Лара Темпл

Роковой поцелуй

The Earl’s Irresistible Challenge

© 2018 by Ilana Treston

«Роковой поцелуй»

© «Центрполиграф», 2020

© Перевод и издание на русском языке, «Центрполиграф», 2020

Глава 1

Кровь стучала в ушах у Оливии; ей казалось, что звук гулким эхом разносится по пустой церкви Святой Маргариты.

Она намеренно выбрала час, когда в соборе будет меньше народу, но не ожидала, что окажется единственной посетительницей. Кроме того, внутри было темно. Лишь несколько сальных свечей коптили в подсвечниках; язычки пламени дрожали – зал продувался сквозняками со всех сторон.

Конечно, если она закричит, кто-нибудь ее услышит… или нет? И пусть Ханс-таун – не самая фешенебельная часть Лондона, квартал здесь вполне почтенный. А может быть, все-таки лучше всего подобрать юбки и бежать?

Поздно.

Стук сапог по плитам совпадал с ударами ее сердца. Из темноты в дальнем конце нефа вышел мужчина; полы плаща развевались у него за спиной, как крылья. Оливия решила, что прозвище Синклер-соблазнитель ему очень подходит. Хотя она знала, что прозвище основано на его совсем не безупречной репутации, но, пока он быстро и плавно приближался к ней, она успела разглядеть его красивые волосы цвета воронова крыла и гордое, непримиримое выражение лица.

– Лорд Синклер, спасибо, что пришли, – сказала она, когда он остановился в нескольких шагах от нее и достал из кармана лист бумаги.

– Не благодарите, это не светский визит. Значит, эту странную записку прислали мне вы?

– Да. Лорд Синклер…

– Что вы хотите и какого дьявола выбрали такое неподходящее место для встречи?

– Мне оно подходит. Лорд Синклер, я…

– Я не заметил на улице другого экипажа. Как вы сюда попали?

Оливия ненадолго закрыла глаза. Разговор еще толком не начат, а она уже проигрывает по всем статьям…

– Да какое это имеет значение? Лорд Синклер, я…

– Это имеет значение, потому что я предпочитаю заранее знать, что меня ждет, когда отправляюсь в глушь на встречу с глупой девицей в пустой церкви! Если вы намерены каким-то образом заманить меня в ловушку, предупреждаю: вы сильно ошиблись с жертвой…

После того как первое замешательство прошло, Оливия не сумела удержаться от смеха.

– Вы считаете, будто я заманила вас сюда, чтобы поймать в ловушку?! Ну и тщеславны же вы!

Он прищурился, и Оливия мысленно укорила себя за длинный язык. Учитывая все обстоятельства дела, не стоило насмехаться над ним.

– Лорд Синклер… – в который раз начала она и замялась: она заранее продумала четкий план разговора, но все пункты ее списка смешались под взглядом его черных глаз. – Лорд Синклер…

– Я знаю, как меня зовут, – раздраженно заметил ее визави. – Прекрасно знаю. Хватит повторять одно и то же, черт побери, переходите к делу.

– У меня есть сведения о вашем отце.

Сквозняк снова раздул полы его плаща; ее тонкая накидка не спасала от холода, и она невольно вздрогнула. Он ответил не сразу. Оливия заметила, что на смену раздражению пришла довольно язвительная улыбка.

– У меня тоже есть о нем немало сведений, причем почти все они неблагоприятные. Так что же?

– Я получила сведения, которые… вызывают некоторые вопросы относительно обстоятельств его смерти. Возможно, с ним обошлись несправедливо.

Ответом ей послужил лишь слабый свист ветра, который проникал внутрь сквозь трещины в высоких окнах.

Кутаясь в накидку, она ждала ответа.

– Снимите вуаль.

Она подняла густую вуаль, прикрепленную к шляпке, и смело заглянула в его черные глаза. Он же смотрел на нее с насмешливым презрением.

– В самом деле юная девица, но, судя по всему, не глупая. И что вы хотите в обмен на ваши так называемые сведения?

– Это зависит от многого… – не сразу ответила Оливия.

– Не слишком умный подход к ведению переговоров. Вам следовало прийти сюда, ясно представляя, во сколько вы оцениваете свою ложь. Или чего я, по-вашему, стою.

– Именно последнее я в настоящий момент и пытаюсь понять.

Он рассмеялся, но его низкий, бархатистый смех никак не успокоил ее расшатанные нервы.

– Вам нужен список моих активов? Позвольте заметить, милочка, что вы – самая неумелая шантажистка из всех, которые встречались на моем жизненном пути, а их, поверьте, было немало.

– Я имела в виду не вашу финансовую состоятельность, – холодно ответила она, отметив, что с ним непросто иметь дело.

– Мне в голову приходит лишь еще один аспект, в котором я представляю ценность. Но здесь холодновато для этого, какой бы соблазнительной ни была наживка. Однако, если вам угодно, снаружи меня ждет карета.

– Нет, мне не угодно! – воскликнула Оливия, не в силах удержаться от раздражения.

Неужели он не может хоть минуту помолчать и дать ей подумать? Его называли бездушным эгоистом, но она все же рассчитывала, что он проявит чуть больше интереса к ее словам. Неужели ему в самом деле все равно? Если так, продолжать нет смысла. Но ей очень нужна помощь. Мерсер, ее поверенный, – настоящее сокровище, но ему необходимо давать точные указания, а она уже не знала, что делать дальше.

– Вы уверены? Вы обладаете определенным обаянием, и я не возражал бы против того, чтобы понять, как далеко вы способны зайти…

– Ах, пожалуйста, помолчите немного и дайте мне подумать! Я и понятия не имела, что вы окажетесь таким провокатором!

По крайней мере, ее слова стерли с его лица насмешку. Она ждала, что он разозлится, и снова пожалела, что вовремя не прикусила язык, но он просто взял ее за локоток и развернул к выходу.

– Пойдемте со мной.

– Нет! Пустите меня!

Ее замешательство сменилось страхом. Она вырвала руку. Он поднял обе свои вверх и сделал шаг назад.

– Успокойтесь. Я не собираюсь ничего делать, просто здесь холодно, как у ведьмы в… Здесь очень промозгло, и мне не улыбается стоять на сквозняке в пустой церкви и обсуждать свои семейные дела. Кроме того, пока вы тут думаете и решаете, как лучше вытянуть у меня деньги, кто-нибудь любопытный может подслушать важные подробности… А поговорить мы можем и в моем экипаже. Если не хотите – что ж, спокойной ночи.

Лорд Синклер говорил хладнокровно, но, судя по тому, как решительно он направился к выходу, лорд считал, что говорить больше не о чем. Оливия смотрела ему в спину с ненавистью, какой сама от себя не ожидала. Искушение запрокинуть голову и завыть было так велико, что она почти слышала собственный голос, который эхом отражается от стен.

Она решительно вздохнула, опустила вуаль и зашагала за лордом Синклером.

Выйдя из церкви, она сначала ничего не увидела в темноте и с ужасом подумала, что он уже уехал. Потом разглядела экипаж в переулке, ведущем к церкви. Подходя ближе, она не видела лица под широкополой шляпой, но догадывалась, что новый знакомый пристально наблюдает за ней.

Не произнося ни слова, он распахнул перед ней дверцу экипажа.

Должно быть, она сошла с ума, раз собирается сесть в крытый экипаж с одним из Синклеров-соблазнителей. Сошла с ума, доведена до отчаяния или просто дура. И хотя она, возможно, последняя дура, что-то в его голосе, даже в его насмешках немного ее успокоило. И все же…

– Лорд Синклер, может быть, мы могли бы…

Он вздохнул, первым забрался внутрь и захлопнул за собой дверцу.

Неожиданно для себя она схватилась за дверцу и дернула. Сначала дверца не поддалась: видимо, он держал ее изнутри. Когда дверца распахнулась, она заглушила угрызения совести и, подобрав юбки, последовала за ним. Сев, она поспешила отодвинуться в угол. Он швырнул ей плед.

– Не шипите, как кошка, которую бросают в воду! Вот, укройтесь, а то замерзнете. В такую погоду от вашей накидки толку не больше, чем от носового платка. Итак, у вас десять минут на то, чтобы рассказать, что вы от меня хотите, и уйти.

Она сцепила руки и наконец приступила к заранее заготовленной речи.

– Недавно умер мой крестный Генри Пейтон. Констебля вызвала некая вдова по имени Марша Пендл; она назвалась любовницей Генри и сказала, что он умер, когда… в общем… находился в постели. Однако я знаю, что та женщина – вовсе не благородная вдова, за которую она себя выдает. Она куртизанка из одного… сомнительного заведения на Кэтт-стрит. Ей хорошо заплатили, чтобы она дала такие показания констеблю на дознании. Хотя я сама не знаю почему, я точно уверена, что она не была любовницей моего крестного.

– Вот как? Ваши чувства и ваша наивность делают вам честь. Но каким образом это пусть и отвратительное, но вполне обыденное происшествие связано с моим отцом?

– Напрямую не связано. По крайней мере, пока я такой связи не вижу. Но среди вещей крестного, которые нашли в его съемном доме, оказалась связка писем двадцатилетней давности, написанных ему неким мистером Говардом Синклером. К письмам приложена записка Генри, в которой говорится: «Если это правда, с Говардом Синклером обошлись несправедливо и что-то необходимо предпринять». Под этими словами стоит имя Джаспер Септимус, подчеркнутое несколько раз. Не знаю, есть ли связь между запиской, смертью крестного и ложью Марши Пендл. Судя по всему, в переписке речь идет о делах; кроме того, я понятия не имею, кто такой Джаспер Септимус. Наверное, мой рассказ кажется вам несвязным, но мне показалось, что я должна поставить вас в известность. Возможно, вам удастся пролить свет на эту историю.

Лорд Синклер по-прежнему слушал ее с тем же насмешливым выражением, с каким прежде пытался от нее отделаться. Он как будто смотрел посредственную, но увлекательную пьесу. Потом он скрестил руки на груди и опустил голову. Возможно, из-за того, что Оливия очень устала, его белый жилет показался ей белым треугольником на шее ее любимца волкодава. Вот только, несмотря на огромные размеры и клыки, Хват ее нисколько не пугал…

Наконец он заговорил:

– Надо отдать вам должное, фантазия у вас богатая. Давайте проверим, правильно ли я понял ваш сюжет, достойный того, чтобы его представили на сцене. Точнее, целых два сюжета. В первом кто-то хорошо заплатил шлюхе, чтобы она солгала в суде и заявила, что была любовницей вашего крестного. Видимо, кому-то очень хотелось скрыть обстоятельства его смерти, по меньшей мере унизительные. Второй сюжет: ваш крестный неизвестно почему интересуется прошлым и на основе слов некоего Джаспера Септимуса приходит к поразительному выводу, что с моим отцом якобы обошлись несправедливо. Вы считаете, что данный вывод каким-то образом связан с его позорной кончиной. Я верно изложил ваши измышления?

Хотя Оливия сразу поняла, что новый знакомый – человек хладнокровный, она ожидала услышать хоть что-то в его голосе, когда он говорил о смерти отца. Она не услышала ничего: ни дрожи, ни перемены интонации.

– То, что вы слышали, не измышления, а правда.

– О, надеюсь, вы сами понимаете, что ваш рассказ немногого стоит. Перед нами явно не заговор с целью убийства, который замышлялся не один десяток лет назад. Скорее всего, либо вы, либо та особа пытаетесь вытянуть из меня деньги. Вам показалось, что я лелею сентиментальную надежду больше узнать о постыдных обстоятельствах ухода моего предка из этого мира. Позвольте вас заверить, что такой потребности у меня нет. Более того, вы, наверное, уже поняли, что я – человек несентиментальный.

– Милорд, вы не обращаете внимания на последствия.

– В самом деле? Объясните. Признаю, мне любопытно, что еще способен сочинить ваш необычный ум. Вам известно, что вы – очень странная девочка?

– Я не девочка. Мне почти двадцать четыре года! – Выпалив это признание, она тут же пожалела о своей несдержанности, поскольку в его глазах заплясали веселые огоньки.

Он нарочно ее дразнил, и она каждый раз попадалась к нему на крючок. Она рассчитывала, что будет управлять ходом их встречи, и все же позволила ему взять бразды правления с той минуты, когда он вошел в церковь. Оливия сняла плед и положила рядом с собой на сиденье.

– Спокойной ночи, лорд Синклер. Я больше не намерена тратить ваше драгоценное время. Вас явно не интересует то, что я хочу сказать.

И снова он опередил ее. Хотя она находилась ближе к дверце кареты, ей не удалось даже дотянуться до ручки.

– Не играйте со мной, – тихо сказал он. – У вас ничего не получится. У вас осталось пять минут.

– Тогда слушайте, а не… раздражайте меня! То, что я собираюсь вам сказать, очень важно для меня, а вы постоянно… – Голос у нее дрогнул; чтобы не расплакаться, она замолчала; ее пробирала дрожь от холода и усталости, сказались и напряжение, и страх.

Не говоря ни слова, он побарабанил пальцами по стенке, и экипаж тронулся с места. Оливия возмущенно ахнула и снова потянулась к дверце, но он вытянул руку, препятствуя ей.

– Успокойтесь. Я вас не трону и довезу, куда пожелаете, как только мы поговорим. Но хотя мне все равно, что вы скажете, лошади мне небезразличны; я не позволю им долго стоять на таком морозе. Все понятно?

Она устало кивнула.

– Вот и хорошо. Итак, ваше имя?

– Оливия. Оливия Силвердейл.

– Оливия Силвердейл… Звучит так же странно, как ваш рассказ. Итак, сначала. Кто такая Марша Пендл и как вы ее нашли? – Он заговорил отрывисто и деловито. – Наверное, она служит в заведении на Кэтт-стрит?

Оливия состроила презрительную гримасу. Очевидно, ее собеседник хорошо разбирался в лондонских борделях.

– Она называет себя Женевьевой, и родом она из Норфолка.

Он коротко качнул головой, но в его жесте не было отрицания, только сосредоточенное замешательство. Он по-прежнему внимательно наблюдал за ней. После того как злость и раздражение прошли, он смягчился, хотя по-прежнему чрезвычайно раздражал ее.

– Значит, Марша Пендл – Женевьева. Как и почему вы выследили ее и с какой стати она рассказала, что была замешана в смерти вашего крестного?

– С такой, что мой поверенный нанял сыщика с Боу-стрит, некоего мистера Макгайра. Он присутствовал на дознании относительно обстоятельств смерти моего крестного. По его словам, Марша убедительно рассказывала о долгой связи; якобы они регулярно встречались в съемном доме, где он умер. После того как дознание закончилось и Марша Пендл вышла на улицу, сыщик проследил за ней и после тактичных расспросов выяснил, кто она такая на самом деле и каков род ее занятий. Кроме того, он узнал, что женщина очень суеверна и каждую неделю посещает цыганку-гадалку в квартале Бишопс-гейт; правда, она такая же цыганка, как Марша француженка. Гадалку зовут Сью Дэвис, и она из Кардиффа. Поэтому я отправилась к мисс Дэвис…

– Вы ходили в Бишопсгейт к гадалке?

– Да. После того как мы с ней немного побеседовали и пришли к взаимопониманию, я заплатила Цыганке Сью, как она себя называет, чтобы та велела Марше сходить к оккультистке.

– К кому?! – переспросил он.

Язвительность целиком ушла из его голоса. Теперь она различала лишь веселое потрясение.

– Разве вы никогда не слышали об оккультистах? Последнее время они весьма популярны. Многие хотят пообщаться с умершими близкими, которые пребывают в ином мире. Как бы там ни было, Цыганка, точнее, Сью Дэвис, сообщила, что Марша буквально одержима человеком по имени Джордж, которого, видимо, очень любила. Она даже просила Сью…

– Погодите минутку… А, ладно, ничего. Вопросы приберегу на потом.

– Благодарю вас. Итак, я попросила моего поверенного снять дом в скромном квартале, где вполне может обитать такая оккультистка. Сью Дэвис помогла мне, так сказать, создать соответствующий антураж. Как и Марша Пендл, она когда-то была актрисой и оказалась очень полезной – она раздобыла необходимые детали гардероба и реквизита. Потом она направила Маршу Пендл ко мне, а я, прикинувшись оккультисткой, расспросила ее об отношениях с Генри.

– Боже правый! У вас просто потрясающее воображение. Итак, теперь мы имеем сговор между замаскированной оккультисткой из Йоркшира, французской мадам из Норфолка и поддельной цыганкой из Уэльса. Очаровательно! Продолжайте.

– Как вы догадались, что я из Йоркшира?

– Всегда хорошо различал особенности выговора. Продолжайте!

– Что ж, отлично. Во время сеанса Марша Пендл рассказала, что никогда в жизни не только не была любовницей моего крестного, но даже и не видела его.

Лорд Синклер снова поднял руку.

– Рассказала… Неужели шлюха и опытная шантажистка сообщила вам ценные сведения просто так? Вы спросили, и она ответила?

– Не совсем. Я уже говорила, что она очень суеверна. Я сказала, что тип, с которым она хочет связаться, не может прийти к ней из потустороннего мира, пока она не покается в грехах и не очистит душу. Разумеется, я не показывалась ей в своем настоящем виде, я закрыла лицо плотной вуалью и надела довольно вульгарное платье, которым меня снабдила Сью.

– Понятно, – медленно ответил он. – Очевидно, я верно оценил вашу буйную фантазию. Насколько я понимаю, вы вовсе не требовали, чтобы Марша Пендл покаялась во всех грехах. Вас интересовала лишь ее ложь относительно вашего крестного.

– Да… есть разные степени падения.

– Совершенно верно. Итак, вернемся к вашим открытиям. Насколько я понял, вы поинтересовались, кто заплатил ей, чтобы она солгала на дознании.

– Конечно. Именно там я наскочила на мель. Она, правда, сказала, что фамилия человека, который ей заплатил, – Элдрич. Однако общение с Джорджем так расстроило ее, что под конец она истерически разрыдалась. Я испугалась и прервала сеанс. Пришлось сказать, что Джорджа срочно позвали назад, но мы можем попробовать еще раз связаться с ним через несколько дней, когда она успокоится.

– И она согласилась?

– Очевидно, Джордж при жизни терпеть не мог плачущих женщин, так что мои слова лишь укрепили ее веру в мои силы. Теперь вы понимаете, что мне очень нужно выяснить, кто такой этот мистер Элдрич? Мистер Мерсер ничего не сумел узнать, и я оказалась в тупике.

– Вы меня удивляете. Но прежде чем мы перейдем к мистеру Элдричу, удовлетворите мое любопытство. Как вы вообще поняли, что Марша Пендл не была любовницей вашего крестного?

– Просто поняла, и все. И оказалась права.

– А, интуиция!

Язвительная интонация вернулась, и Оливия вздрогнула. Она рассказала ему достаточно. Пора понять, поможет он ей или сейчас просто забавляется, обращаясь с ней как с ярмарочной уродкой.

– Так вы мне поможете или нет?

– С чем помочь?

– Помогите узнать, кто такой Элдрич и почему он заплатил, чтобы она опозорила имя моего крестного! Кроме того, надо выяснить, не связан ли он с подозрениями Генри относительно смерти вашего отца.

– Зачем?

– Как – «зачем»?! – Она всплеснула руками. – Затем, что я, например, не собираюсь сидеть сложа руки, когда кто-то губит чужую жизнь! Моя крестная, миссис Пейтон, потрясена. Ей больно не только из-за потери самого чудесного человека, какого я знала, но и из-за того, что он, оказывается, ей изменял! Я хочу узнать, кто за всем стоит, и заставить злоумышленников заплатить за то горе, какое они причинили Пейтонам. Но я не могу достичь своей цели в одиночку. Вот зачем!

Слушая ее пламенную речь, Лукас с трудом удержался от тяжелого вздоха. Жаль, что он уступил своему любопытству. Надо было сразу бросить записку в огонь. Будь у него хоть капля здравомыслия, он не стал бы даже слушать странную девицу. Она или сумасшедшая, или очень ловкая лгунья, а у него нет времени участвовать в такой ерунде. Он и так опаздывает на встречу с дядей в Военном министерстве. Но, как всегда говорил ему брат Чез, скорее всего, любопытство его погубит. Конечно, Чез просто иронизировал, ведь он и сам такой же.

На миг он подумал, не отвезти ли новую знакомую к дяде. Освальд сразу разберется в ее измышлениях и, возможно, изобличит обманщицу. Хотя Освальд и сам заражен любопытством, его невозможно поколебать сентиментальностью. Обычно то же самое можно было сказать и про Лукаса. Однако, когда Лукас слышал о смерти отца, ему по-прежнему становилось не по себе. Он редко испытывал угрызения совести, но, как только она произнесла роковые слова, он смутился. Совсем немного, но достаточно. Он не может устраниться, хотя бы не попытавшись понять, что происходит. Значит, он должен узнать природу странного создания, которое сидит напротив.

Хотя и не сегодня. Голос и манеры выдавали в собеседнице девицу из хорошей семьи. Каждая лишняя минута, проведенная ночью наедине с такой девушкой, грозила последствиями, которые его совсем не радовали.

– Где вы живете?

– А что?

– Как мне ни хочется, я не могу бросить вас в темноте посреди Лондона. Полагаю, у вас есть крыша над головой. Хотя ваш рассказ и фантастичен, но выглядите вы обескураживающе земным существом.

Впервые она отвела глаза в сторону. Лукас понял: сейчас она солжет, что было само по себе интересным.

– На Спиннер-стрит.

– На Спиннер-стрит? То есть за углом от той церкви, куда вы меня позвали?

– Да.

– Все чудеснее и чудеснее. Неужели этот жалкий квартал облюбовали оккультисты? В каком доме вы устраиваете свой маскарад?

– В доме номер 15. Но… Ваши слова означают, что вы мне не поможете? – спросила она, когда он постучал по стенке экипажа, тот остановился на пустой улице, и вниз, следуя его приказу, спрыгнул форейтор.

– Мисс Силвердейл, мои слова означают, что вам пора спать. Я подумаю над тем, что вы мне рассказали. А больше я пока ничего не могу вам обещать.

Выражение ее лица снова изменилось; она сильно побледнела. Когда в экипаж проник свет газового фонаря, он увидел, что она смотрит на него без всякого выражения. Лукас не спеша рассматривал ее. Ее неподвижное лицо напомнило ему картину на библейский сюжет, которую он когда-то видел в Венеции. Смысл полотна сомнений не оставлял: «Берегитесь! Я охраняю своих близких».

– Какой вежливый способ намекнуть, что вы не собираетесь разгадывать эту головоломку! – заявила она, накидывая капюшон поверх шляпки. – Никоим образом не собираюсь забирать ваше драгоценное время, которое можно посвятить более интересным занятиям – например, азартным играм или посещению борделей…

Ее надменный выговор прервался слабым вскриком: он схватил ее за запястье, когда она открывала дверцу. Хотя следовало сохранять хладнокровие и выпустить ее. Если ему нужны дальнейшие доказательства того, что с ней лучше не связываться, их предоставили ее слова.

Лукас решил, что сегодня его терпение испытывали достаточно долго.

– Не нужно ничего говорить за меня… тем более не читайте мне нотаций! Попробуйте еще раз сделать то или другое, мисс Силвердейл, и больше вы меня не увидите. Я сказал, что подумаю, и я подумаю. Пока это все. А теперь вперед, пока я не решил потребовать компенсацию за то, что вы испортили мне приятный вечер. Очень хочется подтвердить ваши худшие подозрения о моем характере. А может, вы того и добиваетесь? Неужели ваши запутанные мысли бегут в таком направлении?

Он легко провел пальцами по ее губам – одновременно проверяя свои подозрения и предупреждая ее об опасности. Губы у нее оказались мягкими и теплыми; когда они шевельнулись, он не смог отвести от них взгляда, и его положение заметно осложнилось. Но прежде чем он успел додумать свою мысль до конца, она отскочила от него так резко, что ударилась о дверцу, и он впервые заметил в ее глазах неподдельный страх – и еще что-то, помимо страха, удивившее его. Отвращение – не совсем обычная реакция на его попытку сближения. Правда, ему еще не приходилось сближаться с юными девственницами из хорошей семьи, а они еще никогда не приглашали его в темную пустую церковь и не рассказывали сказок о том, что мир сделан из сыра и покоится на спине черепахи.

Он распахнул дверцу.

Глава 2

Оливия осматривала интерьер церкви Святого Георгия, улыбаясь дерзости нового знакомого. Возможно, она не до конца оценила хитроумие лорда Синклера, но несомненно понимала: предложив ей встретиться в полдень в этой церкви, он исходил вовсе не из соображений приличия, а лишь иронически напоминал об их первой встрече. Он вполне оправдывал свою репутацию эгоиста.

Целых два дня она не имела от него вестей. Ее и без того скудные надежды таяли, и она погружалась в тоску еще сильнее, чем прежде. Когда утром на Брук-стрит пришла ее старая няня Нора и принесла запечатанный конверт, который, по ее словам, доставил на Спиннер-стрит настоящий лакей, Оливия едва не задохнулась от волнения. Ее радость немного поблекла, когда она прочла записку. Та оказалась краткой: лишь время, место и резкая, отчетливая подпись в виде буквы «С».

– Вы, по крайней мере, пунктуальны.

Его низкий голос послышался совсем рядом; от удивления она вздрогнула. И без того натянутые нервы готовы были пуститься в пляс. Как ему удалось пройти через весь зал так, чтобы она не услышала? Будь он проклят, снова поставил ее в невыгодное положение! Оливия развернулась, стараясь не показать ему, насколько она поражена. Окошки были маленькими, но солнце, проникавшее сквозь зимние облака, находилось прямо над головой, и он купался в его лучах, словно получил небесное благословение. Два дня назад он был для нее просто фигурой в темноте. Теперь она вспомнила слова Цыганки Сью и прекрасно поняла, почему лорда Синклера называют смертоносным соблазнителем. Он оказался не просто красавцем. Его обаяние затягивало; дело было не только в его физической красоте, но и в чем-то другом. В его присутствии она сразу забывала обо всем остальном.

Она заставляла себя собраться с мыслями.

– Лорд Синклер…

– Мисс Силвердейл…

Молчание затянулось. Неожиданно Оливия поняла, что улыбается, сама того не желая. Должно быть, она перенервничала, если учесть, сколько всего поставлено на карту. В ее нынешнем положении нет ничего забавного.

– Лорд Синклер, – повторила она, и в его глазах заплясали веселые огоньки. Уголки его губ тоже приподнялись в улыбке.

Он церемонно поклонился ей, как будто они находились в бальной зале.

– Мисс Силвердейл!

Воспрянув духом, она помахала запиской, которую сжимала в руке, и повторила его слова, которые он произнес во время их прошлой встречи:

– Значит, эту странную записку прислали мне вы?

Он выхватил записку у нее из руки.

– Вы ее помяли. Неужели сосредоточенно изучали ее все утро?

Будь он проклят. Он почти угадал!

– Нет, мне просто пришлось спасать ее от кошки.

– Жаль, что вам пришлось драться из-за меня.

– Скорее из-за адреса. В Лондоне много церквей Святого Георгия; я забыла, какую именно имели в виду вы. Не хотелось посылать горничную в Синклер-Хаус и уточнять адрес, потому что на вашей записке обедала кошка… Я решила, что моя гордость стоит нескольких царапин.

Он сдвинул черные брови.

– Значит, вы именно такая глупая упрямица, как я подозревал. Вам следовало проявить больше осторожности. Кошка в самом деле поцарапала вас?

Увидев, как изменилось выражение его лица, она удивленно заморгала. Ей стало жарко; она надеялась, что не покраснеет. С большим трудом удалось преодолеть собственное раздражение, а он выбивает почву у нее из-под ног совершенно неуместной заботой, основанной на ее глупой выдумке. Оливия покачала головой и поспешила перейти к главному.

– Итак… – Она вздохнула. – Вы согласны мне помочь?

– Нет.

– Вот как… Тогда зачем вы здесь?

– Затем, что два дня назад я встретил молодую женщину, которая выдвигала бредовые предположения, связанные со смертью моего отца. Я сразу сказал вам: я не люблю, когда меня к чему-то принуждают, когда мною управляют, когда мне угрожают или вмешиваются в мою жизнь. Вы же со своими бреднями сделали все вышеперечисленное. Поэтому я пришел сказать: если я узнаю, что вы наводите справки, связанные с моей семьей, я вам помешаю. Я ясно выразился?

– Лорд Синклер, вас можно назвать каким угодно, и многие эпитеты нельзя произносить вслух в приличной компании. Вы не любите, когда вам угрожают? Я тоже не люблю. Если вы собираетесь мне помешать, предлагаю вам начать сегодня же, потому что, кроме вашей утренней записки, я получила письмо от миссис Пендл. Она уверяет, что с нетерпением ждет еще одного сеанса со своим усопшим другом, и на завтра к пяти я пригласила ее на Спиннер-стрит. Так что откровенно предупреждаю: я намерена говорить с ней обо всем, что сочту нужным.

Она направилась к выходу, злясь на него, но гораздо больше на саму себя. Почему его отказ так разочаровал ее? Ей так не терпелось поделиться своими мыслями и догадками с умным человеком! Хотя лорд Синклер кого угодно способен привести в бешенство, он очень умен и, скорее всего, изобретателен. Озабоченность в его голосе и смягчившееся красивое лицо ненадолго усыпили ее бдительность, и она поверила, что этот человек может стать ее союзником.

Что ж, он не ее союзник. Он надменный, тупой, самоуверенный…

– Мисс Силвердейл! Оливия!

Оливия замерла на полпути к экипажу, в котором ее ждала Нора. До чего же не везет! Меньше всего ей хотелось случайно встретиться в Лондоне с Колином, сыном Генри Пейтона.

– Колин! Я думала, ты в Харрогите с мамой и Фиби.

– Приехал посоветоваться с мистером Ратчеттом о завещании. Попробую перезаложить имение. По крайней мере, до тех пор, пока завещание не будет официально утверждено судом… – Голос Колина дрогнул, и Оливия положила руку ему на плечо.

Она знала Колина так же хорошо, как собственных братьев, но никогда еще не видела его таким бледным и удрученным.

– Колин, мне очень, очень жаль. Чем я могу тебе помочь?

– Оливия, я вовсе не собирался тебя расстраивать. Мы еще не при последнем издыхании, хотя мистер Ратчетт по секрету и сказал мне, что сэр Иво давит на банк, чтобы нам отказали в праве выкупа закладной. Однако банкиры не видят необходимости в таких крайних мерах, ведь мы всегда выполняли свои обязательства, а отца он считал своим другом, несмотря на… неприятности. Тем не менее я считаю, что лучше всего будет продать имение и уехать из Джиллингема. Не представляю, как мама вернется туда после всех сплетен. – Он потер лоб рукой. – Я и не думал… Ничего не понимаю. Отец всегда казался таким… надежным. Понятия не имею, почему…

– Я тоже, Колин. Это как-то бессмысленно.

– Сейчас все как-то бессмысленно. Я заходил на Брук-стрит, но леди Фелпс сказала, что ты поехала в эту церковь с Норой. Оливия, мне казалось, что леди Фелпс – твоя компаньонка. Тебе не следовало ездить сюда одной.

– Я не одна. Нора ждет меня в экипаже.

– В Лондоне Нора едва ли может служить подходящей компаньонкой.

– Колин, здесь же просто церковь, а не парк Воксхолл-Гарденс.

Он вытаращил глаза.

– Оливия, надеюсь, леди Фелпс не водит тебя в такие места! В них, знаешь ли, совсем небезопасно.

– Колин, я просто так выразилась. К твоему сведению, мы почти никуда не ходим. Однако в Лондоне у меня есть одно важное дело. Расскажи, как дела у Фиби?

– Она по-прежнему потрясена. Для нее все вдвойне тяжелее. Она еще не совсем оправилась после того, как Джек… – Колин осекся. – Прости, Оливия, мне так жаль. Знаю, смерть Джека доставила и тебе много боли.

Оливия с трудом сдержалась, хотя ей захотелось отомстить Колину за его нечаянную жестокость. Похоже, все вокруг считали: ее подруга Фиби больше страдает из-за смерти Джека. Нет смысла объяснять, что потеря брата-близнеца может быть еще мучительнее, чем потеря жениха. Но сама Фиби знала, как близки Джек и Оливия… Были близки.

– Колин, прошу тебя, не извиняйся. Не люблю, когда в моем присутствии упоминают о Джеке. Так еще хуже. Так он кажется еще более мертвым… Когда ты должен возвращаться?

– Завтра. Не хочу надолго оставлять маму. Фиби старается, но маме нужен и я. Когда ты завершишь свои… свое дело?

Едва скрываемое осуждение в его голосе задело Оливию за живое. Она сама жалела, что не может поддержать Мэри Пейтон и Фиби в их трауре, но надеялась: как только они узнают, что она действует в их интересах, они простят ее отъезд.

– Надеюсь, очень скоро. Пожалуйста, Колин, приходи сегодня ужинать со мной и леди Фелпс.

Она ненадолго сжала ему руку, намереваясь уйти. Но он увлек ее назад, к церкви. Оливия почувствовала себя виноватой и покорно пошла за ним. Церковь показалась ей теснее и душнее.

– В чем дело, Колин? Ты прекрасно знаешь, нам с тобой неприлично находиться здесь наедине. Я сказала Норе, что зайду только на минутку.

– Оливия, по-моему, ты в первый раз заговариваешь со мной о приличиях; не могу вспомнить, сколько раз маме приходилось напоминать о правилах приличия и тебе, и твоим братьям. Рад видеть, что ты наконец-то становишься взрослой.

– Наверное, можно и так сказать.

– Разве ты не можешь уговорить леди Фелпс, чтобы она поехала с тобой в Харрогит? Мы… Мама и Фиби очень скучали по тебе последние два года, когда ты покинула Джиллингем. Я так и не понял, что произошло у вас с Бертрамом. Конечно, мы, как и отец, сразу же встали на твою сторону… Откровенно говоря, я рад, что ты его бросила.

– Колин, я приеду сразу, как только смогу.

– А если я скажу тебе: я очень хочу, чтобы ты приехала? – Он подошел еще ближе и взял ее за руки. – Все так перевернулось, а тебе всегда удавалось сделать самые странные вещи… обычными. Когда последние два года мы с отцом приезжали в гости к вам с леди Фелпс, я все больше… раньше я и понятия не имел, как завишу от твоего присутствия, пока… я ничего не могу сказать в своем нынешнем положении, но когда мы выйдем из траура…

Оливия заставляла себе не шевелиться, не вырывать руки. Она внушала себе: перед ней не Бертрам, перед ней Колин, у нее нет причин бояться. Не то чтобы она не задумывалась о таком выходе из затруднительного положения. Колин часто навещал отца в Лондоне; они заходили к ним с леди Фелпс. Конечно, она заметила, что Колин относится к ней уже не как друг детства… Если ей не удастся обелить имя и репутацию Генри Пейтона другими средствами, она выйдет за Колина замуж. Он сможет распоряжаться ее состоянием и позаботится о Фиби и Мэри Пейтон, а они не станут испытывать мук совести.

Но пока он сжимал ей руки, пропасть между добрыми намерениями и действительностью ширилась, и ей все больше хотелось вырваться.

– Ты скоро приедешь? – еще раз спросил он.

Оливия глубоко вздохнула и кивнула. Он нагнулся, чтобы коснуться губами ее щеки, и она застыла, когда его губы, скользнув, коснулись ее губ. Перед ней всего лишь Колин, напомнила она себе. Колин – не Бертрам, а она больше не наивная, доверчивая дурочка. Никто больше не воспользуется ею таким образом. Никогда.

Он отпрянул; его голубые глаза затуманились, лицо раскраснелось. Наконец она позволила себе шевельнуться и высвободила руки.

– Я должна идти, или Нора забеспокоится. Пожалуйста, передай маме и Фиби… Передай, что скоро я с ними увижусь. Колин, желаю тебе сил.

Оливия поспешила к ждущему ее наемному экипажу. Там она стянула перчатки и сложила ладони вместе, стараясь прогнать боль, которая всегда возвращалась при воспоминаниях о Бертраме.

– Прости, Нора, что я заставила тебя ждать в такой холод. Ты и понятия не имеешь, кто приехал в Лондон…

– Мисс Оливия, я видела, как мистер Колин к вам подходит. Я говорила вам, что вы делаете глупость. Вам уже не двенадцать лет, и вы не прячетесь на дереве, чтобы подслушать, о чем говорят ваши братья. И не нужно затыкать мне рот, хотя вы меня все равно не слушаете! Вот, укройте ноги пледом, здесь почти так же холодно, как дома. Надеюсь, вы не сказали мастеру Колину правды?

– Ты ведь понимаешь, что я ничего не могу ему сказать. Я ничего не могу говорить, чтобы не вселять в него ложную надежду.

Нора вздохнула, но ничего не ответила, и Оливия посмотрела в окошко. Она поймала себя на том, что вытирает щеку, как будто надеясь таким образом стереть и воспоминания о своей бесславной помолвке.

Она не жалела о том, что бросила Бертрама. Семейная жизнь с этим лживым ничтожеством была бы гораздо хуже разбитого сердца. Но она глубоко сожалела, что сказала правду Генри Пейтону, да еще взяла с него слово, что он будет молчать. Бедный Генри встал на ее сторону и принял на себя весь гнев родственников Бертрама. Он не жаловался, даже когда отец Бертрама сэр Иво фактически выгнал Генри из Джиллингема, сделав так, чтобы он не смог там работать. Оливия не пыталась оправдать себя – она сама виновата, что Генри приходилось проводить столько времени в Лондоне вдали от жены. Значит, она виновата и в том, что он искал утешения у других женщин… Значит, она виновата и в том, что он умер.

Колин совершенно ни при чем, но, когда он поцеловал ее, она тут же вспомнила последний разговор с Бертрамом. Сцена встала перед ее глазами так живо, как будто все вернулось. Бертрам не придавал значения ее отказу, стараясь умиротворить ее теми же способами, какими он всего добивался, – соблазняя ее. Когда-то ей нравились его поцелуи; она думала, что они служат знаками его любви. Но в тот вечер объятия, которых она раньше так ждала, стали для нее невыносимыми. Она словно снова видела перед собой его лицо, которое склонялось над ней, чувствовала, как его влажные губы искали ее рот, его мощь, когда он прижимал ее к стене… Все, чего она с таким нетерпением ждала, напоминало о ее доверчивости. Колин совсем не похож на Бертрама, но, возможно, отныне и навсегда любой контакт с мужчиной будет носить отпечаток Бертрама и ее омерзения из-за собственной слепоты.

Все ее пылкие надежды и мечты улетучились из-за его ужасной измены.

Она встряхнулась. Сейчас самое главное – Генри. Она приехала в Лондон из-за крестного, и она доведет дело до конца.

Если лорд Синклер не станет ей помогать, она все сделает одна. Она докажет, что настоящим был тот Генри Пейтон, которого она знала и любила, пусть он уже умер. Она защитит его, как он когда-то защитил ее.

Глава 3

Дождавшись, когда молодой человек покинет церковь, Лукас вышел из-за колонн, отделяющих алтарь от нефа. Очень хотелось пойти за ним и подробно рассказать, в каком безрассудстве замешана его юная знакомая. Может быть, выслушав здравое мнение о ее деятельности, родственники заставят ее уехать, не дав ей причинить настоящий вред себе самой или другим.

Лукас вышел в мрачное зимнее утро, вспоминая все, что ему о ней известно.

Он привык быстро составлять мнение о людях, но новая знакомая по-прежнему оставалась для него загадкой. Может быть, стоит обсудить ее с Чезом. Конечно, они редко вспоминают прошлое, но… Брат не только хорошо разгадывает головоломки; речь идет о деле, которое заботит и его, пусть даже он не показывает виду. Лукас задумался, не зайти ли домой к Чезу, но, поразмыслив, отказался от своего замысла. Подобные разговоры лучше вести в Синклер-Хаус, где братья могут быть уверены в том, что их не услышат посторонние.

– С каждым разом дом все больше похож на пещеру. Может, тебе стоит заменить ковер на лестнице? Когда я поднимаюсь, топот такой, будто идет караван верблюдов, – заметил Чез, входя в кабинет Лукаса в фамильном особняке, прозванном ими Мавзолеем.

Лукас оторвал взгляд от бумаг и улыбнулся младшему брату. Они были одного роста; когда оба окончили школу, их часто принимали за близнецов. Правда, у Чеза глаза серые, а не черные; он словно олицетворял симбиоз между итальянской кровью матери и северным наследием Синклеров.

– Мне так больше нравится, – ответил Лукас, наливая брату бренди. – И уж кому как не тебе должно быть известно, как важно быть предупрежденным о чьем-то приходе заранее.

– Люк, для предупреждения заранее к твоим услугам целый клан Таббсов в нижнем этаже. Кстати, дверь мне открыл незнакомый мальчик – судя по всему, он совсем недавно перестал носить короткие штанишки. А я-то думал, что миссис Таббс объявила перерыв в увеличении численности семьи.

– Это, наверное, Ричард, сын Энни.

– Энни? Боже мой, когда я видел ее в последний раз, она была вот такой маленькой!

– Вот еще одно доказательство, что ты бываешь здесь нечасто. Ты надолго в Лондоне?

– Пока не знаю. Возможно, задержусь на несколько недель, но перед тем, как снова уехать, непременно наведаюсь в Синклер-Холл к Сэм. Мне не нравится, что наша младшая сестренка по-прежнему прячется от людей в Синклер-Холл, хотя после смерти Рикардо прошло уже много времени.

– Не торопи ее, Чез. Она горюет не по Рикардо. Тебе хорошо известно, что Сэм сама принимает решения, в том числе и о том, сколько ей быть в трауре. Кроме того, она занята своей работой.

– Я не собираюсь ее торопить, просто хочу с ней повидаться. А ты? Скоро ли снова отправишься в путь?

– Через месяц или около того меня ждут в Санкт-Петербурге. Почему бы тебе не пожить здесь, пока ты в Лондоне?

Чез оглядел кабинет.

– Нет, Лукас. Мавзолей – твой крест. Проходя мимо закрытого большого зала, я снова вспомнил, почему предпочитаю мою скромную квартиру на Хаф-Мун-стрит. Там на меня не давят воспоминания!

Лукас поморщился.

– Я и сам всегда захожу в дом со стороны конюшни. Когда-нибудь прикажу переделать зал… Очень жаль, что особняк нельзя продать; он не подлежит отчуждению.

Чез покрутил бокал и сел в мягкое кресло у камина.

– Дом – веская причина для того, чтобы обзавестись наследником. Тогда можно будет покончить с майоратом.

– Нет уж, спасибо. Не думаю, что миру нужны новые Синклеры; мы и так причинили достаточно вреда.

– Да уж. По-моему, всему миру хотелось бы, чтобы наши предки оставались на далеком севере среди шотландских праотцев, а не приезжали к английскому двору и не получали хорошие английские титулы и земли. Правда, сейчас уже поздно ворчать. Итак, говори, что тебя беспокоит?

– С чего ты взял, что меня что-то беспокоит?

– Многолетний опыт. Итак, к делу!

Чез обладал одной замечательной способностью. Он умел слушать молча, не перебивая и не поощряя рассказчика. Кроме того, он не позволял собеседникам читать свои мысли, но Лукас слишком хорошо знал его, и брат не способен был его одурачить. Само его молчание говорило о многом.

– Что ты думаешь? – спросил Лукас, завершив рассказ о странной мисс Силвердейл и ее измышлениях.

– Если бы такую историю поведал мне не ты, а кто-то другой, я бы заподозрил у несчастного лихорадку. Цыганки, шлюхи, оккультисты… Ты вполне уверен, что эта молодая особа не тронулась умом?

– Боюсь, что нет. Конечно, ее трудно назвать обычной девушкой; она отличается редким здравомыслием, но упряма, как казак. Если не рассматривать вариант возвращения мисс Силвердейл к родственникам в Йоркшир, не думаю, что мне удастся разубедить ее и разуверить в существовании заговоров и предвзятости.

– По-твоему, есть вероятность, что она права? – Чез любовался игрой света в бокале. Его чеканный профиль напрягся, темно-серые глаза затуманились.

Чезу было всего десять, когда умер их отец, и, хотя мать старалась не посвящать детей в подробности, сплетни оказались слишком пикантными, чтобы их скрывать. Мальчишки в школе злорадствовали, рассказывая братьям о дуэли и ее причинах. Вскоре обоих исключили из школы за драку; на следующий год они с радостью покинули Англию и несколько лет прожили в Венеции у родственников по материнской линии.

– Едва ли. – Лукас покачал головой. – Она принимает желаемое за действительное. Судя по всему, маленькая мисс Силвердейл чувствует себя в долгу перед крестным и потому готова поверить любой небылице, чтобы смягчить горе и чувство вины. По-моему, она сражается с ветряными мельницами, но я не хочу, чтобы она наводила справки о нашей семье. Если уж кому-то суждено в будущем пятнать наше имя, предпочитаю, чтобы этим и дальше занимались мы, Синклеры.

– Верно. И что ты собираешься предпринять в связи с ней и ее игрой в оккультистку? Кстати, жаль, что я не могу поприсутствовать на сеансе! А вот тебе стоит туда пойти.

– Ты что, с ума сошел? Предпочту целый месяц по средам посещать балы в клубе «Олмакс».

– Ничего подобного! Тебе самому любопытно, что там произойдет. И потом, представь, что будет, если та шлюха с Кэтт-стрит узнает, что мнимая оккультистка ее обманула? Сцена будет некрасивой. Тебя замучают угрызения остатков совести.

– Будь ты проклят, Чез.

– Безусловно.

– Тем больше причин увезти ее к ней домой.

– Возможно.

– Сеанс оккультизма – напрасная трата времени.

– У тебя есть целый месяц, ведь пока никто не ждет тебя в Санкт-Петербурге. Или, может, ты хочешь поехать туда пораньше и насладиться русской зимой во всей красе? Бонапарт уже пробовал, если ты помнишь, и без особого успеха.

– Ну уж нет. Я надеялся, что ты придумаешь, как избавиться от этой непредсказуемой особы, – от нее всего можно ожидать.

– Я и придумал. Присматривай за начинающей оккультисткой и постарайся оградить нас от перемывания грязного белья – пожалуй, с Синклерами это проделывали слишком часто. А я до отъезда съезжу в Холл и повидаюсь с Сэм. – Чез встал, одернул жилет и со вздохом огляделся по сторонам. – Знаешь, я сам не могу решить, нравится мне или нет, что при тебе в Мавзолее царит такая тишина. Она не делает чести твоей репутации гедониста. Советую тебе нанять бродячую труппу, которая поставит здесь парочку оргий. Главное, не забудь оставить открытыми окна, которые выходят на площадь!

– Нет уж, благодарю. И потом, отсутствие сведений о том, что здесь творится, лишь разжигает воображение сплетников из светского общества. Упаси Господи оправдывать их ожидания! Пусть продолжают выдумывать.

– Так и происходит, тем более что сведений о твоих подвигах за границей у них больше чем достаточно. Кстати, о сведениях. Ты сегодня пойдешь со мной в клуб?

– Если сегодня среда, не могу. «Олмакс» ждет.

Целую секунду Чез ошеломленно смотрел на брата, а потом расхохотался.

– Боже правый, мне показалось, что ты говоришь серьезно! Больше не пугай меня так. Если ты когда-нибудь станешь респектабельным господином, свет перенесет свои ожидания и на меня. Если меня что-то и пугает больше клуба «Олмакс», то это чужие ожидания.

Глава 4

– Какого дьявола!

Оливия выронила скатерть, которую держала в руках, и побежала к кабинету. Возможно, она поступила неразумно. Мужчина, который изрыгает ругательства в пустом доме, наверное, предполагал, что нужно бежать куда-нибудь подальше. Но Оливия узнала голос и, как ни странно, совсем не испугалась. Встревожилась, но не испугалась.

На пороге она остановилась. Лорд Синклер стоял подбоченившись и рассматривал ее Стену Догадок.

– Что вы здесь делаете? – спросила она, заправляя за ухо выбившийся из прически локон.

Она пожалела, что не надела ничего более нарядного, чем простое муслиновое платье, и тут же укорила себя за неуместные мысли. Лорд Синклер был в костюме для верховой езды, однако светлые лосины и темно-синий фрак сидели на нем с той же элегантной небрежностью, с какой он носил любую одежду. В очередной раз ее поразила нескрываемая властность его лица и фигуры. В ее гостиной он выглядел совершенно неуместно… Как, впрочем, и в ее мире.

– Какого… Что все это значит? – осведомился он, и Оливия, преодолевая неловкость, переступила порог.

– Это списки.

– Вижу. Но почему их так много? И как вам удается сделать так, чтобы они не падали?

– Я наклеила сукно на пробковую панель, а листки бумаги прикалываю швейными булавками. Раньше я раскладывала списки на полу, но они вечно путались… Как вы сюда вошли?

– А веревки? Как будто сумасшедший паук пытался сплести здесь паутину.

– Они помогают мне разобраться, что с чем связано. Мне так лучше думается.

– Если ваша голова внутри похожа на эту стену, помоги вам небо.

– Вы пришли для того, чтобы меня оскорблять, или у вас имелись другие причины вламываться ко мне в дом?

– Я не вламывался, а вошел через боковую дверь. Советую вызвать слесаря; пусть сменит ваш устаревший замок на более современный. Вы сказали, что ваша гостья придет в пять часов? – Лукас прошел вдоль стены, и она с трудом удержалась от порыва сорвать все списки, не давая ему их прочесть. Во-первых, он наверняка считает, что у нее не все дома, а во-вторых, ей не хотелось, чтобы он их читал. Однако ему хватило любопытства прийти…

– Да. Я как раз готовила для нее комнату. Вы пришли мне помешать?

– Нет.

– Зачем же в таком случае?

– Из любопытства. Никогда в жизни не присутствовал на сеансе оккультистов. Я расширяю свой кругозор.

Он подошел к той части стены, которую она посвятила его отцу, и Оливия напряглась в ожидании. Правда, не так много ей известно; пустых мест гораздо больше, чем в списках, посвященных Генри Пейтону. Впрочем, даже скудные сведения об обстоятельствах его смерти, которые узнал Мерсер, способны разозлить гостя. Лукас молча прошел вдоль стены и направился к столу.

– Как, опять списки? «Знаменитые оккультисты»… Кто такая мадам Булгари?

– Это я. Цыганка Сью помогла мне придумать имя; она сказала, что иностранные имена звучат внушительнее. А остальное я взяла из книг.

Лукас взял со стола книгу и, полистав страницы, удивленно поднял брови.

– Общение с потусторонним миром… Барон Литтлтон… кажется, он был членом парламента?

– Понятия не имею. Пожалуйста, не перепутайте бумаги.

– Перикл? Кристина, королева Швеции? Избранное общество, нечего сказать! – Он отшвырнул книгу и взял другую. – А этот том о чем? «Запретные тайны оккультизма» мадам Волгатской? Звучит более занимательно, хотя, судя по раззолоченным буквам, ей больше подошла бы фамилия «Вульгарская»… Начинаю думать, что «мадам Булгари» – превосходная кличка.

Оливия вырвала у него книгу.

– Если вы пришли, чтобы насмехаться надо мной, можете уходить. У меня много дел.

– Дел?

Она не стала оборачиваться и смотреть, идет ли он за ней. Пусть дерзит, как хочет, она сразу поняла, что любопытство не позволит ему уйти раньше времени. В этом они с ним похожи…

Вернувшись в гостиную, она задернула толстые бархатные шторы, и комната погрузилась в полумрак. К тому времени, как приедет Марша Пендл, здесь будет почти совсем темно. Свечи и благовония были заготовлены заранее. Оливия разожгла камин, чтобы он разгорелся, когда начнется сеанс магии. Ей нужно совсем немного света и тепла; остальное довершат ароматические палочки, которые порекомендовала ей Цыганка Сью. Пометив очередной пункт в своем списке, она пробежала его глазами.

– Сам не понимаю, где мне больше не по себе, в этой гостиной или в вашем кабинете, похожем на паучье логово. Кажется, в кабинете даже страшнее, – заметил он, входя в гостиную следом за ней.

– Почему?

– Потому что здесь все понарошку, а там все всерьез.

Оливия пожала плечами, не отрываясь от списка. Церковные свечи. Бергамотовое масло… Готово!

– Интерьер вам создавала потусторонняя мадам Волгатская? Для чего столько шалей? Вы что, собираетесь танцевать?

– Нет, я связываю ими неосторожных гостей и приношу их в жертву темным силам.

– Благодарю покорно. Мне еще не приходилось никого связывать, чтобы получить, что мне хочется… во всяком случае, женщин.

Оливия оторвалась от своего списка; несмотря на желание сохранить серьезный вид, ее губы дрогнули в улыбке.

– Вы очень тщеславны, не так ли, лорд Синклер?

Он перебирал в руках тонкую узорчатую шаль; шелк струился между пальцами и переливался.

– Неужели? По-моему, мои слова говорят совсем не о тщеславии.

– А о чем же? Только не говорите «об опыте», это лишь подтвердит мои слова.

– В таком случае я вообще ничего не стану говорить. Итак, что же дальше?

– Дальше вы уйдете.

Он выдвинул стул из-за стола и сел, явно пренебрегая всеми правилами приличия. Он не выпускал из рук шаль. Шуршание шелка у него между пальцами вызвало у нее приятное покалывание, от кончиков пальцев ног распространившееся, как дым, по всему ее телу. Она ощущала тепло от соприкосновения мягкого шелка с его кожей; у нее тоже согрелись пальцы. Вскоре покалывание перешло на ладони, как будто туда попала кислота. Ей с трудом удалось сдержаться и не выхватить у него шаль.

– Оливия, вы в самом деле хотите, чтобы я ушел?

Произнесение им ее имени подействовало на нее так же, как шелест шелка в его руке; ей пришлось набрать в грудь побольше воздуха, прежде чем она смогла заговорить. Почва уходила у нее из-под ног – возможно, он именно этого и добивался. Он наверняка догадывается, что ее бросило в жар… Он нарочно старается размягчить ее, сделать податливой и послушной. Вот и все.

– Мисс Силвердейл, – машинально поправила она.

Шарф ненадолго застыл, а потом гость продолжил свои мучительные манипуляции.

– Допустим… Итак, мисс Оливия Силвердейл, вы хотите, чтобы я ушел?

– Если вы здесь для того, чтобы помочь мне, можете остаться. Но если вы пришли лишь затем, чтобы посмеяться надо мной, я вас не задерживаю, – ответила она.

Он бросил шаль на стол. И хотя ее томление прошло, подозрения подтвердились. Хотя ей удалось не подпасть под его чары, она отчего-то не ощущала радости победы.

– Мисс Силвердейл, я не считаю одержимость ни большим достоинством, ни чем-то забавным. Я пришел не для того, чтобы помочь вам, а чтобы убедиться, что вы не причините вреда моим делам своими довольно… нетривиальными действиями. Нашей семье досталось немало грязи; мы окружены дурной славой, и для дальнейшего унижения нам вовсе не требуется помощь посторонних.

– Если вы пришли не для того, чтобы мешать мне…

– Совершенно верно. Я здесь для наблюдения. Я буду в соседней комнате и послушаю, как вы воспользуетесь своими навыками оккультистки, чтобы извлечь золото из Марши Пендл. Когда погрузитесь в транс, советую не забывать о том, что я за стеной. Ну а после того, как ваша гостья пообщается со своим потусторонним другом, вы должны недвусмысленно дать ей понять, что дух, с которым она жаждет беседовать, надолго отправится в высшие сферы и больше не будет являться по вашему зову. Так что позвольте ей со слезами распрощаться с ним и отправьте ее назад, на Кэтт-стрит. Навсегда.

– Кажется, я уже говорила, лорд Синклер: я не люблю, когда мне угрожают.

– Разделяю ваши чувства. Я и сам не люблю, когда мне угрожают. Значит, мы с вами поняли друг друга. Вам следует считать серьезной уступкой с моей стороны уже то, что я позволил вашему сеансу состояться. Но сделайте еще хоть шаг дальше по этому пути без моего ведома, и я перейду от угроз к действиям. Я ясно выражаюсь?

– Напоминаю, что я сама сообщила вам о своем следующем шаге.

– Не цепляйтесь к мелочам.

– Позвольте полюбопытствовать, какие действия вы намерены предпринять?

Его взгляд утратил суровость.

– Мисс Силвердейл, вы хотите, чтобы я раскрыл карты? Вы меня обижаете! Не стоит считать меня столь несерьезным противником!

– Но вы прекрасно понимаете, что я скорее отвечу на вероятную угрозу, чем на напыщенные слова.

– Что ж, извольте. Для начала я сообщу о вашем местонахождении и ваших поступках вашему брату, Гаю Силвердейлу. Возможно, ему как главе семьи не понравится, что его единственная сестра снимает дом в захудалом лондонском квартале и видится там наедине с печально известными распутниками. Достаточно или продолжать?

– Откуда вы знаете, что моего брата зовут Гай?

– Я посоветовался со своими потусторонними знакомыми, а те перемолвились словом со своими йоркширскими друзьями через духов Екатерины Великой и Юлия Цезаря. Итак, Оливия, что скажете?

Возможно, все дело было в том, что он снова назвал ее по имени, а может быть, даже в том, что он упомянул Гая, но его слова, как ни странно, успокоили ее. Если бы лорд Синклер был настроен исполнить свою угрозу, он бы давно приступил к действиям. Значит, он готов пойти на уступку, пусть даже из чистого любопытства. Значит, его можно попытаться склонить на свою сторону – постепенно, шаг за шагом.

– Что ж, лорд Синклер… После сегодняшнего вечера, если, конечно, вы не передумаете, дух Джорджа отправится в длительное путешествие по реке Стикс.

Она протянула ему руку и сразу поняла, что допустила просчет. Ее нервные окончания еще не успокоились после его игры с шалью. Все стало еще хуже, когда теплая рука лорда Синклера накрыла ее руку. Вторая ее рука дернулась, словно завидуя. Оливия поспешила вырваться и направилась к двери.

– Марша скоро придет. Я должна переодеться.

Не дожидаясь его ответа, она побежала наверх, сама не понимая, хочет ли, чтобы он был еще здесь, когда она вернется.

Глава 5

Резкий, назойливый запах духов Марши Пендл распространился по всей квартире. Лукас невольно шагнул подальше от двери. Однако не хотелось упускать ни слова из того, о чем говорили в соседней комнате. Возможно, мисс Оливия Силвердейл не слишком умело изображала славянский акцент «мадам Булгари», но роль медиума исполняла весьма пристойно. Лукас решил, что ее вполне можно выпускать на театральные подмостки.

Он начал слушать ее представление злой как черт, но через полчаса, внимая ее кривляниям, с трудом удерживался от смеха. Не верилось, что Марша Пендл воспринимает «оккультистку» всерьез.

Надо отдать должное мисс Силвердейл, она старалась. В тот миг, когда Марша Пендл собралась требовать у усопшего клятву в вечной верности, хотя, судя по всему, верность не была достоинством Джорджа в его земной жизни, мисс Силвердейл заставила его сбежать. Она заявила, что за мужчиной гонятся ангелы мщения. Они же обвинили Маршу в пособничестве в совершении гнусного греха.

– Ты должна раскрыть все! – грудным голосом пропела «мадам Булгари». – Только тогда успокоятся владыки врат и позволят тебе воссоединиться с Джорджем! Жена человека, которого ты оклеветала, призвала на свою сторону влиятельных духов. Они могут навсегда преградить тебе путь!

– Нет-нет! Прошу вас, мадам Булгари, скажите им: я делала только то, что велел мне тот человек. Клянусь! Он сказал, что я помогу спасти кого-то от разорения. Он не был ни вором, ни мошенником – более того, боялся, как девственница перед первой брачной ночью. Я решила, что дама, ради которой тот малый так старался, – его родственница. Во всяком случае, на мои вопросы он не отвечал. Дал мне пять гиней только за то, чтобы я сказала констеблю, что последние полгода я была близкой подругой этого Генри Пейтона, приходила к нему под вуалью и все такое. Я ответила: не волнуйтесь, такое случается, уж мне ли не знать? Я не хотела никому ничего плохого; думала, что все к лучшему. Пожалуйста, передайте это духам!

– Успокойся. Они знают, что твоя душа чиста. Они разыщут злоумышленника, но ты должна его назвать.

– Но я не знаю его, говорю вам! Он пришел и спросил именно меня – по его словам, он слышал, что раньше я выступала на сцене. А потом предложил мне пять гиней. Целых пять гиней! Достал деньги и показал мне. Я сразу поняла, что ума у него меньше, чем у новорожденного котенка. А еще он очень не хотел, чтобы его видели со мной; до наемного экипажа я должна была идти на три шага позади. Я и узнала-то, как его зовут, случайно. Какой-то прохожий, приподняв шляпу, сказал: «Добрый вечер, Элдрич, странно видеть вас к югу от Темзы». Бедняга чуть не обмочился от страха, покраснел, как рак… Я вовсе не хочу сказать, что не виновата, ведь я солгала, что этот Пейтон развлекался за спиной у своей женушки. Но моя ложь – просто детская забава по сравнению с тем, что я вижу каждый день! Несправедливо это – наказывать нас с Джорджем только за то, что я хотела помочь! Вы ведь им передадите?

– Они тебя слышат. И все же ты должна рассказать о том человеке, представить его на их суд. Расскажи, как он держался. Закрой глаза и постарайся описать его… как можно подробнее. Так им быстрее удастся снять его грех с твоей души.

– Ну, не знаю. Он… мужчина. Невысокий. Одет как клерк, богатый лавочник или, к примеру, священник. Все они ходят в бордель, а в конце все на одно лицо. Одет чисто, аккуратно – сразу видно, что у него есть жена или экономка. Сюртук заштопан хоть и аккуратно, но во многих местах… Очевидно, у него не слишком много нарядных костюмов, понимаете? Лицо у него было серьезное и испуганное, но ведь так и должно быть. Они еще злятся, духи-то?

Молчание, которое последовало за ее взволнованным вопросом, перемежалось ее шумными всхлипываниями. Лукас с трудом сдерживал нетерпение. Конечно, даже неугомонная мисс Силвердейл поняла, что из Марши Пендл больше ничего не выжмешь, даже под угрозой вечного проклятия. Наконец послышался шорох и судорожный вздох.

– Ах… снова вода, туман… они уходят.

– Но они не запретят нам с Джорджем быть вместе, когда настанет мой срок?

– Они на время успокоились. Но говорят, что я больше не должна связываться с ними от вашего имени, пока они сами не пришлют весть. Я не смею им перечить.

Лукас оттолкнулся от дверного косяка. Рассказ Марши Пендл показался ему вполне логичным, гораздо более правдоподобным, чем фантастические измышления мисс Силвердейл. Может быть, после «сеанса» необыкновенная девушка поймет, что все ее мысли о заговорах – просто бредни? Он покосился на многочисленные листы со списками, украшавшие стену у него за спиной, и вздохнул. Маловероятно. Все верят в то, во что хотят верить, а Оливии Силвердейл хочется верить, что Генри Пейтона оболгали.

Когда за всхлипывающей Маршей Пендл закрылась дверь, он вошел в гостиную.

Оливия разматывала шаль, расшитую золотой нитью, которая прикрывала ее кудри. Волосы у нее разметались по плечам, отсвечивая медью. Она скрутила волосы в узел и скрепила деревянной шпилькой, но отдельные локоны выбивались из прически. Лукас поспешил подобрать сброшенную шаль, чтобы чем-то занять руки. Дурной знак, если ему хочется помочь женщине сделать прическу!

– Итак, что вы думаете? – спросила она, нарушая тишину.

– Думаю, что худшего славянского акцента мне еще не доводилось слышать.

В ее глазах плясали веселые огоньки, но густо накрашенные губы не улыбались.

– И все же подействовало, верно? – не сдавалась она.

– Зависит от того, что назвать словом «подействовало». – Лукас подошел к каминной полке и понюхал свечи. – Давайте поскорее перейдем в ваше паучье логово. Здесь ужасно воняет.

Следом за ним она перешла в кабинет, на ходу распутывая шали и сворачивая их в пестрый узел. Без вуали она выглядела настоящей пародией на гадалку; щеки и губы были густо накрашены, подведенные углем глаза загадочно мерцали.

– Вы не могли бы умыться? В таком гриме вы похожи на актрису из захудалого театра.

Глаза цвета меда с прозеленью сверкнули – то ли весело, то ли раздраженно. Однако ответила она по-деловому:

– Я понимаю, что мы почти ничего не узнали, кроме того, что некий человек по фамилии Элдрич велел ей переговорить с констеблем. Но это уже что-то. Мы должны его найти.

– Сядьте, мисс Силвердейл! Позвольте вам кое-что объяснить.

Она скрестила руки на груди, и он с трудом отвел взгляд от низкого выреза на корсаже чудовищного платья и от мучительно соблазнительной ложбинки между двумя восхитительными полушариями – не слишком большими и не слишком маленькими. Он с сожалением оторвался от завораживающего зрелища и посмотрел ей в лицо.

– Ладно, стойте, если хотите. Я объясню все коротко, но ясно, чтобы не возникло никаких недоразумений. Вам придется простить меня за то, что я буду выражаться прямо, не делая скидку на вашу девичью стыдливость. Едва ли особа в таком наряде и занимающаяся таким ремеслом застесняется простых и грубых слов. Вашему крестному не повезло скончаться во время коитуса – такое пусть редко, но случается. Конечно, было бы лучше, если бы его, так сказать, соучастница просто ушла. Рано или поздно труп кто-нибудь нашел бы. Тогда все решили бы, что с ним произошел несчастный случай, и не пришлось бы вовлекать третью сторону…

– Но…

– Никаких но. Ваш крестный не идеал; идеальных людей не бывает. Если интрижка – худшее, что вам о нем известно, значит, он такой же, как все, как это ни прискорбно. Предлагаю вам согласиться со мной и жить дальше. Под словами «жить дальше» я подразумеваю: как можно скорее вернуться домой, в Йоркшир.

– А как же записка, которую я нашла у него, с упоминанием вашего отца? Что, если два дела все же связаны? Что, если этот мистер Элдрич имеет отношение к его смерти? Может быть, он пытался помешать Генри что-то сказать или…

– Мисс Силвердейл, – снова перебил ее Лукас. – Вы явно прочли слишком много романов. Я долго терпел ваши фантазии. У вас есть сутки на то, чтобы собрать вещи, покинуть Спиннер-стрит и вернуться туда, откуда вы приехали, иначе я отправлю посыльного к вашим родным и сообщу о вашем местонахождении и вашей деятельности.

– Разве вы даже не хотите увидеть письма вашего отца?

– Нет, благодарю вас. Двадцать четыре часа. Завтра к этому времени вы должны покинуть Лондон. Если вам нужна помощь в найме почтовой кареты, могу предложить моего дворецкого. Он человек весьма тактичный и болтать не станет.

Она всплеснула руками.

– Почему вы так уверены, что виной всему слабое сердце и сомнительные отношения? И как же вы можете отказаться от всего, не испытывая угрызений совести?

– Мне не придется долго думать, милочка. Пожалуй, уже поздно. И… вы правы, я не испытываю никаких угрызений совести.

– Ах, не будьте таким несерьезным!

– И для этого тоже поздно. Как по-вашему, чего вы добьетесь, если и дальше будете рыться в чужом грязном белье? Вам кажется, что вы раскроете зловещий заговор, призванный оклеветать вашего крестного? И первый заговор каким-то образом связан со вторым, двадцатилетней давности, направленным на очернение моего отца? Вы хотите оправдать их прегрешения и заслужить благодарность вашей крестной матери? Жизнь устроена не так. Смиритесь! Ваш крестный, как и мой отец, был человеком слабым и совершил ошибку… или несколько ошибок. Конец рассказа. Все остальное – чистые домыслы с вашей стороны.

Несмотря на яркую, безвкусную одежду, она выглядела олицетворением холодной воинственности: плечи расправлены, губы плотно сжаты. Глаза горели презрением. Но ее выдавали дрожащие руки.

Однако, когда она заговорила, ее голос был спокойным.

– Я понимаю, что вы, вероятно, правы – и в том, что касается их, и в том, что касается меня. Но я должна довести дело до конца. Если я сейчас уеду… – Она тряхнула головой. – Я просто не могу. По крайней мере, уезжая, я должна знать, что сделала все, что могла.

Умоляющие светло-карие глаза с прозеленью, пусть и подведенные угольным карандашом, выглядели неуместно на густо накрашенном лице. Лукас немного подумал и вздохнул.

– Сделайте любезность, умойтесь и переоденьтесь. Сейчас у вас такой вид, будто вы ограбили какую-нибудь даму полусвета. А потом мы спокойно поговорим. У вас найдется что-нибудь выпить?

– Выпить? В гостиной есть бренди. Цыганка Сью посоветовала держать бренди под рукой, чтобы сделать Маршу сговорчивее. Или, может быть, вы хотите чаю?

– Я найду бренди. Ступайте переоденьтесь.

Бренди, как ни странно, оказался хорошим. Лукас отнес его в кабинет, налил себе и, подумав, ей тоже. Возможно, после бренди она тоже станет сговорчивее.

При мысли о том, что Оливия Силвердейл станет сговорчивее, он замер, не донеся бокала до губ. Яркая картина, к его удивлению, вызвала у него прилив жара, который зародился внизу живота, распространился по всему телу и вернулся в пах, вызвав настойчивую пульсацию. Крайне нежелательная реакция! Лукасу трудно было справиться с собой, потому что он знал: сейчас она раздевается где-то наверху. Он живо представил, как вульгарное малиновое атласное платье с тихим шорохом падает вниз, к ее ногам…

Он крепче сжал бокал и тряхнул головой, прогоняя ненужные мысли. Возможно, она привлекательная малышка, но, несмотря на всю свою эксцентричность, она порядочная девушка из хорошей семьи. Подобные особы находились так же далеко от сферы его интересов, как если бы она была замужней дамой с десятью детьми.

Кроме того, судя по сцене, которую он наблюдал в церкви, физическая близость не вызывает у нее никакой радости.

Лукас вспомнил, как она стояла в церкви, задрав подбородок и закрыв глаза, когда тот щенок нагнулся, чтобы поцеловать ее. Он приписал бы такую позу покорности, если бы не видел, как она стиснула кулаки и сжала губы. Она была больше похожа на приговоренного к расстрелу, который решил смириться со своей судьбой, чем на молодую женщину, которую вот-вот поцелуют. Еще тогда ее поведение показалось ему странным, но сейчас он подумал, что это странно вдвойне. Такое пылкое существо не может выглядеть подобным образом, когда молодой человек, которому она явно небезразлична, пытается урвать у нее весьма целомудренный поцелуй.

Что ему за дело до Оливии Силвердейл? Возможно, она просто не в состоянии совладать со своим любопытством. В отличие от нее у него имеется многолетний опыт. Как ни странно, когда он с ней, его дисциплина хромает. Но это не повод для того, чтобы вовсе потерять самообладание. Она – не его забота. Зато он обязан заботиться о своих ближайших родственниках. Сэм ни к чему новые потрясения. Вот почему сейчас у него есть единственный выход: загнать джинна назад в бутылку и жить дальше.

– Прекрасно. Вы нашли бренди. А это мне?

Он обернулся, машинально сгруппировавшись и готовясь принять или нанести удар. Оливия совершенно преобразилась; она переоделась в кремовое муслиновое платье, расшитое по корсажу крохотными бледно-желтыми цветочками. Она смыла макияж, но губы и лицо зарумянились от холодной воды, и под глазами еще оставались темные тени. По мнению Лукаса Синклера, новая знакомая выглядела типичной провинциальной барышней, которая спустилась к завтраку, еще не до конца проснувшись. Такой девице положено думать лишь о вышивании и утренних визитах. Конечно, у него не было особого опыта в общении с такими девушками, да он и не стремился его получить. Он хотел другого: вытащить из ее пучка одну шпильку и посмотреть, удержится ли узел ее рыжих кудрей на месте. Потом вытащить вторую шпильку и любоваться тем, как рыжие локоны падают ей на плечи и спину. Потом отвести ее наверх и смотреть, как она снимает с себя платье…

Проклятие! Его мысли снова приняли совершенно нежелательный оборот.

Оливия села, осторожно отпила бренди, поморщилась и сделала еще глоток.

– Какая гадость! Неужели бренди в самом деле нравится мужчинам или они пьют его только ради опьянения? Кстати, должна предупредить, что завтра я не собираюсь уезжать из Лондона.

– Я знаю, что добровольно вы отсюда не уедете.

– И принудительно тоже. Вначале я должна выяснить, кто такой мистер Элдрич. Если он в самом деле просто заботливый родственник и в деле замешана другая женщина, что ж… возможно, вы правы. Но я должна попытаться. Итак… Вы сказали, что хотите со мной поговорить. О чем мы будем разговаривать?

«Как я уложу тебя в постель», – мелькнуло у него.

Он улыбнулся собственной неожиданной глупости и покачал головой.

– Кто тот молодой человек, с которым вы целовались в церкви Святого Георгия?

Глаза у нее стали огромными, лицо залилось краской, яркой, как помада мадам Булгари.

– Вы нас видели?

– Я видел, как он заговорил с вами на улице. Потом вы вернулись в церковь. Как вы, наверное, заметили, я малый любопытный, поэтому… да, я все видел. Итак, кто он?

– Колин Пейтон. Сын Генри Пейтона.

– А, понятно. И что между вами? Вы помолвлены с этим щенком?

Оливия поджала губы и прищурилась.

– Он не щенок; он очень хороший. Но… нет, мы не помолвлены.

– Предупреждаю, поцелуи с молодыми людьми в церквях приравниваются к помолвке! Почему вы не сказали, что он – одна из причин, по которым вы хотите обелить имя Пейтона? Если хотите, чтобы я вам помогал, мисс Силвердейл, вы должны быть честной со мной.

– Я ничего не сказала вам о нем, потому что мы с ним не помолвлены.

– Значит, вы целуетесь с мужчинами в церквях из чистого удовольствия?

– Он сам меня поцеловал – я его не поощряла! – возмутилась она, подтвердив его подозрения.

Он не мог понять, в чем дело: в простой неопытности или в чем-то более глубоком. Возможно, первое; ее одержимость заговорами заставила и его видеть тени там, где их нет.

Не дождавшись ответа, Оливия продолжала, стиснув кулаки и явно стараясь успокоиться:

– Но я, возможно, выйду за него замуж, если не смогу разрешить дело по-другому.

– Каким же образом брак разрешит дело?

– По крайней мере, если он женится на мне, то избежит финансовых затруднений, возникших после смерти Генри. Видите ли, я очень богата. Если бы мой брат Джек женился на Фиби, сестре Колина, Пейтоны пользовались бы его покровительством – как финансовым, так и другим. Но Джек умер, и теперь помогать им по мере сил обязана я.

– Понятно. Очень благородно с вашей стороны.

– К благородству мои поступки не имеют никакого отношения. Я просто стараюсь поступить по справедливости с людьми, которые мне глубоко небезразличны. Отвечая на ваш пока не заданный вопрос… нет, я не уеду просто потому, что вы мне это приказываете, поэтому, думаю, в ваших же интересах помочь мне, а не пытаться меня прогнать.

– Итак, мы вернулись к вашим планам. Вы всегда такая упрямая или я пробуждаю в вас самые худшие черты?

– И то и другое.

Он расхохотался и, наклонившись к ней, кончиками пальцев приподнял ее подбородок.

– Знаете, если хотите, чтобы я с вами согласился, вам не стоит быть такой воинственной.

– Почему же? Вы, несомненно, будете поступать так, как вам заблагорассудится, не считаясь ни с кем. Пока мне удавалось в чем-то убедить вас, воззвав либо к вашему любопытству, либо к своекорыстию. Не понимаю, почему я должна уступать!

Он мягко провел подушечкой большого пальца по ее подбородку, коснулся ее губ, глядя, как расширяются ее зрачки – что могло быть признаком как тревоги, так и физического интереса. Хотелось бы знать, что именно ею движет! Кровь у него закипала, расширялась и требовала все выяснить.

– Все зависит от того, что именно вам от меня нужно, – тихо сказал он, едва заметно надавливая на ее губы.

У нее пресеклось дыхание, но она по-прежнему не шевелилась. Упрямая и опрометчивая! Или она в самом деле думает, что он не воспользуется тем, что они оказались одни в пустом доме в не самом респектабельном квартале Лондона?

Поистине жаль, что она собиралась пожертвовать собой ради этого скучного и предсказуемого молодого человека!

Интересно, как она представляет себе их совместную жизнь? Еле сдерживаемый пыл этой страстной натуры сожжет беднягу дотла, если, конечно, тот позволит ее энергии вырваться на свободу. Впрочем, последнее маловероятно. Пара лет совместной жизни – и она будет хвататься за любую возможность и созреет для приятной интрижки на стороне.

Лукас покачал головой. Что за мысли! Каким бы он ни был и как бы странно ни реагировало на нее его тело, он еще ни разу не переходил границ с неопытной молодой женщиной. Девицы вроде Оливии слишком склонны смешивать физическое наслаждение с эмоциональной привязанностью. Неразумно поддаваться искушению и проверять, в самом ли деле ее губы такие мягкие и восхитительные, какими выглядят. Неразумно, но очень, очень соблазнительно…

– Вы всегда можете предложить обмен, – мягко продолжал он, снова проводя по ее губам подушечкой пальца.

– К-какой обмен? – Голос у нее сел, и она откашлялась.

– Я постараюсь выяснить, кто такой Элдрич…

– А что должна делать я? – настороженно спросила она, хотя и не отстранилась; более того, плечи ее немного расслабились, как будто привыкали к его ласковому поглаживанию, хотя он не понимал, поощряет она его к дальнейшим действиям или нет… – Если вы хотите, чтобы я прекратила заниматься этим делом, ни о каком обмене не может быть и речи, – добавила она после паузы.

– Я не стал бы просить у вас того, на что вы по сути своей не способны. Речь идет о совсем простой услуге.

– О какой? – Она нахмурилась, и он замялся.

Как он ни стремился проверить свою странную потребность, которая вцепилась в него когтями, ему не хотелось просить ее о том, к чему она совсем недавно выказала такое отвращение, когда ее пытался поцеловать ее друг. Просить о поцелуе – значит нарушить ее доверие, хотя между ними ни о каком доверии не могло быть и речи – в том-то и трудность.

Он вздохнул и, убрав руку, отстранился.

– Не важно.

Оливия шагнула к нему.

– Нет. Скажите, что вы хотите!

Приказ должен был убедить его, что ему следует немедленно покинуть и комнату, и дом, и эту необыкновенную девицу. Но ее голос заставил его продолжать следовать за собственной фантазией.

– Скажите сами. Чего стоят такие сведения?

– Вы имеете в виду – в денежном выражении?

– Нет. Ваши деньги мне не нужны. Все бессмысленно. Прощайте, мисс Силвердейл.

Она схватила его за руку.

– Ах, прошу вас, скажите же! Мне нужна ваша помощь, но, кроме денег, мне больше нечего вам предложить… По крайней мере, такого, что вы оцените.

– Что я оценю?

Она отвела от него молящий взгляд.

– Что оценит… опытный человек. Едва ли могу вообразить, что вы захотите чего-то в таком роде от такой девушки, как я.

– От такой девушки, как вы?

– Ничем не примечательной, – нехотя ответила она.

Она явно повторяла чужие слова, и он изумился. Ни один мужчина в здравом уме не способен назвать такую девушку непримечательной!

– Вот уж как бы я вас точно не назвал! Поверьте, мисс Силвердейл, вы одна из самых примечательных моих знакомых.

Лицо ее, и без того порозовевшее, запылало – как и каждая клеточка его тела. Он легко дотронулся до ее руки, которая сжимала его плечо.

– Обещаю разыскать вам мистера Элдрича, если смогу.

Она не выпустила его.

– Обещаете? Просто так? Без награды?

– Без награды. Но дальше вам придется действовать самостоятельно.

Она выпустила его; как только напряжение ослабло, он заметил, как к ней вернулось любопытство.

– Лорд Синклер, а что вы хотели у меня попросить?

Он вздохнул.

– Сейчас я вас порадую. Я избавил вас от страшных переживаний, потому что не попросил вас о поцелуе.

– О поцелуе?! – недоверчиво переспросила она. – Вы, наверное, шутите.

– Хотя шучу я редко, сейчас вынужден с вами согласиться. Я имел в виду просто поцелуй. Я не собирался просить у вас вашего первенца. Вы получили, что хотели. А теперь мне лучше уйти, не дав вам окончательно втоптать в грязь мое тщеславие.

– Я не… просто… ваша просьба кажется мне немного глупой. То есть… сплетни приписывают вам дюжину любовниц. Зачем вам мой поцелуй?

– Я и сам начинаю себе удивляться. Знаете, вы самая несносная женщина… девушка… все равно… из тех, кого я встречал. Прощайте, мисс Силвердейл.

– Подождите.

Несмотря на лучшие намерения, он остановился на пороге.

– Что еще, мисс Силвердейл?

– Вы в самом деле хотели поцеловать меня? – При виде ее замешательства его раздражение прошло. Его сменили досада и другие чувства…

– Да, но с моей стороны было крайне глупо предлагать вам нечто подобное. Я прекрасно понимаю: несмотря на ваши представления на Спиннер-стрит, вы – молодая женщина из хорошей семьи, которая питает неприязнь к… физической близости. Все было очевидно по вашей мученической позе, когда молодой Пейтон всего лишь пощекотал вам щеку.

Она прижала к лицу ладони.

– Нет, я не… я раньше никогда…

Гнев вспыхнул в нем, когда он услышал подтверждение своих подозрений. Интересно, какой неуклюжий дурак внушил ей такое отвращение к физическим ласкам? Скорее всего, не скучный юнец Пейтон. Ему показалось, что она относится к нему по-доброму, а их поцелуй был весьма бесстрастным, как будто она целовала маргаритку. Тем больше у него оснований уйти. Он за нее не в ответе.

– Вас кто-то обидел.

Оливия сжала губы, а потом нехотя ответила:

– Кое-кто обманул меня, использовал меня, что было больнее всего, но он никогда… Это не имеет значения, все осталось в прошлом. Но насчет Колина вы ошибаетесь. Я не хотела, чтобы он целовал меня, потому что он придает поцелую слишком большое значение. Я не хочу снова оказываться зажатой в угол. Мне придется делать выбор, который не соответствует моим желаниям. Сейчас все по-другому; вы ничего не хотите от меня, кроме поцелуя, хотя я понятия не имею, почему вы хотите меня поцеловать. Понимаете?

Он воздержался от поправки: он хотел не просто поцелуя…

– Да, наверное.

Оливия улыбнулась, прищурилась; глаза ее стали цвета меда. Она смотрела на него мечтательно, и он вспомнил, как она рассматривала его в тот первый день в церкви: хотя она была напряжена и напугана, она словно оценивала его, прикидывала, чего он стоит.

– Может быть, тогда попробуем?

– Что попробуем?! – Лукас стремительно терял контроль над ситуацией; неужели она имеет в виду…

– Поцелуи. Мне невыносима мысль о том, что всякий раз, как я думаю о поцелуях, я должна вспоминать его… не хочу, чтобы вероломный негодяй влиял на мою дальнейшую жизнь. Так что, возможно, это неплохая мысль. Хотелось бы мне избавиться от его власти, а удобный случай может и не представиться. В конце концов, я знаю, что могу вам доверять и вы не станете сплетничать. И все же я немного волнуюсь. Что, если мне не понравится? Как вы думаете, удастся ли вам быть убедительным?

Возможно, время от времени он и проявлял безрассудство, хотя и меньшее, чем думали в обществе, но он никогда…

– Я попробую.

– Отлично! Благодарю вас.

Она решительно выпрямилась и расправила плечи. Лицо у нее по-прежнему пылало, но прежнее оживление угасало, и она выглядела, как тогда в церкви, когда ждала, что тот молодой человек ее поцелует.

Конечно, его удерживала на месте тревога, которая таилась за ее решимостью. Непонятно, почему столь страстная натура, как она, отзывается на обычный поцелуй гремучей смесью решимости и страха. Он не был уверен, что ее желание экспериментировать ему нравится. Он понял: как ни странно, если оставить за скобками его несомненный интерес, исполнив ее просьбу, он лишь подольет масла в огонь. Ему нужно быть очень, очень осторожным. Он прекрасно сознавал, что глупое стремление удовлетворить свое любопытство в обмен на быстрый поцелуй завело его в ловушку. Надо запомнить на будущее: нельзя потакать своим порывам!

Он осторожно приподнял ее подбородок, и ее губы тут же плотно сжались.

– Расслабьтесь, я пока не собираюсь вас целовать.

– Нет? – Она захлопала ресницами.

– Перед тем как это сделать, я вас предупрежу, и, если вам не захочется, вам достаточно лишь сказать. А теперь закройте глаза.

– Зачем?

Он вздохнул.

– Доверьтесь мне. Обещаю, я не стану целовать вас, вначале не спросив. Ну же, закройте глаза.

Она повиновалась, нахмурившись, и он дотронулся до ее щеки, легко ведя пальцами по скуле туда, где над ухом курчавились мягкие волосы. Он провел пальцем по прядкам, поглаживая ей висок; его рука повторяла очертания ее лица, исследовала нежную точку за ухом. Плечо Оливии чуть приподнялось, и он наблюдал, как дрожат ее ресницы, на удивление темные и длинные, как сходятся и расходятся брови, как будто она пытается расслышать что-то вдали.

Он по-прежнему касался ее легко и нежно; он гадал, о чем она думает. Может быть, несмотря на всю внешнюю решимость, она сжимается внутри, потому что каждая ласка вызывает у нее в памяти пережитые боль и унижение?

– Вам противно? – прошептал он. – Мне остановиться?

Она снова сдвинула брови, но не открыла глаза и не заговорила, только покачала головой. Едва ли тем самым она одобряла его призыв, однако ущерб оказался небольшим. После ее жеста его немного отпустило. Трудно было оторвать взгляд от ее губ. Он невольно придвигался все ближе. Лукас тоже закрыл глаза и сосредоточился на осязании. Он осторожно, летящими движениями, поглаживал кончиками пальцев ее ухо, шею, ключицу, плечо. Затем снова поднимался выше.

В таком невидимом путешествии имелись свои откровения. Мочка ее уха оказалась нежнее, чем любая другая, настолько нежнее, что ему вскоре захотелось вновь дотронуться до ее нежной кожи. Потом – ключица. Он и раньше взглядом знатока оценил ее, как человек, способный оценить архитектурные достоинства, но на ощупь ее ключица стала сочетанием твердых форм и бархатистой кожи; он вел пальцами по изгибам и воображал, как ее руки ласкают его, повторяя его ласки. В груди зародилось приятное тепло; оно подпитывало жар, идущий снизу.

Рукам очень хотелось спуститься ниже, поэтому он снова поднял их и вознаградил себя, коснувшись невероятно нежной кожи у нее за ухом, где у нее бился пульс – так же часто, как и у него. Затем осторожно провел вдоль ее подбородка и щек, с трудом удерживаясь, чтобы не впиться в нее губами. Он не мог вспомнить, когда в последний раз на него так действовала невинная девушка, когда его охватывало такое мощное желание. Он приказал себе встряхнуться. Пора двигаться вперед или отступать.

– Можно поцеловать вас сейчас? Я остановлюсь, как только скажете.

Ее губы разомкнулись, и с них слетели едва слышные слова, которые как будто проникли прямо ему в сердце.

– Да, пожалуйста…

Он никогда не испытывал такого напряжения при одной лишь мысли о том, что сейчас поцелует женщину! Потребность быть нежным совершенно противоречила его желанию. Но было важно не спугнуть ее. Если она хотя бы частично почувствует, какой огонь терзает его изнутри, она, скорее всего, просто убежит.

Он дотронулся губами до ее губ, и его сразу обожгло, как будто он прикоснулся к пламени под шелковой вуалью. Она задрожала, ее дыхание стало прерывистым, и он сам с трудом удержался, чтобы не дернуться, – в него как будто ударила молния. Он заставлял себя не шевелиться, лишь впитывать ощущения от ее губ. Она дышала часто и прерывисто. Происходящее одновременно было пыткой и лакомством – ничего не происходило, но каждый миг ощущения менялись, рассылая по всему телу искры радости, словно посыльных, которые несли хорошую весть о подготовке к праздничному пиру. Он прижал ладони к ее шее и щеке и слушал, как сильно бьется ее сердце.

Наконец он почувствовал, что в ней что-то изменилось. Дрожь пробежала по всему ее телу, она раскрыла рот, он втянул в себя ее нижнюю губу, и она теснее прижалась к нему. Все его силы уходили на то, чтобы сдерживаться. Пальцами одной руки он зарылся в ее буйные кудри; он медленно поглаживал ее за ухом, медленно пробовал ее губы на вкус.

Вторая рука легла ей на плечо, спустилась на талию; он притянул ее к себе, стараясь не действовать порывисто.

Ее руки, которые раньше висели вдоль корпуса, томно поднялись, ненадолго задержались на лацканах его сюртука. Затем она закинула руки ему на шею, стала перебирать его волосы на затылке и поглаживать кожу головы. Ему захотелось запрокинуть ей голову, крепко обнять, прижать к себе все ее тело. Он хотел, чтобы она тоже почувствовала жар, какой мучил его с тех пор, как он коснулся ее губ своими. Наконец несоответствие между ее внешней робостью и бурным пламенем, которое она подпитывала, заставило его остановиться.

Он отпрянул, но не отпустил ее и не отдалился от ее губ.

– Было неплохо.

Он почувствовал ее теплое дыхание, похожее на легкий средиземноморский бриз. Но ее слова показались ему тусклыми и невнятными. Он нехотя вернулся в действительность.

– Для особы, которая не знала, нравится ли ей целоваться, вы все проделали замечательно, – с трудом выговорил он.

Оливия отстранилась, хотя он по-прежнему обнимал ее за тонкую талию. Она как будто ничего не замечала, да и он не собирался привлекать ее внимание к своим рукам – он и сам пока не был готов ее отпустить. Она стояла, полузакрыв глаза, прикусив губу. Ее нижняя губа, полная и влажная, снова вызвала прилив жара и желания; у него словно надулись паруса при попутном ветре. Затем она посмотрела на него, улыбаясь, и ее улыбка словно ударила его кулаком в солнечное сплетение. Не знай он ее лучше, он вполне мог бы предположить, что она задумала его соблазнить. И попытка ей удалась!

– Я рада, что попробовала. Сейчас все было… совсем по-другому, – тихо сказала она.

По-другому… Едва ли не хуже, чем «неплохо». Не дав ему ответить, она сделала шаг назад.

– Вы в самом деле думаете, что сумеете разыскать этого мистера Элдрича?

Лукас направился к двери.

– Сделаю все возможное. Такая жертва с вашей стороны не должна оставаться без награды.

Он не стал дожидаться ее ответа. Будь он проклят, если позволит ей еще раз выставить себя дураком!

Оливия села за стол, глядя на еще открытую дверь кабинета. Вот стукнула дверь черного хода; она вздрогнула, и грезы сменились явью.

Она дотронулась до своей нижней губы. Странное ощущение – губа немного распухла и была чувствительной, как в то время, когда Джек случайно стукнул ее головой, когда они дрались за обладание крокетным молотком. Только сейчас ей совсем не было больно. В тех местах, которых касался лорд Синклер, и в некоторых местах, которых он не касался, она испытывала странное томление. Внутри ее что-то пульсировало. Он как будто содрал с нее несколько слоев защитной шкуры. Она чувствовала себя… очень необычно.

Подумать только, она беспокоилась, что поцелуй в очередной раз напомнит ей о Бертраме!

Теперь, после того, как лорд Синклер ушел, Оливия сама себе удивлялась. Неужели ей хватило дерзости просить его о поцелуе?! Она слишком много ему рассказала, слишком много открыла… Столько она еще никому о себе не рассказывала. Почему он вызвал у нее такое доверие? Должно быть, она сошла с ума.

И пусть она вконец унизилась, у всего есть и светлая сторона. Теперь она знает, что не обречена вспоминать о Бертраме, стоит какому-нибудь мужчине к ней приблизиться. Как ни нравились ей объятия Бертрама до его измены, она не помнила, чтобы испытывала с ним такие же мощные ощущения, как сейчас. Она помнила возбуждение самого Бертрама. Ей нравились нежные слова, которые он шептал ей на ухо, но больше всего нравилось ощущение власти над ним. А потом… все оказалось ложью. То, что произошло сейчас, не идет ни в какое сравнение с прошлым… Она даже не знала, понравилось ли лорду целовать ее, или он просто уступил любопытству и желанию одержать над ней верх.

Оливия понимала одно: она навсегда запомнит каждую секунду их близости, каждую деталь… Его черные волосы, более шелковистые и теплые, чем шелковые шали, запах мускуса, мыла и еще чего-то далекого и вместе с тем странно знакомого… Она закрыла глаза, и он тут же предстал перед ее мысленным взором… Вот он прищурился, его глаза потемнели, когда он склонился над ней. А его пальцы! От их прикосновений она словно оживала! Она вспомнила его губы совсем рядом с ее губами… и обжигающий миг самого поцелуя…

От разнообразия охвативших ее эмоций Оливия совершенно растерялась.

Даже после того, как он ушел, она по-прежнему чувствовала себя… ожившей и полной сил.

Она пришла в полнейшее замешательство.

Она вздрогнула, взяла его бокал с недопитым бренди, покачала, наблюдая за янтарной жидкостью. Пакет с письмами его отца лежал там, где она его оставила. Она видела, что почерк остался четким и разборчивым, хотя с того времени, как их написали, прошло двадцать лет. Лорд Синклер смотрел прямо на них, не показывая виду, что узнал почерк. Ей казалось, что любому нормальному человеку захочется прочесть письма, написанные его покойным отцом, пусть даже он относится к своему родителю с неприязнью… Сама Оливия не питала особо теплых чувств к своим покойным родителям, но охотно прочла бы их письма… хотя ее родители, скорее всего, писали бы об орхидеях и другой редкой флоре.

Она слишком много думает о новом знакомом… Так нельзя.

Оливия вздохнула и, отпив бренди, посмотрела на свою Стену Догадок. Взяла лист бумаги, окунула перо в чернильницу. Своим неразборчивым почерком написала заголовок и подчеркнула его:

«Лорд Синклер. Черты характера»…

Глава 6

Расплатившись с кучером, остаток пути Лукас проделал пешком. Он приказал высадить себя в полумиле от Спиннер-стрит, так как решил, что ему полезно будет растратить часть лишней энергии. Он не привык к мятежам ни со стороны либидо, ни со стороны своей совести. Поняв, что то и другое тянут его в неверном направлении, он пришел к выводу, что лучше на время отступить.

И все же… Он понимал, что в происходящем не до конца виновен его мятежный организм. Раньше он никогда не позволял телу управлять собой и не собирался допускать ничего подобного впредь – он ведь не мальчишка! Однако он никак не мог выгнать из головы противоречивый образ Оливии Силвердейл, которая очень ловко заставила его выяснить личность таинственного Элдрича. Оливия представала перед его мысленным взором то в обличье яркой и безвкусной мадам Булгари в атласе и шелках, то в виде смущенной девицы под вуалью, которая тем не менее довольно хладнокровно делилась с ним своими соображениями. Но чаще всего он вспоминал совсем юную девушку, которой не терпелось провести эксперимент с поцелуем… При этом она выглядела одновременно растерянной и странно решительной.

Несмотря на ангельскую внешность, она совсем не беспомощное создание. Немногие женщины и даже немногие знакомые ему мужчины действовали бы так же, как она. Разумеется, увидев перед собой непробиваемую стену, большинство его знакомых непременно отступили бы. А мисс Силвердейл… Если на ее пути возникала высокая стена, она уговаривала какого-нибудь глупца перелезть через стену ради себя. В последнем случае так произошло с ним самим. Лукас улыбнулся, сообразив, что во время войны знавал нескольких полководцев с такими же чертами характера. Конечно, не обо всех он вспоминал с теплотой.

Ему то и дело приходилось напоминать себе, что он за нее не отвечает. И все же пришлось признать, что мисс Силвердейл чем-то напомнила ему Сэм.

Он остановился перед неприметной дверью дома номер 15. Вполне возможно, именно сходство с сестрой и заставляет его сражаться с ветряными мельницами по просьбе новой знакомой. Сэм он пока ничем помочь не может. Разумеется, это не повод для того, чтобы водить компанию с маленьким фельдмаршалом, страдающим бредовыми идеями. Оливия Силвердейл – не его сестра. Чутье подсказывало, что на этом пути его ждут крупные неприятности. Поэтому он сдержит данное ей слово и тут же снимется с лагеря.

Он постучал и стал ждать. Прошло довольно много времени. Наконец дверь распахнулась. На пороге стояла седовласая женщина, чем-то похожая на Наполеона Бонапарта. Во всяком случае, она смотрела на него так же воинственно, сжимая в руке припудренную мукой скалку.

– Что вам надо?

Настороженно покосившись на скалку, он спросил:

– Мисс Силвердейл дома?

Старуха обернулась через плечо:

– Мисс, вы знаете этого плута?

– Плута?! – В прихожую вышла мисс Силвердейл. – Ах да, Нора… Я забыла тебя предупредить, что у нас гость. Хотя, откровенно говоря, я ожидала, что он предупредит перед тем, как приходить сюда. Входите, лорд Синклер! Нора, приготовь чай.

Нора поспешила к черной лестнице, а Лукас следом за Оливией прошел в кабинет. Он бросал на нее взгляды исподтишка, немного жалея, что она не надела костюм мадам Булгари. Не верилось, что молодая особа в приличном платье из бледно-желтого жатого муслина и вчерашняя разбитная оккультистка – одно и то же лицо… Как и вчерашняя отважная девица, которая так страстно и охотно отозвалась на его поцелуй.

Прилив желания снова вызвал у него угрызения совести. Не верилось, что вчера он попросил ее о поцелуе. Он поступил не только плохо, но и глупо. Кому как не ему с его опытом знать: она вполне могла неправильно истолковать его интерес к ней и вбить себе в голову дурацкие романтические фантазии. Будь у него хоть капля здравого смысла, он бы просто послал ей записку, в которой сообщил, что ему удалось выяснить. Он ведь уже понял: от непосредственного общения с ней ничего хорошего не выйдет.

Он продолжал наблюдать за ней. Она подошла к столу и обернулась. Для девушки из хорошей семьи она улыбнулась, пожалуй, слишком откровенно.

– Видели бы вы сейчас свое лицо! Нора кого угодно способна напугать, верно?

Не успев сдержаться, он широко улыбнулся в ответ.

– Думаю, вы были бы не против, если бы она разбила мне голову своей скалкой!

Оливия пожала плечами.

– Итак… Вы нашли Элдрича? – спросила она, вскинув голову.

– Не знаю, повезло нам или нет, но фамилия Элдрич для Лондона довольно редкая. Я нашел всего троих Элдричей, и ни один особенно не похож на злодея в вашей пьесе. Один из них – восьмидесятилетний старец, который уже несколько лет прикован к постели. Он живет с неженатым сыном, приходским священником в церкви Святого Стефана в…

– Где? – спросила она, когда он замолчал, но Лукас не ответил.

Он взял верхнее письмо из стопки в углу стола. Бумага была старой, края помялись и немного запачкались. При виде знакомого почерка в нем всколыхнулись самые разные воспоминания; он снова поразился тому, насколько отцовский почерк похож на его собственный.

В детстве он всегда испытывал радостное волнение, когда видел отцовский почерк на посланиях из Бостона. Отец не был лишен дарования и сообщал обо всем живо и интересно. Лукасу тогда казалось, что бумага, на которой отец писал свои письма, пахнет морем и специями. Отцовские весточки он ценил гораздо больше тех чудес, о которых отец рассказывал. А потом письма прекратились.

Вот теперь самое время уйти. Он выполнил данное ей обещание. Пора отправить мисс Силвердейл туда, где ей место. Он заставил себя продолжать:

– В Блумсбери. Третий Элдрич, его старший брат, нашел последний приют на тамошнем погосте – там он обитает уже несколько лет. Никаких других известных Элдричей в Лондоне нет; особенно известных в злачных местах или вокруг… хм… мужских клубов на Кэтт-стрит. Маловероятно, чтобы в Лондоне нашлись другие носители той же фамилии. Обычно я получаю сведения из вполне надежных источников.

– Под «мужскими клубами на Кэтт-стрит» вы имеете в виду бордели?

– В… мужских клубах, о которых я говорю, мужчины встречаются друг с другом.

– Играют в карты и распивают спиртное?

– Д-да… можно и так сказать. Но вы отвлекаетесь от главного. Я выполнил свое обещание, а значит, вам больше нечего делать в Лондоне. Предлагаю вам распутать вашу паутину и вернуться в Йоркшир, пока вашу оккультистку не разоблачили и вы не скомпрометировали себя.

– Последние два года я не живу в Йоркшире и не намерена возвращаться туда в ближайшем будущем. Кроме того… чем я могу себя скомпрометировать? Нет ничего плохого в том, что молодая женщина живет со своей почтенной компаньонкой на Брук-стрит.

– Я бы, конечно, не стал ссориться с женщиной, которая так грозно размахивает скалкой… И все же ваша Нора едва ли подходит под определение почтенной компаньонки, а здесь – совсем не Брук-стрит.

– Но я говорю вовсе не о Норе! Она была моей няней и приехала со мной в Лондон из Йоркшира. Я имею в виду леди Фелпс. На время лондонского сезона мы с ней сняли дом на Брук-стрит.

Лукас потер лоб.

– Леди Фелпс – еще одна роль мадам Булгари или ваша компаньонка настоящая?

– Уверяю вас, вполне настоящая. Она кузина моей матери. В прошлом, когда она была замужем за лордом Фелпсом, она жила в Лондоне и вела роскошную жизнь. К сожалению, пять лет тому назад ее супруг умер и оставил ее без гроша. Однако леди Фелпс, в отличие от Байрона, уехала из Лондона всего лишь в Гилфорд. Тем не менее уверяю вас, что моя двоюродная тетушка – дама в высшей степени респектабельная и светская.

– Возможно, она такая, не отрицаю, но она явно пренебрегает своими обязанностями! Судя по моему опыту, после того, как мы с вами познакомились, она уже давно должна была вмешаться!

– Мы с ней прекрасно обо всем договорились. Леди Фелпс знает, что на Спиннер-стрит со мной Нора и потому мне ничто не грозит. А на Брук-стрит я веду себя настолько благопристойно, что меня практически не видно. Еще до того, как мы приехали в Лондон, я иногда отправлялась в поездки с мистером Мерсером. Так как леди Фелпс укачивает в экипажах, она с радостью позволяла Норе заменять ее, когда того требовали обстоятельства.

– Кто такой мистер Мерсер? Вы уже упоминали о нем раньше.

– Мой поверенный. Главное…

– Ваш поверенный?!

– Видите ли, я всегда неплохо считала и вела всю домашнюю бухгалтерию и дела своих братьев. Поэтому, когда мне исполнилось восемнадцать и я вступила в права наследства, я решила сама распоряжаться своими капиталами. Мерсера мне посоветовал Генри. Я во всем могу на него положиться.

– Понимаю.

– Вы не одобряете.

– Я не о ваших финансовых способностях. Я не одобряю ваши фантастические предположения, связанные с моим отцом. Кроме того, я серьезно сомневаюсь в том, что вас, как вы выразились, не видно. Вы сразу поймете, насколько непрочно ваше положение, если встретите знакомых в районе Спиннер-стрит!

– Повторяю, я довольно редко покидаю Брук-стрит, а сюда приезжаю под густой вуалью, так что едва ли я себя скомпрометирую. После того как я закончу свои дела в Лондоне, мы, скорее всего, поедем к Пейтонам в Харрогит. Ни у кого нет причин подозревать, что я когда-либо была здесь.

– Мисс Силвердейл, не верю, что вы настолько наивны. Если выражаться точнее, я бы отметил, что вы скомпрометировали себя в тот миг, когда встретились со мной в церкви Святой Маргариты. Каждая секунда, проведенная в моем обществе, компрометирует вас все сильнее!

– Лорд Синклер, вас это как будто не особенно тревожит! – Уголки ее губ поднялись вверх.

– Я не из тех, кто тревожится из-за подобных вещей, мисс Силвердейл.

– Не знаю, права я или нет, но я тоже не беспокоюсь. Не скрою, когда мы с вами встретились в церкви, вы выглядели довольно угрожающе. Однако вы совсем не такой страшный, как ваша репутация. А поскольку ясно, что вы не больше меня стремитесь связать себя узами брака, я не боюсь, что вы воспользуетесь ситуацией к своей выгоде.

– Каким образом я могу воспользоваться ситуацией?

– Скажем, так… я очень богата, а про ваши огромные расходы рассказывают легенды…

– Учитывая мою репутацию, я могу быть заинтересован вовсе не в браке, а в чем-то другом.

– Правда?

Он заскрежетал зубами и решил уклониться:

– Я пытаюсь – правда, безуспешно – раскрыть вам глаза на всю опасность вашего положения. Или, может быть, вы привыкли встречаться наедине с мужчинами, обладающими сомнительной репутацией?

Ему показалось, что после его слов она подумала о мужчине, который изменил ей в прошлом. Ее лицо стало жестче, хотя голос оставался очень спокойным.

– Едва ли. Последние несколько лет я жила в Гилфорде очень уединенно и не вижу причины, чтобы меня можно было подозревать в чем-то предосудительном. В Лондон я приехала с почтенной родственницей-вдовой… С Колином мы знакомы всю жизнь.

– Главное в другом! Ни вам, ни мне, хотя и по совершенно разным причинам, не нужно, чтобы в обществе узнали о ваших теперешних… начинаниях.

– Да ведь я прошу вас только подумать, не кроется ли что-то другое за тем, что лежит на поверхности. Неужели вам не хочется хотя бы взглянуть на записку?

Он провел рукой по волосам. Эта девица непреклонна!

– Покажите мне эту проклятую записку.

– Вот. – Оливия стремительно выдвинула верхний ящик стола и протянула ему лист бумаги. Лукас прочел записку из ее руки:

«Если все так и было, с Говардом Синклером обошлись ужасно несправедливо, и с этим надо что-то делать».

Ниже более крупными печатными буквами кто-то вывел имя «Джаспер Септимус», да еще несколько раз подчеркнул его.

– И все?

– А вам недостаточно? Мерсер попытался выяснить, не служил ли в судоходной компании «Бакстед Мэллори Шиппинг» человек с таким именем, но так ничего и не узнал. Кроме того, по его словам, сейчас компанией управляют опекуны нынешнего лорда Бакстеда, которому всего шестнадцать лет. Признаться, как-то неловко наводить справки о людях, которые давно умерли.

– Рад слышать, что и вас иногда мучают угрызения совести. По-моему, вы придаете слишком большое значение пустякам.

– Я согласилась бы с вами, если бы не Марша Пендл.

– Просто неудачное совпадение. Если вы гоняетесь за призраками, вы наверняка что-нибудь увидите, но подобные находки, как правило, – плоды воображения, а у вас, мисс Силвердейл, как я заметил, необычайно богатая фантазия. Если будете продолжать в том же духе, вы причините скорее вред, чем подействуете кому-то во благо.

– Почему?

– Те, кто испробуют все доступные средства, так сказать, переворачивают все камни, обычно находят под ними змей и другую малоприятную живность.

– Вас беспокоит, что я могу узнать еще что-то плохое о вашем отце?

– Пока мы не узнали об обстоятельствах смерти моего отца, мы с моими близкими были убеждены, что мой отец достойный человек. После того как нам перечислили его проступки в Бостоне, которые ему удавалось столь тщательно от нас скрывать, я понял, что всегда можно узнать еще что-то плохое. И пусть меня не волнует моя собственная репутация, я не хочу, чтобы с грязью смешивали имена моих брата и сестры. И если в моих силах этому помешать, я сделаю все возможное, чтобы оградить их от грязных слухов.

– В таком случае помогите мне поскорее разобраться с делом! Я прошу вас всего лишь прочесть эти письма. Может быть, вы найдете в них что-то важное.

Она протянула ему связку писем, от которой он прежде так старательно отводил глаза.

– А вы разве их не читали? – спросил он.

– Только первые три. Потом мне стало стыдно; нельзя читать чужие письма без разрешения. Я подумала, что, по справедливости, прежде чем продолжать, мне следует обратиться к вам. Что я сейчас и делаю. Правда, в тех письмах, которые я прочла, не оказалось ничего интересного. Они в основном посвящены делам судоходной компании. Но время от времени ваш отец пишет о вас, о ваших брате и сестре… А во втором письме он благодарит Генри за то, что посылка с книгами была благополучно доставлена вашей матушке. И я решила, что ваш отец и Генри доверяли друг другу. Вот, возьмите!

– Нет, спасибо.

– Может быть, письма заинтересуют ваших брата и сестру? Вначале я собиралась переслать вам письма по почте, но потом подумала… Впрочем, не важно.

Лукас подошел к Стене Догадок. В прошлый раз он не слишком внимательно смотрел на списки, но теперь принялся их читать. Взгляд его упал на короткий список, озаглавленный «Говард Синклер: Письма – имена». Просмотрел его. Лорд Бакстед. Джордж Бакстед. Джон Мэллори. Ада Мэллори. Джаспер Септимус. Там же стояло его имя и имя его матери. Булавка была приколота в верхнюю половину заглавной «Б» в фамилии «Бакстед», и нить шла к более крупной булавке возле листка с именем Генри Пейтона.

– Прошу вас, возьмите их!

Лукас развернулся. Оливия стояла совсем рядом, по-прежнему держа в руке связку писем. Вблизи он заметил в ее зелено-карих глазах золотистые искорки. Со стороны она выглядела совершенно безобидной, самой обыкновенной провинциальной девушкой.

От решения его избавил шум в коридоре. Выругавшись себе под нос, мисс Силвердейл схватила его за руку и вложила туда письма, а сама поспешно вернулась за стол. Лукас остался на месте.

В комнату вошла няня и с грохотом поставила на стол поднос с чаем, довольно недружелюбно покосившись на Лукаса. Следом за няней в кабинет проскользнула огромная черная кошка; она терлась о ее ноги, словно подружка ведьмы. Выходя, Нора позвала кошку, но та подошла к Лукасу и села с ним рядом. Лукас сунул письма в карман. Ощущая неловкость, он нагнулся и погладил кошку, явно требовавшую его внимания. Кошка громко замурлыкала и, жмурясь, выгнула спину, явно ожидая новых ласк.

– Знаете, вы все больше и больше покрываете себя позором, – весело заметила Оливия. – Нора большая собственница, особенно по отношению к Чернушке. Нора спасла ее, когда ее хотели утопить совсем котенком… Лорд Синклер, едва ли вы относитесь к кошкам с отвращением! Вы очень ловко чешете ее за ухом. Прогнать ее?

– Спасибо, мисс Силвердейл, думаю, с кошкой я как-нибудь сам справлюсь. Нет, я не хочу чаю. Я пришел не со светским визитом.

– Значит, бренди.

Он вздохнул и сел к столу. Оливия щедро плеснула ему бренди, и он взял бокал, наблюдая, как она наливает в чашку чай и кладет на тарелку, стоящую перед ним, толстый ломоть кекса, пахнущий корицей. Он пил бренди, и, хотя Оливия Силвердейл ничего не говорила, ее молчание успокаивало и, как ни странно, нисколько его не тяготило. Он даже не заметил, как достал связку из кармана и развернул первое письмо.

Его поразило не столько то, что в нем было написано. Первое письмо представляло собой в основном сухой отчет о проведенных операциях и запрос нужных документов. Увидев почерк отца, он как будто услышал его голос. Аккуратно сложив письмо, он положил его на столешницу и взял кекс.

Вкуснее он ничего не пробовал, сколько себя помнил. Правда, он вообще не помнил, когда в последний раз ел кекс. Если даже миссис Таббс и пекла кексы в огромной, похожей на пещеру, кухне в его особняке, ему она их не предлагала.

Он читал уже пятое письмо, когда что-то нарушило его сосредоточенность, и он резко вскинул взгляд. Оливия смотрела на него в упор. Поняв, что попалась, она зарделась, вызвав в нем ответный жар.

– А вы-то разве не будете читать письма? – осведомился он.

– Я и читаю. У меня копия старого объявления о выпуске облигаций «Бакстед Мэллори Шиппинг», и оно очень скучное. Я просто дала отдых глазам.

– Пусть ваши глаза отдыхают на чем-нибудь еще. Если будете так на меня смотреть, мне захочется принять решительные меры… например, продолжить с того места, на котором мы остановились вчера.

Она нахмурилась и снова погрузилась в чтение, но почти сразу же снова вскинула на него глаза.

– Вы позволите кое о чем вас спросить?

– Ого! Звучит зловеще. О чем?

– О поцелуях.

Услышав ее ответ, он напрягся, как волк, почуявший запах добычи. Понадобилась вся его сила воли, чтобы успокоиться. Но он ничего не мог поделать с растущим жаром, который после ее слов поднялся снизу вверх.

– Вы хотите поговорить со мной о поцелуях?

– Да, просто это было совсем не похоже на… Хотя ладно, не важно. Хотите еще кекса?

– Нет, спасибо. Итак, на что это не было похоже? На сказочную чепуху, которую вы прочли в книжках, или на то, что шептали девчонки в школе? Мне жаль вас разочаровывать.

– Нет, я хотела сказать, что все оказалось совсем не похожим на то, что я запомнила. Поэтому мне и любопытно. Наверное, дело просто в том, что у вас гораздо больше опыта… в таких делах. Ведь научиться целоваться можно только на практике, верно?

Он отодвинул от себя письма.

– Да, насколько мне известно. Вы хотите обсудить со мной различные уровни и типы поцелуев?

– Не знаю… Хотя… ну да. По-моему, прежде чем составить свое мнение о чем-то, принять или отвергнуть, нужно все как следует изучить…

– Вы думаете о том, чтобы принять или отвергнуть поцелуи в принципе?

– На самом деле раньше я думала, что больше не хочу ничего подобного, но теперь мне кажется, что я проявила поспешность. Должно быть, здесь как и во всем остальном. Бывает, я неудачно вкладываю средства… к счастью, не слишком часто. Но неудачный опыт не разубеждает меня и дальше самой заботиться о своем финансовом благополучии. Тем не менее я понимаю: это именно то, чему я позволила произойти в данном случае. Наверное, если упорствуешь в своем заблуждении и вдруг понимаешь, что не права, просто естественно гадать, какой механизм лежит и за убеждением, и за его изменением, не так ли?

Он несколько раз сжал и разжал кулаки, взял бокал, но не притронулся к бренди.

– Вы похожи на натуралиста, которому все время хочется проводить опыты.

– Нет, подобные опыты я охотно предоставлю Карлу… хотя он, скорее всего, решит, что к делу следует подойти именно так. Он всегда предупреждал меня, что вначале необходимы наблюдения, а уже потом теории.

– Кто такой Карл?

– Один из моих братьев. Он очень умный и верит в предостережения Фрэнсиса Бэкона против предвзятости в науке. Вы слыхали о Бэконе?

– Да, но не знал, что он высказывался относительно поцелуев.

– Сомневаюсь, чтобы он о них высказывался; он кажется мне суховатым. Я бы не упоминала его, но ведь вы первый заговорили об экспериментах. Я просто хочу сказать, что после вашего требования я… пересмотрела свое мнение об этом занятии.

– Я точно не требовал, чтобы вы меня целовали.

– Верно, я первая заговорила на эту тему. Но в прошлый раз о поцелуях заговорили вы, заставив меня изменить точку зрения. И теперь я… растеряна. Поцелуи мешают мне сосредоточиться на насущных делах. Видите ли, Элспет, моя двоюродная тетушка и компаньонка, убедила меня, что мы должны снова принимать участие в светской жизни… а такой темы едва ли можно избежать, когда снова появляешься в обществе.

– Боюсь даже спрашивать, в каком обществе вы вращаетесь, если там поцелуи служат общей темой для разговоров!

– Хотя о финансах или чувствах не принято говорить открыто, я невольно заметила, что на подобных мероприятиях… всегда о чем-то таком разговаривают. Сегодня я провела час у леди Барнстабл. Она и двое ее сыновей обсуждали, кто из светского общества сейчас в Лондоне. Говорили и о последних опубликованных стихах. Но от меня не укрылось, что во время разговора все они оценивали меня, словно сравнивая с другими девушками на выданье и решая, достойна ли я ухаживаний.

– А вы в то же время думали, достойны ли они того, чтобы с ними целоваться?

– Знаете, беседа была очень скучной, и мне больше не о чем было думать. Кстати, по здравом размышлении, мне не показалось, что они обладают необходимым опытом. Всякий раз, как наши взгляды встречались, они краснели. – Оливия рассмеялась и вдруг показалась ему моложе и беззаботнее, что, впрочем, нисколько не остудило его пыл. Должно быть, и он тронулся умом, раз ведет с ней подобный разговор. Да, у него явно не все дома, раз его волнует, что она думает о поцелуях с кем-то из представителей высшего общества!

– Если вы смотрели на них так же, как сейчас смотрите на меня, я нисколько не удивлен. Предупреждаю: если вы не будете осторожнее, вы попадете в беду! Разве ваши многочисленные братья вас не предостерегали?

– Нет, они прекрасно понимали, как опасно делать мне выговор. Даже Джек…

– Еще один брат?

– Да, мой брат-близнец. Он погиб.

Прошло уже много времени с тех пор, как Лукас слышал в чьем-то голосе столько боли. Он невольно перенесся на двадцать лет назад, когда мама подняла голову от письма и сказала: «Ваш отец умер».

Сострадание должно было стать действенным средством против желания, но не стало. Наоборот, стало даже хуже: ему захотелось крепко обнять ее и впитать ее боль кожей, а потом… раздеть ее.

Оливия встряхнулась и улыбнулась.

– Я вовсе не хотела брюзжать. Итак, что мы будем делать дальше?

Лукас посмотрел на письма, лежащие на столе. Он прекрасно знал, что сам хотел делать дальше. Желание жгло его изнутри. Но сила воли наконец позволила отвлечься от песни сирены. Он ни в коем случае не мог позволить себе затащить в постель эту весьма необычную молодую особу. Если он будет проводить с ней больше времени, все только осложнится. Поэтому пора возвращаться в реальный мир.

– Я иду домой. – Он встал. – Я выполнил свою часть договора. Если только вы не считаете, что интриган, заплативший Марше Пендл, – почтенный неженатый приходской священник, который живет с отцом, прикованным к постели, предлагаю считать ее слова тем, что они и есть, а именно бреднями. Вы не можете воскресить ни вашего крестного, ни его доброе имя. Живите своей жизнью. Все кончено. Дело кончено.

Оливия тоже встала, но молчала. Снимая плащ со спинки кресла, он покосился на нее. Она стояла, положив ладонь на столешницу.

– Невозможно выиграть все сражения, милочка, – сказал он, и она вздрогнула, но по-прежнему молчала.

– Чего же еще вы от меня ждете, черт побери? – спросил Лукас, злясь не только на нее, но и на себя.

– Ничего. Вы ничего не можете поделать.

– А вы что будете делать? – уточнил он.

– Пока не знаю.

Он понятия не имел, как ей удалось вложить в простые слова столько смысла. В них были замешательство, боль, но главным образом – потрясающая неспособность бросить начатое. Из нее вышел бы превосходный боксер.

– Иногда у нас нет другого выхода; приходится признать поражение. Такова жизнь.

– Возможно.

– Прощайте, мисс Силвердейл.

Он направился к двери, но вдруг развернулся. Чему повредит еще один поцелуй?

Она не шелохнулась, когда он подошел к ней; в ее глазах не вспыхнуло упрямое отрицание, когда он дотронулся до ее щеки, погладил подбородок, коснулся ее пухлых губ. На всякий случай он выждал три секунды, надеясь, что здравый смысл возобладает, а сам любовался золотистыми искорками в ее глазах.

– Лорд Синклер, таким способом вы пытаетесь меня умиротворить и заставить все бросить?

– Мисс Силвердейл, я не продолжаю проигранную битву. Я оставляю ее другим, а сам отхожу на безопасное расстояние и жду, когда уляжется пыль. Это прощание.

Он нагнулся, чтобы дотронуться до ее губ своими. Поцелуй должен был стать кратким, легким, но, как только их губы соприкоснулись, воспоминание об их интимном первом поцелуе одержало верх. Не только Оливия сгорала от любопытства…

На сей раз все было по-другому, но совсем не так, как он надеялся. На сей раз она не просто безучастно терпела его ласки. Она прижалась к нему и разомкнула губы. Ее руки ненадолго вспорхнули ему на плечи. Он даже испугался, когда она ответила на его поцелуй – нежно и мягко. Лукас понял, что его выдержка на исходе. Он стоял без движения, не зная, продолжать или нет. Зато Оливия не останавливалась. Ее руки скользнули вверх; она приподнялась на цыпочках и запрокинула голову; ее легкое и теплое дыхание щекотало ему шею. Оно было таким же легким, как ее поцелуи, и таким же коварным.

Как во время войны, когда он не мог отступить, он перешел в наступление.

– Вы хотели поэкспериментировать? Извольте. Вот что такое поцелуй, Оливия, – негромко сказал он, прежде чем завладеть ее губами.

Он готов был отпрянуть, если она окажет сопротивление, но она снова его опередила. Оливия первой прижалась к нему, когда он зарылся пальцами в ее волосы; она шире раскрыла рот, впуская его, увлажняя его губы языком, пробуя их на вкус и дразня. От нее пахло корицей, бренди и ее особенным ароматом, от которого у него захватило дух, – он уже стал таким знакомым, что ему захотелось зарыться лицом в ее волосы и наслаждаться им. Ее губы двигались, и он понял, что не в силах от нее оторваться.

– Так хорошо… – прошептала она, но ее тихий шепот подействовал на него как удар в солнечное сплетение. Такой переход от света к тьме был столь неожиданным, что его руки задрожали – так ему захотелось сжать ее в объятиях. Все должно было пройти иначе! Он намеревался не выпускать из рук бразды правления… И вот, несмотря на все свои речи, он добровольно вошел в огонь…

Их языки встретились, и в этот миг она затрепетала всем телом. Ее трепет передался ему. После первого потрясения он утонул в ней, наконец позволив себе целовать ее как следует, забыв об осторожности и расчете. Его руки и губы жадно исследовали ее, и он не пытался скрыть собственный голод. Отчасти он еще надеялся, что она отстранится, положит всему конец до того, как он лишится остатков самообладания. Он понимал, что должен остановиться, и это сознание жгло его изнутри. Нет, он никак не мог заставить себя прекратить то, что он делал! Весь его мир перевернулся с ног на голову.

Он схватил ее за руки выше локтей.

– Хватит!

Она покачала головой, не выпуская его волосы, прижавшись к нему губами. Ее язык был ласковым и дразнящим. По его телу пробегали молнии, еще более раскаляя.

– Хватит! – повторил он, отступая от нее на шаг. – Прощайте, мисс Силвердейл.

Оливия стояла, глядя на закрытую дверь.

Он сказал: все кончено. Он ушел. Жизнь утратила для нее всякий смысл. Она оказалась не готова – особенно к тому, что он вот так уйдет. И дело не только в том, что внутри у нее все пульсировало после поцелуя. Казалось невозможным, что он способен уйти вот так. Она отчего-то поверила, что сломит его сопротивление и уговорит помочь ей в поисках.

Наверное, она сошла с ума. Она прекрасно знала, кто он, и понимала: ей нужно быть благодарной уже за то, что он навел справки об Элдричах. Да, ей следовало быть благодарной, однако она ощущала лишь пустоту внутри.

Оливия недоверчиво покосилась на стену со списками. Он был прав, назвав ее умалишенной. Он был прав, что сбежал.

Ей следует поступить так же. Просто воплощение глупости – позволять себе развивать отношения с таким, как лорд Синклер. Она и в прошлый раз поверила негодяю, чем причинила несказанный вред и самой себе, и другим.

Глава 7

– Относительно Брук-стрит, милорд…

Лукас оторвался от писем, которые читал, пока Таббс, служивший у него дворецким, камердинером и главным поставщиком нужных сведений, разжигал камин.

– Что такое, Таббс?

– О двух дамах, которые там живут, известно мало, потому что они привезли с собой из Гилфорда всю прислугу, в том числе конюха и двух форейторов. Их экипаж и лошади стоят в конюшне на Мортон-Мьюз.

– Таббс, я всегда полагал, что подобные препятствия не способны вам помешать.

– Естественно, сэр, они мне не помешали. Просто потребовались дополнительные усилия. Мой Джем знаком с одним тамошним конюхом, а я перекинулся парой слов с несколькими тамошними факельщиками.

– И что же?

– После того как их пригласили к Барнстаблам, в обществе распространилась весть о богатстве и респектабельности мисс Силвердейл. Сегодня они приглашены на бал к графине Ливен. Поговаривают, что они получат рекомендацию в клуб «Олмакс».

– Графиня Ливен… Прямо на верхнюю ступеньку общественной лестницы! Общительность леди Фелпс производит на меня большое впечатление.

– Милорд, похоже, в данном случае заслуга принадлежит мисс Силвердейл. Я успел переговорить со слугами леди Барнстабл. Они, естественно, заинтересовались молодой леди, потому что их хозяйка включила ее в число потенциальных невест для своего сына. Судя по всему, мисс Силвердейл познакомилась с графиней на званом вечере у леди Барнстабл и имела с ней продолжительную беседу.

– В самом деле? Удивительно.

– По словам лакея, они говорили на такие темы, как австрийские банки после заключения мира.

– Боже правый!

– Совершенно с вами согласен, сэр. То, что она привлекла интерес жены русского посла, весьма любопытно.

– Таббс, мисс Силвердейл не имеет никакого отношения к нашим тамошним делам!

– Разумеется, сэр. Значит, вы примете приглашение графини? Вы ведь раздумывали, поехать к ней или нет?

Несмотря на дружбу с Ливенами, интерес к ним и к вопросам, занимавшим русского посланника в Лондоне, на подобных светских приемах Лукас обычно скучал и в целом считал их напрасной тратой времени. Стоило ему появиться на каком-нибудь балу, как все вспоминали о его репутации. Он становился центром всеобщего внимания и домыслов. Светские мероприятия мешали ему сосредоточиться на своих делах.

Однако на этот раз… Лишь бы мисс Силвердейл была чем-то занята. Возможно, балы отвлекут ее от фантастических замыслов. В каком-то смысле ее знакомство с лондонским обществом – благо. Более того, он готов всячески способствовать ее вхождению в высшее общество. На балу у Ливенов будут присутствовать все самые модные представители света. Бал у Ливенов станет настоящим боевым крещением для Оливии Силвердейл. Может быть, в его присутствии ей будет немного легче… Или, наоборот, тяжелее… Так или иначе, он может быть ей полезным.

Он отложил перо.

– Таббс, возможно, я все-таки пойду туда.

– Моя дорогая Оливия, все просто замечательно! Лорд Пендлтон приглашает вас уже второй раз за несколько дней. Думаю, наше положение упрочилось, – прошептала Элспет, прикрывшись веером, когда завидный жених отошел, пригласив Оливию на кадриль.

– Деньги способны открыть любые двери. Видимо, и Лондон – не исключение, – так же тихо ответила Оливия.

– Чушь! В этом платье вы выглядите восхитительно. Я так рада, что мадам Фаншо сумела так быстро сшить вам гардероб. Вам так идут оттенки персикового и слоновой кости!

Оливии очень хотелось напомнить родственнице: мадам Фаншо уделила им столько времени и так расстаралась главным образом потому, что Оливия принадлежала к тем немногочисленным ее клиенткам, которые сразу платили по счетам. Однако она предпочла промолчать. Как бы там ни было, тетя Элспет права и платье в самом деле ей очень шло. Оливия, выросшая в мужском окружении, не слишком заботилась о своем гардеробе до тех пор, пока из Лондона не вернулся Бертрам. Но даже тогда ее сведения о дамской моде были ограничены взглядами Мэри Пейтон. Лишь после того, как Элспет отвезла ее к мадам Фаншо, Оливия поняла, почему Бертрам высмеивал их провинциальные наряды.

Итак, сейчас она была одета в лучшее, что мог предложить ей Лондон, и сидела на краешке неудобного дивана в бальной зале, в которую, по словам Элспет, мечтали попасть все англичанки. Оливия понимала, что должна радоваться внезапному взлету, но испытывала лишь смущение. С того мига, когда она приехала в Лондон, она существовала как во сне, позволяя себе делать такие вещи, о которых прежде не задумывалась.

Она больше не самая младшая из Силвердейлов, которая всюду бегала за братьями, и не глупая девчонка, подпавшая под влияние негодяя и полностью утратившая самоуважение. Более того, она уже не знала, кто такая Оливия Силвердейл. Ей хотелось одного: вернуть Генри доброе имя – как ради Пейтонов, так и ради себя самой.

Разумеется, прежняя Оливия Силвердейл никак не могла бы познакомиться с таким человеком, как Лукас Синклер, начисто лишенным скромности. Разумеется, она и не мечтала тем или иным способом заставить его делать то, чего он не хочет. Лорд Синклер принадлежит к числу тех людей, которых невозможно к чему-либо принудить. И все же… Хотя ей казалось, что лорд Синклер сжег за собой все мосты, ей совсем не хотелось возвращаться в безопасное убежище в Гилфорде.

Она решила, что будет сама себе хозяйкой. Нельзя допускать, чтобы у нее из рук снова вырвали бразды правления.

– Улыбайтесь! – шепнула Элспет. – К нам идут леди Уэстерби со старшим сыном…

Вернувшись на диван после танца, Оливия услышала возбужденный гул голосов и замерла.

– Подумать только, Синклер! – полушепотом произнес лорд Уэстерби. – Должно быть, графиня применила орудия пытки, чтобы заставить его прийти к ней! О, я забыл, вы ведь не из Лондона. Лорд Синклер. Он дружит с Ливенами, но вы едва ли знакомы с ним.

– Почему вы так считаете?

Ее прямой вопрос заставил его нахмуриться.

– Ну, он не совсем… вы понимаете? Во всяком случае, порядочные молодые женщины его не интересуют. Мне бы не хотелось знакомить его со своими сестрами, хотя они наверняка были бы не против. – Лорд Уэстерби хихикнул. – Он принадлежит к клану Синклеров-Соблазнителей. Странное семейство! Они всегда в центре того или иного скандала. Дед и дядя погибли при невыясненных обстоятельствах, а его отца убили на дуэли из-за… о подобных вещах, знаете ли, не принято говорить в приличном обществе. Одним словом, лорд Синклер и его брат, достопочтенный Чарльз Синклер, редко посещают светские мероприятия. Они почти все время проводят в континентальной Европе… – Он замолчал, увидев, что хозяйка, графиня Ливен, манит их к себе.

Доротея Ливен улыбнулась:

– Добрый вечер, лорд Уэстерби. Мисс Силвердейл… Как вам нравится ваш первый лондонский бал?

– Очень нравится. Все здесь добры ко мне, – ответила она, как подобает, мельком взглянув на стоящего рядом Лукаса.

Впрочем, тот смерил ее довольно равнодушным взглядом, как будто они никогда раньше не встречались.

– Значит, вам повезло, мисс Силвердейл, – сказал он после того, как их официально представили друг другу. – В Лондоне нечасто можно встретить доброту.

– Возможно, дело не только в везении, лорд Синклер, – ответила она, глядя на него смелее, чем было принято.

Графиня Ливен томно обмахивалась веером; ее красиво очерченные губы, казалось, вот-вот растянутся в улыбке. Лорд Синклер поклонился.

– Мне придется решаться. Доротея, мисс Силвердейл получила от вас разрешение на вальс?

– Нет, Синклер. Вы должны вначале спросить леди Фелпс. Возможно, она посоветует своей подопечной отказать вам. А теперь давайте разыщем Христофора; он обрадуется вашему приходу… и желанию вальсировать.

– Вы, наверное, шутите! Я ни за что не одобрю такой просьбы. Этот человек… – Леди Фелпс понизила голос и сквозь зубы процедила: – Настоящий распутник! Он – глава клана Синклеров-Соблазнителей.

– Да, дорогая Элспет, я знаю. Однако, если он в самом деле исполнит свою угрозу и пригласит меня на танец, вы улыбнетесь и дадите свое согласие.

– Оливия, здесь я вам вместо матери…

– Элспет, вы, надеюсь, помните, что моя родительница не может служить примером идеальной матери. Я полагаюсь на ваши суждения куда больше, чем на суждения моих предков. И все же в данном случае вам придется довериться мне.

– Оливия, я понимаю, что такие мужчины, как Синклер, могут показаться притягательными, но есть немало причин для того, чтобы не считать его хорошей партией, несмотря на его титул и владения. Тем более девице вроде вас, не имеющей никакого опыта светской жизни и, простите меня за прямоту, не обладающей ни сверхъестественной красотой, ни ловкостью, которая позволила бы привязать его к себе.

– Я вовсе не желаю привязывать его к себе – как, кстати, и кого-либо другого. Речь идет просто о танце.

– Нет, речь идет не о каком-то танце, а о вальсе! Если уж вам так хочется повальсировать, примите лучше приглашение лорда Уэстерби или лорда Барнстабла.

– Они меня не приглашали. А лорд Синклер пригласил.

– Вы хоть умеете вальсировать?

– Я училась вальсировать с Фиби, а потом со всеми братьями по очереди. Я вальсировала до того, как уехала из Джиллингема. По крайней мере, я научилась не допускать того, чтобы мне наступали на ноги. Будем надеяться, что я не опозорюсь. А почему вы так разволновались? Ну что он может со мной сделать посреди бальной залы?

– Надеюсь, вам не придется это выяснить. Ах, вон он идет! А я-то надеялась, что вы все неправильно поняли!

Судя по тому, что разговоры вокруг них тут же стихли, сменившись взволнованным перешептыванием, стало ясно: все заметили, как лорд Синклер направился в ту часть зала, где расположились почтенные матроны и дебютантки. Смутившись от всеобщего внимания, Оливия устремила взгляд на своего кавалера. Его лицо оставалось непроницаемым; впрочем, он улыбнулся, обратившись к Элспет за разрешением пригласить Оливию на танец. Заметив явное неодобрение леди Фелпс, он сразу же посерьезнел.

Дождавшись, когда они выйдут на середину зала, она заговорила:

– Лорд Синклер, вы меня удивляете! Вы вполне недвусмысленно дали понять, что умываете руки. Довольно странный способ расстаться со мной.

Оркестр заиграл вальс. Он взял ее за руку, а другую руку положил ей на талию.

– Я недвусмысленно дал понять, что больше не желаю участвовать в ваших поисках. А это разные вещи.

– Вы лишь подтвердили мое убеждение, что у вас имелся скрытый мотив для того, чтобы пригласить меня на танец. Позвольте узнать, что вы задумали? Тогда я решу, одобрить ли ваш замысел!

– Замыслы и заговоры оставляю вам, мисс Силвердейл. Как вы изволили верно заметить, любопытство служит одним из главных моих грехов. Я думал, что у вас нет времени для светского общества, и что же я вижу? Вы вращаетесь в самых избранных кругах, к тому же очаровали графиню Ливен, что я считаю выдающимся достижением! Не сердитесь, но мне любопытно, что вам здесь понадобилось.

– Я думала, вам понравится, что меня занимают и другие вещи, помимо заговоров.

– В самом деле? И в вашем внезапном решении войти в лондонское светское общество нет никакого скрытого мотива?

– Никакого. Знаете, вы могли бы спросить меня о том же, не трудясь приглашать меня на танец и не рискуя своей репутацией.

– Моей репутацией?!

– Репутацией нераскаявшегося повесы. Если все увидят, как вы танцуете с немодной богатой наследницей с севера, ваша репутация безусловно пострадает.

– Дорогая моя, невозможно назвать немодной девицу, облаченную в один из шедевров Фаншо!

– Вы сразу поняли, что платье сшито мадам Фаншо?

– А разве нет?

– Да, но как… впрочем, не важно. – Оливия не договорила, чувствуя, как краснеет, поскольку знала: многие денди, среди прочего, оплачивают наряды своим любовницам.

– Вы очень хорошо танцуете, мисс Силвердейл.

– Благодарю вас, лорд Синклер, – ответила она, как подобает, но тут же не удержалась от укола: – Вы и сами танцуете сравнительно неплохо. Я почти не замечаю, что танцую.

– Не очень хороший знак. Я предпочитаю, чтобы женщины замечали, когда танцуют со мной.

Поворачивая ее в танце, он чуть крепче сжал ее талию и чуть плотнее прижал ее к себе. Идущий от него жар напомнил Оливии: неразумно дразнить дьявола.

В сверкающей огнями бальной зале он был больше похож на человека, которого она увидела во время их первой встречи в церкви, чем на ее невольного сообщника, который приходил на Спиннер-стрит. На Спиннер-стрит он показался ей противоречивым, страдающим и совестливым.

Интересно, каков же настоящий Лукас Синклер? Возможно, оба. Вероятнее же всего, пока она не знает истины. Оливия понимала: мечтая познакомиться с ним поближе, она подвергает себя опасности.

– Тогда попробуйте наступить мне на ногу, – предложила она. – Уж это я точно замечу.

– Очень соблазнительное предложение, шалунья. Так вы разговариваете со всеми вашими скучными кавалерами? Так как я не заметил, чтобы кто-то из них во время танца покраснел или споткнулся, скорее всего, нет, с ними вы так не говорили.

– Ради Элспет я веду себя как образец приличия и хороших манер.

Его пальцы опустились чуть ниже, готовя ее к новому повороту. Оливия откровенно лгала, сказав, что не заметила, что они танцуют. Она еще никогда так остро не сознавала танец, не сознавала, что ее обнимают, и не хотела большего…

Она откашлялась и сменила тему:

– Лорд Уэстерби сказал, что вы редко посещаете подобные мероприятия. Это правда?

– Ливены – мои близкие друзья. Когда я бываю в Лондоне, я иногда прихожу на их званые вечера и балы. А что? Или вы решили, что я пришел сюда только ради того, чтобы увидеть вас?

– Может быть, чтобы присматривать за мной и убедиться, что я не пользуюсь положением, чтобы заняться своими расследованиями. Я права?

– Хотите сказать, я знал, что здесь будете вы.

– А вы не знали? – спросила она.

Танец окончился, и он повел ее на место. Внутри у нее все сжалось: она не готова была смириться с поражением. Наверняка что-то еще можно предпринять…

– Вот теперь о нас пойдут слухи, – насмешливо произнес он. – Если вы отнесетесь к ним пренебрежительно, вы поощрите амбиции вашей тетушки. Поэтому советую изображать полное неведение относительно моей репутации.

– Я учту. Кстати… если завтра вечером вы придете на Спиннер-стрит, у меня есть кое-что для вас, а кроме того, я могу кое-что вам показать. Но раньше пяти не приходите. К сожалению, с утра мы с Элспет должны ездить с визитами! – Не дав ему отказаться, она отвернулась.

Глава 8

Он так и знал.

Он давно перерос тот возраст, когда его поступки диктовались любопытством, стремлением развлечься… и вожделением, которое пересиливало все прочие побудительные мотивы. Он сказал Оливии, что больше не намерен ей помогать. Почему же он стоит на Спиннер-стрит и стучит в дверь? Она поймала его на крючок!

Вчера Лукас остро осознал, что перед ним совершенно необыкновенное создание. Облачившись в дорогое платье и уложив обычно растрепанные кудри по последней моде, она выглядела именно той, кем была, – девушкой из хорошей семьи, приличной и богатой. Имей ее компаньонка хоть каплю разума, она бы не позволила ему пригласить Оливию на вальс. И разумеется, она не должна была позволять своей воспитаннице находиться на Спин нер-стрит, не имея другой защитницы, кроме престарелой няни со скалкой.

Он отогнал мрачные мысли и снова постучал, с трудом удержавшись, чтобы не замолотить в дверь кулаками. Тишина затянулась. Он выругался и направился к черному ходу. Ему пришлось быть свидетелем многочисленных сцен насилия, и у него разыгралось воображение. Хотя он за нее не отвечает, нужно сообщить обо всем ее родственникам… возможно, придется связать ее и лично отвезти в Йоркшир. По крайней мере, поручить Таббсу приставить кого-нибудь к дому для охраны.

Он вошел, поднялся по узкой лестнице и в сгущающихся сумерках увидел, что из-под двери кабинета пробивается оранжевая полоска света. Ни о чем не думая и не останавливаясь, он толкнул дверь.

Оливия спала на диване, подложив руку под щеку. В другой руке, лежащей на деревянной шкатулке, она сжимала исписанный клочок бумаги. Он нагнулся, вынул бумажку из ее руки и осторожно положил ее руку вдоль корпуса. Она вздохнула и потянулась, но не проснулась, и он долго стоял над ней, сдерживая желание, которое все сильнее овладевало им. Желание возникло в тот миг, когда он ее поцеловал. И даже раньше.

Вчера он совершил ошибку, пригласив ее на вальс. Подчинившись инстинкту, он дал своему телу ложные надежды. Естественно, его организм сделал свои выводы…

Он уверял, что не склонен никому подчиняться, а сам позволил ей руководить собою. Он не мог даже утешаться мыслью о том, что ей что-то от него нужно, помимо удовлетворения ее любопытства относительно поцелуев. Достаточно унизительно знать, что тобой помыкают, но, когда тобой помыкают бессознательно, самолюбие получает двойной щелчок.

И все же подобные мысли не заставят его уйти! Он сомневался, что сейчас сумеет отойти от нее, что бы ни случилось.

Он очень легко коснулся ее щеки, провел по мочке уха, погладил по затылку. Ее сердце билось ровно. Она повернулась, вздрогнула, губы зашевелились, произнося какое-то слово, и он напрягся и тут же пришел в полную боевую готовность.

Он понятия не имел, что будет с ней делать, но сделать что-то необходимо.

Она открыла глаза и улыбнулась; в пламени свечи ее глаза казались золотыми. Он стоял без движения. В любой миг она полностью проснется, и исчезнет это выражение, теплое и интимное, – он почти поверил, что оно предназначено ему. Однако на смену улыбке уже пришло замешательство.

– Лорд Синклер? – прошептала она, и он пожалел, что нельзя остановить мгновение, оставить ее между сном и явью до того, как она начнет думать. Чтобы задержать на ее лице это выражение, немного похожее на любовное томление.

– Лорд Синклер! – снова прошептала она. – Я заснула. Который час? Я думала, что вы не придете.

– Мне уйти?

– Нет. Останьтесь. – Ее голос был хрипловатым спросонок, и все его тело отреагировало на эту интимную хрипотцу.

Она села, отбрасывая со лба растрепанные кудри. Следующие слова Оливии его охладили.

– Почти семь часов, и скоро за мной приедет экипаж… И все же я рада, что вы пришли.

Она подняла с пола шкатулку и поставила себе на колени. Он увидел миниатюру на темном дереве: вид на устье Гранд-канала, изящные очертания дворцов, а вдали совершенно неточный, но очень красивый восход солнца в синевато-малиновых тонах с оттенками оранжевого. Одинокая гондола плыла по серо-белой воде и скрывалась вдали. Он видел много восходов солнца именно в том месте с крыши дворца своих кузенов. Утренняя прохлада, тихий плеск воды внизу, свежие и гнилостные запахи моря… Скорее всего, Оливия не видела и не знала ничего подобного.

– Что тут у вас? – спросил он.

– Шкатулка.

– Вижу, что шкатулка. Что внутри?

– Письма вашего отца. Я решила, что здесь для них более надежное место. Сегодня мы с Элспет ходили в писчебумажную лавку, и я увидела шкатулку в витрине небольшого соседнего магазинчика. Кроме того, я купила красивое увеличительное стекло с посеребренной ручкой для брата и… впрочем, не важно. Вам нравится?

Она протянула ему шкатулку, и он, не думая, взял ее. Письма лежали на подкладке винно-красного шелка. Дерево было теплым и казалось податливым на ощупь. Плечи у него напряглись, на лбу между бровями залегла суровая складка.

– Моей маме очень понравилась бы такая шкатулка.

– Я рада. Знаю, что вы больше не желаете иметь с этим делом ничего общего, и тем не менее мне хотелось вас как-то поблагодарить.

– Означают ли ваши слова, что вы прекращаете поиски?

– К сожалению, нет. Почему вы не сказали мне, что ваш отец упоминал имя Джаспера Арчера в последнем письме к Генри?

– Значит, вы преодолели угрызения совести и прочли его письма?

– Не совсем. Вы оставили их на столе, помните? Ночью кошка разбросала бумаги; пока я собирала их, на глаза мне попалось имя. Тогда я действительно прочла письмо, признаюсь. Не могу утверждать, что в нем раскрываются какие-то тайны, но я поняла, что с вашим отцом и с Генри работал некий человек по имени Джаспер Арчер. Я подумала, что о нем стоит узнать побольше, и…

– Хотя вы того и заслуживаете, я избавлю вас от напрасной траты времени. Человек по имени Джаспер Арчер, который работал в судоходной компании «Бакстед Мэллори Шиппинг», скончался четыре года назад. Кстати, прежде чем у вас появятся очередные предположения: с ним не случилось ничего зловещего. Он умер от тифа на Барбадосе.

– Вы навели о нем справки! Удалось вам узнать что-нибудь еще?

– Нет.

– Ваш отец писал замечательные письма. Очень упорядоченные и четкие, – сказала она наконец, и он невольно улыбнулся.

– Очень мило, что вы так говорите.

Ее взгляд стал сосредоточенным; она тоже улыбнулась.

– Лорд Синклер, насмешки надо мной вам не помогут.

– Сознаю, сейчас мне вообще мало что поможет. О чем вы сейчас думаете?

– Я знаю, что вы не желаете иметь со мной ничего общего, но не могу не гадать… Нет ли среди его вещей других писем?

– С чего вы взяли, что я пожелаю хранить у себя его вещи?

– Извините, мне не следовало спрашивать. – Ее взгляд смягчился.

Он готов был ударить себя за вырвавшиеся у него детские и красноречивые слова. Он пожал плечами и сел к столу.

– Кажется, где-то на чердаке действительно есть сундук. Сомневаюсь, что там найдется что-то, представляющее интерес. Я по-прежнему считаю, что вы сражаетесь с ветряными мельницами.

– Возможно. Вероятно. Я не умею проходить сквозь стены, но, если вижу дверь, мне трудно, по крайней мере, не заглянуть за нее. Генри умер по моей вине, так что это меньшее, что я могу для него сделать.

В ее глазах по-прежнему было заметно сострадание, но вернулась и боль, которую он видел прежде, поэтому он решил соблюдать осторожность.

– Мне любопытно, как вы пришли к такому выводу, мисс Силвердейл.

– Именно из-за меня он переехал в Лондон. Из-за того, что я сделала еще в Джиллингеме, он поссорился со своим прежним работодателем, поскольку встал на мою сторону, больше не мог работать в тех краях и потому поступил на службу в Линкольнс-Инн. Если бы не я, ничего бы не случилось.

– Мисс Силвердейл, вам нельзя играть на бильярде. Вы запутаетесь в предположениях о том, как тот или иной шар может отклониться от траектории, и, скорее всего, промажете. Впервые слышу от вас полную чушь, хотя вас трудно назвать безответственной глупышкой.

Ее улыбка показалась ему немного грустной.

– Мне не кажется, что это чушь. Хотелось бы мне, чтобы так было. Даже если он умер в результате несчастного случая, я по-прежнему считаю, что сыграла в его судьбе свою роль. То, что он долго находился вдали от Мэри, вполне могло толкнуть его на поиски других… вы знаете.

– Значит, вы готовы смириться с тем, что его смерть была именно тем, чем кажется, а именно несчастным случаем?

– Конечно, я не исключаю такую возможность. Я не совсем наивна. А еще я сознаю, что поиски другого объяснения – чистый эгоизм с моей стороны. Но даже если мои поиски окажутся бесцельными, я хочу проверить версию, связанную со словами Марши Пендл. Кроме того, остается записка, речь в которой идет о вашем отце… Если я все брошу, то… все равно что предам крестного.

– Мисс Силвердейл, вы все больше и больше напоминаете мне Дон Кихота. Но я не собираюсь быть Санчо Пансой, который всюду следует за странствующим рыцарем… Что вас так забавляет?

– Ничего. Возможно, относительно меня вы правы. В детстве именно им я и хотела стать. Странствующим рыцарем. Мы с братьями прочли «Смерть Артура» Мэлори и воображали себя рыцарями Коричневой конюшни. Название придумал Гай. Он обожал высмеивать напыщенных людей. Зато я называла себя рыцарем вполне серьезно!

– Рыцарем, а не прекрасной дамой?

– Что вы, нет. Кажется, я так и не смирилась с тем, что дамы не могли становиться рыцарями. В детстве мы были настоящими дикарями, хотя Генри и Мэри и пытались нас приручить. Генри был нашим опекуном и попечителем, но Гай всегда настаивал, что он главный. Он и был для нас с братьями главным. В наш рыцарский кодекс входила заповедь стоять друг за друга горой, что бы ни случилось.

– Вы по-прежнему дружите?

– Все, кроме Гая, уехали из Джиллингема, но… да, мы по-прежнему дружим. Братья навещают меня, когда могут, и мы знаем, что в случае необходимости можем положиться друг на друга.

– Так почему ваши братья сейчас не здесь и не помогают вам? Если несколько странствующих рыцарей готовы явиться по первому вашему зову, почему вы не призовете их вместо того, чтобы шантажом привлекать на свою сторону недостойного плута?

– Я вас не шантажировала.

– Еще как шантажировали! И не уклоняйтесь от ответа. Почему не созвать собрание рыцарей Коричневой конюшни?

– Потому что, если я скажу братьям, чем занимаюсь, они постараются оградить меня от опасности. Мне придется прервать поиски, а этого я допустить не могу. Гай всегда говорил, что рыцари должны нести ответственность за свои ошибки, чем я сейчас и занимаюсь.

– Знаете, я обнаружил серьезный изъян в ваших доводах. Если мой отец действительно умер в результате зловещего заговора, не имело значения, где находился Генри – в Лондоне или Йоркшире. С другой стороны, если смерть Генри стала просто несчастным случаем из-за его слабого сердца, он мог умереть где угодно.

– «Где угодно» гораздо лучше, чем в постели с другой женщиной. И едва ли он искал бы общества других женщин, если бы круглый год жил в Джиллингеме рядом с женой.

– Ему пришлось бы несколько сложнее, но… все возможно. Оливия, вы упиваетесь своим чувством вины и потому подгоняете факты.

– Да ведь потому я и обратилась к вам! Вы-то, я знала, замечательно одарены в сфере аналитики.

– Меня не так легко задобрить ценой пустых комплиментов.

– Но если я пообещаю, что ничего не буду делать у вас за спиной, вы мне поможете?

Он подошел к ее Стене Догадок, стараясь не улыбаться. Возможно, она и младшая из всего выводка, но он подозревал, что она привыкла вертеть братьями, как ей заблагорассудится. Тем более странно ее желание покинуть дом в Йоркшире. Что-то выгнало ее из дома, но что? Любопытство не давало ему покоя. Он, конечно, мог бы навести справки, но при мысли о том, что он будет шпионить за ней и ее родными, ему делалось не по себе. И пусть она вовлекла его в свои дела, ему очень не хотелось вовлекать ее в свои. Он предпочел бы, чтобы она сама ему доверилась. И поверила ему.

Дурак!

Он замер, услышав, как у дома остановился экипаж. Не успели они произнести и слова, как открылась дверь и старая няня уставилась на него.

– Нора, я сама его пригласила. Чтобы отдать шкатулку.

– Надо было отправить ее с посыльным! Вот ваш плащ, мисс. Идемте скорее, а то лакеи замерзнут.

– Лорд Синклер, вас подвезти? – спросила Оливия.

Лукас мотнул головой.

– Мисс Силвердейл, завтра я зайду к вам на Брук-стрит.

Глава 9

– Лорд Синклер придет сюда? На Брук-стрит?! Оливия Силвердейл, вы, наверное, шутите!

– Почему, Элспет? В ваши приемные часы сюда приходят многие мужчины, иные в сопровождении матери. Согласившись посетить несколько светских приемов, я не учла, что в Лондоне так мало богатых наследниц!

– Знаю. Разве не замечательно? Проведя столько лет в Гилфорде, я уже и забыла, как прекрасно выезжать и принимать гостей в столице! Кстати, сегодня должны доставить ваши новые платья от Фаншо. Думаю, платье цвета бронзы с вышивкой идеально подойдет для званого вечера у леди Уэстерби.

– Поверить не могу, что мы столько всего заказали… Неужели нам понадобится так много платьев? Гардеробная скоро лопнет!

Леди Фелпс тяжело вздохнула. Оливия тут же почувствовала себя виноватой и поспешно продолжала:

– Элспет, мне очень понравилось то бледно-желтое платье, которое вы выбрали по картинке. Надеюсь, на мне оно будет выглядеть хотя бы вполовину так же хорошо! А вам очень к лицу платье цвета лаванды с греческим узором на поясе… У меня нет вашего чутья к моде. Возможно, я выбрала бы синее.

– Синий цвет сейчас, к сожалению, не в моде. Но не пытайтесь меня отвлечь, Оливия. Зачем сюда придет лорд Синклер? Знаю, я обещала, что не стану вмешиваться в другие ваши дела, но я дала слово до того, как нас… точнее, вас пригласила леди Барнстабл. Ах, я сердцем чувствую: знакомство с ним не доведет до добра! Дорогая моя, вам нельзя общаться с такими, как лорд Синклер! Слышали бы вы хоть десятую часть того, что говорили о его деде и дяде! Кроме того, его отец погиб на дуэли из-за чужой жены…

– Элспет, не очень милосердно возлагать на сыновей грехи отцов. И потом, он ни в малейшей степени не заинтересован ни во мне, ни в моем состоянии. К тому же он немного пригодился и вам, не правда ли? Вы не можете отрицать, что тот вальс скорее укрепил, чем подорвал мое положение.

– Да… Остальные мужчины, непонятно почему, восприняли его интерес к вам как вызов. Кроме того, вальс одобрила сама графиня Ливен и публично объявила, что даст вам рекомендацию в «Олмакс»… Да, поистине то был удачный ход.

– Вот видите? И ничего бы не случилось без его любезности, поэтому постарайтесь не волноваться.

– Дорогая моя, как я могу не волноваться, если вы половину времени проводите с Норой в Ханстаун? Теперь, когда мы вернулись в высшее общество, мне бы хотелось, чтобы вы отказались от своих странных замыслов. Я знаю, как огорчила вас смерть мистера Пейтона, но… Дорогая, Синклеры-Соблазнители опасны…

От ответа Оливию избавил дворецкий Поттл, который объявил, что принесли пакеты от мадам Фаншо.

Оливия протянула руку леди Фелпс.

– Пойдемте посмотрим наши новые сокровища!

При виде груды коробок и платьев, которые горничные раскладывали в гардеробной, настроение у Элспет поднялось, и Оливия кротко согласилась примерить обновки. Посреди примерки Поттл объявил о приходе лорда Синклера.

– Поттл, я сейчас спущусь. Нет, Бесси, вы останьтесь и помогите леди Фелпс надеть платье. Элспет, я не задержусь.

Элспет ответила на ее предупреждающий взгляд, закатив глаза. Оливия поспешила вниз. Она чувствовала себя виноватой, но была преисполнена решимости. На что бы ни надеялась Элспет после своего возвращения в общество, Оливия не собиралась отвлекаться от главного. Она приехала в Лондон, чтобы узнать правду о Генри, для чего ей требовалась помощь лорда Синклера.

Он стоял у камина и осматривал миниатюру, на которой она была изображена вместе с братьями. Как всегда, рядом с лордом что-то внутри у нее отзывалось на его близость. Как будто где-то звонили в колокол – первый удар казался резким и немелодичным, потом звон делался громче и заполнял собой все пространство… Собственная реакция сбивала ее с толку. Кроме того, Оливии не хотелось, чтобы тело управляло ею.

Услышав, как она вошла, лорд Синклер обернулся, но не сразу ответил на ее приветствие. Он не спеша оглядел ее с ног до головы. Оливия благонравно сложила руки на поясе, гадая, о чем он думает.

– Не рановато ли облачаться в полные боевые доспехи? – спросил он наконец.

– Мадам Фаншо только что прислала новые платья, и мы наслаждались примеркой. Вам нравится? Знаю, оно немного необычное, но она сказала, что цвет придаст блеска моей невыразительной внешности.

– Вряд ли так выразилась сама мадам Фаншо. Когда она лжет, то старается скорее польстить.

Оливия постаралась не реагировать на его замаскированный комплимент. Скорее к делу! Она села на диван и указала ему на кресло напротив, но он подсел к ней и коснулся ткани у нее на плече, задержавшись на вышитых золотых звездах.

– Отвечая на ваш вопрос о платье… да, оно мне очень нравится. Необычный стиль вам к лицу. Но все же мне любопытно другое. Я думал, на Брук-стрит вы следуете указаниям вашей родственницы, однако мы с вами сидим одни в гостиной. Где леди Фелпс?

– Она присоединится к нам позже. Вначале мне хотелось побеседовать с вами наедине. Леди Фелпс прекрасно знает, зачем я приехала в Лондон, но я предпочитаю не обременять ее подробностями моих изысканий. Вам не нужно беспокоиться, что я воспользуюсь нашим положением к своей выгоде.

– Относительно этого я нисколько не беспокоюсь, мисс Силвердейл. Вы ясно дали понять, что я вас совершенно не интересую, за исключением моего опыта в поцелуях.

Она сделала вид, что не слышала намека. Вчера он отвлек ее, с интересом слушая глупые рассказы о ее детстве, но сегодня она решила, что не позволит ему поступить так же, уводить ее в сторону. Поцелуи? Ну уж нет!

– Да, наверное. Итак… Мы можем поговорить о том, что нам предпринять? Я знаю, вы не считаете, что я напала на след, и должна признать, что приходской священник едва ли может оказаться сводником и интриганом. Хотя то, что он – человек Божий, вовсе не служит гарантией его добродетели. Возможно, нам в конце концов все-таки придется навестить тех Элдричей, которых вы разыскали!

– Погодите, мисс Силвердейл. Прежде чем вы продолжите и начнете излагать свои требования, я бы хотел кое-что прояснить. Если я соглашусь помогать вам, мы будем действовать на моих условиях.

Оливия велела себе не выдавать радости, хотя ей очень хотелось улыбнуться.

– Хорошо, – кивнула она, напуская на себя деловой вид.

– Не думаю, чтобы вам все было ясно, поэтому позвольте четко изложить мои правила. Во-первых, вы не сделаете ни одного шага и не зададите ни одного вопроса без моего одобрения. Я не буду контролировать вашу жизнь на Брук-стрит, если вы не станете примешивать к ней свои… изыскания. Я понимаю, почему вы желаете расследовать дело скрытно и ведете поиски со Спиннер-стрит, но, если хотите продолжать свой маскарад, необходимо внести кое-какие изменения.

– Какие?

– Вы смотрите на меня с таким подозрением, словно я прошу отписать мне ваше состояние. Во-первых, я пришлю к вам молодого человека, который будет служить там лакеем. Возможно, вместе с ним приедет и горничная. Вашей няне пригодится помощь, а вам – защита.

Оливия заставила себя нахмуриться. Нехорошо, если она покажет, как рада такому знаку его участия.

– Мне не нужна защита.

– Ведь именно вы всюду подозреваете заговоры! Учтите, это не обсуждается. Далее. Вы ничего не делаете у меня за спиной.

– Хорошо, согласна. Что-нибудь еще?

На миг ей показалось, что он застыл в нерешительности. Неожиданно она подумала: а ведь он моложе Гая! Странно – выглядит старше. Точнее, он выглядит мужчиной без возраста – скорее идея, чем живой человек. После того как лорд сбросил равнодушную и настороженную маску, Оливия без труда представила его в детстве. Наверное, мальчику было лет двенадцать, когда умер его отец; в таком возрасте уже понимаешь, что такое смерть и позор. Она сжала руки – ей очень хотелось его утешить. Но она прекрасно знала: жалость прогонит его раньше, чем она успеет очутиться в глупом положении. Наконец он заговорил:

– Таббс, мой дворецкий, нашел на чердаке сундук с вещами моего отца – точнее, с тем, что прислали из Бостона после его смерти. Я в него не заглядывал… По словам Таббса, в сундуке книги и бумаги. Если хотите, я распоряжусь, чтобы его доставили на Спиннер-стрит. Вы же, со своей стороны, обещаете никому не рассказывать о том, что там найдете.

– Лорд Синклер, вы уверены, что?..

Он встал и подошел к каминной полке.

– Мисс Силвердейл, хотите вы взглянуть на содержимое сундука или нет?

– Да, но…

– Не ждите, что я успокою вашу совесть и уступлю вашим просьбам. Выбирайте.

Оливия внушала себе: порядочный человек сейчас сделал бы шаг назад. Отнесся бы с уважением к очевидной душевной боли, которую ее собеседник предпочитает никому не показывать. Возможно, сам Генри укорил бы ее за то, что она все глубже и глубже увязает в безнравственности. Но если есть хотя бы малейшая возможность обнаружить правду, она должна ею воспользоваться.

Выбор оставался за ней.

– Лорд Синклер, я обещаю с уважением отнестись к содержимому сундука.

Он не ответил, и она снова почувствовала себя виноватой. Сердце у нее сжалось. И все же она не отступила.

Он вернулся к дивану, и она сразу поняла, что перед ней прежний Синклер-соблазнитель. Он не сел, чем поставил бы ее в еще более невыгодное положение рядом с его массивной фигурой. Он улыбнулся и провел пальцем по оторочке ее рукава, отчего мурашки поползли у нее по плечу вверх. На сей раз приятное покалывание сопровождалось угрызениями совести. У нее даже дух захватило от такого сочетания.

– Мисс Силвердейл, вам понравится в Лондоне, если вы будете осторожны. Понимаю, почему вы пришлись по душе Доротее; должно быть, в вас она разглядела кое-какие собственные черты… Хорошо, я распоряжусь, чтобы завтра сундук доставили на Спиннер-стрит. Передайте вашей воинственной няне, что Джем, один из слуг, который привезет сундук, останется при ней. Можете не волноваться, Нора – женщина неглупая и понимает: вам будет безопаснее, если в доме находится надежный человек.

– Лорд Синклер…

– Нет, не портите впечатление, притворяясь, будто вас мучает совесть! Вы добились того, что хотели. Получайте удовольствие, роясь в том, что осталось после моего отца. А теперь, если позволите, меня ждут другие важные дела. Разве что вы желаете меня задержать?

Она не увидела в его темных глазах ни игривой теплоты, ни насмешливого сознания собственной силы.

Его последний вопрос был нападением, воинственным отрицанием. Поняв, что она не ответит, он рассмеялся и вышел.

Глава 10

– Боже правый, опять?

– Может быть, слухи в конце концов верны? Я им не верила, но дважды за одну неделю… Дорогая леди Барнстабл, это просто неслыханно!

– Какие слухи, леди Уэстерби? – спросила Элспет, и матроны снова сблизили головы.

Оливия раскрыла веер, гадая, сколько времени допустимо пробыть, не нарушая приличий. Потом они с леди Фелпс вежливо откланяются. То, что званые вечера уже начинают ей надоедать, – недобрый знак, но все подобные приемы в самом деле казались совершенно одинаковыми.

Слушая восторженные рассказы Бертрама о лондонском обществе, она мечтала, как выйдет за него замуж и приедет в столицу. И вот она в Лондоне, ее внимания домогаются титулованные поклонники – пусть даже из корыстных соображений. Она же способна думать только о том, как обидела лорда Синклера. Оливия уверяла себя, что времени для угрызений совести нет, но по-прежнему чувствовала себя скользкой, как слизняк, и примерно такой же аппетитной.

Она заставила себя прислушаться к перешептываниям.

– Какая же еще может быть причина? – говорила леди Барнстабл, прикрыв рот малиновым шелковым веером. – Он уже во второй раз за неделю появляется на светском рауте. Уверяю вас, такого раньше не было. Вы только посмотрите на него!

Последние слова привлекли внимание Оливии, и она взглянула в сторону, куда указывали. Она заранее догадалась, кого увидит. У входа в бальную залу стоял Лукас Синклер. Он беседовал с группой элегантно одетых джентльменов. Он находился в их группе и все же был отдельно от них. Дело было не только в его росте и смуглой коже, доставшейся ему от матери-итальянки. Несмотря на веселые огоньки в его глазах, он держался довольно настороженно, как будто был не в состоянии расслабиться. Он словно все время ожидал удара с любой стороны. Когда такой удар последует, он будет к нему готов – пусть даже окружающие ничего не заметят!

Ей снова стало не по себе, как несколько часов назад, когда он ушел с Брук-стрит. Оливия в очередной раз попыталась заглушить голос совести. Лорд Синклер заслужил свою репутацию не случайно, и нелепо так расстраиваться из-за его чувств. Если есть хотя бы малейшая вероятность, что она обнаружит в бумагах Говарда Синклера улики, проливающие свет на смерть Генри, дело того стоит. Она искала помощи лорда с единственной целью: восстановить доброе имя Генри. Если сейчас она откажется от дальнейших поисков, она предаст память своего крестного.

Лукас повернул голову, их взгляды встретились, и Оливия поняла: он сразу ее заметил. Его взгляд задержался на ней, и он отвернулся, даже не кивнув ей, не показав виду, что они знакомы, и заговорил со своими спутниками. Оливия вздохнула. Его равнодушие заставило ее вновь почувствовать себя униженной и отверженной. На целых два месяца после того, как она отказалась выйти за Бертрама, она стала парией. Обитатели Джиллингема один за другим отворачивались от нее.

Целых два месяца Оливия держалась, а потом в самом деле образумилась и уехала из Джиллингема. Она предпочла жить с Элспет, но не выходить за человека, который ей изменил, и не кланяться людям, которые с ней не здороваются. Только братья и Генри Пейтон встали на ее сторону и согласились с ее решением, хотя всю правду знал только Генри. Несправедливо, что доброта и неизменная верность Генри так дорого обошлись ему самому и его близким.

Оливия напоминала себе о самом важном. Не имеет значения, что думают о ней эти мелочные людишки. Она должна отплатить Пейтонам добром за добро. Всю жизнь Пейтоны верили ей и заботились о ней. Не следует забывать о своей главной цели. Конечно, лорд Синклер сердится на нее за то, что она обнаружила его слабость. И все же, хотя он и повеса, он верен своему слову и поможет ей. А все остальное не имеет значения.

Когда к ней подошел очередной кавалер, которому она обещала танец, Оливия лучезарно улыбнулась и постаралась продемонстрировать на нем все, чему научилась в детстве. Она завоевала еще одного поклонника.

– Разве мистер Болтон не очарователен? – шепнула Оливии Элспет. – Он вполне состоятелен. Про него нельзя сказать, что ему нужно только твое приданое. Говорят, у него обширные земельные угодья в Суссексе. И он такой красавец!

Оливия нахмурилась. Она совершенно не обратила внимания на внешность своего кавалера.

– Он чем-то похож на Колина, – заметила она.

– На какого Колина? Ах да, на Колина Пейтона… Дорогая моя, на публике не стоит так фамильярно отзываться о молодых людях, пусть даже он друг семьи. Кроме того, мистер Болтон гораздо красивее, и Болтоны принадлежат к самому изысканному обществу! Кто твой следующий партнер? Ах, сейчас вальс. Видишь, все они наблюдают и ждут, кому хватит смелости сделать первый шаг.

Оливия развернула веер и рассеянно обмахивалась им, вполуха слушая Элспет. «Олмакс», мистер Болтон, многочисленные лорды… Мысленно она вернулась в свой кабинет на Спиннер-стрит и рассматривала Стену Догадок.

Внезапно она очнулась, но не из-за болтовни Элспет, а осознав, что за ней наблюдают. Подняв голову, она снова встретила пристальный взгляд лорда Синклера. На сей раз он не отвернулся – он явно сознавал, в каком замешательстве пребывают ее поклонники, и, возможно, наслаждался ее изумлением.

– О нет!

Услышав встревоженное восклицание Элспет, Оливия настороженно повернула голову и увидела, что лорд Синклер стоит совсем рядом.

– Мисс Силвердейл, думаю, мне снова следует взять на себя ответственность и вывести вас из затруднения.

– Каким образом, лорд Синклер? Создав его?

– Боюсь, такова моя азартная натура. Когда я проигрываю, то склонен удваивать ставки.

– Оливия… – ахнула Элспет, и лорд Синклер рассмеялся, оглядев молчаливых матрон, которые следили за каждым их жестом.

– Мисс Силвердейл, вам грозит опасность не только усугубить ваше затруднительное положение, но и приукрасить его. Пойдемте, во время танца вы причините меньше вреда.

Он протянул руку. Она встала, и все вокруг замолчали.

– Вот и хорошо, – негромко заметил он, когда они очутились в центре зала. – Признаю, мне не следовало проявлять мелочность и смотреть на вас свысока. Однако ваше ответное высокомерие было бы бесполезным.

– Лорд Синклер, мне вовсе не хотелось проявлять к вам высокомерие. Вы имеете полное право на меня сердиться…

– Одно условие, – перебил ее он. – Здесь мы не обсуждаем ваши махинации! Не забывайте, что правила устанавливаю я! И вот вам главное правило: с этого момента мы проводим четкую границу между двумя мирами. В этом мире мы именно и только то, что видит светское общество. Вам ясно?

Она кивнула, и его рука снова переместилась; кружа ее, он притянул ее к себе. Неужели они танцуют всего второй раз? Танцевать с ним все равно что целоваться – очень волнующе и вместе с тем знакомо. Оливия, не думая, двигалась в унисон с ним, поворачивалась и кружилась так самозабвенно, как не кружилась ни с одним другим партнером в тот вечер.

То ли все дело было в том, что они танцевали вальс, то ли в том, как он незаметно гладил ее руку под перчаткой и талию. Не случайно его называют опасным!

– Мисс Силвердейл, наверное, я должен радоваться такому непривычному послушанию с вашей стороны. Как в глупой сказке, все продлится только до утра. Итак, ни один из перспективных женихов так и не осмелился пригласить вас на вальс?

– Теперь меня уж точно никто не пригласит, ведь я вальсирую с вами уже во второй раз! Элспет, бедняжка, пришла в отчаяние.

– Вы переменитесь. Знаете ли, у лорда Барнстабла весьма дорогостоящие привычки. А Болтон ищет жену-провинциалку, которую можно было бы отвезти к матери в Суссекс. Он ведь уже упоминал при вас свою матушку?

Оливия нахмурилась. Она не слишком обращала внимание на то, что говорил мистер Болтон, но теперь, раз Лукас о нем заговорил…

– Кажется, да. Это плохо?

– Позвольте задать вам встречный вопрос. Плохо ли, когда мужчина, который ищет жену, рассказывает потенциальной невесте, насколько идеальна его матушка?

– Возможно, это свидетельствует о том, какой он заботливый и чуткий сын.

– Возможно.

– Кроме того, мне не нравится, когда меня называют «потенциальной невестой».

– Но это неизбежно! Вы, мисс Силвердейл, утвердились на брачном рынке.

– В таком случае, лорд Синклер, я удивлена, что вы выражаете желание танцевать со мной. Второй вальс! Что подумают в свете?

– Всегда забавно немного встряхнуть лондонское общество. Кроме того, мисс Силвердейл, мне нравится танцевать с вами, хотя я удивлен, что вас до сих пор не вырвали из моих жадных рук. Ваша компаньонка глядит так, словно готова вырезать у меня сердце и швырнуть его собакам. Танец с признанным повесой не сочетается с ее планами относительно вас.

– Фу, как отвратительно! – Оливия наморщила нос. – Кроме того, Элспет не способна на такое зверство. Она знает, что никакая опасность мне не грозит и я не поддамся пустому обаянию.

– В таком случае она дура. Не переоценивайте себя, мисс Силвердейл! – Он улыбался, но одними губами, и она вспыхнула.

– Вы меня неправильно поняли… я имела в виду не вас. Я знаю, что нисколько вас не интересую… в таком смысле.

– В каком?

– Ну, вы знаете… В серьезном смысле. Я хотела сказать, что мне не грозит опасность увлечься повесой, потому что я совершенно не заинтересована в браке.

– Совсем?

Она кивнула.

– Вам известно, зачем я приехала в Лондон. А сейчас… я согласилась вести светскую жизнь, чтобы порадовать Элспет и чтобы она не мешала мне заниматься моими делами. И она рада.

– Значит, вы кокетничаете и флиртуете только ради мира в доме? Вам здесь совсем не нравится?

Она покачала головой, но поняла, что кривит душой. Здесь ей нравилось – особенно сейчас.

При последней мысли она зарделась, а потом покраснела еще гуще, когда поняла, что смотрит на его губы. Она заставила себя поднять глаза и столкнулась с его пылким взглядом.

– Хорошо, что вы не играете в азартные игры, мисс Силвердейл, потому что лгунья из вас никудышная. Ваши медово-зеленые глаза способны многое скрыть, но подводят вас, когда они вам больше всего нужны. Именно сейчас ваши глаза говорят: вы понятия не имеете, что вы здесь делаете и почему.

– А должна?

Он незаметно погладил большим пальцем ее ладонь, и она невольно сжала кулак, едва не накрыв его палец, что было строжайше запрещено во время танца. Неожиданно у нее перехватило дыхание, но не от быстрого кружения в танце. Вальс заканчивался, и ей стало грустно. Не хотелось, чтобы музыка умолкала… Никогда.

После танца Лукас не сразу повел ее к Элспет; сначала он увлек ее к окну, затянутому винно-красными шторами. Яркий фон подчеркивал его красоту. Опасный соблазнитель… Оливия понимала, что он ей не пара.

– Если вы хотите и дальше следовать той же дорогой, то да, должны. К сожалению, я хорошо изучил свет, поэтому позвольте кое-что вам объяснить. Сейчас все гадают, что такого я вам сказал и отчего вы так очаровательно покраснели. Разумеется, все считают, что я демонстрирую свою греховную сущность. Ваше же согласие во второй раз танцевать со мной приписывают лишь вашему юному тщеславию. Но предупреждаю: в следующий раз карты лягут не в вашу пользу. Здешние матроны забудут о самом весомом вашем достоинстве – богатом приданом – и начнут искать в вас недостатки. Учтите, если они догадаются, что вы лишь играете с ними и их тщеславием, вам несдобровать! Они не знают жалости…

Его слова били ее, как градины; кожа у нее на затылке стала холодной и липкой. Она дотронулась пальцами до щеки, но лицо у нее словно онемело. Даже его голос звучал приглушенно, как удары грома вдали.

– Оливия!

Она тряхнула головой, но он сжал ее плечо, слегка привлекая ее к себе. Через миг она снова услышала музыку и голоса. От пестроты и тесноты у нее закружилась голова, хотя липкая испарина прошла. Отстранившись от него, она сделала шаг.

– Все в порядке. – Голос у нее по-прежнему дрожал, и она откашлялась.

– Что с вами? – тихо спросил он, и его низкий тихий голос завибрировал в ней, словно затихающие раскаты грома.

– Я и забыла, как ненавижу эти модные корсеты! – Она покачала головой и рассмеялась.

Когда они приблизились к Элспет, он снова сжал ее руку и, нагнувшись к самому ее уху, прошептал:

– Оливия, вы никудышная лгунья. Кстати, никогда не упоминайте о корсете, если не собираетесь его снять!

Поклонившись, он ушел, а Оливия опустилась в кресло рядом с Элспет. Компаньонка молчала, а Оливия так устала, что у нее не было сил умиротворять ее. Весь остаток вечера она старательно изображала девичью скромность. Она танцевала и улыбалась всем кавалерам, которых одобряла Элспет. Вот объявили второй вальс; никто не пригласил ее. Элспет вздохнула с облегчением, когда лорд Синклер повел танцевать красивую брюнетку. Вскоре после того он ушел с группой мужчин, и Элспет снова вздохнула с облегчением. Оливия тоже. Ей необходимо было подумать в тишине.

Глава 11

На пороге ее кабинета Лукас остановился. Шесть часов. Утром Джем и Дэви доставили на Спиннер-стрит сундук. Джем остался на Спиннер-стрит; Дэви вернулся и доложил, что мисс Силвердейл дома. Джем должен был сообщить, когда она уедет на Брук-стрит, но шли часы, а от него не было ни слуху ни духу.

Значит, она еще там, в своем кабинете; несомненно, уже украсила свою Стену Догадок новыми лакомыми кусочками, которые она добыла, изучая яркое прошлое его отца.

Интересно, что она сделает, если он сейчас сорвет со стены ее паутину, усадит ее в почтовую карету и отправит домой, туда, где ей место? Нет, эта девица неумолима. И каждая ее уступка – еще одна ниточка, которая все крепче привязывает его к ней.

Он посмотрел на выцветшие и просевшие половицы за порогом ее кабинета и вспомнил странное происшествие на вчерашнем балу. На миг ему показалось, будто она вот-вот упадет в обморок, но, что бы она ни говорила, дело было совсем не в корсете. Она побледнела от потрясения. Какие-то его слова выбили у нее почву из-под ног. Неизвестность мучила его так же, как сознание, что она постоянно нарушала его границы.

Дверь открылась, и он встретил ее настороженный взгляд. Она следила за ним, как мелкий зверек за хищником. Но, должно быть, она поняла, что это он, потому что на ее лице не было ни страха, ни замешательства. Губы готовы были улыбнуться смущенной улыбкой. Но хуже всего, что он прочел на ее лице сострадание.

Будь она проклята! Его не нужно жалеть, что бы она там ни откопала.

– Ну? Вы раскопали какой-нибудь дьявольский заговор? Может, нашли зашифрованное послание от самого Наполеона?

– Я не открывала сундук, – ответила она.

– Почему, черт побери? Сундук не заперт!

– Я так и подумала, но не хотела открывать его без вас.

Ему стоило больших трудов сдержаться.

– Да ведь для того я его вам и прислал! Вы сами так хотели!

– Да, знаю. И все-таки… вам придется либо открыть сундук вместе со мной, либо забрать его назад. Хотите чаю?

Он понятия не имел, что делать. Потрясать кулаками? Уйти? Расхохотаться? Разбить проклятый сундук в щепки и бросить в огонь? Увести ее наверх и сделать с ней то, о чем он мечтал после первого поцелуя?

Он сел на диван и провел рукой по волосам.

– Бренди? – предложила Оливия.

Он кивнул. Аромат корицы пропитал весь дом, и он понял, что уже несколько часов не ел.

– У вас найдется что-нибудь поесть?

– Конечно. Должна признаться, я не была уверена, что мне понравится Джем, но у Норы болит колено, так что весьма полезно получить человека, который поможет носить тяжести. Сейчас он помогает ей укрепить щеколды на окнах в малой гостиной, так что не буду ему мешать. Сама попрошу Нору принести нам чай. Вот. – Она протянула ему бокал бренди и ушла, не дожидаясь ответа.

Вскоре Оливия вернулась и снова села за стол. Она нервничала, но, несмотря на всю ее безыскусность, он понятия не имел, о чем она думает. Он не сомневался, что ничего хорошего его не ждет.

– Я то и дело меняю мнение, – призналась она наконец. – Больше всего остального я хочу помочь Пейтонам, но не любой ценой. Поэтому я пыталась придумать другие способы справиться с задачей. Вот почему я решила навестить приходского священника, мистера Элдрича. Может быть, он все-таки поможет мне. Я попросила Джема отвезти сундук назад после того, как он поможет Норе.

Лукас поставил бокал и уставился на сундук. При мысли о том, что придется снова ставить его на чердак в Мавзолее, ему стало не по себе.

– Оливия, не все можно упрятать на место. Перестаньте. Давайте откроем сундук и посмотрим, какие сокровища в нем скрываются. Скорее всего, мы обнаружим там чей-нибудь скелет или надушенные записки отцовских любовниц. Открывайте!

Он мысленно обругал себя за трусость, потому что велел открыть сундук ей. Однако Оливия не усомнилась в его словах. Покосившись на него, она опустилась на колени рядом с сундуком и подняла крышку.

Он оказался на удивление чистым для сундука, который нетронутым простоял двадцать лет. Возможно, прежде, чем снести сундук вниз, Таббс вытер пыль не только снаружи, но и изнутри.

Она вынула верхнюю книгу, и сердце у него сжалось. Он сам купил отцу этот том «Истории Англии» Юма. Он помнил запах кожаного переплета вишневого цвета, помнил, как выбирал его в книжном магазине в Лондоне в последний раз, как был там с родственниками, – в том году, когда все пошло наперекосяк.

Она посмотрела на него, и он тоже сел на корточки рядом с сундуком и раскрыл книгу. Края бумаги немного обтрепались, помялись от частого чтения, и надпись на титульном листе выцвела, но ее еще можно было прочесть. Даже в том возрасте его почерк был похож на почерк отца. Только буквы были более закругленными, четкими и крупными.

Она прочла надпись вслух – в конце ее голос упал: «Мне не удалось отыскать первый том; я куплю его тебе, как только найду. Мистер Марли уверяет, что можно начать и со второго. С днем рождения, папа!»

Лукас захлопнул книгу и положил ее на ковер.

Они вынимали книги по одной. Почти все отец приобрел в Бостоне. Судя по ним, отец любил историю. Где-то на середине Оливия ненадолго отошла к столу и вернулась с блокнотом и карандашом. Она принялась составлять список книг с серьезностью генерал-квартирмейстера, который готовится к долгой осаде.

– Еще один список на стену?

– Списки помогают мне думать. Если вам мешает, я перестану.

– Вовсе нет. Пожалуйста, продолжайте. Необходимо записать, что оставил после себя мой отец, кроме выводка никому не нужных Синклеров.

Не обратив внимания на его слова, что, возможно, и к лучшему, она продолжила писать, а он снова принялся осматривать книги, передавая их ей по очереди. Под книгами лежали стопки документов – судя по всему, счета и расписки, связанные с судоходной компанией.

Он вздохнул и отнес одну стопку на диван.

– Я просмотрю их, хотя сомневаюсь, что здесь можно найти что-то интересное. Вы тоже беритесь за документы; может быть, что-то привлечет ваше внимание. Если найдете доказательства того, что у него были любовницы, не стесняйтесь, бросайте такие бумаги в огонь.

– А что обычно оставляют после себя любовницы? После моих настойчивых расспросов мистер Мерсер сообщил, что единственными признаками того, что у Генри была любовница, стали расшитые подушки, ваза с увядшими цветами и какая-то женская одежда – надеюсь, мистер Мерсер успел избавиться от нее до приезда Колина. Вам лучше знать, что обычно оставляют после себя любовницы… ведь у вас такой богатый опыт в этой области. Чего именно мне искать? Писем с просьбами о подарках? Жалоб на то, что их использовали, а потом отшвырнули?

Она говорила легко, почти весело, но не скрывала горечи. Лукас помнил, как она расстроилась из-за своего крестного, и укорил себя за излишнюю прямоту.

– Простите, что я вообще заговорил на такую тему. Давайте продолжим, не упоминая любовниц.

– А если не получится? Похоже, они находятся в центре нашей головоломки – по крайней мере, так кажется на первый взгляд.

– Но ведь вы считаете, что смерть вашего крестного никак не связана с возможными любовницами, вот и действуйте, как считаете нужным. Кроме того, у меня любовницы нет.

Хотя он не лгал, лучше бы ему было промолчать. Он продолжал читать, не поднимая головы, и чувствовал, как она смотрит на него с тревогой и любопытством, которые не сулили ему ничего хорошего.

– А как же леди Илфорд? Впрочем, ваша личная жизнь меня совершенно не касается.

Она говорила так серьезно, что он рискнул посмотреть на нее. Но когда он поднял голову, Оливия уже склонилась над содержимым сундука и держалась невозмутимо, как будто они говорили о погоде. На плече у нее лежал выбившийся из прически завиток, похожий на перевернутый вопросительный знак. Она поправила прическу и переменила позу, устроившись поудобнее возле сундука. Затем подоткнула юбку – теперь под материей отчетливо угадывались ее ягодицы и бедра. Он еще помнил, как обнимал ее за талию во время вальса, и невольно представил, как его рука ползет ниже…

Он крепче сжал в руке документы, представляя, как сжимает в объятиях Оливию – теплую, податливую… Он затаил дыхание, словно готовился столкнуться с опасностью. Не стоит удивляться, что у него наблюдается явное помрачение ума. Своего рода безумие уже то, что он сидит здесь и читает документы покойного отца, наедине с респектабельной, пусть и эксцентричной молодой особой, которая изменяет его жизнь, сама того не понимая.

– Ах! Смотрите!

Он не сразу услышал ее восклицание. Она вскочила, сжимая в руках пакет, перевязанный бечевкой. Оливия смотрела на него встревоженно, и Лукас пришел в замешательство. Неужели она прочитала его мысли?

– Здесь письма, написанные женским почерком. Вы… хотите на них взглянуть или мне их снова убрать?

– Подождите. Кому они адресованы?

– Говарду. Датированы 1801-м годом.

– Год его смерти. Там написано, от кого они?

Оливия замолчала. Послышался шорох бумаги.

– От Тессы.

Он не ожидал, что испытает такое облегчение. Вместе с тем на него нахлынули и другие чувства.

– Тесса – моя мать. Ее полное имя – Тереза.

– Я уберу их назад.

– Нет. Вы же хотите прочесть письма, так читайте!

– Они… личные.

– Личные?! – Он развернулся к ней лицом. – У вас, мисс Силвердейл, настоящий талант к преуменьшению. Неужели мы наконец достигли предела вашей дерзости? Читайте письма, будь они прокляты!

Он очень хотел пристыдить или рассердить ее, но лицо Оливии смягчилось. Ему не нужны были ни ее жалость, ни сострадание… К счастью, он не успел сказать или сделать то, о чем потом пожалел бы, потому что она отвернулась.

– Читайте вслух!

– Лорд Синклер, ни к чему меня так наказывать… Ведь больно, скорее всего, будет не мне.

– Читайте!

– Очень хорошо. – Она набрала в грудь воздуха и начала:

«Дорогой Говард!

Так как два дня назад я написала тебе длинное письмо, сейчас мне почти нечего добавить, и я даже не знаю, успеешь ли ты получить мое послание до отплытия. И все же не могу устоять и не написать тебе еще несколько слов с призывом скорее плыть домой. Сообщаю, что Лукас благополучно вернулся домой.

Прилагаю наглядный привет от Сэм; она утверждает, что зеленая клякса в центре – это твой корабль, который несет дракон.

Последнее время мы все очень заняты. После возвращения из Харроу Лукас взялся подготовить Чеза к поступлению в то же почтенное учебное заведение на следующий год.

Я беспокоилась, что события последних нескольких лет могли негативно сказаться на нем; спешу заверить тебя, что это не так. Сэм подбежала к нему, и на миг я испугалась, что он сочтет себя слишком взрослым для проявлений нежности, но через миг они втроем крепко обнялись и расхохотались.

Чез на седьмом небе от счастья. По-моему, он больше всех скучал по брату, хотя меньше остальных показывал свои чувства.

Я решила не говорить детям о смерти твоих отца и брата. Если даже не принимать в расчет совсем не лестные обстоятельства – хотя и вполне правдоподобные, насколько мне известно, – я рада, что, по крайней мере, причастные к делу женщины не пострадали. Я решила, что лучше подождать твоего возвращения. Надеюсь, что письмо, в котором тебе сообщают об обстоятельствах их смерти, не стало для тебя большим потрясением. Однако, как ты понимаешь, мне трудно их оплакивать.

Возможно, для нас это станет новым началом.

Я исписала почти целую страницу; спешу отдать письмо, чтобы его отнесли на почту. Приезжай скорее! И главное – береги себя. Не забывай надевать под пальто фланелевый пояс, который я тебе сшила! На корабле будет промозгло, а ты должен оставаться в тепле.

Кажется, теперь мне следует называть тебя «лорд Синклер», но я не стану. И ты не смей называть меня «леди Синклер».

Пусть моя любовь всегда будет с тобой.

С любовью, твояТесса».

Она оказалась права. Ему стало больно.

Он отчетливо помнил тот день. Странно! В голове у него всплыло все до мельчайших подробностей: Сэм бежит к нему навстречу, мама стоит на крыльце небольшого домика. Он не помнил, как они смеялись и, обнявшись, катались по лужайке. Зато запомнил свою тогдашнюю нерешительность. Он повзрослел, но испытывал радость и облегчение оттого, что вернулся домой. Маленький домик в Берфорде всегда был для него больше домом, чем загородное поместье Синклеров или лондонский особняк. В Берфорде они прожили два года, а может, даже меньше.

Иногда Лукас гадал, не были ли его воспоминания о тех двух годах детскими фантазиями. И вот мамины слова все воскресили. Для нее все было настоящим. Что бы ни натворил отец, она была счастлива и по-прежнему любила его, хотя они и прожили в браке не один десяток лет.

Нужно будет показать письмо Чезу и Сэм. Так будет правильно.

Оливия сидела со связкой писем на коленях и водила пальцем по рисунку Сэм. Потом сложила рисунок, положила назад, завязала связку бечевкой, опустила в сундук и вышла из комнаты.

В первый миг он так удивился, что не знал, как реагировать. Он догнал ее на площадке второго этажа.

– Куда вы? – Он замер на месте, увидев, что она в слезах.

– Простите меня! – прошептала Оливия. – Мне не следовало их читать. Вы правы… Во всем правы. Мне так жаль…

Он обнял ее. Хотя больше всего на свете ему хотелось отнести ее наверх, в спальню, он повел ее вниз. Когда они вернулись в кабинет, он не выпустил ее. Они вместе сели на диван. Лукас дал ей свой носовой платок, и она безудержно зарыдала. Плечи у нее дрожали, и она показалась ему на удивление беззащитной. Он рискнул дотронуться до ее рыжеватых кудрей, небрежно собранных в узел. Волосы у нее были мягкими, и от них пахло персиками. Он с трудом удержался от того, чтобы не распустить ей волосы и не зарыться в них лицом.

Она заговорила приглушенно, потому что ее лицо было закрыто платком:

– Как замечательно пишет ваша матушка! Ах, как я была не права, когда заставила вас достать письма. Все неправильно!

Он не ответил. Нет смысла отрицать очевидное. Странно, что именно письмо так на нее подействовало.

Прежде чем он ответил, дверь открылась и вошел Джем. Он нес поднос с чаем; за ним следовала Нора. Оливия встала и, подойдя к столу, повернулась к ним спиной. Нора устремила на Лукаса убийственный взгляд.

– Что-нибудь еще, милорд? – спросил Джем.

Нора вышла не сразу за Джемом.

– Он хороший мальчик. Пусть остается, если захочет. У него хорошие манеры, – продолжала она и многозначительно добавила: – Если тронете хоть волосок на ее голове, вам несдобровать… милорд!

Лукас вздохнул, когда за ней закрылась дверь. Хорошо, что Оливия убрала платок. Однако она по-прежнему рассеянно смотрела в стену; такое выражение нисколько не успокоило его. Носик чайника звякнул о чашку, когда он наливал чай. Оливия вздрогнула, вытерла лицо, высморкалась, а потом развернулась и взяла у него чайник.

– Вы правы – я пытаюсь пробить стену, но за ней ничего нет. От меня один вред. Я буду скучать по этой квартире.

– Почему? Куда вы теперь?

– Не знаю. В Йоркшир я вернуться не могу и не представляю, что вернусь в Гилфорд. Бедная Элспет! Тогда все казалось правильным, но сейчас… Да и в Лондоне не лучше. Вы правы насчет меня. Я не создана для бальных зал и парадных гостиных.

– Я так не говорил.

– Но имели в виду. Как бы там ни было, это правда. От меня и в Лондоне один вред. Я должна найти другой способ помочь Пейтонам. Мне нужно выйти замуж за Колина. По крайней мере, избавлю их от материальных затруднений.

Он молча наблюдал за ней. Иногда она двигалась очень плавно и неспешно, как будто кто-то внутри ее ждал приглашения существовать… Быть.

Ей нужен выход для всей ее сдерживаемой энергии – что-нибудь другое, а не составление списков, не игры в странствующего рыцаря и не роль приличной молодой женщины из высшего общества. Он тряхнул головой, прогоняя опасные мысли. Ничто из того, что приходило ему в голову в связи с ней, не стоило произносить вслух. И все же он не мог не вспомнить, как она стояла в церкви с молодым Пейтоном, закрыв глаза и подставив лицо для поцелуя, напряженная, покорная. Нет, так не должно быть!

– Не думаю, что вам стоит действовать поспешно, – заметил он.

Немного чаю выплеснулось из чашки, которую она поставила на стол рядом с ним.

– По-вашему, я действую поспешно, забрасывая поиски? Если мне не изменяет память, вы с самого начала убеждали меня, что именно так мне и следует поступить!

– Я по-прежнему считаю, что вы не раскроете никакого зловещего заговора. И все же не думаю, что вам следует принимать скоропалительные решения о будущем на основании горя, чувства вины и убеждения, что у вас нет другого выхода. У женщины с вашим характером и вашими средствами всегда есть несколько выходов. Предлагаю вам подумать о них, прежде чем вы совершите нечто безрассудное, например, выйдете замуж за человека, к которому испытываете всего лишь сестринскую привязанность.

Лукас не был уверен, что она его слушает. Уголки ее губ по-прежнему были опущены, и она смотрела на стену.

– К завтрашнему дню я сложу все в сундук; можете кого-нибудь за ним прислать.

– Думаю, нам следует найти компромисс.

– Какой компромисс?

– Терпеть не могу бросать задачу на полпути. Не верю, что ваши подозрения справедливы, но все же хочу взглянуть на переписку отца с Генри Пейтоном. Думаю, нам стоит до конца осмотреть документы в сундуке. Кроме того… пожалуй, я вместе с вами навещу преподобного Элдрича. Как только мы все это сделаем, мы еще раз подумаем, не гоняемся ли мы за призраками. Согласны?

Оливия повернулась к нему. В камине горел огонь, и ее глаза больше не были зелеными. Они приняли цвет расплавленного меда. Ее лицо было, как всегда, выразительным – оно отражало удивление, облегчение, немного страх. Несмотря на усталость, прежняя решительность возвращалась к ней. Однако он не заметил ничего из того, что искал. Ни благодарности за временную передышку, ни волнения, ни… страсти.

Конечно, ее реакция не имела никакого значения. Понимает она это или нет, она не сможет ни вращаться в светском обществе, теша тщеславие своей компаньонки, ни стать хорошей женой Колину Пейтону. Такие выходы не для нее.

Девушке вроде нее суждено быть провинциальной матроной в Йоркшире или честолюбивой женой лондонского пэра… Он испугался собственных мыслей. Все неправильно. Если, просто согласившись продолжать поиски вместе с ней, он немного отсрочит для нее неминуемое, так тому и быть. Хочет он того или нет, он взял на себя долю ответственности за создавшееся положение. Что бы о нем ни говорили, он никогда не отказывался от взятых на себя обязательств… Почти никогда.

Отпив чаю, она поставила чашку на стол.

– Знаете, я бы сейчас вместо чаю выпила бренди. Надо отпраздновать. Вы совершенно правы; я пока не готова признать поражение! Спасибо за то, что выразили желание пойти до конца.

Он шагнул к буфету.

– Как бы вы ни поступили, Оливия, меня не благодарите. Не забывайте, что я эгоист и мною руководят лишь корыстные мотивы!

Она пожала плечами и расправила юбки.

– Не забуду. Пожалуй, даже напишу это на стене: «Лорд Синклер – неисправимый эгоист». Наверное, лучше всего прикрепить лист к стене, чтобы не забыть. А может, найти более подходящее определение для вас. Это мой бокал?

– Нет, мой. А вот ваш. – Он протянул ей один из двух бокалов.

– Там меньше, чем у вас, почти наполовину!

– Потому что вы меньше меня почти наполовину.

– Чушь! Правда, я вешу действительно почти вдвое меньше вас, но рост у меня три четверти вашего. И потом, это мой бренди.

– Если выпьете то, что я вам налил, а потом сумеете составить связный список, получите добавку.

– Знаете, мне двадцать четыре года!

– Почти. А мне тридцать два, так что я и тут вас опередил. Берите бренди, садитесь, и вернемся к делу. Наш компромисс возможен при условии, что вы не будете спорить со мной из-за каждой мелочи.

Она села, улыбнулась, глядя на него снизу вверх, и в голове у него возникла нелепая картинка. Он готов был встать на колени ради такой улыбки. Отставив бренди, списки и смерть в сторону и продолжив то, что начал: освободив ее от забот, хлопот и мыслей о будущем, и…

Он отвернулся, стараясь ухватиться за что-нибудь, чтобы бежать, и вспомнил про пакет, который носил в кармане пальто. Он достал его и бросил на стол, а затем подошел к камину погреть руки.

– Я забыл. Это вам.

– Что там? – спросила Оливия, придвигая к себе пакет.

– Новые карандаши. Я заметил, что вы пишете огрызками. Владелец магазина уверял, что эти карандаши самые лучшие… в них качественный графит.

Она развязала бечевку и улыбнулась.

– Целая дюжина?

– А что, мало?

Он снова повернулся к камину.

– Спасибо, Лукас. За все.

– Пожалуйста. Я просто вношу свою долю в виде писчебумажных товаров – вы уничтожаете их в большом количестве. Позвольте теперь взглянуть на переписку Пейтона с отцом. Кажется, вы обмолвились, что составили список имен, которые упоминаются в письмах и документах, которые вы уже прочли.

– Да, я составила несколько списков. В одном имена перечисляются по частоте упоминания, в другом – по связям с различными сферами его деятельности. В третьем я перечислила все встреченные мною имена и фамилии в хронологическом порядке, от конца к началу. Кроме того, я пометила крестиками всех, кого Генри когда-либо упоминал при мне. Скорее всего, большинство этих людей не имеют никакого отношения к нашим заботам, поэтому я составила еще один список – тех, у кого больше точек соприкосновения… – Она замолчала и посмотрела на него с внезапной подозрительностью: – Вы смеетесь надо мной?

Он изобразил улыбку.

– Ни в коем случае! Просто мне кажется, что ваши методы одобрил бы мой дядя Освальд. Покажите мне, пожалуйста, последний список. Нам придется составить такие же списки для бумаг отца. Проверить, нет ли связи.

– Вы думаете?.. Однако сохранила ли ваша матушка письма вашего отца? Здесь только ее письма к нему.

– Не знаю. Возможно, она их все уничтожила после того, как стало известно о… Она очень расстроилась. Не знаю.

– Не важно. Простите. С моей стороны было глупо спрашивать.

– Вовсе нет. Я и правда не знаю. Даже если она их не сожгла, скорее всего, они остались в Венеции или потерялись при переезде. Вскоре после того, как отец умер, мы уехали из Англии в Италию.

– Ее семья из Венеции?

– Да… семья моей бабушки. У них огромный старинный дворец прямо на Гранд-канале. После нашего отъезда кузен устроил на первом этаже казино; наверное, сейчас здание в лучшем состоянии, чем когда мы там жили.

– Как бы мне хотелось увидеть Италию! – Оливия вздохнула. – Странно, что мои родители путешествовали по всему свету, а я за всю жизнь была лишь в трех местах – в Лондоне, Йоркшире и Гилфорде. Я всегда думала: ужасно несправедливо, что им и в голову не приходило взять кого-нибудь из нас с собой.

– Может быть, когда-нибудь вы туда поедете.

– Скорее всего, нет. Придется довольствоваться тем, что у нас есть здесь.

Она заговорила так решительно, что он улыбнулся. Как ни странно, ему снова захотелось положить руку ей на плечи и утешить. Он понятия не имел, почему у него возникло такое желание. Ясно одно: ни к чему хорошему это не приведет. Ведь он уже готов был предложить ей поехать с ним в Венецию… Нет, лучше заняться делом.

– Я разделю стопку писем пополам, и мы будем выписывать из них фамилии, имена и все, что покажется нам интересным. Я хочу, чтобы вы выписывали все сведения о вашем крестном. Все, что угодно. Сумеете?

Она кивнула; ее глаза засияли. Очень не хотелось давать ей ложную надежду, но, если он намерен вместе с ней гоняться за призраками, надо довести дело до конца. Кроме того, ему хотелось больше узнать о человеке, которого она откровенно обожала. Он сам себе удивлялся.

Глава 12

– Значит, он живет здесь? – спросила Оливия; на морозе из ее рта вырвалось облачко пара. Она плотнее запахнулась в плащ, когда Лукас помог ей спрыгнуть на землю из экипажа; он положил ее руку себе на сгиб локтя.

– Не совсем. По крайней мере, я надеюсь, что он живет не здесь. Здесь кладбище церкви Святого Стефана. Я по-прежнему не считаю, что вам стоит идти к нему вместе со мной, но, поскольку вы питаете слабость к церквям и прочим освященным местам… мне показалось, что экскурсия придется вам по душе.

– Экскурсия по кладбищу? – Она наморщила нос, но он заметил в ее глазах вспышку заинтересованности.

– Я предпочитаю разнообразие. Сама церковь за теми стенами, а здание в конце – дом, где преподобный Элдрич пишет проповеди и ухаживает за отцом. Возможно, он удивится, если мы вместе начнем забрасывать его вопросами. Возможно, наоборот, будет более откровенным. Повторяю: если вам здесь не по себе, можете подождать меня в экипаже.

– Ни за что! По-моему, лорд Синклер, вы очень удачно предложили поехать к нему вместе.

– Вы очень добры, мисс Силвердейл. Куда вы?

– Мне стало любопытно: вдруг мы найдем здесь могилу третьего Элдрича.

Он вздохнул и последовал за ней. Мерзлая земля под сапогами была твердой; низко нависшие тучи сулили снегопад. Лукас смотрел на приземистые, замшелые надгробные плиты. Некоторые из них вынули из земли и прислонили к стенам, словно черепицу для крыши. В таком хаосе почти невозможно отыскать чью-то определенную могилу. Интересно, знают ли родственники тех, с чьими надгробными плитами обошлись так жестоко, об их судьбе? Он надеялся, что нет.

– Какие интересные истории должны быть здесь зарыты! – негромко заметила Оливия, склоняясь над потрескавшимся надгробным камнем.

– Предпочитаю не такие интересные истории в более удобных местах, – возразил Лукас. – Предлагаю назначить следующую встречу в Воксхолле или каком-нибудь другом ярком и безвкусном месте. Или, возможно, вам удастся уговорить вашу компаньонку следующим летом устроить там прием. Предоставьте ей инициативу, и к тому времени вы будете замужем.

– Моя родственница разумная женщина, и хотя, возможно, она надеется, что когда-нибудь я проснусь послушной и избавлюсь от своих странностей, она знает, что едва ли я исполню ее фантазии. – Она подбоченилась и стала оглядывать могилы. – Не знаю, удастся ли нам найти могилу Элдрича в таком хаосе. Что, если его надгробная плита – одна из тех, перевернутых?

– Он умер всего три года назад. Посмотрите на более новые плиты. Вон там, видите?

Он указал на дальний угол кладбища, рядом с голыми платанами. Там камни были еще серыми и относительно нетронутыми.

– Здравая мысль, лорд Синклер! Я пойду слева, а вы смотрите справа.

Не обращая внимания на ее приказ, он последовал за ней. Глупо, но ему не хотелось оставлять ее одну, пусть даже он отчетливо ее видел. Она нахмурилась, но ничего не сказала и начала осмотр.

На полпути она остановилась.

– Как много здесь похоронено детей! Ужасно.

Он, не думая, взял ее за руку.

– Такова жизнь.

Вместо ответа, она сжала ему руку. Он накрыл ее руку своей; на его перчатку упала снежинка.

Она коснулась ее свободной рукой.

– После нескольких зим, проведенных в России, здешняя зима кажется вполне умеренной. Этот снег скоро растает, – пояснил он. – Пойдемте, скорее найдем преподобного Элдрича, доведем дело до конца, а потом я верну вас на Брук-стрит, в тепло, и вы будете готовиться к новым развлечениям, которые организовала для вас ваша родственница.

– О, завтра Элспет и леди Барнстабл устраивают прием. Потом мы идем в музей Буллока на Пикадилли, чтобы осмотреть дорожную карету Наполеона и чучела животных. Судя по всему, лорд Барнстабл увлекается зоологией.

– Весьма похвально!

– Ни к чему насмехаться над ним. Он очень достойный молодой человек. Мне всегда хотелось посещать музеи и рассматривать древности. Сама не понимаю, почему я раньше не попросила Элспет сходить со мной в музей.

– Очевидно, потому, что вы были одержимы своими заговорами?

– Очевидно. Кстати, а что вы делали в России?

Как она отреагирует, если он скажет ей правду?

Если признается, что служил мальчиком на побегушках у своего дяди Освальда и выведывал политические секреты? Очень хотелось послушать, что она ответит. Большинство его знакомых порядочных женщин испытали бы потрясение и отвращение, узнав, что он участвовал в разного рода «сделках»… а может, его операции, балансировавшие на грани закона, вызвали бы щекочущее нервы возбуждение. Ему не хотелось, чтобы Оливия отреагировала так же.

– Я выполнял поручения. – Он растирал ей руки, но она как будто ничего не замечала.

– Ваши поручения имеют какое-то отношение к вашему дяде? – Она прищурилась. – Мерсер говорил, что вы – родственник сэра Освальда Синклера.

– В самом деле?

– Да. Мистер Мерсер часто бывает весьма полезен. По его словам, хотя сэр Освальд не занимает никакой официальной должности, но Каннинг, министр иностранных дел, во всем на него полагается. Это правда?

Он перевернул ее руки; на ее ладони упали две снежинки, но почти сразу же растаяли, оставив влажные пятна на светло-желтых лайковых перчатках.

– Пойдемте, пока мы до смерти не замерзли. – Лукас чувствовал себя полным дураком. Он не мог припомнить, когда еще ему так хотелось держаться с кем-то за руку. Это было как-то по-детски.

– Ах! – Она остановилась перед надгробной плитой. – Нашла! Можно сказать, лорд Синклер, что мы с вами не зря гуляли по кладбищу. Артур Септимус Элдрич. Сомневаюсь, чтобы имя «Септимус» было распространенным, так что какова вероятность, что здесь нет никакой связи с Септимусом, о котором писал мой крестный? Теперь мы точно должны повидаться с преподобным Элдричем!

Он вздохнул, кляня злую судьбу.

– Надеюсь, он дома, потому что будь я проклят, если придется еще раз ехать в такую даль!

Она повернула к калитке и улыбнулась, глядя на него снизу вверх.

– Вы злитесь, потому что я оказалась права? Или злитесь на себя, потому что недостаточно уделили внимание Элдричам?

– Ни то ни другое. Мне холодно, я проголодался и сомневаюсь, что ваш преподобный Элдрич будет в настроении, чтобы накормить нас, если мы явимся расспрашивать его о чьей-то смерти и обвинять в сговоре со шлюхой. Более того, возможно, мне лучше подождать в экипаже, пока вы будете его очаровывать.

– Я не умею очаровывать.

– Значит, вы припугнете его и заставите раскрыть правду. Здесь могу засвидетельствовать ваши навыки.

Он скрестил руки на груди, глядя, как она обмахивается муфтой, сбивая с себя снежинки. Проклятие, как ему хотелось, чтобы она сняла шляпку; очень хотелось, чтобы ее кудри разметались по плечам. Он хотел взять их в руки, притянуть ее к себе, чувствовать, как они щекочут его, пока он…

– Лукас! Вы ведь не злитесь на меня?

– Нет, не злюсь.

– У вас сердитое лицо… Точнее, напряженное.

– Вам никогда не приходило в голову, что вы больше рискуете в моем обществе, чем без меня?

– Я знаю, что вы не сделаете ничего, чтобы намеренно причинить мне вред.

– С чего вы взяли? Иногда мне кажется, что особы наивнее вас я еще не встречал. Вы наедине со мной на кладбище на окраине Лондона! Я мог бы сделать с вами все, что угодно, и вам не к кому было бы обратиться за помощью.

Оливия задумчиво посмотрела на него; между бровями образовались две еле заметные складки.

– Лукас, я вам доверяю.

– Чтоб вам провалиться, Оливия!

Он взял ее под руку и повел с кладбища к серому зданию в конце узкой аллеи.

– Оливия, позвольте говорить мне. Сомневаюсь, что преподобному Элдричу понравится ваш стиль расспросов.

В конце концов все его предложения оказались ненужными. Экономка, низенькая, полная и добродушная женщина, сообщила, что мистер Элдрич, отец преподобного Элдрича, скончался неделю назад, и сын, исполняя волю покойного, отвез тело для похорон в Камберленд, откуда они родом. Она не ждала его до конца месяца. Оливия не скрывала разочарования.

– Вы были знакомы с братом мистера Элдрича? – спросил Лукас.

– Не слишком хорошо, сэр. Они с женой нечасто посещали дом священника. Правда, миссис Элдрич приезжала сюда несколько недель назад, но это было впервые за много лет.

– Миссис Артур Септимус Элдрич? – уточнила Оливия.

– Совершенно верно, мисс. Бедняжка! Теперь у нее никого в целом свете не осталось, кроме собачки.

Они поспешили назад через кладбище.

– У меня замерзли ноги, – призналась Оливия, когда они сели в карету. – Жаль, что я не захватила свои теплые сапоги для прогулок по вересковым пустошам.

– Нет, вам нужно забыть о ваших заговорах и сидеть в доме, в тепле. И мне тоже.

– Вы найдете миссис Элдрич или мне попросить об этом мистера Мерсера? – спросила Оливия.

Лукас тяжело вздохнул, понимая, что возражать бессмысленно.

– Я сам ее найду. Но не сейчас. А вам пора на Брук-стрит, начинается дождь.

Она посмотрела в окошко и вздохнула.

– Так и знала, что настоящего снега не будет. Очень жаль! По-моему, Лондон гораздо наряднее под белым покрывалом… Джиллингему снег безусловно идет.

– Вы по нему скучаете?

– Я скучаю по вересковым пустошам. Я скучаю по своим братьям.

В ее голосе снова угадывалось какое-то подводное течение, напряжение, которое говорило о боли, гневе – или о том и другом. Лукас понимал, что это его не касается, и все же, вопреки здравому смыслу, сел с ней рядом. Оливия чуть подвинула плед, чтобы он тоже смог укрыться. Он взял ее за руку и держал, дожидаясь, когда пройдет стеснение в груди. Теперь она была совсем рядом; под пледом он чувствовал тепло от ее бедра. Впервые ее неосознанное стремление к близости вызвало в нем не вожделение, а столь же сильное желание обнять ее, прижать к себе и пообещать, что в конце концов все будет хорошо.

Все что угодно, лишь бы она перестала грустить!

Она полна жизни, она должна улыбаться, смеяться, даже плакать… чувствовать… а не замыкаться в себе, мрачно готовясь к новому заточению. Она заслуживает большего.

Разумеется, она заслуживает больше того, что способен дать ей он. К сожалению, жизнь не всегда воздает человеку по заслугам.

– Если нам повезет, миссис Элдрич живет в Лондоне. Только не ждите от нее откровений.

– Я и не жду. Спасибо, Лукас.

– И меня не благодарите. Я сейчас… между двумя заданиями. Ваше поручение поможет мне не попасть в неприятности.

Она улыбнулась, но он видел, что глаза у нее по-прежнему печальные. Она просто загнала боль глубже.

Лукас вдруг задумался: чем сейчас занята Сэм? До отъезда в Санкт-Петербург непременно нужно наведаться в Синклер-Холл. Правда, сейчас ему никуда не хотелось ехать; хотелось остаться там, где он был. В промозглом экипаже под одним пледом с самой непредсказуемой из всех его знакомых женщин.

Глава 13

– Сегодня он тоже придет? – спросила Нора, ставя свежеиспеченный кекс на кухонный стол и любуясь своим творением.

Возможно, Нора и не одобряла присутствие Лукаса на Спиннер-стрит, но исправно угощала его своими кулинарными шедеврами. По дому плыл цитрусовый аромат, который смешивался с запахом корицы.

– Нора, он ничего не говорил, но, по-моему, придет.

– Сначала вы говорили, что мы будем наведываться в этот дом всего раз-другой, а теперь у нас лакей и горничная, а он является, когда ему вздумается…

– Нора, он приходит сюда по моей просьбе. Он помогает мне. И всегда ведет себя как настоящий джентльмен.

– Джентльмены не сидят наедине с молодыми девушками без компаньонки до глубокой ночи! Мисс Оливия, вы стали какая-то невеселая, и меня это беспокоит. От таких, как он, жди беды, хотят они того или нет.

Оливия вошла в кабинет и стала смотреть на стену. Через несколько минут в дверь тихо постучали, и сердце у нее екнуло, однако оказалось, что это всего лишь Джем.

– Можно, мисс? Я принес чай и кекс от миссис Джонс и кое-что от его светлости.

Сердце у нее протестующе сжалось и упало.

– Да, Джем? Значит, он сегодня не придет?

– Не знаю, мисс. А только он попросил меня купить грелку для ног.

– Что?!

Джем выглядел таким же удивленным, как она. Поставив поднос на стол, он принес из коридора деревянную шкатулку с резной ручкой.

– Вот, грелка для ног. Наверное, в Йоркшире такие тоже есть? Я уже положил в нее уголь на кухне. Его светлость сказали, что она может вам пригодиться.

– Так и сказал?

– Да, мисс. Я поставлю ее под стол, хорошо? Да, и еще он сказал: раз Нора привязалась к моей сестре Эбби, пусть она тоже остается на Спиннер-стрит и помогает миссис Джонс не только вытирать пыль. Вот, мисс, можете садиться.

Оливия послушно села, просто потому, что так было проще; ей очень хотелось затопать ногами и потребовать, чтобы Лукас явился немедленно! И тогда она скажет ему…

Она удобно устроилась. Раньше она даже не сознавала, какой здесь холодный пол. Будь он проклят!

– Экипаж еще стоит снаружи. Миссис Джонс попросила меня съездить с ней к драпировщику. Кажется, сегодня ей привезли не ту материю. Если вам что-нибудь понадобится, дома Эбби.

– Поезжайте, Джем. Пожалуйста, передайте лорду Синклеру мою благодарность за его великодушную заботу обо мне и сообщите, что я, разумеется, возмещу ему все издержки.

– Прямо так и передать, мисс? – Джем широко улыбнулся. – Боюсь, я все не запомню.

– Не обязательно передавать дословно. Лишь бы он понял смысл.

– Все ясно, мисс!

После того как Джем вышел, в кабинет вбежала Чернушка и направилась прямиком к грелке для ног.

Оливия слушала тишину в доме. Ноги радовались теплу, идущему от нового приобретения в хозяйстве.

– Чернушка, ты, наверное, думаешь, что эта грелка – настоящее счастье, но все не так просто, – сообщила она кошке, мурлычущей у ее ног. – Стоит мне повернуться к нему спиной, как он находит новый обходной путь в мою жизнь…

– Так и знал, что вы придадите обыкновенной грелке какой-то дополнительный смысл.

Вошел, даже не постучав! Оливия постаралась изобразить возмущение, чтобы он не заметил, как она обрадовалась его приходу.

Он подошел к камину, протянул руки к огню.

– Итак… рассказывайте, почему вы обиделись.

– Я не обиделась, – ответила Оливия. – Мне просто интересно, что еще вы собираетесь добавить в мое домашнее хозяйство, не посоветовавшись со мной.

Он покосился на нее через плечо.

– Хотите, чтобы в следующий раз я спросил у вас разрешения?

– Следующего раза не будет.

Лукас пожал плечами и сел у стола. Наклонившись, он приласкал кошку.

– Может быть, начнем сначала? Доброе утро, мисс Силвердейл. Доброе утро, Чернушка, – ах ты, подлиза!

– Доброе утро, лорд Синклер. Неужели вы нас сравниваете?

– По-моему, вы больше похожи на терьера, а не на кошку… Что сегодня приготовила Нора? – спросил он, глядя на поднос, накрытый салфеткой.

– Вас что же, дома не кормят?

– Мавзолей не дом, а меблированная пещера. Конечно, я поел, хотя оставил место для Нориных кексов. Рад, что она нашла применение апельсинам, они пахнут восхитительно.

– Значит, вы и апельсины прислали? – возмутилась Оливия.

– Не я, а миссис Таббс. Кстати, я нашел миссис Элдрич.

Она едва не выпрыгнула из кресла.

– Неужели? Почему же вы сразу не сказали?! Она живет в Лондоне? Мы должны с ней поговорить!

– Обязательно поговорим – завтра. Есть пределы моего падения, я по воскресеньям вдов не допрашиваю. Не забывайте, мы действуем по моим правилам!

Она поежилась.

– Элспет договорилась, что завтра в полдень мы с группой знакомых посетим Британский музей, но я попрошу ее…

– Нет. Повторяю, мы разделяем два мира, а значит, вы не станете менять планы. Кроме того, завтра утром у меня тоже другие дела. Я придумаю благовидный предлог для того, чтобы повидаться со вдовой, не возбуждая ее подозрений. Но вначале надо убедиться, что она дома. Завтра я сообщу вам время и место. Кто еще пойдет с вами в музей?

– Кажется, Барнстаблы и Уэстерби. Элспет называла и другие имена, но я не запомнила.

Он скривил губы, насмешливо улыбнувшись, как на публике.

– Силки затягиваются. В клубах ставят на Барнстабла, Уэстерби ненамного отстает. Завсегдатаи клубов заключают пари на то, кому из них вы дадите свое согласие. Есть и другие претенденты, например Болтон, но у него шансов меньше. Кое-кто даже собирался вписать в книгу для записей пари мое имя – после нашего второго вальса.

– Невероятно!

– Судя по всему, светское общество разделяет ваше недоумение. Во всяком случае, на меня не поставил никто.

– Нет, я не могу поверить, что можно заключать пари из-за такой ерунды. Неужели им больше нечем заняться?

Он налил чаю и придвинул к ней чашку. На поверхности расходились круги. Оливия дотронулась до ободка, стараясь не расплакаться. Братья ни разу не наливали ей чай с тех пор, как она была маленькой. Нечестно наливать ей чай, присылать грелку и карандаши, потому что ей нужно больше, гораздо больше! Она ничего не ожидала, но после того, как он небрежно отмахнулся от возможности очутиться в списке ее поклонников, ее вдруг пронзила острая боль.

Оливия зажала между пальцами карандаш. Они были такими красивыми, что ими жалко было писать. Надо будет отложить один, чтобы он всегда напоминал ей о странных днях и еще более странном мужчине, которого она заставила себе помогать. Может быть, когда-нибудь она расскажет внукам, если они у нее будут: этот карандаш подарил мне человек, который изменил мою жизнь. Она точно не знала как, но он ее изменил.

«Карандаш подарил мне мужчина, которого я люблю…»

– Что такое? – резко спросил он.

– Ничего.

– Лгунья. Вы обиделись на меня, леди Фелпс, себя или на весь мир в целом?

– На себя, – ответила Оливия, заставляя себя отвлечься от темы, которая не принесет ничего, кроме лишней боли. – Я составляю списки фамилий и интересных фактов, которые нахожу в письмах, но боюсь, если мы ничего не узнаем от миссис Элдрич, у меня закончились идеи относительно того, что делать дальше.

– Возможно, Оливия, так происходит потому, что делать больше нечего. Нет, не отвечайте, просто дайте ваши последние списки, а сами читайте дальше письма моей матери. Если найдете в них что-то, что вас смутит, не говорите мне.

Она протянула ему списки и раскрыла венецианскую шкатулку, где хранила переписку его родителей.

– Кстати, вам вовсе не обязательно дожидаться моего прихода, чтобы читать их, – заметил он, наблюдая за ней.

– А я подожду. Ешьте кекс. – Оливия развернула следующее письмо и сосредоточилась на красивом почерке леди Синклер.

Лукас был прав: глупо ждать его прихода, чтобы читать письма. Нет, она, конечно, очень хотела продолжить, когда его не было, просто казалось неправильным читать письма его родителей у него за спиной. Ей нравилось его присутствие, когда она читала о нем; она живо представляла себе его юношей.

Хотя писем Говарда у нее не было, в ответах Тессы содержалось много подсказок. Судя по ним, ей он писал совсем другие письма, чем Генри Пейтону.

Что бы он ни натворил в Бостоне, его письма к Тессе Синклер будто дышали любовью, интересом, восхищением и заботой о ней и о детях. Правда, если отец похож на сына, кто может поручиться, что в то самое время, когда Говард писал жене нежные письма, он не расточал свое обаяние на бостонских женщин и на ту молодую особу, которая, судя по всему, стала причиной трагической дуэли?

Покосившись на Лукаса, она развернула очередное письмо. При этом невольно задержала взгляд на его резком профиле и серьезной складке губ.

Он был так красив, что у нее заболело сердце.

Да, он настоящий красавец, хотя ей иногда казалось, что слово «красота» к нему неприменимо. Он, конечно, очень привлекателен – этого нельзя отрицать. Однако теперь под красивой оболочкой она видела человека. Он был глубоко изъязвлен, но, несмотря ни на что, оставался хорошим и добрым. Она и не думала, что придет к такому выводу, когда все началось.

Она позволила себе еще немного полюбоваться им. Ей захотелось подойти к нему, сесть к нему на колени, обвить его шею руками и прижаться губами к его губам… Она вздохнула и переключила внимание на письма, прогнав воспоминания образом леди Синклер.

– Над чем вы сейчас смеялись? – спросил он, возвращая ее к действительности.

– Я не смеялась. Не произнесла ни звука!

– Вам и не нужно было. – Он подошел к столу и, опершись ладонью о столешницу, склонился над ней.

Ей захотелось закрыть письмо рукой. Она не хотела, чтобы он, найдя любой предлог, забрал его.

– Ваша матушка описывала, как Сэм вступилась за гуся.

– За гуся? А ведь я это помню! Гусь принадлежал Ландри, фермеру, который жил неподалеку.

Она позволила ему читать письмо поверх ее плеча, вдыхая его аромат и наслаждаясь его близостью. Не слишком ли дерзко надеяться, что, когда она выйдет замуж, все будет вот так? Что в присутствии мужа она будет испытывать сладостное томление и жар? Она прижмется к его груди, дотронется кончиками пальцев до большой руки, лежащей на столе.

Лукас подтянул связку с оставшимися письмами, хотя Оливии очень хотелось ему помешать.

– Пожалуйста, не забирайте их… еще немного, – вырвалось у нее.

– Это всего лишь дурацкие истории. Что вы в них нашли? – поинтересовался он. – Мою матушку трудно назвать блестящим партнером по переписке. В ее письмах нет даже деревенских сплетен, только постоянное перечисление всех событий ее весьма ограниченной жизни.

– Вы даже не представляете, как вам повезло! – Она не собиралась так говорить, тем более таким мрачным тоном.

Ей целых десять секунд удавалось сдерживаться. Когда она наконец заговорила, ее слова заторопились, как овцы, которые толкаются, спеша втиснуться в закрывающиеся ворота загона.

– Мои родители были натуралистами и постоянно уезжали в разные страны, а нас оставляли в Йоркшире с вереницей нянь, гувернанток и наставников. В отсутствие родителей нашими законными опекунами были Пейтоны. Родители отсутствовали примерно по пятьдесят недель ежегодно. В письмах они в основном рассказывали о своих приключениях. Они никогда не спрашивали, как мы живем, не вспоминали, о чем мы писали им в своих письмах… Когда мы узнали, что они умерли от лихорадки в Голландской Ост-Индии, Джек вдруг разозлился на них – но было уже поздно. Теперь я уже не представляю, что чувствовала тогда. В возрасте от двух до четырнадцати лет я в общей сложности видела их меньше года… – Она помолчала. – Вы правы, в письмах, возможно, нет ничего, связанного с Генри, но все кажется таким… они полны любви.

Лукас подошел к дивану, упал на него и закинул руки за голову.

– Ну вот, я опять, – буркнул он.

– Что?

– Подчиняюсь. Вы знали, что в армии я дослужился до майора?

– Нет, не знала. Видимо, об этом не писали в светской хронике. Весьма впечатляюще.

– В самом деле? Так вот, по-моему, здесь не действуют никакие командные навыки. Я выиграл больше сражений, ведя бои с собственным дядей и закаленными политиками, чем с вами. И хотя вам не удалось оказать влияние на ваших эксцентричных родителей, должен заметить, что от всех остальных вы научились очень ловко добиваться своего. Что ж, будь по-вашему. Пока оставьте письма у себя.

Он взял документ, который читал, но через секунду отложил его.

– Вы правы, мы были счастливы. До определенного времени. В тех письмах ничего не говорится о жизни моих родителей до того, как мы покинули владения Синклеров. Мой дед был злобным ублюдком, а дядя Джон еще хуже. В семье отца называли Говард-Трус. Так его называли в лицо – каждый день. Бывало, дед спрашивал меня: где Говард-Трус прячется сегодня? Он снова что-то задумал со своей паписткой? Так он называл мою мать, потому что бабушка по материнской линии была католичкой. Наконец родители не выдержали и уехали.

Он не сводил с нее взгляда; и горькая усмешка в его глазах, как она поняла, служила всего лишь завесой его боли.

– Когда мне было десять, дядя, который сейчас, несомненно, горит в аду, попытался в пьяном виде изнасиловать мою мать. Ей удалось отбиться. Отец вызвал его на дуэль. Хотя дядя и был пьян, он одержал верх… После того как отец выздоровел, он уехал в Бостон и стал работать у своего друга Бакс теда. Дед и дядя погибли во время пожара в их охотничьем домике в Лестершире, поэтому отцу нужно было вернуться в Англию, чтобы вступить в права наследства. Помешала роковая дуэль…

Оливия робко тронула его за рукав.

– Извините, что напомнила вам о плохом. Наверное, вы мне не поверите, но мне и правда очень жаль. Я не хочу еще кому-то причинять боль.

– Я ни в чем вас не обвиняю. Никто не заставляет меня приходить сюда.

– Тогда почему вы приходите?

– Потому что хочу уложить вас в постель.

Она отступила на шаг; сердце готово было выскочить у нее из груди.

– Хотите сказать, что вы все это делаете, чтобы можно было уложить меня в постель? Я вам не верю.

– Почему?

– Почему?! Потому что я не… Вы не можете… Вы провели со мной наедине не один час и не сделали ничего, что подтвердило бы ваши слова. Особенно после того поцелуя. Если это шутка, то не слишком удачная!

– Будь это шуткой, она все равно не удалась бы. Несмотря на мою вполне заслуженную репутацию, я предпочитаю не соблазнять девственниц. Назовем это… упражнением в самоограничении. Воздержание, как считается, полезно для души, а моя душа нуждается в некотором очищении. Я не собираюсь набрасываться на вас.

– Я не боюсь, что вы на меня наброситесь. По-моему, вы нарочно прибегли к такой уловке, чтобы отвлечь меня от писем и от моих поисков. Вы пытаетесь меня отпугнуть.

У него дернулся рот.

– Оливия, вы способны ущемить тщеславие любого мужчины. Таким образом я намекаю на то, что ухожу.

– Я вовсе не собиралась…

Он поднял руку, и она замолчала.

– Я сообщу вам, где и когда мы встретимся завтра. Прощайте, мисс Силвердейл!

Глава 14

– Я побывал в Греции, милая мисс Силвердейл, и уверяю вас: здесь в музее мраморные статуи в более надежных руках, чем там, где время и стихии оказывают на них разрушительное действие; и я уже не говорю о возможных мародерах.

– Да-да, лорд Уэстерби.

– Ах, вот вы где, Оливия! – весело окликнула Оливию Элспет сзади. – Пожалуйста, подойдите ко мне и посмотрите, какую красивую урну я нашла! Уверяю вас, я никогда не видела такого изысканного орнамента!

Оливия с благодарностью отошла от своего спутника. Когда они очутились на другом конце обширной галереи, она вздохнула.

– Я не так чрезмерно самоуверенна, как лорд Уэстерби.

– Возможно, вы не настолько самоуверенны, зато упрямства вам не занимать. Оливия, ведите себя прилично! Последний час вы держались просто образцово. Еще час – и все. Неужели это так трудно?

– Нет, конечно! Мне здесь нравится. А можно нам когда-нибудь еще прийти сюда только вдвоем?

– Конечно, можно. А теперь давайте прогуляемся, пока вы не успокоитесь.

– Спасибо, что спасли меня! Воспользуюсь возможностью поискать дамскую комнату. Вам не обязательно ходить со мной.

Не дожидаясь ответа родственницы, Оливия поспешила прочь. Приятно было побыть одной, поэтому она побрела в сторону галереи Таунли. Ей хотелось осмотреть бюст Рамзеса, не слушая очередную лекцию своих спутников.

– Вы воспользовались очень старой уловкой, – промурлыкал чей-то голос совсем рядом с ней, и Оливия не успела обернуться, когда чья-то рука схватила ее за плечо, разворачивая ее лицом к большой красновато-бурой гранитной голове и торсу египетского фараона. – Нет, не оборачивайтесь. Так мы – просто два случайных зрителя этого великолепного пособия по истории Египта.

– Какой уловкой я воспользовалась? – спросила она; сердце так часто забилось от удивления при виде Лукаса, что она не сомневалась: в тишине галереи стук слышен довольно отчетливо.

– Посещение дамской комнаты, пока матроны дремлют на скамьях, а мужчины с важным видом рассуждают о вывозе сокровищ античных цивилизаций.

– Лорд Синклер, вы снова шпионили за мной?

– Ну что вы! Я заехал на Брук-стрит, чтобы сообщить вам, что сегодня вечером мы встречаемся с вдовой Элдрич и в пять часов ваш экипаж должен стоять к северу от моста Патни. Когда дворецкий сказал, что вы еще в музее, я решил лично сообщить вам о предстоящей встрече. Что-то подсказывает мне, что ваша родственница не одобрит указаний в письменном виде, которые может прочесть любой изобретательный слуга.

– Да, наверное, – согласилась Оливия. – Она очень пристально следит за моими делами.

– Я ей сочувствую. Рамзес Второй выглядел довольно внушительно, вы не находите? В Египте сохранились некоторые величайшие образчики его наследия.

– Вы и в Египте побывали?

Уловив в ее голосе нотки благоговейного ужаса, он улыбнулся.

– Мы часто уезжали туда на зиму после того, как переехали в Венецию. Один мой кузен – знаменитый антиквар. Что вы думаете о богочеловеке и священном правителе двух Египтов?

Оливия повернулась к Рамзесу.

– Если его считали богом, он наверняка хотел, чтобы подданные относились к нему как к отцу, как к человеку, которого хочется любить и который, в свою очередь, любит их. Он выглядит благожелательным. Это единственная причина, по которой вы пришли? Вы узнали что-нибудь новое?

Он вздохнул.

– Сейчас мы всего лишь осматриваем музейную экспозицию. Наш визит не служит никакой иной цели, кроме развлечения – и, возможно, просвещения. Поэтому я предлагаю вам осмотреть некоторые мои любимые экспонаты, которые, к счастью, находятся далеко от Барнстаблов и Уэстерби.

– Я должна скоро вернуться, иначе Элспет будет волноваться.

– Скажите, что вы заблудились.

Оливия улыбнулась.

– У вас на все готов ответ!

– То же самое я мог бы сказать и о вас. Сюда…

Оливия не сопротивлялась. Он подвел ее к ряду мраморных статуй. После каждого шедевра, мимо которого они проходили, голова ее становилась легче; она освобождалась от забот. Они смотрели на красивые барельефы с изображениями людей и животных из серебристого мрамора, на статуи женщин, облаченных в мраморные одежды, выполненные весьма подробно, – возможно, на изготовление каждой такой статуи уходил не один год.

В музее было тихо. Здесь царила не такая тишина, как на Спиннер-стрит, и не слышались шорохи, как зимой на вересковых пустошах, но восторжествовало молчание, которое усиливало влияние образов из сотен миров и историй, которыми дышало каждое произведение неизвестных авторов.

Оливия лишилась дара речи при виде очередной статуи. Скульптор изобразил в натуральную величину обнаженного юношу, который собирался метнуть диск. Все его мышцы замерли в напряжении. Левая рука лежала на правом колене; на ней не хватало пальца, и отчего-то из-за этой детали статуя показалась ей еще выразительнее. Было что-то утешительное в том, что за две тысячи лет статуя потеряла всего лишь палец. Подобно многим подобным статуям, эту развернули так, чтобы обеспечить некоторый налет скромности, но в данном случае попытка полностью провалилась. Оливия изумленно смотрела на полномасштабное изображение красивого обнаженного мужчины. Она даже затаила дыхание, словно ожидая, что скоро юноша метнет диск, выпрямится и предстанет перед ними во всей своей красе.

– Я совершенно не понимаю общество, – сказала она наконец, невольно понижая голос в тишине галереи. – Когда-то моя крестная сделала выговор Колину за то, что он всего лишь закатал рукава в моем присутствии – нам с ним пришлось вытаскивать собаку из болота… С другой стороны, такие скульптуры выставляют на всеобщее обозрение! В соседнем зале я собственными глазами видела матрону, сопровождающую двух совсем молоденьких девушек.

Лукас осмотрел статую и положил руку Оливии на плечо. Ей показалось, что он хочет увести ее прочь. Однако они не двинулись с места.

– Матрона, скорее всего, велит своим подопечным закрыть глаза. Сама же она, конечно, насмотрится всласть. По какой-то причине общество не так требовательно относится к историческим памятникам, как к своим современникам. Вот вам еще один пример ханжества. Но сейчас нам стоит быть благодарными… Кстати, эта статуя называется «Дискобол». Вам нравится?

– Она восхитительна! Интересно, был ли юноша-модель таким же красивым при жизни, как то, что изобразил скульптор. Кажется… если дотронешься до статуи, кожа будет теплой.

– Почему бы вам не попробовать? Здесь сейчас нет никого, кроме нас. Смелее! Перед вами всего лишь камень.

Посмотрев на рельефную лодыжку и бедро, на мышцы руки и мускулистую грудь, она попыталась про себя повторить его слова: «Перед вами всего лишь камень… Смелее…»

Она пожала плечами и протянула руку, собираясь дотронуться до холодного мраморного пьедестала, но почему-то погладила щиколотку статуи. Та, как и ожидала Оливия, оказалась холодной и твердой. Но она не убрала руку; ее пальцы льнули к мрамору и скользнули выше. Мрамор приятно холодил подушечки пальцев, и вдруг перед ее мысленным взором возник совершенно другой образ. Образ был, конечно, вымышленным; она никак не могла видеть что-то подобное в жизни. Она видела перед собой не мраморную статую, а Лукаса. Только, в отличие от каменного юноши, кожа у него была теплой. Она не убирала руку, чувствуя, как в ней разгорается пламя, да так, что ей стало трудно дышать. В крайнем изумлении она смотрела, как ее пальцы ползут по ноге статуи, обводя бугры мускулов, выше, к бедру…

Резкое движение Лукаса вывело ее из забвения. Неожиданно ее оттащили от статуи. Лукас плотно прижал ее к себе – целиком; ее ягодицы прижимались к его бедрам. Она чувствовала, как он еле заметно касается губами ее шеи под завязкой шляпки; руки он сомкнул у нее под грудью. Он держал ее целую мучительную секунду, и в ней разгорелось пламя. Она задыхалась, словно все фурии мчались за ней. Потом она освободилась, а он принялся осматривать меланхоличный бюст женщины, которая появлялась из цветка.

– Вы очень опасны, мисс Силвердейл, – сказал Лукас, не оборачиваясь.

– Вы сами велели мне потрогать статую, – ответила она, злясь и на него, и на себя, и на свою необъяснимую реакцию.

– Я велел вам только потрогать статую, будь она неладна, а не ласкать ее! Пойдемте, вам лучше найти вашу компаньонку до того, как я снова забуду, что мы в общественном месте.

– Почему? Что бы вы сделали, если бы мы не были в общественном месте?

Девушке казалось, будто после прикосновения к античной статуе в нее в самом деле вселилась какая-то древняя магия. Она чувствовала себя смелой, дерзкой… она чувствовала, как в ней бурлит кровь, она ощутила прилив жизни, огонь желания. Ей не хотелось отгонять воспоминания о том, что она почувствовала, прижавшись к нему. Как это ни пугало ее, ей хотелось запомнить свои ощущения и потом все хорошенько обдумать. Лукас, очевидно, чувствовал то же самое – во всяком случае, в тот миг. Она поняла это по тому, как он прижал ее к себе и как теперь намеренно увеличивал дистанцию между ними; в углах рта у него образовались напряженные складки. Она вспомнила его слова: «Потому что я хочу уложить вас в постель»…

Наверное, подобные слова вполне обычны для светского повесы, но сейчас Оливию нисколько не беспокоило, что для него она – одна из многих. Потому что сейчас он желал именно ее; она ощущала его желание, оно прожигало ее насквозь. Еще немного – и она тоже вспыхнет, и начнется настоящий пожар…

– Вы ревновали к дискоболу? – негромко спросила она, подходя к нему.

– Я еще не пал настолько низко, чтобы ревновать женщину к куску камня. Советую вам поскорее вернуться к своим спутникам, пока они не начали повсюду вас разыскивать…

– Оливия! А я вас везде ищу! – К ним спешила Элспет; увидев Лукаса, она раскрыла рот от изумления. – Оливия Силвердейл, ради всего святого, что здесь происходит?

Лицо у Оливии внезапно запылало. Слава Богу, Элспет не видела их краткого объятия.

– Ничего, Элспет. Я заблудилась на обратном пути и встретила лорда Синклера.

Лукас рассмеялся.

– Вы ужасная лгунья, мисс Силвердейл. Думаю, вам лучше хранить достойное молчание, а я удалюсь, прежде чем от вас потребуют других неправдоподобных отговорок. До свидания, леди Фелпс. В пять часов, мисс Силвердейл.

Они смотрели ему вслед. Оливия ждала неизбежного.

– Элспет, я не сговаривалась с ним о встрече. – По крайней мере, это было правдой.

– Потом, все потом! Я не желаю слышать его имени, пока мы не окажемся дома. Тогда вы, возможно, объясните, какая муха вас укусила и почему вы рискуете… – Элспет замолчала, заметив леди Барнстабл. – Потом! Улыбнитесь и докажите мне, что не совсем потеряли рассудок.

Оливия улыбнулась, понимая, что и это ложь. Ее разум, сердце и все остальное были окончательно и бесповоротно потеряны.

Глава 15

Лукас стоял у окна в своем кабинете. Он задумчиво дотронулся до оконного переплета. Стекло обледенело. Наверное, няня Оливии права: будет мороз. Во всяком случае, температура его настроения стремительно понижалась.

Какой черт толкнул его в музей? Джем мог доставить его записку позднее. Ему вообще не нужно было самому ездить на Брук-стрит. Пусть ее поиски и составляют смысл ее существования, но он не должен допускать, чтобы в смысл его существования превращалась она и ее дела. Он все прекрасно понимал и все же, поймав экипаж на улице возле ее дома, велел ехать к музею, а не в Мавзолей. Что за странная прихоть? Еще немного – и Оливии пришлось бы дорого заплатить за его каприз… На его совести много грехов, но он еще никогда не губил репутацию женщины.

Одно дело – возбуждать переменчивый интерес светского общества, танцуя с дебютанткой у всех на виду, и совсем другое дело – по-настоящему обнимать ее в тиши музейного зала. Если бы ее компаньонка прибежала всего на две секунды раньше, он сейчас уже скакал бы в Докторс-Коммонс за особым разрешением на брак.

Месяц назад… даже неделю назад от такой мысли кровь застыла бы у него в жилах и стала холоднее, чем вода в Балтийском море в январе.

А теперь… он больше ни в чем не был уверен.

Может быть, он слишком много лет играл в игры Освальда, жил в мире, где никто не доверял своим чувствам и редко – своему разуму. Эмоции в расчет не принимались. Лишь немногие люди – родные и друзья – были ему небезразличны. В остальном он привык не доверять своим эмоциям и не считаться с ними.

Хотелось верить, что его замешательство вызвано необычностью ситуации. Воспоминания о родителях что-то всколыхнули в нем, и он затосковал по неподдельному теплу прошлой жизни. Как только давние впечатления поблекнут, ненужные эмоции уйдут. И она утратит свою власть над ним… Странно, но ему не хотелось, чтобы все закончилось именно так.

Он вышел из кабинета и спустился на первый этаж. Его шаги гулко отдавались в огромном пустом доме, в обширном холле с винтовой лестницей, на которой когда-то висели портреты многих поколений Синклеров. Вернувшись с войны, он приказал унести все фамильные портреты на чердак. Одно дело – нехотя принять Мавзолей, и совсем другое – каждый день подниматься к себе в спальню под злобными взглядами предков. Можно ли возродить к жизни этот чудовищный дом?

Получится ли у него?

Лукас огляделся по сторонам. Прошло не одно десятилетие с тех пор, когда здесь последний раз развлекались – если можно назвать развлечениями непристойные оргии, которые устраивали его дед и дядя. При их жизни в особняк никогда не приглашали приличных людей. Планировка первого этажа также была необычной. Самое большое пространство занимала бальная зала слева от лестницы. Справа находилось еще одно помещение, почти такое же огромное. Его называли «Большим залом». Там его дед любил фехтовать. Мальчиком Лукас проводил в Большом зале много часов; фехтованию его обучал наставник-итальянец. Однако вот уже больше двадцати лет он ни разу не входил туда.

В огромном помещении оказалось на удивление чисто – надо отдать должное миссис Таббс. Дорожку для фехтования убрали, но у противоположной стены по-прежнему находилась накрытая холстом стойка с рапирами.

Он глубоко вздохнул – и сразу на него нахлынули запахи и звуки того ужасного дня, когда дядя вернулся домой пьяный и набросился на мать. Все сбежались в Большой зал на крики Тессы… Он запомнил, как яростно сражались его отец и дядя. Он снова слышал лязг металла, ощущал запах пота и крови. Тогда он подхватил Сэм на руки и, подталкивая Чеза, вывел всех на улицу. С тех пор он больше не входил в Большой зал…

– Значит, ты наконец решился войти в ужасный Большой зал. Я и забыл, какой он огромный!

Лукас с облегчением повернулся.

– Чез! Ты здесь… А мне показалось, что он меньше. Самое главное – перспектива, верно?

– Совершенно верно. Как по-твоему, здесь те же самые рапиры, на которых в тот день дрались отец и дядя Джон? – Брат подошел к Лукасу.

– Возможно. Они оба ублюдки. Без них мир стал лучше. Характерно, что оба погибли пьяные во время пожара. Достойная репетиция ада.

Лукас вынул из гнезда рапиру, подбросил ее в руке. Со временем клинки потускнели, но качество оставалось превосходным. Пожалуй, гарды тяжеловаты…

Чуть погодя Чез подал голос:

– На Пикадилли я наткнулся на Олвенли.

– И что?

– Он интересуется, неужели ты наконец-то решил найти себе жену. Говорит, что у него племянница на выданье, за которой дают неплохое приданое. Раз уж ты решил покончить с холостяцкой жизнью…

– Как любезно с его стороны!

– Так я ему и сказал. Естественно, мне стало любопытно, что вызвало такой прилив великодушия, и он просветил меня – сказал, что ты начал посещать званые вечера и вальсировать с богатыми наследницами. Точнее, с одной богатой наследницей. И хотя обычно на сведения Олвенли можно положиться, я, естественно, отнесся к его словам скептически. Но он назвал даже имя девушки – некая мисс Силвердейл. Лукас, что происходит?

Лукас выбрал рапиру и проверил баланс. Надо отдать должное деду: когда речь заходила об оружии, он всегда выбирал самое лучшее.

– Чез, ты прекрасно знаешь, что происходит. Я обо всем тебе рассказал еще до того, как ты отправился навестить Сэм.

– И тем не менее я не могу понять, почему ты общаешься с ней на людях и почему два представителя клана Таббсов отправлены к ней домой. Мне в голову пришли три возможных варианта ответа, но ни один из них меня не устраивает.

Лукас поднял рапиру.

– Просвети меня.

– Что ж, изволь. Первый вариант: тебя волнует, как бы она не раскопала лишнего, и потому предпочитаешь не спускать с нее глаз. Второй вариант: она что-то раскопала и шантажом заставляет тебя ей помогать. И третий вариант: ты намерен отклонить угрозу, соблазнив ее.

– Характерно, что версию Олвенли ты не считаешь достойной доверия.

– В отличие от Олвенли и остального мира я прекрасно осведомлен о состоянии твоих финансов. Тебе вовсе не нужно жениться на богатой наследнице.

– У меня могут быть и другие причины для того, чтобы задуматься о браке.

– Ты серьезно?! Нет, ты меня разыгрываешь! Я знаю, что у тебя не больше, чем у меня, желания населять землю новыми Синклерами. Значит, напрашивается еще одно объяснение.

– Оно может быть любопытным. Просвети меня!

– Неужели девчонка заманила тебя в ловушку? Мне казалось, что ни одна женщина не способна одержать над тобой верх. Должно быть, красотка из Йоркшира великолепна в постели.

Лукас крепче сжал рапиру, с трудом удержавшись от выпада. Он отвернулся и нарочито медленно поставил рапиру на место, стараясь избавиться от гнева.

– Будь я проклят! – воскликнул изумленный Чез. – Прости, Люк. Я неудачно выразился.

– Нет. – Лукас пожал плечами. – Ты говорил, исходя из опыта. Но больше так не делай. Она не моя любовница, она не шантажирует меня и пока не нашла ничего уличающего – надеюсь, что и не найдет. Если повезет, наша с ней сегодняшняя встреча положит конец ее расследованию.

– Почему?

– Если ее дела не связаны с именем Синклеров, какое нам дело?

Может быть, он не выказал достаточного равнодушия. Чувствуя на себе пристальный взгляд Чеза, он выбрал еще одну рапиру – просто чтобы чем-то себя занять. Неожиданно Лукасу захотелось поделиться с Чезом своим замешательством, своими чувствами. Но он не решился.

– Скоро все закончится, – сказал он вслух. По крайней мере, сейчас он говорил правду. Так или иначе скоро все закончится, потому что его терпение небезгранично. Лучше всего между ним и Оливией создать дистанцию. Тогда он подумает, что делать. Хладнокровно и спокойно.

Лукас поставил рапиру на место.

– Чез, я должен уехать на несколько часов.

– Снова мисс Силвердейл?

Он не удостоил брата ответом.

Глава 16

Экипаж замедлил ход, но не успел он остановиться, как дверца распахнулась и Лукас запрыгнул внутрь. Он бросил шляпу на сиденье и сложил вместе руки, не снимая перчаток. Лицо у него раскраснелось от мороза; на миг Оливия увидела в нем мальчика, о котором его мать писала в письмах. Он прибегал домой после прогулок в лесу; он и его брат и сестра были замерзшими, грязными и совершенно счастливыми.

– Так не пойдет, мисс Силвердейл, – сказал он через какое-то время. – Вы приехали на пять минут раньше. Вы должны научиться опаздывать – так принято в светском обществе.

Губы ее сами собой раздвинулись в улыбке.

– Я сбежала пораньше. Леди Фелпс очень сердится на меня за то, что я улизнула от нее в музее… А вечером нас пригласили в оперу.

– Ага! Значит, вы рано приехали не из опасений, что я отморожу себе… что замерзну, а потому, что вам было холодно на Брук-стрит! Простите, что вам приходится страдать за мои грехи. Мне не следовало ехать в музей.

– Чушь! Я виновата не меньше. И потом, не понимаю, чем наша… встреча в музее отличается от танца в бальной зале?

– Правда не понимаете? Для такой умной девушки, Оливия, вы иногда демонстрируете поразительную глупость. А может быть, вы нарочно? Пусть я повеса, у меня есть брат и сестра, и я не желаю портить им будущее больше необходимого.

Она нахмурилась, придя в неподдельное замешательство.

– Не понимаю!

– Оливия, я хочу сказать, что даже я должен отвечать за свои определенные проступки. Вы понимаете, что могло бы случиться, если бы тогда в галерею вошел кто-то из ваших знакомых?

Она покраснела – больше при воспоминании о странной минуте, чем от сознания возможных последствий. Конечно, она понимала, что лорд имеет в виду. Пусть он балансирует на грани, он по-прежнему вхож в высшее общество. Он помогает ей с единственной целью – не допустить, чтобы имя Синклеров запачкалось еще больше. Если бы кто-то увидел их в музее, Лукасу пришлось бы как честному человеку предложить ей руку и сердце. И она снова стала бы невестой… Опять!

А ее женихом оказался бы повеса. Опять!

– Оливия, после нашего визита к вдове Элдрич мы подведем итог. Больше никаких расследований не будет. Вы достаточно взрослая и умная девушка и несомненно понимаете: жизнь не всегда способна разрешить ваши трудности. Вы съедете со Спиннер-стрит, ликвидируете свою Стену Догадок и вернетесь к жизни благопристойной мисс Силвердейл.

– Я знаю, вы обиделись на меня, лорд Синклер, но я вам не позволю диктовать мне условия!

– Что вы, я бы ни за что не посмел диктовать. Но на сей раз меня не удастся разубедить. Я непременно напишу вашему брату и положусь на силу его убеждений. Не сомневаюсь, ваша деятельность покажется ему… любопытной.

Она вспыхнула.

– Лорд Синклер, вы бьете без промаха!

Ей показалось, что он тоже покраснел.

– Да – когда это необходимо. Мисс Силвердейл, то, что происходит, – больше не игра.

– То, что происходит, никогда не было игрой. Если вы злитесь на меня, лорд Синклер, так и скажите!

– Главным образом, мисс Силвердейл, я злюсь на самого себя. Мне с самого начала не следовало вас слушать. Как только наша встреча закончится, советую вам сосредоточиться на том, как очаровать лондонское общество.

– Даже если бы я была на такое способна, мне это совершенно неинтересно.

Он рассмеялся, но отрывистым, неприятным смехом, который ей не понравился.

– Жеманность вам не к лицу. Чем вы, по-вашему, занимаетесь последние несколько недель?

– Притворяюсь. Играю роль.

Гнев утих.

– Вы не всегда притворяетесь. Если бы вы только притворялись, ваши кавалеры не задержались бы возле вас.

– Мои кавалеры задержались бы даже возле старого окорока, обладай он моим состоянием!

– Вы себя недооцениваете! – Он широко улыбнулся, и раздраженное выражение пропало. – Не стану отрицать, ваше богатство притягивает таких дам, как леди Барнстабл и леди Уэстерби. Но поверьте мне, графиня Ливен не стала бы покровительствовать вам из-за одного вашего богатства. Она, как и я, не выносит таких, как Барнстаблы и Уэстерби. Кстати, я считаю, что, выйдя замуж за кого-то из них, вы совершите такую же серьезную ошибку, как выйдя за вашего ручного Колина!

– Я не собираюсь выходить ни за лорда Барнстабла, ни за лорда Уэстерби.

Лукас заметил, что о Колине она не упомянула. Она еще не решила, как поступить с Колином, и не хотела обсуждать его с Лукасом. Он не ответил, но, хотя он сидел так же неподвижно, в типичной для него позе, Оливия увидела, как он большим пальцем одной руки по очереди надавливает на костяшки пальцев другой – как будто перебирает четки. Она уже заметила у него такую привычку, но лишь теперь поняла: он делает так, когда напряжен и старается сдержаться.

– В своей отповеди вы не заикнулись о Пейтоне. Думаете, выйдя за своего друга детства, вы окажете ему большую услугу?

– Разумеется! Я помогу ему и его близким до конца жизни избавиться от финансовых затруднений… От затруднений, которые возникли по моей вине.

– Вы все время твердите одно и то же. Что же такого вы натворили? Почему обрекаете себя на мучения до конца жизни – а именно так произойдет, если вы свяжете себя узами брака с человеком, который совершенно вам не подходит?

Она выглянула в окошко и поморщилась: в голову вступила тупая боль. Прошлое вернулось.

– Я была помолвлена. – Голос у нее дрогнул. – Три года назад. Но отказалась выходить замуж, и родные моего… жениха подали на меня в суд за нарушение контракта. Дело удалось уладить. Отец Бертрама… моего жениха, сэр Иво… тамошний сквайр и мировой судья в Джиллингеме. После того как Генри встал на мою сторону, сэр Иво добился того, что никто не поручал Генри никаких заказов. Генри еще раньше время от времени наведывался в Лондон по работе, но постепенно стал бывать в столице все чаще. Я все время предлагала возместить Генри вред, который я ему причинила, но он благородно отказывался. Уверял, что в Лондоне у него, так или иначе, больше работы и она нравится ему гораздо больше, чем работа в Джиллингеме. Но потом Генри умер… – В груди у нее все сжалось, но она продолжала: – После его смерти мистер Мерсер любезно согласился заняться его делами… Он и рассказал мне все. К сожалению, обстоятельства смерти Генри стали известны не только ему. Сэр Иво все узнал от одного лондонского мирового судьи и распространил слухи по всему Джиллингему.

– Вас насильно заставили стать невестой этого… Бертрама?

– Нет. Я была влюблена в него.

Лукас по-прежнему сидел неподвижно, надавливая на костяшки пальцев.

– Тогда почему вы отказались за него выйти? Что он натворил?

Страдание вернулось, горячее и тяжелое. Оливия закрыла глаза ладонями.

Она покачала головой. Молчание затянулось. Его руки осторожно оторвали ее ладони от глаз. Хотя его прикосновения были нежными, взгляд его был холодным, как в первый день.

– Оливия, что произошло?

– Я узнала, что он меня не любит.

Он выпрямился и медленно кивнул, не меняя выражения лица.

– Видимо, дело не только в этом.

– Да. Наверное, я могла бы все перенести, убедить себя, что любовь придет со временем, но я… слышала его… их. Нас было три лучшие подруги – я, Фиби и Анна… Все мы немного влюбились в Бертрама, когда он вернулся из Лондона, даже Анна, хотя она уже была замужем за хорошим молодым человеком. Я очень удивилась, когда Бертрам начал ухаживать за мной, но он был таким обаятельным – он убедил меня, что я ему небезразлична. И вот как-то за несколько дней до свадьбы я вышла гулять в сад и подслушала, как он и Анна… Она плакала. Она не хотела, чтобы он на мне женился. Говорила: и без того ужасно, что она изменяет Джону; она даже не знает, от кого ребенок, которого она ждет, – от Джона или от Бертрама. Она не сомневалась, что все будут несчастны. А он… стал уверять ее, что все продолжится, как раньше, только теперь у него появятся необходимые средства.

Оливия отдышалась и продолжала:

– Мне нужно было подумать, поэтому три дня я отсиживалась в своей комнате и говорила всем, что заболела. Потом я позвала Бертрама. Сама не знаю, чего я ожидала. Он нисколько не удивился и, разумеется, совсем не раскаивался. Сказал, что я раздуваю из мухи слона и что никто мне не поверит. Они с Анной будут все отрицать. Я прогнала его. Позже он вернулся вместе с родителями. Все требовали от меня объяснений, даже мои братья, а я ничего не могла сказать…

– Почему вы не сказали правду?

– Потому что знала, что братья придут в ярость и лишний раз подтвердят нашу репутацию… Силвердейлов не случайно прозвали «дикарями». Последствия способны были повредить им гораздо больше, чем Бертраму. Кроме того, я не забывала и об Анне. Вы, наверное, понимаете, что бы ее ждало в случае скандала? И ее, и ребенка… Даже если бы все поверили Бертраму, в ней все равно бы сомневались. Ее жизнь была бы погублена. Но не это самое плохое…

– Самое плохое – Генри Пейтон.

– Да. Я пришла в отчаяние, мне так хотелось, чтобы меня выслушали, что я по глупости рассказала ему все. Он встал на мою сторону, но не мог оправдаться перед сэром Иво, потому что я взяла с него слово, что он ничего никому не скажет. Позже я переехала к Элспет и никак не могла ему помочь. А после гибели брата я замкнулась в своем мирке… Потом Мерсер сообщил о смерти Генри, и я поняла: ничего бы не было, если бы не я. Позже я поручила Мерсеру нанять сыщика с Боу-стрит, а Элспет сказала, что мы переезжаем в Лондон. Вот почему я здесь, и вот почему я думаю, что выйду за Колина, если больше ничего не получится.

Она снова представила себе свое будущее – долгое, ровное и унылое, как вересковая пустошь зимой.

– Вы по-прежнему любите своего… Бертрама?

– Разумеется, нет! – удивилась Оливия; неужели он так ничего и не понял из ее рассказа?! – Оглядываясь назад, я сомневаюсь, что осознавала, что это значит. Он был таким веселым, полным жизни щеголем… Поэтому, наверное, я хотела, чтобы это было правдой. Какой бы болезненной и унизительной ни оказалась правда, думаю, мне очень, очень повезло, что я не вышла за него.

Она перебирала край пледа, которым были укрыты ее ноги; очень хотелось, чтобы Лукас снова сел рядом с ней, как в тот раз, когда они возвращались из дома священника. Но он оставался на месте.

Наконец экипаж остановился возле скромного дома в ряду таких же домов.

Молодая горничная проводила их в гостиную; хозяйка встала им навстречу. Она оказалась не пожилой женщиной, как думала Оливия, а довольно красивой дамой между сорока и пятьюдесятью, одетой в скромное серое платье. У ее ног прыгал крошечный терьер. Ее взгляд сосредоточился на Лукасе, и на красивом лице появилась складка, как будто она узнала его.

– Вы… мистер Таббс?

– Нет, миссис Элдрич. Моя фамилия Синклер, а это мисс Силвердейл. Мы надеялись, что вы ответите нам на вопросы о некоем мистере Генри Пейтоне.

Его слова подействовали на хозяйку дома. Она не то чтобы потеряла сознание, но побледнела, ухватилась за спинку кресла и пошатнулась. Лукас поспешил вперед и взял ее за плечи, но, прежде чем он заговорил, она несколько раз глубоко вздохнула и выпрямилась.

– Оливия, у вас есть нюхательная соль? – спросил Лукас.

– Нет, прошу вас, не надо! – прошептала миссис Элдрич, усаживаясь в кресло. – Ничего не надо… Это была просто минутная слабость. – Терьер запрыгнул к ней на колени, и она обняла собачку, глядя на Оливию голубыми глазами. – Вы Оливия? Оливия Силвердейл… из Джиллингема?

– Мы с вами знакомы?

– Нет. Хотя я много о вас слышала от Генри… от мистера Пейтона. А вы… – Она повернулась к Лукасу. – Так и думала, что мы знакомы. Вы родственник Говарда Синклера?

– Его сын. Прошу прощения за путаницу, за то, что использовал имя мистера Таббса, но мы… Не важно. Можно нам сесть, миссис Элдрич? – спросил Лукас.

Вдова замигала и положила руку на лоб.

– Да… Садитесь, пожалуйста. Хотите чего-нибудь перекусить? Я не… – Она замолчала и снова посмотрела на них – они сидели на выцветшем коричневом диване по другую сторону от камина. – Зачем вы приехали?

Оливия посмотрела вдове в лицо. В ее глазах была такая боль, что Оливия на время лишилась дара речи. Ей захотелось немедленно уехать. Предстоящий разговор пугал ее.

Лукас первым подал голос:

– Миссис Элдрич, думаю, вы знаете, зачем мы здесь.

Оливия оценила прямоту Лукаса. Хозяйка дома закрыла лицо руками и приглушенно ответила:

– Да простит меня Господь… знаю, что не должна была…

– Расскажите, что случилось. Все, с самого начала! – Он говорил негромко и мягко.

– Во всем виновата я. – Вдова подняла на Лукаса глаза, полные слез. – Мне не следовало переступать черту… переводить нашу дружбу на новый уровень… Мы с Генри… то есть с мистером Пейтоном… были знакомы очень давно. Мой муж работал на лорда Бакстеда в Бостоне, Генри приехал туда по делу, и… он никогда ничего не говорил, для этого он был слишком благороден, но я все поняла. Все видела по его глазам, а он, должно быть, прочел все, что написано у меня на лице. Потом… Потом произошла та дуэль. Мой Септимус и другой человек, мистер Арчер, выступали секундантами. Лорд Синклер, мне очень жаль вашего отца! Он был очень приятным человеком, я никогда не понимала, как… но подобные слова бесполезны. Четыре года назад мы вернулись в Англию, и я снова увиделась с Генри. Он узнал о смерти Септимуса и о моих затруднениях и поспешил на помощь.

– И вы стали друзьями, – вмешался Лукас, и вдова покраснела.

– Да, так и было… Вначале. Мы в самом деле не видели в нашей дружбе ничего предосудительного. – Она покосилась на Оливию, скривив губы. – Вы, наверное, спросите: раз в наших отношениях не было ничего дурного, почему мы встречались тайно? Но общество не прощает дружбы между мужчиной и женщиной, особенно незамужней или вдовой. По правде говоря, мы оба понимали, что наши чувства, о которых мы не говорили, сохранились, хотя прошло много лет… – Миссис Элдрич глубоко вздохнула и продолжала: – Когда я сказала ему, что собираюсь уехать из Лондона к сестре в Ирландию, он предложил… изменить наши отношения. Он снял дом, где мы встречались, когда он приезжал в Лондон, а потом, в тот день… Я пришла как всегда, но на следующее утро… я проснулась, а он нет. Сама не помню, как прибежала в дом священника к зятю и рассказала ему все. Естественно, он пришел в ярость, но заверил меня, что никаких сплетен не будет.

– Вы не знали, как он справился с делом?

– Нет. Он сказал, что один его прихожанин знает человека, который может помочь. Кажется, с тех пор он со мной не разговаривает… правда, скоро я уезжаю в Корк.

Может быть, это мое наказание – если так, я никогда себя не прощу. Мы с Генри так радовались каждой встрече! Один раз он даже пришел сюда, когда я попросила его разобрать бумаги Септимуса и посмотреть, что можно сохранить, а что – выбросить.

Ах, очевидно, наша связь недостойна даже презрения… Вы меня презираете?

Последние слова миссис Элдрич произнесла с трудом. Оливия посмотрела ей в глаза – голубые глаза красивой женщины, которая слишком рано потеряла все.

Оливия искала в себе гнев или отвращение, но не нашла их. Может быть, они появятся позже. Сейчас же она лишь жалела эту женщину и Генри.

– Нет. Я даже рада, что у него была ваша… дружба. Он был хорошим человеком.

Она не собиралась доводить хозяйку дома до слез, но та заплакала. Терьер заскулил, запрыгал на коленях у хозяйки, и Оливия села рядом с вдовой на узкий стул. Она не знала, что сказать, поэтому молча пожала вдове руку и гладила терьера, пока тот не перестал скулить.

– Генри когда-нибудь говорил с вами о Говарде Синклере? – спросил Лукас, и Оливия заметила, как он напрягся.

Вдова покачала головой:

– Нет, хотя он был с ним знаком через Бакстедов. И естественно, я слышала сплетни после дуэли, хотя никогда не понимала, почему Септимусу и мистеру Арчеру пришлось покинуть Бостон просто из-за того, что они выступали секундантами. Признаю, лорд Синклер, я никогда не думала этого о вашем отце, лорде Синклере, но я не входила в тот общественный круг, в котором вращались он и Бакстеды; а Септимус не делился со мной подробностями того дня. Подобные темы не считались подходящими для… – Она замолчала, явно понимая, насколько неуместны ее последние слова.

Вдова схватила Оливию за руку.

– Знаете, мисс Силвердейл, он часто говорил о вас. Я поэтому знаю ваше имя. По-моему, он любил вас и ваших братьев, как собственных детей. Ему было очень грустно из-за того, что произошло с вашей помолвкой, но он говорил, что все к лучшему.

– Как такое возможно? – выпалила Оливия. – Ему не пришлось бы искать работу за пределами Джиллингема, если бы не мои действия!

Миссис Элдрич покраснела.

– Мисс Силвердейл, дело обстояло не совсем так. Я не хочу сбрасывать с себя ответственность и избавлять Генри от его доли вины. Он искал работу в Лондоне из-за меня, а когда подвернулся удобный случай взять дополнительные дела в Лондоне, он так и поступил. Свое решение он принял еще до… скандала с вами. Все было наоборот: он даже откладывал переезд, потому что считал, что нужен вам после того, как вы разорвали помолвку. Потом он рассказывал, какая вы смелая, взяли на себя бремя вины. Простите меня, но иногда я даже завидовала его привязанности к вам. Может быть, будь у меня дети, я бы никогда не пошла по этой дорожке. Так что, видите, если кому-то и надо взять на себя вину за его смерть, то мне. Иногда мне кажется, что его сердце не выдержало такого бремени. Я не прошу вас меня простить. Я сама не могу простить себе того, что было… Прошу лишь об одном: не надо ненавидеть Генри.

– Я здесь не для того, чтобы судить Генри или вас. Мне просто нужно было во всем разобраться. Генри всю жизнь был мне вместо отца, и я всегда буду его любить, какие бы ошибки он ни совершил. Если я могу чем-то вам помочь, пожалуйста, пишите мне через мистера Мерсера, вот адрес.

Лукас взял ее за руку, и они вышли на улицу.

– Я велел вознице ждать нас не здесь, а чуть дальше. Если нас увидят у нее на крыльце, это привлечет слишком много внимания.

Она кивнула, на ходу пряча руки в муфту. Мороз щипал ей лицо; когда он взял ее за плечо и слегка притянул к себе на узком тротуаре, ей с трудом удалось удержаться и не прижаться к нему.

Экипаж медленно катил по краю общинного луга в конце дороги, но лошади перешли на рысцу, когда кучер их подхлестнул. Лукас взял плед и осторожно укрыл ей ноги.

– Вы отнеслись к ней очень по-доброму, – заметил он, нарушая молчание.

– Она ни в чем не виновата.

– Многие с вами не согласятся. Она готова была принять все обвинения, которыми вы бы ее осыпали.

Оливия вздрогнула. Ей хотелось купаться в его доброте, его одобрении. Прижаться к нему. Но она не могла позволить себе такой роскоши. Плохо, что он считает ее неумолимой, но слушать, как он хвалит другую сторону медали, оказалось невыносимо.

– Не считайте это моей добродетелью. Прошу вас! Я не проявляла доброту, наоборот… Я с трудом сдерживалась, чтобы не броситься ей на шею. Внутренний голос все повторял: ура, в его смерти виновата не я! Вы слышали, что она сказала. Не по моей вине он очутился в Лондоне! Мне не нужно нести эту ношу, потому что ее несет она. Так что я демонстрировала вовсе не доброту, а облегчение.

Ее накрыло волной эмоций.

– Генри больше нет. Джека больше нет… Я больше никогда их не услышу, а они никогда не услышат меня! Их просто… нет. Это невыносимо!

Он положил ей на плечи тяжелую теплую руку и притянул ее к себе. Только тогда Оливия осознала, что ее бьет крупная дрожь. Странная дрожь, как у мокрой собаки. Собственное тело вдруг показалось ей чужим, маленьким и пустым…

Она почувствовала, как лента от шляпки скользнула по уху, – он развязал узел. Она подколола прическу к шляпке, но он освободил ее волосы. Потом он позвал ее по имени, зарылся лицом ей в волосы, медленно водя губами по чувствительному месту на виске. Она понимала, что он ее утешает. Маленькая ручка внутри ее протянулась вперед, как у испуганной обезьянки в клетке, которая просит угощения. Да, она просила угощения, хотя не понимала, безопасно ли это.

Вдруг ужасный страх поразил ее – возможно, и она тоже постепенно исчезает, как Джек и Генри… Пора все прекратить. Действовать. Она не может вернуться в Гилфорд и влачить там жалкое существование. Оливия выпрямилась и отодвинулась от него.

– Мы так ничего и не выяснили в связи с вашим отцом, хотя она упоминала его…

– Оливия, с этим покончено! – ответил он мягко, но непреклонно. Ей захотелось поднять руки и зажать ему рот, прежде чем случится неизбежное.

Она взмолилась:

– Но вы же понимаете, что это не…

Он поднял руку, призывая ее к молчанию.

– Все кончено. Мы больше не будем выслеживать приходских священников и вдов, даже для того, чтобы вы могли погоревать. Вам придется поискать другую цель в жизни. Вы не дура, Оливия, и наверняка понимаете, что ваши списки – не настоящий мир. Настоящий мир – то, что мы видели сегодня. Люди стараются как-то наладить жизнь, но только увязают глубже, делают ошибки и живут с ними.

Он глубоко вздохнул и повернулся к окошку.

– Я больше не хочу ничего слышать о прошлом! Я привык иметь дело с людьми, которые понимают, что делают, и понимают, какую цену им приходится платить. Вот где честная игра. А сейчас… мы все равно что задавили котенка или посадили волка в овчарню. Каждый сделанный нами шаг чреват последствиями. Судя по всему, даже наш визит к миссис Элдрич способен причинить ей вред… Мы в последний раз играем в сыщиков с Боу-стрит!

– Но что мне сказать миссис Пейтон?

– Разумеется, ничего!

Она понимала, что спорить с ним бессмысленно, но ей хотелось… нет, ей нужно было, чтобы он ее понял.

– Как я могу допустить, чтобы она и дальше думала, будто Генри умер в объятиях куртизанки? Вы не понимаете… ложь сделала Генри чужим в собственной семье. Его близкие не просто лишились отца и мужа… они как будто потеряли его дважды. Обстоятельства его смерти заставили их усомниться не только в своем будущем, но и в прошлом и настоящем…

– Вы искренне полагаете, что правда лучше Марши Пендл? Вы предпочли бы узнать, что у вашего мужа был роман с женщиной, которую он любил двадцать лет назад и с которой много лет тайно встречался? И которая была ему настолько небезразлична, что он переменил свою жизнь, чтобы быть ближе к ней?

Он снова оказался прав. Мэри будет страдать, если узнает, что у мужа была не просто интрижка с куртизанкой, а отношения более глубокие, чем те, что связывали их с мужем почти тридцать лет. Лукас верно говорит: самое лучшее – остановиться, пока она не причинила близким еще больше вреда. Ее мечты спасти Генри оказались… всего лишь мечтами.

– Оливия, все кончено. Понимаете?

– Понимаю.

«Я понимаю, что у тебя со мной все кончено, но не хочу, чтобы ты уходил. Я знаю, что рано или поздно ты уйдешь, только, пожалуйста, не сегодня…»

Хорошо, что она перестала дрожать. Зато внутри ее расползался беспросветный мрак. Она выпрямилась, беспомощная и испуганная. Она боялась не его, а пропасти, которая разрасталась между ними. Лукас был прав с самого начала, когда с отвращением отнесся к тому, чем они занимались. Теперь он ее презирает – и поделом ей! Скоро он уйдет, и не так, как в прошлый раз, когда он боялся самого себя. Ему не понравилось то, что он увидел в них обоих. И здесь она ничего не может поделать.

Оливия жадно смотрела на его чеканный профиль. Складки у губ проступили резче. Он говорил хладнокровно, но теперь, когда он уже не прикасался к ней, она заметила, как он снова начал надавливать на костяшки пальцев. Он совсем не спокоен!

Словно подтверждая ее догадку, он провел рукой по волосам и глубоко вздохнул. Она сидела молча, но ей ужасно хотелось дотронуться до него, чтобы хоть чуть-чуть помочь ему сбросить напряжение. Она крепко сцепила руки, так хотелось ей поправить ему растрепанную шевелюру. Оливия прекрасно помнила, как в прошлый раз, когда он ее поцеловал, она поддалась искушению и зарылась пальцами в его волосы, такие мягкие и шелковистые… Она вздрогнула и, не думая, придвинулась ближе и зажала его руку между своими.

– Осторожно, Оливия! На сегодня я израсходовал все свои запасы благородства. Не искушайте меня.

– Я не знаю, что еще делать.

Он снова вздохнул. Она ждала, что он отстранится, но его вторая рука накрыла ее руку.

– Вам ничего не нужно делать.

– Нет, нужно! Я не знаю, как помешать вам уйти. Я еще не готова… И никогда не буду готова.

– Судя по всему, вы получили весьма… необычное воспитание. – Он покачал головой.

– Не оправдывайте меня.

Он отдернул руку, и Оливии с трудом удалось не уцепиться за нее. Однако Лукас просто снял перчатку и перевернул ее руку ладонью вверх. Заметив чернильное пятно у нее на указательном пальце, он провел по нему своим, и волна жара обдала ее снизу вверх; ей даже показалось, что кровь у нее зашипела. Потом ее затрясло от холода; к горлу подступил ком. Ей с трудом удавалось не стиснуть ноги, потому что волна жара хлынула и туда.

– Ваши пальцы когда-нибудь бывают не в чернилах? – спросил он.

Вопрос был невинным, но либо ее внутренний огонь, либо хрипотца в его голосе все перевернули у нее в голове. И все же она попыталась ответить.

– Редко. Только когда у меня заканчиваются чернила и приходится писать карандашом. Но вы не правы, если думаете, что все дается мне легко или что я не испытываю вины из-за своих поступков, – ответила она, пожалуй, чересчур пылко.

– Я понимаю. Не думаю, что вам что-то дается легко. Хотя так было бы гораздо лучше. Но вы, Оливия, – очень бескомпромиссная особа. Вы хотите, чтобы все работало, но не верите, что все будет делаться само по себе. Значит, в прошлом дела у вас шли по-настоящему плохо. Я рад, что вам стало чуточку легче, но, как вы только что поняли, этим ничего не исправишь. Во всяком случае, разумным способом. Поймите же, наконец: вы занимаетесь поисками, чтобы отложить мысли о том, куда двигаться дальше. Вы бежите, Оливия. Вот и все.

– Что ж, вы тоже бежите. Разве не этому посвящена вся ваша жизнь?

– Разница между нами в том, что я признаю свое бегство. Я не стараюсь облечь его в красивую оболочку, не утверждаю, будто ищу истину, справедливость, искупление – или прочую чушь.

– Вы правы. Я больше не буду…

Высвободившись, она поднесла его левую руку к своей щеке и провела губами по его ладони. Она действовала бездумно, но, как только ее губы коснулись его кожи, процесс захватил ее. Она замерла – и ей показалось, будто весь мир тоже замер.

– Оливия, я вас предупреждал! – глухо прорычал он.

Но поскольку она считала, что они сидят рядом в последний раз, она решила, что не позволит ему уйти, хотя бы без… она снова провела губами по его ладони; собственное дыхание согревало ей губы. Целуя ложбинку между большим и указательным пальцами, она почувствовала, как он дрогнул. Потом она коснулась ложбинки языком, провела вверх, к подушечке большого пальца, пробуя его на вкус. От него пахло мускусом, землей, жизнью… чем-то родным и знакомым с детства и вместе с тем совершенно новым.

– Оливия! Проклятие, так нельзя! Слушайте меня! – Он говорил грубо, но не отпрянул, даже наоборот: сложив пальцы вместе, провел подушечками по ее губам, отчего она затрепетала.

– Слушаю, – прошептала она.

Она улавливала напряжение в его руках, в его голосе. Она ощущала его каждой клеточкой своего тела. Тело велело ей действовать, пользоваться, брать, что хочется, и отдавать… Не думая, она взяла кончик его пальца в рот между зубами и легонько прикусила. Он застонал и выдернул руку, но только для того, чтобы схватить ее за плечи.

– Послушайте! Мы не можем этим заниматься, тем более здесь и сейчас.

– Где и когда? Вы сказали, что для вас все кончено. Другого времени не будет.

Она понятия не имела, что ее подталкивало – дерзость или страх. Она знала одно: она не хочет, чтобы он уходил. И дело давно уже не связано ни с Генри Пейтоном, ни с его отцом. Все дело в нем самом… Оливии стало страшно. Полуобернувшись, она привстала на колено, схватила его за лацкан пальто и запрокинула голову, подставляя ему губы.

Он схватил ее за руки выше локтей, как будто желая ее успокоить. Однако она чувствовала, как часто он дышит, как дрожат его пальцы у нее на предплечьях. Его губы были твердыми, гладкими; она словно скользила по полированному и нагретому солнцем мрамору. Она проверяла их податливость и напоминала себе, каким чудесным был их прошлый поцелуй, как он затянулся и как с тех пор не давал ей покоя. Невозможно было даже думать о том, что он уйдет. Что сейчас они вместе в последний раз.

«Не думай, Оливия! Начнешь думать – и он уйдет».

Ее ладони скользнули ему под галстук; пальцам не терпелось дотронуться до его кожи. Что на нее нашло? Приоткрыв рот, она коснулась его губ кончиком языка, провела по ним, словно пробуя их на вкус. Она ласкала пальцами его шею и затылок, и все внутри расширялось и согревалось.

– Оливия! – хрипло прошептал он, и одна его рука обхватила ее затылок. Она почувствовала, в каком он страшном напряжении, какие силы борются в нем; впервые она поверила в то, что он не шутит.

Он в самом деле желает ее.

– Да, – прошептала она, прижимаясь к нему.

Его рука обвила ее талию; он притянул ее к себе, и она почувствовала, как по всему его телу пробежала дрожь. Она поняла, что все его силы уходят на борьбу с самим собой. Она выгнулась, подставляя ему себя. Пальцы словно сами по себе перебирали шелковистые пряди – его черные, как вороново крыло, волосы оказались гораздо мягче, чем она думала. Он был весь соткан из противоречий, напряжения и губительного соблазна…

– Лукас, поцелуй меня еще раз.

Наконец он повиновался. Он целовал ее страстно, и ее робкие ласки перешли в жадное исследование. Его губы обжигали, руки воспламеняли каждый кусочек ее тела, и она поняла, что пропала. Ей очень хотелось раздеться, а когда он приподнял ее и усадил на себя верхом, она выгнула спину, стараясь теснее прижаться к нему, вплавиться в него всем телом. Он жадно целовал и покусывал ее губы. Его дыхание охлаждало и одновременно воспламеняло чувствительную плоть. Она застонала и глубже зарылась ему в волосы, умоляя его не останавливаться.

Экипаж повернул за угол и качнулся; ее швырнуло на него; он сжал ее ягодицы, прижимая ее к выпуклости, которая давала представление о силе его страсти. Конечно, ей недоставало опыта, но она знала, что означает эта жаркая выпуклость. Она вспомнила, как Бертрам обнимал ее, тоже прижимаясь бедрами. В такие минуты он краснел и часто дышал. Ей не слишком нравилось его возбуждение; оно не сочеталось с ее мечтами о нежных поцелуях. Зато теперь этот верный признак мужского желания еще больше распалял ее. Ей хотелось снова ощутить его страсть, хотелось прижиматься к нему голым телом, обладать им…

Она застонала, разводя ноги как можно шире, насколько позволяли юбки, стараясь приладиться к нему. Хрипло вздохнув, он сжал ее бедра и чуть приподнял, но не отпустил. Затем усадил ее на свои колени и крепко прижал к себе, утопив лицо в ее волосах.

– Мы сошли с ума. Опомнись, мы в экипаже!

Голос у него стал несчастным. Оливия не сразу отважилась заглянуть ему в лицо. Глаза у него стали черными как ночь, и сердце у нее екнуло – она прочла в его взгляде губительную смесь желания и раскаяния. Складки в углах рта стали еще резче.

Она не сомневалась, что он хочет уложить ее в постель. Наверняка такое же желание он испытывал с десятками других женщин. Скорее всего, он хорошо умеет, когда нужно, избавляться от искушения. Скоро, очень скоро все закончится, и она останется… с чем?

Она положила голову ему на плечо, а руку – на грудь.

– Лукас, поедем со мной на Спиннер-стрит! Я придумаю, что сказать Элспет. Только на сегодня! Больше я ничего не прошу.

– Ты сама не знаешь, о чем просишь!

– В том-то и дело, что не знаю! Я хочу это выяснить и хочу, чтобы ты мне показал. Несправедливо, что ты все начал, а потом заставляешь меня гадать. Как будто внутри меня горячий воздух… как в воздушном шаре, но я не знаю, куда лететь. Но мне очень хочется узнать. Должно быть, у тебя была целая сотня женщин… Одной больше, одной меньше…

Он обхватил ее лицо ладонями и прижался лбом к ее лбу.

– Ты сильно преувеличиваешь, но даже в таком случае ты – не «еще одна женщина», Оливия. Ты не та, с кем мне хотелось бы просто играть. Ты заслуживаешь лучшего, чем… то, что ты предлагаешь. Когда-нибудь ты полюбишь достойного молодого человека. Не зануду вроде Колина, а по-настоящему достойного… и тогда ты пожалеешь…

Она отпрянула от него и забилась в угол. Дрожащими пальцами застегнула накидку.

– Скажи, что не хочешь, Лукас! Не начинай разглагольствовать о том, во что ты даже не веришь.

– Оливия!

– Нет! Мне надоело выслушивать, что для меня правильно и хорошо. Сначала братья, Пейтоны и Элспет, а теперь ты. Я и от них не терпела ничего подобного и, разумеется, не потерплю выговора от тебя. Я сама решаю, что мне нужно и что для меня хорошо. Если хочешь уйти – уходи.

– Оливия, послушай!

– Нет!

Он постучал по стенке экипажа; кучер притормозил.

– Может быть, не здесь и не сейчас, но ты выслушаешь меня, и мы все решим раз и навсегда. Завтра в полдень я приду на Брук-стрит. Будь дома! – Не дожидаясь ее ответа, он распахнул дверцу и скрылся во мраке.

Глава 17

Она почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд.

Оливия рассматривала зрительный зал Королевского театра «Хеймаркет» из ложи леди Уэстерби. Зал был полон; зрители взволнованно переговаривались. Вдруг она увидела Лукаса. Он стоял в ложе напротив в окружении знакомых. Почти всех их Оливия видела на балу у графини Ливен. Некоторые были одеты в иностранную форму, сверкавшую медалями и шелковыми орденскими лентами. На сей раз он едва заметно ей поклонился, но не улыбнулся. Она не была уверена, что ей следует отвечать. Может быть, лучше, если бы он вообще не обратил на нее внимания.

Она повернулась к лорду Уэстерби, стараясь подавить замешательство, горечь и смущение. Лорд Уэстерби как раз пересказывал ей либретто оперы, которую они собирались слушать. Она улыбалась, но мысли путались.

Лукас снова прав, будь он проклят! Она на такое не способна. Выйти за Колина. Возможно, и была способна раньше… до того, как она познакомилась с Синклером… И она, и Колин заслуживают лучшего. Можно наверняка найти другой способ помочь Пейтонам; в изобретательности ей не откажешь. Генри сам выбрал свой путь, и теперь она должна выбрать свой.

Знать бы только, что это за путь!

И возвращаться в Гилфорд она тоже не хотела. Самым логичным решением было бы остаться в Лондоне с Элспет и вращаться в светском обществе. Наслаждаться вниманием потенциальных женихов, привлеченных ее богатством.

Глаза словно сами по себе снова переместились на ложу напротив. Рядом с Лукасом стояла высокая блондинка; она по-хозяйски положила руку ему на плечо. Волосы у нее были светлыми, как серебро. На фоне ярко-красной обивки ложи его профиль казался вырезанным из бумаги. Он улыбнулся стоявшей рядом красавице. Оливии вдруг стало трудно дышать; изнутри поднималось что-то черное и вязкое. Она перевела взгляд левее и увидела, что сосед Лукаса смотрит на нее в упор. Он мог бы показаться близнецом Лукаса, только волосы у него были чуть длиннее, а глаза светлее. Оливия догадалась: наверное, это его брат Чез. Когда их взгляды встретились, Чез сердечно и доброжелательно улыбнулся ей. От удивления Оливия улыбнулась ему в ответ.

– Оливия! К сожалению, я уронила веер, – резко сказала Элспет. – Помогите мне найти его! И примите к сведению: флиртовать с Синклером плохо, но флиртовать с двумя Синклерами – форменное безумие!

Она надеялась отдохнуть, но оказалось, что к Моцарту она совершенно не готова. Ничто здесь не напоминало скромные домашние концерты, к которым она привыкла в Джиллингеме. Если бы только ей позволили, она бы выбралась из ложи и устроилась калачиком на краю сцены. Она слушала бы музыку и умоляла музыкантов не останавливаться. Впервые за много недель она наслаждалась жизнью.

И любовью.

Хотя она не смотрела на Лукаса, она его чувствовала. Музыка словно очистила для нее горизонт, на котором остались только он и ее ничем не сдерживаемое желание, которое толкало ее к нему. Все стало таким простым и ясным! Музыка все сказала за нее, словно любовное послание без слов; музыка выразила все, что она поняла, но не осмеливалась произнести вслух.

В конце первого действия грудь у нее сжалась, глаза щипало от слез. Да, она пока не знала, куда идти дальше, но знала, что ей хочется чувствовать.

– Люк, оказывается, ты и половины мне не рассказал! Она – настоящий пылающий уголек.

– О чем ты, дьявол тебя побери? – спросил Лукас, осматривая толпу зрителей в фойе.

– О мисс Силвердейл. Она слушала музыку так, словно от нее зависела вся ее жизнь.

Лукас, к сожалению, тоже это заметил. Во время оперы он не замечал почти ничего другого.

Музыка стала задником, на фоне которого представала ее напряженная, завороженная фигура. Она всей душой отдавалась музыке, представлению. К концу первого действия она выглядела измученной, побежденной и в то же время возродившейся к жизни.

– А я-то думал, ты приехал в Оперу, чтобы понаблюдать за Разумовым, – продолжал Чез. – Я не знал, что мы приехали сюда не по делу, а удовольствия ради. Кстати, вот и моя будущая невестка! По-моему, мне нужно ей представиться. Нет? В таком случае ты нас познакомь. Пойдем, не стесняйся.

– Будь ты проклят.

– Согласен, но потом.

Лукас не удивился, заметив, как удивление сменяется враждебностью на лице леди Фелпс, когда они с Чезом подошли к их группе. Уэстерби слегка напряглись.

Он предпочел бы именно сейчас не встречаться с Оливией, но все лучше, чем позволить Чезу подойти к ней в одиночку – а он, несомненно, так бы и поступил. И потом, если уж пойдут слухи, а они, к сожалению, пойдут… После того, как он познакомит ее с братом, слухи примут совершенно иное направление. Впрочем, он понятия не имел, что будет дальше, потому что ступил на абсолютно новую для себя территорию. После той злополучной поездки в экипаже его мучили угрызения совести. Но все они испарились, когда он смотрел, как она слушает Моцарта. Он понимал одно: в жизни Оливии не будет ни Уэстерби, ни Барнстабла, ни этого отвратительно хорошенького мальчика Колина. В ее жизни будет только он.

Все очень просто.

Когда они подошли, Оливия нерешительно улыбнулась, хотя ее глаза по-прежнему лучились восторгом. Кроме того, она немного насторожилась – как всякий раз, когда они встречались на публике. Она как будто сама не понимала, кто она и кто он за пределами их мирка на Спиннер-стрит. Да и сам Лукас тоже уже ничего не понимал.

Две группы обменялись вежливыми приветствиями, как враждующие фракции, которые обсуждают перемирие, и он повернулся к Оливии:

– Позвольте представить вам моего брата, мистера Синклера. Чарльз, ты, кажется, еще незнаком с леди Фелпс и мисс Силвердейл.

– Нет, иначе я бы непременно запомнил их, – негромко ответил его брат, кланяясь.

Лукас не стал слушать, как брат флиртует и болтает глупости; он не вникал и в веселые ответы Оливии. Он наблюдал за ее лицом, смотрел, как в ее глазах пляшут золотистые искорки.

Он понял, что пропал.

– Лукас, ты со мной согласен?

– Что?

– Я считаю, что каждый любитель музыки должен побывать в венецианском театре «Ла Фениче», – повторил Чез. – И дело не только в музыке. Интерьер театра таков, что ты как будто попадаешь в музыкальную шкатулку… Наша матушка обожала музыку, дважды в неделю во время сезона она водила нас туда и заставляла часами слушать Корелли и Скарлатти.

– Ах да, – вмешалась леди Уэстерби. – Помню, родственники леди Синклер – венецианцы. Венецианцы – очень милые и благородные люди. Правда, я никогда не понимала, почему они решили построить город на воде. Подумать только, как там сыро!

– Не знаю, как насчет сырости… – заметил лорд Уэстерби, с улыбкой глядя на Оливию; его бледное лицо порозовело. – Я бы не возражал против того, чтобы осмотреть старинные развалины и все такое. Палминтер, кажется, только что возил свою молодую жену в Грецию…

В другое время Лукас пожалел бы человека, который так неуклюже и так откровенно говорит о своих намерениях. Кроме того, он знал, что этот милый, хотя и несколько полноватый молодой человек не имеет никаких шансов в глазах Оливии. И все равно он не смог удержаться от ревнивого презрения.

– Там можно подобрать красивые предметы для фамильного имения в Дербишире, – оживленно продолжал Уэстерби, перейдя на рассказ о своих обширных владениях.

Оливия вежливо слушала и улыбалась. Лукасу показалось, что она старательно прячет следы «дикарей Силвердейлов», как пряди волос, которые выбились из модной прически. Он не хотел, чтобы она становилась благонравной и жеманной. Ему хотелось, чтобы она оставалась такой дерзкой, как на Спиннер-стрит. Он хотел, чтобы она хмурилась, глядя на свои списки, и прикалывала их к стенам, а он помогал ей – согревал ей ноги, удовлетворял ее тело и занимал ее разум жизнью.

Она нужна ему.

– Нам не пора уходить, леди Уэстерби? – спросила леди Фелпс.

– Вы не останетесь на второе действие? – удивился Лукас.

– К сожалению, нет, лорд Синклер. Мы обещали быть на званом вечере леди Хейзелмир, правда, леди Уэстерби?

Чез дождался, когда они отойдут подальше, и обратился к Лукасу:

– Подбросили кошку на голубятню! Ты заметил, как жадно на нас смотрели из всех углов? Интересно, что будут говорить после того, как ты представил мисс Силвердейл своего брата? Что ты собираешься делать дальше?

– Во всяком случае, я не собираюсь ничего обсуждать с тобой здесь.

– Намек понят. Здесь слишком людно. А знаешь, что в ней самое притягательное?

– Нет… и что же? – Лукас вздохнул.

– Я понятия не имею, о чем она думает на самом деле. Она абсолютно непроницаема! В ней слишком много слоев. Иногда она сбрасывает верхний слой светской молодой женщины, и под ним мелькает любопытство и смех. Но под ними есть еще слой – и, судя по всему, не один. Как будто ты в зеркальном зале; все время гадаешь, где она настоящая. Ты со мной согласен?

Лукас вынужден был согласиться с братом.

Глава 18

Всякий раз, как Лукасу казалось, что ниже падать уже некуда, оказывалось, что он не прав.

Безусловно, он пал еще ниже, когда решил присоединиться к Ливенам, стоило тем упомянуть, что они должны из вежливости заглянуть на званый вечер к леди Хейзелмир. Он понимал: лучше пойти с Чезом в клуб или вернуться домой. Но и шумный клуб, и тихий Мавзолей казались ему сейчас невыносимыми.

Как бы там ни было, ему совсем не следовало появляться на очередном совершенно безобидном и в высшей степени скучном званом вечере. У него имелось одно важное преимущество перед незадачливыми поклонниками Оливии: он точно знал, где и когда ее можно встретить. Кроме того, он точно знал, что он намерен с ней сделать. Каким бы неподходящим женихом он ни казался для порядочной девушки, он считал, что подходит ей гораздо лучше, чем любой из окруживших ее кавалеров. И как бы пристойно Оливия ни вела себя под неусыпным взором леди Фелпс, она так же не подходит на роль лондонской светской дамы, как Сэм. Лукас перестал ругать себя за то, что допустил очередную оплошность. Он больше не мог думать ни о чем, не связанном с Оливией. Он понял: чувство, которое им владеет, – не просто преходящее, пусть и сильное, влечение и не любопытство, вызванное желанием раскрыть тайны прошлого.

Единственная трудность, о которой упомянул Чез со свойственной ему беспощадной откровенностью, – Лукас понятия не имел, что думает по этому поводу сама Оливия.

Он не сомневался в том, что ее влечет к нему, – в экипаже она высказывалась и вела себя настолько откровенно, что чуть не стала причиной катастрофы. Он не сомневался и в том, что нравится ей, что ей приятно проводить с ним время, что она ему доверяет – до определенной степени. Но хотя подобные мысли льстили его самолюбию, он не знал, питает ли она к нему те же чувства, что и он к ней. Ему трудно было назвать собственное состояние любовью. Ему казалось: как-то неправильно зависеть от чувства, в существовании которого он сомневался всего две недели назад. Тогда он допускал в принципе, что любовь существует, но находится за пределами его способностей. Если то, что так крепко сжало его сердце, разум и пах, и есть любовь, значит, любовь действительно серьезный недуг; понятно, почему поэты уделяют любви столько внимания.

Больше всего остального ему хотелось стать для нее таким же незаменимым, какой Оливия стала для него. А он понятия не имел, нужен ли ей.

И вот он вошел в особняк леди Хейзелмир. Просторную бальную залу освещали три огромные люстры, в которых горели сотни свечей. Он смотрел на тот мир, который всячески старался избегать, выискивая в море модных шелков, перьев и порхающих вееров рыжеватые кудри самой невозможной девушки на свете. Сердце у него колотилось так, словно в спину ему вонзил кинжал наемный убийца.

– Крошка Силвердейл? Шансы Уэстерби все время повышались, но после того, как в состязание за ее руку готов вступить Синклер, не стану напрасно тратить наличные. Говорят, он специально приехал в Оперу, чтобы поговорить с ней! Более того, он познакомил ее с братом.

Лукас замер на месте. Приглушенные голоса доносились сзади, из карточного салона, отделенного от бальной залы несколькими горшками с пальмами.

– В самом деле? Он поступил опрометчиво, ведь его брат – такой же повеса, как он сам. Все это очень мило, мой дорогой Форсайт, но я только что услышал еще более волнующее известие. Судя по всему, богатая наследница сама не знает, чего она хочет! – Лукас сразу узнал голос Родни Пейджа, стареющего развратника и сплетника; Синклер осторожно подошел ближе к перегородке.

– Что такое, Пейдж? Можете рассказать подробности? – с жадностью спросил Форсайт.

– Да, могу. Я получил весьма любопытные вести из провинции. Сегодня у портного я наткнулся на Хэмилтона. Бедняга вернулся только что – он наносил супружеский визит жене где-то на диком севере. Речь зашла о последних пари в клубе «Ватье». Кажется, наследница Силвердейл родом из городка, который расположен рядом с тем, где побывал Хэмилтон. Оказывается, у нее там есть прозвище… Ее прозвали Джиллингемской кокеткой. – Для вящего эффекта рассказчик сделал паузу. Послышался шорох: его собеседники подошли ближе. – Оказывается, она бросила жениха у самого алтаря! Родственники бедняги подали на нее в суд за нарушение обещания – и выиграли дело.

– Пейдж, что там за сплетни о наследнице Силвердейл?

– Не сплетни, а чистая правда. Она была помолвлена с каким-то малым, но выгнала его за день до венчания. Родные решили отправить ее к родственнице, чтобы переждать скандал. Она не только богатая наследница, но и довольно милая малышка. И все-таки осторожность не помешает. Кому-нибудь следует предупредить Барнстабла, чтобы он бежал, пока не обожжется.

– И Уэстерби тоже. Проклятие! Я лучше поменяю ставку. Если девчонка, как вы говорите, кокетка и ветреница…

– Очень может быть. Я сам видел, как она строила глазки Синклеру. Высоко метит! Наверное, думает, что он обанкротился и ему нужны ее денежки.

Лукас не стал ждать продолжения; он прекрасно знал, как быстро в Лондоне распространяются слухи. Если Хэмилтон сегодня рассказал об Оливии у модного портного, просто чудо, что об этом еще не слышали в Опере.

Леди Фелпс он увидел раньше Оливии. Она сидела с очень прямой спиной рядом с леди Барнстабл. По ее натянутой улыбке стало очевидно: лондонские сплетники уже сотворили свое чудо. Лукас не стал прибегать к уверткам и сразу подошел к ней.

– Леди Фелпс, позвольте поговорить с вами?

Леди Фелпс бросила затравленный взгляд на леди Барнстабл, но, поскольку ее соседка упорно смотрела перед собой, она встала, слегка покраснев.

– Где мисс Силвердейл?

– Танцует с сэром Фредериком Уитби, но…

– Наверное, вы уже слышали, что Хэмилтон побывал в Йоркшире и привез оттуда новости?

– Да, я…

– А мисс Силвердейл?

Леди Фелпс ссутулилась.

– Нет, вряд ли. Я сама только что узнала. Миссис Фицхерберт весьма любезно попросила кое-что уточнить.

– Да уж, не сомневаюсь. Я слышал, как Пейдж сплетничал о ней в карточном салоне. Что ж, придется задавить сплетню в зародыше.

– Пейдж?! К завтрашнему дню об этом узнает весь Лондон! Как можно задавить сплетню в зародыше?

– Очень просто. Одно дело злорадствовать по поводу мисс Силвердейл, и совсем другое – бросать тень на мою невесту. Единственный способ справиться со сплетниками – вызвать у них страх или посулить еще более лакомый кусочек. Мы применим оба приема сразу.

– Лорд Синклер… – Леди Фелпс вытаращила глаза.

– Не отпускайте ее от себя после танца. Я переговорю с Пейджем и вернусь.

Не дожидаясь ее ответа, он сразу же отправился на поиски возмутителя спокойствия.

– Пейдж! На два слова.

– Синклер! Неужели вы снизошли до нас, простых смертных? Значит, слухи правдивы? Вы в самом деле подыскиваете себе жену?

– Нет, не подыскиваю. Я уже ее нашел. Поэтому я и хочу с вами переговорить. Я слышал, вы распространяете слухи о ней. Мне это не нравится.

Благодушная ухмылка исчезла, краска отхлынула от пухлых щек.

– Я… Я не…

– Еще как! Все говорят, что слышали от вас некое отвратительное прозвище… Я пришлю к вам друзей, и они потребуют у вас извинений. Это только первый шаг; то, что будет дальше, понравится вам еще меньше. Поэтому придержите языки – и свой, и языки ваших бездумных приятелей. Желаю приятно провести вечер!

Он быстро вернулся к леди Фелпс, ненадолго остановившись по пути у оркестра. Оливия стояла к нему спиной, но обернулась, когда он подошел.

– Вы ей сказали? – спросил он у леди Фелпс, не сводя взгляда с потрясенного лица Оливии. – Остальное я объясню сам. Ваш ход, мисс Силвердейл. Пойдемте. Музыканты играют вальс.

– Но… сейчас должен был быть контрданс.

– Неужели? По-моему, дирижер решил, что исполнять вальс куда выгоднее.

– Но почему?

– Мы кое-что отмечаем.

– Мне не хочется радоваться тому, что обо мне пошли слухи. А может быть, вам кажется, что наш третий вальс отвлечет всеобщее внимание от обидного прозвища? Так и знала, что не нужно было сюда приезжать! Я так и сказала Элспет. Что ж, теперь нет смысла оставаться в Лондоне.

Она опустила глаза, но Лукас успел заметить, что они блестят от слез. Он привлек ее к себе и стал незаметно поглаживать ее ладонь. Бледное лицо Оливии едва заметно порозовело, но она упорно не поднимала взгляда.

– Вы все сделали правильно. Не обращайте внимания на обычные лондонские сплетни. Они утихнут быстрее, чем возникли. А бегство – выход, совсем вам не свойственный.

– Нет, свойственный. В прошлый раз я сбежала.

– Тогда все было по-другому. Теперь вы другая! Вы – та особа, которая сделала Синклера-соблазнителя своим покорным пажом; он исполняет ваши поручения.

Уголки ее губ дернулись вверх.

– Моя задача оказалась легче, чем может показаться.

– Прошу, никому об этом не говорите. Мне бы не хотелось, чтобы меня прозвали не Синклером-соблазнителем, а Синклером-тряпкой.

– Или Синклером Большое Сердце?

– Оливия, вы слишком радуетесь моему падению.

Что бы ни случилось, брак с ним – не самый плохой вариант для Оливии. А он сделает все, что в его силах, чтобы она считала это самым лучшим выходом из положения. Если она простит его за то, что он собирается сделать… Точнее, уже сделал.

– Оливия, я должен сообщить вам нечто важное. Прошу вас, выслушайте меня внимательно. Можете не отвечать сразу. Вы способны на такое? Нет, не хмурьтесь. Только скажите, готовы вы или нет пережить еще один удар. Лучше всего сделать все в открытую, но мы можем, если предпочитаете, найти тихий уголок.

– Что-нибудь случилось с моими братьями или Пейтонами?

– Нет, то, что я хочу вам сказать, не имеет к ним никакого отношения. Это имеет отношение к нам.

– К нам?

– Да, к нам. Сплетни скоро заглохнут, потому что, следуя старинной венецианской традиции, я только что недвусмысленно дал понять представителю худшей части нашего общества: оскорбляя вас, он оскорбляет меня. Это не совсем декларация о намерениях, но, несомненно, будет истолкована как таковая.

– Вы сошли с ума?

«Да».

– Нет, я в здравом рассудке. Я уже довольно давно думал о таком выходе, но считал, что лучше подождать, пока мы не справимся с другой задачей. Мы решили ее удовлетворительно, и теперь я приступаю к новой теме.

– Лукас, не может быть, чтобы вы говорили серьезно! Нельзя предлагать руку и сердце только для того, чтобы унять сплетников! Кроме того, сплетни, связанные со мной, не имеют к вам никакого отношения.

– Если они задевают вас, они задевают и меня. Теперь, когда ваши поиски окончены, я хочу все прояснить. Я собирался предложить вам руку и сердце еще до того, как кто-то принес в Лондон сплетни из вашего городка. Конечно, мне хотелось немного подождать. Нам следовало познакомиться как следует – то есть познакомиться в более нормальной обстановке. Но я не намерен стоять в стороне и слушать, как какой-то ленивый сом развлекается за ваш счет. Нет, не торопитесь снова обзывать меня сумасшедшим! Предлагаю вам обдумать все достоинства моего предложения. Если не считать возможности путешествовать в Египет, Венецию и экспериментировать с поцелуями, считаю, что мы с вами совместимы на многих уровнях. Я очень ценю ваш ум, вашу цельность… А вы, со своей стороны, вполне способны оценить мои недостатки, что всегда полезно для семейной жизни. Я знаю, что вам нужны свобода и пространство, и готов предоставить их вам… – Он сделал глубокий вдох, поняв, что невольно заторопился.

Оливия по-прежнему молчала и смотрела на него расширенными глазами. Еще немного – и он начнет ее умолять. Музыка заканчивалась. Лукас впал в отчаяние.

– Оливия! Скажите же хоть что-нибудь, кроме «вы сошли с ума».

– Лукас, так нельзя. Это неправильно. Ведь вы сами советовали мне не выходить за Колина. Вы не хотите жениться. Я стану для вас… обузой, но, даже если вы хотите… я не стану произносить это вслух, но даже тогда вам не стоит… Ах, что вы наделали?

Лукас продолжал вести ее в танце; он держался немного скованно, но старался не показывать боли.

– Все уже сделано, Оливия. Прошу об одном… поверьте мне на этот раз.

– Конечно, Лукас, я вам верю. Но зачем вам идти на такую жертву! И всего лишь из-за каких-то злобных сплетников… Ничего, я как-нибудь все перенесу.

Он покосился на леди Фелпс; та выжидательно смотрела на них. Интересно, что ему делать сейчас? Правда, для таких вопросов уже поздно.

– Дело сделано, Оливия. Неужели то, что я предлагаю, настолько ужасно?

Она крепче сжала его руку.

– Лукас, разумеется, ничего ужасного здесь нет. По-моему… Если вы в самом деле не против… Вы говорили серьезно? Вы в самом деле собирались сделать мне предложение еще до того?

Узел, образовавшийся у него в груди, немного ослаб.

– Я бы не стал вас обманывать в таких делах. Означают ли ваши слова, что вы выйдете за меня замуж?

– Вы сошли с ума, но… да! – поспешно проговорила она, с улыбкой глядя на него снизу вверх; ее лицо раскраснелось в пламени свечей. – Должно быть, я тоже сошла с ума. Да, Лукас, я с удовольствием выйду за вас замуж.

Глава 19

Услышав стук в дверь, Оливия вскочила, сердце бешено забилось.

Всего десять утра, а они с Лукасом договорились, что он приедет в час дня… Может быть, он тоже плохо спал и потому решил приехать раньше? Оливия очень на это надеялась.

Ей удалось немного поспать, но она проснулась на рассвете неожиданно, как бывает, когда кричат: «Пожар!» И всякий раз, вспоминая события предыдущего вечера, она испытывала смесь страха и радости. Ее бросало то в жар, то в холод. Раньше она и помыслить не могла о том, чтобы выйти за Лукаса. Но после того, как он сделал ей предложение, она уже не могла представить, чтобы ее будущее сложилось как-то по-иному.

Странно, что он в самом деле захотел на ней жениться… И все же в глубине души она понимала: так и должно было случиться. Она не думала, что он любит ее так же, как она любит его, но понимала почему – раз ему все равно рано или поздно необходимо жениться, он считает ее подходящей для себя женой, несмотря на то что часто злится на ее упрямство и своенравие. Их объединяют сентиментальность, чувство юмора… да и своего физического влечения он никогда от нее не скрывал. Может быть, со временем у него все это сольется воедино и превратится в такое же пламенное чувство, как у нее. И даже если нет – она все равно будет считать себя счастливицей.

Ей даже стало немного не по себе. Она так счастлива, а Пейтоны… Может быть, они вместе придумают, как им помочь?

Она снова поежилась от нахлынувшего родного тепла и радости. Дверь открылась.

– Мисс Силвердейл, к вам мистер Мерсер, – объявил Поттл.

– Мистер Мерсер! Как вы рано! – воскликнула Оливия, скрывая разочарование. – Еще нет десяти часов. Такой ранний визит не сулит ничего хорошего! Неужели вы проиграли мое наследство на бирже?

Мерсер, никогда не обладавший чувством юмора, тем более в финансовых вопросах, нахмурился.

– Разумеется, нет, мисс Силвердейл. Речь пойдет не о наших делах, и тем не менее я решил, что дело настолько важно, что заехал к вам при первой же возможности, учитывая ваши недавние… запросы. Я получил письмо от некоей миссис Элдрич для передачи вам. Я…

– Что?! Где оно? – порывисто вскричала Оливия, выхватывая из рук Мерсера запечатанный конверт. Письмо было коротким, но, прочитав его, она вскочила. – Ах! Я должна срочно послать за Лукасом… Нет, возможно, здесь ничего нет, а я не могу постоянно дергать его… Мистер Мерсер, вынуждена просить вас уделить мне час-другой вашего времени и составить мне компанию. Пожалуйста, поедемте со мной в Патни!

– В Патни? Но зачем?

– Не могу сказать. Прикажите Поттлу нанять экипаж. Я только возьму шляпку и плащ и сейчас же догоню вас.

В час дня Мерсер помог Оливии выйти из экипажа на Брук-стрит. Пошел снег. Тяжелые влажные снежинки заполняли трещины на мостовой. Как только Поттл открыл дверь, она поспешила в дом.

– Мисс, его светлость здесь. Он прибыл вскоре после того, как вы уехали. Он… немного озабочен. Видите ли, мы не знали, куда вы уехали, – прошептал Поттл, пока она развязывала промокшие ленты шляпки. Приняв у нее одежду, Поттл удалился. Оливия подумала, не попросить ли чаю, но решила, что с чаем можно подождать. Вначале ей придется пережить бурю.

Лукас посторонился, пропуская ее в гостиную; на его лице не было никакого выражения, однако она сразу поняла, что он в ярости, поэтому вошла молча.

– Три часа, – сказал он, закрыв за собой дверь. – Поттл сказал, что вы уехали три часа назад, никому не сказав ни слова. Вы простите мне дерзость, если я спрошу, где вы пропадали три часа?

– Не о чем беспокоиться. Я была не одна. Со мной был мистер Мерсер.

– Это не ответ. Нельзя вот так…

– Миссис Элдрич через мистера Мерсера прислала мне письмо, – заторопилась Оливия. – Понимаю, я должна была оставить записку с объяснением, но я не подумала… Кроме того, я не сомневалась, что мы вернемся еще до полудня. Но на улице, по которой мы ехали, перевернулась телега, и наш экипаж не мог проехать; пришлось идти пешком несколько миль, чтобы найти еще один экипаж, а потом на мосту…

– Мне наплевать на перевернутые телеги и мосты! Ты должна была посоветоваться со мной, прежде чем сломя голову нестись на одну из своих встреч! Мы ведь договорились о правилах, черт побери!

– Лукас, успокойся. Не нужно преувеличивать.

– Оливия, если бы ты знала, как я сейчас спокоен по сравнению с тем, что чувствовал еще полчаса назад, ты не стала бы мне перечить… Мы уже решили, что ты сбежала с Мерсером.

При мысли о том, что мистер Мерсер ее похитил, ей стало так смешно, что она чуть не расхохоталась.

– У мистера Мерсера особый жилет для каждого дня недели, а его экономка изменяет меню только по воскресеньям. Мысль о похищении, скорее всего, вызвала бы у него апоплексический удар; он предпочел бы, чтобы его разорвали дикие звери. Можно сказать, что все было наоборот – это я его похитила.

– Оливия, не испытывай мое терпение! Я позволил тебе заниматься своими расспросами…

– Ты мне позволил?! Лукас, напоминаю, что ты не имеешь надо мной власти! И ты не можешь ни позволять, ни запрещать мне что бы то ни было! А теперь, прошу тебя, перестань изображать разгневанного охранника и послушай меня.

– Дьявол, я никого не изображаю! Больше ты никуда не поедешь без надежного сопровождения и не сообщив о том, куда отправляешься. Я понятно выразился?

– Совершенно понятно. Но вы вышли за пределы вашей власти, милорд…

Не дожидаясь ее ответа, он выбежал вон, хлопнув дверью. Она осталась стоять на месте. Ее раздирали самые противоречивые эмоции. Ей так хотелось увидеть его и рассказать, что она узнала. Ей и в голову не приходило, что Лукас заметит ее отсутствие, не говоря уже о том, что оно так на него подействует. И все же он не имел права…

Она стояла на месте, когда вошла леди Фелпс.

– Оливия, лорд Синклер очень волновался! Я уверяла его, что вы в безопасности, но он все равно беспокоился. Он даже съездил в контору Мерсера на Треднидл-стрит, но это было больше часа назад! Время шло, а вы все не возвращались… Конечно, он ни слова не говорил, но я все чувствовала даже через стену. Мужчины совершенно не умеют терпеть и ждать! По ним все видно, и беспокойство может лишь вырваться, как поток лавы. По-моему, он решил, что вас так расстроили события на балу, что вы убедили мистера Мерсера отвезти вас домой, к братьям. Он даже разослал слуг по всем почтовым отделениям, чтобы справиться, не проезжал ли в почтовой карете человек с приметами мистера Мерсера…

– Я не подумала! – воскликнула Оливия.

– Я знаю, что вы не подумали! В том-то и трудность. Я уверяла его, что вы не сбежите, и думаю, что отчасти он мне поверил, но все равно продолжал нервничать. Мы ведь не знали, где вы, и боялись, что с вами что-то случилось! Конечно, я его и не одобряю, но, какой бы ни была его репутация в прошлом, я вижу, что он очень серьезно относится к взятой на себя ответственности. Теперь он отвечает за вас…

– Хватит, Элспет! Я знаю, что вы правы. Я должна извиниться. Кроме того, я должна сообщить ему кое-что важное, и дело не ждет. Элспет, мы должны поехать в Синклер-Хаус.

Глава 20

– Прочь! – прорычал Лукас, услышав стук в дверь кабинета.

Таббсу хватало ума больше не стучать. А Освальд или Чез все равно заходили к нему без стука.

Снова постучали, и он мрачно повернул голову к двери.

– Я сказал, прочь…

Оливия вошла и закрыла за собой дверь; на ее губах играла нерешительная улыбка. На миг его гнев ушел, сменившись приливом облегчения и благодарности – совсем как раньше, когда она вернулась на Брук-стрит. Его обдало жаром… Потом он разозлился еще сильнее.

Какое-то время она стояла, прислонившись спиной к двери, а потом шагнула вперед. В пламени камина переливалось ее платье из ткани цвета бронзы. Платье выгодно подчеркивало ее фигуру. При воспоминании о ней он всю ночь не спал…

Он уже десять раз пожалел о своей глупости, которая заставила его скакать на Брук-стрит в плохую погоду – просто чтобы убедиться, что она не передумала выходить за него замуж.

Узнав, что ее нет дома, он помрачнел. Время шло. Оливия не появлялась. В голову лезли самые мрачные мысли. Хотя он ждал ее всего три часа, ему казалось, что прошло больше часов, чем во время самой тяжелой и затяжной осады, в какой он принимал участие.

Он готов был возненавидеть ее за то, что она довела его до такого состояния, но, когда она подошла к столу, его гнев постепенно улегся, сменившись знакомым приливом желания. Остатки гнева обратились против его собственных ошибок.

По волнению в ее глазах он сразу понял: она спешит поделиться с ним своими утренними находками. Оливия даже не понимала, какое действие на него оказывает! Она способна напугать его, привести в ярость, а затем вызвать досаду, даже не отвлекаясь от последней попытки раскрыть очередной заговор!

– Оливия, я знаю, что тебе не терпится поделиться со мной своими последними открытиями. Удивлен, что тебе удалось приручить Таббса, – он даже не счел нужным сообщить мне о твоем приходе. И все же мне кажется, что разговоры лучше отложить на потом. Сейчас я не в настроении.

– Лукас, я приехала не из-за миссис Элдрич. Я хочу попросить у тебя прощения. Хотя меня это не оправдывает, я в самом деле не думала, что кто-то заметит мое отсутствие, тем более будет волноваться. Признаюсь, я поступила просто ужасно!

– Позволь угадать. Леди Фелпс сделала тебе выговор.

Оливия сложила перед собой руки и сокрушенно улыбнулась.

– Да, но я и сама понимаю, как плохо поступила… Элспет просто ускорила процесс. Обещаю, что в следующий раз я непременно посоветуюсь с тобой, прежде чем что-либо предпринимать.

Он чувствовал себя совершенно беззащитным, как будто с него содрали кожу. Надо поскорее обо всем забыть! Как ни странно, ему сложно было забыть часы, когда он предполагал самое страшное и был сам не свой от ужаса.

Когда она вбежала в прихожую дома на Брук-стрит, раскрасневшись от мороза, сияя от возбуждения, его одновременно охватили такие радость и ярость, что он задавил эти чувства холодностью. Он по-прежнему не знал, что делать. С желанием он еще как-то мог совладать. Как только они вступят в законный брак, он воплотит наяву все свои самые буйные желания, которые она в нем возбуждала, и хоть ненадолго освободится от раздражающего напряжения. Все остальное… мысли об этом он невольно отталкивал от себя. Он не привык к таким сильным чувствам. Он умеет справляться с трудностями, но не когда ему приходится вести внутренний диалог с самим собой. В таких случаях ему хотелось оставаться спокойным. Но сегодня после исчезновения Оливии он понял, что без нее не в силах сохранять хладнокровие.

Будь она проклята!

– Больше так не делай, – сурово проговорил он, перебирая бумаги на столе. – Судя по твоей кротости, леди Элспет приехала с тобой?

– Конечно. Она ждет внизу, в огромной гостиной. Весь дом просто гигантский!

– Ступай к ней, не заставляй ее ждать. Я приеду вечером, и тогда поговорим.

– Разве ты не поцелуешь меня на прощание?

Его так быстро охватил жар, что он положил ладони на столешницу, с трудом преодолевая желание перепрыгнуть через стол и положить решительный конец этой пытке.

– Несмотря на то что мы с тобой помолвлены, ты не должна находиться в комнате наедине со мной.

– Только в щеку – и я уйду. Докажи, что ты меня простил!

Она подошла к столу и чуть наклонила голову, коснувшись пальцем щеки. Его мышцы невольно сжались. Он уже чувствовал нежность ее кожи, тепло и аромат ее губ. Ее кудри, легкие, как перышко, находились так близко, что щекотали ему лицо; ему очень хотелось вынуть из них гребни и шпильки, распустить локоны по плечам. Ее аромат напоминал о недавней поездке в экипаже, когда она льнула к нему, обещая все.

Несколько часов назад он готов был поверить, что она исчезла, что он больше ее не увидит, – и пришел в ужас. Теперь она ждала, что он поцелует ее в щеку, как маленькую девочку, и отпустит…

Проклятие!

– Если я тебя поцелую, то не в щеку.

– Вот и прекрасно! – Она посмотрела на него в упор и прищурилась; такой взгляд оказался и новым для него, и очень знакомым.

– Будь ты проклята, Оливия!

Она взяла его за руку и поднесла ее к своей щеке.

– Лукас, всего один поцелуй!

Лукас закрыл глаза, стараясь набраться решимости, чтобы отстраниться, но стало еще хуже. Просто нелепо! Она явно робеет, но вырвать у нее руку невозможно! Все равно что наблюдать за тем, как падает хрустальный бокал. Он вот-вот разобьется, но сделать ничего нельзя, невозможно остановить неизбежное. В глубине души Лукас понимал, что он еще на что-то способен. Но для начала придется убрать руку…

– Оливия… – снова начал он, но даже произнесение ее имени стало пыткой.

Она прижалась к нему, теплая и податливая, и он живо представил, как она, обнаженная, раскинулась под ним на простыне…

Она склонила голову над его рукой и провела губами по его ладони. Ее дыхание согревало и увлажняло его кожу.

– В прошлый раз я предупредил тебя, чтобы ты так не делала… Послушай же!

– Я слушаю, – прошептала она, согревая своим дыханием кончики его пальцев.

– Так нельзя – не здесь, не сейчас!

Она подняла голову, и ее глаза напомнили ему расплавленное золото с зелеными прожилками.

– Я специально оделась так, чтобы тебя соблазнить. Я сказала Элспет, что нам с тобой нужно обсудить важные дела и меня некоторое время не будет. Ты хочешь, чтобы я ушла?

– Боже правый, да. Сейчас же!

– Ты приедешь потом на Брук-стрит, чтобы я рассказала тебе, что узнала?

– Да.

– Тогда один последний поцелуй, и я уйду.

Она даже не дала ему подумать; она обвила его шею руками, пальцами зарылась ему в волосы и, застонав, подставила ему губы.

– Один поцелуй… Один простой, крошечный поцелуй. Прошу тебя, Лукас!

Бумаги с шорохом полетели на пол; он усадил ее на стол. Она тихо ахнула, когда он раздвинул ей ноги и прижал ее к себе, но тут же прильнула к нему. Ее пальцы перебирали его волосы. Он впился в ее губы поцелуем, завладел ее ртом. Его накрыла мощная теплая волна. Он наконец поддался искушению и раскрылся…

Оливия пришла с намерением умиротворить его, но теперь он впал в исступление. Он жадно целовал ее, усадив на край стола. На сей раз он не был нежен и мягок, да она того и не хотела. Она чувствовала все, что видела в его глазах, – напряжение, страх, досаду, невысказанное желание. Возможно, ей пока трудно его понять. Его губы воспламеняли; руки жадно ласкали ее. Она ожила, и в ней проснулось мощное желание. Нервы напряглись до предела. Казалось, в тех местах, к которым он прикасается, по ней пробегает электрический разряд. Она извивалась и стонала от вожделения; ей хотелось стать с ним одним целым, чтобы слились не только их губы, но и тела. Но когда она попыталась просунуть ладони ему под рубашку, он крепко схватил ее за запястья, и поцелуй стал другим. Теперь он касался ее только губами.

Когда он поднял голову, она еще какое-то время не открывала глаз и прислушивалась к вибрирующей музыке своего тела – от кончиков пальцев до корней волос. То, что слышалось ей, не напоминало ни последние такты вальса, ни песню сирены; в ней словно поднимался ветер перед бурей – и готов был подхватить не только ее. Она угадывала тот же зов желания в Лукасе, хотя тот застыл в неподвижности. Поэтому, когда он заговорил, она не прислушивалась к словам.

– Свой поцелуй ты получила. Теперь иди домой.

Он был прав, ей нужно идти, но она не могла представить, что двинется с места или оторвется от него. Ее место здесь!

Когда она поняла, какую бурю он в ней пробудил, в голову ей пришла новая мысль. Здесь ее дом! Она потеряла дом из-за Бертрама, но потом нашла другой дом, который выбрала сама. Ее дом – там, где Лукас.

Оливия ничего не сказала вслух. Она знала: еще рано, слишком рано. Но внутренний голос твердил: «Ты мой дом, Лукас Синклер, а я – твой».

Она еще не была готова покинуть свой новообретенный дом.

– Лорд Синклер, вы меня разочаровали. Какой же вы после этого повеса? Несправедливо, что мне самой всегда приходится вас соблазнять, ведь у вас гораздо больше опыта, – укоризненно произнесла она, проводя ладонью по его рубашке.

Ей нравилась его широкая, мускулистая грудь; на ощупь она оказалась такой же мощной, как на вид; пальцы покалывало от прикосновения к поросли волос под белой материей.

Она хотела видеть его, чувствовать его, утонуть в нем…

– Оливия!

Она поспешила ответить:

– Я сказала Элспет, что дело очень важное и что я в последний раз прошу ее оставить меня наедине с мужчиной, пока я нахожусь под ее опекой. Она сидит внизу с романом мисс Остин, а Джем обещал принести ей чаю. Пожалуйста, не говори, что все мои махинации оказались напрасными!

Он рассмеялся и прижался лбом к ее лбу, погладил ее по щеке и дотронулся большим пальцем до ее губ.

– Ты не знаешь жалости!

Она разомкнула губы и инстинктивно коснулась его пальца кончиком языка. Он глухо застонал, и она снова прижалась к нему всем телом.

– Лукас, пожалуйста, не прогоняй меня! Еще рано. Совсем чуть-чуть… – произнесла она, целуя его ладонь, пробуя ее на вкус.

– Ливви…

– Мне нравится. Никто не называет меня Ливви…

– Потому что ты моя. Но тебе нельзя здесь оставаться. После того, что случилось сегодня, я уже не чувствую в себе достаточно сил для сохранения благородства. Я не хочу быть благородным. Хочу овладеть тобой прямо здесь, на моем столе, и к дьяволу последствия! Так что сжалься над моей совестью и уходи. Обещаю, вечером я приеду к тебе на Брук-стрит… О, проклятие!

Она сама не помнила, как ее руки вытянули рубашку из его брюк, но ощущение его ребер под ладонями сильнейшим образом подействовало на нее, да и на него тоже – а может быть, все дело было в том, что ее ладони казались прохладными на его теплой шелковистой коже.

Она попыталась убрать руки, но запуталась в рубашке.

– У меня холодные руки? – сокрушенно спросила она.

– Нет. Они смертоносны. Не останавливайся. Я сдаюсь!

Он отвечал на каждый заданный ею вопрос – словами или жестами. По ее требованию он снял рубашку и помог ей расстегнуть платье, и всякий раз, как он замирал и пробовал воззвать к ее разуму, она пользовалась всем, чему он ее научил, чтобы победить угрызения его совести. Оливия больше не останавливалась, как и он. Она не хотела дожидаться оглашения. Ей хотелось доказать, что она доверяет ему, самым первобытным способом, и если она еще не отважилась сказать ему, что любит его, по крайней мере, она радовалась, что способна продемонстрировать свои чувства.

– Хочу, чтобы ты обнажился, как тот дискобол… Когда я трогала его, то думала о тебе…

– Мне и казалось, что ты касаешься меня. Если бы мы тогда были одни… – Тяжело дыша, Лукас задрал ее сорочку. Она скользнула вперед, прижав низ живота к выпуклости под брюками. У нее пресеклось дыхание, когда пульсирующий жар между ног достиг наивысшей точки и накрыл ее волнами, вызывая сладкое томление во всем теле. Все ее тело стремилось к нему, стремилось отдаться ему. Ей хотелось трогать его, чувствовать его, прижиматься к нему. Прозрачная тонкая сорочка показалась ей грубой и чужой. Ей захотелось поскорее сбросить ее.

– Сейчас мы одни, – прошептала она. – Что ты хотел мне сделать?

– Не тебе, а с тобой. Вот… вот что я хотел сделать.

Она понятия не имела, как они очутились на диване у камина. Лукас склонился над ней, исследуя ее тело языком; его щетина покалывала ей кожу, служа мучительным контрастом с шелковистыми губами и влажным языком. Он искал и находил у нее такие места, о существовании которых она не подозревала.

И ее руки исследовали его; они прикасались ко всему, до чего могли дотянуться; она исследовала его так же, как он исследовал ее. В какой-то миг она прижалась губами к его губам, и он страстно ответил на ее поцелуй, наполовину накрыв ее своим телом, делясь с ней страстью и позволяя ей постепенно узнавать себя. Она почувствовала, как раздвигает ноги, почувствовала между ними давление; там будто разгорелся пожар. Он задышал чаще. Но поцелуй вдруг ослабел, и он поднял голову.

Она обхватила его руками, боясь, что он снова ее прогонит.

– Лукас, прошу тебя, не останавливайся!

Он приподнялся на локтях; его глаза напоминали пылающие угли.

– Не буду. Во всяком случае, пока не покажу тебе, на что ты способна, Ливви. И хотя я не дойду до конца, что бы ни говорил закон, с сегодняшнего дня ты – моя. И если ты сомневаешься в том, что хочешь взвалить меня на свои плечи до конца жизни, скажи об этом сейчас.

– Лукас, у меня нет никаких сомнений!

Он нежно коснулся ее губ своими, поцеловал ее в щеку. Свободная рука продолжала исследовать ее сверху вниз. Она попыталась не напрягаться, когда его ладонь коснулась завитков волос между ее ног. Он исследовал ту ее часть, которая оставалась для нее загадкой, как и новый мир, в который она вступила, встретив Лукаса. Она не знала, почему с ним все так отличалось от того, что было раньше. Ей очень хотелось дотронуться до его твердого, напряженного жезла, и одновременно это ее пугало.

– Милая, я не сделаю тебе больно. Тебе будет хорошо… Ты мне веришь?

Он коснулся ее губами; его слова были как солнечные лучи – ласковые, теплые, утешительные. Но хотя его пальцы лишь едва заметно касались средоточия ее женственности, его прикосновения вызвали в ней незнакомое томление; она задрожала от напряжения. Ей ничего так не хотелось, как продолжать… несмотря на то что все ощущения были новыми.

– Ты мне веришь? – повторил он.

– Да.

Он поцеловал ее в один угол рта, а потом в другой.

– Тогда расслабься… и просто наслаждайся.

Его пальцы скользили по коже, которая казалась поверхностью воды, мерцающей и теплой. И вот он очутился в средоточии ее жара; она затрепетала и, ни о чем не думая, подняла бедра и взмолилась:

– Лукас… прошу тебя…

Хрипло зарычав, он впился в нее губами. Голодный, разбойничий поцелуй воспламенил ее. Она снова затрепетала от сладкого предвкушения. Он задавал ритм, и она двигалась в такт, а он поднимал ее на седьмое небо блаженства.

Его губы тоже двинулись вниз, к ее обнаженной груди; он ласкал, дразнил, покусывал ее… Она готова была громко кричать от радости.

Ей захотелось перевернуться, сесть на него верхом, сделать что-нибудь, только не оставаться в центре этой невыносимой и прекрасной бури. Она услышала собственный голос, который показался ей незнакомым; она умоляла, торопила и, наконец, растаяла и застонала. Она прильнула к нему, крепко вцепившись пальцами ему в спину и в затылок. Казалось, сквозь нее одна за одной проходят разряды молнии – резкие, ослепительные.

Лукас словно провел ее по очереди через все состояния. Вначале она была невесома, как воздух, затем ощутила земные потребности, потом ее поглотило жаркое пламя. Наконец, она превратилась в теплую, ласковую воду. Она немного покачалась на ее поверхности, приятной и безопасной, и снова прижалась к нему, медленно пробуждаясь.

Ей казалось, что необходимо заполнить жизнью огромный пустой дом. Холодные заснеженные улицы скоро оттают, зима сменится весной, и все кругом расцветет от растущей внутри ее любви. Она улыбнулась милой нелепости таких мыслей, но не прогнала их. Да, она любит – а рядом с ней ее любимый. Она будет заботиться о нем и лелеять его и сделает все, что в ее силах, чтобы он был счастлив и свободен. Она слегка повернула голову и коснулась губами ложбинки у него на плече, словно подтверждая данное себе обещание. Ей не хотелось двигаться, не хотелось покидать его. Больше всего ей хотелось повторить то, что у них только что было.

– Все было… чудесно, – прошептала она, целуя его в голое плечо и наслаждаясь его знакомым чудесным ароматом. – Я думала, будет больно.

Он судорожно вздохнул, повернулся и дотронулся губами до ее волос. Его дыхание согревало ей голову.

– Милая, боюсь, тебе еще будет больно, но не сегодня, хотя, судя по тому, как я себя чувствую, не думаю, что переживу сегодняшнюю ночь. Я просто хотел, чтобы ты хоть немного представила, что тебя ждет.

Наконец Оливия открыла глаза и слегка отстранилась, чтобы посмотреть на него. Она увидела: хотя ее он полностью раздел, сам он остался в брюках. Она не сразу заметила, как напряжены его руки, которые ее обнимают. Наконец он сел и усадил ее к себе на колени, прижав к себе. Она попыталась отстраниться, чтобы лучше видеть его, но он порывисто обнял ее. Потом тихо рассмеялся и поцеловал ее в висок.

– Безжалостная Ливви! Прошу тебя, не двигайся, милая. Мое самообладание небезгранично.

– Что ты имеешь в виду? Разве ты не?..

Он покачал головой и пересадил ее на диван, а затем поднял с ковра ее одежду – сорочку, платье и корсет. Она кротко позволила ему одеть себя, как будто он был Норой, а не очень крупным полуобнаженным мужчиной, гораздо красивее дискобола. Его мускулистые грудь и спина были покрыты испариной.

– Разве тебе не хочется тоже?.. – спросила она наконец, почти не думая.

Его руки дернулись – он собирал ей волосы на затылке. Потом он выпустил ее и развернул к себе лицом. Она увидела в его глазах языки пламени.

– Ливви, я готов продать душу, лишь бы очутиться в тебе! Но сейчас не стану этого делать.

– Но если ты хочешь…

Он улыбнулся и быстро поцеловал ее в губы, а затем отстранился и надел рубашку.

– Ливви, сейчас не время испытывать мое терпение. В моем теперешнем состоянии я и не должен совершать разумных поступков. Я лишь должен не забывать о своих добрых намерениях. А теперь надень шляпку и ступай к леди Фелпс. Не представляю, почему она еще не ворвалась сюда, но не хочу еще больше искушать судьбу. Прочь!

– Но я должна поговорить с тобой, передать слова миссис Элдрич. Надо было с самого начала тебе все рассказать. Можно мне?..

– Нет. То, что сейчас произошло, было… прекрасно. Я не хочу все портить разговорами о прошлом и о скандалах. Мне все равно, что ты у нее узнала. Сейчас ты поедешь домой, отдохнешь, а я приеду вечером, и тогда ты расскажешь мне обо всем – спокойно и в подходящей обстановке.

В дверь робко постучали; из-за нее послышался еще более робкий голос:

– Милорд, леди Фелпс сообщает, что пришла карета и им с мисс Силвердейл пора ехать.

Лукас поспешил к двери, а Оливия опустила руку – она уже не могла его удерживать. Как бы там ни было, он прав. Ей очень хотелось продлить недавнее волшебство. Разговор о письме, каким бы важным он ни был, пересилит воспоминания об удовольствии, которое он ей показал, и память о его заботе.

– Таббс, она готова. Проводите ее вниз. – Он повернулся к Оливии и потянул ее к двери. – Обещаю, вечером я приеду. Постарайся до тех пор не попадать в неприятности.

Он слегка подтолкнул ее в коридор и закрыл за ней дверь.

Глава 21

– Добрый вечер, мисс Силвердейл.

– Добрый вечер, лорд Синклер. Как мило, что вы приехали, – ответила Оливия, когда Поттл закрыл дверь, оставив их одних в гостиной.

Он нарочно сел напротив так, чтобы между ними был стол. Он приехал на Брук-стрит, полный решимости не вспоминать о том, что произошло в его кабинете несколько часов назад. Поэтому он намеренно сохранял между ними дистанцию. Не хотелось, чтобы его и без того хрупкое самообладание потерпело еще одно сокрушительное поражение. Он вовсе не был уверен в том, что ему удастся сохранить спокойствие. Он отчетливо помнил, какое доставил ей наслаждение, и ему не терпелось снова повести ее туда, пусть даже ценой собственных страданий.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – сдавленным голосом спросил он.

– Да. – Оливия говорила хрипло, и он наконец заметил, что ей так же неловко, как и ему.

– Ты нервничаешь? – Его посетила внезапная мысль. – Не сделал ли я тебе больно?

– Что? Нет, разумеется, нет! Просто я нервничаю, но не из-за… в общем, не из-за того, что случилось. Тебе не интересно узнать, что рассказала мне миссис Элдрич?

– Я все время откладываю неизбежное. Во всяком случае, прежде чем начнешь, прошу тебя, сядь – если не ради себя самой, то хотя бы ради меня. Мне совершенно необходимо сидеть, но не могу же я сесть, если ты стоишь! Моей матушке все же удалось внушить нам некоторые правила хорошего тона, хотя сегодня их, увы, катастрофически не хватает.

Она села, и Лукас усмехнулся.

– Ты впервые поступила так, как я просил, и не спорила со мной. Мне следует насторожиться?

Оливия покачала головой.

– Помнишь, перед тем как мы ушли от миссис Элдрич, она обмолвилась, что Генри помогал ей разобрать бумаги ее покойного мужа? Так вот, после нашего ухода она вспомнила, что Генри очень разволновался, прочитав переписку между ее мужем и одним общим знакомым, который служил в судоходной компании «Бакстед Мэллори Шиппинг» одновременно с твоим отцом. Она просмотрела письма и в конце концов нашла нужное… И сразу же сообщила мне.

Она развернула письмо от Джаспера Арчера и протянула Лукасу. Тот не двинулся с места.

– Что там? Можешь пересказать?

– Я прочту только самое важное.

«Я снова и снова задаюсь вопросом, что бы случилось, если бы старый лорд Бакстед в тот день не вмешался в наши дела. Если бы мы сказали правду – что Джордж Бакстед ревновал напрасно, а со стороны Ады Мэллори не было ничего, кроме детской глупости. Вот что послужило причиной дуэли! А бедняга Говард Синклер интересовался ею не больше, чем любой другой женщиной, которая вздыхала по нему. Он их даже не замечал, тем более не поощрял! Вот почему злобная клевета, которую распространял лорд Бакстед после дуэли, столь же пуста, как пуста моя душа после…»

Она подняла голову, пытаясь оценить его реакцию, но он ничего не говорил, и она продолжала:

«Иногда я удивлялся наивности Синклера… странное качество для представителя его семьи. Какие-то проблемы он не замечал, из-за других загорался, как сухой порох. Не понимаю, почему обвинения Джорджа Бакстеда в трусости настолько ослепили его, что все наши призывы к разуму оказались тщетными… Тем более отвратительно, что лорд Бакстед распустил слух, будто это Говард выстрелил еще до того, как подбросили платок! А ведь нам известно, что так поступил он сам… правда, не по злобе, а из-за неуклюжести и страха.

Только теперь, когда я услышал о смерти леди Синклер, я представил, какое действие слухи оказали на его семью…»

Лукас смотрел, как она аккуратно опустила письмо на стол – словно мать, которая укладывает в колыбель спящего младенца.

– Лукас, что ты теперь будешь делать? – спросила она, и ее вопрос вернул его к действительности.

– А что я могу? Сейчас уже слишком поздно что-либо предпринимать. Сам лорд Бакстед умер два года назад, а нынешний лорд Бакстед – шестнадцатилетний мальчик. Или ты хочешь, чтобы я и ему сломал жизнь?

– Нет, но, по крайней мере, ты все расскажешь брату и сестре! Они имеют право знать.

Он встал и подошел к окну. На улицах лежал снег, отчего даже серый Лондон заметно похорошел. Он пытался понять, что чувствует после того, как она прочла письмо, но ничего не получалось. Он хотел только одного: чтобы Оливия подошла к нему. Он не желал думать о прошлом, о ее поисках и даже о том, чем они занимались раньше у него в кабинете. Он по-прежнему понятия не имел, нужен ли ей. Лукас попытался отогнать страх. В одном Оливия права: Чез и Сэм имеют право знать о последних днях отца.

– Да, я им расскажу. С Сэм мне нужно поговорить самому. Значит, мне придется поехать в Оксфордшир.

– Разумеется.

– Постараюсь вернуться как можно скорее, и мы приступим к необходимым формальностям. Пока можешь попросить своего поверенного подготовить все необходимые документы, чтобы оградить твои интересы. Во всяком случае, в твои дела я вмешиваться не стану. Кроме того, нам придется обсудить и мою… деятельность.

– С твоим дядей?

– Да. Я не собираюсь и дальше жить как прежде, хотя иногда мне все же придется ему помогать. Даже ты можешь нам пригодиться.

Его улыбка показалась Оливии вымученной, но она улыбнулась в ответ, и ее глаза загорелись. Он познакомит ее с Освальдом и посмотрит, что скажет дядя. Возможно, ничего такого, что недопустимо повторять в приличном обществе – по крайней мере, вначале. Лукас поспешил сменить тему.

– Ты сможешь не угодить в неприятности, пока меня не будет?

Наконец она подошла к нему и ущипнула его за рукав.

– А ты? Ты будешь осторожен? Погода сейчас не самая лучшая для путешествий.

Он взял ее ладонь и сжал между двумя своими, дожидаясь, пока в легкие снова поступит воздух и он сможет дышать. При мысли о том, что скоро он получит право без опаски прикасаться к ней, его наполнила нежность, о которой он раньше и не подозревал. Скоро вся его жизнь изменится…

– Я привык путешествовать и в худших условиях, – сказал он вслух, чувствуя себя дураком. – Меня куда больше заботит, что придется на несколько дней оставить тебя в Лондоне. Может, мне повременить, пока сплетни не утихнут?

Оливия сжала ему руку, а другую положила ему на затылок. Потом, приподнявшись на цыпочки, она прижалась губами к его губам. Поцелуй был беглым, почти невесомым и бесстрастным. Однако он совершенно растаял. Он зарылся рукой в ее волосы, прижал к себе и лишь с огромным трудом удержался на краю пропасти, которая так и манила его. Он так хотел сказать ей… хотел упасть на колени и умолять ее, чтобы она ответила ему тем же!

Когда он наконец ушел, внутри у него все ныло от нахлынувших чувств, но он был рад, что сдержался. Пока он будет в Синклер-Холл, надо будет отдать необходимые распоряжения, подготовить загородное поместье к ее приезду. Ей понадобится собственный кабинет, где хватит места для ее списков и Стены Догадок… А когда он вернется, он все наверстает и будет ухаживать за ней, как положено. Он заставил ее согласиться на помолвку, а она едва не принудила его к физической близости, но отныне он не позволит страсти одержать верх над разумом. Ему не хотелось губить драгоценный росток…

Глава 22

Стоило Лукасу открыть дверь черного хода в доме на Спиннер-стрит, как его ноздри уловили аромат выпечки. Тревога, которая не покидала его все три дня, что его не было в Лондоне, немного отпустила.

– Доброе утро, Нора. Поттл сказал, что мисс Силвердейл и леди Фелпс здесь.

Нора придирчиво следила за тем, как он вытирает ноги.

– Мисс Оливия и леди Элспет у портнихи, но будут здесь с минуты на минуту; можете подождать их в кабинете. Мы почти закончили укладываться. Просто удивительно, сколько вещей скапливается всего за несколько недель! Как только печенье остынет, я пришлю к вам Джема. А пока – уходите.

Лукас послушно пошел наверх, хотя на самом деле он не чувствовал себя укрощенным. Ему так хотелось, чтобы Оливия оказалась здесь и ждала его! Ему нужно было, чтобы она была здесь. Он даже не подозревал, что можно так скучать по кому-то, с кем не виделся лишь несколько дней. Несмотря на желание поскорее рассказать Сэм об открытии, связанном с их отцом, едва они с Чезом выехали за пределы Лондона, он захотел вернуться. Или хотя бы взять Оливию с собой. В конце концов, она сделала всем им подарок. Она хотела восстановить доброе имя своего крестного и помочь его близким, а вместо того вернула им с Чезом и Сэм человека, которого они лишились двадцать лет назад. Теперь он лучше понимал отца – по-прежнему не лишенного недостатков, слабого и наивного, но любящего, заботливого и совестливого человека.

Даже Синклер-Холл показался ему другим. Добрые воспоминания выскакивали из углов, как робкие, но полные надежд дети, которые ждут, что их пригласят поиграть. Он намеревался создать здесь новые воспоминания. И даже новую жизнь. Он живо представлял, что здесь с ним будет Оливия… их дети…

Впервые за много лет он позволил себе роскошь подумать о будущем. Не только о любви и желании, которые владели им последние несколько недель, после того, как он познакомился с Оливией, но и о совместном счастье.

На пороге в ее кабинет он резко остановился. Пустая Стена Догадок напомнила ему открытую рану. Она сняла все свои списки, и комната сразу опустела. О ее замыслах напоминали лишь следы от булавок. И одна из пестрых шалей «мадам Булгари» по-прежнему висела на спинке стула.

Он подошел к столу, взял шаль, погладил ее. В углу стоял новый сундук, а на столе лежали аккуратные стопки документов и списки, снятые со стены. У деревянной шкатулки, которую она купила для него, она положила кусок оберточной бумаги. На него она сложила оставшиеся карандаши и разноцветные веревочки из ее паутины.

Он рассматривал все, что лежало на столе. Как ни странно, ему недоставало ее стены – загадочной, вызывающей, требующей ответов. Стена Догадок напоминала ему мысли самой Оливии. Лукас улыбнулся. Ей не понравится такое сравнение. А может, и понравится.

Со вздохом он посмотрел на часы. Он скучал по тишине первых дней на Спиннер-стрит. Надо было ценить то, что было… Как только позволят приличия, он женится на ней и увезет ее в такое место, где они смогут сколько угодно быть вдвоем. Он увезет ее в тепло, где она сможет подставить лицо солнцу. Куда-нибудь…

Все мысли улетучились, когда его взгляд упал на листок, лежащий наверху стопки.

«Лорд Синклер. Черты характера».

Он прочел то, что она написала:

«Надменный.

Властный.

Чрезмерно самоуверенный.

Эгоистичный.

Красив и прекрасно о том знает.

Думает только о себе.

Его нужно задабривать и вести.

Наживка – любопытство?»

Лукас поспешил перевернуть листки, пока «наживка любопытства» не заставила его читать дальше. Ему показалось, что бумаги жгут ему ладонь. В верхней стопке было по меньшей мере пять листов бумаги. Какие еще его недостатки она успела подметить?

Разумеется, он не имеет никакого права судить ее. Она может и будет думать о нем все, что хочет.

Нижний лист из стопки прилип к ладони. Лукас снял его, и лист упал на столешницу записью вверх. На нем оказалось всего четыре слова: «…он растерян и печален».

Он прочитал эти слова, и сердце у него запрыгало так, словно он только что боксировал с чемпионом Англии. Все правда! Как и всегда, она беспощадно точно определила его характер, извлекла суть… и воспользовалась им в своих целях.

Какое это имеет значение? Абсолютно никакого. Почему же ему так больно?

Чего он ожидал? Панегириков? Восхищения? Девичьих признаний?

Идиот!

Оливия никогда не скрывала, чего хочет от него. Да, ее к нему влекло, да она ничего и не скрывала. Для такой страстной натуры, как она, физическое влечение – мощный стимул. И ведь он в самом деле оказался ей полезен! Настолько полезен, что «растерянностью и печалью» можно было пренебречь. Она воспользовалась всем, что узнала о нем, для достижения своей цели, и вела его, как быка на веревке.

Да, Оливию непременно стоит познакомить с дядей Освальдом, мастером манипуляций. Они – два сапога пара. Оливия очень старательно перечислила все его недостатки. Лукас никогда не считал себя наивным, но оказался таким же простофилей, как его отец; он слепо брел за ней, раскрыв перед ней свои недостатки, потому что хотел, чтобы и она доверилась ему.

Он считал ее непроницаемой, но, оказывается, не знал и половины всего…

Его отвлек стук в дверь.

– Милорд, миссис Джонс прислала печенье, – сказал Джем, ставя блюдо на стол. Как ни странно, от соблазнительного запаха раздражение Лукаса лишь усилилось.

– Джем, несите назад. Я скоро ухожу.

Ответ Джема заглушил стук в дверь, и Лукас направился к черному ходу, но недостаточно быстро. Джем уже отпер парадную дверь. В дом вошли Оливия и леди Фелпс. Увидев жениха, Оливия порозовела от удовольствия и заулыбалась. Она подошла ближе – и ее улыбка угасла, как свеча, брошенная в лужу.

– Лукас! Что случилось? – спросила она.

– Ничего, – с трудом ответил он. – Я не могу остаться.

– Лукас…

– Поговорим позже.

Леди Фелпс и Джем прошли мимо, когда он направился к входной двери, но Оливия схватила его за плечо.

– Лукас! Я же вижу: что-то случилось! Что? Расскажи!

– С твоими поисками это никак не связано, если это тебя заботит.

– Нет, меня заботит другое. Что-нибудь случилось? С твоим братом или сестрой?

– Нет. Мы с тобой поговорим позже.

Она встала между ним и дверью.

– Ты сердишься на меня.

– Не сержусь.

Она схватила его за лацканы пальто; если бы миссис Таббс видела, как она их смяла, у нее наверняка участилось бы сердцебиение. Оливия пытливо заглянула ему в глаза.

– Не понимаю. Что я сделала?

Он пытался отцепить ее руки от своего пальто. Ему так хотелось прижать ее к двери и зацеловать до потери сознания!

– Ничего. Ты не сделала ничего, кроме того, что была честной, как всегда. Думаю, честность переоценивают. И все же быть честным лучше, чем иметь все те качества, которые ты приписала мне в своем очаровательном перечне.

Он попытался убрать ее с дороги, но она не сходила с места. Потом она взглянула на стол, и глаза у нее стали огромными: она поняла. Она так внезапно и так густо покраснела, что он почувствовал, как внутри ее вскипает кровь.

– Мой список… – Она не спрашивала. – Ты прочел мой список?

– Я не читал. Он лежал на столе. Что-то попалось на глаза. Если непременно нужно меня унижать, предпочитаю, чтобы ты делала это напрямую, а не разбрасывала свои записки там, где их могут увидеть все.

– Я не… Это не… Ты не должен был это видеть…

– Да, я так и понял. Оливия, сейчас мне в самом деле не хочется разговаривать с тобой. И потом, тебе наверняка хватит ума не пытаться усмирить такого властного эгоиста, как я.

Она покачала головой с немного ошеломленным видом.

– Ты наверняка не прочел все до конца!

– Избавь меня хотя бы от этого недостатка. Как только я сообразил, что ты меня препарировала, я перевернул листки… Я и сам прекрасно знаю свои недостатки; мне не нужно, чтобы кто-то другой их перечислял. Оливия, познакомившись с тобой, я уже привык к тому, что меня постоянно втаптывают в грязь, но у всего есть пределы.

Она прижала ладони к щекам. Вид у нее был потрясенный и испуганный, как у ребенка, застигнутого на месте преступления. Он развернулся и зашагал к черному ходу, но она схватила его за руку.

– Лукас, прошу тебя! Я начала составлять свой… список в первый день, когда ты сюда пришел. Тогда я еще не знала тебя! Но ты не прочел всего… – Она раскраснелась и выглядела несчастной, отчего ему стало только хуже.

Видимо, она составила длинный список оскорблений, раз чувствует себя такой виноватой. Неужели она в самом деле так плохо думает о нем?

– И там вовсе не одни лишь недостатки, – тихо и приглушенно продолжала Оливия.

– Спасибо и на том. Наверное, ты не преминула отметить, что я могу быть полезен и способен выполнять кое-какие поручения.

– Лукас…

– Наверное, мне стоит извиниться за то, что я навязал тебе свою высокомерную, самовлюбленную и упрямую натуру, но, если ты считаешь меня таким неприятным, достаточно одного твоего слова, и я уеду. Или, может, ты боишься, что я пропаду без твоего руководства?

– Лукас, послушай меня!

– Ну уж нет. С меня хватит.

– Лукас, я люблю тебя…

Она шагнула вперед, умоляюще глядя на него и протянув руку, и при виде такой откровенной манипуляции в нем вскипели такие гнев и боль, что он начал действовать до того, как подумал. Он взял ее за руку, обхватив второй рукой ее затылок, и притиснул ее к себе.

Первое прикосновение к ее губам причинило ему боль; ему показалось, будто в его плоть врезается льдышка. Как в то время, когда его столкнули за борт в Балтийском море.

Она прижалась к нему всем телом, как будто чувствовала, что он погружается в холод, и пыталась оживить его. Иногда замерзших солдат отогревали теплом человеческого тела… Он невольно льнул к этому теплу. К ее страсти. Что бы она о нем ни думала, свою страсть она отрицать не может.

Он почувствовал, как что-то внутри разбилось. Он как будто наблюдал, как сплошной ледяной покров Балтики прорезают трещины. Тонкая белая линия, изгибаясь под разными углами, расползается, и наверх просачивается темная вода. Он едва не произнес это вслух, прежде чем остановился.

«Я доверял тебе… У меня появилась надежда…»

– Оливия, убирайся к дьяволу.

Он развернулся и ушел.

Глава 23

– Достопочтенный Чарльз Синклер, – объявил Поттл и посторонился, пропуская Чеза.

Как в тот раз в Опере, Оливия не могла не отметить, как он похож на Лукаса; они казались близнецами, а не просто братьями, несмотря на разный цвет глаз и волос. Была знакома холодность взгляда Чеза; а может, она просто привыкла к выражению лица Лукаса и умела разглядеть за каменным фасадом работу сложного механизма.

– Мистер Синклер, благодарю за то, что пришли.

– Не смог устоять. Поразительно, что вы заставили Джема меня разыскать; клан Таббсов обычно хранит верность Синклерам.

– Когда нужно, я умею быть убедительной. Где Лукас? Джем говорит, что он уехал из Лондона.

– Мисс Силвердейл, мой брат сам себе хозяин. С чего вы взяли, что я знаю, где он?

– Мистер Синклер, я буду крайне удивлена, если вы этого не знаете.

– Даже если знаю, почему вы решили, что я вам скажу?

– Потому что, как бы сейчас Лукас меня ни ненавидел, он еще считает себя моим женихом и вряд ли одобрит мое поведение, если я наделаю глупостей у него за спиной. Если он узнает, что вы были в курсе моих планов, но никак мне не помешали, он разозлится на вас.

– Знаете, перед тем, как бросаться в наступление, обычно принято долго вежливо просить… Какие именно действия вы сейчас обдумываете?

– Пока не знаю, но уверяю вас, их наверняка сочтут глупыми. Выбирайте сами.

– А, понятно. Мы с вами ведем переговоры.

– Вот именно.

– Каковы ваши условия?

– Вы скажете мне, где Лукас.

– Вы явно не понимаете сути. Позвольте, я объясню. Переговоры основаны на взаимных уступках. Ваша цель мне уже известна, но за интересующие вас сведения вы должны предложить мне нечто, помимо неясных угроз.

– Если скажете, где Лукас, можете просить меня о чем угодно.

Чез вздохнул.

– Мисс Силвердейл, вы лишаете процесс всякого удовольствия. Что ж, хорошо. Взаимные уступки. Объясните, почему вы хотите разыскать моего брата, а я подумаю над ответом.

– Я люблю его, сделала ему больно и должна поговорить с ним! – слишком громко выпалила она. В последовавшем молчании она слышала, как кровь стучит у нее в ушах.

Когда Чарльз взял ее за руку и повел к дивану, она поняла, что вся дрожит.

– Лукас говорил, что у вас приличный бренди. На улице мороз.

– Я держу бренди на Спиннер-стрит, а здесь Поттл держит немного в буфете для гостей. Прошу вас, налейте немного и мне.

– Пожалуйста. – Он протянул ей бокал, куда налил на палец бренди, и она взяла его обеими руками. – Пейте! Бренди либо прояснит вам разум, либо затуманит его. Так или иначе, вам легче будет принять решение, чем под действием эмоций.

– Лукас делает то же самое. – Оливия шмыгнула носом.

– Что – взывает к голосу разума?

– Нет, старается успокоить меня с помощью бренди. Но я и сейчас думаю вполне здраво!

– Мой брат находится в окрестностях Дувра.

– Дувра?! – Оливия смотрела на него с ужасом. – Неужели он намерен покинуть Англию? И куда же он направляется? В Россию? Вы должны мне сказать!

– Зачем? Едва ли вы поедете за ним… – Он замолчал, и его губы расползлись в теплой улыбке. – Мне любопытно. Как вы за ним поедете?

– Возьму с собой бедную леди Фелпс и позову брата Ральфа. Он часто путешествует и наверняка знает, какие понадобятся приготовления.

– Понятно. И ваш брат охотно согласится сопровождать вас?

– Если я скажу, что это для меня важно. Силвердейлы никогда не обращаются друг к другу с просьбами по пустякам… Мы гордимся своей самодостаточностью.

– Ну, я не Силвердейл, и потому, боюсь, вам придется объясниться. Что вы натворили? Почему мой брат уехал в такой ярости? Это ему совершенно не свойственно. Он редко позволяет эмоциям управлять своими поступками. И безусловно, у него достаточно практики, чтобы сдерживать чувства.

Оливия покраснела, вспомнив тот вечер.

– Он увидел кое-что, что я о нем написала. Видите ли, я веду записи.

– Вот как…

– Дурацкая привычка, но она помогает мне упорядочивать мысли. Я укладывала бумаги, связанные с нашими поисками, и записи, посвященные Лукасу, оказались на столе. Не знаю, что именно он прочел, но, скорее всего, самое плохое. И наверняка он не видел всего, потому что… Впрочем, это не важно. Вы верно заметили, он пришел в ярость.

– А что было самым плохим?

Она ссутулилась. Лорд Чез Синклер требовал свой фунт мяса.

– Я написала, что считаю его надменным, упрямым, неуступчивым и тщеславным. И еще кое-что. Тогда мы только познакомились, и он меня изрядно раздражал.

– Вполне понятно. Что ж, по крайней мере, ваши слова звучат многообещающе.

– Многообещающе?

– По-моему, очень хорошо, что вы разглядели все недостатки моего брата до того, как вы поженились. Так вы, скорее всего, сумеете обнаружить и его достоинства. Знаете, у него есть и они.

– Знаю. На других листах в основном достоинства и перечисляются. Очень неловко, но жаль, что его щепетильность помешала ему прочесть остальное! Хотя тогда он мог бы убежать по совершенно иным причинам. Когда-то он говорил мне, что меньше всего его интересуют вязкие, чрезмерно эмоциональные особы женского пола.

– А вы считаете себя вязкой и чрезмерно эмоциональной особой?

– Раньше я никогда так про себя не думала. Безусловно, я не считаю себя вязкой. Правда, иногда мне хочется прилипнуть к нему… Бывают дни, когда я определенно чрезмерно эмоциональна; а в другое время нет. Больше я ничего не знаю. Вы только скажите, что еще мне сделать, чтобы вы сказали, где он.

– Я уже вам сказал. Он в окрестностях Дувра.

– Да, но куда он последует оттуда?

– Очень хочется послать вас за ним в Дувр, но, поскольку он занят весьма щекотливым делом и скоро вернется, это было бы нерационально и, возможно, вредоносно. Поэтому предлагаю: позвольте ему сделать свое дело и терпеливо дождитесь его возвращения.

Хорошо, что Оливия сидела; у нее кружилась голова, она покрылась холодной испариной. Она не плакала, едва сдерживалась. Больше всего ей хотелось, чтобы рядом оказался Лукас, чтобы он был с ней. Она прогнала тошноту и выпрямилась.

– Я могу съездить в Дувр и навести о нем справки!

Чез широко улыбнулся:

– В таком случае я пожелал бы вам удачи, дорогая моя, если бы хотел, чтобы вы попали в крупные неприятности. Во-первых, я не сказал, что он в Дувре. Я сказал, что он в окрестностях Дувра. А во-вторых, если вы каким-то чудом и узнаете его местонахождение, он встречается с довольно неприятными личностями, которым совсем не понравится, если им помешает порядочная молодая женщина; они могут выместить досаду на моем брате. Так как я не могу этого допустить, мне придется… так сказать, топнуть ногой. Но мне не хотелось бы именно так начинать отношения с будущей невесткой.

– Я должна его увидеть!

– Вы его увидите. Несмотря на все его недостатки, мой брат очень серьезно относится к своим обязанностям. Он не сбежит, и вам не нужно волноваться, что он попытается уклониться от женитьбы. Предлагаю вам потерпеть. Обещаю: как только он вернется в Лондон, я сразу дам вам знать. И тогда вы сможете – если захотите – вволю побушевать.

Оливия глубоко вздохнула. Все будет хорошо. Главное, что Лукас не бежал от нее в русские степи. Скоро он вернется в Лондон. Возможно, он пока сам того не знает, но она ему нужна.

А он очень нужен ей. Он считает ее беспощадной – что ж, она докажет, насколько беспощадной она может быть. Она поставила бокал.

– Благодарю вас, мистер Синклер.

– Чез.

– Что, простите?

– Родственники и друзья называют меня Чезом.

Она улыбнулась.

– Спасибо, Чез.

– Пожалуйста, мисс Силвердейл. Ну, теперь я потребую награду.

– Все, что угодно.

– Дорогая моя, не советую так отвечать признанному повесе.

Оливия улыбнулась.

– Пожалуйста, перестаньте дурить мне голову ерундой о Синклерах-соблазнителях! Просто скажите, чего вы от меня хотите.

– Я хочу, чтобы вы постарались подружиться с нашей сестрой Самантой. Последнее время ей приходится нелегко. Возможно, она не слишком склонна завязывать дружеские отношения, но вы показались мне решительной молодой особой. Другой и не удалось бы так прочно завладеть Лукасом. Поэтому я прошу направить вашу решимость на то, чтобы завоевать ее доверие. Вы попытаетесь?

– Я сделаю все, лишь бы Лукас был счастлив.

– Значит, все хорошо. – Чез кивнул и направился к двери. – Что ж, мне пора, но мы с вами наверняка увидимся до свадьбы.

– Если она состоится, – буркнула Оливия.

На пороге он остановился и оглянулся через плечо.

– Оливия Силвердейл, лично я буду очень разочарован, если все сорвется.

Глава 24

Лукас потянулся к ней, провел ладонью по ее пышному бедру. Он чувствовал идущий от нее жар и приготовился притянуть ее к себе; он не сводил взгляда с розовых сосков, а потом, подняв голову, заглянул в сонные зеленые глаза, в которых плясали золотистые искорки.

– Ты хочешь меня? – Его голос повис между ними.

Она захлопала ресницами и улыбнулась.

– А разве ты не знаешь?

Им овладело торжество, он наконец позволил себе прижать ее к себе – и заворчал от боли, ударившись рукой о деревянную стену.

Черт побери! Черт ее побери!

Он с трудом сел на неудобной кровати и потер лицо руками. Он снял для деловых встреч довольно обшарпанный дом. Голова болела, как будто в нее стучали изнутри дверным молотком. Он уже староват для роковой комбинации трех дней и ночей сложных переговоров с обилием водки.

Нет, дело в другом. Эротические сны с ароматом персика – вот что самое трудное! Его раздирали самые противоречивые чувства; это было для него самым трудным с детства.

Целых три дня он был сосредоточен на переговорах с представителями Нессельроде. Он действовал с упорством бультерьера, душа же его представляла собой дымящуюся лаву – он гневался, вспоминая манипуляции Оливии и ее бесчувственность, злился на себя за то, что оказался таким доверчивым, и испытывал приливы разъедающей жалости к себе, которую всегда высмеивал в других.

И каждую ночь ему снился один и тот же сон: как она входит в его кабинет, подходит к нему и…

Он застонал, вцепившись в свои растрепанные волосы.

Камин давно потух, и пол стал ледяным. Сейчас ему бы и самому пригодилась грелка. Нет, грелка ему не нужна. Ему нужна доводящая до бешенства, требовательная и настороженная молодая женщина, которая и боится его, и испытывает ярость. Иногда больше боится, чем испытывает ярость…

Он снова вспомнил, как она прислонилась к двери его кабинета. Но на этот раз его тело не воспламенилось; он лишь видел ее робкую, неуверенную улыбку. Она была полна решимости идти вперед, но готовилась к отповеди.

Чего же он от нее ожидал?

Неужели он действительно думал, что то же чудо, которое сбросило с него защитные слои и открыло для сентиментального чувства, называемого любовью, произойдет и с ней только потому, что он так страстно того желал?

Девчонка так же подозрительна, как и он, и так же боится сильных чувств. Она полюбит не сразу, но когда полюбит…

Вместо того чтобы благодарить небо за то, что она хочет его, хочет быть с ним, и признать, что это серьезное основание, на котором можно вырастить капризный, но гибкий цветок, он закатил скандал и сбежал, как взвинченный недоросль на вершине первой влюбленности.

Здесь и сейчас он ничего не мог объяснить.

Он просто оказался не готов к такой боли. Она окутала весь его мир и отзывалась в пустоте, которая окружала его последние три дня, – у него звенело в ушах, как после разрыва снаряда.

«Ты должна любить меня, как я люблю тебя».

За грохотом следовал шепот.

«Почему ты меня не любишь?»

Может, она никогда его не полюбит. Во всяком случае, не полюбит так, как ему нужно. И ему придется с этим жить, потому что она вполне спокойна. Более чем спокойна. Быть с ней – значит жить в совершенно другом смысле. Внутренний голос твердил: «Вернись в Лондон, извинись и постарайся сделать ее счастливой».

Он встал и дернул шнурок звонка.

Если повезет, после объяснения его безжалостный маленький фельдмаршал придет в такое же замешательство, как и он. Вот почему ему сейчас следует быть с ней, а не отвлекаться заданиями, жалея себя и скучая по ней, как зеленый юнец.

Пора возвращаться домой.

Стоило ему войти в Синклер-Хаус, как его поразил шум. Лукас только вздохнул, увидев в холле груду досок и скатанный в рулон ковер. Он и забыл, что велел Таббсу начать ремонт Мавзолея.

Возможно, в этом нет смысла, если свадьбы не будет.

Надо все прекратить.

Свадьба, безусловно, будет. Он переоденется и немедленно поедет на Брук-стрит, где обо всем позаботится.

– Добрый вечер, милорд. – В холл вышел Таббс; он принял у Лукаса пальто. – Мистер Чез слышал от сэра Освальда, что вы возвращаетесь в Лондон, и велел нам подготовиться к вашему приезду. В вашей комнате и в кабинете разожгли камин; вода для ванны почти готова. Миссис Таббс приготовила легкую закуску; она подаст ее по вашему желанию. В кабинете вас ждут письма. По словам мистера Чеза, там что-то важное. Он попросил вас подождать его здесь, потому что он хочет обсудить с вами какое-то важное дело.

Лукас потер лицо. Сейчас ему не хватит сил ни для каких дел. Ему сейчас не хватит сил ни для чего и ни для кого, кроме Оливии.

– Отлично, Таббс. Приготовьте закуску и ванну, а потом я уеду. Если Чез успеет добраться сюда до моего отъезда, хорошо. Если нет, передайте, что я поехал на Брук-стрит.

В кабинете оказалось, к счастью, тепло. На ходу развязывая шейный платок, он направился к столу, ожидая увидеть стопку документов от Освальда. Но на столе лежал только один пакет.

Сердце и легкие попытались выскочить из груди; рассматривая толстый кремовый пакет, он невольно прижал ладонь к животу. Адреса не было, только имя: «Лукасу».

Его замутило, но он все же взял пакет в руки. Мысли рвались вперед, подсказывая: что бы там ни было написано, никакой разницы, он ее не отпустит, она принадлежит ему, и только ему… он сохранит ее и сделает ее счастливой, и ничто из того, что она скажет или напишет, этого не изменит. Он безуспешно пытался противостоять потоку мыслей, но под ними прятался липкий страх, напоминая крупные льдины на Северном море, которые движутся к берегу под водой – тяжелые, серые, смертоносные.

Дрожащими пальцами он сломал печать. При виде ее почерка ему стало больно. Наверное, не стоит это читать – читать то, что она написала, в ее отсутствие – значит снова очутиться в аду. Во второй раз он этого не вынесет. Нужно убрать пакет и найти ее. Как только они окажутся в одном помещении, он сможет смотреть на нее, обнять ее, заставить ее вспомнить, почему он ей все-таки понравился.

Господи, ну пожалуйста!

Ему почти удалось убрать письмо, но мягкая бумага кремового цвета прилипала к пальцам.

Эту бумагу купил ей он. Довольно долго выбирал ее, как карандаши.

Ему тогда хотелось скупить весь писчебумажный магазин, но гордость и смущение всякий раз его сдерживали. И… да, и страх тоже.

Он глубоко вздохнул и заставил себя читать.

«Дорогой Лукас!

Все началось из-за записок и писем; и это письмо, возможно, положит всему конец, если ты не найдешь в себе сил простить меня и понять, что я тебя люблю.

Ты назвал меня беспощадной и поверил, когда я сказала, что именно такой хочу быть. Я пишу тебе на тот случай, если тебе удастся избегать меня по возвращении в Лондон. Сразу предупреждаю: ты не сумеешь от меня отделаться, и я не уйду. Так что тебе лучше смириться.

Я сказала Чезу: если нужно, я поеду за тобой даже в Россию. Именно так я и намерена поступить. Я применю любую тактику и стратегию, которые мне доступны, потому что я люблю тебя и, хотя не знаю, взаимно ли мое чувство, что-то подсказывает мне, что я тебе подхожу… Иногда.

Ты отказался выслушать все, что я написала о тебе. Вот что я написала после нашей поездки к миссис Элдрич, дословно:

„Лукас гораздо великодушнее, чем я – для человека, который утверждает, что он эгоист, он на удивление чутко относится к другим – к их потребностям и желаниям. Мой вывод подтверждает все: от грелки для ног и сочувствия ко мне до помощи Норе и, очевидно, всему клану Таббсов, если то, о чем проговорился Джем, – правда.

Я вижу, что иногда он хочет уйти, но не может. Я не могу привязать его к себе только потому, что он мне нужен, да и не хочу так поступать.

Я хочу делать для него то же самое, что он делает для меня. Быть его защитницей во всем, даже в самых мелких, повседневных делах. В конце концов, не в этом ли суть любви? Я хочу стать той, которая держит его за руку, когда он растерян и печален“.

Такой была моя последняя запись. До того написано еще много; кое-что еще более неловкое, но от этого я тебя избавлю.

Вот моя довольно неуклюжая попытка первого любовного письма, но трудно кричать в пропасть, не зная, что услышишь в ответ.

Иногда я вижу в твоих глазах нечто, дающее надежду, что ты в самом деле хочешь впустить меня в свою жизнь. По крайней мере, отчасти. Надеюсь, эта твоя часть убедит тебя остального, но признаю: я не удивлюсь, если ничего подобного не произойдет.

Я всегда буду тебе благодарна за то, что ты для меня сделал в последние недели. Теперь мне трудно представить, как я жила, не зная тебя, пусть потерять тебя и больно.

Люблю тебя,Оливия.

P. S. Почти забыла. Я попросила Джема отвезти шкатулку с письмами твоего отца в Синклер-Хаус. Жаль, что я не знала твоих родителей. По-моему, они бы мне понравились».

– Ливви… – прошептал он. Мысли у него в голове путались. – Они бы тебя полюбили. Они обожали бы тебя. Проклятие, Ливви…

– Ты злишься на Ливви, жалеешь Ливви или относишься к ней с нежностью? Я не могу понять.

Сердце едва не выскочило из груди. Он не слышал, как она вошла. Она снова стояла, прислонившись спиной к двери, и ее коричневая с золотом накидка почти совпадала с цветом дерева у нее за спиной. Выделялись только бледное лицо и огромные глаза, похожие на глубокие лесные озера с кусочками янтаря. Она раскинула руки и прижала их к двери, как будто стараясь сдержать фурий, которые рвались снаружи. Или пыталась успокоиться.

Оливия. Ливви.

Его Ливви.

Она не шелохнулась, когда он подошел к ней, только наблюдала за ним, как тогда в экипаже… бесстрастно, готовясь защищаться и не выдавать того, что происходит внутри ее.

Безжалостная – и такая напуганная!

Он оторвал ее руки от двери и, сам не понимая как, встал на колени и выдохнул в раскрытые ладони:

– Прости меня, Ливви! Мне так жаль…

Она опустилась на пол рядом с ним, всхлипнув, и обвила его руками.

– Ах, нет, Лукас! Пожалуйста, пожалуйста, не сейчас. Подожди несколько секунд. Я этого не вынесу. Я твердила себе: что бы ты ни сказал, что бы ты ни решил, я буду сильной, но я не сильная, совсем не сильная. Я не хочу этого слышать, по крайней мере, сейчас… И никогда не захочу!

Видимо, его разум страдал от того же переворота, который поразил его изнутри, потому что вначале он не понял, о чем она говорит. Потом мир перевернулся, и он снова получил возможность мыслить. Он прижал к себе ее дрожащее тело, а сам прислонился спиной к стене и усадил ее себе на колени. Он гладил ее по голове, вытирал заплаканное лицо. Он заговорил негромко, утешая ее, облегчая ее боль, потому что теперь понимал, как ей было больно с того дня, как он уехал, – так же, как и ему.

– Милая Ливви, никогда не думал, что мое первое признание в любви вызовет такой отклик. Понимаю, требуется определенная сила воли, чтобы подумать о целой жизни в моем обществе, но у всего есть и хорошие стороны. Ты в самом деле не хочешь выслушать, как сильно я тебя люблю? Не хочешь? Значит, придется что-нибудь придумать. Может, выслушаешь признание на других языках?

Она перестала плакать, и он, воспользовавшись случаем, взял платок и вытер ей лицо. Она смотрела на него, как на умалишенного, который висит вниз головой на шпиле собора Святого Павла.

– Предпочитаю признаваться тебе в любви по-английски, но могу и по-итальянски – amore mio, по-испански и даже по-русски или по-арабски… Возможно, мой немецкий не слишком хорош, зато я сносно говорю по-гречески – agapi mou. А если считаешь, что я тебя обманываю, могу все написать. Я пишу не такие замечательные любовные письма, как ты, моя Ливви. Более того, я еще никогда в жизни не написал ни одного любовного письма, но я попытаюсь. Начну, наверное, с записок; буду прикалывать их к стене в нашей спальне, чтобы ты их не пропустила.

– Лукас…

– Да, моя… прости. Я забыл, что ты не хочешь слушать о том, что ты находишься в центре моей Вселенной и я больше не представляю себе жизни без тебя. Что ты хотела сказать?

– Лукас… Неужели ты говоришь это… из-за моего письма? Потому что я влюблена в тебя?

– Я знаю, что в тот день совершил ошибку. Мне не нужно было трусить и бежать просто потому, что я был уязвлен. Но ты когда-то говорила, что веришь мне. Ты мне веришь, Ливви?

– Да, любимый. Я доверяю тебе свою жизнь.

– Тогда доверь мне и свое сердце. Посмотри на меня. Ты знаешь, я не лгу. Ты всего лишь напугана, и пока все хорошо. Видишь ли, я тоже боюсь, но страх больше не может служить для нас предлогом.

Она легко коснулась его подбородка, погладив двумя пальцами. Как только она приласкала Лукаса, тепло окутало его до самых ног. Потом она улыбнулась своей прекрасной улыбкой – обещая ему и жар страсти, и нежность. Глаза у него защипало, и он зарылся лицом ей в волосы, вдыхая ее аромат, наслаждаясь своей любовью к ней и ее любовью к нему.

– Боже, Ливви! Как я тебя люблю! Ты не должна мне доверять ни на грош. Не думаю, что смогу жить без тебя, и это меня пугает. Я хочу быть сильным ради тебя, охранять тебя и делать тебя счастливой, но как я это смогу, если все, чего я хочу, – находиться рядом с тобой? Я уже не знаю, как обрести равновесие!

– Ах, Лукас! Все так просто! Какие мы с тобой оба дураки. Я так тебя люблю! Три дня я находилась в чистилище, ждала, волновалась и тосковала. Помоги же мне снять эту накидку! – Она с трудом встала с его коленей, стараясь расстегнуть крошечные пуговки.

Он вздохнул и схватил ее за руки.

– Нельзя. Скоро придет Чез, и…

Она вздохнула и прижалась к нему, положив голову ему на грудь, просунув ладонь под его пальто. Она услышала, как часто бьется его сердце.

– Он уже здесь. Это он меня привез. Наверное, ты прав и я уже нарушила слово, данное Элспет, не приходить сюда без сопровождения.

– Тебя привез Чез?!

– Я заставила его обещать, что он сразу же сообщит мне о твоем возвращении.

– Ты его заставила…

– Мы с ним договорились.

– Понятно. Что же мой брат получил взамен?

– Ничего, кроме правды. Он тоже тебя любит.

Синклер прислонил голову к стене и несколько раз глубоко вздохнул. В самом деле, ему нужно выработать более мужской способ справляться с волнами сентиментальной радости, которые накатывали на него всякий раз, как она говорила, что любит его. Она дотронулась губами до его горла и прошептала:

– Я люблю тебя, Лукас! Мне придется напоминать тебе об этом каждый день, пока ты мне не поверишь. Возможно, скоро ты взмолишься, чтобы я прекратила…

Он прижал ее теснее и запрокинул ей голову, чтобы сделать что-нибудь с ее губительными и восхитительными губами.

– Ни за что! Я буду ловить тебя на слове, моя невозможная, безжалостная, обожаемая любимая! Каждый день.

Эпилог

Венеция

Лукас поднимался по лестнице в Палаццо Монтиллио. На нижних этажах его кузены готовились к открытию казино, которым они управляли. Каждый вечер сюда съезжалась элита венецианского и европейского общества. Но верхние этажи дворца оставались тихими и пустыми.

Он дошел до большой спальни в конце коридора и вздохнул. Здесь слишком пусто. Он поднялся еще на один пролет. Здесь помещались кладовые. В конце коридора он увидел деревянную лестницу, которая вела на крышу. Как только он вышел, сразу увидел ее – она стояла, опершись о каменную балюстраду, и смотрела на устье Гранд-канала, площадь Сан-Марко и Кампанилью. Он улыбнулся, заметив, как солнце играет в ее кудрях; вечерняя заря превратила ее в позолоченную богиню, которая смотрит на город плотских удовольствий. Она стояла в шелковом пеньюаре цвета моря и песка; ветер с Адриатики прижимал к ней переливающуюся ткань, и все очертания фигуры были отчетливыми, как у мраморных статуй в галерее Уффици. Зрелище было прекрасным. Как ему ни хотелось раздеть ее сейчас же и заняться любовью здесь же, с видом на город, раскинувшийся под ними, февраль – неподходящий месяц для подобных капризов.

Когда он вылез на крышу, она обернулась, и ее улыбка была теплой, как солнце, заблудившееся в ее волосах.

Он улыбнулся в ответ; он не был властен над своей реакцией. И над приливом радости. «Моя», – говорило его тело. «Слава Богу», – подхватывал разум.

Она бросилась к нему в объятия, и он прижал ее к себе, потрясенный силой своего желания. Он отсутствовал всего несколько дней; неужели за такой короткий срок можно так сильно соскучиться?

– Я скучал по тебе, – сказал он. – Надеюсь, Джованни и Мария хорошо о тебе заботились?

– Превосходно. Мария считает меня слишком худой; она всячески старается исправить дело. Скоро мне придется заказывать новый гардероб.

– В таком случае благослови, Боже, Марию! Я от души одобряю такой результат.

Оливия рассмеялась и, облокотившись о балюстраду, повернулась к нему.

– Я знаю, что мы собирались ехать в Египет, но, если ты предпочитаешь остаться в Венеции и помогать своему дядюшке, только скажи. Я с удовольствием останусь здесь или поеду с тобой, куда захочешь.

– Превосходно. Сейчас давай пойдем в спальню и осмотрим нашу кровать… а потом проверим, что состряпали повара Марии.

– Лукас, ты знаешь, что я имею в виду. Меньше всего мне хочется, чтобы ты заскучал со мной. Когда тебе понадобится вернуться к своим обязанностям, тебе достаточно только сказать. Признаюсь, мне очень хочется тоже быть ему полезной…

– Надеюсь, ты понимаешь, что мои планы до встречи с тобой подразумевали еще одну суровую зиму в России? Любимая, я знаю, что такое скука. Откровенно признаюсь, не припомню другого такого скучного периода в моей жизни! Да и о делах, которыми я там занимался, лучше всего забыть. А с тобой я счастлив.

Простая правда последних слов по-прежнему ошеломляла его. Оливия обвила его руками и прижалась щекой к его груди.

– Я рада, но помни: я хочу быть полезной. Правда, я хотела сказать тебе еще кое-что. Пока тебя не было, Мария сводила меня на чердак.

– На чердак? Моя кузина умеет занимать гостей… – Заметив выражение ее лица, он перестал смеяться. – Что такое?

– Она нашла там небольшой саквояж с вещами твоей мамы. Несколько книг, два очень красивых веера и кулон, который наверняка понравится Саманте. В одной из книг обнаружилось письмо. От твоего отца. Я узнала почерк.

– Что в нем?

– Я его не читала, но видела дату. Он написал его за день до дуэли.

Она взяла Лукаса за руку и повела вниз, в их спальню.

Письмо было коротким; буквы выглядели немного крупнее и круглее, чем он запомнил. Ему показалось, что отец нарочно писал медленно, как будто стремился оттянуть неизбежное.

«Моя милая Тесса!

Жаль, что вас здесь нет – тебя, Лукаса, Чеза и Саманты. Вы все нужны мне; без вас я сам не свой. Я думал, мне будет легче вдали от отца и Джона, но, видимо, они были правы, уверяя, что во всем виноват я сам, а не они. Неуклюжий, неловкий, я вечно, хочу того или нет, попадаю в неприятности.

Мог ли я представить, что окажусь в таком положении?! Мне все кажется: вот-вот я проснусь, и выяснится, что все было лишь ночным кошмаром… Но честь не позволяет мне уклониться.

Ты прекрасно понимаешь, какое действие оказывает слово «трус». Я не имею права идти на попятный.

Каким бы ни стал исход завтрашнего дня, пожалуйста, прости и не суди меня слишком строго. Если повезет, я очень скоро буду с вами; возможно, теперь, когда отец и Джон умерли, мы сможем начать все сначала, но не в Синклер-Холл. В каком-нибудь доме, который всецело принадлежит нам.

Ты всегда была и остаешься моей путеводной звездой, и я благодарен за каждый миг, который ты мне подарила.

Твой любящий преданный муж,Говард».

Он сложил письмо и сунул его в книгу. Оливия снова обвила его руками и положила голову ему на плечо.

– Что бы твоя матушка ни думала о дуэли, она не сомневалась, что он ее любит.

– Да, не сомневалась, – ответил он, сажая ее на колени. – Спасибо, Оливия.

– За что? Я только и делаю, что воскрешаю неприятные, болезненные воспоминания. Когда ты счастлив…

– Ты знаешь, что это не так. Ты понимаешь, что, если бы всего этого не случилось, я бы ни за что не встретил тебя?

Оливия уютнее устроилась в его объятиях; ее улыбка дышала любовью.

– Лукас, обожаю, когда ты превращаешь мои проступки в достоинства.

– Я учился у настоящего мастера – точнее, у мастерицы. Я очень рад, что ты нашла последнее письмо отца, но нам с тобой необходимо обсудить более важные вещи.

– Да, Джованни сказал, что сегодня в казино пожалует сам эрцгерцог, и…

– Эрцгерцоги меня нисколько не интересуют. Я понял, что твоя душа в опасности. Я отчетливо помню, как ты обещала каждый день признаваться мне в любви! Тем не менее прошло целых три дня после твоего последнего признания. Ты собираешься нарушить свои обеты, и мне, твоему верному рыцарю, придется тебя спасти.

– Я нисколько не хочу подвергнуть сомнению твои способности защитника, но несправедливо упрекать меня в том, чего я не совершала! Ведь тебя не было целых три дня!

– Не испытывай судьбу. Хорошо, что сейчас на тебе нет ничего, кроме ночной сорочки и пеньюара… это совсем неплохо для начала… поэтому я разрешаю тебе всего дважды объявить мне о твоей вечной любви. – Он начал снимать с нее тонкую, как паутинка, сорочку; нежность, страсть и вожделение заполняли его до краев. – Боже, Ливви, как я по тебе скучал! Ты понятия не имеешь, как сильно я мучился. Я все твердил себе: всего три дня. Но мне было так больно! Нет, не там, здесь. – Он прижал ее ладони к своему сердцу. – Я чувствую себя полным дураком, но мне очень нужно, чтобы ты сказала, что скучала по мне и хотела, чтобы я был с тобой.

Она покрыла его грудь поцелуями, чувствуя, что его сердце бьется чаще от прикосновения ее губ; ее дыхание было легким, как перышко, когда она прошептала:

– Лукас, ты не прав, и я не нарушила слова! Я написала тебе два ужасно слезливых любовных письма, в которых недвусмысленно выразилась, как я скучаю по тебе и как ты мне нужен. Среди прочего…

– Написала? Где они?

– Потом. Сначала действия, слова потом… Лукас, любовь моя!

Content

Лара Темпл
Роковой поцелуй

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Эпилог