мир, вытесняемое всё прибывавшей и прибывавшей свежей волной. Это был маховик, неумолимое вращение мельничного колеса, и одно крыло не опустится, если не поднимется другое, а то не поднимется, если не опустится первое. Колесо размером с вселенную, весь зримый и незримый мир. И в его вращении, в самом его существовании была – нет, не справедливость, потому что о справедливости здесь говорить не приходится, это понятие чуждо вращающемуся моховику, – в нём были гармония и равновесие. Колесу, самому его движению было безразлично всё, что происходило внутри его. И если опуститься сейчас предстояло тебе, а подняться мне, а потом опуститься мне, а подняться ему – эти личностные различия колесо не интересовали совершенно. И в то же время оно давало это право, эту возможность каждому – вверх-вниз, вверх-вниз, – от комара до человека, от инфузории-туфельки до кита. Каждый получал это право, вдох жизни, – и в этом равномерном вращении была единственная справедливость.

Рома вдохнул, чувствуя, что совсем успокоился. Распахнутым духом он продолжал наблюдать за открывшимся ему движением. Конечно, он и сам являлся частью его, но это не пугало и не отталкивало. И он сам, теряя себя, распадаясь и соединяясь в бесчисленном множестве причудливых комбинаций, опускался вниз и поднимался вверх на лопастях этого моховика. Выхода из него не было до конца времён. Да выход как будто и не требовался. В самом движении были завораживающая красота и правда, которые объясняли всё происходящее – страдания, убийства, боль, – всё это было частью его, такой же, как любовь и счастье. А смерть? Смерти не было. Смерть, рождение – всё это только импульсы к движению, тихий шорох вращающихся лопастей.

Трубка давно смолкла, жужжание в ней прекратилось. Рома схватился за поручни и откинулся на качелях. Открыл глаза. Перед ним летело небо, деревья, крыши пятиэтажек. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Он не заметил, как раскачался сильно, как всё это время давил и давил на качели, но сейчас перестал. Расслабился, вытянулся всем телом и просто впитывал мерное движение, не шевелясь и ожидая, пока они остановятся. Просто качался, глядя в небо. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Вверх…

Вечером, когда он вернулся домой, ведяна с Гренобычем встречали его на веранде. Они делали так каждый день, и Роме было это приятно: он чувствовал, что так дом и правда становится домом. По глазам ведяны увидел, что она ему рада. После бури она очень переменилась, глаза её, лицо, мимика – всё ожило и выражало то, что она чувствовала, и Рома радовался, что теперь может это считывать.

Единственное, чего он не знал, – что она делала, оставшись одна. Представлялось, что обмирает в кресле или у окна и сидит так до вечера не шелохнувшись, пока не услышит его приближение к калитке. Тогда встаёт, и они с Гренобычем выходят на веранду, не зажигая света, – им обоим свет не был нужен. Однако Рома знал, что это не так. Он чувствовал, что ведяна где-то бывает днём, что-то делает, только это относилось к тому миру, откуда она пришла, а Роме туда доступ был по-прежнему закрыт. Думая об этом, он чувствовал что-то похожее на ревность, но не спрашивал её ни о чём.

Она тоже не спрашивала его о его дневных делах, но, в отличие от него, как будто бы не нуждалась в этом знании. Она умела понимать, в каком он возвращался настроении и что испытал за день, факты же, события её не интересовали. Сначала Рому это задевало, ему хотелось делиться с ней, но потом он понял, что это действительно не нужно ни ей, ни даже ему.

Он думал об этом уже на кухне, пока доставал продукты из холодильника, чувствуя её взгляд у себя меж лопаток. Ведяна привычно сидела на столе. Рассказать об Алёше? Но он не знал, что и как.

Вдруг неожиданная мысль заставила его сжаться. Он резко обернулся и посмотрел на гостью новыми глазами. Как ни в чём ни бывало, она сидела, сцепив ноги, и смотрела на него, ничего не ожидая. Она была она, такая, как он её знал и любил, красивая, тонкая, чуточку странная, но в целом похожая на человека, почти человек, и Рома знал, что может всё про неё понять, кроме одного – где её место в этом колесе? Есть ли вообще у неё там место? И если да – с какой стороны?

От этой мысли он похолодел. Ему никогда не приходило в голову подумать о ней так. И правда, где её место: здесь, наверху, или – там?..

Он порывисто шагнул к ней, взял за руку и посмотрел в глаза.

– Скажи мне, ты умираешь? Ты когда-нибудь умираешь? – спросил, изо всех сил уходя от будущего времени и только потом смутившись самой постановкой вопроса.

Но ведяна не смутилась. Она даже не удивилась. Накрыла его руку своей ладонью:

– Всё умирает. Звери, птицы. Люди. Лес. Всё.

– А ты? Ты? – настаивал Рома.

– И я, – кивнула она. – Не бывает живого без смерти.

– А ты живая? – уточнил Рома зачем-то.

– Живая. Бывают неживые, да. Но я живая. И теперь знаю об этом, – добавила не без гордости: после бури она любила об этом вспоминать.

– Но как же ты умираешь? Я не понимаю. – Рома не мог позволить ей уйти от этой темы. Смотрел в глаза и сам понимал, что жалок сейчас, что напуган, – но не мог ничего сделать с собой. Ему был нужен ответ.

– Как? – Она рассеянно улыбнулась и отпустила его руку. – Не как вы. Вы умираете часто. Все умирают часто. Мы – редко. Но смотри: был океан. Большой. В нём жили, ели. Дышали. Это было долго. Очень. А потом океан умер, и всё, что было в нём, умерло с ним.

– Океан не умер, – сказал Рома. – Океан отошёл. Он есть, только не здесь.

– Вы говорите: отошёл. А мы знаем, что умер. Он больше не мог жить. Он был слишком стар. Океан-старик умер и превратился в юный океан, в сотни озёр и рек. Прежнего океана нет. Разве это не смерть? Не такая, как у вас, но это смерть. Теперь есть другой океан. Есть Итиль. Есть я. Я – младшая, но и я живу долго. Я живу долго-долго и превращаюсь в Итиль. Если я превращаюсь в Итиль вся, меня больше нет, но Итиль живёт, и живёт ещё долго. Это не смерть?

Рома молчал. Он смотрел на неё и не знал, что ответить.

– Это будет не скоро? – спросил наконец, не заботясь о времени, точнее, забыв о нём совсем.

– Это есть всегда, – сказала она.

– Но ты станешь Итилью не скоро?

Она закрыла глаза, переводя для себя его будущее в своё настоящее. Рома знал, что ей это не просто. Как и ему – наоборот. Он терпеливо ждал.

– Воды много, – сказала наконец, открыв глаза. – Под землёй больше. Если меня нет здесь, значит, я под землей. И сплю. Пока ты не пришёл, – улыбнулась она.

– Я?

– Ты. Ты пришёл, и я понравилась тебе. Я, мой лес. Поляна. И мне стало любопытно: зачем ты приходишь? А потом ты позвал. Помнишь? Ты позвал меня сам.

Лицо её преобразилось. Оно осветилось живой радостью и стало мечтательным, как лицо любой влюблённой девушки, когда она вспоминает день первого знакомство и пытается усмотреть в нём знаки судьбы. Рома улыбнулся. Он почувствовал нежность, и она заслонила его печаль.

– Как я звал тебя? – спросил, желая, чтобы она ещё говорила об этом.

– Ты принёс нойду. Помнишь? Нойда зовёт.

– И всё? – Он удивился. – Всё дело в дудке? А если бы пришёл не я, а, предположим, дядя Са…

– Нет, нет! – Она прикрыла ему рот ладонью. – Нет же! Как не понимаешь? Какой дядя? Был ты, ты долго ходил и уже любил меня. Ты же любил? Мой лес, мою поляну. Ты уже знал меня, а я – тебя. И только потом позвал. Другой бы позвал – я бы не пришла. Но это же ты!

Она смотрела на него с досадой, недоумевая, как ему пришло такое в голову. Он тихо смеялся, глядя на её негодование.

– Чему ты смеёшься? Разве не так? – спросила почти с отчаянием.

– Всё так. Именно так, – сказал Рома, притягивая её к себе и целуя. – Я ходил, я любил. Я и сейчас люблю. И звал тебя. Да.

– Звал, а не узнал, – сказала с укором, отворачивая лицо. Обиделась. Рому это развеселило.

– Не узнал, – соглашался покорно. – Я поверить не мог. В такое чудо – не мог поверить. Кто поверит?

Она улыбнулась – ей это понравилось. Как девчонке. Обернулась, подставляя лицо. Потянулась губами сама. Целуя, пьянея, Рома продолжал бормотать о том, как звал и искал, понимая, что ей это приятно, но новое видение непрекращающегося движения колеса рождения и смерти не отступало. Оно стояло тенью позади них, оно продолжало свою вечную работу, и стоило Роме замолчать, будучи уже не в силах сдерживать пульсирующую в теле кровь, как колесо стало наступать, оно приобретало вес и фактурность реальности, как в первый момент, когда он увидел его.

Мир снова стал раздваиваться, расслаиваться; физически будучи с ведяной, Рома не мог отвести своего внутреннего взора от видения, и вдруг понял, что невольно попадает своими движениями в такт колеса. Оно только казалось медленным из-за его размеров, невозможных, неосознаваемых. Но оно не было медленным, и Рома вдруг с удивлением понял, что смотрит на него не снизу, а сверху, что он сам несравнимо больше этого колеса. Его восприятие вдруг распахнулось, и колесо, которое только что нависало, давило своей неизбежностью, перестало пугать. Оно крутилось где-то слева и ниже, маленькое, простое, оно, как сердце, гнало жизнь, и её же импульсы придавали ему движение. Оно было понятное и выполняло свою понятную, очевидную, механическую работу, совершенно не пугало и даже не завораживало. Оно просто было – часть этой жизни, её мотор.

А завораживало сейчас другое – бесконечное окружающее пространство, то, в котором находилось всё: и колесо, и растворённая вокруг жизнь, живая и неживая, и сам Рома, который был сейчас соразмерен, соритмичен этому пульсирующему пространству. Осознав вдруг это, осознав само пространство, Рома, как бы не веря себе, стал пытаться перевести внимание на него, пытаться оглядеться – и сразу же понял, что это невозможно, в нём нет ничего, что бы позволило оглядеть, постичь, что бы позволило осознать. Но всё же он продолжал и продолжал оглядываться, и с каждой новой секундой его охватывал восторг от того, что он видел, восторг совершенно новый, он заполнял всё его естество.

Он уже видел, что пространство это не было пустым, оно было заполнено светом, и этот свет был осязаем, материален, в нём было пьяняще хорошо находиться. Он уже видел, что пространство не было статично: помимо колеса, создающего внутри его токи, оно и само пульсировало, то расширяясь, то сжимаясь. И многое множество других свойств было у него, бесконечного, вечного, живого, но Рома чуял уже, что не может, не в состоянии всё это познать – не сейчас, не сразу, – он только ощущал этот пульсирующий свет, любовь, пронизывающую его, радость и восторг, охватившие его, но всё это было уже несоизмеримо с его телом, оно рвалось из него, переходя в реальность и возвращая в реальность его тоже.

Вдруг он сжался, словно ухнул сам в себя с небывалой высоты, и сразу же вернулось время, и сразу же невозможными стали все физические ощущения, – белое тело ведяны под ним, неистово, на излом – и последние импульсы ещё того восторга, они вырвались из него разом.

Он выдохнул, ощущая прокатившую по мышцам волну, и расслабился. Лёг, переводя дух, видя под собой лицо гостьи, но потом вдруг понял, что смотрит уже не на лицо, смотрит на потолок – он откатился на спину, хотя сам не заметил.

Так он лежал, чувствуя всем телом счастье. Не понимая, что с ним было, не думая о том, что видел, просто лежал и смотрел в потолок. Ведяна появилась рядом, вгляделась в него, потом склонилась к лицу, и он почувствовал, как тоненький тёплый язычок слизнул слезинку в углу его глаза.

– Не по мне, – сказала она потом, и лёгкая печаль сквозила в её голосе.

– Что? – не понял Рома, обернувшись и фокусируя на ней взгляд.

– Ты плачешь не по мне.

– Ты хочешь, чтобы я плакал по тебе? – удивился Рома.

– Три воды, я говорила. Семя, кровь, слёзы. Ты дал мне две. Осталась третья. Но эта не по мне. А по чему?

– Мне хорошо, – сказал Рома, притягивая её и укладывая у себя под боком. – Мне просто хорошо, – сказал, прикрывая глаза в блаженной истоме и уже забывая, что хотел спросить: что будет, если он даст все три. И зачем ей.

– Ты видел, – сказала ведяна, и в голосе её прозвучала догадка. – Ты видел, да?

– Видел, – сказал Рома и хотел спросить, что это было, но тоже забыл: он уже засыпал. Сквозь сон слышал, как ведяна смеялась и шептала ему в ухо одними губами:

– Хорошо. Это хорошо.

И ему казалось, что он повторял тоже: «Хорошо», – но волна света уносила его в тёплое, бессознательное, как вдруг вспыхнула в голове мысль, и показалось, что именно это он хотел у неё спросить.

Он открыл глаза и сказал твёрдым, неспящим голосом:

– А ты можешь сделать так, чтобы я летал? Хотя б немного. Всего один раз.

Сказал и испугался: он ничего не видел. Вокруг была чернота, и только серебряный смех ведяны искрился где-то рядом.

– Могу. Это будет твоё второе.

– Второе что?

– Второе желание.

И прежде, чем сознать её слова, прежде, чем что-то ей ответить, он понял, что уже погружается в охватившую пустоту.

Глава 5

С того дня жизнь установилась и пошла размеренно. Рома даже дивился, как это вышло и как может он жить так просто и по-человечески с таким необычным существом, как ведяна.

Они просыпались, он шёл завтракать. Гостья в это время сидела на столе, жизнерадостно болтая ногами и болтая сама, подтрунивала над Гренобычем, слушала треп Ромы. Потом провожала его до двери и, когда он уже клал ладонь на дверную ручку, привставала на цыпочки, быстро обвивала шею руками и коротко целовала его. Тепло этого поцелуя Рома нёс до самого ДК. На работе он был теперь на удивление спокоен, но словно бы отстранён. Его перестали цеплять дрязги, он будто забыл о Стеше, о Подслухайкине, Капустине, Тёмыче и других, кто раньше наполнял для него жизнь в ДК.

Теперь его больше волновало одно – спектакль. Репетиции шли каждый день, и Рома с удивлением видел, как собравшиеся люди, случайные, ничем не связанные друг с другом и ни разу не участвовавшие ни в каких постановках, втягиваются и живут этим не меньше, чем он сам. Дома он набрасывал новую сцену, в следующий раз её уже разбирали. Незнакомец, встреченный девушкой на берегу, – не то морок, не то тень, а может, и правда сын реки, случайно показавшийся людям, кто знает? – вызвал смятение в посёлке: ожидания, надежды, вера – всё это вдруг проснулось в людях и заставило меняться, заставило пристальней вглядываться вокруг и внимательней – друг в друга. Вдруг открылись скрытые связи, проступили почти забытые представления, люди облачились в роли, известные им по преданиям об Итильване, и каждый жил с ожиданием, предчувствием, надеждой на чудо и преображение – самого себя и мира вокруг.

Сюжет рождался как будто сам, Роме оставалось только наблюдать. Новоявленные актёры были на удивление податливы, ему казалось, что он лепит руками из мягкой глины. Вдруг выяснялось, что каждый словно попадал на своё место: что его судьба чем-то созвучна с судьбой персонажа, которого он играл, и именно это позволяло вживаться в роль, быть естественным, делать то, чего требовала пьеса. Та наивность, с которой они брались за это новое для себя дело, та непосредственность, с которой они обживались в роли, конечно, совершенно не походили на театральную, однако Роме именно это и нравилось – в этом было то, что позволяло вдохнуть в спектакль жизнь.

Дядя Саша спектаклем не занимался. Теперь он большую часть времени проводил в соседнем здании администрации, занимаясь новыми для себя делами – нацио- нальным обществом. Время от времени забегал в ДК, вваливался на репетицию, на ходу стягивая с шеи шарф, а с головы – большую мохнатую шапку, бормотал: «Ну как вы? Ага, ага. Ромочка, спасибо. – Жал руку, вглядываясь в глаза со смущённой виноватостью: – Я так рад, что ты это… ну, что ты тут… Я, вот видишь, как-то… Ну, всё нормально?» – оборачивался к людям. Те ему кивали, но глядели с нетерпением, когда же наконец он справится со своим шарфом, шапкой и курткой и сядет в угол, чтобы больше не отвлекать, а потом растворится, похлопав Рому по плечу: «Всё-всё, я побежал, извини, но всё хорошо у вас, вижу. Ещё забегу. Не серчай».

Но Рома и не думал серчать. Он был рад, что всё обернулось именно так, что он может заниматься этим: он тоже будто ожил, давно забытое творческое беспокойство охватывало его. По мере того как сюжет складывался, он переключался на другое, в чём понимал гораздо больше, – на оформление. Декорации решили использовать минимально: одна лавка, покрытая домотканым половичком, – вот вам и вся мебель в доме, и завалинка перед ним. Всю атмосферу должны были сделать свет, а главное – музыка.

Его музыка стала возвращаться. Он опять оставался в рубке по вечерам. Вытурив Тёмыча, садился за пульт, надевал наушники и забывал о времени. Но теперь появилось свежее чувство, что это надо, что это не просто, чтобы выговориться, а потом вывесить в интернете и потешить самолюбие, – что это прозвучит и станет чем-то важным, без чего спектакль не сложится.

Когда остался так в рубке в первый раз, очнулся как в тумане. Вышел на улицу – и увидел ведяну.

– Ты что здесь? Ждёшь? Давно? Прости, пожалуйста, я совсем… – заговорил смущённо и быстро, словно пытался скрыть это смущение, будто делал что-то постыдное.

Но она смотрела без упрёка, слушала его и молчала.

– Пришла бы. Туда. Что здесь-то?

– Там громко, – сказала она.

Но в следующий раз всё-таки пришла. Рома сидел в рубке в наушниках, спиной к двери и не услышал, как она вошла, просто понял, что она здесь. Он был в том состоянии творческого опьянения, когда привычные связи с миром рушатся и ничто уже не может удивить, не может показаться странным – он сам был слишком странный в тот момент, слишком нездешний. Поэтому просто обернулся, кивком подозвал её и надел наушники ей на голову. Включил. Сам закрыл глаза. Он не мог слышать то, что звучало, но всё же оно звучало и для него тоже.

Синтезатор, как металлический ветер, гонял обрывки меланхолического женского пения. Пели его бабушки: баба Валя, баба Туся, Анастасия Васильевна и тётя Маша, лучшая подруга ами. Он записывал их лет десять или больше назад на плёночный диктофон – другого тогда у него не было. Отсюда треск и щелчки – запись моталась с ним по свету, оцифровывал в Нью-Йорке, и как бы хорошо ни было тамошнее оборудование, избежать потерь не удалось. И всё же их было слышно: и бабу Валю, и бабу Тусю, и как запевала Анастасия Васильевна, а тётя Маша вела верхний, плаксивый подголосок. И ещё слышно было, как звенели ложечками в чашках, прихлёбывали, дуя на белую плёночку, как скрипела рассохшаяся половица у кого-то под ногой… Раньше они часто вот собирались у ами и пели с ней вместе, но потом Роме стоило большого труда созвать всех бабушек снова, когда приехал, напоить чаем – и не только чаем – и упросить, чтобы спели ему, что ещё помнили. Они отнекивались, кивали на голоса, дескать, уже не те, скрипят, как телеги – но всё-таки запели, и пели весь вечер, дав ему бесценный, многие годы гревший душу материал.

И вот время этих песен пришло. Там, в записях, было своё время, шла своя жизнь, непохожая на современную, и он мешал их со звуками города, с трескучим и свистящим синтезатором – и с тишиной. Главное – с тишиной, той, откуда эти песни рождались и куда они уходили. Уже ушли бы, если бы не запись.

Ведяна слушала, и лицо её было далёким. Рома был счастлив: именно так он и хотел, чтобы эту музыку слушали. И всё-таки он очень волновался, а поэтому, когда музыка кончилась и гостья сняла наушники, заговорил быстро, опережая её, что это только черновик, что он готовит для спектакля, что на деле всё будет по-другому, вот здесь он наложит эффект, а потом снимет реверберацию, слишком много, а здесь почистит, ещё есть возможность, – как вдруг она, не сводя с него серьёзных, тёмных глаз, обвила его за шею и поцеловала.

Рома замолчал.

С того дня она стала приходить каждый раз, когда он оставался в рубке. Сидела и не мешала. Никогда ни о чём не спрашивала. Он сам, вдруг впадая в возбуждение, мог начать ей что-то рассказывать, бросал наушники, ходил, размахивая руками, в упоении делясь своим ви́деньем, – она слушала и не перебивала, но он знал, что понимала всё. Потом возвращался к пульту и работал, переделывал, переписывал – и опять вставал, ходил, говорил вслух, не то сам с собой, не то со своей гостьей.

Так шли дни и недели, и он чувствовал, что в жизни его случилось что-то важное, и ничего другого уже просто не надо. Ведяна становилась частью его, его мыслями, чувствами. Он привык к ней, привык к тем изменениям, что случились с ним самим, они перестали его пугать и больше не тяготили. Он вошёл в то непривычное для себя состояние, которое не знал даже, как назвать, хотя и понимал, что было оно простым счастьем, в котором можно жить, не задумываясь, не оценивая и не рефлексируя.

В понедельник, в выходной, они с гостьей ходили гулять. Поле было уже пустым, грязь схватилась, дудки мёртвой травы звенели на лёгком ветру. Лес стоял на просвет воздушный, торжественно спящий. От лёгкого морозца Роме становилось весело, хотелось дурить, он принимался носиться кругами, наскакивать на ведяну, щекотать и всячески задевать её. Она же, напротив, делалась меланхоличной и вялой, улыбалась прозрачно и слабо, оглядывалась, будто ничего не узнавая. На её поляну они вдвоём ни разу не ходили. Роме казалось это странно, но ведяна не звала, а навязываться ему не хотелось, будто в чужой дом.

Они просто бродили по пустому, молчаливому лесу, причём Рома старался не обращать внимания на мусор, а ведяна наоборот – могла остановиться и надолго застыть перед какой-нибудь железкой, торчащей из земли, куском проволоки, замотанной вокруг ствола, пластиковой бутылкой, торчащей из бурых листьев. Роме всякий раз становилось нестерпимо стыдно, он принимался болтать, чтобы отвлечь её, но она смотрела спокойно, без омерзения или осуждения, не пыталась забрать, а будто изучала, как прижился здесь мусор, как обтекает кора стянувшую её проволоку, а бутылка гниёт. Когда-нибудь, конечно, сгниёт. Для ведяны это не было вопросом времени, потому что времени не было.

Потом она отворачивалась и шла дальше.

Наконец выходили на яр и глядели на Итиль, засыпающую, мерно шлёпающую волной на холодный песок. От её вида ведяна становилась совсем задумчивой, вяло реагировала на слова, и Рома в конце концов брал её за руку и уводил. Дома она оживала, словно оттаивала.

Но настал день, когда этого не случилось.

Накануне шёл дождь, было хмуро, мрачно, однако в понедельник вышло солнце, и стало по-зимнему весело и морозно. Утром как всегда они пошли гулять, и Рома радовался, что выдалась такая отличная погода. От лёгкости в воздухе ему было совсем нестерпимо весело, даже кружилась голова. Накануне ему удалось хорошо поработать, и это чувство, что у него что-то наконец получилось, лёгкая творческая усталость и предвкушение продолжения добавляли счастья. Выйдя в поле, он уже не мог сдерживаться и, как щенок, принялся бегать вокруг ведяны. Она же смотрела на него прозрачными, нездешними глазами и даже не улыбалась. Казалось, она себя плохо чувствовала, но Рома был в таком восторженном состоянии, что не сразу обратил внимание. Понял только, что что-то не так, когда она вдруг попросила его:

– Пойдём домой.

– Тебе плохо? – Он замер, тяжело дыша, стал вглядываться в её лицо. Оно было бледно, ни кровинки.

– Нет. Хочу домой. Пойдём.

И она судорожно зевнула. Рома пожал плечами, взял её за руку и повёл. Казалось, она слабела с каждым шагом, и ближе к дому Рома думал, что надо взять её на руки и нести, так тяжело она шла. Но всё же дошла, а на веранде опустилась в стоящее там старое, продавленное кресло.

– Ты что, яна? – Рома сел и с тревогой заглянул ей в глаза. – Тебе нехорошо? Зайдёшь в дом?

– Иди. Я посижу. Мне хорошо, – пробормотала она и снова зевнула.

Она не казалась больной, просто очень уставшей. Роме было тревожно, но всё же он оставил её на веранде, прошёл в дом, помыл руки и поставил чайник.

Когда вернулся, гостья спала. Свернувшись в кресле, совершенный зверёк.

– Эй, яна. – Он тронул её за плечо. Она не пошевелилась. – Эй.

Постоял над ней, слушая ровное дыхание. Потом взял на руки и отнёс в комнату, положил на кровать. Она не проснулась. Рома задёрнул шторы, чтобы солнечный день не мешал ей, а сам ушёл на кухню, сделал себе чай и стал смотреть за окно, на облетевшую яблоню, на которой висели чудом уцелевшие с бури мёрзлые яблоки. Как всегда, вспомнил деда с его ворчливым: «Мы не подохнем», – когда оставлял яблоки наверху для птиц, вспомнил свиристелей, каждый год налетавших, как суетливый ветер, облеплявших яблоню и снимавшихся так же разом, оставив её уже без яблок. Вспомнил и улыбнулся, подумав, что в этом году узнает, что же они так бурно обсуждают. Наверняка какую-нибудь ерунду.

Подумал, вспомнил о ведяне – и ощутил тревогу.

Вернулся в комнату. Она спала. Мерно, спокойно дышала. Тревоге, казалось, не за что было зацепиться, кроме одного: обычно она спала очень мало, и ночью, просыпаясь, он часто чувствовал на себе её взгляд, а днём – вообще никогда. Хотя, днём… Откуда он знает, что она делает днём, когда его нет? Может, как раз спит?

Рома лёг рядом, вытянулся и стал смотреть ей в лицо.

– Яна? – позвал. – Яна.

Ведяна не отзывалась. Он взял её ладонь. Она была холодной, будто вся кровь ушла из неё. Поцеловал тонкие пальцы. Они казались неживыми. Подул на них, сжимая в своих руках, будто пытаясь вернуть в них жизнь. Ведяна не отозвалась.

– Ну, спи, спи. Я тут.

Поднялся и потихоньку вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Но она проспала весь день, всю ночь, и утром, проснувшись, Рома увидел её с закрытыми глазами, спокойно спящую. Это его не на шутку встревожило. Он привык по утрам находить её рядом, следящей за ним, выжидающей. А теперь – вторые сутки пошли… Рома потрогал её лоб, руки, послушал дыхание. Дышала ровно, кожа была холодной, от пальцев пробило морозом. Он прижал ухо к её груди. В первый момент тишина испугала его, но потом он услышал гулкое, далёкое: тук. И через какое-то время, гораздо более продолжительное, чем он ожидал, снова: тук.

Он сел и посмотрел на неё. Ведяна спала, просто спала. Казалось, переживать не о чём. Может, это нормально? Может, у них всё именно так? Он корил себя за то, что не расспросил её о ней же самой, ничего о ней не знал и не понимал. Но ему и в голову не приходило, что она какая-то не такая, он давно убедил себя и привык думать, что она совсем как человек.

– Ага, совсем, – с досадой выговаривал себе Рома, гремя дверцей холодильника, наспех собирая какой-нибудь завтрак. Было уже девятый час, надо торопиться. Или наоборот – никуда не идти.

Обернулся к столу и так и увидел, как сидела она здесь каждое утро и по-звериному внимательно за ним наблюдала. Стало тоскливо.

– Конечно, человек. Ну и что, что не ест. С кем не бывает. Не ест, не пьёт. Не спит. Удобно! Ты таких людей видел? – бросил Гренобычу, который крутился под ногами. Кот не ответил, его это, казалось, не интересовало. Рома насыпал ему сухого корма, кот принялся хрустеть.

Рома сел и тоже постарался позавтракать, но через пять минут уже снова бежал в спальню – показалось, что оттуда доносятся какие-то звуки. Нет, гостья по-прежнему спала. Гренобыч притащился следом, вспрыгнул на кровать, стал топтаться у неё в ногах.

– И что делать? – говорил Рома в голос, уже не боясь – или не надеясь – её разбудить. – Мне на работу, и как теперь?

Кот поднял морду и посмотрел с презрением. Казалось, он не видел в происходящем ничего необычного.

– Кот, ты мне поможешь? – Рома рухнул перед кроватью и заглянул ему в глаза. – На тебя можно положиться?

Гренобыч закрутил головой, уходя от прямого взгляда. Заворчал что-то неразборчивое.

– Кот, понимаешь, мне надо. На работу. Надо.

– Уходи, – фыркнул Гренобыч и отвернулся.

– А ты присмотришь за ней?

Кот не отвечал. Потоптавшись, лёг. Он совсем не видел причин для тревоги.

– Ладно. Тогда я пошёл. Я тебе доверяю. Охраняй. Слышишь? Если что – головой!..

Гренобыч не удостоил его даже ворчанием.

В ДК его ждал новый неприятный сюрприз: Стеша. Она стояла в фойе со своей синей папкой и встречала входящих, окидывая их неприятным оценивающим взглядом. Сразу было понятно, что она кого-то ждала, и когда их глаза встретились, Рома понял кого.

– Судьбин! – пророкотала Стеша. Рома вздрогнул и невольно вскинул голову на часы: он опаздывал на восемь минут. – Судьбин, сюда! – приказала она, и не оставалось ничего, как пойти, делая вид, что именно это и собирался сделать – всё равно же подниматься по лестнице. Почувствовал, как внутренне сжимается, и тут же одёрнул себя: чувство страха перед Стешей последний месяц не посещало его, но вот сейчас, когда он был такой смятенный тем, что происходило с ведяной, оно вернулось.

Стеша, прищурившись, ждала его с надменным видом.

– Что с тобой, Судьбин? Вроде ещё молодой человек, а уже память подводит? – сказала она с высокомерным сарказмом, когда он подошёл. Сказала громко – Рома был уверен, что слышали по всему фойе.

– Вроде бы нет, Степанида Борисовна. А в чём дело?

– В чём дело? Декабрь на носу, вот в чём. Скоро премьера, а оборудование ни разу не откатано. Ты спектаклем вообще занимаешься? – пошла она в наступление.

– Занимаюсь. – Рома вяло кивнул. На него вдруг накатила скука: он уже понял, о чём она, да и услышал её внутренний монолог, твердивший одно: «Я тебе покажу кран, я тебе такой кран покажу!» И нельзя же сказать это открыто, надо водить вокруг да около, как рыбу на подсечке. И ему как бы нельзя отвечать прямо, надо выкручиваться… Сложные предустановки человеческого общения, с которых просто так не свернёшь.

– Ты наше изначальное условие забыл?

– Я всё помню, Степанида Борисовна, я…

– Я про кран, Судьбин! Про кран! – не выдержала она, принимая его усталость за попытку уйти от разговора. – Чтобы задействовать! Чтобы не простаивал! Кто говорил?

– Степанида Борисовна, у нас уже новый сценарий. Туда кран не вписывается.

– Так впиши! Ты постановщик или как? Вот и вписывай! Но чтобы кран был!

– Степанида Борисовна, я считаю, это не обязательно. Это просто…

– Ты считаешь?! – взвилась Стеша так, что Рома отшатнулся. – Ты считаешь?! Никого не волнует, что ты себе считаешь! Главное, что мы считаем! Я и Сан Саныч! А Сан Саныч – что это совершенно – ты слышишь? – абсолютно необходимо! Оборудование должно работать! Это деньги, ты понимаешь…

– Так давайте его по назначению, – перебил Рома. – Пригласим телевидение, пусть снимают…

– Молчать! – заткнула его Стеша. Она была в том приступе начальственного идиотизма, когда ни слушать, ни рассуждать уже не могла. – Сказано: надо использовать, так используй! И никаких тебе. Сегодня же! Немедленно! Иди на отладку! Мы придём – и я, и Сан Саныч. В течение получаса! Понятно? И чтобы уже всё! – закончила она почти на визге, но Рома не стал её больше слушать и припустил вверх по лестнице.

Он бежал не от Стеши – бежал от себя. Сам уже закипал, понял, что в глазах снова белеет, что сейчас проснётся и выйдет то страшное, что он уже однажды испытал. Нет, бежать, держать себя, держать… Он зажмурился и сжал зубы так, что скулы свело. Наткнулся на дверь рубки, ввалился в неё и только тут открыл глаза. Бросился к пульту с краном. Подёргал, пощёлкал, но всё оборудование в зале ещё было обесточено. Глухо зарычал и дёрнулся к рубильнику. Тёмыч, стоявший у стола с чайником, с удивлением следил за ним. В рубке сильно пахло растворимым кофе.

– Горим? – поинтересовался он, когда Рома, врубив электричество, дёрнулся обратно к пульту.

– Почти, – выдавил он. – Стеша. Кран этот долбаный. Надо проверить.

– Так уже, – хмыкнул Тёмыч и шумно отпил из кружки. – Ты им не говорил, что ли? Как мешки шарахнулись.

– Мало им мешков! – огрызнулся Рома. – Им меня надо.

– Так ты же не…

– Пусть подавятся. – Он злобно дёрнул ручку крана.

Тот бешено шарахался под потолком. Рома чувствовал, что сыт по горло всеми подковёрными интригами. Они хотят жертвы. Они хотят, чтобы нашёлся человек, на которого всё повесить. Почему что-то там не работает, не делается, не происходит. Почему топчется на месте. И вот, нашли козла отпущения. Сейчас бы, конечно, свалить. Куда как честнее было бы свалить, он же не дурак, он всё понимает. Но вместо этого он упрямо продолжал дёргать и двигать чёртов кран, чувствуя, как снова белеет в глазах от ярости.

– Иди сюда, – не оборачиваясь, бросил через плечо. Тёмыч приблизился. – Твоя задача. Смотри. Проходишь над залом отсюда, – Рома остановил кран напротив окна рубки, – сюда, – он быстро, но плавно провёл его до центра сцены, скользнув над всеми креслами, постепенно снижая, вытягивая шею почти к самому полу. – Главное: плавно, без рывков, ты понял? Должно быть именно скольжение, вперёд и вниз. Понял? Ещё раз. Смотри. Во-от так. – Рома снова проделал тот же путь. Кран был похож на гигантское животное, тянущееся за пищей. Глядя на него, Рома не к месту подумал, что животное это, скорее всего, уже вымерло. – И ещё надо будет прожектор включить в нужный момент, понял? Вот этот. – Рома дотянулся до кнопки на другом пульте и щёлкнул. Белый луч от рубки лёг над залом, как Млечный Путь. Шея животного оказалась ровно в ней. – Просёк? Пробуй. – Рома кивнул Тёмычу и подвинулся.

– Это что вообще такое будет? – спросил Тёмыч, отхлебнув и не спеша браться за ручку. – Это твой, что ли… как его… ну, который летает?

– Итильван? Ты где видел, чтобы Итильван летал?

– Я вообще ни одного Итильвана в жизни не видел.

– Итильван – сын реки, – примирительно сказал Рома. Он чувствовал, что его начинает отпускать. – Он не летает. Его река приносит.

– Понятно. А чего тогда кран? – спросил Тёмыч, отставляя кружку и берясь за ручку управления.

– Ну, значит, вокруг должна быть река, – сказал Рома. – Давай уже, пробуй.

Тёмыч стал двигать чёрную конструкцию. Он как будто играл на игровом автомате.

– Плавнее, – подсказывал Рома. – Без рывков. В одно движение. Вот так. Тогда у меня будет шанс не навернуться, – добавил, выпрямившись.

– Эй, ты чего? Ты всё-таки сам там висеть собрался? Не мешки, что ли?! – изумился Тёмыч и тоже выпрямился, бросив кран. Уставился на него. В глазах – испуг. Надо же.

– А кто? Других дураков в этом дурдоме нет.

– Нет, слушай, мы так не договаривались. Чтобы с живым человеком. Гробанёшься, там же кресла снизу. Ты в коляске всю жизнь хочешь? А я буду виноват!

– Тихо, тихо, ну с чего ты взял, что гробанусь? – стал успокаивать его Рома. – Тут лететь всего ничего. Ну, в смысле, ехать. Ну, и вообще – я тебе доверяю. – Рома похлопал его по плечу. Но на Тёмыча это не подействовало.

– В задницу мне твоё доверие! – Он разошёлся не на шутку. – Сто пудов гробанёшься! А мне чего? В Зубцах селиться за тебя?

Мысль о колонии ужалила Тёмыча с новой силой, смотрел со злостью. Рома покачал головой:

– Тёмыч, ты сколько раз подтягиваешься?

– Чего? Как подтягиваюсь?

– Просто. На турнике.

– Я? Не знаю. – Вопрос сбил Тёмыча с мысли. – Ну, раз десять. Нет, пять, наверное. Да не знаю я, чего прикапался? Я давно не…

– Ну вот, а я десять раз хоть сейчас подтянусь, – спокойно сказал Рома. – А здесь ехать – три секунды от силы. Три секунды я точно провешу. Ты, главное, не дёргай, и всё будет ништяк. Понял? Всё, короче. Я пошёл. Давай пробовать. Я на сцену, подгоняй кран.

И Рома вышел из рубки, пока Тёмычу ещё что-нибудь не стрельнуло в голову.

В зале было темно и пахло тёплой пылью. Рома очень любил это всё – пустое, тёплое, полутёмное, утробное пространство, ряды кресел, тишина. С детства запомнил это ощущение, когда ходил в ДК – ещё старый, конечно, барачного вида, так похожий на тот, что был в Ведянино: предвкушение чуда, ожидание его, оно зарождалось именно в таком, пустом ещё зале.

Что за чудо зарождалось для него сейчас, надо было выяснять.

В два прыжка поднялся на сцену и встал по центру. Оставленная под потолком световая дорога прорезала хорду до самой рубки. Её окно тускло светилось. Ряды кресел, пространство сцены – всё тонуло в мягкой, вой- лочной темноте. Было пусто, и тем не менее Рома и сейчас испытывал хорошо знакомое чувство сцены: смесь ответственности и предвкушения восторга. Оно всколыхнулось в груди и тут же откатило – надо заняться делом.

– Давай! – крикнул и замахал руками, прекрасно зная, что без включённых микрофонов Тёмыч ничего не услышит, хоть оборись.

Кран, до этого совершавший судорожные движения под потолком, будто не знавший, чем заняться, метнулся вниз. Рома покачал головой: главное, чтобы с ним он не дёргал с такой же скоростью. Над головой кран замер и стал опускать шею. Рома поднял руку, поймал его за перекладину и, насколько было возможно, подтянул к себе.

Перекладина неудобная – это было первое, что он понял. Не круглая в сечении, а гранёная. Металл с каким-то напылением, матовым на свет и шершавым на ощупь. Всё бы ничего, если бы не эти грани. Рома схватился обеими руками и сжал. Грани неприятно врезались в кожу. Терпимо, но вопрос – насколько. Да ещё и под собственным весом.

Он вдруг увидел себя со стороны и понял, что вся эта дурацкая история становится правдой. Оказалось, до сих пор он не верил в это. Но вот он стоит с краном в руках и на самом деле прикидывает, как сейчас полетит над залом. Сейчас – и потом, во время спектакля. Хотя это нелепица, бред, он просто не может выйти из своей роли, где он – существо подневольное: его оговорили, оклеветали, и вот он будет делать то, чем никогда не похвалялся…

Нет, всё-таки есть в этом что-то ненормальное. И как быть?

Рома отцепил одну руку и помахал Тёмычу. Кран тут же дёрнулся, еле успел заново ухватиться. Вытянулся всем телом, повис на руках, поджал ноги. Неудобно, но терпимо. Не хуже, чем на обшкрёбанном школьном турнике, на котором он до сих пор, бывает, подтягивается, когда доводится. Он же не соврал Тёмычу про десять раз – подтянется хоть сейчас. Ну, ладно, не сейчас. Сейчас он висит. Хотел кивнуть Тёмычу, вскинул голову на окно рубки – и понял, что пол уже ушёл вниз, а кран медленно, но неуклонно тянет его к залу и креслам.

Кровь ухнула в теле – сперва в руки, потом вниз, в живот и ноги, так что почувствовал себя сразу и тяжелее, и неуклюжей. Ещё не поздно отцепиться…

Нет, поздно: он уже плыл над креслами.

От понимания, что ничего не изменишь, страх ударил с новой силой. Рома заболтал ногами, его повело, руки налились болью. Спокойно, спокойно. Пока ничего не происходит. Надо же попробовать.

Его перестало разворачивать, боль унялась. Зал медленно уплывал вниз, а его поднимало всё выше и влекло вперёд, по траектории, обратной тому, как придётся лететь в день спектакля. Неужели всё-таки придётся? Нет, поверить в это он и сейчас не мог.

Сверху что-то заскрипело. Рома запрокинул голову – неужели он слишком тяжёл? Не хватало ещё крану сейчас сломаться. Он скрипел и никак не мог поднять свою шею выше, будто заболевшее животное. Вот ведь, подумал Рома, но не успел понять, рад этому или нет, как шея животного дёрнулась, и его рывком подняло сразу на метр. Сердце ухнуло, а руки инстинктивно сжались. Ну, Тёмыч… Вниз Рома больше старался не смотреть. Он смотрел теперь только вперёд, на приближавшееся тусклое стекло рубки. Сколько прошло времени? Чёрт, он не засёк, а это важно. Кисти и плечи уже ломило. А ведь ещё вниз спускаться, не прыгать же из-под потолка. Рубка близко, сейчас начнётся торможение. Рома представил, как его по инерции качнёт, когда роллеры крана коснутся стопоров, внутренне подтянулся, готовясь к этому…

И тут яркий свет резанул по глазам – это он въехал в собственную световую дорогу. Рома зажмурился, а в следующую секунду понял, что его больше ничто не держит.

Он успел подумать, что внизу кресла и падать на них неудобно. Но ничего не почувствовал. Только услышал, как топают по полу ноги – причём сначала ощутил это спиной и только потом услышал приглушённый ковровыми дорожками звук.

– Живой? Шею не сломал?

Голос был Тёмычев. Роме показалось странным, как он успел так быстро оказаться в зале – даже если бегом бежать, это полторы минуты. И ещё показалось странным, что он всё слышит, но не видит – и тут же проявилось изображение: его собственные ноги, они были выше головы и лежали на спинке кресла.

– Жив, – удовлетворённо донеслось сверху. – Паразит ты эдакий.

Тёмычу хотелось ответить, но не получилось. Он дёрнулся – и ударился темечком обо что-то твёрдое. Оказалось, сзади – стена: он упал ровно за креслами, в узкий простенок. По счастью: рухнул бы на спинки, переломал бы рёбра. И ладно бы только рёбра, подумал Рома и стал медленно собираться: подтянул ноги к груди и перевернулся на бок. Перед глазами предстал ряд чёрных металлических ножек кресел, уходящий в перспективу. Пронизанный мутным светом, с бордовыми подбрюшьями, – вид казался сюрреалистическим.

Слева глаз резануло зелёным – там что-то лежало. Рома протянул руку.

– Ну, вставай, чего разлёгся, – ворчал Тёмыч, и Рома почувствовал, как в него вцепились пальцы – в руку, в плечо, а потом поддело снизу под рёбра, и по телу прокатила боль. Рома ахнул, весь сжался и развернулся в простенке:

– Не надо! Я сам. Сам.

Стал подниматься, опираясь руками в стену. Тёмыч не мог оставаться в стороне, всё равно тянул руки, то придержать, то подхватить, хотя нужды в этом никакой не было.

– Стеше ведь не скажем, правда? Не скажем, да? – бормотал, искоса поглядывая на Рому и пытаясь состроить приветливую гримасу. Лицо его было слегка встревоженное, но больше – заискивающее. – Нам ведь травмы на производстве не нужны?

– Травмы будут, если мы ей скажем, – проворчал Рома.

Тёмыч натужно захихикал.

– Так вот и я о том же! Ну, ты как? Нормалёк? – Он охлопал его по плечам, сбивая невидимую пыль.

– Живой, – заверил его Рома. Суета Тёмыча и правда возвращала к жизни. – А что случилось-то?

– Да это, ничё, такое просто, это там, переключатель, – затараторил он. – Скорость не та, назад пошёл, а тут – щёлк! Я понял, короче. В следующий раз не будет. Мамой клянусь. – И он осклабился до ушей.

Рома покачал головой. Легче всего сейчас было бы сказать Стеше, что эксперимент провалился. И всё отменить. А ещё лучше – Саму. Уж он точно сразу зарежет идею с полётами. Правда, под горячую руку может полететь и театр. Но это вряд ли, скорее схлопочет Тёмыч. Он это предчувствовал, не зря же так лебезил:

– Идти сам можешь? Айда, чайку сейчас… Или ещё чего, есть у меня, будешь? – Стал подмигивать как припадочный. Рома скривился:

– Не надо, у меня сейчас репетиция. Да отцепись ты. Не бойся, не помру. Иди давай.

Он слегка подтолкнул Тёмыча в плечо. Тот двинулся из узкого прохода, но тут же обернулся на Рому – идёт ли? Рома кивнул вперёд. Под рёбрами болело, отзывалось в правом плече, но в целом можно констатировать, что упал он удачно.

– Тёмыч, у нас рядов кресел сколько? – спросил Рома, шагая следом.

– Не знаю. Штук двадцать. А что?

– А я точно знаю. Семнадцать.

– И чего?

– Ничего. Смотри, что нашёл.

Тёмыч обернулся. Рома протянул зелёную бирку, подобранную под креслом. Это был значок, какие прибиты на крайних креслах, с торца. «Ряд 18» – значилось на ней.

– Это как? – Тёмыч вскинул непонимающие глаза.

– Не п-пригодилось. – Рома изобразил заикание Петровича. Тёмыч криво усмехнулся и потопал дальше к дверям. – А вот был бы этот лишний ряд, и я бы убился, – добавил Рома, выходя из зала.

Когда он вышел из ДК, было уже темно. Он вышел и остановился на крыльце. На улице было холодно, небо белёсое, ветер гнал плотные тучи. Дождя ещё не было, но воздух уже дышал им. Рома остановился и несколько раз вдохнул грудью. Он чувствовал, что ужасно устал за этот день – и после падения, и репетиции, и тяжёлой, нудной, ни к чему не приведшей беседе со Стешей, которая давила на необходимость «не ударить в грязь» и «сделать всё по полной». Весь день болели ребро, плечо, а к вечеру разнылась ещё и нога, так что быстро ходить он не мог и невольно морщился от боли, чувствовал себя старым и разбитым, что, конечно, не придавало ему бодрости ни на репетиции, ни при общении со Стешей, ни вообще.

И вот теперь, стоя на крыльце, он чувствовал себя так, будто вышел из плена. На улице было освежающе хорошо. За его спиной хлопала дверь, то и дело выходили люди и, склонив голову для борьбы со стихией, пускались вниз с освещённого крыльца на тёмную и ветреную площадь. А Рома понимал, что ему не хочется торопиться, что ему хорошо просто стоять и смотреть на белёсые, как дым, подсвеченные с брюха тучи, и ни о чём не думать. Всё суета сует и томление духа, подумал и вспомнил о ведяне, представилось, как придёт сейчас, а она дома, маленькая, тёпленькая, вся такая невозможная, но живая, и нестерпимо захотелось увидеть её прямо сейчас.

Пока шёл домой, чувствовал, как с каждым шагом возвращалась бодрость. Голова проветрилась. Нога прошла совсем – расходилась, решил Рома, – боль осталась только в ребрах, но её он за день научился не замечать. Подходя к дому, предвкушая встречу, он чувствовал себя уже другим человеком, так что даже не понимал, что мешало ему быть весь день нормальным, настоящим, вот как сейчас.

Поднялся на веранду, открыл дверь и позвал с порога:

– Яна!

Щёлкнул выключателем, стал стягивать ботинки, не расшнуровывая, с пятки.

– Яна, я дома!

Гренобыч, сонный, щурясь на свет, вышел и сел, лупя на него глаза, ничего не соображая. Рома наклонился, потрепал кота по лобастой башке, выпрямился и пошагал в дом.

– Яна, ты проснулась? Это я!

Он чувствовал себя в радостном возбуждении и предвкушении чего-то очень хорошего. Сразу отправился в спальню, правда, не особо надеясь там увидеть. Так и есть: ведяны не было. Кровать была не убрана, одеяло лежало скомканным, будто постель покинули недавно.

Это Рому приободрило. Он пошёл на кухню, по дороге зажигая свет. В другой комнате и на кухне её не оказалось. Заглянул в бывшую спальню родителей, потом в ванну, туалет, для чего-то проверил кладовку, не отдавая себе отчёт, заглянул даже за откинутую к стене дверь кухни, – но ведяны нигде не нашёл.

В недоумении и растерянности вернулся в гостиную и остановился. Он чувствовал себя обманутым. Он никогда не спрашивал, чем она занимается в его отсутствие, но всегда, когда он возвращался, она была дома, и он к этому привык так, что не мог себе представить другого.

И вот оно случилось – это другое. И это после того, как она сутки проспала. Рома просто не знал, что теперь думать.

В комнату тихонько вошёл Гренобыч, сел у стены и стал спросонок умываться лапой. Вид у него был как у человека, которого не вовремя разбудили и заснуть теперь заново он не надеется.

– Кот! – Рома бросился к нему. – Кот, где она?

Гренобыч поднял глаза не сразу, в них было недоумение. Он ничего не мог на этот вопрос ответить. Рома понял и зажмурился, пытаясь переформулировать так, чтобы и коту было доступно.

– Кот, она ушла? – спросил и снова уставился ему в глаза, как на допросе.

– Ушла, – согласился Гренобыч и хотел отвернуться, чтобы вылизать себе бок, но Рома перехватил его морду.

– Давно? – спросил и тут же снова почувствовал несуразность, невозможность такого вопроса. – Ммм, куда? Она сказала, куда ушла, кот?

Гренобыч глядел возмущённо, потом вырвал морду, поднялся и отошёл. Вспрыгнул в кресло, потоптался там, развалился, откинувшись к спинке, и стал вылизывать мех на сером брюхе. Ничего, кроме невнятного, недовольного ворчания, от него не долетало. Рома чувствовал, как его охватывает отчаяние.

– Кот, пойми, – он подсел к креслу и заговорил, не задумываясь о том, насколько его слова доступны животному, – она же спала. Как она могла уйти? Я волнуюсь, кот. Если она спала, то как ушла? И почему ушла? Она никогда не уходила. Что-то случилось?

Заваленный этой кучей вопросов, Гренобыч стал подёргивать хвостом и шкурой, будто его кусали блохи. Наконец не выдержал, перевернулся, сел и злобно взглянул на Рому. Видно было, что ему не хочется иметь с таким дураком дело, но всё равно придётся, деваться некуда.

– Она спала, – сказал он зло. – Она спала и ушла. Ушла и спала.

– Как это? – изумился Рома. – Не просыпаясь?

– Она спала! – не выдержал кот и встал на все четыре лапы, его хвост извивался из стороны в сторону. – Не просыпалась, спала!

– Хорошо, хорошо, – быстро стал соглашаться Рома, понимая, что, если кот сейчас уйдёт, он совсем ничего не узнает. – А куда? Ты знаешь? Она сказала куда?

– Куда все, туда и она, – фыркнул Гренобыч. – Куда все они. Ты не слышишь? Не слышишь зов?

– Нет, – ответил Рома растерянно. – А что за… зов?

Гренобыч не выдержал, выпрыгнул из кресла и пошёл на кухню, злобно подёргивая шкурой и обивая бока хвостом. Рома хотел бежать за ним, но остановил себя. Да, он не понимал, о чём шла речь, но не мог бы сказать, что совсем этого не знает. Он почувствовал вдруг, что знал, точнее, что-то в нём знало, поэтому расспрашивать сам себя он мог бы с тем же успехом, что и кота – Гренобыч так же не мог ничего объяснить, как и сам Рома.

Он сел на полу, привалившись к креслу спиной, и так сидел, стараясь ни о чём не думать. Он понимал уже, что остался один, это чувство затопляло его. Но это было не просто одиночество. Не просто чувство брошенного человека. Отчего-то он верил, что ведяна ушла не от него, а просто ушла, но это ничего не меняло: он чувствовал себя оставленным в мире, законов которого до конца не понимал, в мире, в котором ещё не научился полноценно существовать. И как научиться без ведяны, не мог представить.

Оглушённый, он вышел из дома. Остановился на крыльце. Сумерки были живые и беспокойные – ветер крутил воздух, свет из окон соседей мелькал через мельтешащие деревья у забора. Рома обошёл дом и остановился у тёмной, голой, холодной под пологом белёсых туч яблоней. Она беспокойно качала кроной и, казалось, старалась плотнее встать в землю, ещё больше раскрыться во все стороны, чтобы устоять на ветру.

Рома стоял под ней и ни о чём не думал. Холодный воздух невидимо двигался вокруг, жил, волновался, посвистывал в ветках. Пахло осенью, перегноем, засыпанием и мокрой землёй.

И вдруг он услышал. Услышал так просто и естественно, что не сразу понял – показалось, что слышал всегда, успел привыкнуть настолько, чтобы не замечать, но вот только настроился – и услышал по-настоящему.

Тихое, но внятное пение, идущее ниоткуда. Женское. Задумчивое. Высокое. Летящее и мягкое. Он поднял голову. Сначала показалось, что звук шёл с неба, но быстро понял, что это не так – пело всё вокруг: пела яблоня и пьяно пахнущая прелью земля, пели тучи над головой, пела невидимая отсюда Итиль. Без слов, один мотив, похожий на колыбельную, и от него на душе становилось одновременно хорошо и тревожно. Хорошо – потому что не могло быть ничего более естественного, чем это пение, тревожно – потому что это и был зов.

Голос звал, и всякий, кто слышал его и понимал, не мог противиться ему – Рома почувствовал это всем своим телом. Захотелось что-то сделать. Непонятно что, но что-то важное. Спрятаться в какую-нибудь норку или берложку, дупло, домик, сделать его себе срочно, прямо сейчас, а если нет – то идти куда-то, бросить всё и идти, идти без устали туда, где будет тепло и норка уже не понадобится. Голос звал уснуть тех, кто не мог терпеть холода, он звал умереть тех, кто не мог бы в нём жить. Голос предвещал зиму.

Рома долго стоял и слушал. Сперва ему казалось, что пение вот-вот прекратится, но потом понял, что этого не произойдёт, что оно звучит всегда, и всё живое слышит его, сверяет по нему свою жизнь и понимает о грядущем, и только он один – или не один? Рома не мог в этот момент понять свою видовую принадлежность, – не слышал его до сих пор, и всё-таки как-то жил, что-то делал. Роме сейчас это казалось странным. Странным и неестественным – выживать, не слыша этого пения, быть глухим в мире, где слышит все.

Теперь он точно знал, что случилось с ведяной. И где она. И что она не придёт до весны – об этом тоже пел голос. И не имело смысла её искать. Она была в безопасности, как медведь в берлоге, белка в гнезде, барсук в норе, жаба, зарывшаяся в грязь, ящерица и змея в прелых листьях. Она была дома, и никто, даже Рома, – никто не был ей нужен сейчас.

Он вдруг почувствовал, что стоит в одних носках, и они уже насквозь сырые – как был дома, так и вышел. Наклонившись, снял их; по телу продрало ознобом, как поставил ноги на мокрую и холодную землю. Постоял и вернулся в дом. Теперь можно было поужинать. Можно было лечь спать. Можно было впервые за это время войти в Сеть, проверить почту, почитать новости. Почитать книжку. Послушать музыку. Сделать что-то, чего всё это время не делал. Сердце успокоилось, тревога улеглась.

А пение это – он теперь твёрдо знал – больше никуда от него не уйдёт.

Глава 6

Так и случилось. С того дня, проснувшись и ещё не открыв глаза, он уже слышал – отдалённое, приглушённое стенами, но всё же пение было. Теперь Рома мог различать в нём интонации, фразы и смыслы. Солнце, мороз, хорошая погода – понимал он и только тогда открывал глаза и смотрел в окно, чтобы убедиться: да, солнце, да, холодно, и погода действительно хорошая. Будет снег, снег, снег, надо спать, спать, спать, – слышал в другой день, и действительно: небо было, как сырой войлок, сыпало, не переставая, так что хотелось одного – спать.

Это вдруг открывшееся ему пение удивительно придавало сил, не позволяло впасть в уныние, и он каждый день чувствовал себя бодрым и приподнятым. Опустевший без ведяны дом не выглядел брошенным: пение будто бы соединяло их, и Рома, постоянно думая о ней, понимал, что не тревожится. Завтракая, он открывал окна, чтобы слышать лучше, и проветренный, выстуженный, пронизанный солнцем дом стоял праздничный и словно бы к чему-то готовый – и ровно так чувствовал себя сам Рома. Уходя на работу, двигаясь по городу, он ловил себя на том, что ни о чём не думает, как в лесу. Его сперва удивило это – он и не знал, что может так в городе. Он привык смотреть на город, как на серую, тесную среду, неестественную для жизни. И вдруг он осознал, что животные, деревья и птицы, живущие здесь, не видят город таким. Город для них был просто местом обитания, так же включённым в общий ток бытия, местом чуть более грязным, но таким же естественным. Ничто не отделяло его, не делало изгоем относительно леса, или поля, или реки. Город так же жил в ритме земли, здесь также было слышно это пение. Для Ромы это было действительно удивительное открытие.

Другим открытием было, что люди и правда не слышат его. Теперь, когда для него самого этот звучащий всегда и всюду ненавязчивый голос стал естественным, он не понимал, как можно его не слышать. В пении была и информация, и связь всех со всеми – и только человек был лишён его. Почему так, Рома не мог понять. В ДК, на улице, всюду он пристально вглядывался в лица, пытался найти в них ответ – и понимал, что его просто нет: люди лишены этого по своей природе.

Впрочем, не все. Одним утром, уже подходя к ДК, Рома услышал на площади иступлённый вой, а потом смех и разухабистое пение. Выйдя, он остановился и увидел в другом конце, возле остановки, расхристанную, обтрёпанную фигуру, которая шла, шатаясь и размахивая руками, и выла. Он тут же узнал в ней Ленку, ту самую, свою бывшую одноклассницу. Но теперь Ленка выглядела не пьяной, а безумной. Она хохотала, цеплялась к людям, выпрыгивающим из остановившегося троллейбуса, а когда её кто-то грубо пихнул в плечо, поскользнулась, упала и стала на всю площадь жалобно причитать, как никто её не любит и никому она не нужна. Люди брезгливо обтекали её с двух сторон.

– Тихая так-то, – услышал Рома проходивших мимо женщин – они явно обсуждали Ленку. – У нас на Рябининской жила.

– Мозги пропила, – кивала головой вторая.

– Мать её там ещё, в третьем подъезде, – продолжала первая. – Нормальная так-то.

– Да обострение это. Осеннее. У них так. Весной и осенью…

Продолжая разговаривать, они вошли в администрацию. А Рома вдруг понял, что Ленку корёжило именно от пения, именно от неумолчного этого голоса со всей той грустью, о которой он пел сейчас. Может, она его и не слышала, во всяком случае, точно не осознавала, но он всё равно проникал через её расшатанную нервную систему, через её прозрачное от алкоголя сознания – и вот Ленка выла и корчилась, не понимая отчего. Она была сейчас похожа на животное, и Рома понимал, что помочь ей ничем нельзя. Да и не видел необходимости. Посмотрев на Ленку, он пошёл в ДК.

Там шли последние репетиционные дни. Готовились актёры, готовили сцену – выстраивали декорации, подгоняли реквизит. Репетировали теперь не в музее, а в зале, отодвинув на утро все плановые музыкальные прогоны. Художница ДК, неопределённого возраста маленькая, сухонькая тётя Лиза, со спины похожая на девочку, но грустными глазами спаниеля выдающая, что смотрит на мир уже не один десяток лет, – эта тётя Лиза вдруг ощутила себя чуть ли не самым главным человеком в спектакле и вела бесконечные примерки костюмов, бесцеремонно выдёргивая актёров с репетиции. Хотя было решено, что специальных костюмов не будет, одежда самая обычная, в чём ходят каждый день, – casual, сказал было Рома, но его мало кто понял, – тётю Лизу это не избавило от уверенности, что без правильно подшитых штанов и без хорошо подогнанной блузки спектакль провалится, не начавшись. Сопротивляться ей было бесполезно. Приходилось останавливать репетицию и ждать, пока она что-то подшивала или подворачивала прямо на человеке. Человек в этот момент виновато улыбался. Тётя Лиза удалялась, сцену начинали сначала.

Несколько раз прибегал дядя Саша, сидел в первом ряду, вздыхал и ахал в самых драматических местах. Не выдерживал, вскакивал и подбегал к Роме, который обычно расхаживал у сцены, хлопал по плечу:

– Театр же, настоящий театр! Из ничего ведь, из ни-че-го! Ну ты… Ну я не знаю! Уважаю. – И восторженно вглядывался в глаза. Рома пожимал плечами. Для него слово театр не было похвалой, поэтому он не знал, как реагировать.

Время от времени являлись и Стеша, и Сам. Этот тихонько сидел где-нибудь на заднем ряду, не подавая голоса, ничего не говоря, так же тихо уходил в дальнюю дверь, тогда как Стеша обязательно принималась критиковать и комментировать. Рома останавливал репетицию, терпеливо ждал, пока она выговорится, не соглашаясь и не споря. Когда она уходила, продолжал как шло. Он уже давно решил, что никакого профессионализма от собравшихся для этой постановки людей не добьётся, да и глупо его ждать, а поэтому позволял событиям течь своим чередом, спектаклю – выстраиваться самым естественным для него образом, как получалось у актёров, как складывались сцены.

Сам он жил теперь только им: до премьеры оставалось каких-то две недели.

Но, конечно, как бы к нему ни готовились, день спектакля подкрался незаметно. Накануне Рома допоздна писал, потом всё сводил в один файл, рассчитанный по секундам сцен – он хотел доверить включение музыки Тёмычу, а для этого надо было всё выстроить так, чтобы тот даже не думал о происходящем, следил только, чтобы звук был всегда. И между тем, даже если сцены вдруг затянутся – чего от его актёров можно было ожидать – или сократятся, музыкальная канва должна остаться актуальной. Рома давно это придумал, а вот взялся в последний день, поэтому просидел всю ночь, соединяя, дополняя, обрезая, заполняя паузы; в итоге так и заснул в кресле.

Разбудил его Тёмыч, притащившийся утром на работу.

– Какие люди! – пророкотал он над головой Ромы, так что тот вздрогнул и открыл глаза. Тёмыч лыбился всей своей оспятой физиономией. – Дома уже не ночуешь? Жена выгнала?

Рома сел, с трудом соображая, как он здесь оказался, вспомнил – и дёрнулся к мышке, разбудил компьютер, уставился в окно программы: вдруг показалось, что он мог забыть сохранить всю работу.

Но нет, всё было нормально, файл, готовый, выпестованный, на месте.

– Я тебе потом… – начал говорить хриплым спросонок голосом, но горло свело. Он сглотнул всухую. – Потом всё покажу, – закончил глухо, поднялся и поплёлся в туалет, возвращать себя к жизни.

ДК уже был погружен в суету, какой обычно здесь не бывало. Казалось, в премьерном возбуждении находились все, даже кто не занят в постановке. Актёры собрались к полудню. Они находили необходимым подняться в рубку, просунуть голову в дверь, найти глазами Рому и подобострастно поздороваться.

– Ещё один отметился, – весело отсчитывал Тёмыч. – Засвидетельствовал своё почтение господину режиссёру.

Рома тоже кивал в ответ и отворачивался, делая вид, что ужасно занят, хотя на самом деле ничем не мог заняться весь день, но и тянуть нервы с актёрами ему не хотелось. Выбираясь иногда из рубки, видел, как они собираются группками в коридорах и на лестнице ДК, повторяют сцены, перекидываются диалогами. Рома старался не слушать и даже не смотреть в их сторону. Они выглядели бесприютными, словно им некуда было приткнуться. На самом деле – и Рома это понимал – они просто не хотели идти наверх, в музей, или укрыться в какой-нибудь другой комнате – им бы там казалось, что они пропустят момент, когда откроют зал и их наконец пустят за сцену.

В зале шли последние технические приготовления. Из рубки было видно, как деловито расхаживает там Петрович, что-то укрепляя и приколачивая. Помогать ему был допущен только Капустин, и то на правах «подай-принеси»: то и дело он выходил, и Петрович аккуратно запирал за ним дверь, через какое-то время подходил к ней снова, прислушивался – видимо, у них была отработана система условного стука – и впускал Кочерыгу с удлинителем, каким-нибудь пакетом или обрезом ткани.

Тёмыч, изнывая от безделья, комментировал это, меняя голоса, но неизменно оставаясь в стилистике бразильских сериалов:

– Вот ещё, попробуй это. Лучший провод с центрального рынка! Ты знаешь, сколько мне пришлось пережить, чтобы добыть его для тебя! – гнусавил он и тут же, включая заикание, отвечал: – П-па-асмотрим, па-асмотрим, как мы можем исп-пользовать этот обрезок. Ах, он мал! Несчастный! Ты п-пожадничал п-продавцу рубль, и теп-перь он нам не п-пыригодится!

– Кстати, ты отмазался у Стеши? – спросил вдруг своим голосом, обернувшись к Роме, и переход был столь неожиданный, что он его не понял:

– В смысле?

– Ну, в смысле крана. Чего она сказала?

– Ничего.

– То есть как? Прямо взяла и отпустила с миром?

– Никуда она не отпускала, – туманно ответил Рома.

– Эй, погоди. Ну, ты ей хоть сказал, что два раза не получилось? Ну, в смысле, что получилось, но что получилось. И что не будешь использовать. – Тёмыч от волнения стал косноязычен, не хуже дяди Саши.

– Ты же сам просил не рассказывать, ну, я и не рассказывал. Я же не ябеда тебе.

– То есть как?! – Тёмыч взвился. – Ты ей до сих пор не сказал? Ты представляешь, что будет, когда она увидит?

– Чего она увидит?

– Не чего увидит, а чего не увидит! Когда ты не полетишь, короче. Ты прикинь, что будет! Да она же тебя вышвырнет отсюда к чёртовой матери! И пофиг ей до всего – пусть даже вам премию какую театральную за спектакль дадут. Ты это хоть понимаешь?!

– Спокойствие, Тёмыч, только спокойствие. Дело житейское. Никто никого выкидывать не собирается. Мне льстит, что ты так переживаешь, но…

– Ничего я не переживаю! Просто если ты не полетишь, а она не знала, так она и меня того, под горячую руку. За нефиг делать. – Он крутанулся в кресле и надулся. Рома подошёл к нему и похлопал по плечу:

– Тёмыч, всё будет путём: я полечу. Всё как заду…

– Чего?! – Тёмыч взвился ещё пуще, словно у него в кресле была катапульта. – Куда ты полетишь?! Да никуда ты к чёртовой матери не полетишь! Ещё не хватало! Ты угробишься, а в Зубцы поеду я! Ищи дурака! Даже не думай, понятно! Я в этом не участвую!

Он орал ему в лицо и брызгал слюною. Рома сначала смеялся, махал руками, пытаясь его успокоить, но было ясно, что не поможет, Тёмыч шёл в разнос. Изловчившись, Рома положил ему обе руки на плечи и, глядя прямо в глаза, твёрдо сказал:

– Успокойся. Всё будет хорошо. Ты мне можешь верить.

Тёмыч замер, как будто его связали. Он смотрел на Рому ошалело, но злоба в глазах потухла.

– Да делай как хочешь, – пробурчал он. – Мне-то что, в конце концов…

– Вот и славненько. Я тебе потом объясню, что и когда двигать.

Однако Тёмыч был прав: к полёту пора приготовиться. Рома вспомнил, что хотел для этого сделать, и вышел из рубки.

Этот вариант он придумал давно, но держал его за отступной, поэтому до сих пор им не занимался – сделать чучело, закрепить его на кране, при правильной подсветке разницы с живым человеком никто не увидит. Вспомнился человекоподобный ватный снеговик, которого ещё в сентябре принёс с чердака, – он идеально подходил: лёгкий, почти невесомый и большой. Лица нет, ну и не надо, всё сделает свет – Рома был уверен, что совпадение будет полным.

Снеговик так и лежал среди реквизиторского хлама. Рома бережно вытащил его из угла, усадил на стул возле двери. Чучело завалило голову, смотрело пустым лицом в потолок. Оно не было похоже на снеговика, не было похоже и на Итильвана, ему хорошо было бы играть Страшилу в спектакле про девочку Элли, но такого спектакля не было, так что придётся играть кого скажут. Рома прикинул, не стоит ли уже сейчас поднять его наверх, но решил, что рано, лучше сперва поднимется сам, всё проверит, а потом уже с ним.

Над сценой была установлена большая металлическая конструкция, которой он собирался воспользоваться. Лестница, которая вела туда, была узкой, но оказалась очень удобной и не гудела под ногами – что, несомненно, полезно в разгар спектакля. Конструкция представляла собой каркас из сваренных металлических трубок, расположенных по кругу над всей сценой, на ней крепились прожекторы, блоки с дополнительными кабелями и прочее техническое оборудование; у неё даже имелись небольшие перильца, чтобы без риска обогнуть сцену и быстро оказаться в любой точке.

Стоять на тонких железных прутьях над пустотой сцены было непривычно, всё хотелось за что-то схватиться. Рома порадовался, что не взял с собой снеговика. Свет снизу долетал разреженный и неверный. Потолок над залом был ниже, нежели над сценой, так что рельсы от крана оказались на уровне глаз, а сам кран, прижавшийся сейчас к дальней стенке, у рубки, казался маленьким спящем зверем.

Только сейчас, увидев его, Рома понял, что лопухнулся: надо было подогнать его сюда, как же он сейчас станет его примерять? Достал телефон, набрал Тёмыча. В трубке разыгралась какая-то приторная музычка, любезно установленная вместо гудка; сам хозяин к телефону не подходил. Есть у него привычка прятаться от мамахена: выключать звук у телефона, а потом говорить, что был занят. Занят он, конечно. Отсюда видно, как занят. «Ладно, пока всё проверю, а потом спущусь, попрошу Тёмыча включить кран и притащу чучело», – решил Рома.

Он прошёл до середины наружной, нависшей над залом дуги и остановился. Отсюда открывался первый ряд кресел и сцена. От взгляда вниз ладони взмокали, и сердце принималось неприятно, с оттяжкой колотиться. Конструкция была настолько хорошо сделана, что казалось, её просто нет, и ты по непонятной причине висишь в воздухе и смотришь на зал под ногами. Он был тёмный, спящий; голоса Петровича и Капустина глухо отзывались за сценой. И как всегда перед представлением зал был полон предвкушения и ощущения зреющего чуда.

Изловчившись, Рома лёг на железную конструкцию примерно напротив того места, где кончались рельсы крана. Представил, сможет ли дотянуться до его шеи из этого положения. Как же он мог не подогнать его сюда, чтобы попробовать? Ну да ладно. Действовать надо будет быстро и предельно осторожно – не дай бог уронить что-нибудь вниз, это будет провал. Но вроде должно получиться: дотянуться до крана, прикрутить к нему ватного Итильвана и отпустить. Кран отогнать обратно к рубке, а уже оттуда, в свете прожектора и через дым и колыхание световой реки, медленно повести назад, к сцене. Рома представил, как будет клубиться искусственный дым в свете прожектора и зелёно-синих, мутных лучей, создающих речное качание, траву и воду, – и показалось, что он лежит на прозрачном льду и смотрит вниз, в тёмную и таинственную реку. Где-то там, в её спящем нутре, мог родиться Итильван, где-то там – и нигде больше.

Вдруг показалось, что пение стало громче, нахлынуло запахом реки, ветром и свежестью воды, закружилась голова – Рома зажмурился и перевёл дыхание, чтобы не навернуться.

Тут послышались голоса – двери в зал оказались открыты, входили люди. Ввалились всем гуртом взволнованные актёры. Сразу ринулись на сцену, ходили по ней, громко обсуждая, кто и где в какой момент стоит, смотрели в зал с видом людей, готовых к решающей битве. Роме не понравилось их настроение. Стоило бы спуститься к ним и успокоить – после опыта с Тёмычем он был уверен, что ему это удастся. За ними влетела обвешанная пакетами тётя Лиза и принялась командовать громким и неприятно надрывным голосом, призывая всех срочно переодеваться, пока есть время.

Наконец они все утекли за кулисы, и Рома уже собрался спускаться, как вдруг двери снова открылись и вошла новая группа: спиной вперёд, опережая всех, вкатился оператор с камерой, сбоку от него торопилась девушка-журналистка с микрофоном с эмблемой местного телевидения, с другой стороны поспевали двое ребят с диктофонами, тоже журналисты, с радио или из газеты, а после, с видом важных начальников, осматривающих свои угодья, выступали три мужика, среди которых Рома с изумлением узнал дядю Сашу. Он был в новом, синем в тонкую светлую полоску костюме, смотрелся очень представительно и уверенно. Он говорил, глядя в камеру, о национальном возрождении и роли искусства, а остальные двое не менее уверенно и глубокомысленно кивали.

И тут Рома понял, что и правда надо держаться, чтобы не упасть: он узнал и этих двоих – именно их три месяца назад ведяна избивала в заднем коридоре ресторана «Ёлочка». Конечно, никаких следов уже не осталось, но ошибиться Рома не мог.

– А как скажется сегодняшняя премьера на экономике города? – обернулась девушка-журналистка к одному из них, и тот, став ещё толще и напыщенней, принялся говорить о развитии отрасли, о перспективах нового строительства, которое неизбежно грядёт, особенно сейчас, в свете укрепления национальной идеи… Кто же он такой, соображал Рома. Мэр?

Из-за его плеча к журналистам протолкивалась Стеша. Она сияла, как хозяйка дома, которая принимает гостей. За её спиной брюзгливой тенью маячил Сам, стараясь не попасть в кадр.

Тут в кармане завибрировал телефон.

– Да, – сказал Рома, прикрывая трубку ладонью.

– Алло! – Звонил Тёмыч. – Алло!

– Да. Говори.

– Это ты говори. Тебя там заживо похоронили, что ли? Чего хрипишь?

– Я слушаю. Чего тебе?

– Это тебе чего. Звонил же.

В этот момент делегация двинулась к противоположному выходу из зала. Рома, балансируя с трубкой, встал на ноги и заговорил в голос:

– Да не важно уже. Я приду сейчас.

– И правильно, что придёшь. Я тебя битый час жду!

– Зачем? – удивился Рома.

– Два часа до начала. Два часа! – рокотал Тёмыч в трубке. – Думаешь, режиссёр, так и всё…

– Чёрт, – сплюнул Рома. Он и правда забыл о времени. – Иду, не бухти.

Нажал на отбой и поспешил к лестнице.

Дальше времени для него просто не стало. Он носился между залом и рубкой, тридцать раз проговарил с Тёмычем, что и когда включать, убеждаясь, что тот запомнил и сделает правильно. Несколько раз, пока Рома бегал туда-обратно, его ловила Стеша и пыталась что-то властно внушить. Несколько раз он врезался за кулисами в плотную, вязкую толпу актёров, ему казалось, что они повисали на нём, каждый со своими страхами и надеждами, они ждали поддержки, ободрения, и Рома, как мог, отвечал им, но бежал дальше – к дальнему щитку с электричеством, к крайнему монитору, к прожектору в глубине сцены… В этой суете он перестал думать не только о времени, но даже как будто забыл, что происходит и к чему, собственно, они готовятся, поэтому, когда вдруг, выскакивая из рубки на лестницу, обнаружил, что у дверей зала собираются люди, что они уже поднялись из фойе, что уже толпятся в ожидании, когда их пустят, – ему как будто ударило в голову: он вспомнил и о спектакле, и об Итильване, и о недоделанной своей работе с чучелом.

Бросив всё, Рома рванул в реквизиторскую, по дороге позвонив Тёмычу, чтобы срочно подогнал кран к сцене. Кулисы уже были опущены, актёры толпились на низком старте. Они как будто тоже отключились от реальности, перестали существовать, уйдя в себя – девушка, сидящая у самых ступеней на сцене, подняла глаза и мазнула почти неживым взглядом, так что Рома вздрогнул и не сразу узнал её – это была одна из ботаничек, которая играла главную роль. Всё же он нашёл в себе сил улыбнуться ей, как надеялся, ободрительно.

И тут же, у входа в реквизиторскую, столкнулся с тётей Лизой.

– Ах! – Она побледнела, увидев его, закатила глаза и прикрыла рот рукой таким театральным жестом, что актёрам можно было бы у неё только поучиться. – Это вы! Но как?! – воскликнула она, и у Ромы отлегло от сердца: в первый момент подумалось, что у неё плохо с сердцем. – Уже начало! Сейчас будет первый звонок! А вы! Вы!

– Что? – не вытерпел Рома. Он и сам понимал, что скоро звонок, а у него ещё чучело в реквизиторской.

– Не одеты! – трагически выдохнула тётя Лиза, делая огромные глаза.

Рома невольно опустил глаза на собственные ноги, боясь не обнаружить джинсы, как в дурном сне. Но нет, джинсы были на месте. Он уже собирался тёте Лизе об этом сообщить, раз сама не видит, но она вцепилась ему в локоть и поволокла за собой в гримёрку – на другую сторону, противоположную реквизиторской.

– Но я не участвую! – попытался сопротивляться Рома.

– Как не участвуете! А первый выход! Чей первый выход? У вас аналогичный костюм с Итильваном.

Рома заткнулся. Конечно, он не подумал, во что будет одето чучело. А она была права. Ну и балбес!

– Хорошо, хорошо, только, пожалуйста, быстрее, мне ещё надо…

– Всем надо, – оборвала его тётя Лиза.

Они уже ввалились в небольшую комнатку, где в обычных обстоятельствах проходил кружок шахмат и шашек, а теперь устроили вторую гримёрку, и все актёры, не занятые в первых сценах, сидели там. Воздух был спёртый, пахло человеческим потом, немытыми ногами и тяжёлым волнением. Люди подняли на него те же глаза, какие поразили Рому за кулисами. Он постарался ни на кого не смотреть, только по-дурацки улыбался, а тётя Лиза увлекала его за локоть в угол, где на стульях лежала куча тряпья.

– Вот. Вот, – стала перебирать одной рукой, другой не отпуская его, будто мог убежать. – Это не то. Не то… А где же… Ага, вот это!

Наконец она обернулась, протягивая холщовую рубаху и такие же штаны. Рома, задохнувшийся в первый момент от стоявшего здесь духа, уставился на них, как баран на новые ворота.

– Переодевайтесь. – Тётя Лиза не ждала его одобрения, она всучила ему одежду, а сама отвернулась, присела, стала швыряться под стульями. – Сейчас. Ещё обувь дам.

Рома на вытянутых руках оглядел штаны и рубаху. Всё было явно большое. Большое для него, а значит, гигантское для чучела. Как он, в смысле, оно в этом полетит?

– А пояс? – спросил он.

– Что – пояс? – Тётя Лиза не обернулась.

– Мне нужен пояс. Как я…

– Ах, ну конечно! – Она принялась снова швыряться на стульях и скоро достала плетёный красный пояс. – Вот. Что же вы стоите? Переодевайтесь! Время!

Рома понял, что пора ретироваться.

– Да, да, я там. Там! – Он дёрнул к двери.

В тот момент, как он заскочил в реквизиторскую, по всему ДК прокатился непривычный звук, который он не мог не опознать, – первый звонок. Нервы дёрнулись, захотелось ускориться. Он забегал из угла в угол. В реквизиторской оказался Петрович, сидел на стуле посреди гор коробок и тряпья и пил кефир. Он меланхолично поворачивал голову за Ромой. Потом откусил от большой булки и спросил, жуя:

– П-потерял чего?

– Снеговик. Тут был. – Рома остановился, огляделся и отчётливо вспомнил, как посадил его на стул у двери. На этом же стуле теперь сидел Петрович. – Видел?

– Неа. – Тот равнодушно пожал плечами и отхлебнул. – Мы… м-может, Стеша?

– Она приходила? – спросил Рома с ужасом, не понимая всю бредовость вопроса.

– П-приходила. Вроде, – снова пожал плечами Петрович. – Не знаю.

Нет, при чём тут Стеша, сдался ей снеговик. Рома ринулся снова, перетряхивая коробки в углах и выкидывать вещи на пол.

– А м-может, не Стеша. Эта, С-сывета была ещё вроде, – продолжал тем же меланхоличным голосом Петрович. – Ну, из с… с… секретарской. Мы… м-может…

– Ей-то зачем? – прорычал Рома в отчаянье, выныривая из гор тряпья. Снеговика не было. Это было ужасно, но факт – его не было.

Он выскочил из реквизиторской и стал искать за кулисами. Актёры с удивлением уставились на него: похоже, лицо у него было совершенно безумное. Они поднимались, когда он подскакивал к ним, заглядывая под стулья. Готов уже был спрашивать, не видел ли кто, но тут в воздухе дважды мелодично прострекотало.

Рома обмер и остановился.

Он слышал, как гудит, наполняясь людьми, зал. Слышал, как шоркают ноги, хлопают тугие спинки кресел, перекликаются голоса. Как вздыхают, переводя дыхание, взволнованные актёры. Как шуршит на рельсах кран, послушный руке Тёмыча, подъезжает к сцене.

И всё бесполезно. Потому что снеговик пропал. И весь спектакль пропал, если не будет первой сцены. Если река не вынесет Итильвана. Если та река, что сейчас наполнялась людьми, их шепотом, шорохом, дыханием, не породит сына, на которого будут все надежды, все чаяния.

Весь спектакль.

Чувствуя себя обречённым, Рома наклонился. Пластмассовыми пальцами, как мог быстро, расшнуровал кроссовки и стянул их вместе с носками. Без единой мысли в голове, стал натягивать белые штаны прямо поверх джинсов. Они большие, наделись легко. На свитер натянул рубаху. Подвязался поясом. Красный пояс на белой ткани – это красиво, хотя и слишком, для Итильвана – слишком. Ну и ладно, что же теперь. Зато босой. Босой, как и положено Итильвану – сыну реки, бездомному, не от мира сего.

Он скользнул за кулисы и стал быстро подниматься вверх по чёрной лестнице. Слаженно и тихо, как будто каждый день делал это.

Сверху зал и правда казался рекой, живым, колышущимся её дном. Она тихо шумела, она жила своей жизнью, и Рома понял, что ему нравится смотреть на людей именно так.

Их было много. Казалось, сошёлся весь город. Никогда ещё их зал не был так полон. Стояли в проходах, сидели на ступеньках. У самой сцены с обеих сторон были установлены камеры. Они оглядывали то и дело головы, выхватывая кого-то, потом опять оборачивались к спящим кулисами. Чаще всего снимали, разумеется, первый ряд, где сидели главные люди: те самые, кого видел Рома днём, во главе с дядей Сашей. Те самые, которых била ведяна три месяца назад.

Рядом с дядей Сашей Рома увидел маленькую Любовь Павловну. Дядя Саша нежно придерживал её за локоть.

Рома поймал себя на том, что забыл, ради чего поднялся. Волнение отступило, осталось только холодное понимание. Внизу прострекотало три раза, потом раздался записанный голос Стеши: «Уважаемые зрители! Просьба отключить мобильные телефоны». Стешин голос не отличался мелодичностью, зато был требователен настолько, что никто не смел ослушаться – по залу замелькали белые экраны. Тёмыч стал тушить свет. Пять минут – и всё начнётся.

Что начнётся?

Рома быстро прошёл на середину полукруглой конструкции и остановился – крана не было. Кран, который должен был ждать его здесь, который Тёмыч должен был подогнать сюда, к центру, еле угадывался у дальней стены. Там, над светящейся рубкой. Где маячит Тёмыч – Рома мог разглядеть тёмное пятно на светлом фоне. Сидит и отсчитывает время, чтобы дать старт, чтобы включить музыку и всё начать.

Но что начать, если кран там – а он, Рома, здесь?!

Позвонить! – вспыхнуло в голове, и Рома полез в карман джинсов, который сейчас был под брюками, запутался, еле достал. Ему казалось, что он двигается сейчас очень медленно, как будто в воде. Достал, набрал. Та же сладенькая музычка. Ну же, ну. Где ты там? Возьми трубку! Дьявол… Или Тёмыч, послушный голосу Стеши, тоже отключил звук? Нет, не берёт.

Тут прошли отсчитанные две минуты, и поплыл по залу искусственный дым. Робко зажёгся первый прожектор – зелёный, потом, как будто сам собой – второй, алый, глубоко над сценой, озарил отсветом зал. И тут же включилась музыка: глухие, низкие, будто идущие из глубины звуки, стали наполнять пространство, плеск волн, и лёгкое бормотание воды, и шум, и бурление, как будто нырнул и плывёшь, и вода тебя окружает.

А потом совсем другой звук поплыл над всем этим. Так что Рома сел на прутьях и перестал вглядываться в темноту, ожидая, когда двинется кран. Потому что услышал пение. Накатываясь издали, будто воспоминание, будто еле слышные обрывки с другого берега, оно становилось всё громче и отчётливей: пели его бабушки, которых он записывал когда-то в деревне, но пели они не то, что сохранила магнитная лента: они пели про Алёшу, пасущего коней на другом берегу Итили, про Алёшу, потерявшего свой табун. Пели его любимую песню. Он помнил, как они это пели: перед глазами как живые вставали их лица, их смятые морщинами губы, раскрывающиеся песней рты, запавшие глаза, напряжённые, потустронние. Но он помнил ещё, что под запись они ему про Алёшу не пели, ему так и не удалось это записать.

И вот они пели. Через плеск и шелест реки долетали их голоса – молодые, живые. И ами запевала, уверенно и просто, с тем скрытым знанием жизни и смерти, которое проявлялось у этих людей только в момент пения и никогда больше. Рома помнил это и слышал сейчас – а внизу оживала река, она несла волну за волной, она дышала, пришепетывала, и будто запись его памяти, его собственной памяти, летела над водою:

Где же мои кони? – На пустом раздолье

Ничего не чуют, без тебя кочуют…

И тут в качании, мельтешении света и теней зародился яркий луч. Неверный, приглушенный, он вспыхнул и прорезал темноту – от рубки через зал, через реку и её дно, в которое вглядывался, сидя на берегу, Рома. И в этом луче появился силуэт. Он зародился на том берегу, далеко, неясный, нечёткий, и тронулся, несомый рекой, баюкаемый ею.

Голоса смолкли, они сменились одним монотонным пением: молодой женский голос, полный материнской заботы, он напевал простой и знакомый мотив – итилитскую колыбельную. И Рома понял, что её он тоже помнит, хоть и не вспоминал всю жизнь – и не вспомнил бы никогда, если бы не услышал сейчас.

А силуэт всё рос, приближаясь, да и просто рос, рос. Из младенца, каким он был в первый момент, превращался в человека. Он лежал на спине, и его баюкала река. Она несла его на своих руках, и он улыбался вместе с ней, глядя в небо закрытыми глазами.

Он плыл в этой реке – и летел над залом, раскрыв руки, летел, будто плыл, и все следили за ним, все лица снизу смотрели на него, а Рома глядел сверху и не верил тому, что видит.

Потому что это он сам, в белой, мокрой одежде, качаясь на воде, летел над залом.

Это он сам, в белой, мокрой одежде, выплывал и выплывал на берег мифической своей реки.

Это он сам…

Силуэт развернулся, спустил ноги, будто готовясь встать, и стал снижаться к сцене. Пение смолкло. Остался только шум реки. Плеск волны. Запах мокрого песка. Запах рыбы. От реки всегда пахнет рыбой, жизнью. Кричат чайки. Тянет лёгким ветром. Река вынесла Итильвана и оставила на песке. Он остановился, постоял спиной к залу и медленно, спокойно пошёл за кулисы.

Так, как Рома хотел сделать сам.

И как бы он никогда не сделал.

Свет потух, настала полная, впрочем, запланированная тишина. Никто не смел вдохнуть. Сейчас вспыхнут прожекторы, и девушка-ботаничка, преобразившаяся до неузнаваемости, скажет: «Кто ты?» – обращаясь к пустоте, миражу, следам на песке, прошедшему – но пришедшему ли? – Итильвану.

А вода уже смывает его следы.

Зал ждал, боясь вдохнуть. Напряженние накатывало снизу. И в этой темноте Рома отчётливо услышал движение. Лёгкие шаги по мягкому ковролину. Приоткрылась дверь, и на миг он увидел прорисовавшуюся в светлом проёме хрупкую, до рези в сердце знакомую фигуру.

Дверь закрылась, фигура исчезла.

Над сценой вспыхнул свет. Девушка-ботаничка стояла на краю и вглядывалась в пустоту, куда ушёл Итильван.

– Кто ты…

Но Рома не слушал – он спускался с лестницы, как мог быстро.

Потому что ведяна уходила сейчас из ДК. Это была она. В этом он не сомневался.

Он вылетел в коридор, кубарем скатился по задней лестнице, пролетел фойе и оказался на улице.

На крыльце остановился.

Он твёрдо знал, что она не могла уйти далеко. Однако на площади её не оказалось. Пустая, чёрная, с мокрым жёлтым светом фонарей площадь лежала перед ним, голая и безлюдная. Белёсый ветер метался по ней, гудел в проводах. Было холодно и сыро.

Рома почувствовал, что внутри всё сжимается. Он бы даже завыл, наверное, если бы мог перехватить воздуха. Но дышать было тяжело. Он оглядывал площадь, хватая ветер ртом, и твердил про себя: «Ну как же так. Как же. Ушла. Опять ушла».

«Я не ушла, – услышал вдруг отчётливо у себя в голове и подпрыгнул на месте: казалось, она стояла за спиной, но её там не было. – Я здесь».

Он рванул внутрь, распахнул дверь. Она стояла возле пустой будки охраны. Улыбалась, глядя на него, и глаза были живые.

Рома вздохнул, будто достиг дома после долгой дороги, и обнял её, прижался, не веря своему счастью, потёрся щекой о её тёплую голову и волосы.

– Девочка моя, маленькая, яна, как же ты, – бормотал несуразицу. Щекой почувствовал: ведяна тихонько смеялась. Отстранился, вгляделся. Она казалась уставшей, бледной и слегка пополневшей или припухшей, как ребёнок со сна. Рома почувствовал, как горячая нежность заливает душу, выдохнул и сказал: – Пойдём?

Шли домой, держась за руки, как школьники. Совершенно неожиданно, повинуясь какому-то чутью, он повёл её не прямой дорогой, а стал плутать по тёмному, влажному и совершенно безлюдному Нагорному, выворачивая к Итильскому спуску и набережной. Он ничего не рассказывал, ему просто хотелось пройтись по тем местам, где вырос, где прошли детство и юность. Он улыбался, встречая любимые, совершенно не изменившиеся закоулки, щель в заборе, обновляемую из года в год, перекрёстки. Молчал, и ведяна ни о чём не спрашивала, но он был уверен, что она всё понимает: казалось, они ведут внутренний диалог, где Рома говорит и говорит – о себе, о детстве, говорит и не может остановиться, и чем больше вспоминает, тем чуднее кажется ему собственная жизнь, тем дальше она от него становится, как будто изживает он её из себя. Ему уже казалось, что точно так же он может рассказывать о любом другом человеке, чья жизнь знакома ему понаслышке, – всё это так же не имело отношения к нему нынешнему, кто идёт за руку с ведяной, слыша песню осени и ощущая больше, чем раньше мог помыслить. Он вдруг понял, что если бы ведяна спросила, то не задумываясь рассказал бы, где и чем живут сейчас его бывшие школьные приятели, студенческие друзья и даже Лилит, – всё это вдруг стало ему открыто и доступно, но одинаково неинтересно.

Однако ведяна ни о чём не спрашивала. Она доверчиво держала его за руку, и глаза её блестели, когда поднимала их на него и тепло улыбалась.

Так они дошли до набережной, и тут остановились. Итиль, спокойная, чёрная, глубокая и безбрежная, как море, лежала перед ними, сливаясь с небом, с чернотой горизонта, поглощая всё, насколько хватало глаз. Рома замер. Пение здесь казалось громче: река лежала перед ними, остывающая, засыпающая, и пела без слов, улыбаясь неизвестно чему.

Ведяна отпустила его руку, подошла к краю парапета, опустилась на колени и низко наклонилась, чтобы коснуться воды. Рома внимательно следил за ней: вода к зиме всегда отступала, держалась очень низко, и он испугался, что ведяна может упасть. Но она уже выпрямилась и села, глядя перед собой на глянцево мерцающую в свете, идущем от города, прибрежную воду. Так посидела некоторое время, пока Рома мог хорошенько рассмотреть её профиль, и правда припухшие щёки, слегка отёкшие веки.

Потом она подняла голову, посмотрела на него снизу вверх и сказала, виновато улыбнувшись:

– Я устала. Пойдём к тебе.

Это прозвучало так просто и человечно, что Рома еле сдержался, чтобы не подхватить её на руки и не броситься домой. Помог подняться и повёл с набережной снова по Спуску, а потом переулками, окружёнными заборами и блестящими разливами луж.

Здесь совсем не было фонарей, но Рома вдруг понял, что не нуждается в свете: он прекрасно видел и так. Вся жизнь этого района теплилась за заборами, пахло перегноем, бензином и собаками, но, пока они шли, ни одна из них не подала голоса.

Было тихо, только шумел где-то высоко ветер. Они не встретили ни одного человека.

Уже свернув в свой тупик, Рома расслышал вдруг, что ведяна тоже тихонько напевала – Рома узнал ту самую колыбельную, что звучала в зале.

Войдя в дом, гостья напрямую отправилась на кухню, села на стол, сцепив лодыжки, и уставилась на него. Она как будто ждала, что сейчас он начнёт готовить, как обычно, а она снова будет смотреть. Рома улыбнулся и почувствовал, что совершенно не голоден. Ведяна посмотрела на него с удивлением:

– Тебе нужно есть.

Он пожал плечами и ничего не ответил. Он вдруг понял, что она пришла ненадолго, что это вообще чудо, что она здесь, и ему совершенно не хотелось тратить это время на еду. В электрическом свете резко выделялись круги у неё под глазами, скулы стали как будто выше, она даже слегка подурнела, и он понял, чего стоило ей проснуться сейчас и прийти ради него.

Он подошёл к ней, склонился, прижав к ее лбу свой лоб, и закрыл глаза. Почувствовал, как она естественным движением раздвинула колени, пуская его ещё ближе, обхватила ногами за бёдра. Прижался к ней, почувствовав её тепло и запах, но вожделение не колыхнулось, чему он сейчас был рад: он испытывал только благодарность и нежность, и чувствовал её слабость, не мнимую, а настоящую – и слабость, и хрупкость, и усталость.

– Куда ты уходишь? – спросил неожиданно, хотя ничего, совсем ничего не хотел спрашивать. Слетело с языка.

– Домой.

– Ты не можешь остаться здесь? Здесь твой дом.

– Нет, – услышал и почувствовал, что она улыбается. Открыл глаза. Её, закрытые, были так близко, что он не различал черт. Но она действительно улыбалась. – Мой дом там. Здесь – твой. Сейчас зима. Я не смогу жить здесь зимой.

– И ничего нельзя сделать? – Он сам не знал, откуда в нём столько горечи.

– Нельзя. – Он ощутил, как она качает головой. – Я не могу стать тобой. Ты не можешь стать мной.

– Я понимаю. Я всё понимаю. – Он закивал, чтобы отогнать вновь подступившее отчаянье: на самом деле он ничего не понимал и не хотел. – Спасибо. Спасибо, что пришла сегодня.

– Я обещала. Было второе желание, и я выполнила его. Ты летел. Ты видел? – Она улыбнулась и вгляделась в него с прежней игривостью. Он улыбнулся в ответ. – Ещё третье. Что ты хочешь?

– Я хочу только, чтобы ты была со мной.

Он выдавил это из себя усилием и улыбнулся, почувствовав, насколько жалкой вышла улыбка.

Ведяна покачала головой:

– Это не желание. Ты сам знаешь.

Он пожал плечами. Его затопляла такая тоска, что думать о чём-то сейчас не мог. Она поняла это и сказала:

– Хорошо. Позже. Скажи мне позже. Или Итили. Если не мне, скажи это ей. Она – это я. Почти.

– Почему не тебе? – Он заволновался. – Ты вернёшься?

Её лицо стало слегка растерянным, как бывало всегда, когда он, забывшись, употреблял будущее, и она словно бы теряла почву. Но быстро нашла её и сказала:

– Вернусь. – Потом улыбнулась лукаво и добавила: – Мы вернёмся.

– Мы? – Рома не понял. Ведяна снова посмотрела на него весёло, а потом кивнула, давая понять, что то, что он в эту секунду подумал, – именно то, ради чего она действительно сегодня пришла. – Мы, – повторила, и в голосе звучала гордость.

Она была наивной и смешной в этот момент. Чтобы не рассмеяться, он обнял её, закопался в волосы, вдохнул, и хотел что-то сказал – как почувствовал, что она зевнула и обмякла в его руках.

Отстранился. Вгляделся в лицо. Она засыпала.

– Пойдём. Сюда, – сказал шепотом.

Взял её на руки и отнёс в постель. Уложил, прикрыл одеялом. Она тут же свернулась калачиком. Он погладил её по голове, отстранился. Кровать скрипнула.

– А ты? – пробормотала она, не открывая глаз.

– Я тут. Спи.

Снял свитер и футболку. Обернулся, стаскивая джинсы.

– Я хотела тебе что-то сказать, – проговорила она. – Я что-то… для того пришла…

Обернулся, вслушиваясь. Она молчала.

– Ты уже сказала.

– Нет. Другое, – пробормотала мягким голосом. – Что вы говорите. Что ты сказал уже мне… А я…

И замолчала. Он ждал. Но она спала. В тишине комнаты, в тишине дома и мира он слышал её дыхание.

Подождал ещё немного, потом вытянулся рядом. Лежал без сна, глядя в потолок. Томился ощущением чуда и счастья.

Часть 3

Чужой

Глава 1

С этого дня началось новое время его жизни, не похожее ни на что, бывшее с ним раньше.

О том, что всё изменилось, он догадался, ещё не проснувшись. Во сне его качало, крутило, болтало в воде, но наконец вынесло на берег, и он лежал, улыбаясь непонятно чему, пока не почувствовал, что просыпается: вернулись ощущения тела, и он понял, что холодно; потом вернулся и слух, и он понял, что не слышит прежнего пения, но слышит другое – ещё более меланхоличное, почти незаметное.

Это значило, что пришла зима.

По комнате протопали лапки, мягко, но уверенно. Гренобыч вспрыгнул на открытое окно, остался сидеть на подоконнике. Зрение тоже вернулось, и, хотя Рома ещё не открывал глаз, он через веки видел, что света в комнате стало больше.

Наконец он сел, обернувшись к окну. Оно оказалось распахнуто, обе створки – настежь. Рома подивился, что совсем не замёрз. В абсолютном безветрии на улице медленно падал снег, покрывая сад, пустырь и холмы за забором: всё уже было белое, снег шёл всю ночь и успел укрыть пространство.

Ведяны рядом, конечно, не оказалось. Рома и не рассчитывал застать её утром. Он знал, что она уйдёт – теперь до весны. Подумав так, Рома вдруг с удивлением и каким-то беспокоящим, зудящим чувством понял, что не представляет, когда это – весна. Попытался подумать вперёд, но не нашёл там ничего, одна пустота, и поэтому никак не удавалось себя успокоить тем, что вот, дескать, весна наступит и ведяна вернётся. Весны впереди не было, был только снег и отсутствие ведяны здесь и сейчас. Но это странное, непривычное чувство пустоты впереди тревожило больше, чем пустота вокруг: Рома чувствовал, что ведяна на самом деле рядом, он мог даже слышать её и разговаривать, если захочет. Да, она спит, но теперь он точно знал, где она, что с ней, и это делало его спокойным.

Это удивило его и обрадовало. Ещё накануне, засыпая и понимая, что она уйдёт, что уже утром он её не застанет, а потому борясь со сном как можно дольше, он был уверен, что сойдёт с ума от волнения, впадёт в депрессию от невозможности быть рядом с ней. Однако ничего подобного сейчас не чувствовал. Он был спокоен и даже счастлив. Счастье это не имело причины, оно происходило из этого белёсого, как разлитое молоко, утра, из новых ощущений свободы и времени, оно заполняло его естественно и просто, как воздух. Спокойствие же это было объяснимо: он знал, что с ведяной всё хорошо. Что в том месте, где она сейчас – под мшистой корягой, под снеговой шапкой, – ей тепло и ничто не может её потревожить. Что так она делает всегда, и ничего более естественного для неё не может быть.

Именно потому, что она не человек.

А я – человек? – подумал Рома, и в этот момент Гренобыч обернулся, посмотрел на него через плечо. Рома улыбнулся ему. Кот не слышал, конечно же, его мыслей, обернулся просто так. Он и не хотел ничего говорить, но все его эмоции были настолько очевидны, что не требовали слов: он не был рад зиме, он не любил снег и не любил ходить на улицу, когда там всё белое и холодное. Дома, он останется дома, – Гренобыч встал на лапы, потоптался, примериваясь к прыжку, скользнул с подоконника и вдруг растянулся, как гармошка, – начало всё ещё на подоконнике, спиной к Роме, а конец, точнее, голова Гренобыча растягивалась сторону кухни.

Рома с изумлением следил за ним. Этот растянувшийся кот, образ кота казался прозрачным, но был виден совершенно ясно. Он повторял траекторию движения Гренобыча. Он походил на воронку, тёмный колодец, уходящий в некую точку, где началось движение. Рома посмотрел туда, на подоконник: оставшийся там образ сидящего спиной Гренобыча, постепенно разворачивающегося и вытягивающегося вниз, начинал таять. Рома не выдержал, поднялся и протянул руку, пытаясь потрогать то, что он ещё видел, – рука прошла сквозь воздух: никакого кота там давно не было, он спрыгнул и ушёл на кухню полминуты назад.

Рома посмотрел в окно. На фоне белого неба в сторону дальнего леса протягивалась чёрная нить – это летела ворона, оставляя позади себя след. Яблоня казалась объёмней, чем обычно; следы на её стволе говорили о том, что по ней ночью бегали мыши, хотя никаких мышей давно не было.

Рома потряс головой. Видение пропало: не было кота, не было и его следа, растянутого через всю комнату, небо не расчерчивалось вороной, а яблоня стояла, как всегда, привычная и простая. У нас что-то не так со временем, вспомнил Рома слова из какой-то книжки и понял, что не так со временем теперь у него: он его стал видеть. Видеть, как оно есть: другим измерением, в которое помещены все живые существа.

Он ухмыльнулся и покачал головой. «Ну, спасибо тебе, яна», – сказал, посмотрев куда-то в потолок, будто она могла его видеть, и пошёл умываться.

Придя на кухню, он обнаружил в себе ещё одну перемену: ему было всё равно, станет ли он как-то контактировать с миром людей или нет. Пойдёт ли на работу, будет ли там что-то делать или с этого дня больше не появится там. Он мог бы и не появиться, он это чувствовал – работа как таковая была ему совершенно не нужна, ДК, полный людьми, представлялся сейчас не то клеткой, не то и правда серпентарием в прямом смысле слова, где, запертые и за это одно уже злые друг на друга, сидели люди. Нет, Рома помнил, для чего они ходят на работу, что дают деньги и зачем ходил туда он сам – ради доступа к музыкальной технике. Но всё это сейчас не вызывало у него никаких эмоций – как и будущее, которого не существовало, о котором нельзя было даже помыслить, Рома просто помнил, что оно есть. Что оно когда-то у него было.

Стоя на кухне и взбивая яйца с молоком, размышляя о людях и о работе, он вдруг ощутил удивительную свободу, которая как шарик с воздухом повисла где-то на уровне желудка. Он больше не был привязан к миру, его ничто, совершенно ничто не удерживало в тех формальных, вынужденных отношениях, которые его всегда тяготили. Его собственная жизнь, как и жизнь всякого живого существа, была самоценна, независимо от того, чем её заполнить. Впрочем, даже заполнить её чем-то глупым и неважным в том ощущении свободы, в котором Рома сейчас оказался, было бы невозможно: чувство ценности жизни как таковой противилось любым оценками. Нет, Рома понимал и знал, что он для чего-то нужен, он даже видел, что его тянет к людям, – но это были отношения не вынужденные, обусловленные необходимостью, неестественные в условиях замкнутого пространства ДК, а суть и смысл его жизни.

Осознав это, Рома был очень удивлён – ничего подобного до сего дня он не испытывал.

Так всё-таки я человек? – спрашивал сам себя после завтрака, уйдя в ванну, собираясь чистить зубы и так и замерев с пастой на щётке, глядя на отражение. Глаза были счастливые и спокойные. Тёмного колодца времени, который, Рома был уверен, он представлял собой тоже, зеркальная плоскость не отражала. Она вообще ничего особенного не отражала, кроме счастливых глаз, спокойного лица и какой-то блуждающей улыбки, которую Рома раньше за собой не знал.

Человек, решил он и принялся чистить зубы. Всё-таки человек. Больше, нежели что-то другое. И даже кто-то другой, – добавил потом и ухмыльнулся.

И так, счастливый и спокойный, не торопясь, он почистил зубы, оделся и вышел из дома.

На улице было светло и морозно – светом ударило по глазам, стоило выйти за дверь, морозец перехватил дыхание. Стало весело. Улица, прибранная снегом, лежала тихая, чистая – такой она бывала так редко, что Рома залюбовался, шагнув за калитку. Пространства словно бы стало больше, глухие заборы вдоль дороги стали незаметны, лужи на раздолбанном асфальте смёрзлись, пропали грязь и мёртвые лопухи, и всё стало пустым и приятным для глаза. Улица походила на идеальный чертёж самой себя – без деталей, один росчерк в перспективу. Рома шёл по обочине, замечая следы прошедших перед ним собак, людей и кошек, и купался в чувстве дома, которое почти не посещало его в этом тупике, где прошла большая часть жизни.

За поворотом он приостановился, оглядывая улицу 40 лет Победы с её обрубленными с весны тополями и пятиэтажками. Здесь всё было уже не так весело, машины съели лёгкий снежок, превратив его в грязную кашу, но тротуар, кусты и обочина были белыми, будто укрытыми к празднику. В киоске на углу светилось окошко. Рома глянул на него, вспомнив продавщицу, но никакого чувства это воспоминание не вызывало. Он повернул налево и двинул в сторону ДК.

Однако не успел пройти двух шагов, как остановился и круто развернулся на месте.

У двери в киоск, на каменной плите, изображавшей ступеньку, сидел, сжавшись в комок, грязный серый кот. Слипшаяся шерсть топорщилась во все стороны. Глаза были прикрыты, щёлочки спеклись гноем. Выглядел кот неприятно. Рома сделал к нему шаг. Тот не отреагировал. Он казался спящим, но Рома понял, что это забытье, в какое впадают больные, как люди, так и животные. Сначала он хотел постучать в дверь киоска – возможно, кот жил здесь, он бы вошёл и отогрелся. Ему хватило бы просто отогреться. Но потом понял, что в киоск его не пускают. Просто тут не было снега, и от двери не то шло, не то мерещилось тепло, которое, конечно, полностью сходило на нет в условии, что сидел он на голом камне. Но этого кот уже не чувствовал – он почти ничего уже не чувствовал, купаясь в алом горячечном бреду.

Пойти дальше Рома не мог. Он даже забыл, что куда-то шёл минуту назад. Приблизился и присел напротив кота, вглядываясь в грязную морду. Кот дремал. Морда выражала терпение и ничего больше.

– Зря ты на камне, – сказал Рома вслух, когда понял, что иначе кота не разбудишь. Но тот и от голоса не пошевелился. – Камень холодный. Он тянет из тебя жизнь.

Кот приоткрыл глаза.

– Холодно. Смерть, – услышал Рома равнодушное и глухое.

– Рано смерть. Где ты живёшь?

Кот не ответил. Рома подумал, как задать вопрос по-другому – этот звучал слишком по-человечески.

– Где ты ночуешь? Рядом?

– Нет, – долетело от кота. Он был слабый, мысли двигались долго. – Давно брожу. Вдали был. Здесь чужие.

– Хорошо. Пойдём со мной. Согреешься. Дам еды. – Рома выпрямился, чувствуя, что ноги затекли. – Мой дом – чужой, там свой кот, но я дам место. Поправишься.

– Нет, – снова долетело от кота. – Не холод. Боль. В животе. Груди. Везде.

И он вздохнул, как будто это давалось ему с трудом.

– Да, это болезнь, – согласился Рома, продолжая вглядываться в кота. Теперь он видел, что тот застыл, что у него воспаления, и простой передержкой в тепле ему не поможешь: нужно лечение. Он вспомнил о ветеринарке, которая была в подъезде одной из пятиэтажек здесь, по 40 лет Победы, где-то в начале улицы – он бывал там один раз, покупал глистогонное Гренобычу, когда тот только прибился. – Пойдём со мной.

– Нет, – сказал кот. – Страх.

– Я буду с тобой. Там лечат. Делают здоровым.

Кот молчал. Похоже, поверить в это ему было трудно.

– Идём. Доверься. Там – жизнь.

Рома пытался найти слова, доступные и понятные коту. У того явно не было опыта общения с врачами, поэтому и страха лечения он не мог знать. Но пробить кокон слабости и бреда, в котором он почти терял сознание, было трудно.

– Люди, – сказал кот. – Нет.

– Люди хорошие, – сказал Рома. – Еда. Тепло. Добрые руки.

Кот снова замолчал. Не задумался – просто забылся.

– Я могу тебя нести, – сказал он.

– Нет. – Кот ответил сразу и даже открыл глаза. Похоже, это его действительно пугало. – Нет, – повторил он.

– Тогда пойдём. Сам.

– Больно. – Кот готов был снова закрыть глаза и провалиться в дрёму, но Рома понял, что нельзя терять время:

– Вставай, – сказал и сделал шаг в сторону. – Я иду. Ты со мной. Сейчас. Вставай.

Он не ожидал, что кот послушается. Но он слышал, что тот больше не спит. Какая-то мысль, пусть недовольство, пусть страх, но что-то шевелилось в его маленьком, грязном и больном теле и наконец вытолкнуло с камня: он встал на лапы и сделал первые шаги, спустившись со ступеньки. Остановился. Ему явно было очень тяжело. Поднять голову не мог, шёл, как будто из упрямства. Но шёл.

– Хорошо. Молодец, – ободрял его Рома. – Ты сильный. Идём. За мной.

Он пятился, и кот шёл. Похоже, он почти не видел своими затёкшими в гное глазами, но шёл на голос и на само присутствия кого-то. Это его держало. Рома чувствовал, что он хватается за него, пусть и не хочет, пусть и боится, но страх смерти был сильнее, и то, что источало тепло и жизнь, влекло его сейчас за собой – это был Рома.

– Молодец. Ты сильный. Идём, – приговаривал он, двигаясь еле-еле, чтобы кот не отстал.

Так, со скоростью улитки, они двинулись в сторону пешеходного перехода – Рома пытался представить, как станут переходить дорогу, это казалось самым большим препятствием, большим даже, чем длинная улица, до конца которой надо дойти. Но машин почти не было: одну они пропустили по встречной полосе, пока добирались до середины дороги, а больше никто не ехал. Кот с трудом забрался на тротуар, тяжело выдохнул и двинулся дальше – Рома не давал ему останавливаться.

На 40 лет Победы стали встречаться люди. Они оборачивались, морщились, вглядывались Роме в лицо, потом отворачивались и ускоряли шаг. Но Рома и до этого чувствовал, что они с котом привлекают внимание: невидимые, по углам и подвалам прячущиеся животные, птицы с деревьев, все следили за ними. Он ощущл недоумение, исходящее от них: зачем? куда? Кот, по счастью, ничего не замечал, и это Рому радовало – животные не любят внимания.

Вывеска с нарочито улыбчивой собакой и довольной жизнью кошкой появилась у предпоследнего дома. Рома очень надеялся, что по случаю раннего часа посетителей в клинике будет немного. И в то же время по мере приближения к подвалу в душе ожила тревога. Рома сам не понимал, с чем она была связана: что его не примут, выгонят с этим котом, ничейным, обречённым, что ему не помогут? Успокаивал себя: не о том, ты сейчас думаешь не о том. Надо только о нём. Ему нужна помощь. И больше ни о чём другом. Но страх не проходил.

Наконец дошли. Рома открыл дверь. Из подвала пахнуло теплом и множеством запахов.

– Сюда, – позвал Рома. – Пришли. Вниз.

Кот стоял не шевелясь. Он принюхивался. Не надеясь разлепить глаза, изо всех сил втягивал воздух и пытался понять, что его ждёт. Пахло страшно. Не просто неприятно: страшно – холодный, равнодушный запах смерти. Рома тоже чуял его. И у него по позвоночнику потек тот же страх. Но он знал, что с ним надо совладать, что он может с ним справиться, что это нужно. И должен кот. Должен – иначе ничего не получится.

– Идём. Сюда. Вниз, – говорил тихо, но настойчиво.

Кот не двигался. Он стоял и нюхал.

– Эй, ну кто там? Не май месяц! Или туда, или назад, нечего выстужать! – раздался снизу старушечий голос, и Рома от неожиданности вздрогнул. Кот не шелохнулся. Голос для него не значил ничего. Во всяком случае, гораздо меньше, чем запах. Рома понял, что надо действовать, и, придерживая дверь, сделал шаг на ступеньку вниз:

– Я иду. Ты за мной, – сказал, привалившись к двери, давая коту пройти. – Иди. Я здесь.

– Я сказала: дует! – капризно прокричали снизу и раздались шаги: старуха вышла к проходу и пыталась разглядеть, что делается наверху.

– Иди. Здесь помощь, – говорил Рома, не обращая на неё внимания и не давая обратить коту. – Тепло. Спокойно, – добавил он, и неожиданно это подействовало: кот будто решился, качнулся вперёд и пошёл. Рома прикрыл за ним дверь. Кот медленно, как слепой, спускался по ступенькам, останавливаясь на каждой и отдыхая.

– Куда? Дворового, блохастого! Совсем, что ли, с ума посходили! Ты куда его тащишь, заразить всех тут хочешь?

Старушечий голос звенел и неприятно резонировал в замкнутом помещении подвала. Рома не оборачивался и не обращал на неё внимание. В коридорчике перед кабинетом стояла скамья, к ней он и повёл кота: под ней можно было спрятаться. Кот это понял тоже, забрался под укрытие, тут же сложился в клубок; его стало трясти. Рома сел сверху, чтобы кота не было видно за его ногами, и только тогда поднял глаза, чтобы посмотреть на кричавшую женщину.

– Грязь, вонь, зараза! Как можно?!

Она была пожилая, но ещё не старая – голос оказался старше, чем лицо. Хотя в полутьме подвала Рома плохо разбирал её черты, но видел, что маска возмущения и недовольства давно исказила их. Говор был не местный. На ней было серое пальто, какие носили лет тридцать назад. На другой скамье у противоположной стены стояла старая тряпичная сумка и там сидела маленькая белая собачка. Она сжалась и поскуливала, поджимая лапу, стыдливо и испуганно слушая голос хозяйки. Та никак не могла успокоиться.

– Он вам мешает? – спросил Рома тихо, пытаясь взглянуть ей в глаза.

– Мешает? Это зараза! За-ра-за! Это истреблять, а не тащить куда…

– Вы пришли к врачу? – спросил Рома так же спокойно.

– Твоё какое дело?! Я требую, чтобы это сейчас же…

– Мы тоже пришли ко врачу. Потому что он болен. Как и ваша собака.

– Это всё никак, это никуда…

– Нельзя потише! – раздался ещё один голос: открылась дверь, и из неё выглянула женщина в белом халате, крупная, с недовольным лицом. Она что-то жевала. Пахнуло хлоркой.

– Вот, полюбуйтесь! – тут же обернулась к ней тётка. – Это куда вообще? Такое вот – ужас что! Зараза, я не знаю уж как…

Врач строго оглядывала коридор. Со света ей было плохо видно. Рома понял это и пошевелился, подвинул ногу, показывая кота под лавкой.

– Вот, я же вам, такое… – начала женщина, но врачиха её перебила:

– Вы его как поймали? – спросила, дожёвывая.

– Я не ловил, – сказал Рома. – Мы пришли вместе.

– Так нельзя! Сплошная, я говорю… – завелась снова женщина. Врачиха посмотрела на Рому, недовольно скривившись, проглотила то, что было у неё во рту, цыкнула зубом, пытаясь вынуть застрявшую еду, и властно спросила женщину:

– У вас что?

– Собака, – засуетилась та, моментально меняясь голосом, начиная заискивать и даже как будто став меньше ростом. – Вот, мы в среду приходили, ставили укольчик…

– Зайдите, – перебила её врачиха и скрылась в кабинете. Женщина вприпрыжку бросилась к своей собачке, смяла её в охапку так, что та снова заскулила, и заскочила внутрь, подобострастно прикрыв за собой дверь.

Стало тихо. Стало слышно, что где-то в конце коридора журчит в унитазе вода, ходит пар по трубам, бурлит канализация. На улице, у двери, процокали каблуки.

Рома закрыл глаза, откинувшись к стене. Звуки приблизились, стали громче. Капала из крана вода, прямо в дырочку слива, звучно и ясно: кап-кап-кап. Металлически звякнуло что-то за дверью кабинета. Собачка скулила, поджимая хвост, на ярко освещённом докторском столе. Кот не спал, его трясло в лихорадке, яркие образы мелькали перед глазами. Он умирал. Рома чувствовал это, но ничего не мог сделать. Совсем ничего не мог больше сделать. «Яна, зря ты доверила это мне. Я ничего не умею. Совсем ничего», – подумал он, и в этот момент что-то рядом скрипнуло.

– Есть кто? – раздался женский голос, моложе и звонче. Рома открыл глаза: свет вырывался с другой стороны, из другой двери. Там стояла такая же белая, так же резко и грубо пахло, только белая была потоньше и нежнее. – Заходите, – сказала она и растворилась в ярком сиянии кабинета и его нестерпимых запахах. Рома наклонился под лавку: кот ничего уже не понимал и не слышал. Он взял его на руки. Тот не сопротивлялся. Рома внёс его в кабинет.

От яркого, сильно пахнущего и страшного захватило дух. Рома вошёл, ничего не видя.

– На стол кладите, – услышал голос за спиной. Там стучало и хрустело: распечатывала свежую пачку, надевала латексные перчатки. – Что это у нас? Ой. Ваш, что ли?

– Мой. – Рома услышал свой голос, и картинка стала проявляться: кабинет, стены, стол в клеёнке. На неё он опустил кота. Тот скорбной тряпочкой растёкся по плоскости.

– Похвально, конечно, – говорила женщина, кладя на него уверенные руки в перчатках. Дергала веки, заглядывала в глаз, уши, зубы. – Только обманывать не надо. Давно подобрали?

У неё было овальное лицо под белой медицинской шапочкой. Крашенные чёрным ресницы, красным – губы. На коже крупные поры, в них запала пудра, всё видно в ярком безжалостном свете. Но черты приятные. В них было сострадание. Рома почувствовал, что начал расслабляться: им с котом повезло.

– Минут пятнадцать, – признался он.

– Понятно. – Женщина покачала головой. – Ну, и что вы хотите?

– Что с ним? – спросил Рома.

– Ну, так сразу сложно. Охлаждение. Обезвоживание. Вероятно, воспаление. Нужно смотреть. Узи. Ну, витамины. Но это лечение, вы понимаете? Деньги. – Она оценивающе взглянула Роме в глаза. Он закивал.

– Я понимаю.

– Стационар нужен будет. Возможно, уколы. Вы возьмётесь?

– Я никогда… – Рома развёл руками.

– Ясно, – перебила его женщина. – Ладно, что сейчас делаем? Смотрим?

– Смотрите, конечно. – Рома не понимал, какие могут быть вопросы.

– Нет, вы понимаете, что это значит? – Она начала раздражаться.

– Да, конечно.

– Что деньги и всё… Вы понимаете? – Она ему не верила. Ей нужно было это сказать.

– Да, я понимаю. Лечите. Надо лечить. Он умирает.

– Ну, ещё не то чтобы… – Она снова положила на тело кота руки. Пощупала, перевернула. – Хотя… Ну, тем более. Вам это надо? – Она снова обернулась, не убирая уже рук с тела кота. Ждала ответа, будто не могла поверить. – Вы просто поймите: бывает, приносят – полечите, все дела. А потом – нет их. А у нас работа, вы понимаете, мы не благотворительность.

– Лечите, я заплачу. – Рома поспешно закивал: ему не хотелось, чтобы она продолжала этот разговор. Она вгляделась в него с недоверием, отчего лицо её сделалось старше, покачала головой.

– Ну, хорошо. Посидите. – И наконец отвернулась к коту, занялась им.

Рома отошёл к стене, опустился на стул. Прикрыл глаза. Слышались звуки. Слышалось пение. Кот плыл на его волнах. Оно успокаивало, баюкало, качало. С ним было не страшно. Оно уносило его, и он не боялся уплыть.

В кармане зазвонил телефон. На экране высветилось: Тёмыч.

– Я выйду? – спросил тихо.

– Да, конечно. Можете там. – Она не подняла головы. Натянула на лицо маску. Что делала, Рома не видел.

Шагнул к двери, в коридоре взял трубку.

– Алло? – Почему-то стал прикрываться ладонью. На лавках уже сидели, ждали. Поднял на него снулые глаза равнодушный к происходящему лабрадор. Монотонно мяукала в переноске кошка.

– Чего алло? Весь город на ушах после вчерашнего. А его нет!

– Тём, извини, я не могу, тут дело…

– Дело будет, когда придёшь. Знаешь, что тебя все ждут? С собаками ищут.

– Что случилось?

– Нормально так: что случилось. Кто-то сперва это самое, спецэффекты всякие, не предупредил же никого, меня-то хоть мог за дурака не держать, а потом – что случилось? – Он говорил по привычке нахально, но голос был возбуждённый и даже радостный, что для Тёмыча звучало очень странно. – Спектакль-то вчера того! О-го-го! А ты пропал. Тебя ждали, искали…

– Я потом, Тём…

– Какой потом? Шуруй давай. Тебя тут днём с огнём! Уже заколебали!

– Я приду. Скоро.

– Скоро! Не скоро, а быро! Одна нога тут, другая – тоже тут!

– Хорошо, хорошо. Я буду. Хорошо.

И нажал на отбой.

К ДК он подходил через полчаса. Кот всё в том же состоянии был оставлен в клинике. Ничего утешительного о нём Рома не услышал, но обещали следить, колоть и в случае чего накормить. При необходимости звонить. Рома оставил за него все деньги, которые были с собой, и обещал зайти вечером. Когда это – вечером, он не понимал, но знал, что люди говорят так в подобных случаях.

На площадь он вышел с непривычной стороны – от остановки троллейбуса. ДК издали казался спящим: утренних мероприятий не было, до вечерних секций далеко, никто не заходил, не хлопал дверями. Он стоял в глубине площади монолитом, оплотом культуры, и Рома улыбнулся, увидев его с этой точки: он был такой же нелепый и смешной, как напыщенный и глуповатый человек.

В фойе было пусто. Точнее, почти пусто. Никто не бегал, не суетился, не раздавал распоряжений. Только в глубине, у стены, стояло несколько человек. Рома узнал троих из ЛИСа – обе девушки-ботанички и молодой человек, который играл во вчерашней пьесе неверующего мужика Кирилла. Рома подивился, что за всё это время так и не выучил их имён, различал по ролям. Ещё там была девушка с большим микрофоном и оператор с камерой, они оба нацелили свои орудия на дядю Сашу, который с уверенным видом стоял перед ними и говорил на запись.

– Работы предстоит много, – долетело до Ромы по гулкому пустому пространству фойе. – Это и проведение народных, национальных, хочу подчеркнуть, праздников. Не тех показнушных, советское наследие нам надо оставить, а настоящих, по канонам. Необходимо привлечение молодёжи, ради знакомства с традиционной культурой, коренными ценностями. Это можно делать здесь, на базе нашего Дома культуры. Ещё развивать музей, открывать новые экспозиции. В городе есть уникальный архив, который ждёт своего рассмот…

На этих словах дядя Саша сбился, потому что одна из девочек-ботаничек, которая стояла лицом к двери, заметила Рому. Её глаза расширились, она вытянула шею и принялась интенсивно кивать в его сторону, не произнося при этом ни слова. Дядя Саша обернулся, и все обернулись вместе с ним. Оператор опустил дуло камеры и выглянул из-за её чёрного бока.

– Рома! – первым выдохнул дядя Саша и ринулся к нему. Остальные поспешили следом, будто их повлекло волной. – Роман Никитич, дорогой! Мы же тебя ждём! Вчера… это просто… это прямо я не знаю… потрясающе, весь город, все зрители, все вот прямо, ты знаешь – это же что такое было-то! Шик! Восторг! И ты, ты всё – я знаю, не могу, прости, не могу удержаться!

Он добежал и стал жать ему руку, заглядывая в глаза. Лицо его стало таким же мягким и наивным, как Рома помнил, потеряло напыщенность, а речь – гладкость. Обычный, прежний дядя Саша, восхищённый и увлечённый. Рома улыбнулся.

– Ну что ты, при чём тут я. Всё они. – Он кивнул на ребят и протянул руку парню, но тот будто не заметил и не пожал. Они все вытянулись под его взглядом и смотрели с нездоровым восторгом. Из-за их спин выдвинулась журналистка, кивнула оператору, тот протиснулся тоже и стал налаживать камеру. Дядя Саша заметил их, приосанился, сделал шаг в сторону:

– Пару слов для прессы, Рома, надо, – стал убеждать с серьёзным видом, заглядывая в глаза. – Национальный подъём, ты понимаешь, всё это чтобы. Степанида уже готова, счастлива, чтобы ещё раз, опять, и ребята, актёры. Любовь Петровна – да, всё это, обязательно такое! Восторг, восторг! И дух, и колорит! И главное-то! Итильван! – выдохнул дядя Саша и замотал головой, зажмурившись, растеряв все остатки слов. – Откуда, как?! С полётом, Ромочка, это было – просто – я не знаю… что?! Голограмма? Это… как оно… лазерное шоу? Но слушай – как живой! Это ты прямо… ну очень!

В этот момент в лицо Роме придвинулся микрофон в большом чёрном ветроуловителе. Замаячило лицо журналистки: красные губы, из черноты ресниц глядящие тёмные глаза, неестественно золотистая копна волос. Красные ногти на чёрной ручке микрофона.

– Роман Никитич, два слова о вчерашней премьере: ожидания оправдались?

– Я ничего не ждал. – Он пожал плечами, обернулся к камере. Она методично и равнодушно всасывала их время. Воронку затягивало в чёрный раструб. Лица человека за чёрным аппаратом он не видел.

– Ну как же, репетиция, подготовка… Говорят, у вас уже был опыт работы в постановках? Вы работали за границей? Расскажите, как вам пришёл сюжет этой пьесы?

Журналистка говорила как автомат. Глаза её не менялись, крашеные губы двигались без эмоций. Похоже, она не очень понимала, о чём спрашивает. Вечером посмотрит запись, поймёт.

– Мне ничего не приходило. Вся пьеса, весь сюжет – это они. – Рома кивнул на ребят, которые всё ещё стояли по струнке. – Без них бы ничего не было.

– Нет, ну вы всё-таки расскажите, как проходила работа, наши зрители…

– Я просто делал, что они хотели.

Микрофон опустился, лицо вытянулось, глаза смотрели с недоумением. Рома понял, что сказал всё, что мог. Обернулся к дяде Саше и пожал ему снова руку. Ему нравился этот человек, хоть он и научился менять маски быстрее, чем думал, зачем ему это.

– Саш, встретимся. Я к себе.

И, больше ни на кого не глядя, стал подниматься по лестнице. «Блин, ну и что это было!» – пролетело возмущённое по фойе голосом журналистки.

– Ром! – услышал в спину, когда уже был на своём этаже. – Ром, погоди! – Он остановился. Дядя Саша догнал его и замер. Только что бежал, хотел даже, похоже, развернуть его за плечо, но будто ударился о его взгляд и обмер. – Ну, ты чего! Люди к тебе, час ждали, а ты как-то… прямо. Это же телевидение, это надо, понимать должен. Город гудит…

– Я им всё сказал. – Рома пожал плечами. Он понимал, что дядя Саша ждал от него другого. И, наверное, раньше он мог бы ему подыграть, но сейчас не хотелось. Как и задумываться, почему так. Теперь ему хотелось делать только то, что он чувствовал правильным. Любое другое поведение казалось невозможным. Он понял это, когда увидел втекающее в камеру время.

– Но Ром! Сейчас такие перспективы открываются! Это же чтобы – прямо вот бери и начинай: национальный центр, театр, культура! Всё как хотелось! Прямо вот сейчас! Я ещё это – ну, такую базу, чтобы прямо… ну вот там…

– Ты делай, делай. – Он положил руку ему на плечо. Почувствовал, как дядя Саша под его ладонью замер, будто стал из дерева. – Это тебе нужно, я понимаю.

– Это всем нужно. Итилитам – всем! Триста лет нас не знали, не замечали, как нацию, я имею в виду, триста лет нас не было, кое-как выжили, и вот же, вот, теперь самое, самое то, люди почувствовали, они поверят!

Дядю Сашу при каждом слове будто пробивало изнутри. Словно некая сила рвалась через него, и он рвался вместе с нею, всей душой желая того, о чём говорил.

– Хорошо. Что ты хочешь? От меня.

– Воссоздать нацию! – сказал дядя Саша со всем пафосом, выпятив грудь. – Вернуть то, что было.

– Но это невозможно. Во-первых, никто не знает, что было, а во-вторых… Всё меняется. А если что-то уходит, значит, оно людям не нужно. Просто – не нужно. То, что нужно, не уходит.

– Нет, нет, – дядя Саша замотал головой, как упрямый бык. – Я хочу вернуть культуру. А культура – это то, что создаёт нацию. Я верю… ну, что можно… чтобы было. Культура, песни, история…

Рома ухмыльнулся, хотя не хотел.

– Только порядок не такой: нация создаёт культуру, а не наоборот. Ты хочешь идти обратным путём.

– Нет! – рявкнул дядя Саша, но тут же осёкся и сказал тише: – Нет. Нация никуда не делась. Они просто забыли. Мы забыли. Люди не чувствуют корней. Поэтому. Потому что…

– Они забыли, потому что перестали в этом нуждаться. То, что нужно, не забывается, я про это и говорю.

– Нет, нет, людям нужно! – почти с испугом затвердил дядя Саша. – Они просто не знают. Не знают, откуда что брать. А мы покажем. Мы всё откроем и покажем. А иначе-то как?

– Иначе? – Рома пожал плечами. – Ну, что-то другое появится. Появляется уже.

– Но это же чу-жо-е! А нам нужно своё, ты понимаешь?

– Нет ни эллина, ни иудея, – пробормотал Рома, снимая руку с его плеча. Разговор был бессмысленный, он уже понимал это.

– Нет, ты, главное, не отказывайся, ладно? – бросился к нему дядя Саша, почувствовав его настроение. – Я тебя особо это… ну… привлекать не буду. Так… ради совета, а? Ну, может, ещё чего. Театр вот. Ты же не хочешь бросать театр? Здорово же получилось. Все теперь хотят. Любовь Петровна, актёры, зрители, Степанида…

– Любовь Петровна пусть занимается. Я же её просто заменял.

– Да, но она говорит – у тебя талант! Иначе бы не было… А с полётом! Ты знаешь, это же просто гениально – с полётом! Никто не понял – Рома, как?! Никто не понял!

Только не рассказывай. Никому не рассказывай.

– Это кукла была, Саш, – сказал Рома и отвёл глаза. – Набитый ватой снеговик.

Дядя Саша вгляделся в него, а потом рассмеялся, приобняв за плечи:

– А ведь врёшь. Врать-то не умеешь – а врёшь. Ну ладно, не хочешь говорить, и не надо. Пусть секрет. Я же всё понимаю – я всё, правда… Ты, главное, не отказывайся. Хорошо?

– Ладно, ладно. – Рома взялся за ручку двери. Он стал уставать от дяди Саши, от этого разговора, в котором не было смысла. – Только ведь я тебе не нужен. Тебе никто не нужен.

Дядя Саша смотрел на него, будто не понимал. Потом протестующее замахал руками:

– Нет-нет, что ты, ну как же, без тебя, это как же…

– Хорошо, хорошо, я здесь, – перебил Рома, лишь бы не спорить. – Если что – всегда здесь. – Кивнул, прощаясь, и вошёл в рубку.

– Это надо, как всех всколыхнуло-то! – осклабился Тёмыч вместо приветствия. Он сидел с кружкой чая лицом ко входу, и лицо это было язвительным. Рома понял, что он подслушивал. – С утра на ушах стоят. Стеша. Сам прибегал. Прикинь – Сам! Удостоил. Ты давай вовремя приходи, а то достанут.

– Да это только сегодня. Завтра уже пройдёт.

– Пройдёт, как же, – хмыкнул Тёмыч. – Ты у них теперь за кого-то, я не знаю… пророка, что ли. Чуда ждут. Когда по воде ходить будешь? Людей исцелять. О, может, я тебе свою мутер подкину? А то она на больничном вторую неделю, задолбала, житья никакого. Хоть из дома беги. Может, ты её это – того?

Он сделал какой-то мутный жест руками. Рома поморщился и обернулся к своему компьютеру. Включил, стал щёлкать мышкой.

– Отстань. Не умею я никого лечить. Да и вообще ничего не умею, – повторил он, и вдруг что-то запоздало щёлкнуло в мозгу, он обернулся, пристально вгляделся в Тёмыча. Какая-то непонятная, раздражающая, скребущая деталь в его облике не давала покоя. Но Рома не мог уловить, какая и где.

– Чего? – Тёмыч заёрзал под его взглядом. – Ты это, давай потише. Нормально всё?

– Нормально. – Рома ответил не сразу и заморгал, разгоняя наваждение. Вернулся к компьютеру, продолжил щёлкать мышкой – сегодня кинопоказ, он хотел заранее приготовить файл. Он уже понял, что раздражало его в Тёмыче, что казалось лишним, инородным. Увидел, но сделать с этим ничего не мог. – Ты бы сам к врачу сходил, – сказал, не отвлекаясь от монитора. – Мне сдаётся, у тебя язва начинается. Чем раньше сходишь…

– Чего! – Тёмыч поперхнулся, поставил на стол кружку и с неприязнью уставился на него. Рома это чувствовал, не оборачиваясь. – Вот спасибо! Вот вообще… ничего лучше сказать не мог, а?

– Я при чём? – Рома пожал плечами. – Ты лучше не злись, а сходи и проверься. И пирожки эти не жри, – он обернулся и кивнул на жареный пирожок в пакете, который лежал рядом с пультом. – Они жирные. Тебе вредно.

– Ага, лучше тебе скормить, – буркнул Тёмыч, отворачиваясь в кресле.

– Можно и мне, – усмехнулся Рома, возвращаясь к монитору. Тёмыч глянул на него злобно, потом демонстративно взял пирожок, развернул и смачно откусил половину, стал громко жевать.

– Потом не говори, что я тебя не предупреждал, – бросил Рома через плечо.

Тёмыч закашлялся, поперхнувшись, выплюнул остатки в пакет, со всей злости запустил в мусорное ведро и шумно вышел из комнаты.

Глава 2

Через несколько дней жизнь его стала походить на странный, сюрреалистичный сон, из которого Рома никак не мог выбраться.

Всё началось с того, что Тёмыч, скрепив сердце, сходил ко врачу, пожаловавшись на боли в желудке, – и обнаружил гастрит и начало язвенной болезни. Тут же по ДК и по городу поползли слухи. Говорили, что Рома излечивает людей взглядом, заряжает воду и даёт настои лечебных трав. Говорили также, что во время спектакля он летал над залом без видимых подручных средств. Видео с этим полётом в первый же день появились в Сети, снятые на несколько мобильных со зрительских мест, однако все были такими мутными и контрастными из-за яркого луча, что понять, что там летит, было невозможно. Однако никто об этом не задумывался. Как-то само собой стало понятно: конечно, летал; раз умеет лечить, почему бы не летать?

В ДК потянулись люди.

Они стали приходить к Роме, разыскивали его по зданию, поджидали на улице. Они заглядывали в глаза, терялись и не могли начать разговор, а только жадно, с испугом вглядывались в него, пытаясь понять, пытаясь соотнести с тем, что сами себе придумали. Рома усмехался, отворачивался и спешил пройти мимо. Он понимал, что они видят в нём не то, что в нём есть, ждут от него не того, что он мог бы им дать, и поэтому их ждало неизбежное разочарование. О себе же он знал точно, что ничего не умеет.

Поэтому если всё же останавливался, если заговаривал и позволял себе отвечать на их вопросы, так только потому, что понимал: он видел немного больше, чем они, – и всё. Это не делало его лучше или умнее их. Просто он видел. Взгляда в чёрный колодец, образующий их жизни, было ему достаточно, чтобы понять, откуда тянутся их болезни, и прежде, чем они начинали рассказывать о себе, он уже знал, что с ними. Но этого было ему достаточно и для того, чтобы понять, что никто, совсем никто, кроме самого человека, не сможет ничего исправить, вылечить, залатать, починить.

Поэтому с каждым он говорил по-разному. Кому-то советовал срочно идти лечиться, другим – перестать это делать, потому что ничего другого они уже не хотели. Кому-то, кто жаловался на бедность, велел сразу же, не медля, устраиваться на первую подвернувшуюся работу, просто чтобы прекратить это нытьё, а другим велел уезжать в город побольше и искать работу там. Одним матерям, жаловавшимся на детей, он советовал отстать от ребёнка, месяц не заглядывать в дневник и вообще снизить контроль, а другим велел сейчас же идти в школу, забрать чадо с уроков, покататься с ним на лыжах или пойти в кафе.

Почему-то каждый раз оказывалось, что эти простые решения, которые он предлагал, были для людей самыми сложными. Они замирали, ахали, принимались оправдываться, упрашивать его о чём-то. Но Рома ничего другого не мог им сказать. Всё это было для него так просто и понятно, что он отвечал рвано, почти брюзгливо и торопился скрыться – от этих глаз, от их тягостного ожидания.

Однако скрыться не получалось: с каждым днём людей приходило всё больше. Видя, что перекрыть этот поток он не в силах, Рома попробовал его хотя бы упорядочить и стал просить Капустина направлять всех в комнату шахматного клуба, пустующую до вечера, чтобы люди не бродили по зданию. Следующим шагом было установить время, когда он мог бы к ним прийти и выслушать.

– Ты, мож, ещё и записывать на приём начнешь, а? – зло плевался в окошко Капустин. – Секретутку себе нашёл!

Но всё же делал, как Рома просил. Так за несколько дней людской поток удалось упорядочить, и Рома больше не боялся спускаться в фойе, чтобы не нарваться на очередного посетителя.

Чаще других приходили люди, страдавшие от алкоголя. Они приходили сами или их приводили родные, но всегда они были страждущие, стесняющиеся самих себя, как дурной болезни. Рома узнавал их по глазам. Ничего не спрашивая, он шёл к Капустину, у которого всегда была заначка, наливал сто грамм и заставлял бедолагу выпить залпом, при всех. Зрители сначала смотрели на это с омерзением, отворачивались, возмущались, подглядывали исподтишка, с болезненным любопытством, а потом, видя, как несчастный давится, но пьёт, как краснеет его шея и наливаются кровью уши, все принимались хохотать. Роме в этот момент становилось страшно. Он видел, что толпа становится неуправляемой, что из них лезет злое, но заставлял себя не бояться, а спокойно смотреть на пьющего, не обращая внимания на остальных и не давая им воли.

Несчастного обязательно потом обильно рвало, он выскакивал на улицу и возвращался бледный, зелёный, умывшийся снегом. «Ещё?» – спрашивал Рома. Больной зеленел больше и снова убегал под общий смех и неприятные шутки. Только один человек попросил выпить снова, и его увозили из ДК на скорой. Когда же они возвращались второй раз, люди уже не смеялись, потому что те выглядели действительно жалко. Больше одного раза никто не приходил.

Весь этот цирк происходил каждый день и требовал от Ромы только восстановления Капустину запасов водки. Тот не возмущался, относился к этому на удивление терпимо, только однажды, убирая новую бутылку под стол, сказал:

– Ты ж её, того, ничем не заговаривал? А то я-то как? Я у тебя лечиться не хочу, понял? Я и так нормально помру.

Рома рассмеялся и похлопал Капустина по плечу. Тот недовольно отвернулся. Он впервые показал, что верит в Ромины чудеса, хотя обычно раздражался, старался гнать людей и наговаривать на Рому. Но его не слушали и всё равно приходили.

Обычно разговор с пришедшими получался недолгим, Рома тяготился этим и пытался разделаться побыстрее. Но всегда появлялся кто-то, с кем надо было говорить отдельно. Когда все расходились, он вёл такого человека с собой в подвал, где, он знал, никогда никого не было, и разговаривал в присутствии одной только Звёздочки. Это были те люди, за которыми он уже видел тень смерти.

В первый раз, когда он шёл так, чувствуя на спине чужой взгляд, слыша чужие шаги и дыхание, он испытал страх. Он не понимал, зачем это делает. Что сейчас скажет. Насколько легче было бы не делать ничего, не обращать на этого человека внимания, отпустить, как всех. Но Рома не мог. Он знал, что не поможет ему ничем, не может помочь, нет ничего, что могло бы помочь этому человеку. Но вспоминал Алёшу. И шёл с незнакомым человеком. И говорил.

Он говорил недолго и сам плохо понимал о чём. Главное – смотрел в глаза. В лица. Мужские, женские. Молодые и нет. Со следами болезни и совсем ещё, совсем здоровыми. Некоторые из них не знали, что их ждёт, хотя большинство, конечно, приходило именно с этим и затем, чтобы услышать его слова. И если там, наверху, он говорил всем разное, но всегда примерно одно и то же, то в подвале не повторялся никогда. Он вглядывался в них и говорил то, что они сами не могли произнести о себе: об их жизни, о счастье и несчастье, о надеждах, о заверёшнных и незавершённых делах, об их мечтах… Он не спрашивал, он сам рассказывал им о них, как об уже законченных книгах, в то время как остальных, у кого ещё не стояла пустота за плечами, можно было попробовать переписать заново или дополнить.

И они всё понимали. Слушали, не переспрашивая. Рома не пытался сохранять им надежду. Он хотел только одного: чтобы они знали. И были готовы. Он хотел, чтобы им было легче. Он видел, как от каждого слова их вера угасает, и на её месте является новое чувство, точного слова для которого он не знал. Но это чувство было проще и определённей, оно ничего не требовало ни от самого человека, ни от Ромы, но давало им обоим силу, какой не могла бы дать вера. Это было смирение, это было спокойствие. И это было счастье.

Да, счастье было тоже, ясное и простое, и Рома успокаивался каждый раз, когда замечал его. Тогда он замолкал, пожимал руку мужчинам, брал в свои ладони женщин, и они поднимали глаза и смотрели откуда-то оттуда, из глубины своего колодца, где уже проступало дно.

Отвечали все одно и то же, но Рома слов не слышал. Он вслушивался в то, что открывалось в этот момент за ними: мелодия, которая звучала, растворённая во всём. Их уже завершающиеся жизни вплетались в неё с такой же ясностью и определённостью, как прежние, уже отзвучащие человеческие мелодии, в то время как живые, меняющиеся слышались в ней вспышками, контрапунктами, ещё не добавляя своих тем, а только проигрывая их, будто настраиваясь. Но все они были слышны, все они были не зря, все составляли эту симфонию, которой он теперь наслаждался и всё-таки тайна возникновения этой музыки, тайна её рождения оставалась для него тайной, и это было то, от чего кружилась голова.

Вечерами, когда все уходили и он оставался один – тихо киряющий внизу Капустин был не в счёт, – Рома запирался в рубке и пробовал записать эту музыку. Записать, как слышал. Немея от собственного несовершенства и несовершенства обычных земных звуков, которые не могли передать того, что он хотел.

Дом его теперь был полон зверей. Утром он выходил в сад, где вывесил несколько кормушек, и к нему слетались со всех сторон, окружали, заполняли уши гомоном, говором, новостями и просто пустой, жизнерадостной болтовнёй, к которой так склонны мелкие птицы. Благодаря им Рома знал теперь всё, что происходило в городе и окрестностях, заранее знал погоду и с утра пребывал в хорошем настроении – они его веселили. Вороны, которым он выносил объедки, сидели обычно повыше и не спускались, но обсуждали происходящее со свойственным им высокомерием. У веранды, у калитки, под крыльцом сидели и ждали его собаки и кошки, не смевшие подходить близко из-за Гренобыча. Их он не кормил просто потому, что не смог бы прокормить всех, давал только тем, кому это было остро необходимо, но они шли не за этим: им достаточно было просто внимания, потрепать по голове тех, кто этого не боялся, посмотреть на тех, кто подойти не смел.

И выслушать. Как у людей, у них были свои обиды, но, не будучи людьми, они не понимали, что приходят к Роме именно с ними, и ему требовалось всё красноречие, чтобы рассказать им же самим, что с ними. Обычно этого им хватало, чтобы ободриться и уйти с весело поднятым хвостом и дружелюбием в глазах и долго ещё не появляться возле Роминого дома.

Однако бывали такие, кому уже нельзя было помочь словом, а требовалось лечение, и тут Рома терялся. Лечить он не умел. Никакого дара исцеления ему не открылось, да он в него и не верил. Если для победы над болезнью требовался только сильный дух больного, Рома помогал, как мог, но при перебитых лапах, загнивающих ободранных боках, слезящихся от вирусов глазах требовалось медицинское вмешательство. Однако уговорить зверей сходить туда, где пахнет смертью, было невероятно трудно, ведь его гости были народом бродячим, они боялись – людей, боли, злых запахов, а представить, что им станет легче, не могли. И всё же многие шли. Превозмогая страх, закладывая уши и щеря зубы, они шли, скулили, ныли, кто-то от страха принимался злиться на самого Рому, – они вели себя как люди, и его это не удивляло.

Одна недавно ощенившаяся сучка, потерявшая своих щенков и мучившаяся маститом, вцепилась ему в руку и прокусила кисть. Это случилось у самой двери в клинику. Перепугавшись того, что сделала, она отскочила на пять шагов и стала лаять, заливаясь собственным ужасом и болью. Рома терпеливо стоял, прижимая левую ладонь к груди, и ждал, когда она успокоится. Кровь капала на снег.

Сучка успокоилась только через полчаса и, клянча прощения, подползла к нему на брюхе. Рома ничего ей не ответил, открыл дверь и спустился в подвал – с первого дня он ходил в одну и ту же ветеринарку. Пока Лариса, та самая, которая лечила первого кота, осматривала собаку, Валя обработала Роме рану и вколола лекарство против бешенства.

– Ещё три раза придёшь, остальное доколем, – сказала мрачно, выбрасывая шприц. – Спасибо скажи, что у нас есть, обычно-то не бывает.

Рома сказал спасибо, хотя не знал, зачем ему эта вакцина: собака бешеной не была, это он точно знал.

Сучке повезло: буквально накануне к задней двери клиники, выходящей во двор, подбросили коробку со слепыми ещё щенками. Лариса и Валя, злые на весь свет от недосыпания, уже извелись, отпаивая их из пипетки через каждые четыре часа.

– Ведь свои же! – говорила Валя, ведя Рому после операции в дворовую котельную, куда поместили щенков – в клинике им не было места. – Кому ещё-то? Из этого дома же и подкинули. А нам что, больше всех надо? У нас тут не благотворительность, – выдавала она свою любимую фразу.

Они пересекли двор, окружённый хрущёвками, дошли до двери в другой подвал. Валя, звеня ключами, отперла её и зажгла свет. Снизу пошло влажное, спёртое тепло. Пока ждали Ларису с новоиспечённой молочной матерью, Валя, накинув пуховик на белый халат, курила, придерживая ногой открытую дверь. Было морозно, падал невесомый, редкий снежок, было слышно, как где-то в котельной шевелились и скулили проснувшиеся голодные щенки. Рома прижимал к груди руку, которая пахла свежим бинтом и спиртом. Рука ныла. Смотрел в белёсое, подслеповатое небо и думал, какими словами передать ведяне всю эту застывшую, но такую счастливую минуту. Вспомнил первого кота, которого привёл в клинику, и подумал, что с этой сучкой всё будет хорошо.

Наконец появилась Лариса, быстро пересекла двор. На её руках лежала расслабленная собака.

– Наркоз? – спросила Валя и кинула окурок, притоптала ногой.

– Вот ещё, – фыркнула Лариса. – Ей так хватило. Сил-то нету совсем.

Она нырнула в подвал и быстро стала спускаться вниз. Рома последовал за ней. Под жёлтой лампочкой у стены стояла коробка. Сучку поставили туда, в копошащуюся, скулящую массу.

Будто её опустили в воду, собака застыла и подобралась, словно пыталась не замочить брюхо, и с недоумением стала коситься себе под ноги, где ползали, задирая морды, тёплые обрубочки. Потом наклонила голову, сунула нос в их массу, дважды шумно вдохнула, чихнула – и вдруг рухнула на бок, подставив исстрадавшиеся соски. «Ну, где же вы были? Где?!» – со счастливым недоумением выражала она всем своим существом.

– Надо же, – сказала из-за спины Валя, хотела ещё что-то добавить, но промолчала. Махнула рукой и пошла наверх.

– Идём, – сказала Лариса, голос у неё дрогнул, и она нахмурилась, чтобы не заплакать. Слегка толкнула Рому в бок. – Пошли.

Рома кивнул и пошёл к лестнице. Обернулся – собака еле заметно шевельнула хвостом.

– Отойди, я закрою, – сказала Лариса, когда он вышел и зажмурился от неожиданно яркого света. Слева, у подъезда, громко шоркнуло – какая-то женщина вынесла таз с бельём и встряхивала простыни, развешивая их на натянутую между металлических столбов верёвку. Пахло свежим снегом.

– А они как? – удивился Рома.

– Не бросим. – Она усмехнулась. – Скоро приду. Еды дам.

– Я что-то за это… – засуетился Рома, но она перебила:

– Ой, ладно. Успокойся. Ещё же не раз придёшь.

– Приду, – кивнул Рома и улыбнулся.

Он не знал, что это значит, но понимал, что это теперь его дело: приходить сюда изо дня в день. Приходить и приводить.

Из всех, кого он привёл, умер только первый кот: он слишком долго мёрз на камне. В тот же вечер он просто не проснулся. Рома похоронил его на опушке леса, когда пошёл проведать ведянину поляну.

Январские праздники вышли тяжёлыми: в ДК чередой шли концерты, Рома не вылезал из рубки. Люди в эти дни к нему не приходили, но звери перерыва не знали, тогда как клиника не работала, и Рома каждое утро выходил из дома с невольным страхом – ждал, кого увидит на сей раз. Он знал, что, случись что-то серьёзное, он не справится, но, по счастью, в эти дни сильных травм ни у кого не было, а с подмёрзшими лапами, лишаями и ушибами он уже научился разбираться сам.

Но вот восьмого января, спускаясь с крыльца в сад, чтобы насыпать в кормушки семечек, он вдруг заметил прямо под последней ступенью что-то вроде грязной тряпки. Вовремя отдёрнул ногу и поставил её рядом. Наклонился и присмотрелся.

– Приходи к нему лечиться и корова, и лисица… – пробормотал, признав в куске меха живого зверя.

Дикие к нему ещё не приходили. Он знал, что они подходят к забору, некоторые залезают ночью в сад, но страх и осторожность не позволяли им показаться на глаза. Он знал, что приходят они за тем же, что и остальные, поэтому просто всякий раз сообщал им, как в космос, без надежды на ответ, что знает о них, тоже любит, и, если им нужна помощь, пусть выходят.

И вот Лес, до сих пор только наблюдавший за ним, вышел.

Лиса лежала на боку, как-то нелепо уткнув морду в передние лапы. Сначала показалось, что зверь в обмороке. Но нет, он дышал и всё чувствовал, хотя ни единой эмоции, ни одного слова не долетало от него. Полное равнодушие к собственной судьбе.

– Ну-ка, – сказал Рома как можно мягче и протянул к лисе руку, – посмотрим, что у нас тут.

Аккуратно перевернул – тело оказалось мягким, совершенно безвольным. Кровь ухнула от того, что он увидел. Морда казалась сплошным месивом: грязь, кровь, содранная на голове кожа. Один глаз вытек, на его месте была запёкшаяся чёрная рана. Второй был закрыт. Пасть приоткрыта, язык вывален. Лис тяжело дышал.

– Тихо, тихо, тихо, – забормотал Рома, когда первый ужас отошёл. Он старался говорить спокойно, хотя понимал, что успокаивает не зверя, а себя. – Ничего, ничего. Ещё поборемся. Сейчас. Погоди-ка.

Стараясь не смотреть в страшный глаз, он принялся как можно мягче прощупывать тело лиса. Нельзя было поверить, что в остальном всё у него хорошо. Так и оказалось: на боку была рана, шкура свисала клоком, передняя лапа перебита – по мягкому, почти безжизненному телу прошла судорога, когда Рома коснулся её. Похоже, его сбила машина.

– Ну что же ты? Как же так-то, а? И ведь приполз, дотерпел. Ну, ничего, ничего. Сейчас. Потерпи. Ещё немного потерпи.

Он постарался улыбнуться, чтобы ободрить зверя. Почувствовал слабый, почти незаметный – не отклик даже, а так, тепло. Лис всё слышал и понимал. Но ни во что уже не верил: он приполз умирать. Просто умереть у него на глазах. Рома почувствовал, как перехватило горло, резко выпрямился и одёрнул себя: не хватало ещё раскиснуть прямо над ним. Ему не этого надо. Совсем не этого.

– Сейчас, сейчас. Я хочу сделать тебе легче.

Не отдавая себе отчёта, Рома встал на колени и стал нежно, мягко оглаживать грязный мех, избегая раненых мест. Лис вздрогнул от непривычного прикосновения, и Рома почувствовал исходящее от него недоумение.

– Сейчас, милый. Легче. Уже легче, – говорил, соображая, что необходимо делать сию же минуту, но не позволяя себе суетиться. Лис расслаблялся, Рома чувствовал это руками. По его мышцам проходила судорога, дёргались лапы, волна прошла по хвосту. – Вот. Вот. Хорошо, – бормотал шёпотом. Лис погружался в спасительную дремоту.

Когда он заснул, Рома бросился в дом. В кладовке, куда не заглядывал сто лет, нашёл подходящую по размеру коробку, сунул туда первый попавшийся обрывок чего-то мягкого, тёплого – оказалось потом, что это материна старая шаль – выбежал обратно и как можно аккуратнее переложил лиса в коробку. Тот не проснулся. Запер дом, наспех натянул куртку, подхватил коробку.

– Извините, друзья, жизнь, чужая жизнь, – кинул тихо сидящим у калитки собаке и двум кошкам и, уверенный, что они поймут, двинул в сторону клиники.

– Нет, ну нормально, да? – спросила Валя, заглянув в коробку, когда он поставил её на стол в операционной. – Нет, Лар, ты только глянь! – крикнула в открытую дверь.

– Да уже не хочу даже, – донеслось оттуда, но всё же Лариса появилась, вытирая только что помытые руки – у неё уже был первый приём. – Что там ещё? Какая-нибудь макака?

– Лиса, Лар. Нет, ты прикинь? Ты откуда их выкапываешь? Тебе, Ромка, совсем уже делать нечего?

– Лиса? Да ладно. – Лариса подошла и заглянула в коробку. Издала какой-то сдавленный звук. Подняла растерянные глаза на Валю. – Слушай, ну эта… как же оно? Тут ведь живого места…

– Лиса, Ромка, ты понимаешь, лиса, – продолжала втолковывать Валя, не слушая. – Что мы с лисой делать будем, ты соображаешь вообще, нет?

– Какая разница? Лиса – не лиса. Считайте, что собака.

– Ромка, да ты издеваешься! – Валя всплеснула руками.

– Валь, ладно. Ты сюда глянь. Что делать-то?..

Валя наконец наклонилась в коробку и стала осматривать зверя, всё больше и больше мрачнея. Цыкнула зубом, покачала головой и отошла к столику, стала натягивать перчатки.

– Вынимай, чего стоишь, – бросила Ларисе. – У тебя есть кто?

– Запись.

– Отмени. А ты чего ещё тут? Вали давай. Там сиди. Живей. И тару свою с собой. Ну!

Лиса выложили на стол. Он растёкся по нему мокрой тряпкой. Валя давала распоряжения, заправляя шприц. Лариса быстро, уверенными движениями выстригала мех вокруг раны. Валя подошла, ощупала переднюю лапу. Зверь вздрогнул и открыл глаза.

– Ты чего ещё тут? За дверь, я сказала. Позову, – не оборачиваясь, бросила она Роме и вколола лису снотворное.

В этот момент живой глаз нашёл его, и Рома постарался передать лису что-то хорошее – надежду, уверенность, спокойствие. Лис поверил. Ничего не сказал, но поверил. Рома почувствовал это и с лёгким сердцем вышел. Нет, это было не как с серым. Серого Рома не мог забыть, но сейчас было совсем не так, а значит, можно было верить. Ещё можно.

Лис провёл в клинике три дня. У него оказались переломаны две, а не одна, как полагал Рома, лапы – обе передние. Ему наложили швы, сделали узи, чтобы понять, нет ли внутренних кровоизлияний, но их, по счастью, не оказалось, и позвоночник был цел.

Весь перебинтованный, с шинами на лапах, в елизаветинском воротнике, стриженный клоками он больше походил на странную игрушку, нежели на живое существо. Но теперь на него можно было смотреть без содрогания.

– Никаких гарантий, – сказала Лариса, сделав строгое лицо и не глядя Роме в глаза, когда он пришёл его забирать. – Мы – что могли, но нужен уход. Ты сам будешь?

– Сам, – кивнул Рома.

Лариса молча покачала головой.

– Ладно, – вздохнув, сказала потом: – Я объясню.

И стала рассказывать, что делать, как перевязывать, за чем особенно следить… Рома слушал, кивал и поглаживал спящего в коробке лиса. Лис не шевелился. Лису снился лес.

– Всё понял? – спросила Лариса, закончив.

Рома кивнул. Она снова, без доверия, как с маленьким, покачала головой.

– Я пойду? – спросил Рома и встал.

Лариса пожала плечами, вроде как иди, конечно, что ещё с тобой делать. Рома взял коробку на вытянутых руках, пошёл к двери.

– Смелый ты человек, – услышал в спину. Обернулся.

– Почему?

– Всех к себе тянешь. Другие мимо проходят. А ты…

– Я не могу, – пожал плечами.

– Вот и я говорю…

– Интересная такая: пройти мимо, – рассуждал Рома по своей новой привычке вслух, делясь с ведяной. – Это как вообще: пройти? Он же живой. И достоин жизни. И все… Нет, не могу. Даже думать. Ну, ты понимаешь, – говорил, невольно вслушиваясь в пустоту дома, надеясь услышать ответ.

Лиса он поселил на веранде. Чутьё подсказало, что дикому зверю дома будет слишком жарко, а на веранде – в самый раз: не морозно, как на улице, но всё же прохладно. В чулане нашлась старая шуба и большая коробка из-под микроволновки, в которой Лису было свободно с его воротником. На веранде стоял стол, под ним он и разместил коробку – там Лису было спокойно и темно, как в норе. Ему требовался теперь уход, хорошее кормление, уколы витаминов. Через неделю – на перевязку.

– Ничего, ты у меня ещё побегаешь, ты у меня ещё мышковать станешь, – ободрял его Рома, наплевав на несуществующее будущее: Лис его не понимал, но в уверенном голосе чуял поддержку и благодарно вздрагивал.

Потянулись дни лечения, тягостные и тревожные. Лис будто обмер в состоянии междужизнья. Он лежал безвольной мягкой игрушкой под столом, не реагируя на Рому, терпеливо принимая всё, что с ним делали. Рома поил его куриным бульоном, выгребал грязные газеты, успокаивал озлобившегося Гренобыча, гладил и разговаривал.

Через неделю, в понедельник, отнёс на перевязку.

Возвращая его, чистого и пахнущего свежими бинтами, Лариса даже не качала уже головой, а только смотрела на Рому с осуждением. За эту неделю он появлялся в клинике только дважды, но оба случая были не сложные, а вот Лиса она явно не понимала и даже не пыталась.

Вернувшись домой, положив Лиса на подстилку под столом, Рома опустился рядом. Ему вспомнился этот взгляд Ларисы, и он ощутил, что ужасно, смертельно устал. Он как будто бы на себе, в гору, волок телегу, полную камней, а вокруг стояли люди. Кто-то смотрел с осуждением, как Лариса, но хотя бы не мешал. Другие же подкладывали и подкладывали камни.

Он закрыл глаза и так сидел. Ему казалось, что силы покидают его, что он постарел на двадцать лет, что он полое дуплистое дерево, которое почти не чует корней. Все эти люди, звери, бесконечные просьбы, заботы, всё, что обрушилось на него с момента ухода ведяны, потихоньку подтачивало его изнутри, выматывало, вытягивало силы. До этого дня он думал, что это не касается его, что он скользит по ним, не принимая в сердце, делая только то, что не может не делать, как не может не слушать, имея уши, или не видеть, имея глаза. Но вдруг почувствовал, что это не так. Что всякая просьба, любой человек или зверь, пришедший к нему, шёл не только за здоровьем, помощью или подсказкой, но – и это в первую очередь – за куском его души. Полюби меня, говорили они, если не ты, никто больше нас не полюбит, – и Рома любил их, жалел их и делился с ними тем, что в нём было, ничего не получая взамен. Звери уходили, на их место приходили новые, люди рассказывали о Роме друг другу и шли, шли, шли.

Нужен ли мне этот дар, да и дар ли это? Нет, не нужен. И всё же он чувствовал, знал, что не сможет с себя снять этой доли, не сможет вести себя по-другому, не говорить с ними, не делиться собой, не сможет отвернуться от больного или вдруг куда-то уехать. Во-первых, потому что уезжать бессмысленно, везде будет то же самое. А во-вторых, потому что он ждёт ведяну.

«Жду», – подумал и понял, что не был в лесу уже несколько недель: все новогодние праздники, а потом из-за Лиса. Эта мысль толкнула и разбудила его. Он открыл глаза и даже не сразу понял, что видит: за окном веранды начинался ранний зимний вечер, болезненно красноватый, высвечивался снег и тёмный забор, и всё это так чудно, так сюрреалистично преломилось в глазах в первый момент, что он не узнал предметов, сидел, созерцая, и только через некоторое время стал собирать реальность из разрозненных, странных кусков.

Уже полностью придя в себя, ощутил взгляд, заозирался – и увидел Гренобыча, взиравшего на него сверху, со стола.

– И что сидишь? Надо – иди, – сказал он.

– А ты?… – начал было Рома, но понял, что не сможет спросить: он подумал о Лисе, о том, присмотрит ли кот за ним, но мысль не оформлялась, на это требовались силы, которых не было сейчас.

– Хорошо, – сказал кот, подошёл к краю стола и заглянул в коробку. Лис спал и ничего не чуял. – Хорошо. – Кот спрыгнул, прошёлся возле Ромы, милостиво мазнув боком о его бедро, и пошёл в дом. Рома благодарно улыбнулся ему вслед.

– Хорошо, – повторил, поднялся и вышел.

Лыж у него не было, он думал о них ещё в декабре, когда ушла ведяна, но так и не обзавёлся. Поэтому, обогнув дом и спускаясь по дороге с холма, он готов был уже увязнуть в сугробах, свернув к лесу, – как вдруг с удивлением обнаружил, что дорога туда расчищена – наезжанная полоса пересекала поле, забиралась на следующий холм и ныряла с него. Дальше её видно не было. Проследив глазами, Рома почувствовал тревогу, ускорился, почти бегом скатился с холма и добежал до съезда в поле – дорога была хорошо набита, ею пользовались всё это время. И кто-то проехал совсем недавно.

Тревога усилилась. Рома пустился бегом. Забравшись на холм, стянул шапку и остановился, глядя вниз, к лесу. Там стояли три автомобиля. По балке, той самой, где осенью он встретил пастухов, бродили три человека. Что они там делали, было непонятно. Дорога там, собственно, и кончалась, на поле была большая площадка с расчищенным или примятым снегом, чернела земля.

Тревога так сильно сжала сердце, что стало больно.

В этот момент люди расселись по машинам, хлопнули дверцами – в морозном воздухе звук летел быстро, как по воде, – загудели моторы, поехали. Роме не хотелось показываться им на глаза, но прятаться было негде, поэтому он просто сошёл с дороги на пять шагов и стал ждать, когда они проедут.

Скоро, гудя моторами, они поднялись на холм – три огромных чёрных внедорожника. Они двигались, как расчётливые хищники, хозяева места, знающие, что врагов у них нет: неспешно, слегка переваливаясь, щуря жёлтые глаза на тупых чёрных мордах. За тонированными стёклами нельзя было никого рассмотреть. Проехали, оставив за собой едкий выхлоп, особенно невыносимо ядовитый в чистом и морозном воздухе. Рома закашлялся и отвернулся. И только они перевалили холм и стали спускаться к городу, вышел на дорогу и бросился вниз, к лесу.

Скатился с холма и остановился там, где кончалась дорога. Ничем не примечательное место – пустошь у леса, широкая и ровная ложбина, слева – овраг, в котором он изгваздался этой осенью, тот самый, который промыла речка ведяны по дороге к Итили. Её овраг. Снег был истоптан и изъезжен. Люди ходили, смотрели, но что они видели и о чём думали, Рома понять не мог. Знают ли о реке? Сейчас она замёрзла. Но наверняка знают. А впрочем, какая разница? – оборвал он себя. Это для тебя она имеет значение. Вряд ли эти, на «крузерах» приезжали сюда, чтобы подивиться появившейся вдруг речке. Нет, глупо, просто я ни о чём другом не могу думать, только о тебе, вот и мерещится… Но зачем же они приезжали? Он ходил, осматривал следы и ничего не мог понять. Такое обычное место: от города далеко, овраг, болотистый ручей, лес… Его лес. Его и ведяны.

От этой мысли он вдруг дёрнулся, как подстреленный, не разбирая пути, пересёк балку и стрельнул в лес, к поляне. Показалось, что надо срочно, немедленно, прямо сейчас быть там. Мысль об этих людях в чёрных машинах с мордами хищников, с которыми нельзя договориться, о том, что они зачем-то осматривали его лес, – мысль стучала в голове и не давала остановиться. Тяжело дыша, не разбирая завалов, проваливаясь в снегу и скрытых под ним валежинах, он с треском ломился через лес. Вдруг оступился и полетел на землю, но вытянул вперёд руки и встал на четвереньки, ухнув животом в снег.

Так и остался стоять, переводя дыхание. Потом сел, расстегнул куртку. В кулаке всё ещё была зажата шапка. Черпнул ладонью снег, умылся и растёр лицо. С него валил пар, как с загнанного оленя. Вокруг стояла тишина. Небо висело над лесом чистое, морозное, насыщенно-голубого цвета. Деревья просвечивали чёрно-белым, изредка кое-где виднелись зелёные ёлки, уныло опустившие лапы. Как всегда, лес казался пустым. Рома не видел следов, не слышал и не чувствовал чьего-то присутствия. Был только он – и лес, единственно живой, по-настоящему живой и понятный. Он сидел внутри его, на дне его и чувствовал, как лес обступает, обнимает, успокаивает, как вытягивает тревогу, смиряет сердце. И что здесь, только здесь можно быть тем, кто ты есть, – не мнимым айболитом, не звукорежем в рубке, не неудачником, бросившим карьеру в Штатах и вернувшимся на малую родину, не человеком даже, – а просто собой, свободным от этих масок, до которых лесу не было дела. Ни ему, ни ведяне. Ведяне так же, как и ему.

Подумав так, он поднялся и уже спокойно, без суеты зашагал дальше.

На поляну вышел как всегда – неожиданно. Зимой она узнавалась с трудом, была совсем иной и каждый раз разной. Он не мог к ней привыкнуть, но всё же узнавал: да, это она.

Коряга лежала, полностью укрытая снегом, только чуть чернел бок. Две сосны, раскачиваясь в полной тишине, сухо и торжественно поскрипывали. Рома вышел и лёг в снег. Полежал, перевернулся и уставился в небо. Оно кружилось в глазах, но скоро замерло и стало смотреть на него спокойно и просто. Здесь не было нужды ни о чём рассказывать, да и вообще говорить. Здесь он был дома, и его любимые могли понять, догадаться обо всём, что он чувствовал и переживал. Он не думал сейчас ни о машинах, ни о своей тревоге. Он не думал о Лисе, о людях и зверях, приходящих к нему. Он не думал о ДК, о дяде Саше с его тягой к власти, о Тёмыче или Капустине, – но в то же время он как будто сразу всё это имел на сердце, принёс сюда, чтобы показать, как раньше носил дудки. Отчасти это всё было им самим, его внешней оболочкой, жизнью, и он знал, что ведяна видит это, понимает и знает. И разделяет с ним.

Он лежал и улыбался. Пар валил с раскрытой груди, струился изо рта. Усталость потихоньку отпускала. Чем дольше он лежал, тем больше возвращалось и укреплялось в нём чувство ответственности за всё то, что составляло сейчас его жизнь. За людей, за зверей. За дядю Сашу, как бы смешон он ни был. За Лиса. И за Лес. И Лис теперь казался вестником Леса – удастся спасти Лиса, удастся спасти и Лес. Спасти Лес? Но от чего? Чёрные машины ползут по дороге, скрипит снег под колёсами, рычат, наплывая, моторы – всё громче, и громче, уже рядом, уже наплывают, уже готовы растоптать…

Рома очнулся, рывком сел в снегу и огляделся. Лес стоял такой же пустой и прозрачный. Было тихо. На безветрии не качались деревья, лишь слегка поскрипывали сосны. В глазах прыгали белые пятна. От закрыл глаза, дождался, когда они исчезнут, застегнул куртку. Надел шапку. Небо темнело, переходило в синеву, становилось холоднее, и всё слышнее и слышнее был низкий гул, который появлялся только в мороз, только в совершенно пустом заснеженном месте. Рома знал его и раньше, и ему всегда казалось: так гудит замёрзшее небо, а теперь показалось – так гудит замерзающая земля. Земля, и все реки, все воды в ней, все будущие травы и будущие деревья, вся жизнь в ней, всё, очищаемое морозом, – всё издавало этот ровный, тихий, но явственный гул. Закрыв глаза, он прислушался, расслабил связки и почувствовал, что гудит так же, низко, равномерно, в унисон со всем вокруг. Голос пронизывал тело, делая его неотделимым от этой земли и укрывавшего её снега. Рома улыбнулся: ему было хорошо.

Домой возвращался в темноте. Выходя из леса, с каждым шагом чуял, как возвращается к нему всё то, что оставил на пороге. Вспомнил о Лисе, и показалось, что с ним могло что-то случиться, пока его не было. А этого нельзя было допустить – будет жив Лис, будет жив и Лес, Рома это теперь чувствовал напрямую, хотя не мог бы объяснить. Опять накатила тревога, он ускорился и в конце концов пустился бегом к городу, к смутно светящемуся Нагорному и своему дому.

Входя на веранду, уже тонул в тревоге. Самые страшные картины первых дней лечения вспоминались ему, когда казалось: с этим не справиться, это просто невозможно. Поэтому, входя на веранду, ждал худшего. Не зажигая света, тихо прошёл к столу, опустился на колени и заглянул в коробку.

Она была пуста.

В темноте Рома даже не поверил глазам. Протянул руку и потрогал лежащие на дне газеты. Они были холодные. Лиса не было здесь давно.

Он не понял, что случилось дальше, услышал ли звук, или ощутил присутствие. Точно было только то, что его никто не окликал. И всё же Рома обернулся, и в темноте различил в углу, у тумбочки, два силуэта. Гренобыч, сидел наверху, в окружении разложенного там, уже мумифицированного чеснока. Лапой он подтолкнул один к краю, прицелился и запулил вниз.

Там был Лис. Стоять он не мог, сидеть тоже, поэтому лежал на брюхе, вытянув лапы и морду, будто в засаде, и в нужный момент вскинул голову, цапнув зубами, пытаясь если не поймать чесночную голову, то хотя бы отбить её. Хвост его, живой и здоровый, подметал пол из стороны в сторону. Именно этот сухой, нервный звук и услышал Рома.

Он обернулся и сел, глядя на зверей. Чесночина отлетела в угол. Лис снова припал к полу, призывая Гренобыча повторить. Тот смотрел себе под лапы, выбирая снаряд покрупней.

Рома фыркнул. Потом начал посмеиваться. Смех разбирал его изнутри, и он ничего не мог с собой сделать. Звери, отвлекшись, повернули к нему головы и уставились с удивлением. Не сдерживаясь больше, Рома стал хохотать в голос. Смеясь, поднялся на четвереньки и подполз к ним, попробовал погладить Лиса, но тот дёрнулся в сторону и с недоверием стал вглядываться из темноты. Тогда Рома сцапал с тумбочки кота, прижал к себе, привалился спиной к стене и хохотал, до слёз, до икоты.

Внутри щекотало, искрилось, переливалось большое, светлое счастье.

Глава 3

На следующий день он шёл в ДК обновлённый. Зверей утром у порога не застал, и Рома шёл по темной ещё улице, чувствуя непривычную свободу. Он подозревал, что в ДК людей соберётся больше, чем обычно – так всегда случалось после выходного – но не думал об этом и не тяготился: ему просто было хорошо.

Подходя, уже на крыльце с удивлением заметил несколько человек. Было морозно, но, несмотря на это, они не заходили внутрь, курили, ёжились и ждали его – Рома это сразу понял. Странное напряжение чувствовалось между ними: трое держались поодаль от двух других, косились с недоверием, а те, крепкие, здоровые мужики, стояли спокойно, уверенно расставив ноги, с чувством собственной правоты и силы. У самого крыльца был припаркован чёрный «крузер» – один из тех, что он встретил накануне. Ну, или в точности такой. Рома ступил на крыльцо, пытаясь избавиться от неприятного чувства настороженности, которое рождалось вопреки его воле.

Первая группа, заметив его, подалась вперёд, побросала сигареты и, казалось, готова быласа обступить, только он поднимется. Другие как будто не понимали, как себя вести: они просто воплощали собой некую силу, а как применить её, сами не знали. Поэтому, когда Рома поднялся, возникло странное недоумение: никто не обратился к нему, первые будто боялись вторых и молчали, те тоже не знали, что им делать. Рома остановился, переводя взгляд. Трое были обычные мужички, двое же одеты в форменные тёплые куртки, берцы и на поясах угадывались не то дубинки, не то кобура. Они были похожи на охранников, но кого собирались охранять, Рома не понимал. Пожал плечами и шагнул к двери.

– Эй, – услышал в спину; окликнул охранник. – Ты… вы это…

– Да он это, он, – буркнул второй вполголоса.

– Ага. Ну, так это. Нам вас. Проводить. Ждут уже. Айда.

Он шагнул и встал справа, вплотную к Роме. Тот ещё не успел открыть дверь, обернулся. Первая группа загудела с задавленным возмущением: «Начинается! Наглость – второе счастье!» Но ничего не предпринимали. Рома глянул на них. Они отводили глаза. Охранники в их сторону даже не смотрели. Рома обернулся и понял, что ничего предпринимать они не будут – никакой решимости в их позах не было. Его должен был впечатлить сам их вид.

– Я догадываюсь, что меня ждут, – сказал он спокойно. Открыл дверь и вошёл в ДК. Услышал, как сзади возникла толкотня: люди отстраняли друг друга, чтобы войти первыми.

В фойе было непривычно людно для столь раннего часа. Мужчины и женщины, в основном в возрасте или пожилые, не сняв одежду, только расстегнувшись и без головных уборов, толпились у входа, громко и нервно разговаривая. Всё это походило на фойе районной поликлиники до начала приёма. Глаз выхватывал какие-то лица, головы с залысинами, седые кудри, косметику на морщинистой коже… Пахло мокрой шерстью. На звук открывшейся двери с затравленным видом вынырнул из своей каморки Капустин, увидел Рому, буркнул: «Наконец-то», – и скрылся. Люди, увидев его, замолчали и стали жадно вглядываться, словно пытались понять, кто перед ними. К такой реакции Рома привык, так происходило каждый раз, и он остановился, давая им разглядеть себя. Точно так же он делал со зверями, так же надо вести себя и с людьми – приглядятся, принюхатся, поймут, кто перед ними, и перестанут бояться.

Но тут направление взглядов изменилось, и внимание из жгуче любопытствующего стало агрессивным: следом вошли охранники и тоже остановились, замерли у двери, не совсем понимая, что им дальше делать. Было видно, что всё это время между ними и этими людьми шло противостояние. Рома решил не принимать в нём участие.

– Серёж, дай, пожалуйста, ключ. – Наклонился к Капустину. Тот шлёпнул ключом по деревянному подоконнику, даже не показав головы.

В толпе сдетонировало. Заговорили все сразу, подались к нему. Не слушая никого, плывя в голосах, Рома пошёл к двери в шахматный класс. Все потянулись следом. Открыв комнату – она нравилась ему тем, что там было много лавок, которые обычно ставили вдоль стен, а не рядами, как в обычном классе, – он широким жестом указал на них, и люди стали расходиться, кто-то вставал у стены, другие пытались держаться поближе к Роме, но все были готовы ждать – своей очереди и его внимания.

– Я выслушаю. Я сейчас всех выслушаю, – спокойно говорил Рома в ответ на чью-то просьбу и снимал куртку. – Сейчас. Только не все сразу. – Люди стали стихать, шикать друг на друга. Волна гомона постепенно сплывала. – Ага, хорошо. Хорошо, – говорил Рома. – Теперь слышу. Говорите. – Он посмотрел прямо на женщину, которая стояла ближе всех и была готова вцепиться ему в руку. Но взгляд скользнул дальше – в дверях появились охранники, уже не такие уверенные, но раздражённые.

– Так, мы эта… – заговорил первый, когда их взгляды встретились.

– Нам велено сразу везти, – сказал второй.

– Там ждут. А чтобы здесь – это…

– Пошли, короче. С нами, – кивнул второй.

– Куда? – спросил Рома. Люди в тяжёлом безмолвии уставились на охранников. Рома почувствовал, что всё это легко может дойти до драки.

– Так там… – начал было первый, но второй его перебил с озлоблением:

– Куда надо. Сказали, так иди давай. Дважды звать не будут.

– Вы хотите сказать, что меня ждёт ещё кто-то, кого здесь нет? – сказал Рома. Мужики переглянулись, после чего второй с раздражением шагнул к Роме:

– Ты поговори ещё… – И готов был схватить его за плечо, но Рома с таким недоумением проследил за его движением, что тот опустил руку и просто остался стоять, не понимая, что предпринять дальше.

Толпа зашевелилась. В ней стала зарождаться агрессия. Роме показалось, что он чует её запах. В себе тоже заметил ниоткуда появившееся напряжение. Глубоко вздохнул, преодолевая его. «Ты видишь, как это происходит? Это общее, они чувствуют одно и то же, все сразу. Как звери», – сказал ведяне. Почему-то от этой мысли стало спокойно, будто он вышел из общего круга. Но всё равно необходимо было что-то делать. Он бросил куртку позади себя на лавку и сел.

– Скажите человеку, который вас прислал, что я поговорю с ним здесь, – сказал, глядя на охранника снизу вверх. – Или пусть ждёт. – И обернулся к женщине, всё ещё стоявшей в двух шагах от него, кивнул и сказал: – Говорите.

Она с испугом посмотрела на охранников, потом нерешительно обернулась на Рому, но всё-таки заговорила, нерешительно и медленно. Скоро забыла обо всех и уже не могла остановиться – её несло волной эмоций, она высказывала то, с чем пришла, и Рома слушал, вглядываясь в чёрную воронку, которая открывалась за ней, тоже не думая больше ни о ком. Он знал, что только так можно понять человека – если всё остальное отступит, перестанет существовать. Периферийным зрением продолжал замечать, что охранники ещё стоят рядом, но потом забыл о них и скоро перестал их видеть – они ушли.

Дальше всё пошло как обычно: он слушал, изредка вставляя слово, не задавая вопросов, а только указывая на то, чего человек не понимал сам; люди сменялись, кто-то уходил, не рассказав, кто-то даже после рассказа оставался; все истории переживали вместе, это было соприсутствие, которого никто не стеснялся. Рома знал, что так же, как он сам не запоминает и не держит в душе ничего из того, что люди ему рассказали, так и они не запомнят ничего из того, что услышат здесь, – останется только впечатление, очищение и пустота на месте беды.

Как вдруг распахнулась дверь, и появился дядя Саша.

– Ромик, ты чего? Ты вообще того, что ли? Это же… Ну я прямо не знаю как!..

Рома не поднял глаза. Только несколько человек обернулись, остальные также не повернули головы. Дядя Саша, подождав, прошёл в круг, остановился, послушал, но потом решительно приблизился к Роме и наклонился почти к самому его лицу:

– Ромик, ты слышишь? Ты чего творишь?

Рома поднял глаза – он только сейчас его увидел, но не сразу узнал: лицо дяди Саши было странным.

– Ты чего творишь? К тебе – человек, все дела, такое всё, а ты – это как вообще? Так ведь ты думай! Так ведь, как со всеми – иногда же нельзя!

Рома молчал, смотрел ему в глаза. Дядя Саша стал морщиться, будто слова, которые он никак не мог сказать, его душили. Тогда он замычал, мотая головой, и вдруг, плюнув на всё, крикнул:

– Да что ты всё дурака-то играешь! А ну хватит! Пойдём! – Схватил его за плечо и дёрнул. – Идём давай!

Он поднял его и потащил за собой. От него шла сила, Рома чувствовал, как она вонзилась в его плечо будто зубами. Люди, только что бывшие все вместе, распались, снова став отдельными, слабыми, испуганными, не имеющими отношения друг к другу. От них ничего не шло, кроме страха. Они ничего не могли – им не хватило бы духу встать против этой силы. Но что-то делать было надо. Недоумение прошло, Рома развернулся, рывком выкрутив плечо, остановился и, преодолевая ту силу, что влекла его, и пульсирующую боль в суставе, крикнул в голос:

– Сыма!

Звук прозвенел между пустыми стенами, заполнил комнату и на какой-то миг – он это ясно услышал – перекрыл всё: и пение, которое просачивалось снаружи, и музыку этих людей, в которую складывались их неслышимые внутренние голоса.

Дядя Саша выпустил его и отшатнулся. В первый момент лицо его стало таким жутким, что Рома был уверен: он его ударит, он готов сейчас его ударить, – но тот вдруг закрыл глаза руками и затряс головой.

– Что? Что это? – стал повторять бессмысленно, не отнимая рук. Казалось, Рома плеснул ему в лицо кислотой. Вся сила, только что владевшая им, отступила. Он был снова простым и понятным. Привычные звуки, пение и гул опять заполняли пространство.

– Итилит резь, Саша. Собакам так кричат, – сказал Рома спокойно, глядя на его спину – он весь сжался, как от боли, и замер, будто терпел.

– Собакам? – промычал откуда-то из этого болящего комка.

– Собакам. Не слышал? Которые нападают, таким собакам.

Дядя Саша отнял наконец руки и посмотрел на него, туго соображая.

– Ромик, ну что за балаган-то такой, неужели просто нельзя, по-нормальному? – забормотал потом.

– Если балаган, зачем ты сюда пришёл?

– Нет, нет, не то. – Дядя Саша снова замотал головой. – Не балаган, я не то хотел… Но там правда человек важный, ждёт, нельзя так, Рома, просто это всё… ну, ты понимаешь…

– Нет, Саш. Не понимаю. Если я ему нужен, пусть приходит. А по-другому нельзя.

Дядя Саша перестал наконец трясти головой, выпрямился и посмотрел ему в глаза.

– Ты это серьёзно?

– Абсолютно.

– И точно, да?

– Точно, Саш.

– Да ты понимаешь, что проблемы будут у меня? Что я тут как шавка ради этой вашей итилитской идеи! Что человек денег даёт, что всё уже на мази: центр, ты слышал, центр, мы уже всё продумали – туризм, всё это, домики там для гостей, возрождение, все дела, и он даёт уже, ты понимаешь – и ты вот так, да? Одним махом!

– Саш, успокойся. Ничего не случится. Если ему надо…

– Ему надо?! Да это нам надо, нам всем – мне, тебе, этим вот! – Он обвёл руками комнату. – А ты вот так вот! Да подавись! – вдруг взвизгнул он и чуть не подпрыгнул на месте. – Оборзели в конец! На шею сели! Думаешь, ты крутой такой, да? Ты сказал – и всё, да? Ну и шут с тобой! Я как лучше хотел!..

Он не договорил, выскочил из комнаты, шарахнув дверью.

Вечером, оставшись в рубке, Рома пытался записать всё, что случилось утром: людскую музыку, её течение, а главное – страшную паузу после собственного крика и тишину, пусть секундную, но такую пугающую. Ничего нет страшнее этой тишины, он теперь это знал. В неумолчном шепоте была жизнь. В тишине – смерть. И Рома очень боялся, что музыка, оборвавшись, не зазвучит опять. Но она звучала: нерешительно, потихоньку, потом всё громче и громче.

Он задержался до ночи. Писалось тяжело, его вымотало, высосало, но никак не удавалось передать эту пустоту на месте звука, это страшное ожидание – начнётся снова или нет? Наконец понял, что надо ставить точку. Он не был доволен тем, что получилось, но вспомнил о Лисе, о некормленых своих зверях и решил вернуться к этому завтра. Выключил свет, запер рубку, спустился по пустому, гулкому ДК в фойе.

В каморке Капустина было темно, только работал телевизор, его гул и световые пятна мелькали в открытом окошке. Рома положил на полку ключ, наклонился, надеясь увидеть самого сторожа, но было пусто. Выпрямился; глядя в тёмное окно на улицу, застёгивал куртку и заматывал шарф, но был ещё не здесь, был ещё поглощён своей музыкой, звуком, точкой и этой жуткой тишиной. В тишину всё рушилось, ею всё могло кончиться, но не кончалось, и в этом было то спасение, которое он видел для того, что сейчас писал.

С этими мыслями вышел на улицу.

– Сюда иди.

Он не сразу понял, кто и что говорит. Что обращаются к нему. Не сразу это осознал.

Два человека. Стояли на крыльце и его ждали. Похоже, давно: воротники подняты, шапки натянули на уши.

– Куда?

– Вперёд, – сказал один и усмехнулся. Второй сохранял серьёзность. Это были не те, кто стоял здесь утром, их бы Рома узнал.

Из-за угла вывернул чёрный «крузер».

– Садись иди, – сказал второй мужик. У него был глухой, простуженный голос.

– Не ссы, – сказал первый ободряюще. – Прокатимся и домой вернём. Целёхоньким. Наверное. – Он опять усмехнулся.

– Зачем? – спросил Рома.

– Человек один, – сказал второй и закашлялся. Смачно плюнул. Рома понял, о ком идёт речь, пожал плечами и пошёл вниз, к машине. Сейчас он не видел причин, чтобы ему отказывать. Мужики спустились за ним, один открыл дверь, другой сел первым, потом – Рома, потом уместился второй и хлопнул дверцей.

– Айда, – сказал хриплый. Машина неслышно тронулась.

Впереди, рядом с водителем, был дядя Саша. Рома увидел его лицо в салонном зеркальце, оно было напряжённое и нервное, но Рома уже забыл всё, что было утром, и даже обрадовался:

– А, ты тоже тут… – начал было, но дядя Саша так болезненно скривился, что Рома осёкся.

Выехали на Главный и погнали. Машина шла так тихо, что скорость не чувствовалась. Потом несколько раз свернули и покатили какими-то тёмными проулками, такими же плохо асфальтированными, как Ромин Нагорный, однако это был не он, Рома ничего не узнавал – заборы, стройки, новые, бетонные дома, наполовину законченные и только начатые, детские площадки на строительном мусоре. Тёмные остовы недостроев жутко нависали над дорогой, как скелеты. Мелькнула вывеска «Квартиры в Солнечном». Потом застроенные улицы кончились, потянулись размежёванные пустыри. Рома понял, что едут из города, на восток. Мужики молчали. Дядя Саша нервно хрустел костяшками пальцев. В зеркале было видно, как он морщится и цыкает зубом, будто ведёт с кем-то невидимым диалог, оправдываясь и защищаясь.

Снова пошли заборы: частный сектор. В одном открылись ворота; машина въехала и остановилась.

– Вылазь, – сказал тот, что сидел слева, выйдя первым.

– Ты останешься? – спросил Рома у дяди Саши. Тот дёрнулся вперёд, будто он его мог ударить.

– Вылазь, сказали, – правый пихнул Рому в бок и вытолкал наружу.

Было холодно, под ногами скрипел снег, ночь звенела собачьим лаем. Рома прислушался, но ничего интересного: каждый о своём, как всегда. Перед ним был особняк в три этажа с мезонином, окна светились только там и на первом этаже. Перед дверями был стеклянный павильон, освещённый старомодными рожками, в нём стояли две бронзовые борзые собаки в натуральную величину: симметрично друг к другу, они одинаково присели на задние лапы, с охотничьим азартом наклоняя головы, готовые сорваться в бег.

Первый – он был помоложе – пошёл вперёд, открывать двери. Второй следил за Ромой. Держался сзади. Кашлял. В павильоне, пока первый позвонил и в ожидании замер, глядя в глазок камеры, Рома обернулся и сказал:

– Само не пройдёт. Вы бы сходили в поликлинику.

Второй отмахнулся, морщась:

– Картошкой подышать, да отвалится, – сказал глухо и снова закашлялся.

Рома покачал головой:

– Долго ведь уже. Вы мне поверьте, надо к врачу.

Охранник снова отмахнулся и зашёлся долгим сиплым кашлем.

Щёлкнул замок, молодой открыл дверь. Вошли в большой холл. Здесь была красивая лестница с красной дорожкой и тяжёлыми дубовыми перилами. Пол, перила, латунные балясины – всё блестело, отражая лампы.

Прямо у входа стояли красные, с опушкой тапочки. Первый кивнул на них и бросил:

– Раздевайся, – а сам ушёл по боковому коридору в глубину дома. Рома с недоумением посмотрел на тапочки, потом послушно снял куртку, огляделся, не находя, куда её повесить.

– Да кинь тут, – сказал второй и кивнул рядом на пуфик, на котором сидел. Расстегнул куртку, стянул шапку, размотал шарф. Ему было немного за сорок, но выглядел он старше. После приступа дышал тяжело, с присвистом. Рома пожал плечами, положил куртку рядом с ним, стал разуваться. – А сам-то ты что, не лечишь?

– Нет. – Рома выпрямился. – Кто вам такое сказал?

– Наш-то думает… – Охранник криво усмехнулся. – Ладно, иди давай. – Он снова кивнул, теперь наверх, на лестницу, где появилась женщина, немолодая, с очень надменным лицом. Она посмотрела на Рому и кивком позвала за собой.

– А вы подумайте. Про врача, – сказал Рома, влез в смешные тапочки и пошёл за женщиной.

Поднимались в мезонин. Дорожка и тапочки глушили шаги. Женщина не оборачивалась, вообще делала вид, что его нет. Лестница закончилась у двери. Как и всё в этом доме, она была тёмная, массивная, с тяжёлой латунной ручкой, блестящей в том месте, где её каждый день полировали руками.

Женщина сделала шаг в сторону, как бы говоря: «Входи», – но по-прежнему не глядя на Рому. Он посмотрел ей в лицо, хотелось что-то сказать, но не мог ничего придумать – казалось, она сама давно поверила, что робот, и вела себя соответственно.

Он нажал на ручку и вошёл в комнату.

Первое, что увидел, был телевизор. Огромный плоский экран стоял в глубине, между стеклянных, подсвеченных шкафчиков, показывал зелёное футбольное поле, по нему бегали маленькие человечки. Звука почти не было, он еле-еле доносился.

– Наконец-то! – услышал Рома слева, и тут же экран потух, стал непроницаемым, матовым. – Слушай, ну ты меня сегодня задрал ждать, прямо вот скажу. Это если бы другой кто, не ты… Я не знаю, что бы уже сделал. А так ладно, ладно. Ну, садись, что ли?

Слева был блестящий тяжёлый стол и большой кожаный диван, сейчас разобранный. На нём была постель, разбросанные подушки, скомканное одеяло. На столе – коньяк, рюмки. Света в комнате было мало, только по периметру потолка горели неяркие светодиодные лампочки, и всё мерцало и блестело – на новой, но в старинном стиле мебели, в рюмках, на бутылке, в стёклах стенных шкафов, в которых тоже просвечивало – бутылки, посуда, какие-то рамки. Рома оглядел комнату мельком, просто чтобы понимать, где находится, а потом обернулся к человеку у стены, который ждал его сегодня весь день.

И сразу же узнал: некрупный, плотно сбитый, с лысеющей, бритой головой, похожей на яйцо, волосы лёгкие, пушистые, так что выглядел он трогательно с этим пухом, почти ранимо. Лицо стайного хищника, но не альфы, а второго ряда, привыкший нападать не первым и держать оборону. Он смотрел цепко, внимательно, не смотрел, а следил, выслеживал каждое его движение.

И, конечно, не узнавал. Рома это понял, и как будто отпустило.

– Выпить хочешь? – говорил мужчина тем временем, наливая коньяк в пустую рюмку. – Ты у меня тут не смотри, это я так, пока ждал тебя, думал, усну, велел разобрать, да и просто, пока моих нет, они у меня в этих… как их… отдыхают, короче, каникулы у мелкой, а старший уже сам, ну, как сам, цепляется, конечно, за папкин карман, куда ж деваться, я сказал: ты человеком стать хочешь, сейчас так нельзя, я в своё время ни за кого, понятно, я всё сам, и ты давай. Отправил его учиться. В Москву. Моя хотела – в Англию, типа, всё равно платить, но я того – какая Англия нафиг, он тут пускай оботрётся, всё равно потом здесь жить. Я же прав, да? Надо здесь. Люди, связи. Просто так ничего не делается. А то что он потом, после Кембриджа этого ихнего? Кому надо, все уже кореша, а он такой приехал – здрасте, ядрёна-матрёна. Ну, короче, отправил, учится как-то там, уж я не знаю, по мне, главное, чтобы человек был – ну, человек, я же прав? – Он сжал кулак, показывая, какой должен быть человек, и только тут посмотрел в глаза Роме. – Да чё всё – я да я. На. Пьёшь?

Рома отрицательно покачал головой.

– Совсем, что ли? Зря. Я так думаю, если немного, то можно. Хотя я знал, на самом-то деле. Ну, в смысле, что ты не пьёшь и того – не куришь ведь, да?

Рома усмехнулся и снова покачал головой.

– Ну вот. Я так и думал. Почему-то. – Он посмотрел на стакан и поставил его на стол. – Ладно, и я не буду. Чтобы ты не думал, что я тут закладываю. Я не закладываю. Я так… просто труба! – Он вдруг вскинул на Рому глаза, и лицо стало просящим. – Без этого, я имею… труба! Слушай. Ничто же не того. Не помогает в смысле. Они говорят: надо обследование, надо то-сё, пятое-десятое, а это-то не ждёт, – он постучал себя по гладкому, опушённому черепу. – Не ждёт, и прямо так вот! – Сжал череп руками и стал мотать головой. – Не могу уже. Слышишь. Кошмар прямо. Только вот оно, – кивнул на коньяк, – помогает, и то, знаешь, уже не так берет. А они: обследование надо, да эти… как их… Ну, препараты какие-то новые. Химию, короче. Я уже и в область ездил, и в Москву. Да. Я везде был, ты не думай. Ну, что я сразу – по бабкам. Я по бабкам – только потому, что уже всё. Труба, понимаешь. Тру-ба…

– По бабкам? – не понял Рома.

Он засмеялся добродушно, вышел из-за стола и по- хлопал Рому по плечу.

– Ну, это я так, ну, чтобы понятно. Говорят же, что ты того – лечишь. Ну и что это, всякое… А кто лечит ещё? – ну, бабки. Так что это я так. Не бери в голову.

– Я не лечу, – перебил его Рома.

– Да ладно. Я ж башляю.

– Я не лечу. Я не умею. И денег не беру.

Тот слегка отстранился, вглядываясь в лицо Роме, словно пытаясь считать, врёт он или нет.

Не поверил.

– Ага, ладно. А чего к тебе очередь каждый день, как в собес? – Он попытался пошутить и сам усмехнулся, но видно было, что для него вопрос был слишком серьёзным, не до иронии.

– Да, люди приходят. Они рассказывают о своей жизни.

– И всё, что ли?

– По-разному. У кого как. Кому-то этого достаточно. Кто-то хочет совета. Кто-то просто.

– А больные как же? И эти – кошки всякие, собаки. Животня. Я же знаю, ты чё. Я всё про тебя знаю.

– Я их отношу к ветеринару. Я не лечу, правда.

– К ветеринару?! – Он отскочил на несколько шагов и уставился на Рому злыми глазами. – Какому нахрен ветеринару?! А чего тогда все говорят-то про тебя! Ты что, поп, что ли? Исповедоваться к тебе ходят? Людям здоровье нужно. Нафиг ещё чего-то…

Но он резко оборвал себя, схватился за голову и весь сжался. Боль сковала, мышцы свело судорогой. Он захрипел и закрутился на месте волчком. Потом упал на пол и стал кататься, корчась, спина его то сгибалась, то судорожно разгибалась, он не мог управлять этим движением и бился головой об пол. Хрипел и выл, выл не по-человечьи, с болью, с ужасом и ненавистью.

Распахнулась дверь, вбежала прежняя женщина, но остановилась на пороге, со страхом глядя на хозяина. Потом подняла глаза на Рому. Она не знала, что нужно делать. Он покачал головой и кивнул ей обратно на дверь. Она послушно вышла.

Рома подошёл к нему и стал смотреть. Он чувствовал его боль, она шла из головы и охватывала всё тело. Он чувствовал его страх. Он знал, что этот человек умирает, уже несколько месяцев его тело идёт к смерти, и он сам знает это, и боится этого, но очень, очень, очень хочет жить. А ещё он понимал, что, скорее всего, его ещё можно вылечить. У него есть деньги, а значит, его смогут вылечить, потому что то, что съедает его, – излечимо, просто это надо найти, а никто не может, болезнь прячется, её не видят, и она убивает. Рома всё это знал сразу, как только увидел его, но не задумывался до этой минуты. Он слышал это, как особую ноту, иное, нежели у здорового человека, звучание, исходящее от него – как всегда. И в другой раз он бы сразу рассказал это человеку. Но сегодня, после той страшной тишины, после той точки, которую он услышал, новое чувство смерти поселилось в нём – чувство абсолютной пустоты, которая ждала всех. Если раньше он чувствовал, понимал и знал, что всё живое хочет одного – избежать этой пустоты, как можно дольше оставаться здесь, в этом мире, полном неслышного пения и музыки, то теперь странное равнодушие постигло его. Все звуки рождаются из тишины и в тишину уходят. Тишина сама по себе – потенция звука. И он не понимал больше, зачем ему говорить что-то, зачем объяснять и, возможно, спасать кого-то, если всё равно всё кончится тишиной, как с неё же начиналось. Это же маховик: вверх – вниз. И какая разница, кому сейчас вверх, а кому – вниз.

Но вот человек корчился у него под ногами, рычал, давился собственной слюной и колотился темечком об пол. Смотреть на это было жутко. Это нужно было остановить.

Рома упал на него, придавил руками за плечи, прижал грудь к полу и держал изо всех сил. Он знал, что этот человек его сильнее, гораздо сильнее, а сейчас, в приступе боли, сильнее втрое, но нужно было просто держать – другого варианта он не видел. Поэтому он вдавливал его в пол, представляя, что он сам – камень, камень на дне реки – и давил на него, давил, давил.

Наконец почувствовал, что судороги под руками стихают, рычание смолкло, тело обмякло. Открыл глаза: человек на полу лежал, откинувшись навзничь, и судорожно, всхлипывая, плакал. Из приоткрытого рта на пол текла желтоватая пена.

– Иишь, – выдохнул он наконец что-то больше похожее на человеческую речь, и Рома понял, что он хотел сказать «видишь». – О тако… э то. Заем? За… заем? Не о…чу. Не очууууу!

Он заплакал и снова завыл. Красное, налитое кровью лицо было жалко. Рома сел рядом, испытывая слабость в мышцах, как после тяжёлой работы.

– У тебя в голове гематома, – сказал тихо, как будто нехотя. Он и не хотел ничего говорить, он так устал, что хотел помолчать, но силы стали возвращаться, вот и сказал. – Поезжай… ну, не знаю. Куда-то, где хорошая медицина. МРТ не делал ещё? Головы.

– А? – Человек слушал жадно, прекратив скулёж сразу, лишь Рома заговорил. Не сводил с него внимательных глаз. – Нет, не… ещё. Никто чего-то не… ну, чтобы голову.

– Ну, сделай. Найдут. Это должно быть видно. А там – я не знаю, операция, скорее всего. Я правда ничего не понимаю в медицине. Но должны вылечить. Это просто.

Он выговорился и замолчал. Прикрыл глаза и сидел, прислушиваясь, пока ничего не мешало. Итиль отсюда, с восточного края города, было слышно хуже, зато долетали другие звуки: протяжные, долгие, задумчивые. Рома догадался, что это была степь, она начиналась за городом, ещё не застроенная, не обжитая, он редко забирался в эти места. Там жили суслики, летали жаворонки, но сейчас она спала и дышала ровно, укрытая снегом, оберегая своих жильцов, – заитильская степь.

– Слышь, друг… Если так… Если всё правда, ты… Ты же знаешь, я… Это же ведь, ну прямо… Братуха!

Рома вздрогнул от удара в плечо. Хозяин уже поднялся, сидел перед ним, глаза его горели, лицо было искажено, но не страхом – скорее надеждой, в которую он ещё боялся поверить.

– Если так всё, ты только скажи, я всё – вот просто что хочешь. Что там – музей? Будет музей. Центр этот для туристов, как там его? Будет, всё будет, скажи только! Брателло! – Он не выдержал и сгрёб его, сжал медвежьими объятьями, но тут же отпустил и отскочил к столу. Открыл стоящий там ноутбук, пощёлкал, пошли позывные дозвона.

– Какой музей? Почему вдруг музей? – спросил Рома. Он всё продолжал сидеть на полу, глядя снизу вверх.

– Ща, брат, пять сек. Я с этим своим… Жорик, ну он типа… секретарь, что ли. Я просто во всех этих не того… Жорик! – крикнул, глядя в монитор. Оттуда слышалось журчание чьего-то голоса. – Чё, дрых? Погодь, потом отоспишься. Ой, лан, хватит сопли пускать. Дело есть. Срочное, да. Найди мне… я не знаю. Центр какой-то. Медицинский. Где бы это… слышь, чего мне надо? – Он склонился из-за стола к Роме. Тот пожал плечами. – Ну, где голову лечат. Да не психов, сам ты псих! Гематомы. Чего-чего, это я тебя должен спрашивать. Короч, ты мне вариков накидай, к утру чтобы было. В Москве, да, в Москве давай. Или там в Германии где, в Израиле, я не знаю… Не важно, да не важно, я сказал. Главное, чтобы хороший. И подороже. Да, ну, как всегда, короче. Понял? Всё, бывай. – Он щёлкнул клавишей и обернулся на Рому, который поднялся с пола. – Сделает. Он нормальный, сделает, я просто сам в этом – ну ваще.

– Почему музеи и что за центр? – спросил Рома.

– Дак это как его. Твой друган сказал. Ну, друган не друган, я не знаю, кто он тебе. Ну, который меня к тебе приписал. Сашок, короче. Мы так-то с ним давно собирались работать, всё на мази, ты не думай, я так просто, это… ну, ты если сам чего хочешь, не стесняйся, говори, если сам, он просто сказал, ты никогда себе ничего не просишь, а вот делу, или как там его – для идеи этой итилитской. А чё, кстати, я спросить хотел, итилиты – это правда, что ли, ну, что мы все тут итилиты? Типа, отдельная такая нация? Правда?

Рома помотал головой:

– Неправда.

– Да? А он сказал, типа, ну, все, такая особая нация, все дела…

– Не все и не особая. Ладно, я пошёл. – И он уже было развернулся к двери, как вдруг новая мысль вспыхнула в голове. – А где строить хотите?

– Да вот там, у леса, низина такая. Сашок нашёл. Не знай, по мне так место так себе, но в целом-то много ли надо? Вид на Итиль, лес, поле, до города не так чтобы очень, а уже не видно. Купаться, правда, далеко топать, а рядом говнотечка какая-то, но это же, я так понял, не курорт какой-нибудь пять звёзд, ну, чтобы купаться, это культурный отдых, так? Короче, и прибыль какая-никакая быть должна, не просто же так. Ну, я не знаю, как вы там планировали, тебе-то виднее должно быть.

– Мне не виднее, – сказал Рома. – Я вообще не в курсе.

– Да ладно? Что, прям так, что ли?

– Да, не в курсе. И ты Сашку… дяде Саше скажи, что это нехорошее место. Знаешь, как называется? Ведян лог.

– И чего? – Было видно, что название не произвело на него никакого впечатления.

– Ничего. Там болото, речка эта, Ведянка. Там ничего стоять не будет.

– В смысле?

– В прямом. Видел плешь там рядом, у Итили? От завода Кривошеина.

– Ну-у, – растерянно протянул хозяин. – Ну, что-то такое да. Завод… ну да. А что за…

– Мыловаренный завод купца Кривошеина. Градообразующее предприятие девятнадцатого века.

– А, ну да, да. Слышал, конечно. Что, правда, что ли, трава там ещё до сих пор…

– Да, – кивнул Рома. – А знаешь, почему он обанкротился?

– А, ну… Революция, наверное, не?

– Нет. – Рома покачал головой. – Это было ещё до революции. Это было само по себе.

– А что?

– Ручей пропал. Итиль тогда дальше была, всё производство эта речка Ведянка питала. А она взяла – и пропала. И не было её – до прошлого года.

– А, да… Не, я… Не слыхал. А ты откуда?

– У историка одного прочёл. В архиве, – соврал Рома. – Это подземные воды, они выходят иногда. Поэтому ничего в том месте стоять не будет. Запомнил? Ничего, – сказал как можно более внятно и раздельно. Подождал, глядя, как слова его просачиваются в него, потом кивнул: – Ладно, я пошёл.

Хозяин засуетился:

– Чё, уже? И не выпьешь? – Он смотрел с надеждой. Рома почувствовал его страх: ему не хотелось его отпускать. Отпустишь – и пропадёт надежда, которая сейчас его питала, вернётся ужас, в котором он жил в последнее время.

– Не бойся. Я уверен, что это вылечат.

– Правда? – Он посмотрел с такой верой, что Роме стало не по себе. – Друг… брат… если только. Если…

Рома понял, что сейчас он начнёт повторяться, и шагнул к двери. Тот выскочил из-за стола, догнал его и стал жать руку.

– Ведь никто, ты понимаешь, ну что за медицина – никто даже не смотрел. Чего только, а это ведь так просто, если подумать-то, а ведь не… Но только откуда? Слушай, я чё-т не секу, это как появляется-то вообще, эта, как ты сказал?..

– Гематома. Тебя осенью избили, кровоизлияние было. Не диагностировали сразу.

– Избили. Правда. – Он замер и даже перестал трясти его руку. – А ты откуда… Прошло же всё. – Он провёл рукой по лицу, будто пытаясь найти следы старых ударов.

– Прошло, прошло. Только вот это осталось. Раньше же не было?

– Не было. Да, не было. И ведь точно. Как всё просто-то… Но ты-то. Ты откуда узнал?

Взгляд его стал восторженный и глупый. В нём уже начинало расти обожание, от которого у Ромы заныло под ложечкой.

– Да я был там. Не помнишь? Ну вот: я там был. Бывай.

Он пожал ему руку и вышел из комнаты.

Внизу на том же пуфике по-прежнему сидел охранник, только теперь второй, молодой. Глядел в телефон. Рома спустился, стал переобуваться. Краем глаза заметил, что из-под лестницы появился дядя Саша. Лицо его было просительное, но подойти или заговорить он побоялся.

Рома не стал с ним говорить, надел куртку и вышел.

Глава 4

Лис прожил у него два месяца. За это время у него зажили лапы, он научился рассчитывать только на один глаз и обоняние, отъелся и из грязного, рваного половичка превратился в сильное молодое животное. Рома был доволен. При этом Лис оставался совершенно диким, не привязался к Роме, хотя терпел его и даже слушался, но не позволял себя лишний раз касаться. Объяснить ему необходимость пойти в клинку чем дальше, тем становилось сложнее: оказалось, что язык лесных животных отличался от домашних, и Рома не сразу им овладел.

После того как гипс сняли, Лис стал беспокойным. Ночами впадал в буйство, на веранде стоял топот и грохот – это он заново учился бегать и прыгать. Гренобыч, который провёл с ним все эти месяцы, стал обходить его стороной: Лис хоть и по-прежнему тянулся к нему, совершенно не умел рассчитывать силы и мог цапнуть в запале игры, а кот этого не любил, злился, фыркал и предпочитал занимать верхние ярусы веранды.

Наконец одним вечером, вернувшись с работы, Рома застал ее в состоянии мамаева побоища: кругом валялись рваные тряпки и газеты, стол был перевёрнут, банки рухнули вместе с этажеркой и разбились. Из угла шкодливо блестел жёлтый глаз.

Рома не почувствовал злости. Не закрывая за собой дверь и не зажигая света, он прошёл в угол, хрустя стеклом, и присел на корточки:

– Смотри. Дверь открыта. Ты свободен. Я не держу тебя. В любой момент ты можешь вернуться, ты знаешь. Я жду тебя. И я тебя не забуду, – добавил он зачем-то, хотя понимал, что это совершенно бессмысленно, и не только ввиду будущего: всякие сантименты Лису были недоступны, Рома это уже заметил. Он знал только сильные эмоции, простую радость, агрессию или злость, а полутона, которые мог понять Гренобыч или любой из домашних, для него отсутствовали.

Лис молча лежал, забившись под тумбочку, и блестел глазом. Он не смотрел на Рому, он смотрел только в сторону открытой двери. Начиналась весна, ещё самая робкая, но всё-таки воздух уже был влажный и мягкий, морозы отступили, пахло по-новому, и в песне появились новые ноты, каких зимой Рома не замечал. Он тоже обернулся к двери, смотрел на чёрную щель и пытался увидеть её глазами Лиса. Щель манила запахами и тем пьянящим чувством неизвестного, которое и Рома мог понять.

Он почувствовал, то Лис готов уйти, и вдруг стало грустно. Для Ромы Лис был частью леса, и пока он был здесь, в нём жила необъяснимая уверенность, что с лесом ничего не случится. Но и не только это. Ему было просто страшно отпускать Лиса, с которым он успел сжиться, которого полюбил. Здесь он был в безопасности, в лесу его ждала только его судьба. Однако держать его не имело смысла. Рома это понимал, но всё равно что-то сжалось в душе.

Он протянул руку, чтобы коснуться его на прощание, и это движение оказалось решающим: Лис молнией рванул к двери и скрылся в проёме, только мелькнул хвост.

Рука повисла в воздухе. Было странно, что ощущение мягкого, тёплого так и не родилось на кончиках пальцев.

Однако утром, выходя на работу, Рома нашёл Лиса на крыльце. Тот сидел, по-кошачьи сжавшись в комок, подобрав лапы и обернувшись хвостом, и стоило Роме открыть дверь, стрельнул на веранду. Рома уже успел там прибрать и выкинуть коробку, в которой Лис спал два месяца, а также миски, из которых его кормил и поил. Однако Лис метнулся туда, где всё это стояло, пригнув голову, покрутился на месте и, не найдя, с недоумением уставился на Рому.

– Ну, извини, приятель. Я не знал, что ты просто прогуляться, – усмехнулся Рома. Лис его не понял. – Хочешь есть?

– Сыт, – отозвался Лис. – Мыши. Много. Пить. Спать.

Рома снова усмехнулся, вернулся в дом, набрал воды в пластиковое ведёрко из-под майонеза, захватил газет и вернулся на веранду. Пока расстилал газеты под столом, Лис шумно лакал, косясь на Рому. Рома опять усмехнулся.

– Не доверяешь?

Лис вылакал половину, подошёл к постели, уткнулся в газеты носом, инспектируя.

– Доверяю. Тебе можно.

– И на том спасибо.

Лис лёг, укрыл нос хвостом. Рома присёл рядом, осматривая его. Он до сих пор не мог поверить, что Лис пришёл просто так, что ему ничего от него не нужно. Ещё никто из животных, кого он лечил, не возвращался к нему.

– Ты здоров?

– Устал, – сказал Лис, прикрывая глаза, и Рома понял, что он вернулся отоспаться в покое. Свобода, как бы она ни манила, была опасна, и Лис это знал.

– Я закрою дверь, – предупредил Рома, поднимаясь. Лис не отозвался: он уже спал.

Так продолжалось ещё несколько дней, но наконец однажды утром Рома не нашёл Лиса на крыльце. Это было ожидаемо и всё равно вызвало тревогу. Оказалось, что он привык и ждал его. И как узнать теперь, что с ним ничего не случилось? Рома стоял на крыльце, оглядывая сад, потом присел, пытаясь посмотреть по земле, найти какие-то следы, заглянул под крыльцо. Он видел, что Лиса нет, но всё равно делал эти бесполезные движения, словно они могли помочь.

Наконец выпрямился, запер дверь и пошёл на работу. Лис ушёл. Это было нормально. Он вернул его Лесу, он помог, как сумел, и теперь мог ждать, что Лес так же вернёт ему тех, о ком он постоянно думал.

Время шло. Снег стал как вата, потом как пузырь, пузырь лопнул и потёк, в городе стояла грязь, до леса было не добраться. Какое-то время держался наст, потом поплыл и он. Дорога через поле исчезла. Рома продолжал ходить на поляну, надевая тяжёлые отцовские резинки, в которых тот рыбалил, он нашёл их в чулане. Идти было непросто, в солнечную апрельскую погоду он взмокал, как буйвол, снимал куртку и надевал только на поляне, когда, придя, долго сидел на коряге, беседуя с ведяной. Лес стоял мокрый, вялый, прозрачный и неприветливый. Будто разбуженный, он приглядывался к Роме с недоверием и явно готов был уснуть при первом же удобном поводе.

В середине месяца повод нашёлся: погода ухудшилась. Вернулись морозы, посеял снег. Ветер дул с Итили холодный и крепкий, как в ноябре. В ДК пошла череда концертов, один за другим – праздничные, предотчётные, юбилейные, весной концертная деятельность всегда обострялась. Рома с Тёмычем не вылезали из рубки, и тем удивительней Роме было почувствовать одним вечером, что он стремительно заболевает. Оставаться после работы не стал, пошёл домой.

Была среда, он это отчётливо потом помнил. Вечер был серый и влажный. Смеркалось уже не так рано, как месяц назад, но из-за обложивших небо туч казалось темнее. Шёл косой дождь, в нём летели крупные белые перья редкого снега. На асфальте они пропадали, но на газонах и под деревьями, там, где уже успела открыться в тёплом марте земля, где давно чернели прошлогодние листья и проглядывала вялая, будто вареная трава, ложились и не таяли. Было промозгло, Рома как можно ниже старался натянуть капюшон. У него болела голова, скребло в горле, ломило кости, дорога домой стала тугой и долгой, и он дивился, откуда это, ведь ещё утром всё было хорошо, но вот болезнь слово бы вытесняла его из собственного тела, и требовалось усилие, чтобы довести его до дома. В голове уже начиналась горячечная чехарда, перед собой он нёс образ чая и тёплой постели, жалел, что не предупредил Тёмыча, что завтра его не будет.

На повороте в свой проулок остановился, чтобы купить молока и лимона, лимона не нашлось, заплатил, отошёл от светового пятна из киоска – и почувствовал, что за ним кто-то наблюдает. Остановился и обернулся. Серый воздух и дождь были непроницаемы. Ощущение не проходило. Рома ощупывал глазами пространство, понимая, что внимательность у него сейчас так себе, но никого не смог увидеть. Постоял ещё, чтобы наблюдавший имел возможность себя обнаружить, но потом решил, что сейчас не в том состоянии, чтобы играть в прятки, и снова двинулся к дому.

Однако чувство не исчезало: чьи-то глаза наблюдали за ним неотступно. Рома останавливался три раза, оборачивался, всматривался в дождь и у самой калитки не выдержал.

– Ну, – сказал с раздражением, уставившись в пустоту, и тогда издали послышались тяжёлые чавкающие шаги. От забора отделилась нелепая, грузная тень и стала приближаться. Рома смотрел на её косолапые и неуверенные движения, но узнал, только когда подошла ближе: это была Ленка, бомжиха, бывшая его одноклассница.

– Привет, Ромик, – сказала она, подходя вплотную и как бы невзначай опираясь о забор. Она была трезвая, что само по себе удивляло, и старалась выглядеть непринуждённо, что удавалось с трудом. На ней был полиэтиленовый плащ-балахон, делавший её ещё больше и шуршавший на ветре. Но в глаза сразу бросилось, как сильно она обтрепалась за зиму, заплыла и пополнела нездоровой, дурной полнотой.

Рома смотрел на неё, соображая. Его не удивило, что это именно она: уже несколько дней он замечал её на улице, она попадалась ему по дороге в ДК, но не приближалась, а когда он на неё смотрел, быстро уходила. От неё разило так, что Рому замутило, однако ей хватило внутреннего кокетства встать и опереться на забор так, чтобы выглядеть не мешком с дерьмом, а женщиной. Это изумляло.

И ещё что-то, чего он не мог уловить, оно сквозило, но не проявлялось, заставляя вглядываться.

– А я вот смотрю, ты не ты. Дай, думаю, подойду, – продолжала она, хихикая. – Помнишь меня, а? Ну, Ле- на я…

– Ладно врать, – устало сказал Рома. – Ты меня ждала. И мы с тобой уже встречались. И ты это помнишь.

– Ах, Ромчик, – она засмеялась деланым смехом, от которого Рому передёрнуло. – От тебя не спрятаться, не скрыться, – пропела и попыталась толкнуть его в плечо. Рома отстралися. – А правду про тебя говорят, что ты стал как бы святой, – сказала с непонятной интонацией – не то уверенности, не то вопроса. – Людей лечишь, живность всякую, а? Ах, Ромчик!

Она прикрыла глаза руками и стала качать головой. Рома чувствовал, что его знобит. Куртка уже начинала промокать. Ветер продувал, голова болела. Надо чаю, надо в постель, но весь этот балаган рисковал затянуться.

– Ромик, прикинь, какой у нас класс! Один святой, другая вот – алкашня подзаборная. Прикинь! – Она хрипло, заливисто засмелась. Похоже было, что теперь смех был искренний, что эта мысль действительно её поразила. – Что бы Мартыша сказала, если б дожила, а? Мартышу ведь похоронили, ты знаешь? Года три ещё… Ромчик? Ром, ты куда?

– Домой, – бросил Рома, открывая калитку и направляясь к крыльцу.

– Эй, Ромик, а как же я? Ты чего? Я же к тебе! Мне говорили: ты всех лечишь. И отказать не можешь. Ро-ма!

Она шла следом, хватаясь то за локоть, то за плечо. Затащилась в калитку. Остановились у крыльца.

– Так ты что, лечиться пришла? – спросил Рома. Каждое слово давалось с трудом, представить, что придётся слушать её и что-то ей говорить, было страшно. Он звенел ключами, не сразу нашёл нужный, потом не сразу попал в скважину.

– Не, не лечиться. Я не знаю… Мне помощь нужна, Ромик. Ты же это, если ты святой, так ты же того… не откажешь?

Она дёрнула его за руку и развернула к себе. Рому снова замутило от запаха, который от неё шёл. Она пыталась заглянуть в глаза. Что-то снова мелькнуло в ней – и потухло.

– Лен, приходи утром. – Он думал только о том, что только что отпер замок. Осталось поддать дверь – и там дом, тепло, чай, шерстяные носки.

И тишина.

– Ты что, Ромчик? – Казалось, она даже оскорбилась. – Ты что, приёмная, что ли? А если я сдохну? Если я прямо этой ночью того… скончаюсь, а?

Она говорила громко, визгливо, и непонятно было, издевалась, смеялась или с ней была истерика. Голова у Ромы раскалывалаь. Он закрыл глаза.

– Не сдохнешь ты. Чего от меня хочешь? – спросил тихо. Здесь, возле крыльца, хотя бы не было ветра, не шуршал её плащ и не продувало куртку. Озноб не отпускал, но тело уже не сжималось болезненным комком. Можно было расслабиться.

– Помощи. Мне нужно что-то… помощи, короче. Ведь ты, если ты правда – ну, если правда святой, ты же не прогонишь, да? Ты же меня это… ну, выслушаешь и эта…

– Лен, утром никак нельзя? Я сейчас…

– А если мне идти некуда? Если я… если мне только в петлю? – взвилась она снова. – Ты что же, меня прогонишь? Собак всяких с улицы таскаешь, а меня – того, да? Я тебе хуже, да? Собаки хуже!

Теперь было ясно, что истерика. Рома открыл глаза, усилием воли постарался собраться. Словно из тёмного колодца ухнул обратно в собственное тело, в собственную разламывающуюся голову и тихо сказал:

– Заткнись. – Она моментально сдулась и всхлипнула. Он открыл дверь, сделал шаг и уже из веранды позвал: – Заходи. Только тихо. Будешь визжать…

– Я тихо, – зашептала Ленка и, для верности при- гнувшись, косолапо пошла за ним. – Я мышь. Шшш. – Она прижала палец к губам, выпучив глаза на Рому, и захихикала.

Дома стало ясно, что воняет от неё невыносимо. Запах расползался, как из открытой выгребной ямы, едкий, хоть плачь. Голова трещала, как спелая тыква. Ленка, вдруг притихшая, торчала в комнате и даже не двигалась, бегали одни глаза. Взгляд был затравленный, она явно ощущала себя инородной. Гренобыч сел за диваном и выглядывал на неё как на пугало.

– Лен, ты когда последний раз мылась? – страдая, спросил Рома. Она хотела возмутиться, даже надула губы, так что лицо ещё больше опухло, но Рома сморщился и замахал на неё руками – ответ ему был совершенно неинтересен. – Иди давай. Вон туда. – Он запихал её в ванную и закрыл дверь. Через полминуты Ленка, придя в себя, принялась колотиться.

– Чего тебе? – крикнул через дверь.

– А полотенце?

– Любое бери. Всё равно стирать после тебя.

– А мне надеть потом чего? Я что, то же и надену?

– А-а, – протянул Рома досадливо. Постарался подумать. Думалось с трудом. – Мойся! – крикнул снова. – Сейчас всё будет.

Ушёл в кладовку. Там, аккуратно убранные матерью в старую наволочку, хранились отцовы вещи, которых он не разбирал. Отец был мужчина крупный, Ленке будет в самый раз. Нашлись брюки со сломанной молнией и пара рубах. Подумав, Рома выбрал одну, достал какую-то бечёвку, всё сложил в большой пакет и повесил на ручку ванной.

– Одежда у двери! – крикнул, прижав губы к щели. – Свою в тот же пакет сунь. И завяжи! – добавил и прислушался. В ванне шумела вода. Ленка не откликалась. Рома махнул рукой и ушёл на кухню.

Надо было что-то съест, но есть совсем не хотелось. Хотелось лечь и не двигаться. Вылил в кастрюлю купленное молоко, поставил на огонь, потом открыл шкаф, достал коробку, в которой держал специи, и долго глядел на них, не соображая. В глазах то и дело темнело, пришлось опереться на стол. Сколько стоял так, не понял, пришёл в себя от шума, вовремя успел поймать молоко, пока не убежало. Налил в кружку, почти не выбирая, намешал туда специи, какие попались под руку, – корица, мускатный орех, красный перец, кардамон, кориандр, – положил ложку мёда вместе с ложкой и стал размешивать.

В следующий раз очнулся, уже сидя на табурете. Кружка в руках парила. Сделал глоток, почти не чувствуя вкуса, и тут же шарахнуло по́том. По всем мышцам растеклась слабость, и ухнул озноб, ещё сильнее предыдущего, так что стало выкручивать суставы. Рома замычал не то от боли, не то от странной сладости, рас- тёкшейся по всему телу, стаскался в комнату, сдёрнул с кровати одеяло и вернулся, кутаясь в него.

В таком виде его и застала Ленка, вышедшая из ванной с мокрой головой, в мужских штанах и рубахе. Заправлялась на ходу. Мытьё ей пошло на пользу, теперь она пахла мылом и Роминым шампунем, лицо стало не таким одутловатым, ей можно было смотреть в глаза. Волосы у неё оказались стриженны коротко, по-мужски, и в отцовой одежде она выглядела весьма браво.

– Хорошо так, прямо не могу, – говорила, входя. Тут заметила Рому. – Ой, а ты чего такой? Холодно, что ли?

– Спать охота, – ответил Рома. Он сидел на табуретке, сжавшись, подтянув ноги, как на жёрдочке, и пытался укрыться с головой. Его колотило. – Там что найдёшь. В холодильнике. Ешь, ага? Я не буду.

– Да ладно. Ты не думай, я как-нибудь. Я не за этим. Что впустил – и на том спасибо. Мы ж негордые, по шёрстке погладил – и хорошо.

Рома прикрил глаза. Было холодно. Ленкин голос тёк как вода, но вода была морозная, жёсткая, от неё продирало кожу. Его передёрнуло так, что зашатался и очнулся снова.

– Ты чего хотела? Если важное что, говори. А лучше завтра – у меня голова болит.

– А, да это что, ничего такого-то, да, это же всё так… – забормотала она, отводя глаза и ковыряя пальцем скатерть. – Это подождёт, можно и потом, я так…

– Ложиться будешь, в комнате диван, – перебил её Рома. Слова давались с трудом. – Бельё… бельё я тебе сейчас дам. И одеяло. А вот с подушкой…

– Ой, да фиг с ней, я так, – затараторила она и принялась махать руками. – Мне вообще ничего, я и так могу. И без белья. Шубой прикроюсь.

– Ты эту свою шубу, – сморщился Рома, – выкинь на веранду, чтобы не воняла. А ещё лучше, вывеси за дверь. И больше не надевай.

– Да ты что, – опешила Ленка. – Совсем, что ли. Да я без неё куда? Хоть недолго ещё, а не май. Холодно так-то на улице.

– Не май, не май. – Рома закивал, лишь бы заткнулась. – У тебя что, другой одежды дома нет? Хватит ходить так-то, Лен.

– Хватит. – Она фыркнула и поджала губы. – Хватит – вот и не ходи. А мне не в чем. Я что, специально, что ли? Нету у меня. Вот ни шиша нету! И дома тоже. И вообще. Сказал, молодец такой: хватит. Как баба какая.

– Не вопи. И прекрати врать. У тебя есть дом. И мать. Что ты с матерью не живёшь?

– Не буду, – надулась она и отвернулась. – Нет у меня больше матери. Она меня того. Знать не хочет. Выгнала. Иди, говорит, под забором дохни, раз работать не хочешь. Вот как…

– А ты не хочешь? – удивился Рома.

– Я не хочу? Это я? Да я хоть куда, прямо сейчас. А ты думаешь, так это просто, с работой-то? Это, знаешь ли, вообще непросто. Это если бы…

– Помолчи. – Рома сморщился и сжал руками голову. – Давай всё утром, ладно?

– Да, конечно, меня можно. Меня можно и заткнуть, и выкинуть. Ленка – что? Ленка – собака. Ленка хуже собаки. Зимой под забором ночует и не охнет. Ленка – бомжиха. Что, думаешь, не знаю? Как смотрите на меня все, не знаю? Я, думаешь, тебя одного встречала? И из класса, и вообще. Все глядят как на тварь, плюнуть хочется. Ленка-бомжиха, ага. А у Ленки, может, душа? У Ленки, может, гордость ещё есть, ей побираться противно. Она под забором сдохнет, а побираться не пойдёт. У Ленки, может…

– Денег я тебе не дам, – сказал Рома глухо. – Пока пить не бросишь. Есть дам, одежду бери. А денег не дам. Пропьёшь.

– Да я, что ли, за деньгами? – Она казалась искренне оскорблённой. – Да подавись ты! Все вы: деньги, деньги. Кругом – деньги. А люди-то где? Люди? Жизнь человеческая, маленькая такая – вошь, да? Вошь?!

– Не ори, ну чего ты орёшь. – Рома сморщился и закрыл глаза руками. Одеяло упало, но он не почувствовал – холодно было что с ним, что без него. Свет резал глаза. – Ты чего от меня хочешь? Говори уже давай.

Она села напротив, надулась и молчала. Рома на неё не смотрел. Надо спать, думал, видя перед собой только пол, рисунок на линолеуме, он плыл, менялся в неверном свете. Рома уже не понимал, что видит, как это оказалось в его кухне – какие-то змеи, ящерицы, трава, всё шевелилось, двигалось, плескало в прибрежной тине, играло светом, взблёскивало, отражало лампочку. В голове мешалось, он что-то слышал, но уже не понимал что и не мог хорошо различить.

– Вытравиться мне надо, – сказала вдруг Ленка коротко и зло, и Рома её услышал. Услышал, но не понял. Попытался уловить смысл, как воду руками, но она прошла сквозь пальцы. – Вытравиться. По-другому нельзя. Петля по-другому. – Она обернулась и посмотрела умоляюще, стала говорить быстро, перебивая сама себя. – Ты же сможешь, весь город знает, ты людей словом лечишь, все говорят, ты не гляди, что я это я, а что мне делать теперь, только в петлю, я же не могу так, и чтобы был он, тоже не могу, куда мне с ним, в детдом его, а самой всё одно, потому что я так тоже не могу, я как представлю только, что он там, я так прямо хоть режь – не могу, понимаешь…

Она уже ревела, без воплей и всхлипов, только размахивая руками: то прикрывала ладонями глаза, то хваталась за грудь, то пыталась коснуться Ромы, но тут же отдёргивая руку, будто он был под током. Ревела и говорила. А Рома ничего не понимал, в его внутренней темноте плыли и вспыхивали разноцветные пятна с каждым её словом. Но надо было ей что-то сказать, надо было что-то для неё сделать, а то она не замолчит никогда, и пытке этой не будет конца.

– Дура ты, Ленка, – сказал он тихо. – Радовалась бы и шла домой.

– Да ты охренел, что ли? – Она даже перестала реветь и уставилась на него. – Какой домой? Нет у меня дома, я ж говорю, мать не пустит ни в жизь. Такую-то не пускала, а с брюхом! Нет, ты пойми, Ромчик, я так не могу. Все думаете, что я животное, а я не животное, я не хотела, я пить пью, но так никогда не хотела, это само, а теперь чего, меня и в больницу не примет никто, я же бомж, ты понимаешь, это всё ужас какой-то, а что теперь делать-то?! – Она взвинтила голос до верхних нот. Лицо её дергалось, она явно уже плохо соображала, что говорит. – Я столько передумала, и я не знаю… Оставить не могу, отдать не могу. И что за жизнь, слышь? Что за мать? Алкашка-то – мать? А болезни всякие? А ещё, я не знаю… Нет, Ромик, вытрави, а, ты слово какое скажи, чтобы вышел, я знаю, ты можешь, ты ведь мо…

Можешь, ты можешь, – качались и плыли слова, лишённые смысла, яркие пятна, вспышки, протуберанцы. Он открывал глаза. В ореоле этих вспышек из колодца, которым была Ленка, смотрели на него два лица, и он не понимал, что это за лица, откуда, но они как будто всегда и были, просто раньше он не замечал второго. Теперь же, разглядев его, Рома сделал над собой усилие и стал приглядываться.

Второе лицо нравилось ему больше, оно было копией Ленкиного, вернее, оно было Ленкой, какой помнил по школе – смешливая, наивная, добрая, слабая, очень послушная и безропотно доверчивая. И эта вторая Ленка так же наивно смотрела теперь на Рому и что-то от него ждала. И первая ждала, но что именно обеим было нужно, Рома не понимал, только чувствовал, что разное. Он бросил беглый взгляд на первую, опухшую от слёз и страха, и снова улыбнулся второй. Она тут же открыто и доверчиво улыбнулась ему в ответ.

– Ром, – услышал тихий и испуганный голос. – Ром, ты чего? Ты где, а, Ром?

Протянула руку и тронула его за плечо. Он перевёл на неё глаза с той же странной улыбкой, с какой только что смотрел в пустоту позади её плеча.

– Маша, – сказал он, и Ленка взрогнула. Ей стало жутко от этого лица, от этого совершенно безумного, тихого голоса.

– Ром, ты чего? Какая я тебе Маша? Я Лена, Ленка Белобокова, не узнаешь?

– Маш, – повторил Рома с той же улыбкой, отвернувшись в пустоту. – Не бойся.

– Да ты что, Ром, я же тут, я… – бормотала Ленка, но Рома, не реагируя, продолжал:

– Вернется домой. Всё будет хорошо. Надо только слова найти правильные. Ты ей помоги. Если не бояться, слова обязательно найдутся. Главное, быстрее. Сейчас. Года два-три поживёте все вместе. С тобой. Им легче так будет. Так что ты не бойся: они друг друга простят. – Он обернулся снова к Ленке. Лицо его было совершенно бескровное, глаза смотрели непонятно куда, в них блестели яркие жёлтые искры. – Не пей больше, Лен. Обещай мне, что не будешь. И к матери иди завтра же. Сейчас не надо – напугаешь. Завтра. Тогда ещё успеешь. Не остановить – это поздно. А оттянуть хотя бы. Маша… может, но и ты тоже, поняла?

– Что? – выдохнула Ленка грудным шепотом. Она уже не удивлялась, не боялась, слова его ложились как дождь, она не могла им сопротивляться, не могла отмахнуться от них. Они просто просачивались в неё как вода.

– Рак у неё. Она тебе скажет. Она уже знает. И тебя ждёт, поняла. Ты зря не идёшь. Она давно ждёт. Надо, обязательно надо, иди, иначе как же о тебе узнают, как про тебя узнают, что ты хочешь жить, что ты здесь, это же всё не просто так, это должно состояться…

Он говорил уже без пауз и совсем без смысла. Глаза его потухли, он откинулся к стене и ослаб. Он забывался. Она не сразу поняла это, ей стало тревожно.

– Ром, – позвала тихо. Он не отозвался. Он уже и не говорил, а как будто пел, тихонько тянул бесконечную ноту, сколько сил хватит. – Рома, – позвала Ленка снова и тронула его за руку. Кисть была обжигающе горячей, а пальцы – такими же холодными. – Ромчик, ты чего? Ром, тебе плохо? Рома! – стала звать, теребя его пальцы, потом приподнялась и коснулась его лба – он пылал, кожа была сухая и горячая. От её прикосновения он замолчал, расслабился и обмяк, рискуя рухнуть с табурета. – Ромчик, у тебя же температура, ты чего, тебе в постель, идём, вставай! – засуетилась Ленка, пробуя подхватить его под мышки.

Тут тело его и правда стало оседать, заваливаться на бок, табурет пополз, но она вовремя нырнула ему под плечо.

Он был мягкий и лёгкий. Он уже ничего не чувствовал.

Глава 5

Время пропало, как будто его выпили. Времени больше не было. Пространство представляло собой точку. Точка – это всё, что способно занять твоё тело, заполнить и одухотворить твой ум. Точка висела в пустоте. Точка была миром, и мир был ею, он был всем, и всем была точка. Только так.

А потом она начала расширяться. Неизвестно, что в ней сдетонировало, но вдруг что-то вспыхнуло, родилось и зажило, и она стала расти. Она росла и росла, распространяя себя с невозможной скоростью, и время вернулось, с того момента, как точка принялась расти, время вернулось, и пространство вокруг вернулось тоже, и была жизнь, и была смерть во всём многообразии своих проявлений, и были войны, катастрофы, откровения, изобретения, были новые и старые, злые и добрые, были лучшие и те, кто их убивал, были нежные и жестокие – и все они были в той же точке, расширяясь с нею, умножаясь с нею, заполняя собой небытие, существующее и невозможное.

А потом случился взрыв, и точка схлопнулась обратно в настоящую точку, какой была изначально. И всё повторилось, не меняя ни скорости, ни интенсивности, повторилось в той же последовательности, и опять, опять, – оно стало пульсацией, биением маленького сердца, которое гнало кровь в темноте, пустоте и безвременье, и только когда родится, начнётся новая жизнь, начнётся история, и запустится новое время…

Рома открыл глаза.

Он лежал в своей комнате. В окно било солнце. С крыши капало. Рома не сразу понял, что это, потом прислушался: да, капало. Оттепель, подумал. Весна. Закрыл глаза снова и погрузился в сладкую дрёму без сновидений.

Когда открыл снова, не капало. Под окном стоял щебет, посвист, но больше не капало. Лето, подумал он. Хорошо. И снова закрыл глаза.

В третий раз было темно. Что-то негромко завывало в раме, но других звуков не было. Осень, подумал Рома. Дождь и листопад. Скоро придут холода, снег ляжет, и побежим. Куда побежим, он не успел придумать, но представил лыжи, два сверкающих в снегу следа и жар, влажный, пахнущий мокрой овчиной ворот толстого свитера у самого рта. Закрыл глаза в блаженном чувстве свободы и уже не открывал до утра.

Разбудил его какой-то звук, происхождения которого он не мог понять. Что-то грохнуло в доме. Он открыл глаза и лежал, прислушиваясь, но звук не поторился. Показалось, решил Рома. Закрыл глаза, но спать больше не хотелось. Хотелось в туалет. И всё же он продолжал лежать, прислушиваясь к ощущениям тела. Оно было слабое, полое, будто из него откачали жизнь, но уже не мучилось и не горело, а мысль о том, чтобы встать, не вызывала ужаса. Болезнь отступила. Осознав это, Рома улыбнулся, потянулся и сел в кровати, спустив ноги.

Кровь отхлынула от головы, в глазах потемело, но постепенно прояснилось: в темноте прорезался светлый квадрат окна, наметились занавески, подоконник, стул у кровати. Рома смотрел на всё это с умилением, как выбравшийся на берег после кораблекрушения.

Дождавшись, пока кровь вернулась куда надо, собрался с духом и встал на ноги. Они держали. Не торопясь, побрёл в туалет. В памяти всплыли другие разы, когда он еле-еле проделывал этот же путь в жару, цепляясь за стены, не чуя тела. Сколько же он провалялся? Всплыли чьи-то руки, которые его поддерживали. Кто это был? Рома ничего не мог вспомнить.

Он думал сразу вернуться в постель, но вышел в проходную комнату и остановился. Стоял и оглядывался, будто не был тут сто лет. Будто опять вернулся из-за океана и снова ему предстояло начинать жить здесь заново. А может, так оно и было? Всё казалось изменившимся, странным. Хотя всё было по-прежнему, и запах – он узнавал его, – хорошо знакомый запах дома, который признал первым по приезде из Штатов. Потом к нему привыкаешь и больше не чуешь, почуять снова можно, только если долго не был. «Вернулся», – подумал Рома счастливо и прошаркал на кухню.

Здесь было всё так же, светло и пусто. А ещё – очень чисто. Он вдруг понял, что его поразило ещё в комнате: прибрано, как никогда. Кто-то здесь был. Прибирался, помогал ему доползти до туалета, лечил и кормил. Но кто? Ленка? Он напрягся, но ничего не мог вспомнить. Кто бы ещё? Улыбнулся. Полагалось бы что-то почувствовать по поводу такой заботы, но он ничего не почувствовал – пока не мог. Всё, что в нём было, – только физическая, животная радость возвращения к жизни, и этого уже достаточно.

У ног мяукнуло. Кот потёрся о ногу.

– Гренобыч! Ты же животное!

Рома хотел наклониться, чтобы погладить, но понял, что не может – закружилась голова. Сел на стул, кот прыгнул на колени, подставил голову, шею, обстоятельно стал поворачиваться, подсовывая себя под руку, щурил глаза и громко мурлыкал.

– Котяра ты, – бормотал Рома. – Соскучился. Ну вот, вот. И так ещё, да. И я тебе рад. Как же я тебе…

Рома запнулся. Он бормотрал и не думал, но вдруг понял, чего ему не хватает: он не слышал кота. То есть, конечно, слышал – утробное мурчание, но ничего больше. Никакой информации – просто кот, просто мурлычит.

– Гренобыч? – Рома заволновался, взял кота под мышку и развернул лицом к себе. – Эй, скажи что-нибудь.

Мурлыча по инерции – этот ротор не так просто заглушить, – кот стал недовольно отворачиваться, задёргал хвостом. Висеть ему было неудобно, он принялся краем глаза высматривать под собой, куда прыгнуть.

– Погоди, а меня? Меня-то ты слышишь? Это же я, я – другой.

Он произнёс это, и всё в нём похолодело: это была неправда. Не другой, никой не другой, а такой же, как все. Произносит простые человеческие слова, так что кот его не понимает. И сам он ничего не слышит. Не только Гренобыча. Он вообще ничего больше не слышит.

Он поставил кота на пол, поднялся и подошёл к окну, изо всех сил прислушиваясь. Было тихо. Он распахнул рамы. Тёплый воздух хлынул в комнату. Пахло так, что закружилась голова. Сад был полон щебета, звуков, оглушающего трезвона.

И ничего больше. Ни пения. Ни музыки. Ничего.

Мир стал немым. Мир молчал. То есть нет, конечно. Он говорил, как всегда, на множество голосов и интонаций, но для Ромы это было снова – щебет, шум, трескотня. Ничего больше.

Он опустился на стул и так сидел, без единой мысли, тупо глядя в пол. Потом мысль вернулась, вернулась в виде стучащего в висках вопроса: почему? Почему, что он сделал не так, почему всё кончилось? Неужели из-за болезни? Неужели простой грипп… Нет, не верю. Такое невозможно. Хотя, конечно, и то, что было с ним раньше, тоже казалось невозможным, но для него наоборот: он уже забыл, каково это – ничего не слышать, каково это – быть как все. Ему казалось, что он рухнул в пропасть, из которой невозможно выбраться. Да, он был жив, но он забыл, как в этом состоянии жить.

Почему, стучало в висках, почему это случилось? Мысли плясали лихорадочно. Казалось, должен быть выход, казалось, всё можно исправить. Если вспомнить, что сделал не так. Но как? Куда теперь бежать? К Итили? К ведяне? Что они смогут сделать? Ведяна спит…

Спит?

Он вскинулся и обмер. Стало по-настоящему, оглушающее страшно: а вдруг и её он больше не увидит? Не услышит и не узнает? Вдруг он и её потерял?..

Хлопнула дверь, и по полу зашоркали шаги. Он обернулся: кто это? Ленка? Ленка! Тут же всплыл весь последний день перед его болезнью. И чего просила она. И что он ей говорил. Ах, Ленка!.. Чувствуя закипающую злобу, он ринулся в коридор.

Она ещё стояла в дверях и переобувалась. На ней была куртка цвета беж и безразмерная бабская юбка, всё новое, чистое, и выглядела она вообще прилично, не как тогда. Короткие волосы чуть отросли. Услышав шаги, подняла глаза и разулыбалась. С лица её спала одутловатость, появился здоровый цвет. Ленка теперь больше походила на саму себя, а ещё больше – не свою мать, как Рома помнил её со школы.

– Ромчик! Наконец-то! Встал! Как я рада, ты… – Но, различив то лицо, с каким он на неё надвигался, она поперхнулась словами, отшатнулась и стала пятиться к выходу. – Ты чего? Рома, ты…

– Что ты сделала? – еле сдерживаясь – ещё чуть-чуть и убьёт – прорычал он, налетел и прижал её к стенке. – Что ты сделала, отвечай?

– Да ты что! С ума сошёл? Что я…

– Говори! – Он развернул её за плечи и рывком толкнул в комнату так, что она пролетела до середины и чуть не упала. Неизвестно, откуда взялось в нём столько силы. Он был в бешенстве. Ленка побледнела, как полотно.

– Ром, ты чего? Ты сов…

– Отвечай! – крикнул на пределе голоса, и этим криком вдруг полностью обессилил себя. Почувствовал, что не может даже стоять, облокотился на стену, но смотрел с ненавистью.

Но Ленка сообразила, что он спустил весь пар. Ужас в её глазах сменился возумщением, и она принялась орать:

– Охренел совсем? Что я тебе сделала? Я за тобой две недели, как дура какая! Как маленького с ложечки поила, задницу подтирала. Выхаживала! А ты! Ты – так, да? Сволочь ты! Сволочь последняя! Я тебе тут всю берлогу выскребла, всё дерьмо твоё вытащила! Или ты за дудку эту? Если за дудку, так ты вообще – вообще не знаю кто после этого! Я тебе тут как последняя шваль, чуть не языком всё вылизала, а ты – за дудку, за дудку, да?

– Какую дудку? – еле шевеля языком, проговорил Рома. В голове шумело, он сделал два шага и упал в кресло. Больше ничего не мог.

– Дом запустил, как свинарник, валялось всё, не пойми чё ваще. Ты, может, и святой, я не знаю, но в свинарнике жил, хуже бомжа! А что дудка – так не разбрасывай. Сам виноват – не разбрасывай, я что, вижу, что это там…

Рома её не слушал. Он тупо, болезненно соображал, оглядываясь. Нойда? Нойда, неужели нойда? Нет, не может быть. Или да? Теперь не позвать, никак не вызвать. Он ощутил, как теряет почву под ногами. И где теперь искать? Куда бежать? Нойда…

– Лен, скажи, что ты сделала? – чуть не со слезами пробормотал он. – Что ты с собой сделала? Ты…

– Ох ты ж господи! – Слёзы в его глазах напугали её больше, чем вспышка звериного гнева. Подбежала, присела рядом, стала приговаривать, успокаивать, оглаживая по ладони, как маленького: – Так ты вот о чём! Ну, тихо, тихо. Не сделала, ничего я не сделала. Оставила, всё как ты сказал. И к матери пошла. Как тебя одного оставить можно стало, так и побежала. Я уже и у врача была, всё хорошо. И пить – я две недели не пью, прикидываешь? Две недели. Вона как, да, – говорила с искренней гордостью, а сама гладила Рому по голове, будто утешая.

Он закрыл глаза. Её тёплая ладонь была приятна, в ней была материнская ласка, покой и уют, и он понимал, что всё правда – она ничего не сделала, она за ним две недели ходила, а он вот так…

Но почему тогда? Почему?..

– Извини, – вымолвил наконец. – Прости меня.

– Да ладно ты, чего уж. – Она прекратила его гладить и села на стул. – Живой, и хорошо. Я знаешь, как за тебя волновалась! Ты как труп лежал, и лекарства никакие не брали. Чего только не давала, а ты горишь весь, и уже бред. Всё звал кого-то, плакал. И про ребёночка всё, про ребёночка… Ах, так ты что ж – ты про моего это, что ли? – Она прижала ладони к губам, поглядела на него и расплылась в умилении. – Рома, так ты про моего! А я всё понять не могла, кого ты звал, и зверей своих, и ещё кого-то, и всё про ребёночка…

– Тебе надо денег отдать, наверное? Ты откуда деньги брала – на еду, на всё? – перебил её Рома, лишь бы она прекратила. Ему было неприятно то, что она говорила. В голове колотилось: почему, почему.

– Ну тебя! – Она замахала на него руками. – Ничего мне не надо. Мир не без добрых людей, знаешь. К тебе тут столько народу переходило! Как узнали, так и пошли: кто с едой, кто с деньгами. Бабушка одна носки принесла, две пары. Я ей говорю: куда две-то, мать, ноги всего две, а она – ты, доча, возьми, у меня ничего больше нет, так ты возьми. Да ладно люди! Сколько зверья! Я уж на улицу боялась выходить. Выйдешь – а у калитки стоят. Все беспризорные, какие в городе есть, драные, битые – господи! Стоят, глядят. Я выйду, шугну их. Отойдут на два шага, выпустят меня – и снова. На дом смотрят. Тебя ждут. Сейчас что-то вот не стало. Одна только лиса. Да, лиса! – вдруг вспомнила Ленка и всплеснула руками. – Каждый день приходит, у крыльца сидит. Где пролазит только, не знаю. У самого крыльца. Утром. Потом нет. А сегодня назад иду – опять она. Ждёт как будто. Тебя.

– Лиса? – Рома поднял на неё глаза.

– Ну да, такая… битая. Глаз у неё один, нет второго.

– Лис, – выдохнул Рома. – Что-то новое, тревожное, коснулось сердца, сжалось внутри. – Где он?

– Да тут. Не ушёл если.

Рома уже не слушал её. Силы вернулись, его выкинуло из кресла. Выскочил на веранду – и сразу увидел Лиса. От шума тот отскочил от крыльца, нырнул в кусты, но не ушёл, смотрел на дом. Ждал. Что-то хотел ему сказать. Рома открыл дверь и позвал:

– Лис! Лис!

Он потрусил к забору. Но обернулся и посмотрел на него. Будто ждал, что Рома пойдёт за ним. Он уже знал, что Рома ничего не понимает. Они все уже знали. Но должны были ему всё равно передать.

Дурное, тёмное предчувствие, даже нет, не предчувствие – случившаяся беда обрушилась на него. Рома ничего не слышал, но всё понял.

– Лис, – пробормотал, чувствуя, как силы снова подводят. – Ведяна… Лис.

Лис уже скользнул под забор. Рома качнулся было за ним, но замер. Как замороженный, стоял и не понимал, что делать, как сейчас быть. Потом что-то в нём ожило. Кровь прилила к голове, и силы вернулись. Он развернулся и пошёл к калитке.

– Куда? – послышалось с крыльца – это вышла Ленка. – Только же очухался. Ром!

В этот момент к дому подъехала машина. Он услышал звук, увидел через забор белый копот. Дверца хлопнула, кто-то из неё вышел и открыл калитку.

Там они и столкнулись – это был дядя Саша.

– Ромочка!

Первая растерянность сменилась на его лице радостью, он раскрыл объятия. Рома остановился и отстранился. Сразу же вспомнил – морды чёрных «крузеров», запах выхлопов в чистом, морозном воздухе, и свой страх за Лес. За Лиса – и за Лес. Смотрел так, будто не узнавал.

Дядя Саша – или уже Александр Борисович, в хорошем костюме, чисто бритый, очень сильно переменившийся – заметил это выражение и не обнял. Только похлопал по плечам и продолжил с той же интонацией:

– Живой! Как я рад! Мы так все, ты не представляешь, это что-то, ты просто – страсть же, страсть! Ты давай, так больше не болей, поседеешь с тобой, ужас, нельзя ведь…

– Ты всё-таки сделал, – перебил его Рома холодным голосом.

– Чего? – оторопело спросил дядя Саша.

– Стройку. Сделал, да?

– Да, Ромка! Ты прикинь! Ты его как поправил, уж я не знаю, что ты там сделал, но он вообще всё на себя взял! Рома, это же нам такое дело, нам всем: и центр, и музей, всё это…

– Река ушла? – перебил его Рома.

– Река? Какая река. В смысле?.. Я… не… что-то я не совсем…

– Там река, – сказал Рома, сдерживаясь и закрывая глаза. – Впадает в Итиль. Болота от неё. Вокруг – болота.

– Я не знаю, вообще не понимаю, какая река, нет там вроде, там же это, ну, Итиль, да, а ещё-то… Да ты увидишь! Ты посмотришь, тебе самому понравится. Там такое место, там же всё просто – ах! И центр, и музей, и природа! И для туристов – ну, домики. Как надо. Реконструкция, по записям, от Соколова, реконструкции типичной деревни, ты проект как увидишь, тебе понравится, Ромик, правда. А для города – это же спасние, ну, для экономики в смысле…

Рома молчал и только кивал. Он не находил в себе сил говорить.

– Да идите же в дом, ветер на улице, – послышалось с крыльца – Ленка стояла там, не спускалась вниз.

– Покажешь? – спросил вдруг Рома, подняв на дядю Сашу глаза.

– Что?

– Стройку. Покажешь?

– Ну а то! Конечно. Как получше тебе ста…

– Поехали. – Он шагнул к калитке.

– Куда?! Только встал, температура же! – донеслось с веранды.

– Сейчас? – опешил дядя Саша. – Ром, да ты…

– Ладно. Как хочешь. Я сам. – Он открыл калитку и успел сделать шаг.

– Да чтоб тебя! – Дядя Саша дёрнулся за ним. – Ладно, залазь. Быстро – туда и обратно.

Открыл машину, сел за руль. Завёлся. Было видно, что на крыльце что-то продолжала кричать Ленка.

– Ты бы хоть куртку какую взял, – журил дядя Саша, бросая на него взгляд через зеркальце и выкручивая руль на колдобинах. – Прохладно же ещё. О здоровье подумай.

Рома не отвечал. Он молчал всю дорогу, зато дядя Саша говорил, не прекращая – всё, что случилось, пока Рома болел, как переживали люди, как переживал лично он, кто что для него делал и что делал лично он. И как это было сложно, ведь в то же время он регистрировал национальное общество, хлопот с этим много, ездил в областной центр, но надо в Москву, без этого никак, ничто не решается без Москвы, а как он поедет, если Рома болеет и весь город на ушах, да и куда вообще они теперь без него, итилиты… Рома молчал. Он вцепился глазами в дорогу. В голове была пустота. Чувство беды, рухнувшее на него, не проходило, оно мешало думать, мешало что-либо понимать. Почему, почему – только это стучало в висках.

Выехали из города. Машина запрыгала, сбавила скорость, стала клевать носом в колеях. Дорога, по которой он всегда ходил в лес, расширилась, её разъездили тяжёлым транспортом, отпечатались глубокие следы больших колёс. Стали подниматься на холм. Навстречу им выехал и принялся спускаться пустой КамАЗ.

– Капитального строительства не будет, почвы песчаные, нельзя, всё на сваях, но так нам только на руку – как и было, как всегда строили, приречные деревеньки-то, – говорил дядя Саша. – Так что увидишь – аутентика, сплошная аутентика.

КамАЗ прогрохотал справа. Поднялись на холм – и повернули туда же. К Итили.

– Куда? – бесцветно спросил Рома.

– Да вон, недалеко, – кивнул дядя Саша вперёд по ходу движения. – Сейчас сам увидишь.

Но Рома уже видел: плешь Кривошеина, точнее, весь холм, ближний к Итили, был огорожен, часть срыта, крутой бок отсыпан. В вязкой весенней глине стояли техника и будка строителей. Стройка была пока сплошным месивом, понять что-то невозможно.

Только какая разница. Это было не то. Он уже понимал: не то и не там. Но что же тогда? Почему?

– Ты не смотри, – говорил дядя Саша, – так-то всё ещё только-только, но совсем скоро – вот увидишь. Мы лес ждём, должны через пару дней, обещали уже. Ну, для домиков. И для музея. Итильская слобода – нравится?

Подъехали и остановились перед въездом на стройку. У ворот стояли два столба, между ними была растяжка: «Эколого-просветительский центр «Итильская слобода».

Рома вышел из машины. Остановился, глядя перед собой. Деревянные, почерневшие от времени итилитские домики легко представлялись в этом пейзаже. Пустые домики, речной ветер хлопает открытой дверью. И рыболовная сеть полощется белым стягом. Как где-то там, в оставленном дедовом – его – доме.

– Тут, конечно, проблем – выше крыши, – всё не прекращал болтать дядя Саша. Он вышел тоже и остановился рядом. – Холм этот – отсыпа́ли, отсыпа́ли, а всё опять. Весна, конечно. Но лучше сейчас, чем потом, через год бы тут всё поплыло, да? Ну, вот и я так считаю. А место лучше, правда, лучше, чем там, в логу, это ты молодец, это ты правильно указал, там чего – комары одни, а тут – ветер, простор, Итиль. И для туристов, туристам же что ещё надо…

За холмом реки не было видно. Небо висело тяжёлое, тревожное, и легко было представить, что да, лежит она там, внизу, под яром, беспокойная, тёмная – такая же, как небо.

– Я место не указывал, – сказал Рома. Голос у него был глухой, как будто молчал год. – Это он сам. Я только сказал, что там ничего стоять не будет.

– И правильно! Конечно, вот и правильно! Зачем там-то? Это я не сообразил сразу. А тут – простор, а воздух-то какой, чуешь? Воздух! Для музея, для базы…

Он с шумом вдохнул, выпятив вперёд грудь, будто старался втянуть в себя весь этот простор, и вдруг обернулся к Роме, понизил голос и заговорил елейно, как раньше не умел:

– Ромочка, а что, правда, ну, что ты это… встретился с ведяной? И что у тебя всё от этого? Ну, от неё то есть. Правда?

Рома похолодел.

Только не рассказывай. Никому. Никогда.

Он почувствовал, как всё в нём ухнуло. Обернулся и молча смотрел на дядю Сашу. Тот испугался и засуетился ещё больше:

– Ну, все говорят, я не знаю, но люди, все… Ленка, мол, что ты сам, когда болел, всё звал её, звал, мол, какую-то Яну, а потом поняла, что не Яну, а ведь яну. Да? Правда? Ромик, ты не подумай, я ничего, я так, просто… ну, мне-то сказать можешь? Я же это… ну, не совсем чужой, да? И эта… для центра… как было бы для центра… это же – живая мифология, это прямо – ух!

Рома молчал. Говорить ничего не имело смысла. Почему бившееся внутри всё это время лопнуло. Больше не было вопросов так же, как не могло быть других ответов.

Предал. Сам. Сердце сжималось от обречённости. И нойда… Сломанная нойда. Не позвать больше. Уже не позвать.

Он закрыл глаза и почувствовал, как тело само оборачивается от реки – к лесу.

– Нет, я понимаю, конечно, байки. Мало ли что люди, да. Но как было бы красиво, а, Ромик, ты только подумай, как бы это – для рекламы, для центра. Это же прямо – исконное, настоящее. Наше. Живой фольк… Ром, ты куда? – крикнул вдруг дядя Саша. Не отвечая, Рома шёл к лесу. – Ромка, ты чего?! Воспаление лёгких получить хочешь? Не лето! Чёрт, да куда ты?!

Рома не слушал или не слышал. Он шёл на прямых ногах, как манекен, как будто его кто-то втягивал вперёд, в лес. «Уйдёт же!» – испугался дядя Саша. Дёрнулся было следом, но вспомнил, что не запер машину. Одним прыжком вернулся, ключи выпадали из рук, пока пытался попасть на кнопку брелка. Нажал – мигнуло и пикнуло. Развернулся и рванул по расползающейся под ногами, разъезженной земле. Рому ещё было видно, он шёл через поле, будто кто-то его звал. Но догнать его оказалось непросто: изрытая, взлохмаченная земля стала вдруг непроходимой. Дядя Саша сопел, перелезал через колеи и рытвины, увязал в свежей грязи. Дальше будет проще, дядя Саша видел, что дальше – уже просыпающееся, зеленеющее поле, по которому, лёгкий и гибкий, быстро уходил Рома, вот уже терялся между деревьев прибрежного леска… Однако, глядя ему в спину, дядя Саша понимал, что выбьется из сил, но догнать не сможет.

Ладно, махнул он рукой и остановился. Вытер пот со лба. Перевёл дух. Пусть, раз ему так хочется. Никуда не денется. Вернётся.

Вернётся.

Ромы уже не было видно.

Глава 6

Только не рассказывай. Никому, никогда. Исчезнет. Не станет…

И для него исчезло. Не стало. Теперь он это знал.

Зато всё стало лесом. Всё вокруг им стало.

В лесу было хорошо. Давно прошло чувство холода, которое преследовало сначало. Исчезло и чувство голода. Порой ещё он испытывал жажду, и тогда припадал к лужам и прозрачным весенним болотцам, где вода стояла тёмная, с запахом прелого листа, сладкая, и не было ему вкуснее и слаще этой воды.

Он бы остался здесь, но одна мысль, ещё живая, ещё пульсирующая, заставляла подниматься и гнала через лес – он искал поляну. Брёл и брёл, касаясь деревьев, перелезая через стволы, застревая в кустах, а лес вокруг зеленел, лес оживал, и он чуял эту пьяную жизнь, эту ярую жизнь, шёл и улыбался ей – деревьям, поющим птицам, всякому кусту и пню.

Иногда вдруг садился на землю и замирал. Сидел, дышал и слушал, и тогда мысль отступала. Потом поднимался и шёл снова, до тех пор, пока не ложился где-нибудь и не засыпал. Он спал, когда хотел, а не когда темнело – идти мог и в темноте, время давно потеряло для него смысл, а лес – направление. Он просто шёл, не запоминая и не замечая дороги, просто жил здесь, в этом весеннем лесу.

Он бы так тут и остался. Не потому, что был счастлив здесь, а потому, что ему больше ничего не хотелось. Но поляна, поляна… Но ведяна, ведяна… Вдруг появлялись в голове слова, и тогда он садился на землю, прислушивался к ним и смеялся. Слова – это странно, слова были колючими, их хотелось потрогать пальцами, но непонятно было, как вытащить из головы.

Где. Поляна. Где. Ведяна. Где.

Предал. Потерял.

Это были новые слова, и они ему не понравились. От них стало больно, тогда как от первых больно не было – они щекотали и гнали вперёд. От этих же он согнулся пополам, лёг на землю и начал скулить. Предал. Потерял. Предал. И где теперь поляна? Где ведяна? Где искать? И жива ли?

Жива!

В лесу отозвалось.

Это случилось впервые, и он не сразу поверил. Поднял голову, огляделся, прислушался. Сел. Повёл носом. С удивлением, не веря ещё, катнул слово снова вперёд себя.

Жива?

Жива, жива, – согласился лес.

Он вскочил на ноги. Заметался.

Но где же? Где? Почему меня не пускают к тебе?

К себе, откликнулся лес.

К себе?

Он побежал. Лес замелькал. Лес ожил. Зелёное, зелёное, зелёное зарябило в глазах.

Споткнулся и упал. Лежал, вжавшись лицом в землю, дышал её вкусный запах, обнимал, целовал.

Где же ты?

Ищи. Узнай. Зверей проси. Помогут.

Зверей?

Поднялся с земли, кричал.

Лес сглотнул крик и замер. Напрягся. Ни движения, ни звука. Смотрел, наблюдал.

А потом вдруг – топ-топ-топ.

И – шир-шир-шир.

По кустам, вокруг и – фыр!

Глаз.

Глядит из леса, но не выходит.

Осторожно. Скрытно.

Присел на корточки. Защёлкал языком, подзывая. Постучал по коленям. Как когда-то. Как раньше. Как помнил.

Несмело, осторожно, стал выходить. Сперва нос. Потом голова. Потом весь Лис. Одноглазый, его. Вышел, остановился, глядя прямо, тяжело глядя.

Что ты? Забыл меня? Это же я.

Не забыл. Помню. Всех вас помню. Мы всех вас помним.

И стали выходить и выходить, будто лес был полон, переполнен, кишмя – звери, звери и звери. Шли, кто мог, кто не мог – полз: безногие, безглазые, безухие, со спущенной шкурой, бесхвостые, избитые, с петлями на лапах, с капканами и удавками, с кровавыми ранами, с торчащими стрелами, обугленные, пылающие, – шли и шли, домашние, дикие, и не хватало уже ни глаз, ни сердца, чтобы видеть их всех, видеть и сострадать.

Зажмурился, но услышал: нет, смотри. Смотри и помни. Помни и знай нас всех.

Лис стоял у самых ног. Стоял и провожал всех глазами. А мимо всё шли и шли бесконечным потоком. С начала времён и по сей день.

Сил не было больше – смотреть, стоять. Опустился на колени возле Лиса.

Простите. Простите нас.

Лис отскочил, но вернулся и сам вложил морду в его ладони.

Мы не умеем. Ни прощать, ни злиться. Ни мстить. Ни ненавидеть. Но мы поможем тебе.

Смотри. Ищи. Узнай.

Заструился рыжим мехом и канул. А он упал на землю, лежал, свернувшись, скулил от боли, глотал слёзы. И твердил: простите, простите.

А они всё шли. Прыгали. Бежали. Еле-еле передвигались, загребая прошлогодние листья копытами, когтями. Слышались их дыхание, сопение. Кто-то останавливался, срывал мягкими губами молодой лист с куста, и дальше – шли, шли, шли.

Ты, ты, ты. Твердил и плакал. Да, это всё – ты.

Второй раз очнулся – были сумерки. Он лежал в листьях, у самых ног деревьев. Запрокинул глаза – небо ещё светлое, ещё памятью о свете полное, а здесь, внизу, – сумерки. Глаз тонет, глаз вязнет. Одни белые, тонкие стволики вокруг – качаются, будто плачут.

От скорбного этого качания вспомнились звери. Чужой болью снова заболело внутри. Хотел закрыть глаза, но не закрылись. В них уже не было ни слёз, ни страдания.

Но ведь они простили. Простили и обещали помочь. Так где же ты, яна? Где поляна, ведяна? Как мне найти тебя?

Ищи среди тысячи вод. Проси Итиль.

Итиль?

Встрепенулся. Конечно, как же сразу не догадался?

Вскочил на ноги и побежал. Вперёд, вперёд, не различая, не видя – деревья, кусты, кочки, корни. Вперёд, пока не разорвутся лёгкие, пока не подкосятся ноги.

Не смог. Остановился. Опершись о ствол, тяжело дышал.

Сердце, спокойно. Сердце, угомонись. Надо бежать.

Но куда?

Поднял голову и огляделся. Где река, он не знал. Как и ничего не знал в этом лесу – ни места, ни направления. Но она была. Он чувствовал её, она дышала, и ею дышал весь лес.

Она была здесь.

Но тогда зачем бежать? Можно просто позвать.

Итиль? – несмело. Тихо.

Итиль!

И громче:

И-ти-и-и-иль!

Лес принял крик, сглотнул и напрягся. Лес слушал. И он слушал. Озирался. Отовсюду мерещились уши. Повсюду – глаза.

И вдруг услышал: тихо, тихо, сыро-сыро, влажно, потекло, зажурчало. У корней, у ног, поднимая листья – ручейком, потоком, руслом. Тёмная, блестящая, потаённая. Вода. Улыбаясь, радуясь, опустился, положил ладони, зачерпнул, поднял к лицу, чтобы умыться, и отшатнулся: не вода, в ладонях чёрная, смолянистая, вонючая, густая жидкость. Нефть? Грязь? Ряска? Или всё же вода? Но что за вода?

Разжал ладони в омерзении, бросил – плюхнулось тяжело, густо, – выпрямился, обтирая ладони о колени и озираясь.

Прибывало и прибывало. С каждой секундой. Вот уже по щиколотку. Вот по колено. Пронесло дохлую рыбу, брюхом белым блеснуло. Труп птицы – мокрые, полугнилые перья. Хлопья белой пены, кружатся, как в водовороте, тошнит от них. Какие-то обломки, доски. Лодки, куски обшивки. Сломанное весло. Сети. В сетях – что-то дохлое, разбухшее, большое, он не разглядел и не понял. Уже по бедро. Уже выше. Поток всё сильнее. Увернулся от чего-то крупного, обломка, куска, стремительно несло с течением – и понял, что его уже сносит тоже. Уцепился за дерево. Обнял ствол. Озирался с ужасом и омерзением – трупной вонью жарило в нос так, что из глаз слёзы.

Смотри. Ищи. Узнай. Среди всех узнай.

Стало страшно и горько. Больно. И не помочь ничем. Не спасти. И не закрыть – ничем не закрыть эту брешь. Сплошное отчаяние. Удушье. Уже подступает к горлу. Тошнит, мутит до обморока. Зубы сжались до судороги. Разжимая их чуть ли не с хрустом, чувствуя, что уже глотает, уже тонет, хлебает, смог вымолвить одно только слово:

Прости.

Руки не держали. Смысла не было – разжал пальцы, и понесло, забурлило, закрутило, перевернуло, ударило обо что-то сбоку, с другого, в плечи, в ноги, и, уже теряя сознание, на грани, его услышал звук – высокий и чистый, небесной чистоты – рог.

Белая Итиль трубит, выезжая на белой своей лосихе – не то увидел, не то догадался, не то представил на грани сознания. Не то вспомнил, как говорила ами: в последние времена выйдет белая Итиль, затрубит в абидазь – скотий рог. И поднимутся воды. Поднимутся звери. И сосчитают все людские грехи. Не нам судить их, а им – нас.

И загудела, и закрутилась, и понеслась вокруг – вода: холодная, ледяная, нутряная. Снесла одним потоком и устремилась дальше, смывая грязь. В ней – жизнь, в ней – благодать, в ней плещутся древние ящеры, плывут задом наперёд каракатицы, мимо медленно проползают гигантские улитки, и ему смешно, ему хочется их потрогать, но вместо этого, подхваченный собственной радостью, переворачивается в воде и плывёт сам, вместе с потоком – быстрее, быстрее, вместе с ними со всеми: несутся стаи рыб, мелькают чьи-то пасти, острые зубы, проносятся, как торпеды, обтекаемые, огромные тела, – все куда-то, куда несёт их потоком.

А что там? Дамба? Стена?

Бух! – врезаются со всего лёта, огромные, обтекаемые. Нет никакой стены! Ба-бах! – следом за ними все остальные. Развернуться, отплыть и снова, все вместе: бух! И опять: ба-бах!

Да! Да! Трещит, проламывается! И тут же – все врассыпную: рыбы, ящеры, – бурлит, стремится, несётся вперёд вода. Вода, вода, по набережной, над дамбой, по Главному – быстро, быстро, кипит, бурлит – вверх, вверх, в город, где не бывала река никогда.

Не ждали?!

Гудит, ревёт, ломаются заборы, трещат стены, звенят стёкла – Нижний вал, Средний, Подгорье. Заревело – сирена над городом. Взрывы, треск. Плывут сорвавшиеся лодки, двери. Кто-то барахтается, кто-то цепляется. Сирена воет. Но выше её, громче её, яростнее – чистый, звонки рог: белая Итиль на белой лосихе, на верной своей Звёздочке въехала в город. Никогда не была здесь. Никогда не видела. Всю жизнь – у подножия, под яром. Так вот хоть теперь.

Лопнуло. Прорвало. Чистит. Сносит.

Хорошо. Хорошо. Думал так и радовался. Но уже ничего не понимал. Уже ничего не чуял. Как под воду, уходил в забытье. И только одно в голове стучало: ты, ты, ты! Да, это всё тоже ты!

В третий раз очнулся – сам сухой, и вокруг сухо. Только белёсо и зябко. Сел, осмотрелся, с трудом соображая, что за белое, молочное, и он сам белый, даже одежда.

А это туман. Туман и иней. И молоко. Все в стоячем, густом молоке. Скрылись за туманом деревья. Хлопнул в ладоши по старой привычке – звук вернулся глухой, близкий. Вата. Так и есть: вата кругом.

Что же ты, Алёша, спишь и не проснёшься…

Вдруг услышал что-то, а что – неясно. Даже откуда, невозможно понять. Заозирался. Звук снова. Кто-то шёл, шоркая, подтаскивая ногу.

Поднялся. Закрутился на месте, ожидая со всех сторон. И увидел: нарисовалась в тумане тёмная фигура, проступила, оформилась – и вышел старик, опираясь на палку, вторая рука на пояснице. Глаза без очков, в сети морщин, смотрят слепо. Но он-то знает – видят всё, что ему надо.

– Ати? – выдохнул и не поверил себе. – Дед?

– Уф, еле дошёл до тебя. – Он сел, пень будто сам под него подвернулся. – Край неблизкий, чать. Ну, что ты, Ромашка? Плохо, смотрю.

– Так себе, – отвечал, а сам улыбался, до ушей улыбался самой глупой и счастливой улыбкой: не видел же его сто лет и так, оказывается, скучал, такая, оказывается, без него пустота.

И вот: сидит, опираясь на палку, смотрит, будто не видит, и непонятно, что видит на самом-то деле почти слепыми своими глазами. А всё же сделаешь при нём что не так – сразу скажет, язвительно плюнет или тюркнет палкой – не балуй, учись!

Да, так всё и было. Он всё это помнил, хоть и прошло сто лет. Как уехал, с тех пор как уехал. И ведь сначала не скучал – казалось, зачем скучать, он о нём и не думал, жил своей жизнью. И как потом оно покатило, и закрутило, и были Штаты, и было не до того… А потом мать позвонила и сказала…

– Но ати! Мне сказали, ты умер!

– Глупости не болтай, – оборвал раздражённо. – Не язык, а гнилушка. Сказали ему… Вот так бы и выдрал как сидорову козу.

Обозлился, как всегда. И стало хорошо и спокойно от этого. Стоял и улыбался, как балбес. Злись, ати. Ругай дурака. Как же хорошо с тобой.

– Я так и знал. Я всегда знал. Что не мог ты…

– Э, ладно. Чего калякать, дело есть. – Обернулся назад, будто ждал кого-то. – И мамка где-то провалилась. Мамка! Эй!

– Ами? Она – тоже?..

Голос дрогнул от надежды, но сорвался. Потому что её-то он прекрасно помнил – белую, костяную, в платочке. В гробу. Как вынесли. Поставили на яру, над Итилью. Показали в последний раз. В реку давно не спускали. Только помнили, что так надо, но давно уже не спускали: нельзя. Показали – и понесли на погост.

– Тоже, тоже. Чего нет-то? Ты вот что. Чего стряслось, мы с мамкой знаем. Ты головой-то хорошо подумал? – опять напустился на него дед.

– Вроде хорошо…

– Вроде хорошо. А я вижу, ты не головой, а чем другим думал, в чём мозгу нет. Ты в беду попал, так? Чего молчишь: так или нет?

– Ну, так.

– Ну, так, – скривился дед. – Когда так болтать молодец, а когда – клещами не вытянешь. Ну, ладно, знаю всё. Не виноват, не винись. Не виноват, что предал, а всё ж предал. И так бывает, да. И хорошо, что на помощь позвал. Только что же ты, поганец, всякую шушеру звал, а своих, родных…

– Ати, я не думал…

– Не думал он. То-то и оно!

– Но как же, ати, можно-то….

– Как можно! Языком своим. Как всякое другое болтать – ай хорошо, а как деда позвать – я то, я сё, я не думал. Первым делом о нас надо. Мы у тебя что, уже совсем без сил, что ли? И ладно бы только мы с мамкой. Да мамка же! Ёшкин паравоз! Мамка! Где ты там застряла? Колупай давай живо, до смерти тебя ждать! Ладно бы только мы. Так ты же про всех забыл!

– Забыл? – неуверенно спросил он.

– А то нет! Ты про деда Егора хоть раз вспоминал? А про деда Фому? А я тебя учил, падлюгу, чему, уже не помнишь?

– Деда Фому? Но ведь он же не… он же давно…

– А и что! Что, что давно! Его теперь нет, по-твоему, что ли?! Как жить, так нет, а как беда – так всех, всех посчитаем. Всех, понятно! А это ладно, моих. А атовых чего не помнишь? Петра, Сергея. Дядьев. Самого отца. Я тебя, падлу, мало драл, видать, пока ты по крапивку был. Учил тебя мало.

– Да ну нет же. Да ну я….

– Ну я, ну я… Цепочка от буя. Иди давай. Баушку встречай. Мать! Да мамка, что ли!

И она появилась. Вышла – маленькая, сухонькая, как он и помнил. Остановилась, положила коричневую, морщинистую, как дубовый ствол, ладонь ему на плечо. Дед тут же успокоился, было видно, хоть и не улыбался, вообще будто не заметил.

И повеяло детством, парным молоком, памятью о шершавых этих ладонях, о тёплой юбке, в которой лицом утонуть и дышать – не надышаться. И ещё чем-то таким повеяло, тяжёлым, настоящим, что камнем в горле стали слёзы.

А они всё шли. Туман шевелился, и выходили, и вставали чуть позади деда – Фёдор, Егор и Степан, Тарас, Светлана и Анастасия, Таисья, Елена и Пётр. Артемий, самый молодой, погиб на войне, его брат Алексей без вести канул. Вышел отец и встал чуть сбоку, а позади – дядья: Николай, утонул ночью, рыбачил пьяным, Пётр, в девяносто шестом убили, убийц не нашли. Сзади них, не касаясь плеча, остановился уже их отец, и их дед, и другие – деды, бабки, тётки, дядьки, о ком и не знал, кого и не помнил. Выходили, стояли, смотрели, окружали со всех сторон, темнели в тумане, так что было ясно – несчётно, несчётно их в этом лесу, вокруг.

– Ну, чего лупишься? – сказал дед. – Просить будешь?

– Просить? – Он не понял. Стоял и глотал ком, перекрывший горло. Тщетно.

– Просить, просить. У скота всякого просил, а людей забыл! Все, все вы забываете! Дождёшься от вас хоть весточки – шиш! У, подлюги.

– Помогите, – вымолвил наконец, когда понял. И смелее: – Помогите. Мне.

– Ладно, – прохрустел дед благосклонно и, навалившись на палку, встал. – Так и быть. Зря, что ли, в такую даль тащились, а, мамка? Край, говорю, неблизкий. Давай, Ромашка, бывай. Ищи лучше.

И пошли все – мимо него, улыбаясь ему, кто кивнув, кто не глядя, не узнавая, потому что и никогда не знал о нём, не было его в их жизнях – шли и шли, не- сметные, несчётные, выходили из тумана и терялись в нём.

Вдруг захотелось бежать, догнать, обнять. Как же, ведь как же – уходит опять! А я!

– Ати! – дёрнулся было. – Ати, постой! – В спины, в спины, толкаясь, пробиваясь. Но где же его догнать теперь? – Ати! Ами! А я!

– Чего – я? Чего – я! Не сметь! Получишь у меня! Жить! Не сметь! – долетело знакомое дедово, злобное, и он остановился, рассмеялся, но смех вышел болезненный, тяжёлый, мешался со слезами, и сводило грудь, живот, резало лёгкие. Он хватал ртом воздух, не понимая, плачет или смеётся, скручивало болью – и, уже стоя на коленях, пальцами вцепившись в землю, всё силился вдохнуть сквозь смех и рыданье – а они шли мимо, обтекая его, всё шли и шли.

И это всё – ты? Неужели – тоже ты?

И понимал: да. Да.

Наконец, он очнулся и открыл глаза. Прямо перед ним торчал стоймя жухлый, прошлогодний лист. Черешок упирался в землю, лист просвечивал сеткой оставшихся жилок. Солнце играло в нём.

Он сел. Огляделся. Земля вокруг была взрыта. Листья и прах посыпались с волос, когда он поднялся. Посмотрел на руки – грязные, с обломанными ногтями, они как будто теряли человеческий облик. Но всё-таки это были его руки, он осознавал их и понимал: да, это его. И сразу стало понятно, кто такой он, откуда и что здесь делает. Он не вспомнил, а будто бы вернулся в своё тело – и вдруг стал видеть и чувствовать всё с предельной ясностью. Как когда-то.

Туман рассеялся, и смутные сумерки, не то утро, не то вечер, сменились ярким майским днём. Вокруг было празднично и чисто. Запрокинул голову – в голубом прозрачном небе играло солнце. Шумел лёгкий ветер, перебирая ветки. И было бы легко и приятно, если бы не тупая боль во всём теле. Болела голова, болел пустой желудок, болели сорванные ногти, ныли натруженные ноги, тянуло спину, что-то резало в лёгких, сипело на вдохе. Тело, всё это время будто отсутствовавшее, вдруг заявило о себе. Оно требовало жизни, жаждало жизни, оно хотело всего и сразу – и еды, и воды, и тепла, и покоя.

Он удивился. Он успел забыть о теле и его нуждах. Всё это время он словно не жил, потеряв связь с собой физическим, и сейчас не готов был терпеть то, что вдруг на него навалилось. Блаженное забытье, в котором он пребывал неизвестное время, отступило, и он вспомнил город, вспомнил свой дом, ДК, все обстоятельства собственной жизни, уже казавшейся чужой. Вспомнил и поморщился. Нет, сами по себе эти обстоятельства не вызывали неприязни, но вернуться туда – это было немыслимо. Это всё было так невозможно далеко, что он не только не знал туда дороги, ему даже подумать о пути назад было страшно.

Однако тело не хотело сдаваться. Оно хотело назад, к жизни, и это предвещало только одно: борьбу, сопротивление и медленную, мучительную смерть здесь, в этом лесу. Рома ясно увидел это, но не испытал страха, только досаду – стоило ли выходить из сладкого безу- мия, которое загнало его сюда, чтобы тяжёло умирать в борьбе с собственным телом. Смерть в том состоянии была бы лёгкой. Жаль, что он не успел. Теперь же другого выхода для себя не видел.

Он застонал от досады и поднялся. Было холодно. Похоже, он пролежал на земле всю ночь – тело закоченело. Принялся прыгать на месте, чтобы согреться. Это было совершенно инстинктивное движение, он не успел подумать, для чего ему это надо – греться, однако кровь побежала по жилам, и он вдруг ощутил себя здоровым, сильным и освежённым, а главное, жадным – жадным до жизни. Нет, тело не даст просто так здесь загнуться. Оно было готово на борьбу. Пройти километры. Найти еду. Откопать воду. Загрызть кого угодно, если понадобится. Он чувствовал в себе отрезвляющую дикость, которую раньше и не подозревал.

Но это мне не нужно, что мне с этим делать?! Досада перешла в злость, и, чтобы избыть её, он пошёл, быстро, не всматриваясь, а потом побежал через лес. Бежал со всех ног, уворачиваясь от стволов, меняя траекторию, касаясь деревьев руками, цепляясь за них на поворотах. Кровь стучала в висках, лес наполнился живым дыханием и топотом. Беги, беги, – кричало тело. Живи, живи, – подгоняло оно. Так просто я не помру. Не дождёшься. Ах, ты! Ах ты! – думал со злостью, сжимая зубы, но ничего другого придумать не мог – это разрывало его, душило, и он не понимал уже, чего хочет и куда бежит.

И вдруг – вылетел на поляну. Так неожиданно, что потерял равновесие, будто лес держал его на бегу, а тут отпустил, и он стал падать. Но, падая, нелепо взмахивая руками, будто хотел ухватиться за воздух, он успел увидеть перед собой то, отчего в голове вспыхнуло и взорвалось.

На старой, любимой его коряге сидела ведяна. Маленькая, бледная, будто выпитая долгой зимой и беременностью, она сидела и улыбалась усталой улыбкой, глядя прямо на него. Встречая, как раньше на веранде.

Он всё-таки рухнул, как подбитый, но перевернулся в жухлых листьях, встал на колени и пополз к ней.

Ведяна смеялась. Смотрела на него и смеялась. Одними глазами, губами, лицом – она была слабой, прозрачной, у неё не было сил для смеха, но она смеялась тепло и по-человечьи, глядя на него.

Дополз и рухнул к ней на руки, прижался лицом к большому, как планета, животу, к коленям, а она нежно, мягко – никогда ещё в её руках не было столько нежности – стала гладить его, перебирая волосы. Потом склонилась и поцеловала в уголок глаза.

– По мне, – услышал он, и в голосе была улыбка. – Третья вода. По мне.

От этих слов почуял себя сильным, будто отпил ласточкиного молока. Вскочил и стал поднимать её на руки. Он мог сейчас всё. Он весь мир мог унести на руках. Ведяна смеялась, просила отпустить её и цеплялась холодными ручками за шею.

Наконец он поставил её, и так они замерли, шумно дыша.

– Смешной, – сказала, щурясь от удовольствия. – Как хорошо, что ты всё-таки пришёл, – добавила и испытующе вгляделась ему в лицо.

– Пришёл, – кивнул. И вспомнил: – Прости меня.

Она помотала головой:

– Не могу тебя прощать. Не за что.

– Я предал тебя. Я рассказал.

– Рассказал. Ты дорогу мне закрыл. Поэтому пришёл сам. Но мне теперь к тебе не вернуться. Ты пойдёшь со мной, ко мне? – Она с надеждой посмотрела ему в глаза.

– К тебе? – спросил и хотел добавить: куда? – но сглотнул: он уже сам всё понял.

Почувствовал, как забытый было человечий страх зашевелился в груди. Тело заныло в последней, отчаянной тоске. Но он сдавил её усилием воли.

Кивнул, уверенно и спокойно:

– Конечно. Я поэтому здесь.

– Хорошо. Это хорошо. – Она улыбнулась. – Ты не бойся: это недалеко. Здесь. Мы всегда где-то здесь.

– Куда хочешь. – Он улыбнулся тоже. – В другой город, в другую страну. Мне всё равно.

– Нельзя.

– Почему?

– Не знаю. Так. – Она рассеянно пожала плечами и обвела глазами поляну, лес, небо, качающиеся сосны. – Так, – повторила опять. – Потому что Итиль.

И заглянула в глаза, пытаясь угадать, понял ли он её.

Рома всё понял.

Эпилог

Осень выдалась сухая, дожди пошли только в середине октября. Но даже тогда дни стояли прозрачные, наполненные солнцем, стылые, но не холодные, в задумчивой дымке утром, по которой уже чувствовалась скорая зима. Продутые ветрами поля были пусты, лес облетел и просвечивал на горизонте. Земля прощалась с небом на долгую зиму.

Белый «шевроле» неторопливо пробирался по грунтовке вдоль пустого, чёрного поля. Солнце садилось за Волгой, и лес полыхал алым. Александр Борисович ехал медленно, он почти ни о чём не думал. Состояние тихой меланхолии приятно баюкало душу. Ехал он из дальнего района, до дома ещё часа два, но он рассчитывал засветло выбраться на трассу, а там быстрее. И всё же не спешил – поля, пустота, всё это как будто не отпускало, хотелось побыть здесь ещё. В деревне, откуда он ехал, его предупреждали, что дорога может раскиснуть, лучше в объезд, через соседей, и всё-таки он поехал – дожди ушли в сухую землю, колёса наматывали грязь, но под ней открывалась пыль, так что застрять он не боялся, а сэкономить мог час.

Дорога пошла в горку, подтянулась, а потом ухнула вниз. Медленно спуская машину на кочках, Александр Борисович вгляделся: в низине растеклась большая лужа. Оказалось, справа была речка, невидная с высокого берега, а вот здесь дорога сходилась к балке, где река разлилась, и вода поднялась, затопив колеи.

Проскочет, решил Александр Борисович и дал по газам. Машина врезалась в лужу, подняла столб воды, и сразу что-то ударило в колесо. Руль выбило, задние повело юзом, он еле успел выкрутить передние и остановиться – поперёк дороги, задом в крутой берег балки. Сразу за лобовым бежала широкая, мутная, меланхоличная река с неизвестным названием. Какой-то волжский приток.

Александр Борисович хотел выругаться, но не стал. Приподнялся, огляделся. Машина крепко сидела в луже. Надо сдать с разворотом, выгрести на сухое и потихоньку проехать. Включил задний. Под колёсами засвистело, под брюхом что-то засрипело, машина качнулась и не сдвинулась с места. Дал первую – хлопья грязи вылетели и забрызгали заднее стекло.

– Влип, – сказал вслух, неуверенно. От собственного голоса стало легче. – Чёрт, влип же, – добавил и отчего-то повеселел. Завёл снова и проделал всё то же самое. Нет, бесполезно – машина только глубже закапывалась в грязь.

Открыл дверцу – грязная вода хлынула в салон, но немного, намок только коврик. Выглянул – по брюхо, выход из лужи далеко. Чёрт. Очень не хотелось ступать в эту воду, и резиновых сапог с собой нет, конечно. Кряхтя, зачем-то завернул штанины, опустил ноги – холодная, противная вода хлынула в ботинки, намочила носки. Брр. Александр Борисович поёжился и, загребая, двинулся обходить машину.

Заглянуть под днище не удалось – всё вода. Штанам всё равно пропадать – постарался прощупать колёса носками ботинок. Бесполезно – сидят как влитые. Доску бы подложить. С собой – ни одной. Не топать же обратно в деревню – двадцать километров, это только ночью прийти, а там куда? Нет, сначала поискать доску. Разгребая ногами воду, пошёл к дороге. Подняться, поискать в поле – всегда же что-то валяется.

Всегда – но не всегда. Солнце стремительно садилось за Волгу, становилось холодно, мокрые ботинки мерзко хлюпали при каждом шаге. Не нашлось ничего. Только кусок пластика, плотного, но бесполезного – на нём ещё угадывался знак крутого спуска. Но что делать – попробовать хоть это. Со знаком Александр Борисович отправился обратно к машине.

И замер, только подойдя к спуску. На капоте кто-то сидел. Отчётливо белел в начинающихся сумерках светлый силуэт. Неприятный страх плеснул в теле, похолодели руки, ноги уже ничего не чувствовали. Александр Борисович вгляделся, но отсюда не было понятно, кто там. Ясно только – человек. Женщина.

Он стал медленно спускаться. Да, женщина. Девушка. Стройная, хрупкая. В светлом платье. Таком лёгком, что неясно, как она не окоченела в этих октябрьских сумерках. Страх не проходил. Александр Борисович чувствовал, что ему всё это не нравится, хотя, казалось бы, – ну, девушка, ну, сидит. Сидит так непринуждённо, будто это не машина, а камень над рекою, и она вот так вот присела на нём, смотрит на волну…

Какую ещё волну? Какой камень? Да откуда она, чёрт?

– Эй! – Александр Борисович остановился у кромки лужи и вытянул шею, пытаясь заглянуть через машину. – Эй, кто там? Вы как здесь оказались?

Не ответила и не пошевелилась. Живая вообще? Александр Борисович нервно обернулся – вдруг, это ловушка? Заманивают, а потом – по башке. Прислушался. Только плескалась вода о днище машины, и шумела безы- мянная река. Чтоб её, эту безымянную реку!

– Эй, вы слышите меня? Я тут как бы с вами, да! Алё?

Ноль эмоций. Зачем-то перехватив поудобнее знак, Александр Борисович ступил в противную воду и пошёл, загребая, к капоту.

И точно, сидит. Обычная. Хотя нет, не обычная: ноги сухи. Это он заметил сразу: совершенно сухие. Босые и чистые. Платье светлое. Такое простое, как его мама носила в молодости. Волосы тёмные. И вот они кажутся влажными. А ноги и платье – сухие. И молодая совсем. Прямо-таки подросток.

Не обернулась, смотрела на реку. Как завороженный, Александр Борисович стал обходить машину, чтобы заглянуть ей в глаза.

Заглянул. Сидела, рассеянно улыбалась. Взгляд – поверх и сквозь: сквозь реку, сквозь все это пространство. Сквозь него самого.

– Ты кто? – спросил Александр Борисович и услышал сам, как клацает зубами – не то от холода, не то от страха. Обозлился на себя, сжал знак. – Ты меня слышишь? Чего тебе надо? Я с тобой, вообще-то, тут! Говори!

И вдруг подействовало: глаза её сфокусировались на его лице, улыбнулась не так прозрачно – ему улыбнулась.

– Привет принесла, – сказала спокойно, но от этого спокойствия, а главное – от её голоса, простого, негромкого, продрало по всему телу. – Тебе привет.

– От кого? – еле выдавил Александр Борисович. Зубы уже клацали вовсю, и справиться с собой не удавалось. Весь запал ушёл на вопрос, он чувствовал, как всё в нём опадает, даже бояться уже не хватает сил.

– От Романа. Помнишь? – спросила и снова улыбнулась – ярче, прямо засветилась улыбкой в сумерках.

– Р-Романа? К-како…

Но он оборвал себя, потому что понял. И стало совсем страшно, нестерпимо. А она улыбнулась снова и кивнула – чуть заметно, слегка. Догадалась, что понял.

– Но к-как… Он же… пр… пр… Пропал. Весной. Как же? Где?..

– Он не пропал. У них ребёночек. Дочка.

– Д… де… до… Но как? Откуда? Он же… ж…

– Женат. На сестре моей. Она тебе тоже передавала привет.

Говорила так просто, даже весело, и будто бы ничего не происходило необычного, но Александр Борисович чуял, что уже не стоит на ногах, опёрся обеими руками о капот. В голове стоял гул.

– Сестре? Какой? Откуда? Я ничего… ничего не…

– Не знал, да. Ну, вот и не рассказывай. Никому, никогда. Никто не должен знать, понял? Скажешь кому – всё пропадёт.

– Что? – поднял на неё глаза с ужасом, но тут же что-то в голове щёлкнуло. – П… по… да. – Закивал. – Да. Но к-как? Г-где?

– У нас. – Повела подбородком, кивнула за реку.

Александр Борисович тупо проследил за её взглядом – свет совсем покинул воздух, река темнела чёрной, страшной, непроходимой полосой. Несла воду неслышно. Безымянная река. Гостья глядела на него весело. Александр Борисович тоже усмехнулся.

Хотя это было не весело, ни капли не весело.

– Он тебе должен. Вот, передать просил.

Вытащила из-за спины и протянула – маленькая дудка, берестяной рожок. Нойда. Александр Борисович поднёс к глазам, подслеповато вгляделся – новая, свежая.

– З… зачем?

– Так, – пожала плечами. – Пригодится. Позовёшь, если что.

– Кого?

– Кого захочешь. – Она снова пожала плечами. – Его. Сестру. Меня. О ком вспомнишь.

И засмеялась. Или так показалось.

– Ладно, – кивнула потом. – Езжай. Теперь можно.

– Как?

– Так. – И постучала по капоту.

Александр Борисович опустил глаза: воды не было. Она уже ушла вся, просочилась в землю, только грязь блестела под ногами, и мокрые штаны напоминали, что вода всё-таки была.

– Езжай, езжай.

Он стал послушно обходить машину. Обошёл. Нагнулся под задние. Ничего не видно. Поковырял ботинком грязь под колесом. Попробовал ковырнуть знаком. Непонятно. Ничего не понятно. Выпрямился.

– Эй!

На капоте никого. Вокруг – никого. Только безымянная река с тихим шёпотом бежит к Волге.

Испугался, сунул руку в карман – лежит. Как положил, так и лежит: нойда. Новая. Свежая. Другая. Не та.

Сел в машину, хлопнул дверцей, повернул ключ. Фары зажглись, будто автомобиль разлепил глаза. Выхватили осыпающийся песчаный борт канавы, белёсую в ярком свете траву. Завёлся. Медленно, аккуратно, с разворотом сдал назад и встал в колею.

Обернулся. Только река темнеет. И ничего. Степная пустота. И где же ты, где? Там… Вот и вспомнил о Роме. С тупым мычанием уронил голову на руль. С весны носил в себе чувство вины, и вот до чего дошло, вот ведь…

Ладно. Собрались. Поехали. Нечего здесь, да и поздно уже. До дома ещё два часа.

Дядя Саша нажал на газ, и с утробным рычанием, не торопясь, машина стала выбираться из оврага.

Список использованных итилитских слов и выражений

А́бидазь – духовой музыкальный инструмент, рог, скрученный из осиновой коры.

Азь – лебедь; азь коразь – лебедь стонет.

А́ки – зачем.

Акове́нь – болезнь.

А́ма – мать.

А́ми – бабушка.

Амкова́н – струнный музыкальный инструмент, аналог скрипки.

А́на – душа.

А́на-а́ма – родня.

Арза́нь – заря.

Ат – это.

А́та – отец.

А́ти – дедушка.

Ба – глагол «есть» 1 л., ед. ч.; употребляется в утвердительных предложениях без местоимения.

Ван – сын.

Ведь – вода, ве – воды (большая река).

Ита́ка – лодка.

Иква́ты ро́тен, ке́ми овида́, оми́ дены́сь ване́да солида́… – и вот не стало всех, кого ждала, кого я с детства братьями звала… (Литературный перевод.)

Кемь – кто, который.

Ки́рид – скот

Ки́риди чек – пастух.

Ко – другой.

Кове́нь – сор.

Кора́зь – стонет; кора́т – стонать.

Ла – и (союз).

Ласточкино молоко – чудесный напиток, дающий силу. В итилитских сказках герой, отведавший ласточкиного молока, поднесённого ему оберитом, становится могучим богатырём и совершает подвиги. См. также: обериты.

Лик – лес.

Ло – не, нет.

Но́йда – музыкальный духовой инструмент с пищиком из дерева или, чаще, тростника и коровьим рогом в качестве раструба; нойда́ – иди сюда.

Ни́деро – приветствие.

Обери́ты – мифологические персонажи, маленькие человечки, живущие в норах ласточек-береговушек; используют птиц как домашний скот, летают на них, доят. См. также: ласточкино молоко.

О́на – дочь.

О́пара – половина.

Ро́ки – ты.

Резь – язык; итилит резь – итилитский язык.

Скорд – поле.

Сужа́нь – злобный дух, обитающий в доме. Портит продукты, бьёт посуду, ломает мебель. Может напасть на человека, если раздухарится. Но куролесить начинает, только если люди забывают о своих домашних обязанностях. Стоит в доме появиться хорошему хозяину или хозяйке, сужань прячется и не высовывается.

Та – да.

Тан – мы.

Та́рабà – сторона.

Тараре́зь – шумовой музыкальный инструмент, деревянная колотушка; дословно – стук ходит.

Таре́зь – приходит; тара́т – приходить.

Торону́ра – соловей.

Трове́нь – духовой музыкальный инструмент, волынка.

Тиль – река.

Умба́р – баюн, другое название медведя. По легенде, в разорённом врагами селенье осталась одна маленькая девочка. Она убежала от преследователей в лес и провалилась в медвежью берлогу. Там она провела зиму, и всё это время медведь пел ей колыбельные, баюкал. Весной, когда снег стаял, девочка превратилась в красивую молодую женщину, и медведь женился на ней. От их брака пошли предки итилитов, тот народ, что некогда пришёл на реку. Медведя называют также лико́н а́та, лесной отец. Охота на медведя у итилитов запрещена.

Ур абеди́нь карзя́нь трась – дурной хозяин отдаёт кровь.

Чек – человек.

Чек а́ккарез, тиль реве́з – человек умирает, а река течёт (послов.).

Чеке́нь – родился, народился; чека́т – рождаться.

Шуурда́н – шумовой музыкальный инструмент в виде посоха с погремушкой наверху.

Шуу́р – ветер.

Я́на – девушка.

Примечания

1

Катящися камень мхом не обрастает.

2

Где бродит олень и буйвол. Строчка из популярной песни «Home on the Range», считающейся неофициальным гимном западных штатов.

Content

Ирина Богатырева
Ведяна

Пролог

Часть 1 Свой

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть 2 Другой

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть 3 Чужой

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Эпилог

Список использованных итилитских слов и выражений

Примечания