Кутергин С.

Отсчет пошел

ПРОЛОГ

Двадцать первого мая тысяча девятьсот девяносто пятого года в Москве было тепло по-летнему.

Это было воскресенье. Вся Строгинская пойма Москвы-реки была заставлена автомобилями. Тем не менее человек, голосовавший у дороги, никак не мог уехать.

Он был среднего роста, лет шестидесяти на вид, с совершенно седой головой и объемистым брюшком. Несмотря на столь штатскую внешность, по выправке в нем можно было узнать военного, а по неосознанно властному взгляду — офицера, и не из младших. На нем была полосатая рубашка с короткими рукавами, намокшая от пота, и потертые брюки.

Неожиданно одна из машин остановилась. На капоте синего «жигуленка» красовался логотип известной московской газеты. Внутри сидели девушка-корреспондент, молодой парень-фотограф и примерно того же возраста шофер.

— Ребята, до Рублевки не подбросите? — начал человек с улицы.

— Хорошего человека отчего ж не подбросить? — ответил фотограф. Вообще-то фотографы обычно бывают странноватыми молчунами, но этот явно был шутником и душой компании. — Вроде и человек пожилой, солидный, а попутки стопите, как старый хипарь… Ну-ка, Ирка, потряси его!

— А вы что, ребята, и вправду журналисты? — спросил, оглядываясь, пассажир.

— Да нет, — продолжал фотограф. — Мы угонщики. А журналисты у моста пописать вышли. Ну и забыли ключи в дверях.

— Ну и что теперь?

— Как что? — подключилась к разговору девушка. — Щас в тайгу, до зимы перекантуемся, а потом — через Берингов, как замерзнет… Там, правда, в тайге питаться нечем, ну так вы же с нами поедете? Вы вроде мужчина упитанный, если по кусочку отъедать — как раз до зимы хватит… Так что вы сидите и не дергайтесь, а то из диктофона пристрелю!

— Хорошая перспектива… Ну, закусывать-то вы в тайге, скажем так, без меня будете. А выпить сейчас вместе не слабо? Вы водку-то пьете?

— Водку… теплую… из ларька… в жару… за рулем… пьем, конечно! Ирк, а ты будешь?

— Ага… Сейчас сами напьетесь, меня напоите, а потом будете меня раздевать и насиловать, — сладко потянулась девушка.

— А то! — облизнулся фотограф. — Чему ж нас, спрашивается, пять лет на журфаке учили?

— Кого пять, а кого и все десять, — поправила его девушка. — На первом курсе.

— А чего? Зато какой мне там позавчера юбилей отметили! Обцеловали всего. Я начинаю рассказывать, как зарубежку с первого раза сдавать, а там девчонки молодые, красивые, в рот смотрят…

— Это они на зубы твои смотрят, — уточнила девушка. — Курить надо меньше.

— Был я как-то раз у вас на журфаке, — сказал пассажир. — Лестница там хорошая. С колоннами.

— Да уж, с колоннами, — фыркнул фотограф. — Году в пятидесятом поступили туда две девицы. Ну такие бляди были — пробу негде ставить! Уж на что на журфаке этим удивить некого — но и то народ ежился… Короче, в один прекрасный день Господу это надоело, обратил он их в колонны и поставил по обеим сторонам парадной лестницы. И сказал: как только пройдет между этими колоннами хоть одна девственница — превратятся они обратно в людей. Вот они и стоят до сих пор… Ирк, ты между ними ни разу не ходила?

— Да я там до прошлого года чуть не каждый день пробегала.

— А, ну да… То-то, я смотрю, они толще стали…

— Куда сворачивать-то? — в первый раз открыл рот шофер. Они выезжали с МКАД на Рублевское шоссе.

— Да куда-нибудь в лес. Чтоб там костерок можно было развести, чтоб ручеек бил… И главное, чтоб спиртное рядом продавали.

— Знаю я такое место. Жил здесь. Щас, еще минут десять.

Действительно, через десять минут машина уже стояла на скрытой в сосновом лесу полянке. По краю полянки бежал небольшой, но шумный и прозрачный ручей. Пассажир с Ирой выбирали место для пикника, а двое других, пыхтя от натуги, таскали за ними ящик со спиртным и туго набитую холщовую сумку с едой. Наконец устроились у ручья. Сели прямо на землю. Машину оставили в другом конце поляны. Если там и был спрятан диктофон, то шум ручья заглушал все звуки.

Лица у всех четверых сразу стали серьезными.

— Слушаю вас, товарищ генерал, — произнесла Ирина.

Дело в том, что это были не просто ребята.

Группа «Д» — так называлось самое засекреченное подразделение ФСК. Это была группа молодых людей, девушка и два парня, тренировавшиеся на закрытых базах по нескольку лет, обученные множеству боевых искусств, обладающие гигантской эрудицией и молниеносной реакцией, прошедшие курс психологического обучения по спецметодикам — элита из элит, о которой знали лишь несколько посвященных в высшем руководстве страны. Потому что группа «Д» выполняла такие задания, которые не мог выполнить больше никто в стране. А может быть, и в мире.

Руководителем всех групп «Д» и автором самой идеи был генерал ФСК Леонид Юрьевич Гриценко. Он лично отбирал людей в группу и всегда мог положиться на них. Сейчас он сидел на траве среди своих подопечных. Сегодня пришлось устроить инсценировку из предосторожности: речь шла о новом задании, и надо было проверить, как работает «легенда».

— Ну что ж, — начал генерал, — можно вас поздравить. На журналистов вы, в общем, похожи. Одно плохо: слишком много хохмите. Журналист, особенно газетчик, — он обычно несколько более тупой и неповоротливый. Нет, конечно, там, где надо разговорить человека или вообще добыть какую-то спрятанную информацию, они любому простому смертному сто очков вперед дадут. Но словесные пикировки им, в общем, удаются с трудом. Это потом, при редактировании материала, все получается легко и смешно. А вот такая развеселая манера, как у вас, чаще всего свойственна именно пустозвонам, которые предпочитают не добывать материал, а выдумывать его. Впрочем, процентов семьдесят выходцев с журфака как раз такими и являются. Так что ничего страшного. Но все-таки надо быть посдержаннее, особенно тебе, Женечка. Там, куда вас отправляют, это пригодится.

— А куда нас отправляют? — спросил фотограф. Его действительно звали Евгением, а по документам (по очень немногим, конечно) он проходил как «Ен». — У нас же сейчас свободное время!

— Если бы… — вздохнул генерал. — Весь год я вас гонял как Сидоровых козлов, так что отдых вы заслужили. Но такие вещи, к сожалению, решаю не я. Так что готовьтесь.

— Что-нибудь серьезное? — второй раз за день раскрыл рот «шофер». Его звали Владислав, или «Сон».

Он вообще был очень неразговорчивым, замкнутым и в то же время весьма злоязычным человеком. Но прошлое у него было бурное, все в группе знали, кто он такой, и не обманывались на его счет.

— В том-то и дело, что не знаю. Вызвал меня вчера Крылов и говорит: давай мы твоих ребят на лето в Чечню отправим. Посмотрим, чему ты их научил.

— И все?

— Все. И это очень плохо. Если не дают конкретного задания, значит, придется действовать по собственной инициативе. А она, как вы знаете, наказуема. Стало быть, если вы попадете в беду, то все свалят на вас. Если увлечетесь и наломаете дров — от вас откажутся. Крылову сказать, что он вас не знает и знать не хочет, — как два пальца обмочить. А если вы всю дорогу просидите тихо, он скажет: а какого черта мы тратим на них такие деньги? И все — подписывают приказ о расформировании, и поминай как звали группу «Д»…

— А чем мы им мешаем? — подключилась Ира.

— Чем? Ты знаешь, на сколько в прошлом году недофинансировали «Альфу»? Сколько недополучил спецназ? А это, между прочим, элитные части, они не один десяток лет существуют! Группа «Д» сейчас является единственным проектом «силовиков», который получает столько, сколько надо. Если Крылов и его гаврики получат доступ к этим деньгам — это ж они половину Испании на свои коттеджи смогут разобрать! Ну, в смысле, ту половину, которую еще не разобрали…

— Ну так это же естественно, что нам платят, а «Альфе» — нет, — продолжала Ира. — Вон мы насколько круче.

— С чего ты взяла? Ты что, Грозный брала? Дудаевский дворец штурмовала? То, что ты серьезный человек, — это еще доказать надо. Да и даже если так, ты что думаешь, у нас платят тем, кто круче? Не та страна, девочка моя. Здесь один не выживешь, надо знакомых иметь. И никакой супермен тут ни на какой секретный завод не проберется, если сторожу дяде Васе бутылку не поставит. Да еще и не выпьет вместе с ним. Потому что если ты простому русскому человеку сразу деньги предложишь — он на тебя посмотрит, как на врага. Нет, ты с ним выпей по ноль-пять без закуси — и он для тебя в лепешку расшибется и все для тебя сделает. И так везде — от Семижопинска какого-нибудь до Кремля. А уж пить я умею, этим меня Господь наградил. И знаю с кем. И имею возможность пить с нужными людьми. Поэтому и деньги получаю сразу и столько, сколько надо. Думаешь, тот же Крылов не хотел бы на моем месте оказаться? Тем более что он мне и начальник, и старший по званию… Но в те кабинеты, где я пью, его не пустят даже посуду мыть.

— А почему так? — спросил Ен.

— Не знаю, — вздохнул генерал. — Везет мне. — Видно, ему не хотелось развивать тему. — Я Крылову сказал, что тренировочный цикл еще не закончен, так что я ничего гарантировать не могу. Дело, как видно, дрянное, поэтому вы можете отказаться. Конечно, он доложит об этом на самый верх, и кран нам после этого на некоторое время перекроют, но потом, дай Бог, все образуется. В общем, вам решать.

Молчание длилось несколько минут. Наконец Ира тряхнула головой и спросила:

— Леонид Юрьевич, когда нам приступать?

— Спасибо, ребята… Я сообщу. Пока что побегайте по редакциям, попробуйте притереться, может быть, и вправду на них поработаете… Журналистская «легенда» вам сейчас нужна, потому что журналисты — единственные люди, которые могут перемещаться в Чечне между обеими сторонами и при этом находиться в относительной безопасности. Хотя, конечно, все в жизни бывает… Значит, так: до получения приказа о выезде все тренировки отменяются. Будете работать в газетах. По вашему выбору. Насчет того, примут ли вас, не беспокойтесь: мозгов там не хватает всегда, поэтому людей берут практически с улицы. Про журфак забудьте: там почти все оттуда, можете проколоться. Да, и еще: ко мне вчера пришел очередной запрос от начальника службы психологического тренинга…

— Бахарева-то? — хмыкнула Ира. — Въедливый мужичонка. И что ему на этот раз от нас надо?

— Не вижу тут никаких причин для иронии, — посуровел генерал. — Человек, между прочим, для вас же старается. А нужен ему сущий пустячок: с каждого из вас — по автобиографии.

— Так у вас же, Леонид Юрьевич, полсейфа автобиографиями забиты, и нашими, и остальных групп, — удивился Сон. — И данных в них по наши души содержится небось раза в два больше, чем мы сами знаем.

— И к тому же все эти гипнограммы, которые с нас снимали при оформлении в группу, — прибавил Ен.

— Ничего-то вы не поняли, — нетерпеливо махнул рукой Гриценко. — Гипнограммы тут вообще ни при чем. Они были, если хотите, формальностью, проверкой на вшивость. Вспомни, как ты попал в число кандидатов, Ен. Ну что мы тогда о тебе знали? Только то, что ты влип по уши в какие-то темные делишки, а затем угодил под колеса.

— Я же вам сто раз объяснял, как все было на самом деле! — возмутился Ен.

— Объяснял, помню, — согласился генерал. — Допустим, я бы тебе даже поверил на слово, без доказательств. Но кто бы позволил мне зачислить в группу непроверенного человека, о котором известно исключительно с его слов? То-то же. Вот для этого-то и нужна была гипнограмма, обработка нейродетектором лжи и многое другое. Под гипнозом особенно не солжешь.

— Так чем же теперь Бахарева не устраивают полученные материалы? — спросила Ира.

— Ему нужны не гипнограммы и не простые автобиографии, а авторизованные отчеты. Не только факты, но и рассуждения, мысли, да и вообще все, что вам заблагорассудится в них написать. Поняли?

— Чего уж тут непонятного… — ответила за всех Ира.

— Вот и хорошо. К выполнению приступайте немедленно. Действуйте — пишите, внедряйтесь в журналистскую среду. И ждите моего приказа.

— Есть! — хором ответили все трое.

ГЛАВА 1

Двери потрепанного красного «Икаруса» с приятным шипением закрылись, и Иван Могилевский с облегчением откинулся на спинку сиденья. Его лоб был покрыт мелкими бисеринками пота — еще у входа на автовокзал он увидел, как последний на сегодня автобус на Новопавловскую медленно и степенно, как океанский лайнер, отходит от стоянки и вот-вот перед ним откроется радужная перспектива ночевки на скамейке в приятном обществе бомжей и нищих бродяг, которых он еще несколько дней назад мог преспокойно отправить в отделение, тем более что в конце месяца у них, как всегда, горел план и требовалось обеспечить достойную статистику по количеству задержаний. Да, этот день начался для сержанта московской милиции не лучшим образом. Виной всему была, конечно, водка, с которой они вчера отмечали его долгожданный отпуск. Могилевский вспомнил, как бодрый перестук колес превращался в его голове в удары адского молота, и поежился — да, в чем-то начальство было право, внушая им во время долгих и нудных инструктажей, что конфискованные спиртосодержащие напитки подлежат уничтожению путем разлития, а вовсе не путем распития. Иван вздохнул и в очередной раз пообещал себе завязать, заранее зная, что обещание свое никогда не выполнит. И не потому, что он какой-нибудь алкоголик. Здесь, на юге у родителей, ему никогда не хотелось напиваться. Зато в Москве — совсем другое дело. Без спиртного в его работе никак нельзя. Хорошо их майору и прочим сволочам тыкать их носом в инструкции, когда сами они сидят в чистеньких кабинетиках. Попробовал бы этот майор хотя бы недельку поработать по-черному, как они, — пошмонать хачей на Черемушкинском рынке, поночевать в отделении с полным обезьянником небритых вонючих ублюдков, а если нужно, то и пообрабатывать кого-нибудь из них, чтобы стал посговорчивее, — да так, чтобы синяков не оставалось, а то настучит какой-нибудь интеллигентишка очкастый, что ему, дескать, почки отбили, так опять же накажут не начальство, которое попросило убедить подонка, а его, Ивана Могилевского. А дальше что? Если дело не замнут, вылетит он из органов, и плакала его надежда как следует обосноваться в столице. И зря эти сукины дети потом говорят, что ментам дрючить их — в радость. Велико удовольствие, особенно когда потом приходится счищать с сапог блевотину и дерьмо. Да ему, может быть, это почти так же неприятно, как и самому задержанному. Но только Иван в отличие от него понимает, что есть грязная работа, которую кто-то должен делать. Ведь никто не упрекает мясника за то, что тот зарезал корову? Почему же тогда он, Иван Могилевский, должен чувствовать себя виноватым перед каким-то хлипким южным придурком, торгующим у них в Москве гнилыми арбузами, который плюнул ему тогда в лицо кровью и выбитыми зубами? Конечно, хачик поплатился за свой поступок, но ведь обидно, что он так и не понял, насколько самому Ивану все это противно. Поэтому он и пьет, не может не пить. Вот устроится в Москве, получит квартирку, как ему обещали, тогда можно подумать и о работе почище. Но пока иного выбора у него нет и быть не может.

Да, с самого начала этого дня у Ивана было дурное предчувствие. И оно его, конечно же, не подвело. Поезд застрял где-то под Невинномысском и в результате прибыл в Георгиевск с двухчасовым опозданием. Подхватив тяжелый чемодан, Иван поплелся к автовокзалу и в довершение всех бед был вынужден бежать за автобусом с усердием, которому позавидовали бы его коллеги из угрозыска, преследующие матерого рецидивиста. Хорошо хоть, что, когда он уже почти отчаялся, водитель-грузин с огромными усищами догадался затормозить и впустил запыхавшегося сержанта в салон. Но теперь наконец-то все злоключения позади. Могилевский широко улыбнулся — уже через несколько часов он придет домой и будет выслушивать восхищенные охи родителей и младшей сеструхи. Он поудобнее пристроил чемодан под рукой, чтобы никто не позарился, и устало закрыл глаза.

Проснулся Иван от тревожного рокота голосов в салоне. Прислушавшись, он понял, что сидевшей через два ряда от него пассажирке — молодой и красивой южанке с длинными иссиня-черными волосами — стало плохо. Впрочем, в этом не было ничего удивительного — стенки автобуса, казалось, вот-вот готовы были оплавиться от жары. Бедняжка едва стояла, тяжело держась за поручни, и жадно хватала ртом раскаленный воздух.

— Остановите автобус! — закричала какая-то сердобольная бабулька. — Гражданке плохо!

Могилевского неожиданно покоробило от слова «гражданка». Оно у него ассоциировалось с чем угодно — с отделением милиции, заполняемым протоколом, дешевыми мужеподобными привокзальными шлюхами, но только не с этой девушкой, чьи хрупкие плечи чуть заметно вздрагивали, когда она тихим, извиняющимся голосом просила водителя остановиться.

Автобус свернул на обочину и притормозил. Водитель галантно помог девушке спуститься.

— Вам еще чем-нибудь помочь? — спросил он.

— Нет, спасибо, — ответила девушка. — Вы мне и так уже достаточно помогли. И поздравляю вас.

— С чем? — удивился водитель и только тут заметил особый яркий блеск глаз незнакомки. Это не был воспаленный отблеск, пляшущий в глазах больного человека, это было стальное мерцание глаз фанатика.

— Вам оказана великая честь умереть за свободную Ичкерию, — торжественно, с расстановкой проговорила она и медленно достала из кармана тускло сверкнувший браунинг. Ее движение было спокойным и неторопливым, как в замедленном кино, и водитель беспомощно стоял, парализованный страхом, не в силах ни думать, ни оторвать взгляд от черных расширенных глаз женщины. В этих глазах не было ничего — ни жалости, ни сострадания, они были похожи на черный зрачок пистолетного дула, бесстрастно взглянувший в лицо водителю. Женщина немного отстранилась, чтобы не испачкаться в брызнувшей крови, и плавно нажала на курок. На темной от пота рубашке шофера стремительно расплылось багровое пятно, он издал хриплый булькающий звук, рухнул на колени и уткнулся лицом в землю, словно хотел на прощание поцеловать серый гравий дороги. Но женщина этого уже не видела. Брезгливо отвернувшись от падающего тела, она вернулась в разом притихший салон.

— Граждане пассажиры! — четко сказала она, выставив перед собой пистолет. — Ваш автобус захвачен в бою батальоном освободительной армии Ичкерии под командованием полковника Дениева. С этого момента все вы объявляетесь военнопленными. Всем оставаться на своих местах. Не делайте глупостей — и останетесь живы. Все поняли?

Она выжидающе замолчала, и тут же салон заволокла гробовая тишина, только кто-то нервно всхлипывал в углу и тихонько плакал ребенок.

— Я спрашиваю, все поняли? — сказала террористка чуть погромче и подняла пистолет.

— Поняли, — протянул нестройный хор голосов.

— Вот и прекрасно.

Могилевский со своего места увидел, как террористка небрежно облокотилась на дверцу кабины водителя и, не опуская браунинга, ловко достала левой рукой из сумочки портативную рацию и сказала в нее пару фраз на незнакомом языке.

Ивана пробил холодный пот. Он понимал, что если он решит действовать, то делать что-то нужно прямо сейчас. Девчонка наверняка вызвала по радио основные силы боевиков, но пока еще она одна. Надо что-то делать, надо что-то делать… Он судорожно пытался вспомнить заученные когда-то инструкции, но они носились в голове, как подхваченные ветром пожухшие осенние листья, и ускользали от него. Необходимо было принять самостоятельное решение, и это было еще труднее. Ведь ему, в сущности, за все время его службы ни разу не доводилось принимать самостоятельных решений. Ловил он только тех, кого надо было ловить, бил только тех, кого приказывали бить… «И чтобы никакой самодеятельности! За то, чтобы думать, платят ученым, потому они и получают такие гроши, а тебе платят за то, чтобы ты выполнял приказы», — сказал ему в первый же день его службы начальник отделения, помахав для пущей убедительности перед носом Ивана огромным волосатым кулаком. И Иван старался следовать этому мудрому совету и только поэтому был образцовым милиционером, никогда не вызывавшим недовольства начальства. Он выполнял только то, что прикажут, пусть даже не явно, намеком, и тщательно искоренял любую инициативу. Но вот теперь, в этой ситуации, он лихорадочно пытался принять самостоятельное решение и не мог.

«Главное — это добраться до девчонки и схватить пистолет, — думал он. — Она, судя по всему, хлипкая, не вырвется. Но как же это сделать?» В голове его проносились планы один безумнее другого. Вот он молниеносно бросается вперед по салону и, уворачиваясь от пуль, хватает террористку. Или притворяется, что его от страха пронесло, и просится выйти… Нет, все это полнейшая ерунда. В глубине души Иван понимал, что никогда не выберет подходящего плана, потому что он боится. Боится настоящих обученных бандитов, боится настоящего оружия, боится даже собственного страха. Да, страх собственного страха опаснее всего. Именно он сейчас ласково шепчет Ивану: «А зачем, в сущности, ты пытаешься рисковать жизнью? Ради чего? Ради гордого звания российского милиционера? Ради людей, которые что угодно готовы отдать, чтобы тебя убили вместо них? Зачем тебе лезть в герои? Сиди тихонько, ты ведь смотришь телевизор, читаешь газеты и знаешь, что террористы редко когда убивают тех, кто тихонько сидит. Да и девчонка сказала, что те, кто не будет делать глупостей, останутся живы. Вот и сиди, не высовывайся. Ты сейчас не мент, а простой отпускник, едущий к родителям и попавший в передрягу. И главное — никакой инициативы. Разве не это говорил тебе твой начальник?»

Могилевский вздохнул и плотнее вжался в кресло, словно стараясь слиться с ним, чтобы его никто не заметил. Он ждал. Ждала и террористка, не спускавшая с пассажиров расширенных глаз.

Через несколько минут к автобусу подъехал кряжистый джип, из него вышли четверо людей в защитных комбинезонах. Водитель остался в машине. Уверенной походкой боевики подошли к автобусу, и террористка впустила их внутрь. Первым вошел мускулистый гигант в черном берете, нижнюю половину лица которого скрывала огромная черная борода, а верхнюю — большие квадратные противосолнечные очки. И хотя он был единственным из пятерки, у кого не было никакого оружия, с первого взгляда было понятно, что он — вожак, а все остальные — всего лишь беспрекословно подчиняющиеся ему пешки. Охватив салон небрежным взглядом мясника, осматривающего стадо, он протянул руку в кабину водителя и достал оттуда микрофон.

— Добрый день, дамы и господа, — спокойный голос вожака разнесся по салону. В этом голосе не было ни злобы, ни ненависти, только обычная деловитость уверенного в себе человека, выполняющего свою обычную будничную работу. — Мое имя Шамиль Дениев, я командир разведывательно-диверсионного батальона освободительной армии независимой Республики Ичкерия. Мы не террористы, а солдаты, так что вы можете не беспокоиться за свои жизни. Разумеется, в том случае, если ваше правительство достаточно разумно, чтобы уступить нашим справедливым требованиям и вывести оккупационные войска с территории нашего государства.

Полковник обвел глазами притихших пассажиров, словно проверяя, насколько успокоительным оказалось действие его слов. Тем временем один из террористов забрался в водительскую кабину, другой, с автоматом наготове, расположился в конце салона, а третий теперь неотступно следовал за Дениевым, на его лице ясно читалась непоколебимая решимость защитить главаря от любой опасности, пусть даже ценой собственной жизни. Женщина оставалась на своем месте у передней двери автобуса, продолжая сжимать в руках пистолет, только теперь она позволила себе немного опустить дуло книзу.

— Да, и вот еще что… Сейчас мне нужен один человек…

Дениев медленно пошел по автобусу, внимательно вглядываясь в лица пассажиров. Могилевский с замиранием сердца следил, как главарь террористов неотвратимо приближается к нему. Иван чувствовал, как по его спине потекли предательские ручейки пота. Дениев подходил все ближе, ближе…

— Попрошу вас подняться, — обратился Дениев к мужчине, который сидел слева от Могилевского рядом с женщиной, очевидно, его женой, державшей на коленях девочку лет пяти.

— М-меня? — заикаясь от испуга, спросил тот.

— Да, вас. — В голосе Дениева не слышалось ни малейшей эмоции.

— Но меня никак нельзя, у меня тут… — Мужчина нерешительно посмотрел на жену и дочь.

— Именно поэтому я и выбрал вас, — холодно ответил Дениев.

Мужчина с усилием начал подниматься. Было видно, как его бьет мелкая дрожь. Неожиданно жена, до сих пор не проронившая ни слова, ухватила его за руку и изо всех сил потянула назад. Ее залитое слезами лицо повернулось к Дениеву, и она истерически закричала:

— Сволочи! Убийцы! Вы не армия, а шайка бандитов, убивающая безоружных людей! Будь проклята мать, которая родила таких сыновей!

То, что произошло дальше, было полнейшей неожиданностью как для чеченцев, так и для пассажиров автобуса. Заслонив собой мужа и дочь, женщина вскочила с места и, как разъяренная кошка, царапнула Дениева ногтями по лицу, оставив глубокие борозды, из которых тут же побежали в бороду алые струйки крови. Дениев отшатнулся. Обезумевшая от горя женщина наступала на него, выкрикивая громкие проклятия. Террористы отреагировали молниеносно. В то время как стоявший в конце салона боевик, подняв взведенный автомат, готовился расстрелять любого, кто окажет сопротивление, другой подскочил к женщине сзади, схватил за руки и повалил ее на пол. Женщина дико вскрикнула, извернулась всем телом и лягнула его в пах. Бандит завыл и начал отползать в сторону, но тем временем террористка стремительно, как пантера, бросилась на женщину, крепко придавив ей грудь коленом, что совершенно лишило ее возможности оказывать сопротивление. Пострадавший боевик тем временем наконец-то сумел подняться на ноги, после чего он громко выругался и занес над женщиной приклад автомата.

— Стой! — Дениев, до сих пор молча наблюдавший за схваткой, молниеносно метнулся вперед и схватил боевика за руку.

— Пусти, полковник! — прохрипел тот. — Я убью эту суку! Убью!

Истерические вопли женщины тем временем прекратилась, и она теперь могла лишь бессильно всхлипывать.

— Оставь ее, Салман! — По появившимся в голосе Дениева стальным нотам было ясно, что следующего предупреждения уже не будет.

Боевик отвел глаза и отошел в глубь салона, сгибаясь от боли.

— И ты, Айна, тоже ее отпусти, — обратился Дени-ев к террористке, продолжавшей крепко держать уже не оказывающую сопротивления женщину. Приказание было выполнено немедленно.

Дениев достал из кармана комбинезона белоснежный носовой платок и тщательно вытер кровь с лица, затем подошел к женщине, поднял ее легко, как пушинку, и усадил в кресло рядом с ее побледневшей дочерью.

— У вас хорошая жена, — сказал он, обращаясь к побелевшему как мел мужу. — Ради такой жены можно многое сделать, не так ли? А теперь встаньте.

На этот раз мужчина подчинился беспрекословно.

— Ваше имя?

— Денис… Денис Мякотников.

— Отлично, Денис. — По лицу Дениева было невозможно догадаться, о чем он думает в настоящий момент — решает ли отпустить или мысленно подписывает человеку смертный приговор. Наконец он обратился к Мякотникову с неожиданным вопросом: — Вы машину водить умеете?

— Машину? — удивленно переспросил пассажир. — Да, кажется, умею.

— Права у вас есть?

— Есть…

— Замечательно. В таком случае у меня к вам есть… скажем так, просьба. Слушайте внимательно. Сейчас вы возьмете наш джип и поедете назад, в Георгиевск.

С собой вы возьмете конверт и карту. И то и другое вы должны отнести в Управление внутренних дел. В конверте содержатся наши требования. Кроме того, передайте им, что мы предлагаем обменять половину пассажиров на журналистов, готовых точно и беспристрастно описать происходящее и обнародовать наши справедливые требования. Мы не бандиты, а регулярное подразделение армии Республики Ичкерия, призванной защищать свой народ, и мы готовы сотрудничать с прессой. Также передайте им, что при малейшем подозрении, что готовится захват автобуса либо что присланные журналисты являются подставными, все пассажиры будут уничтожены. И предупредите их, что автобус будет заминирован и в случае возможной перестрелки взлетит на воздух. Понятно? — Мужчина молча кивнул. — Тогда повторите услышанное.

После нескольких повторений Дениев удостоверился, что Мякотников запомнил все необходимые сведения.

— Джип можете оставить себе в качестве платы за услугу, оказанную вами Ичкерии. Езжайте быстро, но осторожно, ведь ваши жена и дочь будут волноваться, ожидая вашего возвращения.

Боевик, стоявший у входа в салон, проводил пассажира наружу. При виде трупа водителя, вокруг которого уже начали кружиться редкие мухи, мужчину вырвало.

— Слабак! — насмешливо и почти добродушно проговорил боевик с сильным кавказским акцентом. — Ничего, потом привыкнешь.

Он терпеливо дождался, пока тот придет в себя, затем протянул ему ключи и усадил в машину. Водитель джипа уступил ему свое место и вышел, аккуратно неся ящик со взрывчаткой. Плавно захлопнулась дверца. Денис Мякотников кинул последний взгляд на автобус, в котором оставалась его семья, затем мотор взревел, джип развернулся и понесся по направлению к Георгиевску.

Шестой боевик тем временем втащил в салон свой опасный груз и стал его распаковывать. Стоял он при этом спиной к пассажирам, так что Могилевскому удалось разглядеть только, что был он самым щуплым и маленьким в команде Дениева и на первый взгляд совершенно не производил впечатления хорошего бойца, однако Иван, уже наблюдавший боевиков в действии, пока воздерживался от скоропалительных выводов. И действительно, в неторопливых, но четких и верных движениях боевика, достающего из ящика взрывпакеты, чувствовалась уверенность, свойственная профессионалам своего дела. Так опытный хирург, готовясь к сложной и ответственной операции, проверяет, верно ли разложены скальпели и зажимы, чтобы каждый из них в нужный момент оказался под рукой. Чем дольше наблюдал Иван за этим террористом, тем больше убеждался, что он является подрывником высочайшего класса, очевидно, из тех, кто многократно оттачивал свое мастерство в условиях реальной войны, когда за короткие недели бойцы получают знания и опыт, которых не даст самая лучшая военная академия за долгие годы обучения.

Закончив проверку взрывателей, боевик взял первую порцию взрывчатки и шагнул в глубь салона. Только теперь Могилевский увидел его лицо. В нем не было ничего примечательного, ничего военного — мягкий подбородок, юркие глазки, совсем как у торговцев, в изобилии наводнивших Москву, выцветшие широкие усы. Но что-то в этом лице показалось Ивану смутно знакомым, словно он уже видел этого человека когда-то очень давно, однако вспомнить, когда именно, Иван не смог. Но где же он все-таки видел этого совсем не по-военному выглядевшего террориста?

Тем временем боевик, видимо, почувствовал бросаемые на него исподтишка взгляды и посмотрел в сторону Ивана. Уголок рта чеченца чуть заметно дрогнул, он прищурился, и Иван с ужасом понял, что боевик столь же пристально вглядывается в его лицо. Наконец зрачки террориста стремительно сузились: он узнал. На его скулах сквозь южный загар проступила бледность, он аккуратно положил свою ношу на место и в полнейшем молчании, не отрывая взгляда от Ивана, подошел к его месту. Губы чеченца медленно разжались, словно это потребовало от него значительных усилий.

— Выходи, ублюдок, — сказал он, обращаясь прямо к Могилевскому. Лицо террориста исказила кривая усмешка, и Иван увидел, что у него не хватает половины зубов.

Могилевский поднялся и встал в центре салона перед боевиком. Странное это было зрелище — высокий, плотный милиционер в штатском и низенький смуглый чеченец, стоящие друг против друга. Всякому, кто видел эту сцену, было понятно, что между этими людьми нет и не может быть ничего общего — ничего, кроме слепой, испепеляющей ненависти, и лишь эта ненависть объединяла их — столкнувшихся лицом к лицу участников войны, в которой не будет победителей.

— Ну что, сержант, вспомнил меня? Нет? Зато я тебя хорошо, очень хорошо помню, — исказился в усмешке беззубый рот.

И тут перед глазами Ивана стремительно пронеслась полузабытая картина: ночь в отделении, он и двое его помощников с дубинками и шлангом с ледяной водой — и обнаженный хлипкий чеченец, задержанный за незаконную торговлю. Он уже еле держится на ногах и постоянно поскальзывается на кафельных плитах пола, испачканных его кровью и мочой. Могилевский помнил, что они устали и собирались прекратить допрос, но когда он подошел к хачику, уже упавшему на четвереньки, чтобы взять его за шиворот и выкинуть ко всем чертям, тот поднял голову и жирно харкнул на него кровавой массой. Она попала Ивану на воротник и испортила почти новую рубашку, поэтому Могилевский тогда озверел. Все дальнейшее он помнил как в тумане — сухой хруст ломаемых ребер, разорванную губу и утробное уханье чеченца, который уже не мог даже стонать. Пришел в себя Иван только тогда, когда двое его товарищей совместными усилиями и с превеликим трудом смогли оттащить его от торговца, но он еще долго вырывался, будто предчувствовал, что придется когда-нибудь им встретиться вновь… Хотя какое тогда могло быть предчувствие — чурка был совсем хлипкий, они даже испугались, как бы он не окочурился в их отделении, отвезли его подальше, на чужую территорию и бросили в сугроб подыхать… Щуплый, хлипкий, а ведь не сдох, сука! Эх, жаль, что ему не дали тогда его добить! Но кто бы мог подумать, что они такие живучие…

Могилевский с нескрываемой ненавистью посмотрел в глаза террористу, и тот понял, что милиционер его тоже узнал.

— Ну вот мы и встретились, говно московское, — сказал боевик. — Я знал, что Аллах поможет мне тебя найти. Знай, что тогда, когда я полз по снегу к дороге, я остался жить лишь потому, что мечтал выпустить из тебя кишки. Все эти годы я молился только об одном — чтобы ты не сдох до тех пор, пока я не разыщу и не урою тебя.

Иван физически чувствовал, как буравит его ненавидящий взгляд террориста, но ни на секунду не отводил глаз. Он ясно сознавал, что живым ему из этого автобуса уже не выйти, что бы он ни делал, и с пониманием этого страх, гнездившийся в его душе, неожиданно ушел, уступив место иссушающей, бессильной злобе. Как жаль, что он не добил тогда эту мразь, что не свернул сегодня шею чеченской шлюхе, из-за которой они все погибнут! Ненависть тягучим комком поднималась вверх по горлу Могилевского, заставляя его задыхаться.

— Да, я тебя тоже помню, — наконец сказал он, широко ухмыльнувшись. — А ты помнишь, как хрустели твои зубы? Помнишь, как обоссался, когда я тебя совсем легонько придушил? А ведь я видел тогда, что ты меня боишься, паскуда. А я не боюсь ни тебя, ни твоих обрезанных ублюдков. Эй, вы! — выкрикнул Иван на весь салон. — Это я говорю вам, поганым свиньям. Вы не жрете свинину потому, что вы сами свиньи! И скоро из вас всех сделают отбивную!

По салону пронесся испуганный ропот, а террорист, выкрикнув что-то на непонятном языке, выхватил пистолет и молниеносно навел его на Могилевского, но затем медленно, с усилием опустил.

— Не думай, что тебе удастся так легко отделаться, — наконец произнес он. — Сперва ты должен понять, что я пережил тогда, в снегу. Вы бросили подыхать на пустыре обычного торговца. Что ж, ваш замысел удался, тот торговец умер. С тех пор я стал тем, кем должен был стать, — воином великого джихада за освобождение моей страны от неверных. И я поклялся, что мне не будет покоя, пока хоть один из вас будет топтать землю Ичкерии.

— Ты поступил правильно, Аслан, — раздался громкий, уверенный голос Дениева. — Ты не должен его убивать. Этот человек нарушил права гражданина нашей страны, и мы будем судить его военным трибуналом, как того требуют условия военного времени. Подсудимый, выходите из автобуса, — приказал он Могилевскому.

Иван нехотя подчинился. Он медленно спустился по ступенькам, и террористы пропустили его. В лицо Ивану пахнул легкий ветерок, пропитанный едва уловимой горечью степных трав, но Могилевский ничего не почувствовал — ощущения его притупились, и им овладело странное безразличие. Следом за ним вышли подрывник и Дениев, приказавший сопровождающему его боевику остаться в салоне. Иван отошел на несколько шагов и обернулся. Он заметил, что у Дениева нет с собой оружия, кроме тяжелого армейского ножа на поясе. Подрывник сжимал в руках пистолет, но было заметно, что он умеет с ним обращаться далеко не так ловко, как со взрывчаткой. Иван внутренне напрягся — если ему выпадет еще один шанс, он его не упустит.

— Как мы поступим с ним, командир? — спросил Аслан.

Дениев пристально вгляделся в Могилевского, затем произнес:

— Вряд ли этот человек читал священные книги своего народа, иначе бы он знал, что их Бог заповедовал: «Око за око, зуб за зуб». Он издевался над тобой, но оставил тебе жизнь. Будет справедливо, ежели ты проделаешь с ним то же самое.

В глазах Аслана сверкнуло торжество, он на мгновение опустил пистолет, и тут Иван внезапно бросился на него.

Одной рукой Могилевский успел перехватить боевику руку с пистолетом, а другой тем временем нанес сильный удар в солнечное сплетение. Сержант никогда не занимался спортом профессионально, но за долгие годы практики он научился наносить некоторые удары не хуже опытного боксера. Террорист согнулся пополам, и Иван вырвал оружие из его сведенных пальцев. Ощущение холодной стали придало Ивану уверенности. Дорога была каждая доля секунды. Иван навел пистолет на Дениева:

— Руки вверх, ублюдок! И скажи своим бандитам, чтобы они стояли смирно, а то пристрелю!

Чеченец еще раз посмотрел на Ивана своим оценивающим взглядом, который его так раздражал, и, к удивлению Могилевского, коротко рассмеялся:

— Ну сколько раз повторять, что мы не бандиты, а солдаты! Мы всего лишь выполняем свой долг, и каждый из нас готов, если нужно, погибнуть, чтобы добиться успеха операции. А убивать меня не советую. Застрелишь ты меня или нет, тебе не уйти, и ты сам это прекрасно понимаешь. Так что бросай оружие и сдавайся. Жизнь обещаю.

Лицо Дениева было совершенно спокойным, Могилевский тщетно пытался найти на нем малейшие признаки страха. Создавалось впечатление, что роли не изменились и он остается охотником, а Иван — всего лишь затравленной дичью.

— Мне терять нечего! — крикнул Могилевский. — В последний раз говорю — руки за голову и вперед!

— Хорошо, — неожиданно согласился Дениев.

Иван внутренне возликовал — все-таки чеченец испугался! А ведь изображал из себя эдакого бесстрашного героя, мразь черножопая! Полковник тем временем заложил руки за голову и медленно поднял ногу, очевидно, собираясь двигаться вперед. А в следующее мгновение Ивану показалось, словно Дениев внезапно уменьшился в росте. Пригнувшись, он молниеносно развернулся на пол-оборота и резким и точным движением дотянулся мыском ноги в тяжелом военном ботинке до руки Могилевского, сжимавшей оружие. Пистолет, сверкнув в лучах закатного солнца, упал в пыль. Сержант вскрикнул от боли и бросился бежать. Дениев тем временем снова выпрямился и торжественно сказал:

— За покушение на убийство гражданина Ичкерии по закону военного времени обвиняемый приговаривается к высшей мере наказания.

Но Иван, бежавший изо всех сил прочь и поскальзывавшийся в придорожной пыли, едва слышал его слова. В ушах его звенело, пот застилал глаза, а в голове колотилась одна совершенно бестолковая мысль: «Зря я так спешил на этот автобус. Лучше бы поезд опоздал еще на полчаса или чертов водитель оказался бы менее участливым».

Это было последнее, о чем успел подумать Могилевский. А в следующее мгновение широкое лезвие полковничьего ножа со свистом рассекло воздух и вонзилось ему в шею чуть пониже основания черепа. Сержант коротко, по-заячьи вскрикнул и, раскинув руки, упал в редкую траву в тридцати метрах от дороги. С момента начала захвата автобуса прошло пятнадцать минут.

ГЛАВА 2

Московский аэропорт Быково, для тех, кто там не был, — это засиженная мухами стекляшка размером со стандартную хрущобу, только двухэтажную. Внутри нее находятся три или четыре грязные скамейки и несколько ларьков, в которых можно получить у продавщицы (если удастся ее разбудить) пару холодных сосисок с бутылкой теплого пива. Если каким-то чудом на местную взлетную полосу, больше похожую на давно небритое футбольное поле, приземляется самолет, то бабушка-вахтерша (почему-то в аэрофлотской форме) снимает запор — веревочку с крючком — и пропускает прилетевших внутрь аэропорта и дальше — либо на автостоянку, либо на электричку. Дверь таможни такая узкая, что с двумя баулами человек еще кое-как протискивается, а вот с тремя уже вряд ли. Но пассажиры не жалуются. А те, кто жалуется, летают не в Быково, а в Шереметьево-2, и не из Краснодара, а из Вашингтона. Но компания, срочно прибывшая сегодня в аэропорт в ожидании спецрейса на Назрань, явно чаще летала в Вашингтон, чем в Краснодар. Ибо это была сборная журналистов крупнейших московских изданий. Их материалы о светских тусовках, клубной жизни и скандалах поп-звезд весь город читал запоем. А на Кавказ они летели, потому что там, как оказалось, почему-то шла война.

Группу «Д» никто особенно не замечал. Следуя инструкциям, они старались больше слушать, чем говорить. Хотя за срок «вживания в роль» каждый успел отличиться на журналистском поприще. Ен умудрился сыграть роль уборщицы в спектакле знаменитого московского режиссера-гомосексуалиста. Когда он вышел на сцену в бархатном бюстгальтере, в гриме и в павлиньих перьях, публика взвыла от восторга. А Ен потом со смаком описал всю эту эпопею на первой полосе. Показал себя и Сон: он спустился в канализационный люк у гостиницы «Россия» в составе команды диггеров, возглавляемой московским мэром. Библиотеку Ивана Грозного им найти не удалось, зато Сон откопал в трубе коллектора золотую монету с изображением Петра Первого, которую тут же подарил мэру, а тот передал ее в фонд восстановления храма Христа Спасителя. Этот материал тоже был на первой полосе, с крупной фотографией (хорошо, что фотопленка не передает запах). А Ира, в свою очередь, прибавила газете популярности серией скандальных репортажей о «ночных бабочках» у «Метрополя», а затем описала работу бригады милиционеров, которые этих «бабочек» отлавливают. Эта статья тоже была щедро проиллюстрирована, но некоторые фотографии — там, где девочки позировали в милицейской форме, — почему-то редактора не заинтересовали…

Группа «Д» внимательно присматривалась к своим попутчикам. Если при советской власти под журналистов чаще всего маскировались сотрудники КГБ, то сейчас под видом репортера мог поехать кто угодно. Поэтому, мягко говоря, не все летевшие разбирались в предмете. И если человек ничегошеньки о Чечне не знает, значит, он не представитель четвертой власти, а утка подсадная. Хотя, с другой стороны, необстрелянная молодежь поступала так же, как они, — молчала и слушала старших, понюхавших пороху коллег. А уж те распускали хвост как могли. Особенно выделялся кудрявый брюнет лет тридцати пяти, с квадратной рожей и блудливыми глазами. Про него все знали, что, во-первых, он работает на всех — от «Завтра» до «Комсомольской правды», во-вторых, прошел все существующие войны, а в-третьих, был личным другом Вука Драшковича, Ахмад-шаха Масуда, Саддама Хусейна и Билла Клинтона одновременно. Ясно было, что как только компания разместится в самолете, он тут же начнет делиться своим военным опытом.

Самолет был транспортный. В его железном брюхе, помимо бригады журналистов, могло поместиться достаточно бронетехники, чтобы всю эту бригаду передавить. Рассевшись по скамейкам вдоль бортов, пресса притихла, пораженная то ли величием зрелища, то ли подспудным страхом перед первым в жизни серьезным делом, то ли попросту морской болезнью. Тем более что вся молодежь разместилась в хвосте, где укачивало довольно сильно. Впрочем, как только самолет набрал высоту, народ освоился и беседа началась.

— А я говорю, они звери! — завел разговор брюнет. — В последний раз, когда я там был, такая херня произошла. Взяли наши аул. Какой-то там в горах. Хот-табычей оттуда выбили, вошли — а в ауле никого нет, дома стоят пустые. А наши дня три не жрамши, грязные, измотанные… Вот рота в этот аул вошла, по домам шарит — а оттуда все и сами ушли, и все свое хозяйство с собой унесли. Заходят в одну такую мазанку, а там баба сидит. Чеченка. И сопляк у нее лет пяти. Ну, жрать там особо нечего, но кувшин вина в погребе откопали. Хотели приложиться, а ротный был ушлый. Думает: вдруг отравлено? Ну и говорит этой бабе: мол, сама пей. Та берет и пьет. А теперь, говорит, щенка своего напои. Она берет кружку, наливает сыночку, тот тоже пьет. Ладно, все успокоились и кувшин — до дна. Ну и еда какая была — тоже всю под метелку. А через час все перемерли в страшных мучениях. И баба, и сынок ее, и вся рота заодно. Зато во имя Аллаха с захватчиками расправились. Звери…

Салон притих. Ен наклонился к Сону и шепнул:

— Хорошая история. Только это не с ним случилось в Чечне, а с Наполеоном в Испании… Но все равно молодец мужик. Хоть книжки читает.

А вслух сказал вот что:

— Павел Александрович! Извините, пожалуйста, но если все перемерли, то вы-то откуда об этом узнали? Кто-то же вам рассказал? Ведь некому было…

Брюнет свирепо посмотрел на Ена. В воздухе повисла неловкая пауза. Чтобы не расхохотаться при всех, Ира встала и прошла в конец салона, где находился туалет. За ней потянулись самые нетерпеливые из курильщиков.

— Это еще что! — вступил в разговор вихрастый парень в джинсовой куртке. — Наш завредакцией тоже туда летал. Так с ним такая фигня случилась: сидит он в окопе, чеченцы палят, одна пуля отскакивает от стенки окопа и падает около него. Ну, он эту пулю поднимает, смотрит на гильзу, а на ней буква «Г» нацарапана. А у него как раз фамилия — Григорьев. Он эту гильзу сам пометил. Случайно. Она в ящике с патронами лежала. А этот ящик, видимо, их командир чеченцам продал. Они же там все продают, что плохо лежит… Так этот командир продал чеченцам те самые пули, которыми они потом в наших стреляли! Ну не сука, а?!

На этот раз Ен прикрыл рот рукой, чтобы скрыть улыбку. «И это они проглотят! Чтобы пуля прилетела вместе с гильзой! Чтобы какой-то мудак что-то на патроне нацарапывал! Чтобы потом чеченцы купили распечатанный ящик патронов! Да еще и чтоб завре-дакцией оказался в Чечне! Это же не корреспондент и не редактор! Его дело — следить, чтобы у журналистов компьютеры не висли и бычки на полу не валялись! Если его куда и пошлют, то разве что в ларек за добавкой, и то когда остальных уже ноги не держат. Завре-дакцией, конечно, может писать — но только тогда, когда остальные сотрудники совсем уж ни к черту не годятся. Совсем как эти… И ведь слушают!»

Действительно, все слушали и никто не возражал. Даже брюнет. Вихрастый смерил всех взглядом победителя, откинулся назад на своей скамейке и больно ударился затылком об алюминиевую стенку. Но никто не обратил на это внимания.

«И поди угадай, — продолжал думать Ен. — Мы-то рассчитывали как: те, кто что-то знает, — журналисты, те, кто ничего не знает, — леваки, и их надо отслеживать. А тут они все как дети малые!..»

…Закрывшись в кабинке, Ира достала косметичку и принялась приводить себя в порядок. «В конце концов, — рассудила она, — если я и спецагент, то это еще не значит, что должна плохо выглядеть. Чтобы эти швабры, до хрипоты прокуренные и до мозолей про-траханные, не смотрели на меня, как солдат на вошь. О делах подумаем потом…» Услышав, что разговоры в салоне стихли, Ира довольно усмехнулась. Все-таки даже несмотря на усталость и отсутствие косметики, она смотрелась лучше этих драных кошек… «Значит, мужики просто хотели передо мной повыпендриваться. Вот и несли бог весть что. А пока я вышла, решили устроить передышку и вспомнить что-нибудь еще… Ладно, тоже неплохо. Пусть Ен с Соном немножко отдохнут. А то… у стен есть уши, и они завянут…»

На этом месте размышления суперагента прервались самым неожиданным образом: дверь кабинки открылась внутрь, да так резко, что Ира чуть не слетела со стульчака. Симпатичный (если бы не лопоухость) стажер лет девятнадцати стоял перед ней, заливаясь краской.

— Вам что, молодой человек? — строго спросила Ира.

— Извините… Я не знал, что она не закрывается…

— Ничего страшного. Я тут просто присела подумать. Так что если вам к спеху, не стесняйтесь.

— Ничего, я не тороплюсь. Кстати, меня зовут Павел.

— Очень приятно. Ира.

— Может быть, на ты?

— Легко… Слушай, а чего ты глаза прячешь?

— Ну, я не прячу… Я просто, скажем так, не туда смотрю.

— Знаю я, куда ты смотришь… Глаза не прогляди!

— Да уж как-нибудь… Слушай, а у тебя там… очень ничего!

— «Ничего» — это в каком смысле? В смысле «неплохо» или как у тебя?

— А почему «или»? У меня там все в порядке! Хочешь, покажу?

— Ты что, в детском саду — девочкам письки показывать? Ого… Да, в общем, не обязательно, я и так вижу… через штаны… Это ты на меня так отреагировал или у тебя морковка в ширинке?

— Ну… ты не смейся, пожалуйста, просто ты мне очень понравилась… Такая красивая, умная, даже на журналистку не похожа…

— И ты тоже… («…Сообразительный, — докончила про себя Ира. — И активный. Далеко пойдешь, если не сядешь…»)

— Ну ладно, ты извини, что я тебя беспокою. Мне вправду очень приятно с тобой познакомиться. Можно я тебе в Москве позвоню?

— Мы же только-только оттуда вылетели… Слушай, закрой дверь, чтоб остальные не пялились!

— Понял… Извини… С той стороны закрыть?

— Да не смотри ты как побитая собака! С этой, с этой…

«А что? И сама расслаблюсь перед делом, и парню удовольствие доставлю… У него жизнь скучная — пусть хоть встряхнется, чтобы было что внукам рассказывать… Хорошо, что у меня юбка на пуговицах — за минуту пришью… Мальчик, бедненький, да ты сам-то представляешь, что с тобой в Чечне сделают! Еще не это… Хотя какой он «бедненький» — он мужик, в конце концов, хозяин жизни, это сейчас их растят, как комнатные кактусы: когда им хорошо, то колются, а чуть плохо — тут же вянут… Руки не потные — это хорошо. Терпеть не могу мужиков с потными руками. Сволочи они… А этот — ничего, из него, глядишь, толк выйдет. Интересно, а целоваться его кто учил? Он что, пишет так же, как целуется? Если да — в Москве подарю ему букварь…»

— Ты красивая… И замечательная… — шептал Павел, отрываясь от ее губ и обдавая уши жарким дыханием. Его широкая, но изящная левая рука с длинными пальцами неумело возилась с застежкой ее лифчика, в то время как правая гладила ее по спине с заходом в трусы.

«Чему тебя только мама с папой учили! — ворчала про себя терпеливая Ира. — Что ты там с лифчиком возишься! Это мастурбировать можно одной рукой. Или в затылке чесать. А все остальное нужно делать двумя\»

— В чем дело, милый? Что-нибудь не так? — произнесла она вслух.

С лифчиком парень кое-как справился, и теперь на Ире из одежды оставалась только нитка бус из кизиловых косточек. Чтобы скрыть загорелые плечи, высокую пышную грудь с выпуклыми коричневыми сосками, стройную талию и широкие бедра, этого было явно недостаточно. Оторвавшись от ее губ, Павел осыпал поцелуями шею и плечи, тщательно, сантиметр за сантиметром исследовал губами ее грудь, втягивая в рот соски и щекоча их языком. Все это и забавляло Иру, и как-то приятно расслабляло, и возбуждало физически, заставляя остро чувствовать каждое, даже безобидное, прикосновение… Павел тем временем опускал лицо все ниже, оставляя влажные следы на пупке, на животе, на бедрах… Наконец он нашел то, что искал — холмистый треугольник между ног, весь в нежных рыжих волосах, — и обхватил его губами, как младенец соску… Его язык щекотал клитор Иры, и какое-то новое, пьянящее чувство беззаботности и одновременно безумия всего происходящего охватило ее.

«Что я делаю? Я — агент, меня тренировали четыре года, я лечу на задание, которое сама толком не знаю, да и никто не знает, и это — самое важное дело за всю мою жизнь, и наверняка от него зависят еще чьи-то жизни, и мне придется убивать, а может быть, и умирать самой… И вместо того чтобы готовиться, просчитывать варианты, вслушиваться в разговоры, я отдаюсь в уборной самолета парню, которого знаю от силы пятнадцать минут! Нельзя, нельзя — но мне так хорошо… И он такой милый, влюбленный по уши — точно, сейчас и из ушей хлестать начнет… И мне с ним хорошо так, как не было никогда и ни с кем! А, черт с ним, на самом деле, один раз живем, и пропади все пропадом!» Ира откинулась на спину и вдруг забилась и вскрикнула…

Когда первый момент экстаза прошел, а сияющий Павел с трудом оторвал свои губы от ее промежности, внешний мир, мир звуков и красок, вдруг разом нахлынул на Иру. Из салона слышались свист и аплодисменты… «Что ж это я раньше вроде как оглохла? А, понимаю — это они замолкли и сидели не шелохнувшись, как приклеенные… Еще бы — мы им тут за бесплатно такой спектакль устроили! Надеюсь, они ничего не видели, хотя там и звуков хватало… И ведь это еще так… прелюдия. Первый акт. В прямом и переносном смысле…» Но вместо того чтобы приступить к основной программе, парень почему-то замешкался. Хотя готовность его была, так сказать, налицо.

— Что-то не в порядке? — участливо спросила Ира. Румянец на щеках Павла стал еще гуще.

— Ты понимаешь… Нет, на самом деле ты — лучшая в мире, мечта любого мужчины… Только… ну, в общем, у меня раньше еще никогда этого не было, ты меня прости, я не очень знаю, что делать дальше, — совсем уж невнятно пробормотал Павел.

— Как это? Тебе сколько лет?

— Ну двадцать…

— И что, до двадцати лет дожил и ни разу этого не было?

— Да вот, не сложилось…

— Странно… Ты вроде и симпатичный…

— Ну вот, а девушкам не нравился…

— Ничего. Все у тебя получится. Ты умный. И хороший. Хор-роший… — промурлыкала довольная Ира. — Неудобно тебе? В первый раз — и в такой позе, в таком месте… Хуже, чем в «Запорожце» на заднем сиденье…

— А ты что, и там пробовала?

— И там пробовала.

— И как… получалось?

— Х-ха!

Павел выразительно промолчал. В его взгляде засветились не только желание и щенячья влюбленность, но и неподдельное уважение.

— Ладно. Сиди так, я сама все сделаю…

— Ой… Осторожнее… У меня там… это называется уздечка короткая…

— Так обрезание бы сделал…

— Да что я, еврей, что ли… Тем более у меня под это дело откос идет… Мне хирург в военкомате отсрочку дал — мол, пойди сейчас сделай, чтоб потом не мешало…

— Правильно сказал. Лучше сейчас пожертвовать частью, чтоб потом не оторвали все… Ладно, я аккуратно. Так хорошо?

— Нормально. Только тесно очень…

— Ничего, так и должно быть. Теперь начинай двигаться взад-вперед…

— Вот так?

— Примерно…

— И что дальше?

— Жди, пока не сработает…

— А долго еще?

— А ты что, куда-нибудь торопишься? Не боись, высадку не пропустим. А если и пропустим, так ты потом сто раз Господу Богу за это спасибо скажешь. Чего тебя, лишние десять минут напрягают, что ли?

Да половина мужиков на свете миллионы бы отдали и по десять лет жизни ради того, чтобы каждый раз хоть по десять минут выдерживать.

— Ну, то десять минут. А мы тут с тобой уже полчаса.

— Вот видишь? Да если по Москве слух пронесется, что ты полчаса без перерыва можешь, к тебе в очередь записываться будут. На полгода вперед. И девицы такие будут — закачаешься! Меня-то ты забудешь к тому времени, я стану старая и сморщенная. Да ты не отвлекайся, продолжай… Ой, я, кажется, опять дохожу… Давай быстрее…

— Так нормально?

— Нормально… Ой, как нормально… Еще давай, еще чуточку… нормальнее… о-ой… мамочка!

Не выдержав последнего аккорда, лампочка в клозете разлетелась вдребезги. Наступил обычно столь необходимый влюбленным полумрак.

— Молодец… Теперь давай я сяду сверху…

— Хорошо тебе… А у меня никак не получается… Не ложится…

— Ничего. В первый раз такое бывает. Лучше так, чем если не встает. Ладно, давай я помогу…

Они поменялись местами: теперь Павел сидел, а Ира стояла перед ним на коленях. На вкус его член был не очень, но Ира вспомнила, откуда только что его извлекла, и усмехнулась про себя: мол, сама виновата… На сей раз пришел его черед стонать и дергаться. Наконец его рука, погрузившаяся в пышную шевелюру Иры и поначалу просто поглаживавшая ее голову, вцепилась в ее волосы мертвой хваткой — и в ту же секунду тугая струя вырвалась из его члена, выстрелила в горло Иры, заставив ее закашляться. Подняв глаза, она увидела его лицо — глупо-счастливое, будто бы профессор расхвалил его реферат при всем курсе…

— Ты, наверное, теперь будешь думать, что я плохая? — спросила она.

— Нет… Ты самая лучшая… И спасибо тебе… Ты всегда будешь для меня самой главной…

— Все вы так… Через два дня ты будешь хвастаться перед каждым встречным… А через неделю забудешь…

— Нет, что ты! Я… это… всегда…

— Ладно, «всегда»! Штаны не забудь, а то через пятнадцать минут посадка. Готов? Выходим.

…В салоне повисла уважительная пауза. Мужская часть журналистской бригады проводила Павла откровенно завистливыми взглядами… Кто-то за их спиной прошипел:

— Интересно, а он догадается на прощание хотя бы в щечку ее чмокнуть?

Впрочем, на такого рода реплики можно было уже не оборачиваться. Ира присела на угол скамейки, погрузившись в блаженную полудрему. Тем более что самолет на посадку явно не торопился. Сидевшая рядом с ней девица мечтательно пропела:

— А вот я тоже…

С момента их выхода это была первая громко сказанная фраза. Журналисты обернулись на девицу с удивлением и даже гневом, как на рэпера в церкви.

Кстати сказать, девица вполне заслуживала того, чтобы на нее обернуться. Высокого роста, она была сложена, пожалуй, даже чуть лучше, чем Ира. Портила ее разве что некоторая напряженность во взгляде, свойственная неврастеникам, да общая поношенность облика, вроде как у куртки «секонд хэнд». Впрочем, репутация девицы портила ее гораздо больше: только что вышла ее книга «Шлюха из Белого дома», в которой были подробно описаны романы с различными депутатами, боевиками, уголовниками и даже рассказывалось, как она танцевала голой на столе во время обеда в честь встречи президентов стран Содружества. Естественно, посвящалась книга «ее любимому мужу»…

— А вот я тоже в Чечню тра-ахаться еду, — ничуть не смутившись всеобщим вниманием, протянула она. — Там та-акие ребя-а-та… В окопах… Я уже третий раз туда тра-ахаться езжу. Интере-есно… Они все гря-аз-ные, небритые, а я та-акая кра-асивая…

— А что, в Москве не с кем? — ответил ей еще более манерный голос. Обладатель его впервые открыл рот за время полета. Выглядел он так, что Ен с Соном уставились на него в четыре глаза.

— Да ну-у, в Москве-е… Ску-учные они… Не по-нима-ают… Тра-ахнут, а потом морды воро-отят, будто незнако-омы… Даже му-уж, — продолжала девица, но Ен смотрел уже не на него, а на Сона. Тот, в свою очередь, продолжал разглядывать собеседника девицы и бормотал про себя:

— Так, джинсики клеш… волосики длинные… глаза подведены… весь какой-то вихлястый… вроде парень… нет, морда грубая… грудей нет… башмаки армейские…

Девка, что ли?.. Раз журналист, значит, наверное, музыкальный… черт бы их побрал, этих пидоров…

Вообще-то Сон был очень неразговорчив, но привычка «думать вслух» у него наблюдалась. Уже несколько лет Гриценко пытался отучить его от этого, но время от времени Сон срывался и начинал бормотать снова. «Надо будет проследить за ним, — заметил про себя Ен. — Иначе он навредит всем нам. И не только нам».

Самолет уже сел, мягко коснувшись колесами земли. Дверь открылась, и все почувствовали удушливость атмосферы салона… Тем временем манерный опять подал голос:

— Мальчики, а чего это у вас в самолете так говном пахнет?

— Да самолет старый, — процедил сквозь зубы летчик, — говно вроде тебя давно не отскребали…

Пора было выходить.

Из автобиографического отчета Ирины Гриценко, архив группы «Д», код 268045-И

Я не совсем понимаю, зачем это нужно. Сомневаюсь, что кому-то могут показаться интересными излияния души восемнадцатилетней девицы. Но поскольку приказы надо выполнять, я сижу как дура перед этим черным «жучком» с крутящейся внутри пленкой и раскрываю свои секреты.

Меня зовут Ирина Гриценко, лет мне пока восемнадцать, пол от рождения был женским, но от постоянных тренировок и «специальной программы обучения» — читай ежедневной муштры — я уже стала об этом забывать. Впрочем, это не совсем так — мои напарники никогда не дадут мне об этом забыть. Эти два идиота не забывают мне напоминать, что я женщина, каждый раз, когда я делаю какую-нибудь ошибку (к счастью, я их делаю не так много, но все равно обидно). В такие минуты я ненавижу все мужское население этой планеты.

Что касается моих напарников. Мне сложно представить, что мы когда-нибудь будем работать вместе — уж больно мы разные люди. К тому же их отношение ко мне меня просто бесит. Но я перехожу на личности, что, конечно, очень по-женски, но совсем недостойно суперагента, которым я готовлюсь стать.

Кстати, недавно у меня появилась очень правдоподобная версия, почему мой горячо любимый Дед все-таки решил взять меня в Школу. Конечно, я его настойчиво упрашивала, слов нет, да еще и не родился тот мужчина, который бы мог мне отказать, но… Скорее всего дело все-таки в другом. А именно в том, что у нашего Деда есть свой пунктик. Он как воспитанник советской школы контрразведки полагает, что страшнее женщины на военной базе может быть только одно — «детская болезнь голубизны». И дабы его воспитанники не одичали от отсутствия женского пола за четыре года обучения и не начали бы друг на друга бросаться, он согласен терпеть даже мое присутствие. В результате я опять оказываюсь крайней: эти двое оттачивают на мне свое казарменное остроумие (и тайно при этом вожделеют — я же не слепая), а я схожу с ума от отсутствия нормальных ребят. Впрочем, вру: после такой тренировки по боевым искусствам, которая была сегодня, любая мысль об иных отношениях, кроме высокодуховных, кажется мне кощунственной. Ну ничего, отлежусь. А вообще мне иногда хочется сбежать с этой базы и пуститься во все тяжкие. Все-таки выключать молодых здоровых людей на восемь лет из жизни — это со стороны Деда жестоко.

Какие крамольные мысли я высказываю! Но все равно от меня никто в этом заведении не услышит ни одного слова жалобы, не будь я Ирина Гриценко. Сама же напросилась, никто меня сюда не тащил.

В глубине души я прекрасно понимаю, что мое место — здесь. Потому что в обычной жизни мне было бы просто нечего делать. Я же всегда была на две головы выше своих сверстниц (ну не на две, так на одну уж точно). И что бы я сейчас делала? Маялась бы от безделья в университете? Вышла бы замуж и нарожала кучу детей? Как глупо…

Если бы не Дед, я бы наделала в жизни столько глупостей (учитывая авантюрность моего характера), что это бы плохо закончилось. Для общества.

Тогда, в пятнадцать лет, когда погибли мои родители, я вообще не знала, что делать. Мне постоянно снился один и тот же сон — что я сижу на верхушке дерева, но слезть не могу. А кто-то внизу его пилит. И наконец дерево падает. Мне вообще не на кого было опереться. Кроме Деда.

Надо сказать, что с родителями я особо не ладила. Они все время были заняты либо работой, либо друг другом, а на меня внимания обращали очень мало, не больше, чем на мангровое дерево, растущее у нас в углу гостиной. Они все время разъезжали по заграницам, дома бывали редко, где-то раз в год или два. И даже тогда я их почти не видела. Такова участь всех кэгэбэшников, я понимаю, но зачем тогда было заводить ребенка?

Когда мне было пятнадцать лет, родителей в очередной раз послали в Латинскую Америку (мой отец прекрасно говорил по-испански, поэтому работал в основном там). Из Коанды они не вернулись. Я не знаю, что произошло, никто не знает. Может быть, кроме Деда. Но он молчит. Может быть, он молчит оттого, что знает слишком много.

Я помню тот осенний вечер. Я была дома у Деда — я всегда любила его дом, — там пахло непривычным для меня уютом. Дед сидел в любимом кресле, я примостилась рядом на мягком ковре. Мы пили крепчайший черный кофе и играли в шахматы. Я, конечно же, проигрывала и отчаянно думала, как бы смухлевать так, чтобы Дед не увидел. Конечно, он все равно заметит мою беспомощную попытку, но благородно сделает вид, что ничего не видел. Мы продолжим играть, и все равно я проиграю. А потом он расскажет мне о какой-нибудь стране, в которую его в свое время забросила судьба, или будет читать своего любимого Лермонтова. И я не буду чувствовать себя такой одинокой, как чувствовала днем, препираясь со своими одноклассницами. Поэтому когда раздался телефонный звонок, я даже обрадовалась. Я уже давно смотрела на черного слона, угрожавшего моим позициям. Когда Дед потянулся за телефоном, я схватила ненавистную фигурку и спрятала ее в широком рукаве свитера. Вдруг я спинным мозгом почувствовала, что в комнате установилась такая гробовая тишина, что у меня, кажется, зашевелились волосы. Я подумала, что Дед разоблачил мои манипуляции со слоном, но против обыкновения решил меня пристыдить. Я покраснела и готова была поставить слона обратно, когда, подняв испуганные глаза на Деда, поняла, что он смотрит застывшим взглядом вовсе не на меня, а куда-то в одну только ему видимую точку. Наконец он глухо произнес: «Как это случилось?»

По его тону я поняла, что произошло что-то серьезное, и буквально замерла на месте. Дед долго слушал. После трехминугного молчания он наконец произнес всего одну фразу: «Я в это не верю». «Я слишком хорошо их знаю, — добавил он через некоторое время, возражая на реплику из телефонной трубки. — Я их воспитал так, что он не мог себе этого позволить. Вы проводили расследование? Что? Улики уничтожены? — Он почти сорвался на крик. — Каким образом? Слушайте, даже мне, сидящему здесь, в Москве, ясно, что этот пожар произошел не просто так. Это не может быть случайностью, — убежденно говорил он, но казалось, что он пытается убедить прежде всего себя. — Я не могу поверить, что, мобилизовав все наши силы на территории республики, вы не могли установить, что же в действительности произошло».

Дед долго спорил с неизвестным в телефонной трубке. Он называл какие-то испанские названия, его собеседник возражал. Наконец Дед почти заорал: «Кончайте пудрить мне мозги, я тридцать пять лет работаю в органах, но такого еще не видел! Я проведу собственное расследование, хотите вы этого или нет! Я завтра же вылетаю в Коанду», — и бросил трубку.

При слове «Коанда» я вздрогнула, но когда я посмотрела на Деда, мне стало по-настоящему страшно. Я никогда не видела его таким. Он сидел сгорбившись, прижав пальцы к вискам. Лицо его просто посерело. Наконец он встал, невидящими глазами глядя куда-то в стену, подошел к бару, где стояла початая бутылка коньяка, и сделал большой глоток прямо из горла. «Я не должен был их туда отпускать», — пробормотал он и, посмотрев куда-то в сторону, случайно увидел меня. Казалось, его потрясло то, что я нахожусь здесь. Он сделал еще один глоток и грязно выругался. «Леонид Юрьевич, я вижу, что что-то случилось. Мне уйти?» — спросила я. Он опустился обратно в кресло, посмотрел на меня тяжелым взглядом и произнес глухим голосом всего три слова, от которых у меня мороз пошел по коже: «Твои родители погибли». Я почувствовала, как у меня к горлу подбирается ком, и мне стало трудно не только говорить, но и дышать. Я смогла только выговорить: «Как… как это случилось?» — и разрыдалась. Дед гладил меня по волосам и даже не пытался успокоить. Я поняла, что он сдерживается из последних сил, чтобы не разрыдаться самому.

«Слушай, — сказал мне Дед. — Ты уже взрослая. Поэтому я считаю, что ты должна знать. Они сказали, что Руслан был пьян и застрелил сначала твою мать, а потом и Семена». «Этого не может быть!» — всхлипывая, закричала я. «Конечно, не может, — ответил Дед. — Ты, возможно, не знаешь, но твой отец вообще не пил. Я запрещаю это делать своим ученикам. Мало того, я не могу поверить в то, что он схватился за оружие и стал стрелять во все подряд. Они выдвигают самые чудовищные версии, вплоть до того, что у твоей матери был роман с Семеном». «Это неправда!» — снова крикнула я. Я перестала что-либо понимать из того, что творилось вокруг. Все происходящее казалось мне таким кошмаром, что я подумала, будто схожу с ума. Но этот кошмар, увы, был реальностью. «Послушай меня, — сказал Дед, подняв мой подбородок кверху и глядя прямо в мои заплаканные глаза. — Я хочу, чтобы ты знала: я не верю ни одному слову из того, что сказали мне по телефону. Я слишком хорошо знаю этих ребят — я семь лет учил их всему, что знал сам. Я сделал из них разведчиков высочайшего уровня, и я не верю, что Руслан мог совершить такое. Обещаю тебе: я разберусь во всем. Я даю тебе слово».

Не могу сказать, что мне от этого стало легче, но в глубине души я все-таки надеялась, что произошла ошибка и мои родители живы. В ту минуту я готова была отдать все что угодно, чтобы это было так. Потому что я вдруг осознала, как передо мной разверзается пропасть одиночества. Я осталась в этом мире совершенно одна.

Высокое руководство всячески препятствовало расследованию, которое проводил Дед. Но его никто не мог остановить. Когда ему не дали разрешения на выезд, он договорился с начальником международного авиаотряда Аэрофлота Костиным и полетел кружным рейсом через Гонконг и Австралию в Коанду. В качестве второго пилота. Потом на занятиях он неоднократно повторял, что самое важное в нашей работе — иметь не стальные мускулы и черный пояс по карате, и даже не коэффициент интеллекта 200, а друзей во всех сферах жизни. Причем таких друзей, которые готовы тебе помочь. Александр Костин был его одноклассником, и даже более — списывал у него задачки по математике, а такая проверенная дружба не забывается.

То, что Дед умел водить самолет, для меня было неожиданностью. До сих пор я не устаю удивляться его талантам…

Конец записи 268045-И

ГЛАВА 3

Едва прибыв в Назрань и вывалившись на землю, компания журналистов тут же рассыпалась. Некоторых уже ждали автомобили, большинство же оказались предоставлены сами себе и принялись разыскивать — кто штаб армии, кто столовую, кто отхожее место. Группа «Д» в полном составе стояла на летном поле и глазела по сторонам, когда к ним подошел незнакомый человек — невысокий, совершенно седой, с пышными усами и трехдневной щетиной.

— Кажись, все правильно, — добродушно сказал он. — Блондиночка и с ней два парня. Это вы, что ли?

— Может, и мы, — осторожно начал Ен.

— Значит, я за вами, — продолжал незнакомец.

— А вы откуда? — вмешалась Ира.

— Я? Да вон из машины. Садитесь, поехали.

— А все-таки? — продолжала допытываться Ира.

— Ребята, расслабьтесь. Тот, кто меня за вами прислал, во-первых, знал, кто вы такие, а во-вторых, имел право вас забрать. Так что лезьте в машину без вопросов.

Группа «Д» обменялась взглядами. «В конце концов, — читалось в них, — если этот тип не от Гриценко, то мы его скрутим одной левой. А если от него, то даже правильно, что он не представляется. Может быть, по дороге удастся вытянуть из него что-нибудь насчет предстоящего задания».

— Ира! — раздался выкрик откуда-то поблизости.

Ира обернулась. Павел стоял на летном поле, такой нелепый со своими торчащими ушами, в десантной форме, и смотрел на нее влюбленными глазами. Она улыбнулась и махнула ему на прощание рукой. Больше в аэропорту делать было нечего.

В стороне от летного поля стоял облупленный, видавший виды «уазик». Ен устроился рядом с незнакомцем, Сон и Ира разместились сзади.

«Козел» затарахтел по дороге. Здесь еще была Ингушетия, еще был мир, но в воздухе уже пахло гарью и смазочным маслом. Села обезлюдели, попадались только военные. Магазины стояли то закрытые и заколоченные, то, наоборот, распахнутые и пустые. Дороги, и так щербатые, были окончательно разбиты танковыми гусеницами, и трясло так, что приходилось держать рот плотно закрытым, чтобы не откусить себе язык. Все-таки минут через десять Ен приноровился к дороге и открыл рот, чтобы заговорить:

— Ну, как тут вообще?

— Как, как… Херово, вот как! — Голос у шофера был как у осипшего петуха. — До чего эти пидоры армию довели! Вишь, танков понагнали. Ну на хер тут танки? В горах? Это ж дрова. Гробы. С ними в Афгане еще намучились. Сколько их там в пропасти посвора-чивали! А в городе с ними что делать? Там, в развалинах, танк чуть не из рогатки подбить можно. И три солдатика сгорят — «мама» не успеют сказать. Блин, Грачев же в Афгане был — что он думает, мать его? Совсем мозгов в голове нету? И не трус вроде. Все, бля, приличные генералы лезть сюда поотказывались. Тот же Воробьев — крутой мужик, но хороший и генерал толковый. А этот — ему эту старую жопу дали лизнуть, он и рад стараться, стратег хренов! И артиллерия. Она где нужна? В чистом поле, когда противник в куче и техника у него вся построена. Вот тогда его стопятидесятидвухмиллиметровыми и надо накрывать. А тут это — как из пушек по воробьям. Да еще и палить никто не умеет. Потому что эти артиллеристы в своих училищах снаряды в руках не держали. Они в лучшем случае умеют койки заправлять или сортиры зубной щеткой чистить. Потому что на стрельбы денег нету. Или по домам лупят — по ним-то удобно, они ж никуда не убегут. Но в домах-то кто живет? Чечены уже по горам разбежались — они ж все поголовно родственники и все друг друга прячут. А здесь остались одни русские. Старики, которые после войны сюда на нефть приехали, города все отстроили, жизнь свою угробили — а сейчас их свои же гваздают шариковыми бомбами, которые вообще против мирного населения применять нельзя, а они выехать не могут! В Шали когда такую над рынком рванули — думаешь, много там черных погибло? Правильно думаешь. В основном все наши. Старики со старухами. Бля, ну не можете содержать такую армию — ну распустите ее! Пусть останутся там ну тысяч триста человек — граница там, все такое, но на хер этих детишек каждый год призывать и сюда гнать на пушечное мясо? Они ж ничего не могут, только в танках гореть, пить да вешаться. У вас-то в Москве сейчас ремни с пряжками?

— Черт его знает, — ответил Ен. — Где как.

— Ну вот. А у нас тут все старые. Их знаешь зачем, пряжки, придумали? Чтобы народ не вешался. Но досюда они еще не дошли. Так что сходит такой салажонок в бой, если ему ноги сразу не оторвет, вернется в землянку или еще где там они стоят, казарма-то здесь роскошь, — все лягут спать, а утром проснутся — и на тебе, висит бычок, качается! И так, считай, каждый раз и в каждой роте. А в ротах и так некомплект… Так этих висельников сейчас, считай, вообще не учитывают. Вроде как пропавшие без вести. А остальные пьют как извозчики. И обмундирование, и патроны — все на водку меняют. Потому что тут, если не пить, — с ума сойдешь или сделаешь с собой что-нибудь. Такая вот херня… Что там?

Проезжали блокпост. Он был уже не первый — здесь они располагались в пределах прямой видимости друг от друга — но на этом их впервые тормознули. Шофер протянул в окно какую-то красную корочку, тщедушный солдатик с болтающимся ремнем глянул в нее и взял под козырек. Машина тронулась вновь, но теперь она ехала по проселочной дороге.

— А это почему? — спросил Ен.

— Да тут дорога получше. Не такая разбитая. А у меня машина казенная. Еще хорошо, хоть такую дали. Тут даже со «скорыми» тяжко, солдат раненых до госпиталя довезти не на чем. А врачи в госпиталях, между прочим, почти все чеченцы… Нет, нечего тут нормальному человеку делать! Тут даже не поймешь, с кем воюешь. Все вооружены — и все против нас. Дети малые, лет по пятнадцать, подходят в городе к танкам, еды просят — им же тоже жрать нечего. Ну, наши, если есть, делятся, а у мальца под рубашкой гранат связка, р-раз — и ни его, ни танка… А офицеров сколько гибнет — чуть не больше, чем рядовых… Генерала этого несчастного подстрелили, как лося, — он уже чуть не год в реанимации…

— Ну да, — хмыкнул Ен. — Комбат-батяня, батяня-комбат…

— Ой, да про этого тоже молчи! Нам его тут ставят уже в воспитательных целях… Он себе еще в своем ансамбле песни и пьянки ряху отъел, а туда же — жопа щекастая в гимнастерке… Тошно прям от него. Хотя и без него тошно… Не, у нас народ свои песенки поет. Тут один в соседнем взводе из Одинцова придумал… Или врет, что придумал, а сам оттуда привез… Щас вспомню…

С неба валятся

Листья желтые,

Тихо падают

Кверху жопою.

Три горшка в цвету

За решеткою,

А я плац мету

Грязной щеткою.

Если я ее

Поуродую,

То иметь меня

Будут ротою.

Щас в столовой был

Таракан в борще.

А могли не дать

Ни хера ваще.

Посидел в говне —

Повели назад.

Где бы щас бы мне

Сигаретку взять?

Спиздить три рубля —

И не тужиться…

В общем, здравствуй, бля,

Школа мужества!

Здравствуй, Машенька,

Красота моя!

Кто тебя теперь

Это самое?

Я ж когда письмо

Твое получил —

Я ж петлю себе

Из ремня скрутил!

Увидал наряд

Как-то издали —

Откачали, бля,

Да отпиздили.

Небо скалится

Черной тучею.

Эх ты, жизнь моя

Злоебучая!

Вот это, я понимаю, народное творчество. Не ихняя туфта.

— Стой, отец. А куда это ты нас завез? — встревоженно проговорил Ен, когда все отсмеялись.

Действительно, они оказались на небольшой полянке, с которой не было заметно ни одного блокпоста.

— А вот это уже не твое дело, — заметил шофер. И потянулся к ключам.

Лучше бы он этого не делал. Ен, как медведь, навалился на него сзади, пытаясь заломить правую руку за спину. Однако шофер с удивительной для его возраста легкостью толкнул ногой хлипкую дверцу «уазика» и выпрыгнул на траву. Ен, чертыхаясь, метнулся следом. Остальные двое, проклиная нелепую конструкцию «козла», пытались вылезти с другой стороны. Когда им это удалось, «шофер» стоял в нескольких метрах от машины и в руке его красовался тяжелый «Макаров».

Первым в себя пришел Сон. С трудом открыв рот, он смущенно пробормотал:

— Леонид Юрьевич… Товарищ генерал, извините, пожалуйста, но у вас ус отклеился…

ГЛАВА 4

— Товарищ генерал? — в один голос воскликнули Ен и Ира.

— Углядел-таки, — хмыкнул Гриценко. Теперь он мог быть самим собой.

— Ой, как хорошо! — воскликнула Ира.

— Ничего хорошего, — отрезал генерал. — Хуже не придумаешь. Если вернемся в Москву живыми — вам прежняя жизнь малиной покажется. Сейчас вы со своей физической формой не годитесь ни к черту. Так что, если хотите, могу отправить вас в Москву прямо сейчас. Здесь вы мне такие не нужны.

— Товарищ генерал, а что, что-то произошло? — спросил Ен.

— Произошло. Несколько часов назад на дороге из Ставрополя захватили рейсовый автобус. Двоих или троих расстреляли сразу, а одного посадили в джип и отпустили к нам. Они требуют заложников достаточно высокого ранга и чтоб обязательно присутствовали журналисты. Того, которого прислали к нам, мы проверили — он чист. У него в автобусе остались жена и дочка малолетняя. Остальных пока держат.

— Леонид Юрьевич, а мы-то тут зачем? — вмешалась Ира. — Отправили бы обычный спецназ, они бы этот автобус и разнесли, а нас-то зачем с нашим классом на такое отправлять?

— «Зачем» да «зачем»! — передразнил ее генерал. — Вы с вашим нынешним «классом» годитесь разве что бабушек через дорогу переводить. Я уж специально поехал вас встретить — дай, думаю, посмотрю, как они сейчас? Посмотрел… Втроем со стариком справиться не могли… Если б Сон меня не узнал, перебил бы я вас всех к чертовой матери и списал бы все на чеченов, чтоб вас не позорить и самому не позориться. Как говорится, с глаз долой — из сердца вон…

Все трое потупили глаза. Они были виноваты и знали это.

— А потом вот что, — продолжал генерал. — Чует мое сердце, что не простой это захват. Потому что очень непростой человек им руководит. Да и Мякотников на что-то такое намекал, сам-то он не понял, ну да что с него взять… Вам фамилия «Дениев» о чем-нибудь говорит?

— Нет, — ответил Сон. Остальные качнули головой.

— Он отличился еще в Афгане, — начал Гриценко. — Там было сформировано несколько горнострелковых бригад, они все были чеченские, и он как раз возглавил одну из них. Так за шесть лет — с восемьдесят первого по восемьдесят седьмой — у него в бригаде было всего десять человек убитых! А духов на их счету были тысячи… Это уж мне потом рассказывали, что он там делал. За правильность не поручусь, источник не слишком надежный, но версия правдоподобная. Оказывается, он ночью брал аул почти без единого выстрела, собирал всех стариков и говорил: выдавайте тех, кто ушел в горы, а не то всех перебью к чертовой матери. А если тех отдадите — никого не трону и их тоже. Ну, там (да и здесь) старики — это святое, так что эти моджахеды несчастные сами с гор спускались, чтобы своих отцов-дедов выручить. А он им так говорил: мы с вами в одного Аллаха верим, кровь единоверцев я проливать не хочу, да и делить мне с вами нечего, так что на хер вы мне не нужны, ступайте по своим делам. Только вот что: страна у нас социалистическая, план по «духам» выполнять надо, так что если у вас где покойники завалялись, вы их мне выдайте, я их предъявлю начальству, отчитаюсь, а потом вам отдам. Объясню, мол, что неправильно это с политической точки зрения — не отдавать трупы родным, так что и вы целы останетесь, и нам неплохо. А потом убирайтесь обратно в горы, и чтоб глаза мои вас здесь не видели. Ну те, конечно, соглашались — вот уж чего-чего, а на войне трупов всегда хватает, — и все оставались довольны. Тем более что Дениев всегда слово держал, в этом ему не откажешь. Так что те, кто уходил в горы, передавали в другие аулы: Дениеву нужно сдаваться, человек он приличный, мусульманин хороший, и дело с ним иметь вполне можно. И все было прекрасно, но однажды трупов ему не хватило. То есть он на каких-то совсем процветающих моджахедов напоролся, у которых на тот момент ни одного свежего покойника не было. Так он что придумал: эти духи незадолго до того перебили в ущелье роту из Узбекистана. Так он их собрал, переодел — их же не отличишь, в Афганистане тоже узбеков полно — и выдал за перебитых им душманов…

Конечно, об этом тогда никто ничего не знал, а видели все одно: командир молодой, перспективный, своих бойцов бережет, чужих не жалеет, боеприпасы экономит — это тоже важно, пьянства и бытовухи нет, морально-боевой дух в его бригаде крепкий… Хочешь — не хочешь, а продвигать надо. Когда был план объединить все тамошние горнострелковые бригады в одну дивизию, его хотели сделать командиром. Потом засомневались — там был еще Дудаев, и командование не хотело склоки между чеченцами, тем более что и свои на это место претендовали. Потом этот план вообще похерили, а там и война кончилась. Тут про майора Дениева вспомнили, повесили ему еще две звездочки и отправили в Академию Генштаба. То есть прямая дорога ему была в генералы. А учился он там так, что все ахали. Даже эти дубы преподаватели, которым было важно, чтобы все по струнке ходили, Маркса-Ленина наизусть знали и застегивались правильно, — даже они его обожали! Мол, будущее Советской Армии, да и все тут! Окончил он Академию экстерном, с отличием, я тогда на него внимание и обратил. И не только я. Был там такой Ахмет аль-Салек — племянник Саддама Хусейна, окончил на год раньше, тоже удивительно толковый парень, я его тогда вел, — короче говоря, они крепко подружились. Так вот этот племянник потом уехал к себе, а когда Дениев защитился и ему не дали генеральского звания — на кой нам, сказали, два чеченца-генерала, — тот надавил на дядю, и Дениева немедленно пригласили в Ирак военным советником.

— Неслабая карьера! — присвистнул Ен.

— Как сказать… Видишь ли, Дениев — человек очень честолюбивый. И это место военного советника, конечно, было для него ссылкой в медвежий угол. А потом, он все-таки немного моложе Дудаева, Масхадова, Басаева и остальных. Год-два — но это все решило. Потому что Дудаев стал генералом и лидером Чечни тогда, когда Дениев просиживал штаны в Москве за изучением трудов классиков марксизма-ленинизма. Потом, он не успел послужить с Дудаевым в Прибалтике и, таким образом, не вошел в его клан. А ведь все, кто после смерти Дудаева возглавили Чечню, в подметки ему не годятся. Он это еще в Афгане доказал. Не знаю, жульничество это или нет, но там, где он прошел, становилось тихо — и ценили его именно за это! Так что вот. И все эти выскочки сейчас имеют и посты, и деньги, и, что для него самое главное, имена! Нынешний российский школьник может не знать, кто такой Пушкин. Но кто такой Радуев — он знает! А у Дениева что? Контракт с Ираком закончен, он приехал сюда — а все уже поделено! И что ему осталось? Ему нужно вернуть себе положение одним ударом! И что он делает? Захватывает автобус с заложниками! То есть он делает то, чем теперь здесь занимается одна шантрапа уголовная! Тот же Басаев если уж захватывает — так целый город! А Дениев — и автобус… Нет, не вяжется. Не укладывается это у меня в голове. Что-то тут не так. Поэтому я и посылаю туда вас, а не обычный спецназ. Мы, конечно, примем как основной план программу обычного захвата, но я сердцем чую: дело этим не ограничится. Вы одни можете проследить его планы и, если что, сориентироваться и самостоятельно принять решение. Мне нужны не мясники, а думающие люди! Хотя после сегодняшнего, если честно, я и в вас не уверен.

— Извините нас, Леонид Юрьевич, — сказала Ира. — Наверное, это из-за полета. Трудный он был. Но больше мы вас не подведем.

— Может, и из-за полета… Как там его зовут, Пашей, кажется? И про «Запорожец» ты… х-ха… ловко ввернула… Ладно. Шучу. Он хороший парень, мы его проверили. Итак, легенда такая: вы с Соном — журналисты, Ен — милиционер. Будет на подхвате.

— Товарищ генерал, а почему я? — огорчился Ен.

— Ты что, забыл, что со старшим по званию разговариваешь? Что за манера! Потому и не отправляю тебя, что болтаешь много. Сморозишь что-нибудь лишнее, а чеченцы — народ обидчивый! Что тебя шлепнут — не жалко, а что товарищей подставишь — это хуже. Теперь к делу. Здесь наши дороги расходятся. Я отправляюсь в Ставрополь координировать действия и поддерживать связь с Москвой, а к вам сейчас подъедут наши спецы, выдадут все необходимое и доставят в аккурат к группе, едущей на обмен заложников. От них же получите и документы — супермены хреновы…

Из архива группы «Д», пленка 273998-Г, воспоминания генерала Гриценко

В пятницу третьего ноября 1989 года у меня в квартире раздался телефонный звонок. Звонил секретарь Смоленского, чтобы сообщить буквально следующее: двое моих учеников, Руслан Ткаченко и Семен Дьяков, а также жена Руслана Елена погибли при загадочных обстоятельствах в столице латиноамериканского государства Коанда.

Впрочем, звонившему эти обстоятельства не казались такими уж загадочными. Для него все было ясно как Божий день: у Елены был роман с напарником мужа, чего последний, естественно, перенести не мог. Поэтому он, накачавшись для храбрости алкоголем, застрелил сначала напарника, а потом и неверную жену. По неосторожности одна из пуль повредила трубу газопровода на кухне, произошел взрыв, а затем и пожар. В пожаре Руслан погиб, а тела обгорели настолько, что от них практически ничего не осталось. Все остальные улики также были уничтожены. Дело закрыто. Точка.

Сказать, что такое сообщение меня поразило — это значит не сказать ничего. Естественно, я ни на минуту не мог допустить мысли о том, что все сказанное мне — правда. Руслан и Семен были лучшими моими учениками. Руслан был сама выдержанность — я просто не мог представить, чтобы он повел себя таким образом.

И еще: чтобы не осталось ни одной улики? Это просто нонсенс. К тому же дела о массовых убийствах обычно закрывают через полгода, когда ясно уже, что ничего нового раскопать не удастся. Что-то слишком много совпадений в этом деле.

Мне стало ясно, что надо вылетать в Коанду. Однако когда я попросил на работе недельный отпуск по семейным обстоятельствам, руководство посмотрело на меня очень странно.

— Леонид Юрьевич, если не секрет, с чем связано ваше внезапное желание уйти в отпуск? — спросили меня.

— Вы же должны понимать, — ответил я, — ребята были моими лучшими учениками. Их смерть меня подкосила. Мне надо немного отдохнуть.

— А что вы собираетесь делать?

— Поеду на рыбалку, — ответил я первое, что пришло в голову.

— В ноябре месяце? — иронично ухмыльнулся начальник отдела.

— А вы разве не знаете, что налима сейчас самое время ловить? Поеду на Медведицу — самое налимье место, поставлю штук пятнадцать кружков…

— Да, я был там, — внезапно пришел мне на помощь второй зам, — хорошее место. Я прошлым летом оттуда леща привез на три с половиной кило.

— Хорошо, Андрей Максимович, — прервал его начальник отдела. — Пожалуйста, обсудите свои рыболовные дела потом. А сейчас вернемся к повестке дня…

— Послушай, Леонид, — сказал мне второй зам, когда мы вышли в коридор. — Не стоит тебе, наверное, ехать на Медведицу. — Он сделал паузу. — Дорога туда отвратительная, автобусы не ходят, да и поймаешь ли чего — неизвестно.

По тому, как он посмотрел при этом на меня, я понял настоящий смысл фразы: «Дурак, какого черта ты собираешься ехать в Коанду? Ты прекрасно знаешь, что разрешения на выезд тебе не видать как своих ушей, а как только ты попытаешься проникнуть на самолет, тебя тут же заметут».

— Ничего, я на машине, — ответил я.

— Тогда ладно. Только смотри, там рыбнадзора много (читай: «Идиот, о каждом твоем шаге тут же будет доложено начальству»).

— Так кружки вроде разрешены, — беспечно пожал я плечами. Второй зам посмотрел на меня, как на сумасшедшего, но ничего больше не сказал.

Выйдя из здания и глотнув немного свежего воздуха, я понял, что пока не знаю, что же мне делать. Определенного плана у меня не было. Мне надо было добраться до Коанды. А уж каким образом — это не важно. Я порылся в портфеле, нашел старую записную книжку и, дойдя до ближайшего телефона-автомата, набрал номер. Помучиться пришлось минут десять, но наконец-то мне удалось дозвониться. Голос был тот же, только немного ниже.

— Сашка, это Леонид, — сказал я. В ответ я услышал традиционное: «Здорово, старый хрыч», — и понял, что мой школьный приятель тоже не изменился, несмотря на высокую должность, которой его наказала судьба. Мы встретились вечером в любимой пивнушке на Новослободской и, заказав по кружке бархатистого Гиннесса, обсудили ситуацию. Услышав о моей просьбе, Костин сначала расхохотался, а потом помрачнел.

— Ах ты, старый козел, и чего тебе дома не сидится? — спросил он. Ситуация явно начинала ему нравиться. У него появилось такое же довольное выражение на лице, как тогда, в школе, когда мы вместе сбегали с уроков на фильм о Чапаеве и пробирались в кинотеатр через чердак, поскольку денег у нас, естественно, не было.

— Работа у меня такая, — невозмутимо ответил я.

— Работа у него такая, щаз! Если бы ты в эту дыру собирался по работе, ты мне бумажку бы предъявил, и я б тебя в момент на какой-нибудь рейс устроил. А где твоя бумажка? Нет такой? То-то! Ты понимаешь, что я из-за тебя с работы могу полететь? — спросил он наконец.

— Ну, ты у нас человек ловкий, придумай чего-нибудь. Тем более что это же не в первый раз, — прищурился я, затягиваясь сигаретой.

Сашка внимательно посмотрел на меня:

— Ты о чем это?

— Полгода назад бумажка на тебя пришла.

— Какая бумажка?

— Сам понимаешь, какие бумажки в наше учреждение приходят. В ней черным по белому сказано, что начальник международного отряда Аэрофлота Костин, пользуясь служебным положением, провез разными рейсами контрабандного товара на сумму более чем пять тысяч рублей. Рейсы и товар детально перечислены.

— И?.. — Сашка посмотрел на меня.

— Что «и»?

— Что вы сделали?

Мне понравилось, как он держался. Ни тени страха в его лице не было, только легкое недовольство, что его разоблачили.

— Ты же помнишь, как я звонил тебе полгода назад. Что я тогда тебя спросил?

— Какие у меня отношения с моим замом.

— Правильно, а ты что сделал?

— Понял, что он метит на мое место, и предложил его на другой высокий пост, подальше от меня.

— Тоже правильно. С тех пор доносов от него больше не поступало. На тебя. Сейчас он строчит на Серова.

— Это его проблемы. Пусть строчит. Проверка по крайней мере ничего у меня не обнаружила.

— Твое счастье. Значит, хорошо прячешь. Мы-то оба знаем, что проверка тебе обошлась недешево.

— Зато я чист, как попка младенца.

— И то верно. Так ты меня устроишь на какой-нибудь рейс? И желательно такой, чтобы начальство мое ни о чем не просекло.

— Давай думать на какой.

— Регулярных пассажирских рейсов у вас нет, так?

— Точно. Обычно народ летит до Сан-Паулу или Каракаса, а там местной авиакомпанией. Что касается грузов, то как только нужно будет отправить — так и отправляем. Но сейчас заказов нет.

— Так мне лететь нельзя — наши сразу засекут.

— Тогда я не знаю. Могу отправить тебя до Австралии. До Сиднея завтра в восемь часов есть рейс. А там разберешься.

— Идет. Только учти, регистрироваться мне нельзя. Придется либо лететь в багажном отсеке, либо…

— Ладно, поработаешь немного вторым пилотом. Сколько лет прошло, как ты в последний раз водил самолет?

— Да уж, наверное, семь, не меньше.

— Ладно, первый пилот там человек опытный и вдобавок сильный. Он тебе не даст приборы доломать. В кабине сидеть смирно и не высовываться.

— Не учи ученого.

— В аэропорту быть в шесть. И еще учти: если что сорвется, я тебя выручать не собираюсь.

Рейс до Сиднея прошел на редкость удачно. После этого на следующий день через Каракас мне удалось добраться до цели.

В Коанду я прилетел в самый разгар предвыборной кампании. В стране было неспокойно. Всем было ясно, что на четвертый срок будет избран бессменный президент Аранто. Всем, кроме самих избирателей. Находились и такие глупцы, которые устраивали митинги в поддержку другого кандидата. Это была последняя глупость в их жизни — доблестные полицейские силы республики тут же отправляли недовольных на перевоспитание в трудовые лагеря. Тем не менее руководству республики ничего не оставалось, как призвать иностранцев не выходить без особой надобности на улицу, закрывать окна во избежание шальных пуль и не впускать в дом посторонних. Очевидно, происшествие в советской колонии произвело на них впечатление. В городе был введен комендантский час и все время ходили патрули. Такое положение вещей было очень удобно для начальников русской колонии, которых совершенно не обрадовало мое появление. Мне было заявлено, что в данный исторический момент никто не может гарантировать моей безопасности и для меня наилучшим решением было бы убраться из этой взрывоопасной страны как можно скорее. Я никогда не внимал таким предостережениям, но мне стало ясно, что действовать надо быстро, потому что сигнал о моем появлении в Коанде уже дошел до моего начальства. Поэтому, едва соскочив с трапа на землю Коанды, я сразу же принялся за восстановление реальной картины событий.

Увы, эта задача оказалась настолько безнадежной, что поначалу у меня просто опустились руки. Зацепиться было абсолютно не за что. Как я уже говорил, по официальной версии, Руслан Ткаченко, придя в ярость оттого, что у его жены Елены и напарника Семена Дьякова был роман, напился и застрелил сначала ее, а потом и Семена. По неосторожности одна из пуль повредила газовый трубопровод на кухне, произошла утечка газа, и четырехквартирный дом при советском представительстве взорвался и заполыхал. Сгорело практически все, за исключением самой дальней от квартиры Ткаченко стены. Только по счастливой случайности (остальные жители дома, включая жену Семена, побежали на распродажу, устроенную в посольстве) никто больше не пострадал.

Поскольку тела сгорели при пожаре, уже никто не мог установить, пил ли Руслан или нет. Я не верил в это, но как доказать — понятия не имел. Для начала я решил осмотреть место происшествия. Однако, прибыв туда, с удивлением обнаружил, что обычно нерасторопные советские рабочие на редкость быстро уничтожили все следы происшедшего. То, что оставалось от дома, было уже сломано и сровнено с землей. В углу стройплощадки была свалена куча материалов, и экскаваторщик уже снимал верхний слой земли под котлован для нового строения. По опыту я знаю, что если найти что-нибудь, указывающее на происшедшее, на пепелище еще реально, то на «облагороженной» территории это сделать невозможно. Однако я все-таки подошел к прорабу — невысокому темноволосому человеку в яркой каске и предъявил красную корочку.

— Меня зовут полковник Гриценко, — сказал я, — вас, наверное, уже предупредили, что со мной нельзя разговаривать.

Прораб бросил на меня сумрачный взгляд.

— Нами были получены ясные инструкции выставить вас со стройплощадки, если вы сунете сюда свой нос, — сказал он наконец. — Поэтому лучше убирайтесь отсюда. Сами понимаете, стройплощадка — место опасное. Посторонним здесь находиться запрещено.

После такого приема я понял, что действовать придется старым испытанным способом, а именно ночью. Но судьба неожиданно сделала мне подарок.

Вернувшись к себе, я прежде всего проверил комнату на наличие подслушивающих устройств, обнаружил два в традиционных местах и успокоился. Конечно, за мной будут следить, но неужели я с этим не справлюсь?

Дожидаясь, пока стемнеет, я хорошо выспался, а вечером около восьми отправился в ближайшую лавочку за сигаретами. Хвоста за мной, кажется, не было. Впрочем, это могло означать, что молодежь наконец-то научилась работать, хотя вряд ли, поскольку, кроме убитых Руслана и Семена, моих учеников в Коанде больше не было. Кроме того, была некоторая вероятность, что меня оставили наконец-то в покое. Внезапно я увидел на другой стороне улицы одного из рабочих, чье лицо мне запомнилось на стройке. Это был молодой парень лет тридцати с выразительным азиатским разрезом темных глаз. Я вспомнил, что видел его в кабине экскаватора. Он быстро шел по улице, явно стараясь убраться от советского посольства как можно дальше. Во мне взыграл старый как мир охотничий инстинкт, и я двинулся, не отставая, за парнем. Я и сам не знал, зачем мне это нужно, тем более что мне надо было попытаться проникнуть на стройку; просто внутренний голос старого разведчика прошептал мне, что это нужно сделать. А он подводил меня очень редко.

Парень свернул в переулок и быстро шел мимо одноэтажных грязных домишек. Я не отставая двигался за ним. Было ясно, что он боится. Боится, что его увидят наши, боится комендантского часа, но я пока не мог сообразить, куда он направляется. В который раз я порадовался практике советских колоний за рубежом, когда человеку выдается на руки такое ограниченное количество денег, что это осложняет его свободу перемещения. Почти по Корану, но не только для женщин: советский человек должен сидеть дома, а если он куда-либо соберется, то ему придется идти пешком, что значительно облегчает нашим органам слежку за ним.

Парень свернул, и теперь мне стало ясно, что он направляется к пристани, в портовый район Карпаньес, где, насколько я помнил, было сосредоточено большинство злачных заведений города. Последний раз я был в Коан-де лет шесть назад, поэтому, естественно, не помнил плана города в целом. Но скоро в ноздри мне ударил запах рыбы, свежей и полупротухшей, и я понял, что мы находимся практически у цели. Парень явно не был новичком в этом квартале, он шел уверенно, не оглядываясь по сторонам, хотя на любого другого это место произвело бы угнетающее впечатление. Грязный переулок со зловонной сточной канавой с левой стороны освещал всего лишь один тусклый фонарь. Поэтому мне не составляло большого труда следить за своей добычей — парень все равно бы меня не увидел. Однако я привык действовать осторожно, поэтому держался на порядочном расстоянии. Сказать по правде, мне приходилось смотреть не столько за ним, сколько себе под ноги, чтобы не поскользнуться на банановой кожуре или рыбьей чешуе, а также не упасть в одну из многочисленных ям. Даже у нас в России нет таких отвратительных дорог. Наконец по пьяным выкрикам, слышным с соседней улицы, я понял, что мы у цели.

Картина, открывшаяся мне, весьма и весьма удручала. Улица, такая же грязная, как и соседняя, выглядела еще более убогой от ярких дешевых вывесок. Прямо на мостовой валялось множество пьяных. Полураздетые проститутки, молодые и старые, страшно размалеванные, стояли в дверях, зазывая клиентов. Мне всегда нравились латиноамериканки: по сравнению с русскими, и даже с европейками, они гораздо более грациозны и сексуальны. Иногда по улице идет такая красотка, что закачаешься. Но служба прежде всего, и с глубокой тоской приходится отводить взгляд. Однако, посмотрев на этих чудовищ, я понял, что готов изменить свое мнение о латиноамериканках. Среди проституток были, конечно, и молодые, и даже слегка симпатичные, но большинство не привлекли бы моего взгляда даже после двух бутылок пятизвездочного армянского коньяка. Смешно говорить о том, что картина разврата меня поразила — за тридцать лет работы в органах мне в каких только борделях не приходилось бывать (включая цековские и гэбэшные сауны). Поразителен был не разврат, а убожество и нищета, царящие вокруг. Поистине, за шесть лет моего отсутствия Коанда изменилась не в лучшую сторону.

Тут я порадовался, что оделся крайне неприметно, и, растрепав волосы, изобразил вторую стадию опьянения. Я двинулся меж пьяными, ища свою добычу. Парень между тем исчез в одном из заведений, в дверях которого стояла ярко накрашенная мадам примерно под центнер весом и широко улыбалась, обнажив наполовину выбитые зубы. Я приблизился к двери, выписывая при этом замечательные синусоиды, покрутился около мадам, попытался ее обнять (хотя для этого понадобились бы руки длиной со слоновый хобот) и вошел внутрь. Парня я там не увидел. Это значило, что он уже поднялся наверх, и можно было действовать. В заведении гремела музыка и пахло каким-то отвратительным пойлом. На ободранных диванах девицы обнимались с клиентами, были слышны громкие ругательства и удары стаканов о стол. Низко нависший потолок был весь в грязных разводах. Картина самая неприглядная. Бордель худшего качества я видел разве что на раскопках в Помпеях. Тогда я, помнится, испытал сочувствие и даже некоторое уважение к древним римлянам, которым приходилось за собственные деньги заниматься любовью на уродливых каменных глыбах, заменявших им постели. Такое и сейчас под силу далеко не каждому, а уж ухитриться в подобных условиях еще и получить удовольствие — ну просто высший пилотаж.

Изображая, что еле держусь на ногах (задание, которое мне всегда замечательно удавалось), я подошел к стойке и, стукнув по ней кулаком, потребовал выпивку. Я знал, что прекрасно говорю по-испански и мой еле заметный акцент вполне может сойти за ту стадию опьянения, которую я изображал. Стоящая за замызганной стойкой мадам изобразила радость при виде очередного клиента и, взяв заметно грязный стакан, налила мне какой-то мутной жидкости. Крепкий сивушный запах ударил мне в ноздри, это явно было что-то произведенное в очень кустарных условиях. Мне стоило большого труда влить в себя эту гадость, изображая при этом наслаждение. «Надо вечером принять активированный уголь», — мелькнула у меня в голове мысль. Брр! Даже деревенский неочищенный самогон, который мы в свое время с сокурсниками пили «на картошке», не был настолько отвратительным по вкусу. Однако я изобразил на лице удовольствие, хотя в действительности испытывал прямо противоположные чувства, и, наклонившись через стойку к мадам, заговорщическим тоном спросил ее, замужем ли она. Она ответила, что была, но муж — вот скотина какая! — ее бросил и ушел к толстой шлюхе из заведения на соседней улице. В ответ я начал плести первую приходящую в голову чушь о том, что я страдаю от отсутствия женской любви и ласки, которых мне так не хватает в одинокие зимние вечера, бросая при этом на мадам пламенные взгляды, на что она понимающе кивнула головой и, близко наклонившись ко мне (лучше бы она этого не делала — зубы она, видимо, не чистила с рождения), сказала с гордостью, что у нее в заведении есть прекрасные девушки — пальчики оближешь! Господин обязательно останется довольным. После чего она махнула рукой, и ко мне приблизилась одна из куривших у стойки девиц неопределенного возраста, с когда-то обесцвеченными волосами, свалявшимися в грязный ком. Пришлось изображать разыгравшуюся страсть. Я провел рукой по ее дряблой груди, что-то восхищенно пробормотал и спросил цену. «Номер десять», — сказала в ответ мадам, кинув мне на стойку ключ и торопясь обслужить очередного клиента.

Через пять минут все было кончено. Всего один укол миниатюрного шприца — и пергидрольное чудовище храпит на полу. Убедившись, что она уснула, я осторожно приоткрыл дверь и выскользнул в коридор. Я пошел вдоль стены, пытаясь найти парня. Это не составило большого труда — уже в третьей комнате мне повезло. Вероятно, мое нежданное появление было достаточно эффектным.

Парень сначала выматерился по-русски, а затем на ломаном испанском предложил мне убраться. Честное слово, мне понравилось, как он держится, но надо было его немножко отрезвить. Всего одна русская фраза, произнесенная ледяным тоном, и красная корочка в моих руках сделали свое дело. При упоминании всесильного КГБ у парня в момент пропало всякое желание продолжать прерванный процесс. Проститутка непонимающими глазами смотрела на все происходящее и пыталась сообразить, заорать ей или нет. Я закрыл за собой дверь и приказал ей убираться. Двадцать долларов, которые я ей бросил, значительно увеличили скорость ее передвижения, и в две секунды она исчезла, собрав свою немногочисленную одежду.

— Вы, надеюсь, понимаете, в какую ситуацию вы попали? — произнес я почти ласково (мой любимый тон № 8). — И естественно, как человек, представляющий органы, я должен буду поставить руководство колонии и ваше начальство в Союзе в известность о совершенно недопустимом для советского человека аморальном поведении. Это дорого вам обойдется. Я уже не говорю о том, что вы немедленно будете высланы в Союз — это само собой разумеется. Наша страна не может доверять человеку, запятнавшему себя таким образом, работать за рубежом, представлять нас перед лицом всей мировой общественности. Подумайте, ведь по вам здесь будут судить о моральном облике строителя коммунизма! Ну а в Союзе вас ждет веселая жизнь — могу только сказать, что я вам не позавидую. Вас однозначно выгонят с работы, более того — с той характеристикой, какую наши органы просто обязаны вам будут дать, вы вряд ли сумеете найти себе что-нибудь приличное. Так что, увы, плакала ваша машина, на которую вы копили деньги…

Тут я понял, что попал в самое яблочко, и сделал паузу. Парень отчаянно озирался по сторонам. Я присел на единственный находящийся в комнате ободранный стул и немного помолчал. Надо было дать ему время переварить услышанное. Взглянув на парня, мне стало ясно, что он меня недооценил и намеревается сбежать. Что ж, посмотрим, как ему это удастся. Ну так и есть, он внезапно вскочил и рванулся, пытаясь ударить меня головой в живот и проскользнуть мимо к двери. Однако силы наши были слишком явно неравны. Мне достаточно было чуть-чуть отклониться в сторону, чтобы предупредить его удар, после чего один короткий удар в солнечное сплетение — и он лежит на полу, широко раскрыв рот и отчаянно глотая воздух.

— Кричать не советую, — сказал я, стоя над ним. — Если будете вести себя как идиот — я испорчу вам жизнь по-крупному. А мне, может быть, самому не хочется доводить дело до скандала. Вы мне симпатичны. Так зачем мне ставить в известность всех ваших родных и соседей о вашем недостойном поведении? Не говоря уже о жене, ведь вы женаты, не так ли?

Парень, хрипя, кивнул. Это тоже был удар наверняка: я-то знал, что для неженатого путь за границу закрыт.

До моего собеседника наконец-то начало доходить, что от него чего-то хотят. Он, шатаясь, добрел до кровати, все еще держась руками за живот, и тяжело опустился на нее.

— Что… что вам нужно? — пробормотал он.

— Ну, наконец-то вы начинаете мыслить разумно. Я этому очень рад, — ответил я. — Но я хочу, чтобы вы сначала немного поразмыслили над тем, в какую ситуацию вы попали, и поняли, что другого выхода у вас нет, кроме как…

— Кроме как?

— Кроме как сотрудничать со мной.

— Я не стукач! — зло посмотрел на меня молодой человек.

— А разве я прошу вас на кого-то стучать? У нас достаточно осведомителей и без вас. В колонии все друг на друга стучат, иначе как бы я узнал, что вы здесь?

— А… а что вам тогда нужно? — Парень недоумевающе покрутил головой. Его растерянность была по-настоящему забавной, но мне сейчас было не до смеха.

— Давайте с вами поговорим.

— О чем?

— Хотя бы о том, что вы делаете на стройке.

— Я ничего противозаконного не делаю! Можете проверять сколько угодно! — Парень явно начал дергаться. Это могло быть и полезным и нет. Он мог либо заговорить, либо вообще замолчать.

«Ну ничего, — подумалось мне, — я все равно заставлю его разговориться». Вслух же я произнес «медицинским тоном», которому меня долго учил один знакомый психиатр:

— Что вы так психуете? Успокойтесь. Мы же с вами просто разговариваем, как добрые старые друзья.

— Я вам не друг! — исподлобья посмотрел на меня парень.

— И очень зря. Если бы вы были моим другом, не вкалывали бы на стройке. И не прятались по дешевым борделям от КГБ. Хотите сигарету? Настоящий «Мальборо», между прочим.

Парень затравленно посмотрел на меня, но сигарету взял. Держу пари, что он никогда в жизни не курил настоящего «Мальборо». Он перегнулся через спинку кровати, достал зажигалку. Я привык профессиональным взглядом замечать малейшие детали, которые могут иметь отношение к работе, поэтому сейчас маленькая белая вещичка немедленно приковала мое внимание.

— Интересная у вас зажигалка, — сказал я, стараясь произнести это как можно более безразличным тоном. — Дайте посмотреть.

Парень недоуменно протянул мне зажигалку. Он вообще уже перестал что-либо понимать. Он только жадно затягивался сигаретой и исподлобья смотрел на меня. А я просто не верил своим глазам.

— Интересная вещица, — повторил я, вертя зажигалку в руках. — Сами сделали?

— Да, а что, нельзя? — спросил он с вызовом.

— Да нет, наоборот. Замечательно сделано, очень профессионально. Сам такие в войну делал. Из стреляных гильз. У вас тоже, наверное, гильза старая, немецкая, — произнес я, не глядя на парня. — В России много такого добра валяется. Чего только не найдешь.

— Это не в России, это я здесь нашел, — сказал парень и тут же замолчал, опасаясь, не ляпнул ли он чего лишнего. Я внутренне напрягся при его словах, но внешне ничем этого не выразил. Казалось, что я даже не придал им значения.

— Вы на меня смотрите так, как будто я вас арестовывать собираюсь за то, что вы, готовя площадку под котлован, нашли гильзу и сделали из нее зажигалку, — иронично посмотрел я на своего собеседника. — Чушь какая, вам самому так не кажется?

— А кто вас знает?

— Бросьте. Вы же не совсем такой идиот, какого из себя сейчас строите. Вы же должны понимать, что если бы мы хотели вас арестовать — вы бы уже давно сидели в камере. Сколько времени вы работаете в Коанде?

— Четыре месяца.

— А что раньше строили?

— Гидроэлектростанцию в Картарерасе.

— А неделю назад вас оттуда сняли и срочно перебросили в столицу, потому что произошло убийство и взрыв и надо было срочно ликвидировать последствия. Видите, я сам все могу рассказать, от вас мне информация даже не нужна.

— А что вам тогда нужно?

— Сделайте мне одно одолжение, — сказал я ничего не выражающим тоном.

— Какое? — закричал парень уже чуть ли не в истерике.

— Подарите мне вашу зажигалку.

— И все?! — На его лице отразилось такое изумление, как будто он увидел привидение, которое вдруг попросило у него зубную щетку.

— Да. Пока все, — сделал я внушительную паузу. — Взамен могу вам отдать свою. Кстати, это «Зиппо». Пожизненная гарантия — искренне рекомендую, отличная вещь. — Я протянул ему свою зажигалку. — Но, я надеюсь, это не последняя наша встреча, — «обрадовал» я парня. — Советую вам одеться и исчезнуть отсюда как можно скорее. Тогда, возможно, вы избежите неприятностей в посольстве и не попадете под комендантский час.

С этими словами я хотел выйти из комнаты, но не тут-то было. Дверь с треском распахнулась, и в комнату ворвались хозяйка заведения и с ней трое громил, у одного из которых была резиновая дубинка. «Черт, а я ведь давно не дрался», — мелькнула у меня в голове нехорошая мысль. Но сначала надо было попробовать все решить по-хорошему.

— Мадам, все в порядке, — сказал я. — Я дипломат, а эта скотина — муж моей дочери. Он уже однажды заразил ее сифилисом, и я предупредил, что изобью его до полусмерти, если это повторится. Ваши девушки здесь ни при чем, во всем виноват он, поэтому позвольте мне поговорить с ним, как мужчина с мужчиной.

— Но не в моем заведении! — заорала на меня мадам.

— Хорошо-хорошо, — сказал я, протягивая ей единственную оставшуюся у меня долларовую бумажку. — Не беспокойтесь, мы выйдем на улицу. Одевайтесь быстро, — сказал я парню. — Чего вы медлите?

Он быстро накинул рубашку и брюки, и под охраной вышибал нас проводили до двери.

— Само собой разумеется, что мы с вами не встречались, — внушительно сказал я, когда мы вышли на улицу. После чего развернулся и пошел в другую сторону, а парень почти побежал по направлению к советскому консульству, надеясь успеть домой до наступления комендантского часа. Я шел по грязной улице, и мысли гудели у меня в голове, как улей растревоженных пчел. Маленькая белая зажигалка, лежавшая в моем кармане, не давала мне покоя.

Конец пленки 273998-Г

Совершенно секретно

Отчет старшего лейтенанта Белкина А. о проделанной работе

Означенный объект Гриценко Л.Ю. прибыл в посольство 06.11.1989 в 14.24. Встречался с генералом Коноваловым, беседовал с ним о происшедших событиях. После этого в 16.36 отправился на стройплощадку. Согласно вашим инструкциям, прораб Махлаев проинформирован о недопустимости разглашения какой-либо информации, касающейся объекта и положения дел на нем. Прораб Махлаев отказался беседовать с объектом, после чего объект направился обратно в посольство и лег спать.

В 20.04 объект покинул территорию посольства и отправился в район Карпаньес. Он зашел в бордель «El Veneno» и пробыл там около двадцати пяти минут. Следить за ним в борделе не представлялось возможным. После этого он вышел из борделя в сопровождении двух наблюдателей и направился в сторону, противоположную посольству. Согласно полученным от вас инструкциям, которые гласили: «Любыми способами препятствовать проводимому расследованию и по возможности ограничить объекту свободу поисков», были наняты трое мелкоуголовных элементов с целью избить объект и помешать дальнейшим его поискам. Нанятые элементы с задачей своей не справились, объект отделался легкими ушибами и в 22.34 возвратился домой. Нанятые элементы с повреждениями средней тяжести забраны в больницу. У одного из них вывихнута рука.

С 22.45 до 04.35 объект делал заметки. В половине пятого он уснул, после чего я осуществил проникновение в его комнату и сфотографировал заметки. Копию их прилагаю к данному отчету: всего 11 листов. Наблюдение за объектом продолжаю.

Сообщение отправил в 05.12. 07.11.1989 лейтенант Белкин А.

Приложение: 11 страниц.

Всего: 13 страниц, включая титульную.

Факс: 8-3378-4579456.

ГЛАВА 5

В детстве Сон придумал себе нехитрую забаву для развития логического мышления. Одна из книжных полок в его квартире была заставлена дефицитными в то время детективами Агаты Кристи. Когда у него выдавался час-другой свободного времени, Сон выбирал первую попавшуюся книжку писательницы и считал, на какой странице он догадается, кто же является коварно замаскировавшимся злодеем. Со временем он научился безошибочно угадывать убийцу уже на первых страницах произведения и потерял всякий интерес к этому развлечению, однако на всю жизнь сохранил ироничное отношение к криминальному чтиву. Особенно его забавлял во всех похождениях великих сыщиков тот факт, что, куда бы они ни поехали, пусть даже на отдых или в гости, там непременно случалось нечто ужасное, и они потом на протяжении нескольких сотен страниц вынуждены были старательно это распутывать. Тогда Сон насмешливо думал, что, если бы в реальной жизни существовал такой человек, за которым шлейфом тянутся всевозможные преступления, он непременно оказался бы преступником, а вовсе никаким не сыщиком. И вот теперь, стоило им отправиться на каникулы, террористы, словно они только этого и дожидались, угоняют тот злополучный автобус, и вот уже им предстоит оказаться в самой гуще событий. Всего лишь несколько дней назад они выслушивали скучные напутствия генерала Гриценко, призывавшего их искать около Чечни возможности проявить себя, и вот уже эта возможность сама нашла их и они мчатся навстречу ей со скоростью сто километров в час на милицейском «форде», удобно расположившись на задних сиденьях. (Сон вспомнил, как водитель с кислым видом усаживал их, бормоча скорее для себя, нежели для них: «Вы, главное, не слишком нервничайте и не мешайте, а то и без вас тошно». Его, конечно, можно было понять: если пришьют этих поганых журналюг, сотни газетенок по всей стране поднимут вой о героях-корреспондентах, погибших из-за бездарных действий работников милиции, а если они все-таки останутся живы и чеченцы сдержат обещание об их освобождении, то уж будьте спокойны — малейшая неточность в проведении операции превратится в жирные гонорары и репортажи с места событий.) Впрочем, не только журналисты были причиной обескураженности милиционера. В то время как его, счастливого носителя трех звездочек на погонах, посадили за руль, словно рядового оперативника, ведение переговоров начальство почему-то решило поручить молоденькому приезжему лейтенанту, а вместо пояснения этого странного решения многозначительно заводило глаза вверх. Да на какой успех можно рассчитывать в этой операции, если его звание и выслуга в грош не ставятся перед столичным лоском! Хотя, с другой стороны, будет на кого свалить возможный провал. Водитель коротко усмехнулся и искоса глянул на сидящего рядом с ним худенького лейтенантика. Новенькая форма сидит на Ене мешком, рукав он уже успел невесть каким образом испачкать в пыли, а круглые ленноновские очки придают ему совершенно мирный вид. Эдакий ботаник-студент, по недоразумению нарядившийся сотрудником милиции.

Мышцы Ена расслаблены. Одним из основных навыков, которым обучали их группу на базе, было умение мгновенно мобилизовывать свое тело и мозг и столь же мгновенно приводить себя в нейтральное состояние, не упуская при этом общего контроля. При всей кажущейся простоте овладеть этим искусством достаточно сложно, но значение его для бойца трудно переоценить. Даже самый тренированный человек не может постоянно находиться в напряженном и сосредоточенном состоянии. В таком случае он быстро утомится и в решающий момент не сможет сконцентрировать все свои внутренние ресурсы для достижения цели.

В зеркале заднего обзора Ен видит, как в пыли, клубящейся за их автомобилем, блестит морда черной новенькой «Волги», не отстающей от них ни на метр. Он знает, что в ней находятся потребованные Дение-вым государственные сановники. Уже сам список этих людей наводил на мысль о замечательной осведомленности полевого командира. Дениев не делал заведомо обреченной на провал попытки заполучить главных руководителей — губернатора края или мэра Ставрополя. Он понимал, что в случае выдвижения невыполнимых требований переговоры зайдут в тупик и последствия могут быть непредсказуемыми. В то же время в списке будущих участников переговоров, или, проще говоря, заложников, были достаточно авторитетные чиновники, чтобы удержать противников Дениева от преждевременного штурма. В черной «Волге» находились пресс-секретарь губернатора и первый заместитель мэра Ставрополя, известный своими решительными действиями и без колебаний согласившийся занять место заложников.

Ен отводит взгляд от зеркала и смотрит на часы, вмонтированные в приборную доску. До назначенного обмена заложников остается чуть меньше получаса. Ен поудобнее устраивается в кресле и погружается в рассматривание редких деревьев, стремительно мелькающих по сторонам дороги.

За спиной Ена на заднем сиденье скорчилась щуплая журналистка. Девушка нервничает — это видно и по выступившим у нее на висках бисеринкам пота, и по тому, как она сжимает в руках видавшую виды фотокамеру с поблескивающим объективом, словно пытаясь заслониться ею от опасности. Эта фотокамера была предметом гордости не только базы генерала Гриценко, но и лично Иры. Именно она, увидев в каком-то старом шпионском фильме подобное устройство, задалась вопросом, насколько реально изготовить его на практике. Разработки продолжались около года, и сейчас в своих руках Ира держала первый экспериментальный образец фотоаппарата со встроенной цифровой видеокамерой. Полученное миниатюрным приемником, вмонтированным в объектив, изображение преобразовывалось в электронный код, сжималось и с помощью микропередатчика пересылалось непосредственно в портативный центр координации действий группы, расположенный в автомобиле, следующем в двадцати километрах за группой заложников. Конечно, изображение на экране оператора не отличалось качеством, но позволяло постоянно информировать остальных членов группы через миниатюрные передатчики в затылочной части головы, от которых тянулись переплетенные с волосами нити к основанию челюсти, виску и правому уху агентов. Кроме этого, устройство, разработанное в лабораториях группы «Д», имело несколько весьма полезных функций, и, как ни странно, его можно было использовать как простой фотоаппарат.

ГЛАВА 6

Через несколько минут рация водителя зашипела и он поднес ее к уху. Выслушав сообщение и несколько раз кивнув, словно невидимый собеседник мог его видеть, он коротко бросил, обращаясь в пустоту перед собой:

— Подъезжаем. Автобус только что прибыл в назначенную точку. Мы там будем через несколько минут. Всем приготовиться к высацке. — Затем он прибавил разом смягчившимся голосом: — Надеюсь, это отребье обломает о вас зубы. Ни пуха ни пера!

— К черту! — хором отозвались Ен и Сон.

Ира на заднем сиденье всхлипнула и начала чуть слышно причитать. Конечно, сейчас, пока им еще ничего не угрожало, можно было не изображать насмерть перепуганную журналистку, но генерал Гриценко всегда неукоснительно требовал в таких случаях приступать к исполнению назначенной роли как можно раньше и без необходимости никогда не раскрываться перед потенциальными участниками операции, даже если это надежные союзники. К тому же у Сона и Ена появлялась возможность привыкнуть к восприятию псевдокода. В данный момент в последовательности и тембре издаваемых Ирой звуков содержался стандартный набор команд, не содержащий ничего важного, — план в общих чертах был расписан заранее и согласован уже в пути по спецсвязи с Гриценко. Сам генерал до начала операции в командный центр не успевал, но должен был подключиться на следующей стадии, если какие-либо непредвиденные обстоятельства заставят отложить штурм. Пока предварительные данные о количестве и вооружении террористов давали возможность предположить, что захват целесообразнее провести уже в первый час с момента обмена заложников.

Вечерело, но солнце по-прежнему нещадно палило потрескавшуюся краску на крыше захваченного автобуса и загоняло в распахнутые верхние люки раскаленный воздух. Пассажиры притихли и смирно сидели, стараясь не касаться прилепленных террористами к стенкам небольших прямоугольных коробок со взрывчаткой, от которых через весь салон тянулись тонкие провода. Аслан поднял руку, на смуглой, потрескавшейся коже неестественно блеснул золотой циферблат.

— Осталось всего пять минут.

Пальцы его нервно забарабанили по блестящему черному брюху чемоданчика, к которому были подсоединены взрывпакеты.

Дениев спокойно взглянул на террориста.

— Не нервничай, Аслан. Они будут точно к назначенному времени. Для того, кто когда-либо служил вместе с оккупантами, предсказать их действия не составляет ни малейшего труда. Они слишком закономерны, поскольку их военных прежде всего учат следовать инструкциям и только в последнюю очередь — воевать. Именно поэтому мы всегда побеждали их, побеждаем и будем побеждать.

Словно в подтверждение его слов, на горизонте показалось облако пыли, вскоре приобретшее очертания двух автомобилей.

— Едут, — пронеслось по салону единым выдохом. Все — и чеченцы, и пассажиры — почувствовали облегчение. Скоро они все достигнут своей цели, и их дороги навсегда разойдутся. Одни вернутся к себе домой и до конца жизни будут с ненавистью вспоминать южных варваров, другие получат в свои руки тех, кого можно будет использовать как более эффективное оружие.

В ожидании прибытия парламентеров Дениев терпеливо повторял по-чеченски приказы для каждого боевика.

Наконец автомобильная процессия затормозила в пятидесяти метрах от террористов. Дверца «форда» распахнулась, и из нее не спеша вылез Ен. Подняв руки для того, чтобы показать, что безоружен, он медленно подошел к захваченному автобусу. Когда он прошел около половины пути, навстречу ему вышел Дениев. («Совсем обнаглел, сука, — прошептал водитель. — Ничего не боится! Знает, что пока у них столько заложников, его не пришлепнут».) Ен заметил, что из наполовину занавешенного автобусного окна в него направлено черное дуло автомата, но это его не сильно обеспокоило — террористы принимают обычные меры предосторожности, а открывать по нему огонь без повода для них не имеет смысла, поскольку это наверняка повлечет непредвиденные осложнения.

Когда они поравнялись, Дениев поприветствовал Ена коротким кивком и протянул руку. Ен также кивнул в ответ, но протянутой руки не пожал. Командир террористов посмотрел на него оценивающим взглядом, на его лице появилась слабая, почти одобрительная усмешка. Затем он не спеша отвел руку назад.

— Российских офицеров учат уважительно относиться к парламентариям. — Со стороны казалось, что Дениев говорит с Еном добродушно, будто школьный учитель, распекающий нерадивого ученика. Однако при этом они внимательно вглядывались друг в друга, подобно волкам, оценивающим пришельца на их территорию перед грядущей схваткой.

Повисла тягостная пауза. Наконец Дениев сказал:

— Я надеялся, что ваше руководство отнесется к происходящим событиям более внимательно и пришлет для переговоров представителя со званием не ниже майора.

— Мы с вами военные, — ответил Ен. — И оба знаем, что на войне противников не выбирают.

— Достойный ответ, — признал Дениев. — Но теперь к делу. Вы, конечно, ознакомились с нашими требованиями?

— Разумеется.

— Надеюсь, что ваше руководство их выполнило, — полуутвердительно сказал чеченец и выжидающе замолчал.

Ен утвердительно кивнул:

— Мы согласны взамен заложников предоставить журналистов и чиновников, добровольно согласившихся на эту роль. Разумеется, вами должны быть предоставлены гарантии их безопасности.

— Рад слышать, что у вас в руководстве тоже встречаются разумные люди. — Голос Дениева был спокоен и ровен, ничто не выдавало эмоций, которые он мог испытывать, узнав об этом столь важном для него решении. Ен понял, что на этот раз им придется сразиться с достойным противником. Затем террорист посмотрел на часы и сказал: — Сейчас тринадцать минут седьмого. Вы прибыли вовремя. Пассажиры автобуса будут вам за это благодарны, поскольку иначе мы были бы вынуждены казнить одного из них каждые полчаса. Теперь я отдаю распоряжение о том, чтобы выпустили первую группу заложников. После этого вы должны незамедлительно передать нам нужных людей, и мы тут же выпустим остальных. И не советую устраивать проволочки. Все должно быть сделано в течение десяти минут, после чего автобус двинется дальше, иначе… — Дениев не договорил, но на его бронзовом лице отчетливо проступила жестокая складка.

— Мы принимаем ваши условия, — коротко ответил Ен.

Дениев обернулся к автобусу и подал условный знак. Дверца плавно отъехала в сторону, в салоне послышалось какое-то шевеление. Наконец из автобуса вышел первый пассажир. Он неуверенно ступил на землю, словно боялся, что она ускользнет у него из-под ног. Глаза его были полузажмурены, словно от солнца.

Первые несколько шагов заложник сделал нетвердо, с него градом лил пот. Затем он сорвался на бег, но был остановлен громким выкриком в милицейский мегафон:

— Стой! Двигаться медленно и по одному! Дистанция 10 метров. Приготовить документы для проверки.

Послышались щелчки взводимых затворов. Выражение радости на лице пассажира разом померкло, он в спешке захлопал себя по карманам в поисках документов и, сгорбившись, медленными шажками пошел навстречу к не слишком приветливым освободителям. Тем временем бандиты уже выпустили еще трех пассажиров.

Когда первые десять заложников были освобождены, к автобусу направились те, кто шел им на смену. Впереди всех шагал заместитель мэра, тонкая золотая оправа его очков блестела в красноватом свете заходящего солнца, словно нить в лампе накаливания. Следом шел Сон, бледный как полотно. Он с видимым усилием поддерживал Иру, мертвой хваткой вцепившуюся в фотокамеру. Шествие замыкал пресс-секретарь, то и дело нервно оглядывающийся назад.

У входа в автобус их тщательно обыскивали двое боевиков. Один из них ловко выудил из кармана пресс-секретаря белый аэрозольный баллончик.

— Что это? — спросил террорист.

— Видите ли, — ответил тот, слегка заикаясь от волнения. — Я астматик, и мне необходимо раз в три часа делать ингаляцию.

— Ну что ж, тогда сделай ее прямо сейчас, — приказал боевик.

Пресс-секретарь, покрывшись от волнения испариной, послушался.

— Ничего, малахольный, мы тебя быстро подлечим, — ухмыльнулся боевик, пытаясь разобрать иностранные слова, написанные на баллончике. — А солутана в нем нет? — наконец спросил он.

— Нету, — растерянно отозвался секретарь, словно в отсутствии солутана была его личная вина.

— Тогда держи его назад. — Боевик покровительственным жестом засунул баллончик в карман секретарю. — Будем брать тебя в следующий раз, прихвати солутан, понял?

Его невольный собеседник кивнул.

— То-то же! — И подобревший чеченец дулом автомата легонько подсадил его в автобус, где тот обессиленно плюхнулся на сиденье.

При досмотре Иры чеченец особенно не церемонился, так что она уже подумывала сымитировать непроизвольную рвоту и тем самым отбить у террориста всяческое желание к дальнейшим обыскам, когда ей в голову пришла более оригинальная идея.

— Господин Дениев, господин Дениев! — громко закричала она, резко дернувшись.

Командир немедленно повернулся и подошел.

— У вас возникли какие-то недоразумения с моими людьми? — вежливо спросил он.

Чеченец, обыскивающий Иру, побледнел так, что это стало заметно даже под загаром.

— Какие недоразумэния, дэвушка? — громко воскликнул он, широко разводя руками и почти умоляюще глядя на журналистку. — Нэ было никаких недоразумений, правда ведь?

— А долго еще вы будете меня досматривать? — поинтересовалась Ира.

— Какой досмотр, красавыца? — махнул рукой чеченец под строгим взглядом Дениева. — Никакого досмотра. Можешь идти в автобус.

— Так все-таки у вас есть какие-либо претензии? — повторил Дениев, обращаясь к Ире и при этом не сводя глаз с боевика, готового уже провалиться сквозь землю.

— Ну что вы, нет у меня никаких претензий, — сменила Ира гнев на милость. — Я могу идти?

— Конечно, — сказал Дениев. — Я лично гарантирую вашу безопасность среди моих людей. Вот только фотоаппарат вам придется отдать.

— Но я не могу, — попыталась возразить Ира. — Ведь это собственность редакции, мне за него отчитываться. Да и как я буду делать репортаж без фотоматериала?

— Эту проблему мы решим, — ответил Дениев. — Видите ли, ведь не исключено, что в вашей камере может быть заложено какое-либо нежелательное устройство. Но вы не волнуйтесь, я предоставлю вам аппарат, не уступающий по качеству вашему. С ним вы можете сделать сколько угодно снимков, разумеется, согласовывая их со мной.

Не слушая возражений «журналистки», он взял камеру, открыл ее и тщательно осмотрел. Несмотря на то что вмонтированное устройство обнаружить было практически невозможно даже при тщательном осмотре, у Иры неприятно засосало под ложечкой и рефлекторно напряглись мускулы. Конечно, при досрочном начале захвата могут возникнуть осложнения, но все же…

Наконец Дениев аккуратно закрыл крышку. Из автобуса вывели очередного заложника, и террорист протянул ему камеру, сказав, чтобы он передал ее в ожидающую милицейскую машину.

Тем временем двое новых заложников и «журналисты» — Сон и Ира — были препровождены внутрь автобуса. Там женщина-террористка молча указала им на четыре разных сиденья ближе к середине салона. Как только они уселись, Дениев посмотрел на часы. Процедура обмена заложниками не заняла и десяти минут. В автобусе оставалось еще около пятнадцати пассажиров, не считая вновь прибывших.

Внезапно рявкнул мегафон, укрепленный на милицейском «форде»:

— Граждане террористы! Призываем вас немедленно прекратить сопротивление и сдаться властям! Этим вы сможете облегчить свою вину!

Ен раздраженно обернулся: кто-то из местных сотрудников решил проявить инициативу и служебное рвение. Очевидно, подобные реплики были записаны в одной из бесчисленных инструкций, и сотрудник решил, что настало время отличиться. Дениев, услышав предупреждение, только поморщился. Дело сделано, теперь настала пора возвращаться в автобус, якобы за последней группой пассажиров. Внезапно взгляд террориста остановился на Ене. Тот до сих пор находился посередине между террористами и сотрудниками УВД, ежесекундно готовый вмешаться при любом непредвиденном повороте событий.

— Лейтенант! — сказал Дениев. — Я принял решение, что вы должны сопровождать нас на территорию Чечни вместе с вашими чиновниками. Попрошу подняться в автобус.

Заявление террориста звучало как приказ, не терпящий возражений. Подобного поворота событий Ен не ожидал. В запланированной операции ему отводилась роль внешнего координатора и снайпера, который должен был собирать оперативные сведения, работать с милицией и прикрывать находящихся в автобусе членов группы. Ен мгновенно оценил ситуацию. Судя по поступившим данным, у террористов в автобусе будет лишь небольшое численное преимущество, так что операция может быть проведена и без привлечения какой-либо внешней помощи, исключительно силами группы «Д». В таком случае эффективность деятельности системы генерала Гриценко получит убедительное подтверждение и местному УВД будет значительно сложнее присвоить себе все заслуги в проведении операции. Таким образом, они смогут блестяще выполнить просьбу Леонида Юрьевича и, возможно, спасти всю базу от роспуска. С другой стороны, в случае провала операции последствия могут быть самыми фатальными. Необходимо было срочно решать — попытаться сохранить старый план и отказаться под каким-либо предлогом либо начинать вести свою игру согласно появившимся новым возможностям. И Ен принял решение.

— Хорошо, — сказал он. — Я последую с вами. Дениев кивнул.

— Вы хорошо держитесь, молодой человек, — сказал он. — Со временем из вас может получиться отличный офицер, достойный служить в рядах армии Ичкерии.

Ен отстегнул кобуру и вскоре присоединился к остальным участникам группы, находившимся в автобусе. Следом за ним зашел и Дениев. В автобусное окно было видно, как оперативники готовятся принять оставшихся заложников. Тревожно поблескивали маячки «скорой помощи». Бросив мельком взгляд на дорогу, Дениев сказал водителю что-то отрывисто по-чеченски, после чего запыленный красный «Икарус» резко рванул с места, на ходу закрывая дверь, а затем, полностью игнорируя предупреждения, выкрикиваемые через мегафон из милицейской машины, развернулся и выехал на шоссе, стремительно увеличивая скорость.

— Движемся в сторону границы с Чечней, — чуть слышно прошептал заместитель мэра.

ГЛАВА 7

В автобусе Ире досталось место у окна слева. Сразу после отправления молчаливый боевик вручил ей новенькую кодаковскую камеру и все так же безмолвно отошел на свое место. Да, Дениев сдержал свое обещание — эта машинка хоть и не выполняла столь разнообразные функции, как оставленное произведение лаборатории группы, но для своей прямой задачи — фотографирования — была приспособлена гораздо лучше. Вряд ли нашелся бы в России фотограф, отказавшийся от такой вещички. Во время суматохи, возникшей при неожиданном отправлении автобуса, Ира успела быстро оценить ситуацию и внести оперативные коррективы в разработанный план. Впрочем, таким образом она будет потом отчитываться перед генералом Гриценко. В действительности Ира прекрасно понимала, что первоначальный тщательно разработанный план летит ко всем чертям и теперь им придется заниматься, как в старые добрые времена учебы в школе, сочинением на вольную тему. Вот только оценок в этом сочинении может быть только две — либо твердые пять баллов, либо провал. И никаких плюсов и минусов, никаких разжалобленных учительниц. Это сочинение нельзя будет ни переписать заново, ни вычеркнуть полученную двойку из дневника. Поэтому приходится тщательно и хладнокровно обдумывать каждое действие и полагаться только на себя. На себя и на товарищей по тройке.

— Вы, главное, ребята, не волнуйтесь, и все будет хорошо, — раздался над ухом успокоительный голос.

Ира с Соном обернулись и встретились взглядом с помощником мэра. Вся его фигура излучала непоколебимую уверенность, и только по неестественно суженным зрачкам можно было понять, что нервы этого человека напряжены до предела. Было ясно, что на него можно положиться.

— Мы ведь с вами теперь, можно сказать, в одной лодке, — улыбнулся помощник мэра одними губами. — Так что давайте хотя бы познакомимся. Меня зовут Степан Воронцов. А его (он указал на пресс-секретаря) — Олег Брежнев.

— Не Брежнев, а Хрущев! — возмутился пресс-секретарь. — Вы бы меня еще со Сталиным спутали! Хрущев я. Хрущев Олег Иванович.

— Ира, — слабо улыбнулась журналистка.

— Иван, — протянул руку Сон. Тут же стоящий рядом боевик вскинул автомат и гортанно рявкнул что-то на своем языке. Впрочем, то, что он хотел сказать, было понятно и без слов. Разговор прекратился.

Автобус находился в пути уже десять минут, а штурм все еще не начинался. Ира отлично помнила инструктаж, наспех проведенный генералом Гриценко, да и здравый смысл подсказывал, что перехватывать инициативу в свои руки нужно, не доезжая до чеченской границы, за которой им могут встретиться непредвиденные трудности. Штурм надлежало провести в ближайшие полчаса, иначе будет уже поздно. Оставалось лишь самое сложное — выбрать удачный момент и правильно скоординировать действия тройки. Итак, после сигнала к штурму она молниеносно прыгает вперед и обезвреживает террориста у водительской кабины (он очень кстати немного опустил автомат и закурил, это позволит выиграть несколько долей секунды, что в данном случае равнозначно победе). Ира мысленно оценивала расстояние до боевика. Вот она наклоняется на сиденье, словно у нее болит живот, затем плавно и неожиданно выскальзывает в коридор и дотягивается кончиком мыска до солнечного сплетения бандита. Далее следует отскочить и обезвредить террористку.

Хотя сейчас в руках у нее нет оружия, по свидетельству освобожденного заложника, она застрелила водителя автобуса и может оказаться опасной. Конечно, через считанные секунды все будет кончено, и вряд ли она успеет молниеносно отреагировать, выхватить пистолет и сделать выстрел, но, как говорит железное правило победы, в бою противника лучше переоценить, чем недооценить. Сон тем временем берет на себя хвостовую часть автобуса, а Ен обезвреживает Дениева. Ну а затем? Затем придет время рапортовать о выполненном задании, и генерал наверняка будет ворчать и ругаться по поводу каждого мелкого промаха. Ира мысленно усмехнулась, но тут же приказала себе забыть об этом — сейчас необходимо полностью сконцентрироваться на поставленной задаче. Осталось лишь дождаться удобного момента, когда она, Ира, даст сигнал к началу операции. Для этого ей надо всего лишь поправить волосы, при этом задев особый сенсор, заплетенный в прическу. В таком случае остальные члены тройки почувствуют короткую свербящую вибрацию в затылочной части головы — там, где укреплен передатчик, а в далекой локационной машине загорится красная лампа, свидетельствующая о начале штурма.

Неожиданно раздался сигнал телефона спутниковой связи. Дениев сделал знак своим бойцам и отошел к кабине водителя. Разговаривал он быстро, отрывисто, о чем-то несколько раз переспросил. В этот момент Сон пожалел, что в их центре так до сих пор и не налажено обучение языку чеченцев. Конечно, английский и немецкий в мире распространены гораздо больше, но вряд ли какой-нибудь полоумный англичанин вздумает угонять российский самолет или брать заложников в нашей стране. Надо будет доложить об этом Гриценко. И действительно, зачем им немецкий? Сону, привыкшему зачитываться оригиналами Уайльда и Шоу, коробили слух резкие звуки немецкого языка, похожего для неподготовленного человека на русскую матерщину. Впрочем, наверняка генерал и здесь руководствовался какими-то своими соображениями из тех, которыми он не любит делиться с посторонними людьми. Кто знает, может быть, он уже прощупывает связи с Интерполом и хочет вывести группу «Д» на международную арену? Сон чуть заметно усмехается собственным мыслям — судя по всему, в ближайшее время они и здесь без работы не останутся. Да и чего загадывать на далекое будущее, когда сейчас каждую секунду может раздаться сигнал к атаке, на который надо отреагировать за сотые доли секунды. Сон мысленно поставил себя на место Иры. Когда бы он отдал этот сигнал? Наверное, сейчас, пока Дениев разговаривает по телефону. С другой стороны, в этот момент боевики особенно тщательно охраняют своего командира. И все-таки почему она медлит?

Дениев тем временем сложил телефон и убрал его во внутренний карман. Посовещавшись о чем-то с водителем, он взял микрофон и заговорил, обращаясь к своим невольным пассажирам. Торжественный тон его речи, искаженный стареньким автобусным громкоговорителем, звучал неестественно и натянуто, словно террорист говорил издалека или из-под воды.

— Я хочу обратиться к моим гостям, — сказал он, обводя взглядом заложников, словно проверяя их реакцию на подобное обращение. — Вам выпала высокая честь. Через несколько часов вы станете свидетелями исторического события, в результате которого Республика Ичкерия войдет в ряд стран с наиболее развитым военным потенциалом.

«Что за чушь?» — подумала Ира. Хотя у группы «Д» еще не было конкретных сведений, для чего террористам понадобилось устраивать столь тщательно спланированную операцию, но внешне все пока выглядело как обычный рядовой теракт, только на несколько более высоком уровне. Впрочем, Дениев — слишком серьезная фигура, чтобы заниматься мелкими делишками на границе с Россией, как это себе позволяют многие полевые командиры, стремясь побыстрее, пока не исчезла предоставленная войной неожиданная возможность, сколотить небольшой финансовый и совсем уже мизерный политический капиталец и даже не задумываясь, что при этом они упускают гораздо более прибыльные во всех отношениях шансы. Но Дениев не был или по крайней мере считался не таким человеком, и если он сделал ставку, то это значит, что началась большая игра. Так все же что он задумал? И не прячет ли этот мощный игрок в рукаве пару-тройку весомых козырей, один из которых он и собирается сейчас бросить на стол?

Все эти мысли стремительно пронеслись в голове Иры, пока Дениев с неторопливой уверенностью готовился начать свою речь. Если бы его в этот момент увидел кто-то посторонний, он остался бы в полнейшем убеждении, что чеченец спокойно беседует с товарищами по оружию в мирной домашней обстановке, а не участвует в опаснейшей авантюре с непредсказуемым исходом.

— Да, дело обстоит именно так, — продолжал он. — В ближайшие часы даже у самых скептических людей не останется ни малейших сомнений в том, что армия Ичкерии способна на равных вести боевые действия с любым государством в мире. Всегда на протяжении человеческой истории существовало оружие, которое заставляло неприятелей считаться с его владельцем. Когда-то это были лук и стрелы, затем — огнестрельное оружие и многочисленные отряды пехоты и танков. Да, захватническая армия России превосходит нас в живой силе, хотя и уступает в силе духа.

«Говорит как по писаному! — отметила про себя Ира. — Похоже, что эта речь была составлена и отрепетирована заранее. Но актер он все-таки замечательный. Жаль, что упустил он свое настоящее призвание и сцена потеряла такого мастера».

Дениев тем временем продолжал:

— Но теперь численное преимущество перестает играть решающее значение, и мы это докажем. Через несколько часов вы станете свидетелями победного окончания войны и начала новой эпохи, когда уже мы будем предъявлять свои требования и ваше государство больше не сможет так безапелляционно их игнорировать.

Чеченец коротко кивнул, вернул микрофон водителю и уселся боком на переднее сиденье рядом с дверью. Водитель, словно дожидавшийся окончания речи (а скорее всего именно так и было), резко увеличил скорость, и «Икарус» теперь мчался на пределе своих возможностей, подскакивая на асфальтовых выщербинах и дребезжа стеклами. Террорист, дежуривший сзади, постоянно оборачивался, пытаясь рассмотреть вдали погоню, но безуспешно. Все пока еще шло по плану.

Участившиеся рывки салона значительно затруднили бы террористам прицеливание. С другой стороны, с такой скоростью не пройдет и часа, как они пересекут чеченскую границу и операция пойдет совершенно непредвиденным путем. Таким образом, лучшего момента для атаки придумать было нельзя. Рука Иры медленно поглаживала фотокамеру, готовясь отдать решающий приказ, но что-то ее удерживало. Что именно? Безусловно, Дениев был прекрасным актером и мог обвести вокруг пальца кого угодно, не прошедшего психологические тренинги на базе группы «Д». Но Ира, Сон и Ен безошибочно отметили, что за общими фразами полевого командира скрывается какая-то новая и вполне реальная угроза и ее выявление может оказаться задачей значительно более важной, чем досрочное освобождение заложников. К тому же в сложившихся условиях непосредственная опасность угрожает даже не им. Но кому? На этот вопрос тоже пока не было ни ответа, ни даже малейшей зацепки о том, как этот ответ получить до тех пор, когда будет уже поздно. Ира откинулась на спинку кресла и сосредоточилась. Дилемма проста, как гамлетовский вопрос. Либо они сейчас проводят штурм и освобождают автобус, пожинают лавры и подставляют область под неведомый удар, либо сознательно идут на возможный провал операции и позволяют террористам угнать автобус в Чечню, а затем начинают рискованные действия на территории противника, стараясь ликвидировать потенциальную угрозу.

Ира мельком окинула взглядом остальных участников группы. Хотя она назначена командиром тройки, но если она примет решение об отмене штурма, то тем самым под удар будет поставлено слишком многое. В таком случае она чувствовала необходимость согласовать с остальными этот шаг — не для того, чтобы разделить ответственность, а из уважения и долга по отношению к этим столь непохожим друг на друга людям.

Террорист, расположившийся рядом с кабиной водителя, недовольно покосился на чересчур впечатлительную журналистку, которая сунулась в столь опасное предприятие и теперь испуганно то ли всхлипывает, то ли тихонько воет, свернувшись калачиком на своем сиденье. Он не заметил, как Сон при этих звуках сперва слегка прищурил глаза, сосредоточиваясь (ему как абсолютно лишенному слуха стоило большого труда научиться воспринимать псевдокод — уникальный метод передачи информации звуком, разработанный в Институте Гриценко), а затем чуть заметно побледнел. Ира, всхлипнув в последний раз, замерла. Наконец она услышала через передатчик один за другим два резких звука — специфических щелчка, издаваемых при помощи передних зубов. Эти щелчки означали согласие на продолжение операции. Если бы она услышала вместо них чуть слышный скрежещущий звук, для получения которого надо было плотно сжать зубы и сдвинуть челюсть, это бы означало сигнал к немедленной атаке. Только одно настораживало Иру — абсолютное отсутствие каких бы то ни было инструкций и информации с передвижного центра управления, который следовал за ними. Они должны были слышать все происходящее в автобусе, и Гриценко, проанализировав ситуацию и спешно собрав доступный материал, обязан был теперь связаться с ними для уточнения плана действий. Но в эфире царила мертвая тишина.

Ира не могла знать, что всему виной была дурацкая случайность — всего через пару километров после начала гонки у автомобиля передвижного центра полетел подшипник правого переднего колеса, и теперь сотрудники базы нервно курили у обочины шоссе, дожидаясь помощи из Ставрополя и заранее зная, что связь с группой восстановить не удастся, так как догнать их на отремонтированной машине они уже не успеют, а вертолетное сопровождение боевики смогут без труда засечь и заподозрить неладное. А пока что техник группы дядя Витя уныло курил у дороги, сплевывая на асфальт тягучую слюну, и злобно приговаривал через каждые несколько минут: «В России две беды — дороги и дураки», после чего высказывал грустному шоферу Юре все, что он думает об этих генеральских умниках, напичкавших машину самым сложнейшим, тщательно налаженным оборудованием и при этом забывших проверить обыкновенный подшипник. Вот вернутся ребята — и он лично выскажет генералу все, что он думает о всей их сверхсложной технике. Затем дядя Витя смачно матерился и не спеша раскуривал очередную «беломорину». Он был единственным человеком на базе, осмеливавшимся игнорировать строжайший запрет на курение, регулярно нарушать субординацию и выделывать еще множество различных коленец, за которые любого другого выгнали бы в мгновение ока, но странное дело — пока дяде Вите все сходило с рук. Такой уж он был уникальный человек.

Тем временем красный «Икарус» мчался, не сбавляя скорости, по магистрали. В салоне автобуса нависла тягостная тишина — устало молчали заложники, напряженно хранили молчание боевики. Все они чувствовали, что приближается решающий момент, — скоро, очень скоро автобус пересечет границу опальной республики, и тогда террористы Дениева смогут праздновать чистое, безупречное выполнение первой части загадочного плана своего полевого командира.

ГЛАВА 8

Генерал Гриценко нервно ходил по комнате, не сводя глаз с информационного пульта. Прошло уже два часа после его прибытия в Ставрополь, но на коммуникационном экране появлялись лишь высшие чины местного УВД и сотрудники опергруппы, обосновавшиеся для координации действий в столице края. И те и другие тщетно пытались замаскировать свое полное бессилие. Красная точка, пульсирующая на карте области, медленно и неотвратимо приближалась к жирной прерывистой линии, обозначавшей границу Чечни и полнейший провал проводимой операции. Один раз из Москвы звонил Крылов, справлялся о ходе дела. Гриценко внутренне порадовался, что из-за срочности пред принимаемых действий никто из высшего руководства до сих пор не был посвящен в детали разработанного плана и их можно еще некоторое время поддерживать в уверенности, что события находятся под контролем. В действительности никогда еще генерал не чувствовал себя таким бессильным перед лицом надвигающихся событий. Он понимал, что если захвата до сих пор не произошло, то случилось нечто чрезвычайное либо члены группы позволили себя разоблачить и тогда все пропало. Но Гриценко изначально считал эту возможность маловероятной, так как даже при наихудшем варианте развития событий трое хорошо обученных бойцов подразделения никогда не позволили бы захватить себя врасплох и вряд ли террористы смогли бы настолько легко с ними справиться, что автобус ни на минуту не изменил бы скорости движения. Нет, здесь дело в чем-то другом. Скорее всего в автобусе действительно случилось нечто экстраординарное, что вошло в противоречие с существующим планом и заставило бойцов пойти на дополнительный риск. И этот риск возрастал с каждой минутой.

Генерал вытер платком выступившую на лбу испарину и снова впился глазами в красную точку. Никаких изменений. Ни малейшего намека на деятельность группы. До границы Чечни пульсирующую точку на карте отделяют несколько сантиметров.

Неожиданно загорелся индикатор передаваемого сообщения, экран ожил, и на нем появилась сосредоточенная физиономия дяди Вити. Генерал с неудовольствием отметил, что тот не брит и скорее всего опять, невзирая на многочисленные предупреждения, курил на работе.

Дядя Витя близоруко вгляделся в монитор, находящийся в машине, и злобно хрюкнул:

— Ну что, старый хрен, получил, что хотел?

Надо отметить, что дядя Витя был старше генерала лет на десять, да и к тому же такое начало речи по отношению к старшему по званию, а тем более к начальнику базы, могло повлечь какую угодно бурю вплоть до немедленного увольнения сотрудника. Но как ни странно, несмотря на все свои усилия проявить начальственный гнев, Гриценко никогда не мог по-настоящему рассердиться на дядю Витю. И даже не потому, что дядя Витя как никто другой знал свое дело и любые, даже самые хитрые, механизмы слушались его, как дрессированные цирковые собачки. Просто было во всем облике техника нечто такое, что совершенно не позволяло на него сердиться. Конечно, в обычное время Гриценко сказал бы ему несколько строгостей для проформы, но сейчас им обоим было не до того.

— Что с ребятами, Виктор Николаевич? — спросил генерал.

— Что с ребятами, что с ребятами… — передразнил его дядя Витя. — Ты мне, мил человек, лучше сперва объясни, что произошло с нашей машиной и из какого места растут руки у твоих хваленых автомехаников?

— Может, ты мне все-таки объяснишь, что же случилось? — взорвался Гриценко.

— А ты на меня не кричи. Мал еще на меня кричать. Думаешь, генеральские погоны нацепил и теперь дядя Витя тебе жопу лизать будет? И не надейся! — выстрелив как из пулемета эту тираду, техник перевел дух и продолжал как ни в чем не бывало: — Плохо дело с ребятами. Наша машина застряла в четырех километрах от точки встречи, так что связь пропала уже через полчаса, мы даже предупредить их не успели. Когда электричество восстановилось, они уже были на пределе досягаемости и скорее всего ничего не услышали.

— А из автобуса удалось что-нибудь перехватить? — спросил Гриценко. Сейчас он как никогда жалел, что прием с камерой не сработал. Да и автомобиль сопровождения как назло сломался… «Вот уж не везет так не везет», — мысленно вздохнул генерал и тут же одернул себя, вспомнив высказывание, которое он слышал еще в училище от преподавателя-разведчика, ходившего еще в Отечественную войну в самые опасные рейды в тыл врага и славившегося своей феноменальной везучестью: «Удача приходит только к тем, кто справляется со своим делом, не полагаясь на нее».

Дядя Витя вздохнул:

— Я же говорю, что связь уже была никакая, на самом пределе. Я тут покопался с записью, кое-что усилил, подчистил шумок на скорую руку. Конечно, все это нужно делать несколько дней и в хорошей лаборатории, но и сейчас удалось разобрать, что какой-то чечен, судя по всему, их начальник, начал толкать речь про некое событие, связанное с военным потенциалом ихней республики.

— Не ихней, а их, — автоматически поправил его генерал.

Дядя Витя тут же насупился:

— Ишь какой грамотей нашелся! Что-то не шибкая польза пока от твоей грамотности! Ладно уж, не ради тебя, а ради ребяток стараюсь — лови готовую запись. Передатчики у группы тогда еще работали — значит, с ними ничего не случилось. Думаю, что все дело в словах Дениева. Пусть их там твои спецы посмотрят, пошевелят мозгами сейчас, если раньше бездельничали, а я свою работу сделал.

Генерал заметил, как дядя Витя протянул руку к переключателю коммуникатора, затем экран померк и сеанс связи завершился, зато зажглась лампочка приемника — техник передавал обещанную запись…

Из архива группы «Д», пленка 273999-Г, воспоминания генерала Гриценко

Итак, маленькая зажигалка белого цвета. Неспроста она так меня заинтересовала. Дело в том, что в мире существует не так много вещей, в которых я считаю себя специалистом. Собственно, их всего три: шахматы, коньяк и стрелковое оружие. Об этих трех вещах я знаю все. Если вы разбудите меня среди ночи и спросите, в каком году Алехин впервые выиграл у Ласкера — я без затруднений отвечу. А уж определить по гильзе тип оружия и страну изготовления для меня вообще пара пустяков. Однако в данном случае все было сложнее. Такой гильзы я не видел ни разу. В реальности. Зато я видел ее на чертежах своего покойного друга Антона Фаворского, погибшего в автокатастрофе полгода назад. Я и понятия не имел, что такое оружие существует.

О Фаворском я могу говорить очень долго, поскольку знал его больше двадцати лет. Кто-то может со мной не согласиться, но он был одним из лучших конструкторов стрелкового оружия не только в Союзе, но и во всем мире. Начинал он вместе со знаменитым Калашниковым, но из-за творческих разногласий (читай: попытки последнего присвоить себе труды Антона) они расстались, и с тех пор Фаворский работал в одном из секретных институтов, создавая оружие настолько же гениальное, насколько и смертоносное. Нас с ним связывала общая любовь к шахматам и армянскому коньяку, поэтому в доме он всегда был желанным гостем. Игрок он был превосходный, его отличали азарт и любовь к неожиданным композициям. Так он вел себя и в жизни: жил жадно, интересуясь всем и воспринимая окружающий мир как кубики конструктора, которые можно собрать так, а можно и эдак.

Как-то во время одного нашего шахматно-алкогольного турнира уже полупьяный Антон неожиданно начал говорить о том, что никто не признает его гением, все только стараются на нем нажиться, используют его в каких-то своих целях. А он выше их всех, и вообще он в гробу их видал, недомерков. Никто из них мизинца его не стоит. На ком держится весь институт? На нем. И при этом некоторые с ним обращаются как… Такой тип речей всегда мне был ненавистен, поэтому я позволил себе прервать поток его речи.

— Послушай, Антон, — сказал я. — Ты что, действительно считаешь себя гением?

— Послушай, старик, — в тон мне ответил Фаворский, — мне кажется, что я имею на это право. Знаешь, сколько у меня авторских свидетельств?

— Понятия не имею. Я же тебе не комиссия по авторским правам. Могу предположить, что около пятидесяти.

— А, ты не знаешь? Так я тебе скажу. Сто тридцать шесть. Ты представляешь себе эту цифру? Сто тридцать шесть! Четырнадцать заводов нашего ВПК работают с моими заказами. По-твоему, я не могу этим гордиться?

— Конечно, можешь, — ответил ему я. — Но ты не имеешь права ставить себя выше других. Тем более что занимаешься ты вещами не слишком моральными. Ты можешь называть это гениальностью, если хочешь. Но твоя гениальность угробила немало людей.

Я понимал, что не мне, офицеру КГБ, вести с ним такие разговоры о морали. Но уж больно противно мне стало, когда он начал хвастать своей гениальностью. Хорошо, ты гений. Но ты ничто, если твоя гениальность никак не служит людям. Зачем она тогда вообще нужна?

— Ты разговариваешь со мной таким нравоучительным тоном, — обиделся Антон. — Словно сам весь чистенький как младенец. А сам-то ты чем занимаешься? Разве не тем же самым? Сколько людей в своей жизни ты убил? Или научил убивать?

Меня сильно задели его слова. Я понимал, что Антон их произнес, огрызаясь на мою реплику о морали, но все равно. Наверное, мы смешно выглядели: сидят двое пьяных, один — конструктор оружия, другой — офицер КГБ, и рассуждают о моральности своей работы.

Надо сказать, что об этой теме я задумывался и до разговора с Антоном, но сначала, по молодости, во мне было слишком много идейности, так что никаких сомнений в том, что я делаю, не возникало. А потом я осознал, что работаю в грандиозной организации, которая призвана не только наводить страх, но и защищать людей, и этой целью оправдано все. Но теперь, дожив до седых волос, я наконец-то понял: то, что я делаю, — это не предмет гордости, а всего лишь работа. Такая же работа, как работа врача, повара или дворника. По сути дела, я — тот же дворник, который очищает общество от отбросов. Но дело не в этом. В тот момент мне необходимо было одернуть Антона.

— Хорошо, Антон, ты гений. Но ты — злой гений, — сказал я ему. — И гордиться этим смешно, и попахивает это шизофренией. Конечно, оружие — прекрасная вещь, совершенная, красивая. До тех пор, пока оно не пущено в дело.

— Я в жизни никого не убивал! Я изобретатель, гениальный изобретатель, черт меня дери! — повторял Фаворский, пьянея все больше и больше. Под конец он вытащил из своего дипломата какие-то бумаги и начал ими размахивать. — Смотри! — кричал он. — Ты специалист по стрелковому оружию, так ответь мне: ты когда-нибудь видел такое? — Он подсунул бумаги мне прямо под нос. — Не видел, держу пари.

Я посмотрел на чертежи:

— Насколько я понимаю, это пуля со смещенным центром тяжести и разрывной головкой.

— Да, ты можешь сказать, что это банальная пуля со смещенным центром тяжести, — запальчиво ответил Антон. — Да, такие делают и американцы. И израильтяне, не говоря уже о нас. Но принцип совершенно другой. Это новое слово, поверь мне…

Он, сбиваясь, долго говорил мне о новом оружии, о том, как ему пришла в голову идея нового сплава для корпуса, как люди в его лаборатории смогли получить этот сплав путем обыкновенного электролиза, как он долго мучился, пытаясь найти оптимальную форму для патрона, и какие результаты опытный образец показал на стрельбище. Все это было действительно здорово, и я не мог этого не признать. Наконец Антон отрубился и заснул прямо на столе с разбросанными чертежами.

На следующий день Фаворский позвонил мне на работу:

— Слушай, старик, извини за вчерашнее, я, кажется, здорово перебрал.

— Все в порядке, — коротко ответил я.

— Я тебе вчера показывал чертежи? — спросил Фаворский после некоторой паузы.

— Показывал.

— И что ты по этому поводу думаешь?

— Ты хочешь, чтобы я тебе сказал, какой ты гений? — иронично спросил я. Я считал, что вчерашний разговор окончен. В конце концов, мы оба здорово перебрали.

— Нет, я хочу знать твое мнение как специалиста, — ответил Антон.

— Как специалист могу тебе ответить, что ничего подобного раньше не видел.

— И все?

— Нет, это действительно здорово.

— Я тоже так думаю. Может быть, это даже слишком здорово, — сказал вдруг Фаворский каким-то странным голосом после некоторой паузы.

— Антон, ты о чем? — спросил его я.

— Ни о чем, — ответил Фаворский. — Просто это оружие… отличной точности. И огромной убойной силы. Как бы тебе объяснить… Видишь ли, оно слишком хорошо…

— Антон, кончай дурить, — прервал его я. — Что случилось? — Я понимал, что подобные разговоры просто так не ведутся.

— Ничего не случилось, — ответил тот и повесил трубку. Я пожал плечами. Может быть, Антон просто еще не отошел после вчерашнего, а может, какие-то неприятности на работе. А может быть, просто психопатическая муть, которую психологи важно именуют кризисом среднего возраста.

Через два дня Фаворский разбился на своем «жигуленке» на пятнадцатом километре Дмитровского шоссе, в месте, именуемом «воронкой». Место действительно было гиблое, там почти ежемесячно бились машины, да и гололед на крутом повороте не оставил Антону никаких шансов. Но что-то в этой истории мне не давало покоя. Во-первых, я знал, что, несмотря на всю свою импульсивность, Фаворский был прекрасным, а главное, очень осторожным водителем, а во-вторых… Я пока что не мог объяснить того, что меня тревожило. Поэтому на следующий день после аварии я собрался в институт, где работал Антон.

Когда я вошел в его кабинет, меня поразило то, что он был подозрительно пуст. «Так ваши люди вчера приехали и увезли все документы», — сказала мне секретарь. Я чертыхнулся. И понял, что теперь в наших архивах документы Антона мне придется искать очень долго.

Получив разрешение, я занялся поисками. Но, просмотрев сначала опись, а потом и вообще все документы, я понял, что там можно найти все что угодно, кроме чертежей того оружия, которое он мне показывал. Их не было ни в машине, которую вел Антон, ни у него дома. Найти их мне так и не удалось. После месяца безуспешных поисков я решил, что оно, может быть, и к лучшему.

Тем большей неожиданностью для меня было увидеть гильзу, которая, казалось, только что сошла с чертежей Антона. Тем более здесь, в Коанде. Это могло значить, что… В голове у меня тут же родилось несколько версий, которые мне приходилось отбрасывать одну за другой.

Версия первая. Фаворский все-таки успел отдать чертежи руководству, и первая партия оружия уже произведена. Но тогда бы были хоть какие-нибудь документальные свидетельства этого, а их нет. Была бы запись в регистрационной книге опытных образцов в институте, был бы патент, были бы, наконец, какие-нибудь документы в Министерстве обороны и у нас. Но их нет, я все проверил. Значит, версию следует признать несостоятельной.

Версия вторая. Фаворский продал чертежи одной из иностранных разведок. Это объясняет факт появления оружия в Коанде. Конечно, все может быть, хотя, зная Антона почти двадцать лет, я слабо в это верил. Да, он был импульсивен и несдержан, и даже более — его пьяные слова могли расцениваться как недовольство сложившейся для него ситуацией, но пойти на такое — нет. Он слишком высоко ставил свое имя и слишком мало ценил деньги.

Версия третья. Чертежи могли похитить из института. Более того, Фаворский мог подозревать, что в институте есть такой человек — его последние слова на это указывают. «Это оружие слишком хорошо…» Слишком хорошо и является ценной добычей. Но тогда кто мог это сделать? Не допрашивать же весь институт. Мне одному с этим точно не справиться, а привлекать кого-то еще не хотелось.

Но ни одна из версий не объясняет того, как оно попало сюда, в Коанду. И тем более как гильза от этого оружия оказалась на месте гибели ребят.

Так я шел, поглощенный своими мыслями, не обращая внимания на то, что происходило вокруг, а это для такого опытного разведчика, каким я себя привык считать, было ошибкой совершенно недопустимой. Но, верно, сработало какое-то шестое или седьмое чувство, и я очнулся вовремя. В следующий момент я почувствовал удар, нанесенный по голове чем-то тяжелым. Только из-за того, что я в этот момент развернулся, удар вышел скользящим. Я мгновенно среагировал и, приняв боевую стойку, приготовился к обороне. Фонарь тускло освещал улицу, но мне удалось оценить обстановку: их было трое, смуглые лица — значит, не наши, а так, обычное хулиганье. У одного в руках обломок трубы, которым он меня, очевидно, ударил. Итак…

Началось. Двое из них одновременно бросились на меня, пытаясь схватить, повалить на землю и таким образом обездвижить. Ничего не выйдет — я ушел в сторону и, схватив одного за руку, провел прием самбо и перекинул его через себя. Удар ногой под ребра довершил дело — нападавший скорчился от боли. Как поется в считалочке про десять негритят, теперь осталось двое.

Кажется, они поняли, что меня, несмотря на мои пятьдесят лет, так просто не возьмешь. Теперь они разделились, и тот, который с трубой, начал заходить сзади. В руке у второго блеснул нож. Это уже становилось интересным. Тот, который с трубой, бросился на меня, но я принял трубу на скользящий блок, схватил ее и готов уже был ударить ею самого нападавшего, как вдруг почувствовал, что спина осталась открытой и сейчас второй ударит ножом. Я резко отпустил первого и ушел в сторону. Нападавший с размаху пролетел в десяти сантиметрах от меня, но удержался на ногах. В следующий момент я резко ударил его в прыжке с разворота. Он ловко уклонился и снова бросился на меня с ножом. Второй в этот момент опять ударил трубой. Тут я разозлился всерьез и понял, что надо побыстрее кончать нелепую возню и идти в атаку. Я бросился на того, который был с трубой. Он не ожидал этого, но размахнулся, готовясь снова ударить меня. Я прыгнул вверх и ногой выбил трубу у него из рук. После этого — короткий удар правой в челюсть и тут же другой ногой — в пах. Ага, согнулся, голубчик? Я быстро развернулся, и очень вовремя, потому что у самых моих глаз мелькнуло лезвие ножа. Уклониться, присесть и резко ударить нападавшего под коленку. Он не удержался и упал. Так, отлично. Я прыгнул сверху на него, прижал к земле, схватил его руку с ножом и заломил ее так, что он взвыл от боли. Что-то хрустнуло, и нож выпал. Я подобрал его на всякий случай.

Тут я увидел, что оставшиеся двое поднимаются с земли. Еще удар одному в солнечное сплетение — чтобы знал, с кем имеет дело. Второй поднял руки вверх и что-то залопотал на Таком диком жаргоне, что я ничего не понял. Вдруг что-то мокрое потекло мне за воротник. Я ощупал свою голову и понял, что все-таки они мне хорошо ее расшибли своей трубой. Я сплюнул тягучую слюну с кровью из разбитой губы и, удовлетворенно оглядев поле боя, направился в сторону посольства. «Стареешь, балда, — думал я. — И растяжка теперь не та, и удары твои уже можно отпарировать. Нет, это никуда не годится. Зачерствел ты на канцелярской работе. Все, решено, вернусь в Москву — и в спортзал. А то просто позор!»

— Леонид Юрьевич, — остановил меня на следующее утро начальник советской колонии генерал Коновалов. — Я слышал, вы были на стройплощадке. — Тут он увидел мою забинтованную голову и разбитую губу. — Что это с вами? Неужели там разбили?

— Что вы, Андрей Васильевич. Стройплощадка, спору нет, место опасное, но не в такой степени, как обычная улица.

— Только не говорите, что я вас не предупреждал.

— Разумеется, Андрей Васильевич, вы меня предупреждали. А я вас не послушался, в результате чего теперь хожу с разбитой головой. — Вчерашнее происшествие позволило мне относиться ко всему происходящему с некоторой долей иронии.

— Что все-таки произошло? Только не надо произносить этой фразы, что шел по улице, поскользнулся, упал, очнулся — гипс.

— Ничего особенного. Вышел купить сигарет, прошелся немного, а тут три хулигана. Конечно, я с ними справился, но и они меня немного задели. Старею, батенька. Что же вы хотите — мне уже пятьдесят. Было бы это лет двадцать назад — вы бы и не узнали о происшедшем, вернулся бы без единой царапины.

— Однако мы отвлеклись, — сказал генерал. — Итак, вы были на стройплощадке?

— Разумеется, Андрей Васильевич. Не забывайте, что это были мои любимые ученики. И все, что надо сделать для того, чтобы провести расследование, я сделаю.

— И что, обнаружили что-нибудь? — Генерал спросил это таким безразличным тоном, что я поразился его актерскому мастерству. Что ж, придется мне ответить тем же.

— Пока нет. Вынужден признать, что начинаю склоняться к официальной версии, — сказал я.

На лице генерала при этих словах я прочитал явное удовольствие. Видимо, ему здорово досталось за мою самодеятельность от нашего общего руководства.

— Кстати, Андрей Васильевич, — спросил я, — вы не напомните мне, чем были вооружены ребята? Насколько я знаю, у Руслана был именной «Макаров».

— Вы абсолютно правы, — ответил тот. — Пистолет мы нашли — пуль в нем не было. Однако он настолько обгорел, что не поддается экспертизе. Он хранится в лаборатории. Можете посмотреть.

— Спасибо. Я его уже видел, — ответил я, но все равно решил еще зайти в лабораторию.

— Как это ни печально признавать, но я уверен, что Руслан разрядил весь пистолет в Елену и Семена, — сказал Коновалов, подчеркнув слово «уверен». — Поверьте, мне очень жаль, что все так закончилось. Я тоже любил этих ребят, а что касается Елены, то мне жаль особенно — она была настоящим украшением нашей колонии.

«Итак, — думал я, спускаясь в лабораторию, — если Руслан был вооружен «Макаровым», то как на место трагедии попала эта гильза? К «Макарову» она по калибру явно не подходит, впрочем, это надо, конечно, еще раз проверить. Другого пистолета у Руслана, насколько я понимаю, не было. Конечно, он мог купить его здесь, в Ко-анде, где оружие продается на каждом углу, но зачем ему это надо? И главное: как сюда попало оружие Фаворского? Оно слишком дорогое для того, чтобы продаваться из-под полы. Непонятно…»

Остается предположить, что Руслан таки был вооружен оружием Фаворского, помимо «Макарова», но почему так вышло? И документов об этом не было, и никто об этом не знал… Тут загадка на загадке сидит и загадкой погоняет.

В лаборатории мне пришлось просидеть до вечера, провести кучу экспериментов, после чего я пришел к однозначному выводу: из пистолета системы Макарова пробить трубу газопровода нельзя, для этого она слишком толстая. Что же касается убойной силы нового оружия, то о ней можно было, конечно, только догадываться. Но насколько я помню чертежи Фаворского (а у меня хорошая фотографическая память), параметры подходили.

Итак, пистолет был. Остается вопрос: кому он принадлежал? Если все-таки Руслану, то как он к нему попал? А если он ему не принадлежал? Остается предположить наличие третьего лица. Или лиц.

Все кончилось тем, что я просидел всю ночь, делая понятные только мне заметки. Используя резервы своей памяти, я все пытался восстановить истинную картину происшедшего, но ничего не получалось. Чего-то в этой картине не хватало. Я заснул только под утро и проспал практически весь день. Разбудил меня телефонный звонок. Я проснулся, хмуро посмотрел на свою опухшую физиономию, оглядел комнату со стандартной посольской мебелью, разбросанные на столе бумаги и взял телефонную трубку.

— Леонид Юрьевич, здравствуйте, — сказали в трубке. Я узнал голос генерала Климова. Так, на меня клюнула еще одна важная птица.

— Здравствуйте, Алексей Михайлович.

— Леонид Юрьевич, в Москве совершено убийство государственной важности. Убит руководитель Госплана. Приказываю вам срочно прекратить командировку и первым же рейсом вылететь в Союз. Отчет о проделанной работе представите мне по прибытии.

— Слушаюсь! — Я повесил трубку и мысленно ругнулся. Итак, расследование повисало на самом интересном месте. По сути дела, за короткое время пребывания в Ко-анде я так ничего и не выяснил. Единственные результаты, которые я имею, — это маленькая зажигалка, сделанная из непонятной гильзы, и разбитая голова. Негусто. И скорее всего возможности сюда вернуться у меня больше не будет.

В Москве меня ждало столько работы, что о каком-либо еще расследовании пришлось забыть месяца на три. В нашем учреждении все посходили с ума от «дела государственной важности». Все прекрасно понимали, что, если мы не раскроем его, многие полетят со своих теплых постов. Хорошо, если дело просто ограничится снятием. А тут еще Ирка начала выкидывать фортели. В результате, когда ситуация стала нормализовываться, я, подойдя как-то раз к зеркалу, обнаружил у себя на голове немало седых волос. Впрочем, подсчитыванием их количества я займусь как-нибудь в другой раз. Тогда же я решил воспользоваться образовавшимся «окном» в работе и довести дело Фаворского до полной ясности. Однако судьба распорядилась по-другому. На следующий день Климов неожиданно вызвал меня к себе.

— Леонид Юрьевич, — сказал он, вставая и пожимая мне руку, — разрешите вас поздравить с присвоением вам звания генерал-майора. Вы прекрасно работали в последнее время, и наше руководство не могло это не отметить. Еще раз поздравляю и желаю вам дальнейших успехов.

— Спасибо, Алексей Михайлович. Я рад, что вы так высоко оцениваете мои скромные заслуги. — Сказать по правде, я был несколько озадачен.

— Кстати, — вдруг произнес Климов, — у меня для вас сюрприз.

Это мне не слишком понравилось. Обычным сюрпризом от моего начальства мог быть только выговор за неадекватные методы ведения следствия.

— Приятный или неприятный? — спросил я.

— Конечно, приятный, — улыбнулся Климов в ответ на мою недоверчивость. — Вы ведь знаете Иртеньева?

— Бывшего заместителя Фаворского, а сейчас директора института? Лично не знаю, но пару раз мы с ним встречались.

— Бывшего директора института.

— Вот как! А что случилось?

— Это самое интересное. У меня для вас целая папка материалов, любезно предоставленных отделом Александра Владимировича. Вы с ней, конечно же, ознакомитесь, но главное мне хочется сказать самому. — Климов сделал внушительную паузу. — Иртеньев был шпионом.

— Да что вы? — Я покачал головой. Иртеньев мне никогда не нравился, да и Антон, кажется, не испытывал к нему особого доверия.

— Леонид Юрьевич, когда я прочел ваш отчет по работе, проделанной в Коанде, меня особенно заинтересовали сведения о новом типе оружия, из которого были произведены выстрелы огромной разрушительной силы, и то, что вы видели подобное оружие в чертежах Фаворского. Вы высказали предположение, что чертежи могли быть украдены из института. Вы знаете, как я вам доверяю, доверяю вашим словам, вашему опыту, поэтому я сразу же распорядился провести тщательнейшую проверку всех людей в институте. Это заняло почти три месяца, но все же нам удалось вычислить Иртеньева…

«Не понимаю, он что, прочитал мои мысли о необходимости проверки в институте?» — мелькнула у меня в голове нехорошая идея. Климов тем временем продолжал:

— Как заместитель Фаворского, Иртеньев имел доступ в его кабинет, и ему не составило большого труда похитить чертежи. Этот предатель продал их в Коанду, где генерал Ольдо готовил переворот. Но благодаря сотрудничеству советских и коандийских властей мятеж был предотвращен. Иртеньев долго не признавался. Но потом наши его раскололи. В свою очередь, коандийская полиция также поймала мятежников. Генерал был убит, но один из его головорезов признался, что чертежи оружия они действительно получили от русского по фамилии Иртеньев.

Он еще что-то говорил, но я уже был поглощен собственными мыслями. Развязка была слишком неожиданной и простой. Иртеньев — предатель? Кто бы мог подумать! Но как он вышел на людей генерала Ольдо? Мы были уверены, что перекрыли все каналы с Коандой. Все это свалилось на меня так неожиданно. Я еще раз вспомнил Антона, и единственное, что испытал, — это чувство усталости.

— Я все понимаю, Алексей Михайлович, — сказал я, — но эта версия не объясняет одного: почему из этого оружия были убиты наши ребята?

— Леонид Юрьевич, вы же прекрасно знаете, чем наши люди занимались в Коанде!

Еще бы мне этого не знать! В основном они торговали оружием, но также была и слежка, и многое другое на грани и за гранью закона — короче, обычный рабочий процесс, и все на благо страны и для развития дружбы и взаимопонимания между СССР и Республикой Коанда. Конечно, я знал, что существует такой полумифический генерал Ольдо, созданный в воспаленном воображении генерала Аранто. Надо же было ему как-то оправдать военное положение, введенное в стране. Точнее, генерал Ольдо действительно существовал, очень даже возможно, что правительством Аранто он был недоволен, ну а кто им был доволен, хотел бы я знать? Но откуда же взяться заговору, если среди офицеров армии Коанды осведомителем был как минимум каждый второй? Впрочем, идея заговора, естественно, раскрытого с помощью наших доблестных разведчиков, давно витала в воздухе и была самым логичным завершением президентской кампании. Как примечание: не случайно из нашей службы вышли люди, профессионально занимающиеся созданием имиджа нынешнего президента. Уж они-то прекрасно знали, как очернить его соперников! Но я отвлекся. Что там говорит Климов? Так, заговор…

— Ведь это благодаря нашим людям в правительстве Коанды узнали о заговоре генерала Ольдо. И первую роль в раскрытии заговора сыграл Руслан Ткаченко, — произнес Климов с трагической ноткой в голосе.

— То есть их убили люди генерала Ольдо? — спросил я.

— Безусловно. В этой папке, — Климов положил руку на кипу бумаг, — вы найдете копию допроса, на котором один из пойманных бандитов рассказывает о плане операции. В дом ворвались пять человек и открыли огонь. Елена погибла сразу, пуля попала ей прямо в сердце, но ребята не растерялись. Несмотря на ранение, Руслан открыл ответный огонь и ранил двоих человек. Один из них позже скончался.

— Тогда почему наши люди в Коанде упорно придерживались противоположного мнения? Все время, пока я находился там, мне твердили о том, что Руслан Ткаченко был пьян и по пьяни застрелил Семена из-за романа с его женой. Я не могу этого понять.

— Насколько я знаю, — сказал Климов, — начальник советской колонии Андрей Коновалов пытался ухаживать за Еленой Ткаченко…

(Да, помню я его масленую физиономию. «Елена Ткаченко была настоящим украшением нашей колонии».)

— Однако, — продолжал генерал, — получив решительный отказ, старый ловелас, естественно, сделал все, чтобы опорочить и Елену, и ее мужа. Но наконец-то справедливость восстановлена. Теперь мы знаем истинную картину происшедшего, и могу сказать, что Комитет понес большую утрату с потерей такого талантливого сотрудника, как Руслан Ткаченко. За раскрытие заговора генерала Ольдо ему посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Мы его не забудем. А вам, Леонид Юрьевич, надо испытывать особую гордость, что вы вырастили такого замечательного ученика.

Климов замолчал, я молчал тоже. Все это было слишком неожиданно. Конечно, когда я проводил расследование, я ожидал обнаружить нечто подобное, но все равно то, о чем рассказал генерал, стало для меня откровением. Впрочем, наверное, это оттого, что не я проводил основную работу. В этот раз мне все преподнесли на блюдечке, разжевали и даже положили в рот. Ладно хоть глотать не заставляют. «Так уж и быть, Леонид Юрьевич, мы ознакомили вас с уже готовыми результатами». Впрочем, это всегда производит другой эффект, чем когда ты распутываешь дело постепенно, день за днем, факт за фактом.

— Леонид Юрьевич, я вас прекрасно понимаю, — сказал Климов. — Да, все это слишком неожиданно… Но ведь это должно быть для вас приятным известием. Кстати, как поживает маленькая Ира Ткаченко?

— Она осталась сиротой. Мне ничего не оставалось, как удочерить ее.

— Эта история с ограблением магазина под Калугой — правда?

— Абсолютная. — Мне не хотелось обсуждать с начальством еще и проблемы пубертатного периода Иры Ткаченко.

Климов улыбнулся:

— Кажется, девочка пошла в отцовскую породу. Вы правильно сделали, Леонид Юрьевич. Я думаю, что вы сможете воспитать ее в истинно советском духе, как и ее отца.

— Алексей Михайлович, пока трудно восстановить всю картину событий, но мне, безусловно, удастся это сделать, когда я ознакомлюсь с документами. Спасибо вам за все.

— Я могу что-нибудь еще для вас сделать?

— Пожалуй, да. Вы знаете, что Антон Фаворский был моим другом. Могу я поговорить с Иртеньевым? Я хочу взглянуть ему в глаза.

— Я был бы рад вам помочь, Леонид Юрьевич, но это, к сожалению, невозможно. Три дня назад он повесился в тюремной камере.

— Вот как?

— Да. Очевидно, замучила совесть. Ведь Фаворский так много сделал для него, а тот его продал. За какие-то двадцать тысяч долларов. Зато я могу вас обрадовать другим известием. Я вам не сообщил еще самого главного: мы получили разрешение на создание группы «Д».

Свершилось! Неужели наше руководство наконец-то поняло важность такого рода центра? Это было самой неожиданной новостью за весь день. Три года я носился с идеей создания специального учебного комплекса, где можно было бы готовить универсальных специалистов, похожих на тех, к которым относился и Руслан Ткаченко. Меня все посылали по известному адресу. Или проявляли такое убийственное равнодушие, которое начисто лишало меня желания делать вообще что-либо. И тут нате вам! Неужели времена меняются? Хотелось бы верить, но…

— Я думаю, их убедили в этом заслуги вас и ваших учеников, — сказал Климов с улыбкой, искренне наслаждаясь моим смятением. — Вы назначаетесь руководителем центра. Набор производить будете сами…

(Черт меня подери, если я понимаю, что здесь происходит! Конечно, я уже генерал-майор, но все равно это слишком. Что-то за всем этим стоит. Но что? Или, может быть, кто?)

Тем временем Климов продолжил:

— Руководство вам доверяет. Мы надеемся, что вы вырастите нам достойную смену. Не хуже Руслана Ткаченко. Совещание о группе «Д» будет проходить завтра в десять часов. Встретимся с вами там. А теперь извините, меня ждут дела. Оставляю вас наедине с документами.

— Спасибо, Алексей Михайлович. До завтра.

Кажется, я что-то начинаю понимать. Видимо, кому-то в нашем руководстве не нравится, как я веду расследования. Поэтому они решили меня убрать. Думают, что я буду сидеть в этом центре, заниматься обучением нашей юной смены и никуда не соваться. Что ж, это вполне правдоподобно. Но они сильно просчитались, полагая, что таким образом им удастся меня отстранить от дел. Ничего у них не получится.

Что-то меня все-таки тревожит в этой истории. Например, то, что все свидетели умерли, притом при загадочных обстоятельствах. Иртеньев, Фаворский, Руслан, Семен… Слишком много трупов! Все это наводит на мысль, что кто-то очень умело пытается замести следы. Да и легкость, с которой мне разрешили создать группу «Д», кажется при таком раскладе подозрительной. Все это может свидетельствовать только об одном: они хотят закрыть это дело как можно скорее, причем так, чтобы ни к чему нельзя было придраться. Конечно, все это выглядит правдоподобно: предательство Иртеньева, раскрытие Русланом заговора генерала Ольдо, — но уж больно быстро все это раскрыто. Даже в деле о недавнем убийстве руководителя Госплана, которым занималось огромное количество народа, все еще много белых пятен. А тут ясно все, все детали, кроме одной: связей Иртеньева. Впрочем, если просмотреть документы, может обнаружиться и еще что-то. Надо этим заняться. И я погрузился в чтение…

Конец пленки 273999-Г

ГЛАВА 9

В получасе езды от Москвы по Тульскому направлению, неподалеку от станции электрички, располагалась обширная территория, огороженная высокой железобетонной стеной, наверху которой кое-где еще сохранились остатки ржавой колючей проволоки. Местные старожилы поговаривали, что еще в сталинские времена здесь находилось одно из легендарных КБ, в которых работали репрессированные ученые-физики. Они не только проводили здесь исследования, но и жили в специальном корпусе учреждения, которое было настолько секретным, что даже сами работники избегали произносить его полное название, именуя его кратко — Институт. С тех пор прошло много лет, ученых, работавших в КБ, уже давно реабилитировали. Тех, кто дожил, отправили на покой, семьям остальных вручили посмертные награды, но Институт не прекратил свое существование. Он продолжал жить, только сотрудники, хоть и давали по-прежнему многочисленные подписки о неразглашении, приезжали на работу уже не из тюремных бараков, а из своих московских квартир, да еще там, где раньше за тяжелыми воротами парковались черные «воронки» работников соответствующих органов, теперь располагалась вполне мирная стоянка обычных автомобилей, в большинстве своем отечественного производства. В остальном же все было по-прежнему, разве что все больше покрывалась ржавчиной колючая проволока на стене. И называли это учреждение так же, как и раньше, — Институт. Столь бедное событиями и великими потрясениями существование, вероятно, продолжалось бы еще многие десятки лет, если бы не чрезвычайное происшествие, нарушившее плавную жизнь Института. Оно случилось за два дня до того, как в Ставропольском крае был захвачен чеченскими террористами рейсовый автобус.

Серые «Жигули» с водителем и тремя пассажирами подъехали к Институту в самое неподходящее время — в разгар обеденного перерыва. Притормозив у ворот, водитель несколько раз нетерпеливо посигналил, и через некоторое время отворилось окошечко двери, в котором показался глаз и кусочек потной лысины одного из охранников. Увидев машину, которую он, по всей видимости, хорошо знал, охранник махнул рукой, и ворота стали медленно раскрываться. Предупредительность институтских сторожей объяснялась просто — обычно рядовые сотрудники Института добирались до работы на электричке, благо до ближайшей станции было рукой подать, а директор и его замы приезжали на черных «Волгах» и блестящих иномарках. Единственным человеком, который, с одной стороны, был обеспечен достаточно, чтобы иметь собственный автомобиль, и являлся слишком почтенной фигурой для того, чтобы вместе со всеми трястись в электричках, но, с другой стороны, в силу не менее определенных причин не имел права уж слишком выделяться, был начальник пресловутого первого отдела, а проще говоря — главный стукач Института, бывший товарищ, а теперь начинающий господин Виталий Павлович Топорков. И если вахтеры могли строгости ради отвлечь своими пустыми формальностями от неотложных дел какого-нибудь зама помельче рангом, то всякий из них знал, что с Топорковым таких шуток шутить нельзя — можно и с работы полететь, а то и похуже. И даже во время перестройки и послепутчевой неразберихи первый отдел сохранил свое существование, вот только полномочия его главы стали еще более непонятными, и оттого отношение к нему стало еще более демонстративнопочтительным.

Тем временем автомобиль с Топорковым, по обыкновению сидевшим за рулем, и с тремя его загадочными спутниками проехал за ворота и остановился у шлагбаума. Дверь небольшой вахтенной будочки открылась, и Топоркову с его водительского места показалось, что там на мгновение метнулся огонек зажженной сигареты. «Опять курят на работе, сволочи!» — мелькнула привычная мысль, и тут же Топорков понял всю ее неуместность в сложившихся обстоятельствах. Начальник охраны тем временем подошел к машине и склонился, чуть не просовывая потную от старательности физиономию в открытое боковое окошко автомобиля:

— Доброе утречко, Виталий Палыч! Что-то вы сегодня припозднились. Дела, наверное, сплошные дела… — И вахтер в слащавом сочувствии поцокал языком.

Топорков, не отвечая на приветствие, привычным жестом протянул ему пропуск. Охранник для проформы тщательно осмотрел его (кто знает, а вдруг первый отдел решит провести проверку бдительности?) и вернул Топоркову. Затем он пару секунд помялся в нерешительности и произнес:

— Виталий Палыч…

— Что тебе еще?

— А с вами тут, я вижу, гости приехали. — И вахтер смущенно улыбнулся. — Так они ведь тоже обязаны того… пропуска предъявить. Об этом в инструкции написано, — как бы извиняясь, прибавил он.

У Топоркова неприятно засосало под ложечкой, но он нашел в себе силы строго, как в старые добрые времена, посмотреть на охранника и веско сказать:

— Иван Алексеевич, эти люди прибыли сюда по делу, связанному с непосредственными задачами моего подразделения. Вы понимаете?

На лице вахтера явственно отразилась мучительная дилемма, не уступающая по драматизму гамлетовскому «быть или не быть?». Наконец он все-таки нашел третий и самый удобный, с его точки зрения, выход:

— Вы подождите всего лишь секундочку, я только Петру Ефимычу позвоню, чтобы он потом мне выговор не сделал. Только секундочку! — повторил он, пятясь к двери.

— Подождите, уважаемый! — неожиданно раздался уверенный голос пассажира, сидящего сзади Топоркова. Вахтер заметил, что его левую щеку пересекает длинный зарубцевавшийся шрам. — Это была всего лишь небольшая проверка вашей работы, и вы ее блестяще прошли, о чем мы лично доложим Петру Ефимычу. А пропуска у нас, конечно же, с собой. Проверьте, пожалуйста.

На лице вахтера расплылась довольная улыбка, и он, чуть не приплясывая от столь выгодного для него разрешения каверзной ситуации, подошел к задней левой дверце «Жигулей», из-за которой доносился голос.

— Вот, посмотрите, — начал пассажир, обращаясь к близоруко сощурившемуся охраннику. Тот склонился, пытаясь разглядеть бумаги, которые рассеянный пассажир даже не удосужился протянуть ему, а просто положил к себе на колени.

— Но разве это до… — Этой фразы охранник так и не договорил, поскольку странный пассажир неожиданно ударил его полураскрытой ладонью со сложенными пальцами под подбородок. Раздался негромкий хруст, и Иван Алексеевич мгновенно обмяк и рухнул в неестественной позе, словно марионетка, у которой разом обрезали все ниточки.

— Третий, шлагбаум, — негромко скомандовал пассажир. В ту же секунду его напарник, сидевший рядом с Топорковым, вышел из машины и поднял полосатое бревно шлагбаума. Они уже собирались проезжать, когда из вахтерки показалось лицо второго охранника.

— Ваня, что ты там возишься? — нетерпеливо сказал он, еще не воспринимая открывшуюся перед ним картину. Понять, в чем дело, он так и не успел. Чуть слышно щелкнула никелированная «беретга» с глушителем, и тело охранника распласталось по земле, откинув руку, в которой что-то дымилось. Как и подозревал Топорков, за спиной вахтер прятал недокуренную сигарету.

— Но вы же обещали мне, что жертв не будет, — зло прошептал он.

— Эти ребята, Виталий, видели наши лица и знали, что мы приехали на твоей машине. Понял? — раздался сзади уверенный голос. Топорков нехотя кивнул. — Вот и замечательно, вот и молодец, — продолжал голос тоном, каким опытный ветеринар успокаивает подлежащего усыплению пса перед тем, как сделать ему инъекцию пентобарбитала. — А теперь делаем все по плану. Вы, Виталий, паркуете машину и как ни в чем не бывало заходите в здание, садитесь в своем кабинете и ждете. Свою часть задания вы уже выполнили и скоро получите оставшуюся часть нашей платы.

Трое спутников Топоркова закрылись в будке вахтеров, затащив с собой и тела. Второму вахтеру пуля попала в сердце, так что крови почти не было, лишь крохотная мокраядарочка на комбинезоне. Чистая работа. Топорков припарковал машину и долго не мог выдернуть ключ из замка зажигания, так тряслись руки. Наконец он собрался с силами, выбрался из машины и как можно увереннее прошел в огромные двери Института. Наскоро поздоровавшись с сотрудниками, стоявшими в очереди в столовую, он поднялся по лестнице на второй этаж, зашел в дверь с небольшой табличкой с надписью «Первый отдел», сел за свой письменный стол и стал ждать, то и дело поглядывая на стрелки часов, которые, казалось, совсем не желали двигаться с места.

Ему еще тогда, когда он заключал сделку, было интересно, что он почувствует в этот момент. Будет ли это похоже на столь часто описываемые в литературе угрызения совести или на чувство дельца, только что провернувшего удачнейшую в своей жизни сделку? Но ничего этого не было. Был только страх, тупой и бессмысленный. Теперь ему казалось, что он готов отдать что угодно за то, чтобы эти жирные стрелки не двигались совсем, чтобы они повернулись вспять и он не оказался замаранным в убийстве охранников, не стал подвергать себя такому безрассудному, как он теперь это понимал, риску. Конечно же, в глубине души он с самого начала догадывался, что кровь будет и что такие дела, как революция, не делаются в белых перчатках. Но сейчас… И он съежился в своем кресле, ожидая того, что должно вот-вот произойти, и напряженно вслушиваясь.

Когда стрелки часов лениво доползли до половины второго, Топорков услышал, как двери Института со стуком распахнулись. Через несколько секунд тревожно замигал индикатор на его телефоне, и Виталий Павлович понял: телефонная линия перерезана. Он знал, что сейчас в здание ворвались привезенные им боевики, уже успевшие облачиться в черные маски с узкими прорезями для глаз. По слабо доносившимся из коридора вскрикам Топорков не без злорадства представил, как теперь в испуге шарахаются, не в силах убежать, и жмутся к стенам все эти инженеришки, которые всегда при общении с ним тщетно старались скрыть под внешней угодливостью свое врожденное презрение к его профессии и к нему лично. А он тоже, в свою очередь, презирал и ненавидел всех этих высоколобых кухонных болтунов, способных только на то, чтобы полушепотом, выпив для храбрости и воровато озираясь, рассказывать вечером тупые политические анекдоты, не забывая при этом днем в общей толпе зычно кричать положенное «ура!». Он их ненавидел, но они его боялись, поскольку он для них олицетворял власть, недоступную и всесильную. И даже сейчас, когда позиции крепко пошатнулись, Топорков свято верил, что настанет день и его покровители из Комитета снова возьмут государство в свои опытные руки, а нет — все равно такие, как он, незаменимы при любом режиме, ведь они берут на себя самую неблагодарную и черную из всех работ, необходимых государству.

Топот тем временем приближался. Агенты, которых он сегодня увидел впервые на очередной встрече у Полковника, оставив часового у входа, ворвались на второй этаж и теперь бежали по длинному коридору, ведущему в третью лабораторию. Он слышал, как кто-то визгливо закричал: «Деньги — внизу, в кассе!» — и усмехнулся глупости этих людей. Можно подумать, кому-нибудь нужны эти гроши, которые теперешнее правительство тратит на оборонку! Да любой из этих агентов наверняка получает столько же, сколько весь их орденоносный Институт. Нет, им нужно было другое. Шаги приблизились, дробно простучали по коридору и снова удалились. Вот сейчас они прорвались к двери лабораторного отсека и набирают код, который он им сообщил. Тяжелая дверь медленно отъезжает в сторону, и они бегут к лаборатории номер три, в которую никто, кроме учетчиков, не заходил уже года три, с тех пор как скопытился Изя Глинберг, бившийся в ней десять лет со своим сверхплотным пластиком.

Топорков хорошо помнил этого человека. Маленький, носатый, он с неослабевающим упорством разрабатывал свою полубезумную идею об изготовлении пластиковой субстанции, предназначенной для блокировки радиации. Всем было ясно, что этого сделать невозможно, многие в лицо смеялись над ним, но он день за днем с еврейской настойчивостью долбил эту проблему, пока однажды на ученом совете при гробовом молчании аудитории не продемонстрировал небольшой ящик из полупрозрачного материала, похожего на плексиглас, в котором находилось несколько емкостей с ураном-238, аккуратно разделенных перегородками. Не выпуская его из рук, он наизусть зачитывал характеристики вещества — плотность, особенности структуры, степень поглощения радиации, в несколько тысяч раз превосходящая аналогичный показатель для свинца… Запахло Государственной премией. И разумеется, на этот запах, подобно акулам, чующим кровь за несколько километров, слетелись местные хищники — два зама и даже лично директор, готовые урвать свою долю добычи. Но этот Глинберг как был упрямым ослом, так и остался — вскоре четверо разных сотрудников донесли Топоркову, что Изя всем желающим слушать возмущенно болтал о том, что важные шишки набиваются к нему в соавторы, суля всевозможные блага и почести, а он им гневно отказал. Даже после того как Топорков передал эти доносы директору, Изя продолжал упорствовать, несмотря на все увещевания и угрозы. И конечно, получил что хотел — работа была признана второстепенной для развития нашего славного ВПК, рассмотрение проекта в комиссии затормозилось, да так и заглохло. Глинберг попробовал было хотя бы оформить патент, но в столь секретном Институте без покровительства начальства это было сделать гораздо сложнее, чем само открытие. Ходили слухи, что он попытался даже подать заявление о выезде на историческую родину, будто не знал, что даже в случае его немедленного увольнения не выпустят не только его, но и всю семью. Тем не менее Топорков вызвал Изю и поговорил с ним почти по-доброму, в последний раз пытаясь объяснить, что он не прав. Топорков помнил, как ученый нерешительно переминался с ноги на ногу, односложно отвечая на вопросы, пока отчаявшийся начальник первого отдела не отослал его прочь в весьма резких выражениях. На следующий день Изю нашли в лаборатории уже холодного, с посиневшим перекошенным лицом. Врачи констатировали смерть от обширного инсульта. После его смерти обнаружилось второе после упрямства неприятное качество Глинберга — большинство выкладок он делал в уме, и разобраться в них было практически невозможно. Так и осталось от проекта всего лишь несколько экспериментальных образцов, самый большой из которых, с плутониевой начинкой, хранился как раз в третьей лаборатории.

Пауза. Звук бьющегося стекла. Могли бы и поаккуратнее! Затем шаги послышались вновь. Быстро же они нашли образец! Вот что значит настоящая чекистская выучка (Топорков почувствовал прилив заслуженной гордости). Вот и все. Теперь они быстро выбегут из Института и исчезнут так же внезапно, как появились. Топорков облегченно вздохнул. Шаги приближались. Вот они вышли из лабораторного отделения, бегут по коридору… Ближе… ближе…

Внезапно раздался сильный удар. Дверь кабинета начальника и единственного официального служащего первого отдела крякнула и слетела с петель. На пороге стоял высокий человек в маске, сжимающий в руке длинный пистолет с утолщением глушителя на кончике дула.

— Зачем вы здесь? — хрипло зашептал Топорков, удивленный и разозленный столь глупым отклонением от плана. — Вы что, хотите меня засветить?

— Я пришел для того, чтобы выплатить вам оставшуюся часть гонорара, — четко и громко сказал террорист, словно специально для того, чтобы его услышали на всем втором этаже. Топорков почувствовал, как из-под мышек, неприятно щекоча, стекают струйки холодного пота.

— Зачем же здесь? Почему не у Полковника? — испуганно заверещал стукач. — И что же мне теперь делать?

— Вам? — зловеще усмехнулся незнакомец и поднял пистолет. — Вам теперь остается только молиться. И побыстрее, времени у нас мало.

— Но ведь я помог вам! И вы обещали мне заплатить! — Обезумевший от страха Топорков закричал в полный голос. Впрочем, он лишь хотел закричать. Из перекошенного от страха рта вырвалось лишь жалобное блеяние, в котором с трудом можно было различить слова.

— Полковник пользуется плодами предательства, — медленно сказал агент. — Но он ненавидит предателей. Ненавидит и истребляет.

Сухо щелкнул выстрел, и Топорков медленно сполз вниз, оставляя на обитой кожей спинке кресла влажный темный след. Человек в маске подошел поближе и произвел контрольный выстрел в голову.

Затем он вынул из кармана пачку стодолларовых купюр, перехваченных резиновой ленточкой, и рассыпал их над телом:

— Пусть никто не говорит, что Полковник не платит по своим долгам.

Теперь его задача была выполнена. Единственный человек, который мог вывести следствие на Полковника, был обезврежен. Он деловито сунул пистолет за пояс и быстрым шагом вышел из кабинета. Спустившись по лестнице в сопровождении остававшегося за дверью агента, он беспрепятственно покинул здание. Вскоре из соседней рощицы вынырнула «Нива» с заляпанными до полной неразборчивости номерами и стремительно понеслась по дороге в направлении магистрали на Москву.

Через два часа спутниковый телефон Дениева внезапно ожил. Зажглась лампочка скрэмблера — сеанс связи автоматически шифровался, так что перехватить его было практически невозможно. Откинув крышку и поднеся телефон к уху, полевой командир услышал знакомый уверенный голос:

— Все в порядке. Объект у меня.

Дениев подавил облегченный вздох.

— Когда произойдет доставка?

— Послезавтра, в пять вечера по московскому времени.

— Согласен. Оплата на месте, как договаривались.

— Разумеется. Только наличка. И чтобы чистыми купюрами, я проверю.

— Конечно… — Дениев секунду помолчал. — А что с осведомителем?

— Проблема окончательно решена уже во время штурма.

— Да, так, пожалуй, лучше всего. Отличная работа, Полковник. Для меня всегда было удовольствием работать с вами.

— Взаимно, — коротко ответил его собеседник и отключился.

Дениев в течение получаса связался с некоторыми своими людьми по портативной рации и отдал им необходимые распоряжения. Затем он вызвал к себе в кабинет Аслана и Айну и коротко объявил им:

— Всем быть наготове. Завтра начинаем операцию по захвату автобуса…

Через полчаса после разговора с дядей Витей экран перед генералом Гриценко снова ожил. Гриценко с надеждой посмотрел на монитор, но увидел там лишь квадратную физиономию генерала Крылова.

— Добрый вечер, Леонид Юрьевич, — как ни в чем не бывало поздоровался тот, слегка бегая глазами. Было видно, что генералу еще в новинку разговоры по видеофону.

Гриценко почувствовал мгновенный прилив гнева — насколько же основательно под него подкапываются, если даже Крылов смог каким-то образом в этой ситуации найти доступ к его системам связи! Конечно, при организации базы пришлось согласиться на определенные формы внешнего контроля, но некоторые разработки генерал предпочитал до поры до времени держать при себе. «Не забыть по завершении операции найти сотрудника, предоставившего для связи не рацию, а видеофон, и немедленно уволить», — отметил он про себя, но внешне изобразил на лице крайнюю деловую бодрость и четко отрапортовал:

— Все в порядке. Операция продвигается по одной из ветвей установленного плана. Сотрудники группы в количестве трех человек успешно внедрились в захваченный автобус и скоро приступят к активным действиям. Извините, за недостатком времени мне некогда составлять более подробные отчеты, но я буду держать вас в курсе дела и по окончании операции представлю подробный рапорт о ее прохождении.

Крылов вяло кивнул, на его лице отразилось явное недоверие, однако прицепиться ему было не к чему. «Пока не к чему», — пронеслась у Гриценко шальная мысль. Он знал, что, возможно, совершает сейчас непоправимую ошибку, скрывая неожиданно возникшие осложнения и отказываясь от возможной помощи, и готов был впоследствии ответить за это свое решение.

— Рад, что операция идет благополучно, — говорил тем временем Крылов, не выказывая при этом ни малейших признаков радости. — Я буду регулярно справляться о новых действиях ваших бойцов.

Экран погас. Генерал впервые за последние сутки сел в кресло около пульта. Он начал уставать, а ведь его вмешательство могло понадобиться в любой момент. Но пока еще он был совершенно бессилен, и ему оставалось лишь сидеть и беспомощно наблюдать, как красная пульсирующая точка на карте медленно пересекает прерывистую линию чеченской границы.

ГЛАВА 10

Резиденция боевиков, в которую отряд Дениева доставил пленников, по странной иронии судьбы располагалась в бывшем Доме пионеров почти опустевшего за время войны поселка городского типа. Несмотря на то что частые бомбежки превратили большую часть поселка в горы битого кирпича и оплавленной арматуры, Дом пионеров, находившийся у центральной площади, чудом уцелел и почти не был поврежден — разве что не хватало флагштока, на котором когда-то под аккомпанемент горна и барабанов поднимали красный флаг: его срезало осколком разорвавшейся рядом фугасной бомбы. Не исключено, что именно из-за этой фантастической неуязвимости Дома пионеров Дениев и решил расположить в нем небольшую базу для размещения мобильного отряда, готового в любую минуту сорваться с места и отправиться туда, куда пожелает командир. Дениев специально подбирал местных бойцов — каждого он знал лично, многих — еще по довоенному времени, и все они были испытаны в боевых действиях с оккупантами, как они называли российских солдат.

Автобус остановился у парадного входа Дома пионеров. Под постоянным наблюдением Дениева, строжайше приказавшего относиться к пленным с особым вниманием, невольных пассажиров «Икаруса» отконвоировали внутрь дома. Когда Сон последним заходил в распахнутую дверь, сопровождаемый двумя охранниками, он услышал неподалеку редкие автоматные выстрелы. Оглянувшись, он заметил двух боевиков, упражнявшихся в стрельбе по мишеням. В роли мишеней выступали гипсовые статуи пионерок, в советскую эпоху в изобилии наводнивших городские парки и пионерские лагеря. Судя по бодрой позе расстреливаемой статуи, по замыслу ее изготовителей она должна была призывать молодое поколение быть готовыми к труду и обороне. Что ж, теперь в полном соответствии с этим замыслом она честно служила повышению обороноспособности обитателей Дома пионеров. Больше Сон ничего рассмотреть не успел, так как охранник толкнул его прикладом «калашникова» в спину и хрипло приказал не мешкать. У входа в здание Ира неожиданно споткнулась и сломала каблук, сильно вывихнув при этом ногу. Приставленный боевик растерянно топтался около стонущей девушки, периодически безуспешно пытаясь помочь ей подняться, однако лишь провоцировал жестокие приступы боли. Наконец Дениев, которому надоела эта неожиданная проволочка, легко, как пушинку, поднял «журналистку» на руки и сам без единого слова пронес ее до отведенной пленникам комнаты.

Аслан после завершения операции вытер со лба обильно струящийся пот и отправился к друзьям на стрельбище. Несмотря на достигнутые успехи, ему было до сих пор не по себе от встречи с рыночным ментом, который чуть было не убежал или — страшно подумать! — чуть было не ранил Хозяина, да к тому же из собственного пистолета Аслана! Он чувствовал острую необходимость выпить и размяться.

Когда он подошел к импровизированному стрельбищу, там в самом разгаре было соревнование между двумя лучшими стрелками отряда — Мавлади и Каримом. Они по очереди стреляли одиночными выстрелами по несчастной гипсовой пионерке, затем отступали на один шаг и продолжали соревнование, ожидая, пока соперник наконец-то промахнется. Сейчас они отошли от статуи уже на сотню метров, и, судя по ее состоянию, состязание длилось уже достаточно долго — на носу у статуи появилась выщербинка, благодаря которой пионерка смотрелась как настоящее дитя гор, кусок руки был отколот, и в многочисленных трещинах виднелся ржавый каркас статуи. Соревнующиеся коротко поприветствовали Аслана и продолжили поединок. Казалось, что даже успех операции заботит их меньше, чем выигрыш у соперника.

Наконец Карим, тщательно прицелившись, спустил курок, но пионерка на этот раз не вздрогнула от попадания. По толпе многочисленных болельщиков пронесся сдержанный гул, кое-где радостный, кое-где досадливый; удачливые спорщики, поставившие на Мавлади, принялись с шутками собирать ставки, а проигравший все стоял, впившись взглядом в свой автомат, словно заподозрив его в неожиданном предательстве.

— Но ведь я… я не мог не попасть, — наконец растерянно произнес он.

— Что, бля, не нравится проигрывать? — показал Мавлади в усмешке прокуренные до дыр желтые зубы. Лицо Карима перекосилось от бессильной ярости. — Крутой стрелок опять без промаха попал в воздух, — снова хмыкнул Мавлади, радуясь своей победе и откровенно потешаясь над соперником. — Ну-ка скажи нам, Карим, в какое место бабы ты на этот раз целился?

— Куда надо, туда и целился! — злобно выкрикнул Карим и под дружный хохот террористов разрядил в пионерку весь остаток автоматного рожка, окончательно раздробив статую на части. Бросив рожок на землю, он сплюнул в сторону и смачно выматерился.

— Тоже мне герой! — издевательски хохотнул Мавлади. — Только и можешь, что с гипсовыми бабами управляться. Да и стрелок из тебя немногим получше, чем из нее. Надо было тебе в российскую армию зенитчиком идти — они там как раз только тем и занимаются, что из своих «шилок» по воздуху стреляют.

Смуглое лицо Карима медленно посерело от злобы, однако того, что последовало дальше, никто не ожидал. С гортанным криком Карим молниеносным движением выхватил из кожаного чехла на поясе тяжелый десантный нож и не разбирая дороги кинулся на обидчика. Стоявшие вокруг чеченцы посторонились — было видно, что Карим теперь готов не задумываясь зарезать любого, кто окажется между ним и Мавлади, а получить предназначавшийся другому удар ножа никто не хотел. Не посторонился только сам Мавлади. До последней доли секунды он, казалось, не замечал стремительно несущегося на него лезвия, но в последний миг сделал неуловимое движение в сторону, оставив на месте только вытянутую правую ногу в тяжелом сапоге, так что разбежавшийся Карим споткнулся и упал, по инерции проехав лицом по земле. Затем он молниеносно поднялся. Глаза Карима горели безумной яростью, в спутанной бороде застряли комки глины. Но сейчас он уже не кинулся безоглядно на противника, а перехватил нож по-испански, лезвием вниз, и начал медленно, напряженно приближаться к сопернику. Тем временем два врага уже оказались в кольце зрителей, ловивших каждое их движение с жадным вниманием, — вот уже несколько месяцев Дениев не допускал их к открытым боевым действиям, ограничивая деятельность отряда усиленными тренировками, так что большинство радо было хоть какому-то развлечению.

Карим тем временем описывал вокруг Мавлади медленные, постепенно сужающиеся круги, временами делая пробные взмахи ножом, призванные прощупать оборону противника. Мавлади следил за его движениями с видимой небрежностью, даже не поднимая рук, но это была небрежность не желторотого новичка, а опытного солдата, научившегося во многих боях без видимых усилий предугадывать действия врага. Наконец Карим, выждав момент, нанес неожиданный, почти без взмаха, удар наискось под третье ребро, в самое сердце. И странное дело — Мавлади, до этого момента вяло уклонявшийся от пробных ударов, неожиданно метнулся назад, как кобра перед броском, так что лезвие сверкнуло в сантиметре от его груди, и перехватил правой рукой запястье соперника, с усилием надавив острым ногтем большого пальца на нерв. Нож выпал и с глухим стуком воткнулся в землю. Карим, растерявшийся от неожиданности, принялся наносить Мавлади лихорадочные удары свободной рукой, но они причиняли ему вреда не больше, чем укусы комара. Наконец Мавлади это, видимо, надоело и он плавно и вроде бы даже ласково ударил Карима ребром левой ладони пониже уха, после чего тот сразу обмяк, словно прямо во время драки внезапно погрузился в глубокий сон, и упал бы на землю, если б соперник не подхватил его в воздухе.

— Слабак, — резюмировал Мавлади. — Наверняка винтовки в руках и трех лет не держит, что же до ножа, то и малолетние пацаны в ножички лучше играть умеют. А я, когда он еще пешком под стол ходил, уже часовых в Афгане одиночными выстрелами снимал. Слыхали, как таежные охотники белку стреляют — в глаз, чтобы не попортить шкурку? Я их тоже в глаз норовил — и дохнет он сразу, и меткость тренируется лучше, чем в любом тире. Хорошая была война, веселая. Да и денег зашибали побольше.

— У тебя, Мавлади, все мысли о деньгах, — мрачно сказал Аслан. — Хреновый ты человек, злой.

С лица Мавлади пропала самодовольная усмешка, он нахмурил густые брови и ощерился, как затравленный волк.

— Тоже мне моралист нашелся, — сплюнул он. — Тебе бы не воевать, а на своем рынке тараканам морали читать да ментам жопу подлизывать, чтоб не били. То-то я слышал, что один из них тебе сегодня хороших пиздюлей надавал.

Аслан побледнел и машинально посмотрел по сторонам. Кто же успел разболтать о его непростительном позоре сегодня днем? Его рука непроизвольно легла на кобуру на поясе, пальцы ощутили угловатый контур пистолета. Мавлади увидел этот жест и презрительно отвернулся:

— Держи свою игрушку при себе. Если уж не можешь из нее врага пристрелить, лучше не маячь ею передо мной. А то ведь я могу и разозлиться.

Повисла гробовая тишина. Все ждали дальнейших действий противников. Мавлади демонстративно отвернулся от Аслана и стоял в небрежной позе, перебрасывая из угла в угол рта вонючую сигарету. Аслан после последних слов замер, будто окаменел, затем быстро развернулся и стремительно зашагал к Дому пионеров, прочь от стрельбища. Вдогонку ему полетело несколько тупых острот, но он не обратил на них ни малейшего внимания. Он понимал, что стоит ему обернуться — и он не сможет дальше сдерживаться и всадит в ненавистную рожу Мавлади все шесть пуль из своего пистолета. И с такими людьми ему приходилось сталкиваться в собственной армии, с ними бок о бок сражаться с оккупантами! Эта мысль приводила его в ужас. Не оборачиваясь, он скорее взбежал, чем взошел на крыльцо и громко хлопнул дверью.

ГЛАВА 11

Когда заложников завели внутрь Дома пионеров, их разделили. Пресс-секретаря, заместителя мэра и Ена проводили куда-то на второй этаж, остальных пассажиров согнали в подвал, а Сон с Ирой очутились в обшарпанной комнатке, которая, судя по всему, когда-то была игровой. Дверь за ними мягко захлопнулась, щелкнул замок, после чего Ира и Сон наконец-то смогли спокойно оглядеться по сторонам. Окно комнаты было забрано снаружи толстыми, но ржавыми железными прутьями и вдобавок заколочено драной фанерой. К стенам неуютно жались невесть откуда здесь взявшиеся медицинские кушетки с содранной обивкой, на полу среди кирпичных обломков валялась оторванная рука какой-то неудачливой куклы, которую боевики, видимо, поленились выбросить вон. Одним словом, комната, как и все здание Дома пионеров, производила впечатление полнейшей ветхости и заброшенности. Ира осторожно присела на край кушетки, продолжая растирать якобы вывихнутую ногу, и обменялась с Соном многозначительным взглядом. Сон остался стоять, тщательно прислушиваясь и стараясь оценить обстановку.

Внезапно Ира прекратила массаж ноги и осторожно облокотилась на кушетку, небрежно поправив рукой волосы. Теперь они могли слышать звуки, передаваемые «жучком», который Ира успела укрепить в нагрудном кармане Дениева, пока он ее нес на руках (ради этого, собственно, и была разыграна комедия с повреждением ноги).

Сон привычно почувствовал, как из чуть заметных вибраций складываются нечеткие, но все-таки вполне различимые голоса двух человек. Один из голосов, несомненно, принадлежал самому Дениеву, тогда как другой был сильно искажен и почти не слышен, а некоторые фразы не долетали вовсе, из чего Сон сделал вывод, что Дениев разговаривает по рации либо по телефону спутниковой связи.

— Поздравляю с успехом, полковник, — донесся до него голос Дениева.

— Думаю, что этот успех ваш в той же степени, что и мой, — сипло прошипел передатчик. — Вы в результате этой операции получаете и деньги, и власть, и престиж, я же — только деньги.

— Не просто деньги, а очень хорошие деньги, — уточнил Дениев. — К тому же вы приобретаете то, что важнее и денег, и престижа, — друзей, готовых к дальнейшему сотрудничеству. Я убедился, что с вами можно иметь дело, а мое доверие немало стоит в этой республике.

— Весьма польщен, господин Дениев, — отозвался голос. — Моя часть сделки выполнена, теперь с вами будут связываться мои люди. Я их уже снабдил средствами спецсвязи.

— А вы не боитесь, полковник, что нас могут прослушивать?

Голос коротко рассмеялся:

— Ни в малейшей степени. Один весьма толковый, но честный генерал не без нашей помощи создал неплохую лабораторию, и одной из первых завершенных разработок, с которыми я имел возможность ознакомиться, была система связи со средствами кодировки, полностью исключающими прослушивание. Само описание я, правда, не видел, но, судя по всему, здесь применяется индивидуальный и постоянно изменяющийся код, так что даже если радиограмма будет перехвачена, расшифровать ее совершенно невозможно.

— Очень занятно. Как вы смотрите на поставку в наше распоряжение, скажем, сотни таких машинок?

— Я попробую что-нибудь сделать, но это потребует времени. Видите ли, получить прямой доступ в лабораторию практически невозможно даже для меня, пока что я располагаю только демонстрационными образцами, но в ближайшее время рассчитываю кардинально изменить ситуацию. Вы будете в курсе дела.

— Хорошо, — сказал Дениев. — Благодарю за сотрудничество. И… — он немного замялся, — можно задать вам еще один вопрос?

— Пожалуйста, — вежливо ответил голос.

— Передавая мне ваш материал, вы фактически предоставляете нашей республике ядерное оружие. И вы прекрасно понимаете, каковы могут быть последствия этого. Скажите, полковник, ведь вы живете в Москве. Разве вы не боитесь в один прекрасный день увидеть за своим окном атомный гриб?

Голос недолго молчал, затем ответил:

— Да, коллега, не ожидал я от вас этого вопроса. Ведь мы с вами трезвомыслящие неглупые люди и оба прекрасно понимаем, зачем в действительности нужно ядерное оружие любой стране — будь то Ичкерия или Россия. Вовсе не для того, чтобы реально уничтожать живую силу противника — ведь вы понимаете, что даже если вы уничтожите Москву, все равно через несколько минут после начала ядерной войны вся ваша республика превратится в один большой радиоактивный кратер. Нет, вы не собираетесь пускать таким образом в ход свою плутониевую безделушку. Вам она нужна как козырь в игре. Точнее, в нескольких играх.

— Позвольте узнать, в каких же именно? — Голос Дениева прозвучал глухо и отрывисто.

— Разумеется, я вам отвечу. Ведь перед тем как заключить с вами сделку, я постарался навести справки о том, что вы собой представляете, и получил довольно интересную картину. Оставим в стороне демагогию о судьбах отечества и подобную болтовню. Я сам много лет наблюдал, как стряпают подобную кормежку в нашей стране, но то пойло, которым пичкают нищих, не годится употреблять тем, кто управляет своей нацией, будь то русские, чеченцы или кто угодно еще. Нет, вы преследуете вполне конкретную и понятную цель. Вы желаете, чтобы я продолжал?

— Да, продолжайте, полковник. Мне интересно, как далеко простираются ваши логические умозаключения.

— Хорошо. В таком случае я буду говорить начистоту. Война, которую мы развязали, скоро кончится, и завершится она, как это ясно всем здравомыслящим людям, поражением России. Ваша республика получит свой честно отвоеванный пирог независимости, и сразу же после этого начнется борьба за его наиболее лакомые куски. Уже сейчас можно назвать тех полевых командиров, кто с помощью не столько эффективных, сколько эффектных действий довольно прочно обеспечил себе место в будущем правительстве — взять хотя бы вашего приятеля Радуева. Очень неглупый и дальновидный политик. Но само упоминание ядерного оружия, сам факт его наличия произведут значительно больший шокирующий эффект, чем самые смелые террористические вылазки. Недаром вы уже позаботились о самом широком освещении этого события, даже журналисты были приглашены весьма эффектным образом. Куда же вы метите? Какой пост планируете занять? Вряд ли одну из показушных должностей, которые у всех на виду и за спинами которых делаются и настоящие деньги, и настоящая политика. Это не в ваших правилах. К тому же я располагаю сведениями о том, что вы в последнее время живо наводили справки о пограничных и таможенных системах России и исламских государств. Очень, очень дальновидно. Близко время, когда Ичкерия, получив долгожданную автономию, по инерции начнет все больше отгораживаться от мира всевозможными барьерами, и прежде всего таможенными. И тому, кто сосредоточит в своих руках управление таможенной системой страны, достанется все — и реальная власть, и реальные деньги.

Голос выжидающе замолчал. Дениев ответил далеко не сразу. Было понятно, что он тщательно обдумывает каждое слово.

— Да, полковник, обрисованная вами ситуация, безусловно, очень интересна и заслуживает пристального внимания. Но мы прежде всего солдаты и не должны слишком задумываться над столь отдаленными вопросами. Тем не менее, если предположить описанную вами гипотетическую ситуацию, как вы оцениваете перспективы вашего сотрудничества с человеком, занимающим столь важный пост?

— Это очень интересная тема для нас с вами. Думаю, что в таком случае нам будет что обсудить поподробнее, к обоюдной выгоде. Однако это потребует времени, а у вас сейчас и без того достаточно насущных проблем, от которых я вас отвлекаю своими гипотезами, как вы это называете. Так что я предлагаю отложить этот разговор до окончательного завершения вашего плана. Пока что ситуация слишком неопределенная для того, чтобы мы оба связывали себя какими-либо обещаниями. Желаю удачи.

— До встречи, полковник.

Негромкий щелчок возвестил об окончании разговора. Несколько секунд Дениев пребывал в напряженном молчании, очевидно, обдумывая услышанное, а затем с удвоенной силой принялся за подготовку своей оригинальной пресс-конференции. Немного подождав, Ира прекратила общую трансляцию. Теперь разговоры Дениева транслировались ей в фоновом режиме и только через сенсор правого уха, чтобы не отвлекать внимание. Тем не менее она не позволяла себе ни минуты рассредоточенности, готовая мгновенно воспринять любое, сколь угодно важное сообщение и вместе с тем своевременно отреагировать на изменения окружающей обстановки. Неторопливо растирая ногу и не забывая периодически постанывать от боли, она искала ответ всего на один основной вопрос: каким образом им, не провалив операции, связаться с генералом Гриценко, чтобы сообщить ему полученные важнейшие сведения и запросить необходимую для продолжения миссии информацию? Ясно было одно: на действия штаба рассчитывать нечего. На то, чтобы отыскать группу на вражеской территории и заново установить контакт, у них уйдет несколько дней, а к тому времени Дениев наверняка получит свое неведомое супероружие и будет уже поздно. С другой стороны, перехватить машину поставщика без помощи базы вряд ли удастся. Оставался только один выход: группе придется разделиться. Они с Соном должны остаться и выжидать в качестве безобидных журналистов, чтобы в случае необходимости парализовать действия Дениева с тыла, а Ену надо будет устраивать побег для себя и, желательно, для представителей администрации, над которыми при исчезновении оружия нависнет реальная угроза. Передача этого решения при помощи псевдокода заняла несколько минут. Сон ничего не ответил, только молча кивнул. Через некоторое время издалека донесся ответ Ена — тихий сдвоенный щелчок, означавший, что распоряжение принято и он приступил к планированию пути его осуществления. Теперь Ире с Соном оставалось только терпеливо ждать момента, когда им наконец-то придет время вмешаться в события, чтобы единым резким рывком перетянуть чашу весов на свою сторону.

Из автобиографического отчета Ирины генералу Гриценко, архив группы «Д», код 268046-И

Вернулся Дед через неделю. Но это не значит, что он тут же обо всем мне рассказал. Теперь я понимаю, что он проделал колоссальную работу, пытаясь установить истину, но тогда я разозлилась на него страшно. Мне казалось, что он меня избегает, потому что то, что он сначала мне сообщил о смерти родителей, оказалось правдой. Поэтому он не хочет видеть дочь человека, так себя запятнавшего. Это было ужасно. Я не могла ему дозвониться, он все время пропадал где-то, а его жена просто перестала после двадцатого моего звонка брать трубку.

Самое страшное началось, когда обо всем узнали в школе. Вы не поверите, но ни одна сволочь не выразила мне своего искреннего сочувствия, а если я и слышала слова соболезнования, то все было напускное. И этот вечный шепот за спиной: «А вы знаете? Да-да!..» Теперь я понимаю, что это было просто из зависти. Мне все завидовали с первого класса — завидовали моим способностям, моим обеспеченным родителям, импортным шмоткам. Теперь они поняли, чего мне стоила такая обеспеченность. Но зависть не исчезла, наоборот, к ней добавилось злорадство: а, ты такая счастливая, теперь пострадай с наше!

Мне стоило большого труда пытаться сохранять спокойствие. Кажется, мне это удавалось. Но это вызвало еще большую злобу — все стали считать, что я бессердечная, потому что не рыдаю напоказ, не прошу помощи. И возненавидели еще больше. Директор школы сказала, что у меня каменное сердце. Я ответила, что лучше казаться человеком с каменным сердцем, чем иметь такое, после чего была с позором изгнана из кабинета. Но мне уже было на все наплевать. Я не намерена была больше видеть этих людей. Я вышла из школы и пошла туда, куда меня несли ноги.

Я бродила по городу часа два, слезы стояли у меня в глазах, поэтому я не помню, где гуляла. Неожиданно для себя я обнаружила, что нахожусь на вокзале. Не помню даже, на каком. Я нащупала в кармане кошелек и купила билет до станции, до которой хватило денег. Хоть убейте, не помню, как она называется. В электричке я заснула и проснулась только тогда, когда поезд отогнали на дальний путь где-то далеко от Москвы. Только тут, оглядевшись вокруг, я пришла в себя.

Поезд остановился, и свет в вагоне погас. За окном был уже вечер, и мне, с детства не боящейся ничего на свете, вдруг стало страшно.

Я села обратно на скамейку и задумалась. Мне не совсем ясно было, что делать дальше. С одной стороны, единственное, чего мне действительно хотелось, — это уехать куда подальше. Никого не видеть и не слышать. Попробовать начать новую жизнь. С другой стороны, я прекрасно понимала, что это закончится приемником-распределителем. Уже сейчас, наверное, моя бабушка звонит в милицию и морги и делает заявление о пропаже любимой внучки. Хорошо, что по крайней мере я захватила с собой полученный три дня назад паспорт.

Потом, как ехать куда-либо в таком виде? В школьной форме (которая, правда, не выглядит как школьная форма, но все равно), без денег, без еды? Это нереально.

Как видите, способность здраво рассуждать я не утратила. Надо было возвращаться в Москву, а там уже думать, что делать дальше. Можно было попробовать уехать к родственникам матери в Минск (там, кажется, жила ее тетка) или перевестись в другую школу. Мне надо что-то менять в жизни.

Отлично, планы на будущее есть, теперь остается вопрос: что делать сейчас? Вариант первый — ждать до утра, когда электричка пойдет обратно в Москву. Вариант второй — попытаться выбраться и найти хотя бы телефон. Позвонить в Москву, успокоить бабушку, найти еды… Я есть хочу, в конце концов! Конечно, это порядочная глухомань, но рядом — депо. Должен же быть здесь хотя бы один обходчик.

Я встала и ощупью пошла по вагонам в надежде, что машинист еще не ушел и выпустит меня из поезда. Конечно, все было напрасно. В поезде не было ни души, и все двери оказались наглухо закрытыми. Я громко чертыхнулась и поняла, что придется лезть через окно. Конечно, это было опасно и я рисковала сломать ногу или шею, но другого выхода мне не оставалось.

Я представила, что высота поезда, наверное, метра три и заранее поморщилась от боли. Открыть ставню не составило большого труда. Я встала на сиденье и высунула голову в окно. Несмотря на то что мои глаза уже привыкли к темноте и я могла различать смутные очертания предметов, за окном я не увидела ничего. Темнота. Ни одного огонька, как будто я нахожусь на другой планете, а не в четырех часах езды от столицы, города с девятимиллионным населением.

Вдобавок я почувствовала, как мокрые капли падают на лицо и за шиворот. Только дождя мне не хватало! Но отступать от задуманного было не в моих правилах, и я выкинула за окно сумку с книжками. Надо сказать, меня совсем не обрадовало, что она приземлилась где-то далеко и вдобавок в лужу. Раздался звонкий «плюх», и я поняла, что сухой мне из этого дела точно не выбраться.

Теперь надо было вылезать самой. Вы никогда не пробовали выбираться через окошко электрички наружу? Зря! Вы не испытали одно из самых захватывающих приключений в своей жизни. Теперь мне ясно, почему у нас так много людей гибнет в железнодорожных авариях. Кстати, будь я на месте Деда, я бы ввела в программу полосы препятствий в нашей Школе электричку. Прекрасный тренажер, тренирует все мышцы, а особенно развивает словарный запас. (Ен бы скорее всего через это окошко пролез, а вот что касается Сона хотела бы я на это посмотреть!)

Осторожно, боком, я наполовину вылезла наружу, пытаясь поставить ногу на внешнюю раму окна. Несколько раз моя нога срывалась со скользкой поверхности, и я только чудом удерживалась. Наконец мне на секунду удалось встать носком ботинка на раму, я разжала занемевшие, ободранные пальцы и прыгнула, сгруппировавшись, наземь. Лучше бы я этого не делала. Уже кубарем летя вниз и отчаянно пытаясь за что-то зацепиться, я поняла, что поезд стоял на откосе. Наконец меня ударило обо что-то твердое, и, взвыв от боли, я на секунду отключилась. Когда я пришла в себя, то поняла, что дело плохо. Плечо болело так, как я не пожелала бы и врагу. Я вообще не могла пошевелить рукой, чтобы все тело при этом не пронзала острая боль. Моих медицинских познаний хватило, чтобы установить перелом или вывих. Все остальное, кажется, было цело, но болело так, будто меня часа два вертели в стиральной машине вместо белья. Все тело превратилось 8 один сплошной синяк. Дерево, о которое меня так хорошо ударило, кажется, не пострадало.

Кроме того, я поняла, что сижу в каком-то болоте. Вода хлюпала у меня под ногами, вся моя одежда промокла насквозь. Сверху падал отвратительный мелкий дождь, и вдобавок (был ноябрь месяц) я вся была настолько грязной, что, даже не видя себя, ужаснулась. Во рту я явственно ощущала вкус земли. О том, чтобы искать сумку, не могло быть и речи — это было просто нереально. Я даже не знала, как сумею подняться наверх, настолько мне было больно двигаться. Но надо что-то делать, и, стиснув зубы и отчаянно матерясь, я полезла вверх по мокрому склону.

Когда я вылезла обратно к месту своего падения, мне ничего не оставалось, кроме как разреветься в голос. К счастью, это продолжалось недолго. Я была настолько зла на весь мир: на преподавателей в Школе, на своих одноклассниц, на Деда, на родителей, а больше всего на себя саму и на свое слабое тело, что это придало мне сил.

Шатаясь и спотыкаясь каждую минуту о шпалы, я шла вдоль состава, а он все не кончался и не кончался. Несколько раз я чуть было не падала с откоса снова. Колени у меня были разбиты, и вдобавок я отчаянно замерзла в мокрой одежде.

Вдруг я с ужасом поняла, что не ориентируюсь, в какую сторону мне надо идти. Мало того, что при падении в моей голове все смешалось окончательно, так я еще и не помнила, с какой стороны пришел поезд. Я проснулась только тогда, когда он остановился.

Я обхватила голову руками и опустилась на землю. Помнится, тогда я поклялась, что это последняя авантюра в моей жизни. Как же!

Тут я поняла, что, наверное, у меня окончательно поехала крыша, поскольку в голову мне полезли английские неправильные глаголы. Я расхохоталась и вслух стала повторять эти три формы, как вдруг в лицо мне ударил ослепляющий луч фонаря и раздался трехэтажный мат.

— Какого хера ты здесь делаешь? — произнес прокуренный мужской голос.

Я мгновенно пришла в себя. Начало не предвещало ничего хорошего, поэтому не имело смысла представляться интеллигентной московской дурой. Я сплюнула на землю и ответила в том же тоне, мобилизовав все свои познания в нецензурной лексике:

— Ты, козел е…ный, чего выкобениваешься? Где хочу, там и гуляю! — после чего развернулась и направилась в другую сторону. За спиной я услышала громкое ржание, перемежавшееся матерной лексикой.

— Эй, девка, стой! — Один из мужчин вдруг схватил меня за руку.

Я зло развернулась и сумела освободиться. Наконец я рассмотрела его лицо — это был парень лет тридцати, в телогрейке, с неприятным выражением лица и кривой ухмылкой. Если опускать мат, то смысл его речи сводился к тому, что они с друганом меня не обидят, он женщин вообще не обижает. Тем более видит, что я такая же, как и они. А товарищам надо помогать. «Другана» его мне рассмотреть не удалось. Я поняла, что теперь влипла по-крупному. Судя по его выговору, я имела дело с настоящим уголовником, а запах давно не мытого тела не оставлял сомнений в том, что он находится либо в бегах, либо предпочитает вести кочевой образ жизни. Я поняла, что он и меня принимает за начинающую бомжиху, тем более что мой костюм после всех приключений вполне подходил для этой социальной роли. Мне ничего не оставалось, кроме как согласиться.

Позже, когда в Школе проводились занятия по актерскому мастерству, Дед не упустил случая поведать об этом приключении моим напарникам. У тех это, конечно, ничего, кроме смеха, не вызвало, но я-то понимала, что тогда мое врожденное умение перевоплощаться спасло мне жизнь. Дед сказал абсолютно правильно: для работы разведчика одним из главных секретов успеха является твое умение слиться с окружающей средой, перевоплотиться в персонажа, который в ней обитает. Если это великосветский прием — будь добр вести себя как английский лорд, если это ситуация вроде той, в которую попала я, — изображай из себя бомжа-уголовника. Короче, вспоминай незабвенного Шарапова — и вперед. Кстати, не знаю, кого представлять сложнее — лорда или бича.

Помнится, Дед мне всегда говорил, что его поражало во мне это умение принимать нужную социальную роль, подстроиться под любую обстановку. Может быть, конечно, Ен и лучше меня машет ногами и прочими конечностями, а Сон быстрее решает задачки, но уж в одном им со мной не сравниться.

— Да я вижу, что вы ребята ничего, не какие-нибудь придурки, — ответила я. — Я-то испугалась сперва, думала, из обхода кто или опера е…ные шляются.

— Да ты чё, девка, какие опера? — удивился парень. — Тут отродясь ментовки не было.

— А чё за место-то ваше? — спросила я. — А то сплю себе, трах — поезд стоит, твою мать. Охренели, думаю, куда они меня привезли?

— Отстойник, Калуга, — раздался второй голос, низкий и тоже прокуренный. Человек закашлялся и сильно выругался.

— Чё, Серый, опять? — спросил его первый.

— Ну, — коротко отозвался тот и снова матюгнулся.

— Чё с ним? — кивнула я в его сторону.

— Дыхалку на сплаве застудил. Пох…чишь на морозе — еще не таким станешь. Ладно, девка, звать-то тебя как?

— Зови Иркой.

— Бомжуешь давно?

— Годик будет. Маманька моя как умерла, так папаша, старый хер, привел эту суку, она меня и выкинула, стерва.

— А папашка-то чего?

— Дак он срок мотал. До сих пор ни х…я не знает.

— А лет тебе сколько?

— Шестнадцать.

— Помогать нам будешь?

— А чё делать-то?

— Кирюха, закрой пасть, — угрожающе произнес Серый. Первый парень огрызнулся:

— Закройся сам, без тебя знаю. А кто на стреме будет стоять?

— Совсем охренел? Она тебя продаст со всеми потрохами.

Не буду пересказывать всю состоящую в основном из мата беседу, но, как выяснилось, мои новоиспеченные знакомые собирались сегодня ночью грабить магазин. Денег у них не было, а проводить зиму в холодной Москве они не собирались. У меня задача была самая простая: смотреть, не появится ли милиция или кто-нибудь из прохожих. В конце концов, узнав, что три магазина расположены рядом и на все полагается один сторож, я предложила действовать по-другому: я стучу в ворота, придумываю что-нибудь, чтобы сторож мне открыл, он, естественно, открывает, его шарахают по голове, после чего мы спокойно заходим в магазин. (Эх, пропадает во мне криминальный талант!) Чтобы выглядеть достовернее, я тут же сочинила историю, как мы в Москве таким же образом с приятелем грабили квартиры.

— А чё ты скажешь-то ему? — спросил Кирюха.

Я предложила самую логичную версию: что меня ограбили, избили и что я прошу вызвать милицию. От такого цинизма Кирюха довольно заржал.

— А у девки голова варит, — восхищенно сказал он.

Серый в ответ недовольно проворчал, что неизвестно еще, как все сложится.

Пора было уже трогаться, и мы снова, теперь уже втроем, потопали по шпалам. Дождь все не прекращался. Мы шли, так же спотыкаясь, а я с ужасом думала, что мне делать дальше. Мне очень не хотелось, помимо всего прочего, еще заниматься и уголовщиной. От постоянно употребляемых матерных слов у меня во рту образовался какой-то нехороший привкус, плечо все еще ужасно болело. Вообще я до чертиков устала и хотела есть. В этом смысле ограбление продуктового магазина казалось мне очень даже заманчивым.

Наконец я увидела одинокий тусклый фонарь и железобетонный забор. Я поняла, что это депо. Мы обошли его стороной и теперь шли по узенькой, петляющей среди деревьев тропке. Ветки все время хлестали меня по лицу. Было уже почти три часа ночи, когда мы вышли на небольшую, тускло освещенную «площадь». Там находилось порядка десяти грязных одноэтажных строений с покосившимися вывесками. Кирюха махнул рукой на самое дальнее из зданий и пробормотал сквозь зубы какое-то ругательство. На площади не было ни души, если не считать нас и одинокого голодного пса, который было подбежал ко мне, виляя хвостом, но комок грязи, брошенный в него Кирюхой, заставил его отпрянуть и злобно гавкнуть. Мне стало совсем нехорошо. Я понятия не имела, как выкручиваться из ситуации, в которую сама же и влезла. Стояла бы на шухере, и все — всегда бы была возможность смыться, так нет же — выпендрилась. И что теперь прикажете делать? Стучать, звать сторожа и говорить ему, что его магазин собираются ограбить? Так эти двое убьют не только сторожа, но и меня. М-да…

— Давай, — толкнул меня Кирюха, и они вдвоем скрылись в переулке. Я подошла сзади к магазинчику, застонала и, свалившись около стены, постучала в окно. Тишина была мне ответом. Вообще никаких звуков. Двое моих «напарников» возникли, как тени, рядом, но я дала им знак, что никого нет. Вторая попытка также не увенчалась успехом. Тогда, понадеявшись на то, что сторож спит, Серый достал тонкий нож и осторожно повернул его в замке. Он возился минут пять, после чего замок клацнул и дверь с небольшим скрипом открылась. Мы вошли внутрь. Тишина. Кирюха на мгновение осветил узкий коридор и тут же потушил свет. Где был сторож — непонятно, наверное, в каком-то другом из трех расположенных под одной крышей магазинов. Поняв, что удача им улыбается, бандиты прямиком направились в торговый зал.

— Стой здесь, — зловеще прошептал мне Кирюха, сжав мое больное плечо так, что я вскрикнула.

Наконец-то я осталась одна. Конечно, о том, чтобы пытаться искать в магазине телефон и вызывать милицию, не могло быть и речи. А вот… а почему бы и нет, черт возьми?!

Мне пришла в голову дерзкая идея. Я осторожно двинулась обратно по коридору, почти поражаясь той тишине, с которой работали грабители. Дойдя до двери, я осторожно ощупала замок. Да, черт возьми! Кажется, собачку можно сдвинуть обратно. Так я и сделала. Осторожно сдвинув ножиком замок, я как можно более тихо закрыла дверь и заперла ее. Теперь я со всех ног пустилась к станции, которая находилась совсем рядом. Касса была, естественно, закрыта, но рядом был шлагбаум. В маленькой будочке горел свет. Я подбежала к ней и забарабанила по стеклу:

— Помогите, помогите, пожалуйста!

Дверь распахнулась. На пороге стоял небритый старик в оранжевом жилете. Я, задыхаясь от быстрого бега и волнения, быстро сказала ему, в чем дело. Разумеется, он недоверчиво хмыкнул в ответ на мое сообщение о том, что я, проходя через площадь, видела двух людей, пытающихся проникнуть в магазин, однако он все же связался по местному телефону с диспетчерской, а уж там обещали позвонить в милицию. Тут только я заметила, что рабочий смотрит на меня очень подозрительно. Я поняла, что мой вид не внушает ему доверия, и достала паспорт.

— Заходи, грейся, — сказал он в ответ.

Собственно, так и закончилась моя эпопея. Через пятнадцать минут к будке подъехал милицейский «газик», и меня, отвезли в отделение. Когда там меня увидели Кирюха и Серый, то они просто зашлись от злости и пообещали меня прирезать при первой же возможности. В милиции сначала со мной обращались весьма грубо, но после того как я позвонила в Москву и на калужских оперов как следует рявкнул генерал КГБ Гриценко, отношение ко мне резко изменилось. Меня напоили горячим чаем и (о счастье!) дали бутерброд с колбасой. А утром на машине за мной приехал Дед, и по его взгляду я поняла, что ничего хорошего меня не ждет.

— Будь ты моей дочерью, я бы закатил тебе хорошую трепку, — сказал он, принимая меня под расписку из отделения.

— Я теперь уже ничья дочь, — огрызнулась я.

Дед глянул на меня исподлобья, но ничего не сказал. Так мы молчали практически всю дорогу. Только подъезжая к дому, он неловко потрепал меня по голове и спросил:

— Ты одумалась или как?

— В каком смысле?

— Будешь еще убегать из дома?

— Из какого дома? — с горечью спросила я. — Он у меня что, есть?

Дед опять посмотрел внимательно на меня и произнес фразу, о которой, наверное, потом тысячу раз пожалел:

— Ладно, начиная с этого момента, я займусь твоим воспитанием.

С тех пор он так со мной и мучается…

Конец записи 268046-И

ГЛАВА 12

Дверь в комнату «журналистов» распахнулась так же неожиданно, как и захлопнулась. На пороге толпились несколько боевиков. Было видно, что большинство из них пришли просто от скуки — поглазеть на пленных, словно на забавных зверьков. Несколько чеченцев, скаля зубы, принялись вполголоса оживленно обсуждать что-то, то и дело бросая красноречивые взгляды на Иру. Девушка недовольно посмотрела на них и скорчила рожу, чем вызвала взрыв буйного хохота. Отсмеявшись, здоровенный толстый чеченец, в животе у которого, казалось, можно было разместить целый танковый экипаж, да и сам танк в придачу, обратился к Ире и Сону:

— Поднимайтесь и живо на выход! — И насмешливо добавил: — Наш командир будет рад присутствию свободной прессы…

Ира быстро оправила блузку, перекинула через плечо ремень дениевской фотокамеры, и они с Соном вышли в коридор.

— Только без глупостей и все будет хорошо, — вяло сказал толстяк с неистребимым кавказским акцентом, для пущей убедительности пощекотав щеку Иры дулом своего «Калашникова».

Их провели по коридорам и втолкнули в большой зал с высокими потолками. Судя по всему, раньше в нем располагался лекторий Дома пионеров — об этом говорили и остатки зрительских рядов перед дощатым настилом сцены, и уродливая мозаика под потолком, изображавшая Ленина и Сталина, с отеческими улыбками тетешкавших разноцветных детишек с пионерскими галстуками. Впрочем, сейчас большая часть мозаики была закрыта свешивающимися с потолка широкими зелеными полотнищами с изображением оскаленного волка — новыми флагами самопровозглашенной республики. В зале уже начали скапливаться боевики Дениева, а на отдельной наспех сколоченной трибуне восседали несколько важных гостей в защитной форме и с неизменными спутниковыми телефонами. За ними переминались с ноги на ногу дюжие телохранители.

— Добро пожаловать в пресс-центр, — ухмыльнулся жирный боевик, указывая Сону и Ире на несколько стульев рядом со сценой. Перед ними на помятом треножнике стояла включенная телекамера, на боку которой красовалась единица и надпись «ОРТ». Заметив вопросительный взгляд Иры, конвоир пояснил: — Осталась от трех ваших журналюг, вздумавших прогуляться по нашей земле без нашего разрешения. Да вы не волнуйтесь, — тут же прибавил он. — Двое из них уже давно книжонки про нас в Москве строчат, суки. Их добрый дядя Березовский выкупил. Хорошо, да? Вам — газетки, а нам как раз на новый БТР хватило. Еще понадобится — за вас выкуп потребуем, и опять ваши демократы оплатят как миленькие. У них денег много.

— А если не оплатят? — спросила Ира.

— Плохо будет. Тогда к брату на ферму вас продам. Вы только не бойтесь, это ненадолго. Свои сто тысяч баксов отработаете — и можете гулять. Думаю, за пару сотен лет управитесь. — И он зычно расхохотался, а его огромный живот заколыхался, словно плохо застывший холодец.

Ен приник к объективу камеры и аккуратно навел ее на сцену. Машинка слушалась безупречно.

— Да подожди ты, — ткнул его в плечо все тот же разговорчивый боевик. — Пока командир не выйдет, ничего не начнется.

— Вот тут-то вы и не правы, — бойко защебетала Ира. — Тогда все уже практически кончится. А сейчас — как раз самое благодатное для журналиста время. Я вот, к примеру, всегда мечтала взять интервью у… гм солдата освободительной армии.

— Что-что взять? — заинтересовался террорист.

— Интервью.

— А-а-а… Ну что ж, бери. Хочешь — интервью, а лучше… — И он выразительно похлопал по тому, что, по его мнению, было лучше.

— Нет уж, пока только интервью.

— Как знаешь, — ухмыльнулся чеченец. — Валяй, задавай свои вопросики.

Ен развернул камеру так, что широченная рожа боевика расплылась почти на весь экран.

— Итак, — начала Ира, — сегодня мы ведем наш репортаж из ставки полевого командира Шамиля Де-ниева…

— Почему «полевого»? — перебил ее боевик. — Что он, полем, по-твоему, командует? Говори — «командир разведывательно-диверсионного батальона освободительной армии независимой Республики Ичкерия». Понятно?

Ира кивнула:

— …командира разведывательно-диверсионного батальона Шамиля Дениева, организовавшего вчера похищение пассажирского автобуса «Ставрополь — Новопавловская».

— Какое похищение? — возмутился террорист. — Ну разве это похищение? Это… это… — Он старательно наморщил лоб и наконец вспомнил: — Так вот, это военная операция по захвату вражеской техники и живой силы. Ясно? Живой силы!

И замолчал, явно довольный своей памятью. Ира старательно повторила его слова и продолжила:

— А теперь на наши вопросы ответит боевой офицер вооруженных сил Ичкерии.

Боевик даже покраснел от удовольствия и, разумеется, не стал поправлять журналистку, принявшую его за важный чин. Это, конечно, не ускользнуло от взгляда Иры. Девушка внутренне усмехнулась и продолжила интервью, краешком глаза отметив, что в зал через другие двери под конвоем ввели Ена, Воронцова и пресс-секретаря губернатора, севшего на предложенный ему стул с брезгливостью кисейной барышни, неведомо как угодившей в деревенский нужник.

Усевшись на относительно почетное место, отведенное Дениевым «гостям», Ен внимательно огляделся по сторонам. По всему залу небрежно бродили боевики, избегавшие, впрочем, заходить в первые ряды, занятые начальством, журналистами и высокопоставленными заложниками, в число которых по недоразумению угодил и он сам. Места рядом с ним, сбоку от сцены, были аккуратно прикрыты зеленой материей и отделены от зала невысоким заграждением, из чего Ен сделал вывод, что занимать их будет кто-то в высшей степени значительный. На сцене стояло несколько разнообразных микрофонов, а один из них даже свешивался на длинном проводе с потолка. Все это создавало впечатление, что Дениев долго и тщательно готовился к предстоящему «шоу». И вряд ли он стал бы так стараться ради того, чтобы похвастаться тривиальным угоном автобуса.

Наконец дверь зала в очередной раз хлопнула, и Ен догадался, кто будет сидеть на почетных местах, покрытых зеленой тканью. В зал один за другим входили бородатые старики в высоких папахах. Они степенно покачивали головами в такт шагам и неторопливо переговаривались друг с другом короткими фразами. Ен понял, что командир террористов решил созвать к себе старейшин из окрестных аулов, и лишний раз восхитился предусмотрительностью противника — если Дениев поставил своей целью донести какую-либо новость до всех местных жителей, причем в короткий срок и из источника, которому они доверяют безоговорочно, то он выбрал самый верный путь. Если ему сейчас удастся добиться одобрения аксакалов, слава о его делах распространится повсюду со скоростью звука. Старейшины заняли свои места, и Ен переключил внимание на Иру, вот уже почти полчаса пытающуюся выведать у какого-то толстого чеченца хотя бы крупицу полезной информации. Вслушиваясь, он тем не менее краем глаза заметил, что один из стариков подслеповато вглядывается в него. «Вероятно, не ожидал здесь увидеть российского офицера, да еще и в боевой форме, — подумал Ен. — Жаль только, что без оружия…»

Боевик, расспрашиваемый Ирой, тем временем все больше входил во вкус. Глазки его маслено сверкали, и он то и дело звонко похлопывал себя по животу растопыренными пальцами.

— Что я думаю о командире? Хороший командир, умный как шайтан, вот только о людях не очень заботится.

— И много бойцов из отряда погибло в последнее время?

— Что ты, что ты! — замахал руками чеченец. — Разве что Салман с двумя своими влип на днях у границы…

— И что?

— Ничего. Пришлось командиру у пограничников их выкупать… Столько денег угробили!

— Значит, все-таки заботится? — спросила Ира.

— Да какое там! Шурина моего Хачика знаешь? Нет? Его ж здесь все знают! У Радуева служит, так у него теперь баранов больше, чем у вас в правительстве, а недавно за четвертую жену калым уплатил — целый гарем купить можно! А у меня и жен-то всего две, — опечалился боевик. Затем он оценивающе посмотрел на Иру и сказал, понизив голос и игриво подмигнув: — А знаешь, красавица, иди ко мне женой. Третьей будешь! Поживешь, откормишься — уж больно ты тощенькая да хлипкая. Соглашайся, пока не передумал! Сама скоро увидишь — наш командир еще такое прокрутит, чего остальным и не снилось. Он ведь ваших всех генералов и полковников с потрохами купил. Ну как, надумала?

«Да уж, — подумала Ира. — Узнали бы мои бывшие одноклассницы, как я без экзамена в гарем поступила, половина обзавидовалась бы».

Но на этом ход ее мыслей был прерван неожиданным событием. В зал зашли несколько человек с мегафоном, и один из них прокричал что-то по-чеченски. В тот же момент боевики немедленно пришли в движение.

— Что случилось? — спросила Ира.

— Посты засекли кого-то при въезде в город, — меланхолично ответил толстый террорист. — Опять, наверное, мародеры из ваших пожаловали. Если выйдешь отсюда, глянь — пара-тройка из них до сих пор возле площади болтаются, суки. Так что договорим потом, дорогуша. А пока — извини. Порядок такой.

Он и его менее словоохотливые соратники проводили Иру и Сона обратно в их комнату. В это время та же участь постигла и Ена с его спутниками, однако с ними приключилась еще одна неприятность. Хрущев, которого кто-то из боевиков слишком бесцеремонно пихнул стволом автомата в спину, споткнулся и непроизвольно выругался, помянув матушку конвоира. Боевик, не говоря ни слова, размахнулся и сбил его с ног ударом тяжелого сапога.

— Вы не имеете права! — заорал господин пресс-секретарь, пытаясь подняться. — Я представитель власти и лицо неприкосновенное!

Чеченец по-прежнему молча пнул его кирзачом в неприкосновенное лицо, едва не сломав челюсть, и вскинул автомат. Только вялое вмешательство двух других террористов спасло жизнь незадачливому пресс-секретарю, с которого при виде автоматного дула моментально слетел весь лоск. Тем не менее, когда они пришли обратно в импровизированную камеру, всем трем «почетным гостям полковника Дениева» крепко перетянули веревками руки и ноги, накрепко привязав их к стульям.

— Может быть, это научит вас хорошим манерам, — произнес один из боевиков, захлопывая дверь камеры.

— Несомненно, — мрачно проворчал Воронцов, безуспешно пробуя веревки на прочность. — Ну что, доигрался, растяпа? Или не знал, что у чеченцев мать — это святое?

— Кто этих дикарей разберет, — отозвался-заметно присмиревший пресс-секретарь.

Из протокола гипнообследования Ена, архив группы «Д», код 264752-Е

— Эй ты, Еняра! Я к тебе обращаюсь, слышишь?! Чё встал, будто глухой? Ты мне скажи, я тебе уши-то пообчищу. — Парень ухмыльнулся и встал, скрестив руки. Сегодня его зубы казались мне особенно желтыми, а изо рта несло чем-то крайне неприятным, будто он жевал кусок обгорелой резины. — Где работа, Енюк? Ты что, забыл, мне завтра доклад делать, где работа?

И додумалась же Радаша дать этому придурку готовить доклад про Лоренцево сокращение по самой сложной из проходимых ими тем по теории относительности, теме, в которой Тёма ни бельмеса не понимает! Впрочем, разве эта туша хоть в чем-то что-то понимает?

— Не слышу ответа! — Тёма толкнул меня в плечо, несильно, но чертовски больно, будто чем-то острым двинул. Теперь полчаса болеть будет. — Енище, мне нужен мой доклад. Если сегодня после уроков не принесешь, заставлю тебя закусывать твоими же носками. И поразборчивей пиши, а то будет, как в прошлый раз.

Легкий тычок под дых, и Тёма, насвистывая какой-то дурной мотивчик и виляя задом, удалился.

Свое прозвище Ен я получил еще в детстве. От паспортного имени-отчества Евгений Николаевич. Как только эту кличку ни коверкали…

Я сел на ступеньку. Сидеть на холодном камне было весьма неудобно, зато он был чистый, успел высохнуть после дождя. Апрель уже доказал зиме, что она не права, послав ее куда подальше своим весенним теплом, но ветер все еще был по-зимнему пронизывающим и стремился забраться под одежду. Я поежился. Мер-р-рзкая погодка.

Жизнь явно не удалась. Четырнадцатилетний и совсем взрослый парень, вот уже полгода по нескольку раз в неделю занимающийся спортом с солдатами в местной армейской части, позволяет командовать собой какому-то недоумку, жлобу-второгоднику с желтыми зубами и дурными манерами. Пишет для него домашние работы, получает от него затрещины… И главное — ничего не может придумать. Открыто идти на драку глупо, тот ему руку переломит и не заметит, объединиться с друзьями тоже не получится по двум простым причинам: Тёму боится почти весь класс, за исключением, пожалуй, столь же больших и тупых его приятелей. Ну и вторая причина — нет у меня настоящих друзей. Да чего там настоящих, вообще нет. Эльдар не считается, разве может друг такие подлянки подкидывать?

Лоренцево сокращение. «Фехтовал умело Фиск. Раз, презрев возможный риск, Быстро сделал он движенье, Лоренцовым сокращеньем… Превратив рапиру в диск…» Э-э-эх, хорошо-то как в теории! Сокращение пространства, замедление времени, дырки сквозь время. Хорошо бы в прошлое переместиться. Стал бы в тренажерный зал ходить, вместо того чтобы за книжками сидеть, глядишь, сейчас бы сам Тёму заставлял за себя работы делать. А так, только в физике и силен. Ну ничего. Еще пара лет, и я свое наверстаю.

Вдалеке послышался звонок. Ой, как же так, даже позавтракать толком не успел, пора на географию бежать. Палпет убьет! Когда же за докладом забежать успею?

— Что, Евгений Николаевич, опять к нам пожаловали? Ой, запыхались, бедненький! Что на этот раз? Очередь, наверное, длинная в столовую, чай горячий? Или котлетку все разрезать не могли, пришлось рашпилем мясо строгать? Садись, бегун. Дети! Что я задавал вам на сегодня?

Палпет, он же Павел Петрович Никойлюк, невзлюбил меня уже на втором или третьем занятии. В своем рассказе про природу Западной Африки он упомянул между делом про Ямусукро, столицу государства Берег Слоновой Кости. Я как человек, обладающий мерзкой привычкой быть точным, пожелал поправить учителя и заметил, что страна эта давно уже называется республикой Кот-Д’Иву-ар. Ну что поделать, если недавно книгу про Африку прочел! Палпет, который сам по профессии был преподавателем военного дела и основ безопасности жизнеобеспечения, готовил урок по учебнику географии, изданному в 1982 году, и ему были глубоко по барабану проблемы переименования государств во всем мире. Так что не было ничего удивительного в том, что он сильно обиделся на такую некорректность со стороны ученика. Скосив глаза в сторону открытого на странице «Западная Африка» географического энциклопедического словаря, он пробормотал что-то вроде: «Ну… Это не так уж и важно, тем более что я читаю вам не курс геополитики, а всего лишь рассказываю о природе… И вообще я же не требую, чтобы ученики знали все страны и все столицы, есть же атлас, чтобы посмотреть, как называется, например, столица Нигера…» По сценарию, видимо, я должен был покраснеть и заткнуться, но тут моей задней части захотелось бо-о-оль-шую кучу неприятностей, и я сделал вторую за время своего изучения географии ошибку. Я сказал: «Столица Нигера — Ниамей». С тех пор Палпет пытался всеми силами меня заклевать, ему даже удалось поставить как-то в мой дневник честную двойку за то, что я не услышал какого-то дурацкого вопроса на уроке.

Сегодня же вопросы «с места» не грозили: Палпет в очередной раз сел на своего любимого конька, умудрившись перескочить с экономики Бразилии на индустрию психотронного и бактериологического оружия в Соединенных Штатах Америки. Поэтому я, делая вид, что тщательно конспектирую урок, сел за написание глупого и никому, по большому счету, не нужного доклада для этого морального урода Тёмы.

Многие преподаватели физики в Москве или в других больших городах сильно удивились бы, почему в четырнадцать лет детей заставляют учить столь сложные и серьезные темы, но секрет этого явления достаточно прост. Дело в том, что в Архангельске-32, городе, где я жил, было так много закрытых научно-исследовательских институтов и конструкторских бюро, что казалось, будто жители города рождаются лишь затем, чтобы выучить физику, поступить в институт, изобрести что-нибудь гениальное и сразу же умереть. В одиннадцатом классе дети изучали то, что в нормальном вузе на факультете физики студенты со скрипом прошли бы курсе эдак на третьем. Я же, так получилось, физику любил, а посему сильно обошел по познаниям даже своих одноклассников и уже сейчас мог бы претендовать на поступление в какой-нибудь из технических вузов, естественно, не в нашем городе. Преподавательницы физики и математики, жены известных в своих областях ученых из нашего города, нахвалиться не могли своим любимым учеником, и единственной проблемой, стоявшей в данный момент передо мной, была проблема изменения почерка, которым нужно было написать чистовик доклада, мой-то почерк учителя знали наизусть.

На стол упала записка. Осторожно, краем глаза поглядывая на Палпета, я развернул ее.

«Пойдем сегодня? А то уже три дня не ходили. Говорят, геометрию отменили».

Узнаю корявый почерк Эльдара. Даже прощения не попросил, зараза, тоже мне приятель нашелся. Я демонстративно смял бумажку и продолжил писать доклад. Новая записка шлепнулась на парту.

«Ну ладно тебе, хватит дуться из-за ерунды. Я случайно. Пошли сегодня».

Тоже мне ерунда! Позвонил моей матери и между делом сказал ей, что я позавчера сбежал с биологии. Ну какое ему дело, был я на биологии или не был? Какое вообще кому-нибудь до этого дело? Тупой предмет, ненужный абсолютно. Название полезных растений и свойства их я и так знал, а дыхание земноводных — проблема самих земноводных. Жучки, паучки. Фигня какая! А на толкучке в этот день появился Пол Андерсон на английском языке, изданный в Финляндии. Ну что более полезно для образования — анатомия лягушки или обучение английскому языку самым что ни на есть надежным способом? Правда, роман дрянной оказался. Эти американцы полные лохи во всем, что касается точных наук. Пишут, будто в школе никогда не учились.

«Ладно, фиг с тобой, пойдем сегодня. Если геометрии не будет, вместо нее и пойдем».

Когда делегации из Москвы и Ленинграда приезжали в Архангельск-32, они восхищались и хвалили как только могли этот город. Может быть, именно по этой причине означенные делегации делали все от них зависящее, чтобы погостить в нем как можно более длительное время. Для любого столичного жителя Архангельск-32 был замечательным городом. Тишина, спокойствие, уют какой-то царили в каждом его уголке; маленькие домики, всегда чистые и как будто появившиеся из сказки; столовые, цены в которых, мягко сказать, были на порядок дешевле столичных. Красоту города не портила даже колючая проволока, в изобилии украшающая заборы многих местных учреждений. Но местные жители зачастую видели в своем городе только плохие стороны. Первой из таких сторон был холодный климат, весьма характерный для столь северных широт. Вторым гораздо более серьезным минусом была «закрытость» города. С тем, что никому из его жителей ни в коем случае нельзя было выезжать за границу, еще можно было смириться, но местные власти весьма и весьма неохотно выпускали своих граждан даже за пределы города, трудно было даже съездить в областной центр — Архангельск.

Секретность, черт бы ее побрал, съедала на корню все начинания, которые жители города пытались претворять в жизнь. Порой дело доходило до абсурда. Ну можно еще было понять горсовет, запретивший в свое время приезд в город нескольких поп-звезд, таких как Наташа Королева и Дмитрий Маликов. Все-таки где популярные люди, там пресса, где пресса, там разглашение государственной тайны. Но как понять лесников, которые строжайше запрещали разводить костры в лесу, мол, дым привлечет шпионов, рыскающих по округе? И как можно понять дирекцию городского кинотеатра, запретившую ночную дискотеку на свежем воздухе под тем предлогом, что со специальных спутников можно увидеть место, где ночью будут гореть яркие огни и звучать громкая музыка. В связи с этим все подростки города вынуждены были проводить свой досуг весьма однообразно и одинаково скучно. Поэтому мне здорово повезло, что мой отец, полковник инженерных войск, работавший в НИИ при Минобороны, услышал и внял моей просьбе и путем долгих дипломатических маневров и переговоров получил разрешение для меня и Эльдара на занятия в тренажерном зале, находящемся в расположении местной части. Таким образом, несколько раз в неделю мы занимались там вместе с солдатами.

Пусть другие прозябают в безделии и унынии. Я же твердо решил, что накачаю себе мышцы, стану сильным, как чемпион мира по армрестлингу, и когда-нибудь размажу Тёмину голову по стенке, да так, чтобы каменная крошка хрустела у него на зубах…

Школу я закончил в 16 лет. С золотой медалью, естественно, но кому оно нужно, свидетельство о прекрасной учебе, при поступлении в любой нормальный вуз?.. За два года тот, кого еще недавно этот недоносок Тёма называл щенком, очень изменился. Физические упражнения наконец дали о себе знать, и мои мышцы, появившиеся как-то сами собой, ужё могли отпугнуть любого приставалу на улице. С изменением телосложения изменился и мой характер. Сейчас я с горестной усмешкой вспоминал то время, когда единственной моей мечтой было уметь постоять за себя, а единственной радостью — момент покупки нового третьесортного фантастического боевика. С мышцами я приобрел возможность шутить и подкалывать окружающих. Да и над своими порой серьезными проблемами предпочитал прежде всего посмеяться, а только потом думать над их разрешением. Параллельно с учебой в одиннадцатом классе я стал подрабатывать лаборантом в местном НИИ холодной плазмы, по каким-то странным государственным соображениям не получившем в свое время статуса секретного. Работка была простая и глупая, но за нее относительно прилично платили, так что можно было пойти покачаться не на раздолбанных тренажерах в военной части, а заглянуть в первый появившийся в нашем городе платный спортивный клуб. Надо заметить, что постепенно за два года я приобрел имидж тихого и загадочного паренька, понять волнения и желания которого, так же как и точно предсказать поступки, не мог, пожалуй, никто. Этот имидж я сознательно культивировал, сам не понимаю для чего, но всегда приятно, когда тебя пытаются разгадать.

Через два дня после получения аттестата я даже вверг в ужас своих родителей, заявив им, что хочу поехать в Москву и поступить в институт. Информацию о том, в каком именно институте я желаю учиться, родители вытрясти из меня не смогли, но, посовещавшись на кухне (а то я не слышал их «секретного совещания»!), решили, что изучать сын решил свою любимую физику либо не менее любимую психологию, а человек он достаточно самостоятельный, чтобы не умереть вдали от дома. Ха! Знали бы они, какой им готовится сюрприз… Отец позвонил своему троюродному брату, живущему в городе Электросталь Московской области, и попросил того приютить у себя паренька на время вступительных экзаменов.

Великий Д’Артаньян отправился в свое время завоевывать столицу, имея в кармане три дара своего отца. Я же, будучи любимым родителями, пожалуй, даже больше, чем бедный француз, получил от них целых четыре дара. Первым из этих даров был уже описанный мной телефонный звонок, вторым даром стал дружеский отцовский совет поступать в Московский институт стали и сплавов, филиал которого так или иначе находился поблизости от моего предполагаемого будущего места жительства, третий, безусловно великий, дар заключался в переводном двухтомнике «Необыкновенной физики обыкновенных явлений» Клиффорда Шварца, горячо любимого отцом. Книжка, конечно, средненькая, но для поступления в вуз полезная, если бы я действительно поступал на физику. И наконец, в дорогу любимый сынок получил деньги, «достаточные для проживания в любом приличном городе пару месяцев».

Шок, который охватил моих родителей после моего «неожиданного» решения ехать в Москву, был просто мелочью по сравнению с реакцией на сообщение, что я собираюсь поступать на театральное отделение в Институт кинематографии. Надо сказать, что я поступил весьма умно, сообщив об этом только по телефону, всего за два дня до первого вступительного экзамена. Отец долго орал, запрещал мне «бросать науку», мать грозила, что приедет и заберет меня домой, что не допустит… Но все это было уже не важно. А потом события завертелись с огромной скоростью.

В институт я так и не поступил. Да, собственно говоря, сдав первый экзамен (сочинение) на пятерку, я просто не появился на «творческом конкурсе». Сочиненьице-то было плевенькое, творческий конкурс тоже не грозил осложнениями, но дело не в этом. Случилось то, что можно было предвидеть. Прожив шестнадцать лет в абсолютно закрытом городе, с минимальным количеством новых знакомых и друзей, без доступа к каким-либо развлечениям, я вдруг ни с того ни с сего попал в огромный, шумный и разгульный город, да еще в придачу решил поступить в самый бесшабашный и кричащий институт. Впрочем, глядя сейчас на это свое решение, я понимаю, что и поступать-то мне в первый год особо не хотелось, а желал я просто побеситься на воле. В первый же день своего пребывания в «городе-шоу», как я называл про себя Москву, я успел: сдать документы в институт, посетить с десяток различных питейных и увеселительных заведений, умудрился целых четыре раза подраться с завсегдатаями некоторых из этих заведений, напиться до такого состояния, что хоть стой, хоть лежи — одно и то же, и в одиннадцать вечера очнуться в своем временном электростальском прибежище раздетым и лежащим в наполовину наполненной ванне, да еще головой вниз. Ощущение от пробуждения было то еще. Как я доехал до дому и попал в ванну, мой скудный мозг не имел никакого понятия. Еще более странным было то, что хозяин дома просто не успел вручить мне комплект ключей. Впрочем, еще во времена своих занятий механикой я научился вскрывать примитивные замки. Это не так сложно, как кажется на первый взгляд.

Так или иначе, но через несколько дней, во время оглашения оценок по сочинению, я познакомился с обворожительной девушкой, которая поступала в том же потоке, что и я, и тут же влюбился в нее до степени влюбленности молодого хряка, прорывшего подкоп под стенками свинарника и впервые увидевшего содержимое этого пикантного заведения.

Девица, как оказалось, написала сочинение на двойку, что, впрочем, ее нисколько не огорчило, наоборот, обрадовало. Вообще чем-то ее характер напоминал мой. С восторгом она поведала мне, что теперь свободна от обещаний, данных матери, и может на легальном основании поехать в длительный поход под славный град Питер, дабы устроиться там на стоянку в лагере экстремистски настроенных экологов, гордо именующих себя «Хранителями радуги». Тем же вечером Сну (такая кличка была у моей новой знакомой, она ненавидела свое настоящее имя — Снежана) привела меня на очередное собрание этих самых «хранителей» и познакомила с их «идейным лидером» — Братом Ветром.

— Мы экологические террористы! — чуть ли не в нулевую секунду нашего знакомства провозгласил Брат Ветер. — Наша задача — очистить мир от скверны киберпанковской цивилизации! Ты спросишь меня, а что именно из цивилизации мне не нравится? А все. Вот только сегодня был подписан проект строительства сверхскоростной железной дороги между Москвой и Питером. Я считаю, что наша задача — помешать этому строительству, разрушающему природу на протяжении всей этой дороги.

— А почему вы называете себя «Хранителями радуги»? — Я был рад, что мне удалось вставить хоть слово в монолог Брата Ветра.

— Потому что только на нормальной, незагрязненной земле может быть радуга. Только под чистым дождем преломление солнечных лучей будет чистым!

— Но в условиях смога… — начал было я, вспомнив соответствующую тему из курса оптики, но тут же был перебит неудержимым фанатиком. Слава Богу. Вечно меня тянет брякнуть какую-нибудь интеллектуальщину в житейских спорах.

— Ты, наверное, хочешь узнать, чем мы отличаемся от Гринписа? Методами отличаемся, методами. Они обходятся лишь общими словами да приковывают себя иногда к заборам всяким, а мы — экологические террористы! У нас есть сила, мы будем активно противодействовать разрушению природы. Природу нельзя защищать без оружия в сумке, будь это хоть нож, хоть учебная граната…

Все увиденное за день было настолько любопытным и завлекающим для меня, что я, не звоня родителям, забрал необходимые для житья в лесу вещи из своей электростальской обители, оставив там все ненужное, и отправился со Сну.

Без ложной скромности скажу, что я был достаточно умным пареньком, чтобы быстро понять необдуманность и неосуществимость идей «Хранителей радуги», поэтому я снялся со стоянки и уехал уже через полторы недели пребывания в лагере. Я бы, может быть, пожил там и подольше, но за Сну как-то ночью на мотоцикле приехали ее друзья из Петрозаводска, и она, не особо интересуясь моим мнением, уехала с ними, забрав палатку и все продукты.

Один из моих новых приятелей, восемнадцатилетний художник по прозвищу Сурия, предложил мне пожить пока в заброшенном доме, который различные творческие и просто веселые люди сделали в последние три года своим прибежищем. Две огромные выселенные, но пригодные для житья квартиры располагались на верхнем этаже дореволюционного дома на Кропоткинской. Любой волосатый и грязный человек в округе знал, что в доме с чудом висящей на одном гвозде табличкой «Остоженка, 10» находится прибежище для косящих от армии, скрывающихся от милиции и забивающих на все людей неопределенного возраста, пола и профессии.

— А ты слышал новый анекдот? Про хипов?

— Нет, наверное. Расскажи.

— Ну, короче, приезжает американец под Пасху в Москву в знакомую семью. Открывает ему дверь маленькая девочка. Американец спрашивает, где ее папа. «Папа в командировке». — «О, коммивояжер! Это хорошо! А где мама?» — «Мама дом подметает». — «О, домохозяйка! Это хорошо! А где брат?» — «А брат на кухне яйца красит». — «О, хиппи!»

— Здорово! — отсмеявшись, воскликнул Сурия. — Придем — не забудь, надо нашим рассказать.

Сурия распахнул дверь и ввел нового жильца в святая святых…

Конец записи 264752-Е

ГЛАВА 13

— Ну вот, блин, попали! — простонал Хрущев через некоторое время. — Что теперь делать будем?

— Как что? — непонимающе посмотрел на него Воронцов. — Ждать, пока наши выручат.

— Выручат, как же, — сплюнул Хрущев, взъерошив и без того негустые волосы. — Так же, как в Буденновске выручали своих же врачей.

— Так там ведь чеченцы, — начал было Воронцов.

— Какие, на хер, чеченцы! — заорал Хрущев, нервно покачиваясь на стуле. — Ты больше слушай, что по телевизору болтают. Я и сам как пресс-секретарь губернатора столько херни намолол, даже самому мерзко. Хотя вроде не привыкать… Впрочем, что толку об этом говорить…

Он опустил голову, плечи его судорожно тряслись.

— Все подохнем, — тоненько заскулил он. — Все… И я, и вы, идиоты… Наши вас спасут, как же… А что вы знаете о наших!

Он всхлипнул и замолчал.

— Нет уж, коли начал, то договаривай! — гаркнул Воронцов. — Ты бы хоть сейчас правду сказал, теперь нам терять нечего.

— Правду хочешь? — взвизгнул Хрущев и разразился истерическим приступом то ли хохота, то ли рыданий. — Правду! А про что ты хочешь ее услышать? Про то, что всех заложников не чеченцы постреляли, а наша же «Альфа», да и сама там наполовину полегла? Про то, как медсестер чечены выпихивали к окнам, а Басаев, сука, еще ухмылялся: мол, мы ваших уродов и пальцем не тронем, вы их сами же пристрелите! И стреляли как миленькие, пока патроны не кончились. Трем медсестрам чудом удалось оттуда вырваться — видимо, даже чеченцы сжалились, так их прямо у входа положили! Зато потом рапортовали, что убили переодетых боевиков! Да и кто рапортовал? Те, кто в штабе штаны протирал! Я ведь там, в штабе, был и все помню!

— Врешь, сволочь! — закричал Воронцов. — А как же сами солдаты?

— А что они могли сделать, эти солдаты? — всхлипнул Хрущев. — Где это видано, чтобы у спецназа патроны закончились раньше, чем у террористов? Что они могли сказать об этом? Полковник их только и передал один раз по рации — лежу, мол, перед больницей. Ранен. Кажется, пиздец. Его потом там и нашли — тело лежит, а рядом рука валяется оторванная. Вот тебе и правда. Эту правду ты хочешь? Или, может быть, вам рассказать о том, почему вся эта каша в Буденновске заварилась? И расскажу, мне теперь уже все равно! И ты слушай, лейтенантик! Чего притих?

— Уймитесь, Олег Иванович, — процедил Ен, смерив Хрущева презрительным взглядом. Ободранный пресс-секретарь с безумными глазами и струйкой слюны, вытекающей изо рта, вызывал в нем непреодолимое чувство острой брезгливости.

Хрущев, не обратив на его слова никакого внимания, коротко хохотнул:

— Так вот, лейтенантик, незадолго до Буденновска наша с тобой славная армия одержала великую победу. О ней еще во всех газетах орали. Ну надо же — бомбой снесли дом аж самого Шамиля Басаева! Неслыханный успех авиации! И почему-то нигде ни слова о том, что в этом доме превратились в фарш одиннадцать его родственников — жена, дети, родители, все! Тогда-то он, наверное, и решил такое же в России устроить. И устроил!

Пресс-секретарь снова истерически захохотал и забулькал, затем так же резко замолчал и отчаянно посмотрел на Степана и Ена.

— Господа, — прошептал он, все тут же осознали, насколько фальшиво сейчас звучит это набившее оскомину обращение. — Они ведь сейчас нас всех убьют. Да-да, всех. Они же звери, ничего не боятся… А на кого чеченцы патронов пожалеют, тех наши же пристрелят. Начнется штурм — кто будет разбираться, в кого стрелять? Что делать, господа?

— Нашел господ, — усмехнулся Воронцов. — Я вот, Олег Иванович, одного не понимаю — ведь мы все сюда попали добровольно, никого никто не принуждал идти в заложники. Почему же вы согласились?

— Это вам только кажется, что добровольно, — махнул рукой Хрущев. — Попробовал бы я отказаться, сразу бы полетел с места вверх тормашками. На то и пресс-секретарь, чтобы вместо хозяина в дерьме купаться. Под меня и сейчас подкапываются, а так, без прикрытия хозяина, живьем съели бы. К тому же я специально справочки наводил, так эти сволочи в УВД ляпнули, что, мол, не беспокойтесь, Олег Иванович, якобы из самой Москвы прислали спецов, чтобы они этот чертов автобус тут же без лишней крови назад отбили. И где теперь эти спецы? Где они, я вас спрашиваю?

Ен отвел глаза. В передатчике что-то щелкнуло и донесся тихий шепот Сона: «Шустрый мужичок! И здесь подсуетился!» Хрущев тем временем затих на своем стуле, похожий в своем испачканном, а некогда роскошном костюме на ободранного старого воробья.

Внезапно тяжелая дверь лязгнула и отворилась. На пороге возникли два вооруженных чеченца. Хрущев тоненько пискнул, даже сдержанный Воронцов заметно побледнел. Однако на этот раз боевики вошли в комнату, не обращая на них никакого внимания. Затем один из них ткнул в Ена толстым пальцем с густой черной грязью под ногтем и коротко приказал:

— На выход, лейтенант!

— Прямо в таком виде? — Ен выразительно указал глазами на веревки, крепко связывавшие его руки и ноги. Охранники коротко посовещались между собой и, видимо, пришли все-таки к выводу, что шагать со связанными ногами достаточно сложно. Один из чеченцев, пыхтя, развязал веревки на ногах Ена, тогда как другой в это время наставил на него автомат.

Ен пошевелил затекшими ногами и осторожно поднялся. Бросив последний взгляд на своих невольных спутников, он вышел, пригнувшись под низкой притолокой.

Один из охранников молча подал знак следовать за ними. Ена провели по коридору в одну из соседних импровизированных камер и усадили за грубый стол, покрытый дырявой клеенкой. С другой стороны стола был предусмотрительно пододвинут высокий деревянный стул, из чего Ен заключил, что его позвали сюда для какой-то беседы, причем неведомый собеседник не хотел, чтобы ее слышали остальные заложники. Поняв это, Ен устроился поудобнее и стал ждать, поминутно поглядывая на охранников, занявших свои места у дверей и не сводивших с него настороженного взгляда.

Наконец дверь вновь распахнулась и в комнату вошел, степенно покряхтывая и опираясь на суковатую палку, тот самый седой старик, на которого Ен обратил внимание еще во время неудавшейся репетиции. Войдя, он что-то сказал охранникам на своем языке. По интонации их ответа Ен понял, что они решительно возражают против слов аксакала. Старик повторил то же самое, насупив седые брови и воинственно замахнувшись палкой. Наконец после небольшой, но жаркой перепалки боевики сдались и вышли из комнаты, прикрыв за собой дверь. Ен с интересом ждал, что же теперь произойдет, готовый к любой неожиданности. Однако того, что последовало дальше, он не ожидал. Подойдя к двери, старец проверил, не слышно ли их с той стороны, затем тщательно осмотрел стол и стены, пытаясь обнаружить подслушивающие устройства. Убедившись, что за ними никто не наблюдает, он присел на приготовленный для него стул и негромко сказал:

— Ну здравствуй, Евгений Антонов.

ГЛАВА 14

В этот момент Ену потребовалось все его самообладание, помноженное на четыре года обучения у генерала Гриценко, для того, чтобы не подпрыгнуть на стуле до потолка или не усомниться в том, что его уши правильно расслышали обращение аксакала. Ведь никто на всем юге России не знал и не мог знать его настоящей фамилии. Иногда он ловил себя на том, что даже сам начал подзабывать ее, все более приспосабливаясь к кодовой кличке «Ен». Разумеется, в его офицерском удостоверении, тщательно осмотренном специалистами Дениева, значилась совершенно другая фамилия. Мало того, даже немногочисленные люди из руководства УВД, с которыми он мельком виделся в Ставрополе, не имели ни малейшего представления о том, кем же он является на самом деле. И вот теперь, в самом центре Чечни, где он никогда до этого не бывал, в самый разгар проводимой операции какой-то местный старикан, судя по всему, никогда не покидавший родных гор, ни с того ни с сего называет его по имени-фамилии, словно старого закадычного друга! Нет, этого не может быть! Потому что… Да просто потому, что не может быть!

Вероятно, все эти мысли достаточно явно отражались на лице Ена, так что старец с видимым весельем наблюдал за его реакцией и маленькие, выцветшие от возраста и горного ветра глазки просто лучились от неслышного смеха.

Наконец Ен с трудом выдавил из себя:

— Простите, но откуда вы меня знаете?

Он понимал, что отпираться не имеет смысла, и готовился к самому худшему. Однако старик, по-видимому, не собирался причинять ему вреда. Напротив, он пребывал в благодушнейшем настроении.

— Эх, что за молодежь нынче пошла! — усмехнулся он в белоснежную бороду. — Разве тебя не учили в детстве, что нехорошо отвечать вопросом на вопрос, особенно разговаривая со старшими? И при этом вы еще утверждаете, что наш народ менее культурный, чем ваш! К тому же я-то тебя знаю, а вот ты, Евгений Антонов, так и не догадался поздороваться, прежде чем задавать свои вопросы.

— Из-звините, — промямлил вконец растерявшийся Ен. — Так как же вас зовут?

— То-то же, — одобрительно усмехнулся чеченец. — А зовут меня Инал Магомедов, но ты можешь называть меня просто дядя Инал.

Старик говорил по-русски плавно и почти без акцента, голос его был спокойным и добрым, так что Ен неожиданно почувствовал к нему почти абсолютное доверие. Впрочем, что же еще ему оставалось в этой ситуации…

— Хорошо, дядя Инал, — наконец сказал он.

Губы старика раздвинулись в улыбке, обнажив крепкие десны без единого зуба.

— Вот мы и познакомились, Евгений. А теперь, если хочешь, можешь задавать мне свои вопросы. Времени у нас еще достаточно.

Седобородый чеченец откинулся на спинку стула, удобно опершись узловатой рукой на палку.

— И все же, дядя Инал, откуда вы меня знаете? Мы с вами уже где-то встречались? — спросил Ен.

— Это долгая история, — ответил старик. Глаза его подернулись дымкой воспоминаний. — Прежде всего я действительно никогда с тобой не встречался вплоть до этого дня, тут ты прав.

— Так откуда же вы знаете мое имя?

— Не перебивай, когда разговариваешь со старшими! — слегка нахмурился Магомедов. — Да, я не был знаком с тобой, так как в последний раз покидал Ичкерию еще до твоего рождения, но я хорошо знал другого Евгения Антонова. У вас, русских, принято говорить о человеке, которому доверяешь: «Я бы с ним в разведку пошел». Так вот с тем Евгением Антоновым я двадцать три раза ходил за линию фронта.

— Дед! — воскликнул Ен.

— Наконец-то догадался! — усмехнулся чеченец. — А я-то тебя сразу признал — как две капли воды похож. Видать, порода у вас на севере такая сильная. Ему в начале войны как раз было столько же, сколько тебе сейчас. Эх, хорошее было время! Тяжелое, но хорошее. Тогда никто не разбирался, кто чеченец, а кто русский. Были свои — и были немцы. И все. А остальные существовали только для сволочей с Лубянки, ну так они все равно стреляли и тех и других…

Старик задумался и замолчал. Казалось, он окончательно погрузился в воспоминания, потеряв контроль над реальностью. Наконец он, кряхтя, поднялся со своего стула и, наклонившись к Ену, быстро зашептал ему на ухо:

— Не знаю, говорил ли тебе твой дед о том, как тащил меня, раненного, на себе через линию фронта, но я это прекрасно помню, словно все происходило вчера. Он спас меня, а я спасу тебя, понимаешь?

— Но каким образом? — спросил Ен.

Старик склонился еще ниже, тяжело опираясь на палку, и тихим шепотом изложил ему свой план.

— Но ведь вы можете погибнуть! — воскликнул Ен, внимательно его выслушав.

— Чепуха! — улыбнулся Магомедов. — Ты забываешь, что мы — воспитанный народ, а к своим аксакалам чеченцы относятся с гораздо большим уважением, чем вы к своим пенсионерам. Они не посмеют меня тронуть, а тебя — вместе со мной. К тому же я уже достаточно пожил, а если и погибну, то это будет достойная смерть. Но этого не случится, уверяю тебя. Ты только не волнуйся, Женя, я знаю, что ты справишься. Если бы ты знал, как ты похож на своего деда! Ну как, готов?

Ен ненадолго задумался.

— Надо спешить! — подталкивал его старик. — Ты что, не видишь, что здесь сейчас творится? Я давно знаю Шамиля, еще час назад вы были ему нужны и вам действительно ничего не угрожало, но теперь если ценой ваших жизней можно будет спасти хотя бы одного-единственного чеченца или даже просто автомобиль или пулемет, то Дениев не задумываясь принесет вас в жертву. И эта возможность может представиться ему очень скоро. Так что спеши, не раздумывай!

— Хорошо, — наконец отозвался Ен. — Я согласен. Но нам придется захватить и остальных заложников.

— Не думаю, что это тебе удастся, — покачал головой старик. — Дениев — человек прагматичный, а это слишком высокая цена даже для его уважения к старейшинам. Тебе никогда не удастся вывести отсюда всех пассажиров.

— Ну, всех не всех, а своих сокамерников я не оставлю.

— Делай как знаешь, — вздохнул Магомедов. — Я готов.

Из протокола гипнообследования Ена, архив группы «Д», код 264753-Е

— Что-то странное есть во всей этой шараге.

— Да что странного, бля, нормальное место, много я таких за свою жизнь повидал! Михалыч только, сука, опять пригрозил, что Самому доложит, ну, вроде пью я. А кто не пьет? Кто не пьет, блин, я тебя спрашиваю? Вот ты не пьешь, так тебе по должности нельзя, месилово будет, тебя по асфальту размажут. А мне, бля, при такой работе как не запить?

— Не, ну тут Михалыч не прав. — Я долил еще, себе немного и Андрею до краев стакана.

— Вот я и говорю, падла, сам трахает этих баб, а мне и глянуть нельзя. Сижу, м-мать, как евнух на привязи, у меня от такой работы скоро член на шесть тридцать повиснет, да Михалычу-то насрать, Михалыч-то, понтер херов, сам пристроился, а мне что? С-с-сука!

Обычно озлобленный Андрей был сегодня особенно яростен. Человек, только что узнавший его, мог подумать, что у него лейкемия. Лицо Андрея было мертвенно-бледное, а глаза горели каким-то алым огнем.

— Зато деньги получаешь! Вот друган твой приходил, тот, слесарь, сколько он имеет? А ты сколько? Вот и сравнивай.

— Да еще бы мне эта гнида денег не платила! Да я бы тогда сам, бля, своими руками ему яйца оторвал и в глотку поганую бы ему засунул! Деньги! Деньги — это да. Но я разве один на свете живу? Тебе, Еныч, хорошо, ты свободен. А у меня супруга моя ненаглядная, бля, зарплату всю гребет. Всю! Ничего не оставляет, сука, тварь паршивая, я ее из Мытищ вытащил, гадину, где она работала. Знаешь где? На Мытищинском машиностроительном заводе. Ты вслушайся. Мытищинском машиностроительном заводе. Машины, бля, значит, строила. Меня как последнего мудака загребла в общаге местной и вселилась на квартиру московскую, а теперь и нос воротит, мужика небось какого себе завела, стерва дрянная, а я с этой работой…

Андрей сплюнул, попав себе на ботинок, и затряс головой.

— Башка болит, мать ее. Опять сегодня ночью не спать, клиентов, чтоб их, ждут.

— Какие могут быть клиенты по ночам?

— А, совсем забыл, ты же только днем тут… Ой, доконала меня эта гребаная работа, мочи нет! Давай споем, что ли?

— Да ты лучше поспи немного, а то потом времени не будет.

— Покемарить — это хорошо. — Андрей снял с вешалки пальтишко и свернул его рулетиком. — Только ты разбуди, если что.

— Хорошо, ты поспи, поспи…

Сентябрь принес мне новые заботы. Еще в конце августа прибежище на Остоженке сгорело. Кто-то из музыкантов, наглотавшись до полусмерти седатиков, отключился, забыв выключить конфорку с варящимися там макаронами. Пожар потушили только тогда, когда дом практически полностью выгорел изнутри.

Надо было как-то зарабатывать. И тут подвернулся удачный случай.

Дело в том, что за пару дней до этого я сидел в своей любимой забегаловке «Обсервер», что на Кадашевской набережной, и во время очередного, ставшего к тому времени обыденным, вечернего воспивания кружечки пива на стул рядом приземлился дебильного вида детина, чьи плечи были раза в полтора шире, чем у меня, а интеллект раз в пятьдесят пониже. Было видно, что парень уже немного набрался и ему явно хочется подраться. Видно, оценивая внешний вид соседа, он тупым взглядом скользил по мне, пытаясь найти хоть что-нибудь, к чему можно придраться. Я сидел и спокойно пил пиво, делая вид, что не замечаю взглядов питекантропа. Наконец в какой-то момент запотевшая, а потому влажная кружка слегка скользнула в моей руке, и я был вынужден ее перехватить. Незнакомец, видимо, счел это достаточным поводом для начала дружеского разговора.

— Что, миленыш, дрожишь? Боишься? Не трусь, дядя Суксь детей не обижает… — хрипло произнес громила и заржал. — Слышь, пацан, как тебя вообще пустили сюда, кутяшка?

Я и сам был не в духе. Почему-то вспомнилось, как полковник Кулагин рассказывал мне, какая туфта эти все восточные единоборства, что полной херью являются попытки учить боевым искусствам только для самообороны. «Бей первым, — говаривал он. — Бей первым и насмерть, а не то удар противника может быть последним, что ты увидишь в своей жизни». Поэтому, когда новый знакомый протянул руку к моему подбородку с целью, видимо, потрепать его, я ударил этого урода в остающийся открытым кадык. Не замахиваясь, но изо всех сил, чтобы как минимум на несколько секунд лишить противника движения. Второй мой удар, уже в полразмаха, был направлен прямо в переносицу громиле. Когда я был маленький, то жутко боялся драться, в том числе и из-за того, что противнику при этом будет больно. В десятилетнем возрасте физически отвечать на нападки других мне приходилось, но я ни в коем случае не бил по лицу, боясь сломать нос обидчику. Только потом я понял, что такой удар редко когда способен нанести столь серьезный вред, но в данный момент тычок был рассчитан не на это. Такой удар сбил бы противника со стула, и он, может быть, хотя бы чуть-чуть отрезвился, одумался. Будь мы на улице, я бы разнес громилу даже не в два, а в полтора счета, несмотря на его телесный перевес, но сейчас приходилось все-таки соблюдать хотя бы видимость приличия. Как это ни странно, охрану бара не особенно взволновало произошедшее, а противник уже поднимался, явно намереваясь ответить мне добрым десятком ударов на причиненную боль. Что же, парень сам этого хотел. Я взялся за локоть руки, которой поднимавшийся громила, выпятив вперед плечо, будто бы специально облокотился на стол, и слегка повернул его руку против часовой стрелки. Бедняга опять упал, но сейчас, когда его рука была в надежном захвате, он явно находился в проигрышном положении. Тем не менее послышались глухие матерные ругательства и попытки разъяснить мне, что он, дядя Суксь, собирается проделать с таким ублюдочным сосунком.

Я никогда особо не любил подобные заявления, поэтому резко повернул локоть этого огромного засранца еще дальше, пока не почувствовал, что рука противника вывалилась в области плеча из суставной сумки. Большего не требовалось. Громила привалился к стойке и стал тихо постанывать. Заплатив за пиво, я встал и пошел по направлению к выходу. Поскольку в мои планы явно не входило составлять себе в этом заведении имидж гуманиста, перед тем как отдалиться от стола, я один раз двинул ногой куда-то по направлению лица противника, к сожалению, практически не видного в полумраке питейного заведения.

Около выхода ко мне подошел субтильного вида человек лет тридцати. Судя по всему, он явно не собирался причинять мне какое-либо зло. Человек протянул руку и произнес:

— Здравствуйте, меня зовут Владислав, мне хотелось бы поговорить с вами о возможности вашей работы на мою фирму. Кстати, хочу сделать вам комплимент — немного грубовато, но весьма точный и аккуратный бой.

— Да разве это бой? Так, немного утихомирил хулигана. В некотором роде добровольная помощь представителям охраны правопорядка.

— Верно, — ухмыльнулся Владислав. — Со сломанной рукой порядок особо не понарушаешь.

— Она не сломана, просто вывернута немного. Если быстро вправят, через недельку все вернется в норму.

— О, еще больше восхищен. Мы ценим профессионализм.

— Ну хорошо, а что за работа-то?

— Давайте уйдем отсюда, а то тут сильно накурено. Да и потом ваш противник, если будет слишком настырным, может опять попытаться причинить себе вред.

Мы вышли из забегаловки и перешли к реке, на другую сторону улицы.

— Видите ли, мы занимаемся организацией работы для красивых девушек за рубежом.

— Был бы я красивой девушкой, давным-давно нашел бы себе работу. Ну или по крайней мере в ней бы не нуждался.

— Ни минуты в этом не сомневаюсь. Но вы не поняли. Наше предприятие — филиал испанской фирмы «Arribo», и мы занимаемся обустройством русских девушек в лучших фотоагентствах, домах моды и даже киностудиях во всем мире.

— То есть торгуете женщинами из русских селений?

— Ну нет, зачем так грубо, мы делаем самое лучшее, что могут делать люди, мы — творцы мечты. Мы исполняем самые заветные желания юных девушек, которые понятия не имеют о том, на каком поприще они хотят работать, но мечтают быть знаменитыми, богатыми и, конечно же, вечно красивыми. К нам они приходят отчаявшимися посредственностями, а через месяц, после всех формальностей, становятся предметом зависти богатых женихов всего мира.

— Звучит завораживающе. Когда в следующей жизни появлюсь на свет отчаявшейся посредственностью, обязательно обращусь к вам за помощью. Но все-таки в чем будет заключаться работа, которую вы мне предлагаете?

— Дело в том, что многие из девиц, о которых я вам рассказываю, идут к нам совершенно самостоятельно, не посоветовавшись с родителями, с женихами. А потом, после того как тайное становится явным, к нам в офис приходят разъяренные родственники и кричат, что их дочерей обманом продают за рубеж, безо всякой на то воли родителей и прочее, и прочее. Эти люди шумят, скандалят, иногда пытаются наброситься с кулаками на сотрудников фирмы. Вот пару месяцев назад отец одной из таких девушек, кстати, сейчас она у Кардена работает, денег в месяц зарабатывает больше, чем ее родители за всю жизнь видели, так вот, отец этой несчастной ворвался к нам во время съемок пробной видеокассеты, ну, нам нужны пробы, фотоагентства не будут же кота в мешке покупать, так вот, ворвался он, значит, выдернул из своих штанов ремень, сгреб дочку в охапку, задрал ей вечернее платье и выпорол.

— Прямо при всех выпорол?

— Выпорол, представляете? Так вот, нам нужен человек, который прекрасно разбирается в искусстве — а ведь это искусство, вы со мной согласны? — аккуратной драки. Дело в том, что мы наняли в охранники одного бугая, так тот очередного вопящего что-то жениха просто чуть зрения не лишил. Так о стену звезданул, что у того сотрясение мозга было и временная слепота наступила. Ну сами понимаете, куда это годится? И вот поэтому нам нужен охранник, который спокойно, профессионально, но все же жестко будет оберегать нас от взбесившихся родственников. Вы меня понимаете?

— Думаю, да.

— Вот и отлично. Я вам сейчас оставлю свой телефон, звоните, договоримся. У нас очень приличные условия, зарплата высокая, питание за наш счет.

— Хорошо, я вам обязательно на днях перезвоню.

И перезвонил ведь. Вот и служу в этой конторе.

Я сплюнул и достал вторую сигарету. Щелкнул зажигалкой, она горела неравномерно — то нормально, то почти затухала. Бензин кончался. Надо будет заправить, что ли…

К двери, возле которой я курил, подошла девушка и постучалась.

— Закрыто уже, завтра приходите.

— Ну, может, вы хоть расскажете, что конкретно нужно, чтобы устроиться? И где будет работа? Вот тут, — она вынула из сумочки вырванное из какого-то новомодного журнала объявление, — вот тут говорится, что за рубежом. А где поконкретнее?

Я вдруг понял, что почти ничего не знаю о фирме, в которой работаю. Нет, то есть имею представление, что сюда приходят девушки, их снимают на пробные видеокассеты, эти кассеты рассылаются по разным странам, а иногда и покупатели — представители от фирм приходят (почему-то вспомнилась странная фраза Андрея о ночных клиентах), потом девушек провожают за границу, и они там работают. Но как, где, сколько, как потом возвращаются назад, понятно не было. Просто не интересовался я такими вещами, в конце концов, не в фотомодели же меня пригласили?

— Ой, придите лучше завтра, обо всем и расспросите.

— Хорошо, а может, какие-нибудь данные принести? Ну, характеристику, там, или анкету какую заполнить? Я ведь языков не знаю. Это, наверное, важно? Но ничего, я быстро учусь!

— Ничего не могу сказать, я вообще-то охранник.

— Охранник? В таком костюме?

Девушка засмеялась и почему-то покраснела.

— Ну я тогда лучше завтра приду…

Поздним вечером, уже почти ночью, меня поднял с постели телефонный звонок.

— Алло, Ен, это Сну говорит. Еле-еле твой телефон нашла. Ты же где-то в Электроуглях жил?

— В Электростали, — хмуро пробурчал я.

— А, нет разницы. Слушай, у тебя переночевать можно? А то я только что вернулась, а матери с отцом дома нет, на дачу, что ли, уехали, остановиться негде.

— Да приезжай, конечно, жалко, что ли? Адрес хоть запомнишь? Федеративный проезд, дом 38. Да, это в Но-вргиреево. Квартира 6. Нет, кода нет, то есть есть, но домофон. Ты сейчас где? На Курском? Ну, через сорок минут будешь. Хотя подожди, лучше на электричку… А, не ходят уже. Ну приезжай, приезжай.

Вид, который имела приехавшая Сну, передать весьма трудно. Лицо ее узнавалось с большим трудом, копоть и несколько комариных укусов почти обезобразили его. Одежда насквозь была пропитана грязью. Земля, пыль, сажа, мазут и черт знает что еще сливались в единый плотный слой так, что разобрать происхождение каждого фрагмента было практически невозможно. Вдобавок от Сну несло невообразимой смесью ароматов всех видов, начиная от запаха дыма и кончая едкой аммиачной вонью, смрадом тройного одеколона и мерзким алкогольным дурманом. Огромные мешки под глазами и сбившиеся в комья волосы являлись своеобразным последним штришком, заканчивающим этот портрет. Полезшая было целоваться Сну вызвала во мне такую волну непроизвольного отвращения, что я даже отшатнулся.

— Так, — сказал я. — Все нежности только после того, как ты себя постираешь. Ишь, театралка-гимназистка, тоже мне, второстепенный персонаж пьесы «На дне». Мыться, я сказал!

Примерно через полчаса дверь ванной распахнулась. Вот теперь другое дело! Передо мной в моей же собственной рубашке на голое тело стояла девушка, в которую я, черт возьми, был все еще влюблен.

— Ну теперь можно и нежности, — сказал я и потянулся к розовой и весьма соблазнительной девичьей плоти.

Пока одной рукой я пытался расстегнуть себе верхнюю пуговицу на рубашке (она единственная почему-то застряла), мне постоянно вспоминалась фраза, произнесенная однажды библиотекаршей, которая работала в моей школе, сорокалетней женщиной, считающей себя при этом старой и мудрой: «Эти молодые, они ничего не умеют, даже любить не умеют, просто трахают друг друга без разбора, все равно что кролики весной». Впрочем, мысль эта мелькнула и исчезла, а вместе с ней исчез и окружающий мир…

Неудивительно, что поговорить удалось только на следующее утро. Проснувшись и согрев чай, Сну забралась под одеяло, прижалась ко мне и начала рассказывать…

— А чего же ты из лагеря уехала?

— Да, понимаешь, ребята прикатили из Петрозаводска. Тоже из наших. Экологи, их душу. Ну мы и отправились.

— Куда?

— А ты не слышал? Под Выборг. Там местный лесничий совсем обнаглел, участки леса продает под дачи и прочую муть. Ну мы решили немножко его… того… припугнуть.

— Как?

— Да думали, приедем, дом его подпалим слегка. Потом намекнем: мол, не хочешь неприятностей с природой — не торгуй ею…

— Идиотская идея.

— Да знаю уже. Все-то еще круче получилось. Приехали, все нормально, устроились поблизости, небольшой лагерь разбили. Просто чтобы понаблюдать, присмотреться. Ну, день следили, два следили, хотели уже на следующий день за дело приниматься, а тут машина подъезжает, оттуда крутой такой чувак вылезает, весь в золоте, голова бритая. Ну явно покупать приехал. А Кузька и говорит, мол, у меня фотоаппарат есть, сейчас мы эту гниду с поличным поймаем. Подкрался к дому, смотрит, фотоаппарат достал, приготовился. А минут через десять бледнеет и нас зовет. Мы подбегаем и видим — этот лысый вовсе не покупает-продает, а с лесником сношается. Не, понимаешь прикол? Наяривает его за милую душу, будто тот баба какая могучая. Ядреный русский мужик, бля. Ну, Кузьке-то что, он это дело сфоткал, а мы продолжаем дальше смотреть, чем закончится. Ну, закончили они, значится. Сполз этот новорус с лесника, оделся и деньги ему протягивает. Платит, блин. Простились они, лесник его на прощание в щечку поцеловал. Просто абзац! Тут я и не выдержала, дернула через кусты, через дыру в заборе наружу, и выворачивает меня. Полчаса, наверное, кишки наружу давила, еле успокоилась. Послала ребят своих в задницу и домой решила рвануть. Денег, правда, ни копейки, так Кузька мне на дорогу дал, а сами они остались, решили с того бритоголового за молчание потребовать.

— Ну-ну! — Я хмыкнул, прикидывая, сколько времени прошло с момента расчленения славного эколога Кузьмы глупым голубым бритоголовым. Видать, много уже. Охо-хонюшки! Велика Россия, а жрать нечего…

— Так вот, послала я это дело, и домой. А в электричке Джюси встретила с друзьями, так они меня в Евпаторию позвали, сказали, там вино, солнце и все такое. Ну что, поехала. Ой, как обратно добирались… без мата не вспомнишь, впрочем, ты же видел, какая я была симпатичная. Короче, достали меня все эти экологи, дубье дубьем, несколько патриотических слов и граната в заднице.

— А как же клуб, Брат Ветер? — ехидно поинтересовался я.

— Так ты и это не слышал? Посадили Братца нашего. То есть не посадили еще, но пока в Бутырке сидит, суда ждет. Его на улице остановили, а у него в рюкзаке несколько гранат было. Настоящих. Они же хотели взорвать какое-то очередное строительство.

— Круто. Ну и чем теперь заняться думаешь?

— Да не знаю. Летом еще место было, газетами торговать на Охотном. Может быть, все еще свободно.

— Чтобы такое место да пустовало? Заняли небось.

— Ну ничего, что-нибудь придумаем.

— А я вот тут на фирме работаю. — Мне жутко не хотелось говорить это, но я общался с людьми, знал, что в Москве приличной работы нет, а помочь Сну хотелось. — Они девушек за границу работать устраивают.

— Да кому я нужна за границей-то? Не-а, это не по мне. А что за работа?

— Фотомодели, кинопробы… Да я не знаю точно.

— В фотомодели? — Сну расхохоталась. — А знаешь, какой-то панк в этом есть. Но к сожалению, бред сивой кобылы. Не потяну я на фотомодель. Сегодня лучше похожу, посмотрю, может, газеты стоят, меня дожидаются.

— Да ничего ему говорить такого особого не надо. Скажешь, мол, по объявлению пришла. В журнале прочитала, работу дают. Человек-то он гнилой, может, приставать начнет… Но чего я тебе все это объясняю, чай, не сегодня родилась, пара дней тебе вроде есть.

— Фи, приличным девушкам об их возрасте не намекают, — рассмеялась Сну, взмахнула волосами и еще раз меня чмокнула. — Ладно, я пошла, а ты смотри, сторожи хорошенько. Можешь меня пока поругать, чтобы все хорошо получилось.

Она поднялась по лестнице, а я вздохнул и сел читать платоновский «Чевенгур», в очередной раз восхищаясь умением писателя в свое время предсказать тяжелую ситуацию, сложившуюся сейчас в стране. Минут через тридцать на лестнице послышались шаги Сну.

— Ну как?

— А ты зря, весьма милый этот ваш Павел Михайлович. И почти не приставал. Минут десять рассказывал, какой он замечательный бизнесмен и вообще человек, еще десять посвятил долгому описанию, какая у него хорошая фирма, оставшееся время расписывал мои радужные перспективы, если я соглашусь с ним сотрудничать. Послезавтра пробы.

Следующая неделя просвистела для меня как в приятном сне. Пробы у Сну прошли без эксцессов, фирма послала какие-то запросы, я плескался в спокойной жизни. Надо сказать, что я и не ожидал, что наличие женщины в доме настолько увеличивает комфорт. Например, такая мелочь, как вещи, которые сами собой оказываются выстиранными, экономила тьму времени. Получив очередную месячную плату, хозяйка квартиры, семидесятипятилетняя старушка, даже похвалила меня как образцового квартиросъемщика за то, что дом содержится в таком порядке, и в связи с этим увеличила квартплату «всего на сорок процентов, сами понимаете, два человека — это не один человек, хотя место вы и занимаете одно». Короче, дни шли приятно и спокойно. И наконец через две с половиной недели Павел Михайлович соизволили позвонить и сообщить, что прибыл заказ, нужно оформлять билеты и лететь…

Прощания не получилось. Меня, как к тому времени случалось неоднократно, задержала работа. Андрей все чаще и чаще уходил в запой и пропускал службу. По какой причине его до сих пор не выгнали, я не представлял, но вынужденное продление рабочего дня на смену потихоньку доставало, хотя сверхурочные платили по полной программе. С такими темпами через полгода я смог бы купить себе машину, да причем не самую хреновую.

Не то чтобы работа была особо пыльная, хотя как-то исполнять свои прямые обязанности, а именно охранять Михалыча от нежеланных гостей, было нужно раз в два-три дня, не чаще, ну еще несколько раз в день приходилось объяснять непонятливым дамочкам, где находится офис. Остальное время я лежал на диване и смотрел телевизор, а после того как начальство расщедрилось на видеосистему с камерами наблюдения, появилась возможность даже смотреть кассеты, благо пункт проката их был рядом. Но тем не менее мне не очень нравилась эта служба. Я скучал и от этого тупел.

Сну улетела. Да, она обещала «поработать годик и вернуться, чего беспокоиться, не навсегда же». Но вот уже неделю я по вечерам напрасно ждал ее звонка и искренне хотел бы узнать, как же она устроилась, на каких подиумах мира можно теперь увидеть ее ножки.

Как-то раз я обедал в местной забегаловке и мне удалось завязать «невзначай» разговор с Михалычем на тему возможности связи родителей с отправленными вдаль от дома девушками. На это Михалыч ответил мне, что «девушки постоянно в разъездах, связаться с ними невозможно, Европа большая, так что ждите, пока сами позвонят». Этот ответ настолько совпадал с той фразой, которую охранников заставляли учить для ответов надоедливым родителям, что я даже обиделся. В конце концов, можно же выяснить, какая именно компания взяла на работу ту или иную девушку, позвонить туда, благо связь ныне дешевая, и все узнать. Разве это сложно? В ответ на подобное замечание Павел Михайлович замялся, начал говорить что-то о том, что это целая сеть фирм, что неизвестно, в какой из филиалов конкретно кто попадает, что… и вообще мое, Еново, дело охранять, а не лезть в дела фирмы.

Михалыч оставил недопитым кофе и удалился, сильно меня озадачив. Чего это он так взбеленился? Скрывает что-то… Ладно, 8 конце концов, будет жива — позвонит сама, а уж в живучести Сну я был уверен…

Конец записи 264753-Е

ГЛАВА 15

Услышав короткий стук в дверь, охранники облегченно вздохнули — они до сих пор не могли взять в толк, зачем это старый Инал вдруг вздумал лично поглумиться над пленником. Лязгнул отодвигаемый засов, и, к их великой неожиданности, дверь резко распахнулась. На пороге возник раскрасневшийся Ен. Пленник крепко держал перед собой мастерски изображающего крайний испуг старика Магомедова, приложив к его яремной вене кривой самодельный нож.

— К стене, сволочи! — истошно заорал Ен. — Живо бросайте оружие, а не то вмиг порежу вашего аксакала на дюжину маленьких аксакальчиков! — И он в подтверждение своих слов еще больше надавил на лезвие.

— Слушайтесь его! — прохрипел Магомедов. — Слушайтесь, заклинаю вас Аллахом!

Боевики растерянно швырнули автоматы на пол и остались стоять, неуверенно переминаясь с ноги на ногу.

— Я сказал — к стене, суки! — крикнул Ен.

— Ради Аллаха, делайте, как он говорит! — повторил старик, судорожно закашлявшись.

— Руки на стену, ноги расставить! — приказал Ен. Оба охранника послушно уперлись в стену руками, расставив ноги. Ен наспех обыскал их, выудив из кармана одного из боевиков связку ключей.

— А теперь — в камеру!

Заперев обоих боевиков в той самой камере, где он только что разговаривал с Магомедовым, Ен поднял с пола оружие и потащил старика назад по коридору.

— Не забудь, Евгений, ты мне обещал, что не тронешь сейчас ни одного чеченца! — тихонько прошептал старик.

— Не волнуйтесь, дядя Инал, не забуду, — ответил Ен.

Вскоре они добрались до дверей той самой комнаты, в которой находились двое других «гостей» Дениева. Ен, отпустив старика, начал лихорадочно рыться в ключах, пытаясь определить, который из них подходит к замочной скважине.

— Скорее! — шепотом торопил его Магомедов.

— Ничего, время еще есть, — ответил Ен, постаравшись придать своему голосу возможно более уверенное выражение. Правда, судя по всему, чеченцы еще не спохватились, но в конце концов они неминуемо должны были либо обратить внимание на отсутствие своих товарищей, либо услышать их приглушенные крики и стук в дверь, которую они теперь тщетно пытались выломать.

Наконец один из ключей послушно повернулся в замке, и Ен рывком распахнул дверь. Его сокамерники сощурились от яркого света.

— Скорее, уходим! — коротко скомандовал Ен. Валять комедию было уже некогда. Теперь перед ними стоял не молоденький неопытный лейтенантик, а хорошо обученный боец лучшего подразделения во всей стране, готовый к самым решительным действиям. Быстрыми и точными движениями он аккуратно перерезал веревки на запястьях и голенях пленников.

Первым опомнился Воронцов. Легко вскочив на ноги, он метнулся к дверям, но, завидев Магомедова, остановился в недоумении.

— А это кто? — удивленно спросил он.

— Он с нами, — быстро пояснил Ен. — Торопитесь, у нас мало времени. Вопросы задавать будете после, а пока держи! — И он кинул Воронцову автомат. — Умеешь пользоваться?

— Гм… — Воронцов не совсем уверенно пощелкал затвором. — Я автомата в руках с институтских времен не держал. Вот уж не думал, что вся эта чушь с военной кафедры мне пригодится!

— Вы, главное, держите его поувереннее и постарайтесь не стрелять без крайней необходимости. Нам сейчас надо поднимать как можно меньше шума… А вы почему не выходите, господин пресс-секретарь?

— Дурачье! — зашипел Хрущев, не делая ни малейших попыток подняться и даже еще сильнее съежившись на стуле, словно стараясь слиться с ним. — Вас сейчас перестреляют как котят. А все потому, что у этого сопляка, видите ли, смелость в жопе заиграла!

Черт с ним, пусть подыхает, но ведь вы, Степан, умный человек! Вы должны знать, что заложники прежде всего должны сидеть и не рыпаться. Вас же всех убьют, понимаете? Всех!

Лицо Воронцова медленно покраснело, по шее забегали желваки. Он рывком поднял Хрущева за галстук и встряхнул, как куль с мукой.

— А ну пошел живее, господин хренов, не то я тебя сам сейчас шлепну! Считаю до трех и стреляю!

Он швырнул его в угол и поднял автомат. Лицо Хрущева посерело от страха, он поднял дрожащую руку, словно пытаясь заслониться от пули.

— Вы не посмеете! — жалобно залепетал он. — Это вам так не сойдет с рук! Я буду жаловаться!

— Раз! — спокойно сказал Воронцов.

— Степан! — умоляюще зашипел Хрущев. — Ты не сделаешь этого, ты же всех нас погубишь!

— Надо поторапливаться! — напомнил Ен. Он стоял у двери, готовый вмешаться в любой момент.

— Два! — Степан передернул затвор и прицелился.

— Хорошо, я согласен! — Хрущев торопливо поднялся, отряхиваясь от пыли. — Но имейте в виду, я вас предупреждал!

— Заткнись и иди, — оборвал его тираду Степан, грубо подтолкнув к выходу. И добавил вполголоса: — Трус.

ГЛАВА 16

На выходе из коридора Ен опять приставил к горлу Магомедова нож, имитируя захват заложника, и они двинулись дальше. Следом за Еном уныло плелся господин пресс-секретарь, которого периодически нещадно тыкал под ребра дулом автомата замыкавший шествие Степан Воронцов. Следуя указаниям старика, они спустились по лестнице, по счастливой случайности не обнаружив никого, кроме совершенно пьяного чеченца. Прислонившись к холодной батарее, он меланхолично блевал под подоконник, так что ему было явно не до них. Перед следующим коридором Ен приказал своим спутникам стоять и ждать, а сам неслышно проскользнул вперед. Через несколько секунд он вернулся и сделал знак следовать за ним.

— Осторожно, не споткнитесь, — прошептал он, показав на валявшиеся в проходе два бесчувственных тела. Старик озабоченно посмотрел на них. Удостоверившись, что оба чеченца дышат и лишь оглушены, он успокоился и повел своих спутников по коридору. Свернув за угол, они спустились еще на половину лестничного пролета вниз и оказались у деревянной двери с узенькими стеклянными окошечками.

— Запасной выход, — шепнул Магомедов.

Ен тихонько потянул за облезлую ручку и удостоверился, что дверь надежно заперта. О том, чтобы пытаться пробиться через главный вход, не могло быть и речи — в таком случае им пришлось бы иметь дело со всеми боевиками Дениева.

— Ну вот, я же вас предупреждал — заныл сзади господин пресс-секретарь и тут же коротко ойкнул от несильного удара прикладом. Перехватив автомат поудобнее, Воронцов прошептал на ухо Хрущеву самым медовым голосом, на который был способен:

— Еще раз повторишь — пристрелю. Понял?

Господин пресс-секретарь судорожно кивнул.

— То-то же, — удовлетворенно отметил Воронцов. — Будь паинькой, и все выйдет как надо.

Ен тем временем старательно ковырялся в замке тем самым кривоватым ножиком, который передал ему Магомедов. Ножик был ржавым и тупым, так что, промучившись с минуту, Ен старательно обломал лезвие и принялся аккуратно орудовать получившимся осколком. Наконец его усилия увенчались успехом. Замок тихо щелкнул и открылся.

— Ну надо же, чему вас в офицерском училище учат! — уважительно сказал Воронцов, наблюдая, как ловко Ен справился с работой взломщика. — Профессионал!

Аккуратно поддерживая дверь, чтобы она не скрипнула, Ен отворил ее. В лица беглецам пахнуло полуденным жаром раскаленного асфальта. Осторожно высунувшись наружу, Ен огляделся. Запасной выход Дома пионеров открывался на небольшую улицу, по обеим сторонам которой тянулись развалины брошенных домов. Очевидно, население при начале бомбежек покинуло поселок. Чеченцы укрылись у родственников в других селениях либо ушли воевать, а русские жители возвратились в Россию, чтобы пополнить там не менее многочисленную армию нищих беженцев без жилья и работы. Откуда-то справа раздавались голоса, орущие какую-то песню на непонятном языке. Ен мысленно оценил возможность быстро перебежать улицу и уходить развалинами домов. Это было возможно, но опасно и, главное, заняло бы слишком много времени. Ясно, что у Дениева по таким вот наполовину развалившимся зданиям расположено достаточно наблюдательных пунктов, так что они ежеминутно рисковали бы нарваться на один из них. К тому же Дениев скорее всего скоро обнаружит их побег и примет соответствующие меры. Тогда без жертв явно не обойдется, а гибель правительственных заложников означала фактический провал операции и ставила под удар все подразделение. Оставалось лишь искать другой, более эффективный способ бегства.

Ен начал быстро вспоминать и анализировать все, что он видел с момента приезда к Дому пионеров. Итак, они останавливаются неподалеку от главного входа. Боевики окружают автобус и по одному выпускают пассажиров, подгоняя их прикладами по направлению к главному входу в здание. Они обогнули разбитую вышку, далее двинулись параллельно аллее с гипсовыми фигурками пионеров и прошли мимо транспортной стоянки прямо к дверям. Стоп! Вот на эту-то стоянку им и надо. Ен нахмурился: направляясь ко входу в здание, он успел зафиксировать, что возле стоянки находилась постоянная охрана, к тому же у главного входа толпились несколько праздно шатающихся террористов в полном боевом снаряжении. Он оглядел своих спутников — бледного Воронцова, державшего автомат, как ребенок куклу, Хрущева с трясущейся челюстью и старика Магомедова. Да, с такой армией в лоб стоянку не возьмешь.

Ен аккуратно закрыл дверь.

— Ждите меня здесь, — коротко приказал он.

— Ты куда? — промямлил Хрущев.

— Наверх, — ответил Ен. — Никуда не двигайтесь. В мое отсутствие Степан остается за старшего.

Последнюю фразу он сказал, уже поднимаясь по лестнице. Глаз привычно нащупывал ориентиры пройденного пути. Вот лежат отключенные боевики. Ен подбирает валяющиеся на полу два автомата и вставляет в них обоймы, которые он предусмотрительно вынул ранее. Теперь где-то здесь должен быть пьяница. А вот и он — мирно похрапывает, свернувшись клубочком прямо на ступенях. Ничего, скоро он проснется, скоро они все проснутся. И это пробуждение будет не из приятных. А вот и их бывшая камера. Из-за дальней двери все еще доносятся приглушенные вопли.

Ен зашел в место своего недавнего заключения и тихо прикрыл дверь. Укрепить оба автомата на решетчатом изголовье кушетки и надежно примотать их обрывком веревки было делом нескольких секунд. Теперь ему предстояло найти подходящий груз. Взгляд Ена остановился на стуле, к которому еще час назад он был надежно привязан. Сейчас этому стулу предстояло оказать ему куда более полезную услугу. Удалив остатки пластмассового плафона с лампочки, болтавшейся под потолком, Ен выбрал самый длинный из веревочных обрывков, валявшихся на полу, и аккуратно привязал его одним концом к проводу у основания патрона лампочки, а другим — к стулу, который повис в воздухе. Теперь предстояло поторапливаться — по расчету Ена, на то, чтобы веревка, касающаяся раскаленной лампы, успела истлеть и оборваться, уйдет всего лишь несколько минут. Он быстро соединил другим обрывком веревки курок автомата с висящим стулом, использовав ножку стола как импровизированный блок. Привязав подобным образом спусковой крючок второго автомата к дверной ручке, он осторожно закрыл за собой дверь и быстрыми неслышными прыжками понесся по коридору. Если его расчет окажется верным, он успеет к запасному выходу до начала тревоги. В таком случае боевики, услышав автоматную пальбу, скорее всего ринутся на звуки выстрелов, а он, воспользовавшись суматохой, может успеть добраться до автостоянки. Ену не нравилось такое изобилие слов «если» и «может быть», но он понимал, что сейчас выбирать было не из чего.

— Ну как? — спросил его Воронцов, когда слегка запыхавшийся Ен вернулся в их временное убежище под лестницей.

— Все отлично, — ответил «лейтенант». — Сейчас начнется большой переполох.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — осторожно заметил Магомедов. Старик за последние полчаса заметно сдал. Лицо его посерело, и он поминутно хватался за сердце.

— Переполох! Он вызовет переполох! — заныл Хрущев. Отсидевшись, он вернул себе часть былой самоуверенности, отряхнул костюмчик и теперь злобно буравил Ена глазами, уверенный, что сопливый желторотый лейтенантик своими неумелыми действиями вот-вот их всех погубит.

В этот момент, словно подтверждая его наихудшие опасения, где-то наверху послышалась длинная автоматная очередь, и через несколько секунд весь бывший Дом пионеров уже загудел, как потревоженный улей.

— Ждите меня здесь! — второй раз за день распорядился Ен и выскользнул за дверь.

Добраться незамеченным до стоянки для Ена не составило большого труда. Как он и ожидал, в ставке Дениева воцарилась сумятица. Несколько раз хлопнула дверь главного входа, послышались крики и короткие лающие распоряжения. Затем через небольшой промежуток времени резко тявкнул второй автомат, а через мгновение его заглушил душераздирающий вопль.

«Выходит, ловушка сработала», — краешком сознания отметил Ен. Он уже заметил единственного оставшегося охранника стоянки. Сейчас он растерянно озирался, не зная, что ему делать — то ли бежать помогать товарищам, то ли продолжать спокойно охранять свой пост, словно ничего не произошло. Ен тем временем проскользнул между двумя броневиками, с сожалением отметив, что проникнуть в любой из них они не успеют. Теперь он находился прямо за спиной часового. Короткий удар — и Ен аккуратно опустил обмякшего чеченца на землю. А вот и машина, словно специально припасенная для них. Ен перемахнул через дверцу военного джипа с открытым верхом. Черт, горючки не хватит и на тридцать километров. Он оглянулся. У входа царила суета. Кто-то вбегал, кто-то выбегал из здания, слышались выкрики. Нет, времени выискивать новую машину нет. Если удастся оторваться, бензина вполне хватит, а если нет, то все равно он не понадобится. Сломав нижнюю часть приборной панели под замком зажигания, он соединил два искрящих проводка. Заворчал двигатель. Ен нажал рычаг переключателя скоростей и плавно нажал на педаль газа. Джип рванул с места. Теперь его наверняка заметили, и надо было спешить. Ен быстро развернул машину, пытаясь выехать за угол. Не отпуская руля, он низко присел, чтобы голова едва выступала над бронированным корпусом автомобиля. Как выяснилось, не зря. Послышались выстрелы, и на дверце одна за другой появились несколько уродливых свинцовых клякс. Однако Ену уже удалось вырулить по площади в направлении переулка. Из-под колес брызгали во все стороны комья раскисшей земли. «Только бы не застрять, — крутилась в голове Ена шальная мысль. — Только бы не застрять…»

Наперерез ему уже бежали террористы. Целиться было некогда, и Ен, схватив свободной левой рукой автомат, дал наугад короткую очередь поверх голов. Почти все боевики тут же залегли. Ен представил себе, как они валяются теперь на земле, уткнувшись носом в липкую грязь, и испытал нечто вроде злорадства. Ему не доводилось до сих пор бывать в подобной перестрелке, и раньше он опасался, что ему может помешать в ответственный момент страх смерти. Что ж, страх действительно был, но он тонул в налетающей волне пьянящего азарта и боевой злобы. В эту минуту он ненавидел своих врагов. Одному из чеченцев почти удалось добежать до автомобиля, он вскинул автомат, но Ен резко крутанул руль, и террорист, гулко ударившись о левую дверцу, отлетел в сторону, размахивая руками, как игрушечный паяц. Ен завернул за угол и резко притормозил у двери запасного выхода, едва не чиркнув по стене широким бампером.

— Залезайте! Живее! — крикнул он во весь голос, выпуская остатки обоймы назад — туда, где в поднятой пыли метались тени и, сверкали огоньки выстрелов.

Первым в джип с неестественной для него резвостью запрыгнул Хрущев, затем пошли, пригибаясь, Воронцов с Магомедовым. Степан, закинув в автомобиль оружие, подсадил старика и сам грузно перевалился через борт уже двигающегося джипа.

— Пригнитесь и стреляйте поверх голов! — приказал Ен, вцепившись железной хваткой в руль, и автомобиль понесся стрелой по улицам мертвого города.

Из протокола гипнообследования Ена, архив группы «Д», код 264754-Е

— Нет, ну достала меня эта сука! Какое, блин, ему дело до того, что там со мной происходило. Мудак гребаный, пусть радуется, что я вообще прихожу на работу. Ну нет меня, так ты же все равно отсидишь мою смену, только денег больше получишь. У тебя же нету, бля, этой суки, жены. Она же, сука сраная, из тебя жилы не тянет, жизнь тебе не калечит. Я бы, может, тоже хотел бы все время тут быть, всякую порнуху смотреть, так нет, прихожу, как человек, домой, а тут она…

— Так сказал бы жене, мол, ты на мою зарплату живешь, молчи, мол. Она же сама не работает?

— Работает, блин, как же! Если бы она работала, то у этой шлюхи не было бы времени жопой вилять.

— Андрей, а почему ты не разведешься? Детей же у вас нет.

— А что? Как в следующий раз достанет меня, сука, так и разведусь! Или вообще дома больше не появлюсь. Тут буду жить! И клал я на твоего Михалыча!

— Ну почему моего? Я его тоже не особо выношу.

— Да? Вот только не надо мне мозги трахать. Думаешь, не знаю, какие вы тут дела проворачиваете? Пидо-ровы дети все вы, со своим Ксепом.

— Каким еще Ксепом?

— Вот только не надо, а то я не знаю, кто тебя, падлу, сюда устроил? Кселофонт Петрович, едрить его мать душу и всю его охрану. Тоже мне, блин, благодетели, спасители мирных девушек. Да ну вас всех на хер с вашим Ксепом! — крикнул Андрей, махнул рукой и упал на кровать.

— Постой, расскажи ты толком, кто такой этот Keen? Но Андрей уже спал.

Я вышел на улицу покурить. Уже давно мне казалось, что здесь творится что-то неладное — какие-то ночные клиенты, появляющиеся ниоткуда и исчезающие в никуда, зарубежные компании-призраки, с которыми невозможно связаться, неизвестный Keen, который якобы занимается махинациями, хер его знает, кто это такой. И Сну что-то не звонит… Надо будет разобраться со всем этим…

Вернувшись в каморку, я увидел, что Андрей куда-то ушел, вероятно, проснулся и решил пойти еще добавить. Мало ему, видишь ли. Время подходило к вечеру, пора было собираться домой, а посему в сумку полетели просмотренные видеокассеты — по дороге заглянуть бы и сдать, чтобы денег за ночь не платить.

На лестнице послышались шаги. Я увидел Михалыча, ведущего под руку миловидную блондинку, явно весьма доступного поведения.

— Ну пока, Ингуша, до завтра, рыбонька.

— А тортик?

— Тортик будет, но только завтра. Ты какой хочешь тортик? Я завтра в «Прагу» съезжу, там у меня знакомый на заказ сделает. С мороженым, вишнями, персиками, с вареньем из земляники, хочешь?

— Хорошо. Я буду ждать. До завтра. — Девушка кокетливо мне улыбнулась, открыла дверь и выскользнула.

— А где Андрей? Ушел, что ли?

— Да кто его знает, был тут, я вышел покурить, он ушел.

— Сколько раз просить, кури прямо здесь. Вдруг что случится, ты можешь понадобиться.

— Ну, через дверь незаметно не пройдут, я около нее стою.

— Много ты знаешь, как сюда пройти можно! Впрочем, что я тебе хотел сказать… Андрей что-то совсем сдал в последнее время. Ты его ночью подменить не можешь, пока мы кого-нибудь найдем?

— Ночью? Да я и так через день в две смены дежурю за Андрея вашего! Чего вы его не погоните?

— Да жалко придурка, больше же его никуда не возьмут. Ну-ну, скоро еще пару человек на охрану найдем, тогда все нормально будет. А пока подежурь, будь другом, тройной дневной оклад за ночь кладу.

— Тройной?.. — Я задумался. Все равно нужно как-то понять, что в этой шараге творится, а ночью это сделать легче.

— Ну хорошо, четверной. Всего на пару недель-то, да и то не каждый день.

— Ладно. Завтра смогу, сегодня мне домой звонить надо.

— Хорошо. Значит, до завтра.

Вечером следующего дня я запер дверь изнутри и сел смотреть футбол. Михалыч с какой-то барышней уединился наверху, уборщица мыла лестницу.

Приблизительно часов в одиннадцать вечера в дверь позвонили. Я взглянул на монитор и увидел человека, который пригласил меня на эту работу, Владислава. На всякий случай подобрав с пола электрошоковую дубинку (более серьезное оружие иметь запрещалось), я подошел к двери и открыл ее.

— О, старые знакомые! Евгений Николаевич, если не ошибаюсь? Что-то я впервые вас ночью тут вижу. А мне нужно поболтать с вашим шефом.

— Он наверху. — Я сплюнул. — Совокупляется.

— Да? Ну, это хорошо. Значит, разговор душевный получится. Я пройду?

— Сейчас, спрошу, как он там. Подождите.

Я поднял телефонную трубку и ударил по кнопке.

— Ну что еще?

— Владислав пришел. Поговорить хочет.

— А, ну что же, если человек хочет, почему бы его не удовлетворить (из трубки послышался женский смех). Пусть проходит. Ингусик, ну не балуйся, ну чё ты…

— Проходите.

Я хотел уже было положить трубку, как услышал, что из нее что-то шумит. Быстро приложился ухом к динамику, закрывая другой рукой микрофон. Так я и думал! Инга своими поступками (интересно, чего она там такого сделала?) отвлекла Михалыча, и он забыл отключить громкую связь. Мне, человеку, который искренне хотел разобраться, что за странные вещи творятся в их конторе, это было только на пользу.

— Инга, подожди в другой комнате, мы поговорить должны тут с одним человеком, а он тебя стесняться может.

— О, стеснительный, милашка! А я очень люблю стеснительных.

— Хорошо-хорошо, я потом тебе его номер телефона дам, полюбишь. А пока дай поговорить с человеком.

— Ну ладно, но только недолго, а то я по тебе соскучусь.

Щелкнул дверной замок. Секунд через пятнадцать раздался стук в дверь.

— Ну заходи-заходи, страдалец ты наш.

— А чё страдалец, я сейчас у Ксепа был, он тебя вызывает. Вот ты — действительно страдалец.

— По поводу чего вызывает?

— Да все насчет вчерашнего.

— Так, ты разболтал? Убью, сука!

Ен услышал стук передвигаемой мебели.

— Да ты чё, Михалыч, не я, я же сам из-за этого башку под топор кладу. Какая-то падла из моих ребят вчерашних доложила. А может, и шофер, что-то он сегодня на работе не появился, мать у него, видишь ли, заболела.

— Так, шофера найти и наказать. Длинные языки хороши только для поисков дороги в Киев да при минете. А узнаю, что ты причастен, сам понимаешь, хана тебе. Что еще Keen говорил?

— Да ничего особенного, сам же знаешь, начало месяца, ему ни до чего нет дела, только с ментами бы расплатиться. Слава Богу, тут пока все в порядке.

— Ладно. Теперь рассказывай, как оно вчера закончилось.

— Ну чего, отвезли в Кузьминки, там на лавочку положили, и кранты.

— А чего так далеко? Поближе парков нет?

— Ага, вот теперь я буду такие дела черт-те знает где проворачивать. А тут места знакомые. Тихо-мирно приволокли, вроде пьяный, да потом точно утром хватятся, дворники там обязательные. Тебе что, нужно, чтобы нас замели? Или чтобы его месяц не нашли и менты к нам пожаловали с дружеским визитом?

— Ох, Владя, попадешься ты когда-нибудь на знакомых местах! Ладно. Теперь к тебе вопрос. Тут мне рассказывали, что ты девчонок пробовать пытаешься.

— Да не один ли хер, месяцем раньше, месяцем позже, все одно попробуют.

— Так, чтобы я больше о таком не слышал. Понятно? Тебе с Ксепом проблем не хватает?

— Да, не хватает. Может, ты поделишься? Моралист, блин. Сам баб водишь гурьбой, а мне что? Дрочить на фотографию Галины Салтыковой?

— Во-первых, она Ирина. А во-вторых, я своих вожу, а на товар не зарюсь.

— Вот только не надо. Думаешь, мне Андрей, земля ему кирпичами, не рассказывал?

— Все. Дорассказывался. Значит, так, Владя. Я сказал — не лапь, значит, не лапь. Твой номер — шестой. Сиди и дружи. Ясно?

— Да шел бы ты! Блюдун нравственности, блин. Завтра чтобы к шести у Ксепа'на ковре был. Понял?

Снова раздался стук двери, и я аккуратно, но быстро положил трубку.

— Здравия желаю, командир. Удачной службы.

Владислав вышел.

— Всего доброго, всего доброго.

Да, местечко-то совсем странное…

* * *

Местечко и вправду непонятное.

Почему я не могу уснуть? Проснулся в шесть утра, весь день на ногах, ночью вахту отстоял, а заснуть не могу. А вот тебе урок, не работай в таких заведениях. Странное место… Брр! Что-то я совсем зациклился. Что там они говорили? Keen какой-то… Какого хера тут этот Ксело-фонт Петрович влез? Кто он такой? Где-то я уже слышал это имя… Что-то такое Андрей говорил про Кселофонта, который вот где у него. А я-то тут при чем? От Ксепа и Михалыча, видишь ли, засланец… Ну да, все мы от Ксепа пришли и к нему уйдем, вот только знать бы, кто он такой! Что там еще Владислав говорил? В Кузьминки кого-то отвезли… Нельзя, чтобы не нашли. Кого нашли? Убили они, что ли, кого-то? Нет, это я выдумываю, нервы сдают. Скорее всего щенка какого в парк подкинули, авось кто подберет… Хотя нет, «вроде пьяный» — про щенка? Ой, что-то темнят они… Как говорил Андрей: «Какие вы тут дела проворачиваете?» А какие? Благодетели, спасители мирных девушек. Ню-ню… Ладно, явно пора спать.

И уже отходя ко сну, я встал, подошел к настольному календарю и написал там маркером: «Узнать, кто такой Ксеп». И я сделаю это.

Несколько лет назад, когда я шастал с помощью модема по узлам рассылки информации, так называемым ББС, то там на «доске вопросов и ответов» кто-то написал замечательный вопрос: «Ребята, а расскажите мне, где в нашем городе находится, «черный рынок», и как до него проехать?» Мы тогда с друзьями долго ржали над этим объявлением. Каким нужно быть кретином, чтобы думать, будто «черный рынок» — это что-то вроде площади, где стоят бабуськи и из-под полы торгуют оружием, наркотиками… Потом я понял, что зачастую оно практически так и бывает, но сейчас мне самому не помешала бы информация, где в Москве можно купить вещи, применение которых немного отличается от разрешенного по действующему законодательству. Например, пригодился бы «жучок», который, как я читал в каком-то журнале (в «Науке и жизни», что ли?), можно элементарно всунуть в электрическую розетку, и никто этого не заметит, разве что специально проверять будет. Писали, что с помощью таких «жучков» недавно в Одессе целую группу нацистов-сатанистов поймали. Утка наверняка, а может, и вправду. Народ нынче поклоняется всякой чуши…

По дороге на работу завернул, сделав при этом солидный крюк, в «Электротовары» на Дзержинке. Там, слава Богу, даже при нашем дефиците всегда можно купить столь необходимую в хозяйстве вещь, как набор отверток.

Не зря в свое время я увлекался электротехникой. Пошел бы, как советовала мать, в психологи, что бы сейчас делал? Уговаривал бы Михалыча открыть мне главную военную тайну? Во-во. Туда бы он меня и послал. А так все просто: проскочить во время обеда в кабинет босса, отвернуть крышку коммуникационного аппарата, подогнуть контакт выхода «микрофон — охрана», вывернуть на миллиметр лампочку индикации ответа, и что получаем — мой любимый босс будто бы постоянно меня на связь телефонную приглашает (в реальности этого еще ни разу не было, поэтому я не боялся, что Михалыч что-то засечет). Теперь, если я захочу подслушать, что в его кабинете творится, достаточно просто у себя на пульте кнопку ответа нажать да в трубке послушать. Поскольку лампочка, сообщающая, что на той стороне провода ответили, вывернута, то он ничего и не узнает. Нам нельзя ждать информации от Михалыча. Взять ее у него — наша первостепенная задача. Нечто похожее еще дедушка Ленин говорил.

Вечером Владислав опять позвонил в дверь. Я впустил его и уже безо всяких расспросов вызвал Михалыча. Тот дал «добро», и я пропустил гостя. Пора было посмотреть, как действует моя система. Еще днем в систему коммуникаций было введено одно ма-а-аленькое усовершенствование. Один из видеомагнитофонов, который записывал все, что происходит на чердаке здания, все равно был абсолютно бесполезным — я обычно смотрел с его помощью фильмы. Поэтому сегодня я провел к его аудиоканалу провод, соединив его с динамиком коммутатора. Так даже без аудиомагнитофона я мог записывать весь звук, доносившийся из комнаты Михалыча. А запись того стоила…

— Ну что, нашли его?

— Кого?

— Да дружка нашего, что в Кузьминках.

— А хрен его знает! Я что, дворником там работаю или ментов пасу?

— Так выясни, мать твою. Если тело пролежит с неделю, если жена его поднимет хай, у мусоров начнется брожение. Они спросят ее, где работал Андрей Васильевич Рыжов, и что дальше? Где он работал? У нас работал. Тебе менты в этом доме нужны? Мне — нет.

Моя правая рука почему-то перестала меня слушаться и сползла вниз. Значит, убили Андрея. За что? Что-то знал или деньги виноваты? А если знал, то что именно? Он исчез сразу после того, как начал кричать что-то про темные делишки Ксепа. А что еще там могло быть?.. Господи, слава тебе, что у Андрея сирот не осталось… А жена его что же?.. Боже, как же это?.. Андрей…

— …сегодня обязательно проверь.

— Хорошо, я позвоню Полине, она все равно рядом живет.

Послышался звук набора номера.

— Полина? Да, Полина, я тут закончил работу пораньше, решил тебе позвонить… Угу, сколько угодно. Тут, говорят, рядом с тобой, где-то в парке, ресторанчик какой-то открыли… Что? Корейская кухня? Да Господи, чем плоха корейская кухня! В конце концов, русская собачина лучше любой собачины в мире… — Владислав хмыкнул. — Только лучше в одиннадцать. Зайду, я помню, где ты живешь. Пятьдесят шестая квартира, помню… Хорошо-хорошо, все будет в порядке. Ладно.

Трубку положили.

— Да, Славутич, везде у тебя баба найдется подходящая.

— Ну а почему бы и нет? Совмещаю приятное с полезным. Сегодня пойдем в ресторашку, по дороге и на скамеечку взгляну, где наш жмурик прохлаждается.

— Типун тебе… Надеюсь, не прохлаждается.

— Я тоже надеюсь. Кстати, а второй твой, Ен который, чего у него такая кликуха странная?

— Евгений Николаевич потому что.

— Ха! Как у Ксепа. Ну да не об этом речь. Как он, ничего не знает? А то с ним все уладить легче, не москвич все-таки, искать не будут.

— А чего с ним улаживать? Андрей ему разве что мог наболтать, но кто слушает бредни пьяного импотента!

— Хорошо-хорошо. Ладно, фиг с ним. Теперь еще вот что. Сегодня факс пришел. От Колодеж. Там точка ихняя дуба дала. Накрыли птичек.

— Э-э, чего же ты с этого не начал? И что они?

— Да молчат, из девиц загребли только двух, ну и хозяев ихних. Да не дрожи ты. Им самим нет резона сейчас колоться, а адвокаты вытащат, как того красного коня, вот только бы оставшиеся девицы чего не разболтали.

— Вот тут не бойся. Не разболтают. Там наших немного было, с десяток всего, хорошей жизни хлебнули, теперь молиться будут, чтобы все обошлось. Обидно другое. Тут намедни я одну из наших юных нимф хотел туда отправить. Теперь переоформлять билеты надо. Есть у нас поблизости что-нибудь приличное?

— Ну разве что под Краковом…

— «Заветы Ильича», что ли?

— Да, его шарага. Но туда абы кого не пошлешь… Как новенькая-то?

— Да ничего, п…дой вертит так, что фору любой девке из медучилища даст. А уж языком работает… Что там твой премьер-министр на ковре у президента!

Куда же они сплавляют этих девушек? Не на органы, это понятно. Слава Богу, Снушка хоть жива. Может, рабынями делают? Или еще как… Почему она не позвонила, обязательно нашла бы время и деньги, если бы свободная была…

— Везет тебе, Михалыч! Кого захочешь, так словно в гареме срок мотаешь. А я… Тоже как в гареме. Но евнухом.

— Ладно, хер с тобой. Тут-то как раз можешь и покушать. Все одно наш человек, знает, куда едет.

— Знает?

— Ну… Догадывается. Прямо я ей, естественно, ничего не говорил. Кстати, нашли шофера, который так внезапно заболел?

— Да, он действительно заболел. Ногу себе сломал, мы проверили.

— Хорошо, хрен с ним. На, держи, передай Ксепу, это за две недели последние.

— Да ты у него все равно завтра будешь, отдал бы сам.

— Ну ладно, занесу, тут немного. До завтра.

— До завтра.

Что-то стало проясняться. Судя по всему, девушек продают в ночные клубы или что-то в этом роде. Почему Сну не звонит — непонятно. Скорее всего усыпляет бдительность наблюдателей. А может, просто ее лишили возможности бежать и позвонить. Держат некоторое время под запором, чтобы привыкла. Ну да ее не остановишь. Сбежит. С этим, слава Богу, все в порядке. Главное, рассуждать логически. Не надо эмоций, они могут разрушить любой план. Андрея и Снушку я им, конечно, не прощу, но все в порядке живой очереди.

Кселофонт Петрович, он же Keen, видимо, их начальник. Действительно, глупо было полагать, что такое чмо, как Михалыч, может хоть чем-то управлять. Его дело — девками заведовать. С деньгами и смазливой рожей это он может. Так, что же я должен сделать в первую очередь? Достать доказательства — и в ментуру. Как, аудиозапись сейчас является доказательством? А видео? Хрен его знает. Наверное, нет. Нужны документы. Они же так или иначе вынуждены вести бухгалтерию. Хорошо. Выясню планы Михалыча на завтра, заберусь к нему днем, когда его не будет, да и возьму что надо. Ключи у меня есть, пройду туда без проблем. Ксерокс в офисе стоит, сниму копии со всего, до чего смогу дотянуться, да ментам подарок сделаю. А Ксепа ихнего я приволоку в ту же ментовку готовенького. Не люблю, когда из меня делают лоха…

Конец записи 264754-Е

ГЛАВА 17

Через пятнадцать минут бешеной гонки беглецы остановились у обочины дороги, развороченной танковыми гусеницами.

— Приехали, — уныло констатировал Ен, безнадежно постучав пальцем по указателю уровня топлива, прочно застывшему на нуле. — Поезд дальше не идет, просьба освободить вагоны.

Они спешились и, оставив бесполезный джип, двинулись пешком прямо на запад, к чеченской границе, уже давно превратившейся в незримую линию фронта. Это, казалось, вдохнуло новые силы в старого разведчика. Он бодро шагал, не отставая ни на шаг от своих спутников.

— Все повторяется, — говорил Магомедов на ходу, не поворачивая головы. — Кто бы мог подумать, что я сейчас, пол века спустя, вновь буду воевать бок о бок с Евгением Антоновым.

— Но тогда мой дед спас вашу жизнь, а теперь вы вернули долг его внуку, — ответил Ен. — И к тому же сейчас совсем другая война и другая граница.

— Да, ты прав, Женя, — вздохнул Магомедов. — Тогда было легко потому, что было ясно, кто твой друг, а кто — враг. А теперь… Я ведь и сам толком не знаю, правильно ли я поступил или же стал предателем.

— Вы поступили благородно, дядя Инал, — искренне сказал Ен. — Я этого никогда не забуду.

— Молод ты еще судить об этом, — усмехнулся старик. — Эта война не похожа на ту войну. Она гораздо страшнее.

— Почему? — спросил до сих пор молчаливо шагавший Воронцов.

— В этой войне нельзя быть совершенно правым. Как бы ты ни поступил, ты кого-нибудь предаешь — или своих соотечественников, или свою совесть. Я много пожил на этой земле и знаю, что она заслужила независимость. Но не просто независимость от России, а также независимость от всех дельцов, которые маскируют свою алчность и властолюбие под красивые и понятные лозунги. Сейчас они все объединились против России. А что потом? Потом они победят и тут же будут высматривать, кто урвал себе кусочек побольше и посытнее, кто пытается сожрать больше, чем способно вместить его брюхо. Тогда они перережут друг друга, и лишь затем Ичкерия сможет вновь стать свободной.

— Да замолчите вы, — пробурчал Хрущев, мрачно плетущийся сзади. — Свобода, демократия… Неужто до сих пор вы еще не сыты этим бредом, нужным только власти да оппозиции, чтобы переплевываться друг с другом? Все это, конечно, очень красиво, кто бы ни употреблял эти слова, но хоть кто-нибудь из вас видел свободу или демократию? То-то же… — И добавил насмешливо: — Ишь, философы…

— Заткнись, мудила, — спокойно сказал Воронцов.

— Как? Как ты меня назвал? — взвыл Хрущев. — А еще помощник мэра! Но имейте в виду, Степан, что долго вам в этой должности не гулять. Нет, вы только посмотрите — представитель власти, можно сказать, лицо города, и…

— Заткнись, — повторил Воронцов. — А то пристрелю.

— Это я тебе еще припомню, — прошипел господин пресс-секретарь и затих, глубоко упрятав руки в карманы пиджака.

Почти час они шли молча. Заслышав шум мотора, Ен свернул с дороги, и они, не меняя направления движения, теперь пробирались по невысокому подлеску, цепляясь одеждой за ветви деревьев. Особенно тяжело приходилось старику. Очевидно, на утренние приключения и стремительный марш-бросок ушли его последние силы. Сперва он еще бодрился, но затем начал спотыкаться и отставать. Наконец Магомедов не выдержал.

— Ен! — позвал он.

— Что случилось, дядя Инал? — обернулся Ен. Увидев залитое потом темное лицо старика, он мгновенно сообразил, в чем дело. — Привал! — скомандовал Ен.

Все облегченно опустились на землю, примостившись спинами к корням деревьев.

— Устал я, Женя. Годы уже не те, — словно извиняясь, произнес старик. — Запыхался, даже сердце опять закололо…

Он вынул из кармана пластинку валидола и положил таблетку под язык.

— Ничего, дядя Инал, — ответил Ен. — Перейдем границу — и тебя спецы моего подразделения вмиг подлатают.

Они еще немного посидели и отдышались, затем Ен приказал вставать и идти дальше. Старик с трудом поднялся, одной рукой опираясь на свою палку, а другой обнимая дерево, постоял и вновь опустился на землю, держась за сердце.

— Похоже, не судьба мне поглядеть твое подразделение, — через силу улыбнулся он. Улыбка вышла слабая и тусклая. — Отходил свое разведчик…

Магомедов глядел на своих спутников смущенно и виновато. Eh почувствовал, как у него неприятно засосало под ложечкой. Он присел рядом со стариком, шепча ему ободряющие слова, готовый в случае необходимости взвалить его на плечи и нести до самой границы. Однако Магомедов не отвечал, и Ен, почуявший неладное, увидел, что глаза старика застыли, словно покрывшись невидимой пленкой. Он осторожно пощупал дряблую старческую шею и не ощутил биения жилки. Инал Магомедов тихо и незаметно, как и подобает разведчику, перешел через свою последнюю границу.

В полном молчании три человека с трудом вырыли в жесткой земле Ичкерии неглубокую могилу, опустили в нее тело старого горца и долго стояли рядом, плечом к плечу, и даже вечно склочный Хрущев примолк и тихо наблюдал, как комья земли засыпают лицо разведчика. Затем они продолжили свой долгий путь, направляясь прямо на запад и никуда не сворачивая.

ГЛАВА 18

Генералу Гриценко вот уже два дня фатально не везло. Сперва — изнурительная поездка в самолете. Когда он был молодым, такие командировки его даже радовали и он с интересом вглядывался в сине-белую муть за иллюминатором, но теперь для него все едино, куда и зачем лететь — хоть в Рио-де-Жанейро, хоть в Жмеринку. Работа, тяжкая, изматывающая работа. А он ведь уже далеко не молод… Затем салон самолета сменила впопыхах оборудованная комната с пультом, и потянулись нескончаемой чередой длинные, как удав, часы бесплодного ожидания. Двое суток без сна. Замершая чернота экрана, крепкий чай в граненых стаканах, бутерброды из местной столовой как напоминание об отступившем было гастрите — результате его прошлых разъездов. И вот теперь, когда генерал наконец-то отдал распоряжение разбудить его через три часа и прикорнул, неудобно скорчившись в широком кресле, его неожиданно будит требовательный звонок связи. Гриценко нехотя приоткрывает один глаз, словно перископ подводной лодки, поднятый на поверхность из неведомых глубин сна. Его слабая надежда на то, что этот звонок — всего лишь ночной кошмар, не оправдалась, и он нехотя распрямляется в кресле и жмет на кнопку селектора. На экране появляется знакомая до боли физиономия дяди Вити. Генерал знает, что сейчас тот наверняка опять будет ворчать на его ошибки и промахи, которых не допустил бы даже законченный идиот. Однако дядя Витя на этот раз озабочен совсем другим. Его почти выцветшие глаза когда-то голубого цвета внимательно прищурены, посередине лба пролегла морщинка крайней сосредоточенности. Теперь он уже не просто шутник дядя Витя, теперь он Виктор Николаевич — технарь от Бога, один из лучших специалистов базы, полностью поглощенный любимым делом. Он серьезно смотрит на генерала и говорит:

— Радуйтесь, Леонид Юрьевич. Есть сигнал.

Сна как не бывало. Генерал нетерпеливо наклонился к экрану:

— Где они?

— Не они, а он, — поправил его дядя Витя. — Пока удалось засечь только передатчик Ена. Сейчас он в квадрате Е-79 по вашей схеме и вот-вот пересечет границу со стороны Чечни.

— А где остальные?

— Неизвестно. Впрочем, даже сигнал Ена довольно слаб. Мы его еле засекли. Может, остальных просто пока не удалось запеленговать.

— Ясно. Срочно свяжи меня с Еном, пока вы его опять не упустили.

Дядя Витя криво усмехнулся:

— Еще неизвестно, по чьей вине мы их тогда потеряли. А сейчас связаться с ним я не могу. Я же говорю, что сигнал слаб. Мы идем на сближение, но объект все еще слишком далеко. Мы пока можем констатировать лишь наличие сигнала. Если дальше все будет благополучно, вскоре мы сможем его четко слышать, и уже совсем нескоро он сможет слышать нас. Понятно?

Генерал коротко кивнул. Его взгляд был направлен уже не на экран, а на электронную карту-схему области. Наконец он нашел искомый квадрат, в котором передвижная станция обнаружила Ена или, точнее говоря, его передатчик.

— Виктор Николаевич, вы сказали, что он находится в Е-79?

— Я что, должен по два раза повторять?

— Дело в том, что в этом квадрате у меня не значится ни одной дороги. Получается, что Ен идет пешком?

— Именно так. Либо раздобыл вездеход, что маловероятно. К тому же объект продвигается вперед со скоростью около пяти километров в час.

— Понятно. Какова цель движения объекта?

— Думаю, что сейчас он пересечет границу и выйдет двумя квадратами ниже к шоссе на Моздок. Мы сейчас как раз туда и направляемся.

— Отлично. — Генерал встал с кресла, разминая затекшие конечности. — Постоянно держите со мной контакт по портативной системе связи. Я выезжаю к вам навстречу.

На лице дяди Вити явственно отразилось крайнее удивление, и он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но генерал уже отключил видеосвязь. Затем он не спеша допил остатки чая в стакане и нажал кнопку вызова. За дверью послышались шаги, и в комнату вошел сопровождающий старлей, прилетевший в Ставрополь вместе с генералом.

— Машина готова? — осведомился Гриценко.

— Всегда готова! — молодцевато ответил лейтенант. — Куда запрягать изволите?

— К чеченской границе! — коротко распорядился Гриценко и первым прошел мимо остолбеневшего лейтенанта к выходу.

Через пять минут от здания УВД отъехал могучий черный джип с генералом и водителем. Автомобиль круто развернулся и на полной скорости устремился на юго-восток — навстречу передвижному центру связи и слабому, почти неуловимому радиосигналу, принесшему долгожданный перелом в этой опасной игре с неведомым противником.

ГЛАВА 19

— Давай побыстрее, — в очередной раз распорядился генерал.

— Куда уж быстрее, Леонид Юрьевич, — привычно откликнулся старлей. — Тогда уж вам надо было не автомобиль брать, а ракету или на худой конец реактивный самолет.

— Ты, брат, не забывайся перед старшим по званию. Приказ для военного человека — закон. Прикажу развить первую космическую — разовьешь, никуда не денешься, распоряжусь дать две световые — выжмешь две световые, — беззлобно усмехнулся генерал.

— А как же старик Эйнштейн? — рассмеялся лейтенант.

— А старикам в армии делать нечего, — резонно возразил генерал, располагаясь поудобнее на заднем сиденье.

За окном мелькал пейзаж, настолько однообразный, что казалось, от того что километры шоссе стремительно проваливаются под колеса автомобиля, не меняется ничего, и они навеки застрянут под Ставрополем и никогда не доберутся до точки встречи. Гриценко встряхнулся, отгоняя невеселые мысли, и задумчиво продекламировал, не сводя глаз с дороги:

По камням струится Терек, Плещет мутный вал.

Злой чечен ползет на берег, Точит свой кинжал…

— Здорово, — восторженно улыбнулся лейтенант. — Это вы сами сочинили?

Генерал отрицательно покачал головой. Лейтенант понимающе кивнул:

— Да, чтобы так написать, надо, наверное, в самой Чечне повоевать, иначе не получится. У нас ребята оттуда возвращались — такие песни потрясные привозили, в десять раз лучше этой, да и мелодии просто за душу берут.

Гриценко усмехнулся:

— Ты прав, старлей. Автор этих строк действительно служил здесь и о чеченцах знал не понаслышке. А звали его Михаил Юрьевич…

— Михал Юрьич Помидорченко? Как же, знаю, — перебил его обрадованный старлей. — Это ж наш зам-потех бывший. Вот уж не думал, что он песни сочинять умеет. На вид — жлоб жлобом, а вот оно как…

— Михаил Юрьевич Лермонтов, — сухо отчеканил генерал. — Знаешь такого?

— А-а-а, — разочарованно протянул лейтенант и надолго замолчал, насупившись.

Генерал рассеянно смотрел в полураскрытое стекло боковой двери, подставив лицо набегающему потоку ветра. Странно — все эти дни он, меряя шагами свой кабинет и салон самолета, каждую секунду нервничал, за что-то переживал, чего-то опасался, перед кем-то отчитывался и отчитывал других, и вот теперь, когда он впервые за много лет стремительно мчится навстречу реальной опасности, наконец-то он абсолютно спокоен. Он, конечно, уже не молод, но зато у него есть огромный жизненный опыт, который не вобьешь в голову даже самому способному бойцу самыми прогрессивными научными методами. Даже тогда, когда он смертельно волновался за группу «Д», в глубине души его постоянно свербило любопытство: как же повели они себя, наконец столкнувшись не с тренинговыми, а с вполне реальными противниками, автоматы которых заряжены не шариками с краской, а настоящими свинцовыми пулями? Конечно, им и до начала обучения приходилось сталкиваться с вооруженными врагами, но все это были лишь случайные стычки, да и выживали они в них в основном благодаря счастливой случайности. Что же почувствовали его сверхобученные бойцы теперь, когда даже случайно выпущенная свинцовая капелька способна мгновенно превратить их из почти что суперменов в беспомощных младенцев? Был ли это страх? Что ж, вполне может быть. Он помнил свою собственную первую боевую операцию, когда он, молодой офицер контрразведки, впервые принимал участие в задержании вражеского резидента. Боялся ли он тогда? Конечно, боялся, чего же хитрить перед самим собой! Генерал внутренне усмехнулся, вспомнив, как память тогда услужливо подсовывала ему фрагменты из виденных контрабандных шпионских фильмов, где бравые цэрэушники без труда расправлялись с советскими офицерами, которые перед смертью злобно матерились с ужасным английским акцентом, бессильные против хитроумных шпионских приспособлений, замаскированных под самые обыкновенные авторучки или даже пуговицы. Вероятно, именно с тех пор зародилась в нем мечта о собственном институте, занимающемся разработкой подобных смертоносных диковин.

Да, на первом задании не боятся только дураки и фанатики, а его ребята — вполне здоровые, умные люди. И он не опасается их страха, страх всегда можно преодолеть и укротить, он боится, как бы с ними не сыграла злую шутку боязнь того, что кто-то поймет, что им страшно. Этот вид страха самый опасный, он может толкнуть на что угодно — досадные просчеты или глупую браваду, которая может стоить очень-очень дорого. Но нет, он их слишком хорошо знает, чтобы считать, что они способны на такую слабость. Конечно, они далеко не ангелы, но все-таки, все-таки… К тому же с каждым километром, проезжаемым его машиной, все меньше и меньше становится таинственная неопределенность, которая тяжелее самой грозной действительности. Ен здесь, Ен идет к шоссе, а он, генерал Леонид Юрьевич Гриценко, сам направляется к нему навстречу. К черту отчеты, пусть их пишут те, кто рожден для бумажной работы, а он уже давно истосковался по настоящему делу, и пусть не он, но его воспитанники сумеют достойно запланировать и реализовать эту операцию и засадить террористов за решетку, где им самое место. И это будет крайне важным шагом не только в данном конкретном случае, но и в более широком, политическом смысле. Генерал видел, как уже много раз террористы, казалось, безнадежно увязшие на российской территории, в последний момент вырывались из вроде бы безвыходной ловушки, тщательно расставленной российскими войсками и милицией. Гриценко понимал, что подобные чудеса не могут произойти просто так и, как и во всяком чуде, здесь не обошлось без таинственных волшебников, занимающих высокие посты и не заинтересованных в скором прекращении бессмысленного вооруженного противостояния двух стран, поскольку всякая кровь, как магнит, притягивает деньги, а большая кровь притягивает большие деньги. И он, генерал Гриценко, докажет им всем, что они не всемогущи и что когда-нибудь его группа «Д» сможет добраться не только до рядовых террористов — всего лишь пешек в большой игре, — но и до скрытых до поры до времени игроков, направляющих эти пешки в бессмысленные атаки и играющих по обе стороны шахматной доски.

От размышлений генерала оторвал лейтенант, коротко проинформировавший его, что скоро они встретятся с передвижным центром, ожидающим у дороги.

— Есть ли новости от Виктора Николаевича? — спросил генерал.

— Никаких, — пожал плечами офицер. — Он уже час как не выходит на связь. То ли наконец-то наладил контакт с Еном и получает информацию, то ли… — Он не договорил.

— Ясно, — сказал Гриценко. — Как тебя зовут, старлей?

— Алексей Семенов, — ответил офицер.

— Так вот, Леша. Будь начеку. Если увидишь что-либо подозрительное, не пытайся затормозить или развернуться — так бандиты только выиграют время, и нам тогда крышка, — а сразу газуй на всю катушку. Понял?

— Так точно, товарищ генерал.

— Генералом будешь меня звать на параде и при начальстве. А сейчас я — Леонид Юрьевич. Договорились?

— Слушаю, товарищ ген… простите, Леонид Юрьевич.

— Вот и хорошо. — И Гриценко не спеша достал из кобуры пахнущий машинным маслом пистолет и принялся в тысячный раз проверять и чистить его детали.

Передвижной центр они заметили издали. Длинный автомобиль с зеркальными боковыми и задними стеклами неподвижно стоял у обочины. Фары погашены, мотор выключен. Генерал внутренне напрягся и подал водителю знак, чтобы он подъезжал. Джип осторожно остановился в двадцати метрах от передвижного центра. Гриценко голосом, не допускающим возражений, приказал Алексею оставаться в машине, а сам вышел и медленно двинулся вперед, держа пистолет наготове.

Вот уже много лет ему не доводилось быть в таких ситуациях, и даже свои самые рискованные решения он принимал, не выходя из кабинета. Но старые рефлексы еще не окончательно выветрились из его мускулов. Генерал подкрадывался к автомобилю с беззвучностью, удивительной для его грузного тела. Вот до него осталось уже десять метров… пять… Генерал замер и впился взглядом в полуоткрытую дверцу, за которой кто-то чуть слышно шевельнулся. Он вскинул пистолет, расставил слегка согнутые в коленях ноги, чтобы удобнее было стрелять в неведомого врага, и стал ждать. Наконец дверца распахнулась (все мускулы генерала напряглись) и из автомобиля неуклюже, задницей вперед, выкарабкался взлохмаченный дядя Витя. Посмотрев на остолбеневшего генерала, он смачно сплюнул в сторону:

— Чего уставился, Юрьич? Будто в первый раз меня увидел!

Генерал несколько секунд молчал, беззвучно разевая рот, словно выброшенная на берег рыба, затем к нему вернулся дар речи и Гриценко заорал, уже напрочь позабыв про субординацию, совершенно неуместную в этой нелепой ситуации:

— Ты почему, сукин сын, к рации не подходишь, твою мать? Жаль, что я тебя сейчас не пристрелил как зайца. Одним мудаком в армии стало бы меньше!

— Ишь разорался, Рембо толстобрюхий, — огрызнулся дядя Витя. — Ты, бля, перед бандитами бы своим пистолетиком поразмахивал, тогда бы сразу стало понятно, какой ты боец. Тебе даже стрелять не потребуется — они небось тут же со смеху сдохнут. Что же до рации, то некогда мне было перед тобой отчитываться — я, между прочим, с Еном связь установил, и сейчас он уже вот-вот здесь будет вместе с этими чинушами, которых он должен был вытащить из Чечни.

— Так бы сразу и сказал, — пробурчал Гриценко, наконец-то догадавшись спрятать пистолет в кобуру.

Гнев его уже бесследно улетучился. — А что с Ирой и Соном?

— Живы они, живы, — улыбнулся дядя Витя. — Ждут команды разобрать базу боевиков по кирпичику. Ты забирайся сюда, я тебе все расскажу, а придет Ен — объяснит, что непонятно.

Гриценко облегченно вздохнул и, сделав знак Семенову, что все благополучно, залез в машину и с наслаждением подставил лицо под струю холодного воздуха автомобильного кондиционера.

Из протокола гипнообследования Ена, архив группы «Д», код 264755-Е

Так вот, я решил разгромить всю эту шарагу со всякими Ксепами да Михалычами. Самое смешное, что за Снушку мне было не особо и обидно, а убийством Андрея они меня задели. Ну, вы знаете, у меня не так уж и много друзей было обычно. А тут все-таки сослуживец. Да и вообще… Сидел, разговаривал с человеком, вышел покурить, а его за шиворот — и на тот свет. Свинство это.

Короче говоря, на следующий день я пошел в «Дом рыбака». Был такой магазин на Бауманке. Пошел и нож себе купил. Не то дерьмо, с которым неуравновешенные подростки по улицам гуляют, а приличный охотничий. Не особо большой, чтобы спрятать можно было, но на вид очень даже приличный, припугнуть в случае чего, а может, даже и похуже.

Еле дождался перерыва на обед. И тут подслушал, как Михалыч говорит по телефону с этим самым Ксенофонтом Петровичем. Речь зашла о бумагах, и тут Keen то ли велел принести их к себе, то ли, наоборот, специально за ними зайти, я так и не понял. Но услышал другой интересный факт: этим вечером в контору придет новый клиент, который приехал из самой Австрии и очень хочет о делах душевных покалякать. Это было мне на руку. Каляканье в таких местах обычно договором заканчивается. Так? А договор с только что приехавшим «бизнесменом» для ментов куда интереснее будет, чем просто адреса каких-то девок за рубежом. Посему нужно дождаться ночи, чтобы все это и позаимствовать. Благо ключи опять же имеются, не зря дубликаты в свое время сделал.

Вечером я заступил на трудовую вахту. Как я надеялся, последнюю. Где-то часов в одиннадцать вечера пришел Владислав, а еще через полчаса на «БМВ» подкатил клиент. Я пропустил его, а сам к телефону кинулся.

Разговора теперь уже в подробностях не помню, но моя версия подтвердилась. Сейчас даже не верится, как я раньше мог не понять столь очевидных вещей! Да вы, наверное, уже и сами догадались. Схема проста: по всей Москве распространялись объявления, искали девушек. Проходило собеседование, в котором Михалыч выяснял, насколько родители девушек заботились о них, где жили и что делали будущие «модели». Подходящих претенденток снимали на видеокассеты, которые рассылались по ночным клубам, борделям и прочим местам увеселительного содержания. Одно было правдой. То, что работать девушкам приходилось за границей. Почему они ле могли вернуться назад, не было столь очевидно, но я предполагал, что это как-то связано с наркотиками…

Часа в три ночи, когда клиент уехал, я послушал телефон центрального офиса. Там было тихо. Понятно, Михалыч, как это, по рассказам Андрея, иногда с ним бывало, уединился в дальних апартаментах со своей новой «работницей», Глупышка. Надеялась, наверное, что тот ее в более престижное место устроит. Хотя ладно, сама виновата. Нечего из страны мотать.

Я отключил систему сигнализации и медленно, осторожно поднялся на второй этаж. На второго охранника Михалыч в свое время денег пожалел, пусть теперь расплачивается. Нажал на дверную ручку и слегка толкнул дверь плечом. Она была заперта. Слава Богу — значит, ушли на третий этаж, в комнаты «видеопроб». Теперь раньше утра не спустятся.

Вспомнился пионерский лагерь. Там мы с ребятами тоже вот так пробирались тайком, чтобы вожатые не засекли, из корпуса к дырке в заборе. Лето, река, луна, голые девчонки купаются в реке… Бредовая, но в какой-то степени идиллическая картинка. А потом как-то раз мы, возвращаясь назад, заглянули в окно к вожатым… Там тоже наблюдалось весьма идиллическое зрелище. Но более развратное для моих лет.

Я вставил ключ в замок и открыл дверь. Слава Богу, что есть уйма времени, чтобы обшарить всю комнату вдоль и поперек.

Вот спрашивается, а смысл? Время было, ксерокс для снятия копий с документов был, ключи были ото всего, от чего только можно, не было одного — документов. То есть была какая-то лажа на поставку каких-то продуктов питания, счета за закупку нескольких сотен лыж (на фига им летом лыжи?), несколько околослужебных записок, телефонные счета, рекламные проспекты. И все. То есть абсолютно. Видать, где-то тут есть сейф. Но вот где?..

Я вообще-то человек спокойный и тихий, но это меня начинало уже доставать. Сука этот Михалыч! Я из-за него потерял девушку любимую, друга-сослуживца прирезали, как Сидор своих козлов резал, меня хотели «уладить», а теперь вот я стою как последний кретин в центральном офисе преступной шараги и ни хрена не могу сделать, в то время как Мавел Пихалыч, туды его в качель, обрабатывает очередную свою «конкурсантку». Убил бы, честное слово!

Я поднялся на третий этаж. За дверью, ведущей в «комнату для проб № 1», используемую Михалычем для своих нужд, благо там кровать была, ничего не было слышно. А вот из-под соседней двери пробивалась тонкая полоска света и был слышен равномерный храп. Я аккуратно приоткрыл дверь и заглянул в нее. Храпел Михалыч. Он полулежал в неуклюжей позе, сидя на стуле и уткнувшись лицом в стол. Рядом с ним на столе стояла пустая бутылка «Абсолюта», несколько пол-литровых банок пива и банка майонеза, из которой торчала сосиска. Открытая пачка сосисок возлежала рядом. Никаких признаков наличия в комнате или где-нибудь поблизости девушки не было.

Ах ты, алкоголик задрипанный, где же твоя хваленая «Наташа, с которой ты будешь сегодня проводить время, так что вам не надо мешать»? Ведь завтра опять будешь хвастаться, что отымел «новую телку с такой фигурой, что хоть стой, хоть ложись»! Как задницей чувствовал, все в этом человеке лживо…

Я осторожно взял Михалыча за плечи и спокойно откинул на спинку стула. Потом резко левой рукой зажал ему рот, а правой сдавил горло. Он проснулся, еще не осознавая, что происходит, задергал лапками, но вместо воплей из-под моей руки послышалось лишь сла-а-абое мычание. Если бы в соседней комнате действительно спала девушка, она бы даже не проснулась. Я крепко держал Михалыча, помогая себе ногами, а этот кретин лишь способствовал мне своим нелепыми движениями, которые истощали его силы.

Дергая телом, как кастрированный кот в первую небрачную ночь, пленник царапал ногтями мои руки, одетые в перчатки, и тщетно пытался оторвать их от своего горла. Но вскоре он совсем перестал сопротивляться и затих. Подержав для верности еще секунд пять, я отпустил его горло и начал доставать веревку. Михалыч почти беззвучно сполз на пол, как расплылась бы по табуретке и ковру больших размеров коровья лепешка.

— Не вздумай умереть! Ты, кретин! — буркнул я. — А то и вправду зашибу ненароком, в порядке добровольной помощи страдающим от рук неизвестных насильников.

Я нажал на желудок потерявшего сознание Михалыча, отпустил. И так несколько раз, пока тот не задышал носом.

Отлично! Пока все шло хорошо. Веревку пришлось использовать, чтобы связать ему большие пальцы ног, а за спиной — пальцы рук. Так меня научил один дембель — хорошее средство, чтобы сдержать пыл разгоряченных «духов». Поскольку я не особо доверял своей веревке, в придачу связал щиколотки и кисти Михалыча его собственными шнурками и галстуком. Должна же хоть для какого-то дела сгодиться эта тряпка, она всегда смотрелась на фоне дебилообразной физиономии Павла Михайловича чем-то абсолютно абсурдным, как пластинка группы «Bzdos verheiratet» в руках у гориллы.

Наскоро раздев Михалыча, я засунул всю его одежду в журнальный столик, чтобы в случае чего он не сразу ее нашел. Из пустой пивной банки и нескольких обрывков штор я сделал весьма удачный кляп, который, собственно говоря, заткнул в рот бесчувственному, но вроде бы живому телу. В тупых комедиях был один прием. Как заставить очнуться человека, если под рукой нет нашатыря или нюхательной соли? Верно, я банально ткнул в нос Михалычу его же собственными носками. Физиономия скривилась, зубы резко сжали кляп, а изнутри головы послышалось какое-то мычание. Медленно-медленно глаза открылись и тут же опять зажмурились.

— Ну, ты, давай пробуждайся, у меня дел по гланды, мне ждать некогда.

Михалыч открыл глаза и тупо уставился на меня. На его лице пока ничего, кроме удивления, прочитать было невозможно. Казалось, он с трудом меня узнал и теперь не может понять, чего это я от него хочу и почему тело отказывается ему подчиняться. Наконец пустая башка этого остолопа, вероятно, поняла, что я тут не просто так, а имею к нему какое-то дело, и Михалыч спешно попытался вырваться. Что-что, а узлы я умею вязать хорошие, даже из неудобных материалов. Освободиться пленнику не удалось. Я слегка ударил Михалыча по щеке, просто так, чтобы к нему пришло осознание трогательной, но неизбежной реальности, после чего как можно более спокойным голосом спросил: «Где сейф?» Лицо его выразило искреннее удивление. Похоже, он действительно не до конца понял вопрос.

— На втором этаже в твоем офисе есть сейф. Ключи от него я нашел в твоем кармане. Теперь расскажи, где он находится…

Через пару секунд Михалыч что-то забубнил. Я вытащил кляп.

— Ен, ты что, какой сейф? А зачем я тогда тебя на работу принимал? Развяжи меня!

— Зачем ты меня принимал на работу, я знаю, но также знаю, что у тебя есть сейф. Мне Владислав рассказал. Итак, где сейф?

— Владислав? А ну-ка развяжи меня, я позвоню ему, спрошу.

— Нет, ты еще не протрезвел. — Я ударил его ногой в бок. Ощутимо ударил. Михалыч скривился от боли.

— Сука… — прохрипел он. — Считай, гадина, что последний день живешь…

— Я еще раз спрашиваю, где сейф? Мне нужно кое-что из него взять.

— Keen, падла! Так я и думал, что он что-то затевает… Слушай, если ты меня сейчас развяжешь, я тебя даже в живых оставлю, езжай в свой Северо… Новосибирск? Короче, езжай туда, я тебе денег дам, не влезай ты в это дело.

— Михалыч, скажи, где сейф, и покончим с этим. Ты же знаешь, я тебя тихо и аккуратно так обработаю, что лучше бы умер, пока не скажешь. Впрочем, можно и попроще придумать…

Михалыч молчал и с ненавистью смотрел на меня. Что же, не избивать ведь беззащитного человека? К тому же действительно все можно сделать гораздо проще.

На улице лил дождь. Я воздал славу Господу, что нынче осень, а потому весьма поганая погода, заткнул Михалычу рот (он, конечно, попытался меня укусить, но бесполезно) и вытащил его на балкон. Михалыч задергался, начал хрипеть, вероятно, хотел позвать на помощь или сделать еще какую глупость. А может, думал, что я его сбросить вниз хочу. Ха, в таком виде-то? Нет, я гуманен. Он в последнее время явно подзапустил свое здоровье, думаю, прохладный воздух Михалычу не помешает…

Я положил бьющееся и дергающееся тело на балконный пол, вернулся в комнату, сел на подоконник и стал наблюдать.

Абсурдная ситуация, чем-то это напоминает Ильфа и Петрова. Как там у них? «В центре города, на лестничной клетке, стоял голый человек…» Нынче мир более жесток. В наше время новоиспеченный инженер Щукин лежит связанный на балконном полу, под дождем. Но тоже голый и тоже в центре города. Ну чем я не классик?..

Через пять минут, после того как Михалыч стал активно дергаться, я втащил его в комнату. Авось поумнел.

— Ну так что, где сейф?

— А все-таки кто тебя прислал? Владислав или Keen? Черт побери, что я такого сделал?.. — спросил он и злобно посмотрел на меня, но голос выдал его страх.

— Да никто меня не присылал. Но тебе-то какая разница? Все равно все, что я хочу, ты расскажешь, но вот то, будешь ли ты после этого жить, зависит от тебя. И, заметь, твои шансы сокращаются.

— Бля, да не грози мне. И не такие грозили… А если тебя Keen не посылал, тогда могу и ответить. Сейфа в офисе нет, здесь он. В четвертой съемочной, за зеркалом.

Я водворил кляп на его законное место и прошел в четвертую съемочную. И действительно, за зеркалом был сейф. Очень глупо. А что, если срочно что-нибудь понадобится взять? Впрочем, чего от этого кретина можно было ожидать! Все и всегда делал через некошерную часть тела… Я открыл сейф. Сказка. Никакой тебе сигнализации, никаких проблем. В этих американских фильмах всегда все преувеличивают. В сейфе лежали какие-то папки, несколько стопок стодолларовых купюр, два запечатанных конверта и две коробочки — одна побольше, другая поменьше. Я вернулся в комнату, чтобы Михалыч не натворил каких-нибудь глупостей в мое отсутствие, и разложил добычу на столе. Папки, к сожалению, дали весьма немного. В одной из них было штук десять анкет, из тех, что заполнялись девушками. Так себе анкеты, мало информации. Адрес, домашний телефон, день рождения, где хочет работать и прочая чушь. Фотографии, наклеенные на анкеты, выполнены грубо, а вот приколотые к ним скрепками фото обнаженных натур по качеству сделаны значительно выше. Впрочем, ничего особенного. Ни адресов настоящей работы, ни даже указания на страну пребывания. Можно было подумать, что отправляли девушек в Матренин Посад коров доить. Несколько лиц на фотографиях были знакомы, но Сну среди них не было. Вторая папка была доверху наполнена всяким неструктурированным материалом. Какие-то фото, газетные вырезки, некоторые из них были с последних полос «МК» и касались различных уголовных преступлений. Допустим, кого-то этими вырезками хотели шантажировать, но зачем хранить статью из журнала «Крестьянка», касающуюся разведения скота в Свердловской области? Непонятно. На фотографиях часто мелькало лицо, которое я пару раз видел. Этот человек заходил в офис, причем его у входа всегда встречал сам Михалыч. Так, понятно, либо клиент какой, либо сам Keen. Впрочем, в милиции разберутся, что это за папочка такая. В конвертах, как я и предполагал, лежали деньги. Считать не стал, вдруг на них отпечатки пальцев какие, но денег много.

В маленькой коробочке, найденной в сейфе, лежало странного вида колье. Казалось, что по хорошо сделанной вещи кто-то специально долбанул ножом, такое оно было все покореженное и перебитое. Похоже, сняли с какой-то убитой девчонки. Суки, мочат людей, как нечего делать, а менты и внимания на это не обращают!

В большой коробке, завернутый в какую-то бархатную тряпку, лежал пистолет. Нет, я далеко не первый раз видел оружие, «стечкина» бы разобрал и собрал с закрытыми глазами, но вот такой, настоящий, холодный, даже в руках держать было боязно. Марки пистолета я не знал, только сейчас понимаю, что это был «тернер» 22-го калибра, замечательная пушечка для близкого расстояния, но тогда я впервые понял выражение: смертельная игрушка. Легкий и сравнительно небольшой кусок металла, способный реально убить человека. Нет, кто сам не сталкивался — не поймет.

Я вытащил кляп изо рта Михалыча.

— Слушай, все равно я сейчас все это дело, включая тебя, в ментовку отнесу. Объясни мне несколько вещей, все никак понять не могу: за что вы Андрея грохнули?

— Тебе-то какая разница? Ты все равно уже не жилец. Кривись-кривись, сам понимаешь, раз грохнули это пьяное чмо, значит, Keen и тебя на шашлыки пустит. Зачем грохнули? Да знал слишком много, как это ни банально звучит, и хотел слишком много. Впрочем, лох ты, Ен, чего с тобой разговаривать? — как-то чересчур апатично произнес Михалыч. Я решил, что разговаривать действительно бессмысленно, лучше мусорам позвонить, пусть вывозят этого выродка. А потом и Ксепа пригребут. Чувствуется мне, что в этой папочке на него документов имеется более чем достаточно.

Я взял обе папки, положил и их, и коробки в целлофановый пакет, поставил его в угол, а сам решил пойти вниз и позвонить в милицию.

Однако стоило мне лишь открыть дверь, как тяжелая, раскалывающая мою переносицу боль остановила благие желания законопослушного гражданина…

— А может, из-за девки? Эта, как ее, Снежана?.. Она вроде. как его любовницей была?..

— Да нет, он что-то говорил про Андрея, спрашивал, как его пришибли, да потом откуда бы он узнал про эту Снежану? Она же того… уже там концы откинула. Бляха муха, чтобы я когда-нибудь на работу это хипье театральное брал!

— Нет, все-таки неясно, из-за какого-то пьянчуги на рожон полезть? Ведь смотри как готовился, веревку специально принес, ключи. Ксепом почему-то тебе угрожал. Хвали Господа, что мы успели подъехать. Вот сейчас Владислав приедет, спросим, может, он прислал?

— Да что вы, очумели совсем, какая разница, из-за чего этот кретин забуянил? Лучше думайте, что нам сейчас с ним делать!

— Ой, тоже мне проблема! В Москве у него родственников нет, знакомых вроде тоже. Приехал из какого-то Мухосранска, так кто его искать будет? В речку скинем к чертовой бабушке, и все дела…

Голова из кусочков собиралась и складывалась, судя по всему, в нечто более или менее целое. Глаз я не открывал, ожидая, может, чего полезное услышу.

Снизу раздался звонок.

— Сева, Крот, живо вниз, это Владислав, подхватите его аккуратненько так и сюда. Может, это действительно он с террористом нашим постарался.

Я позволил себе из-под ресниц взглянуть на обстановку. Мои ноги были связаны, про руки я бы так не сказал. На них скорее наспех набросили веревку, даже узла серьезного не получилось, в секунду развязать можно. Около двери спиной ко мне стоял Михалыч, глядя в дверной проем. Все ясно. Крот и Сева — это два его личных боевика, видел я их пару раз. Судя по всему, именно они и убили Андрея… Господи, они что-то сказали про Сну… Не дай Бог и с ней что случилось — убью сук, всех, я даже не знаю как, но самой что ни на есть мучительной смертью подохнут. Ладно, времени на эмоции нет. Я слегка сдвинул вниз левую руку и мизинцем достал край узла, ковыряющим движением стал потрошить его. Буквально секунд через пять одним напряжением рук я освободил кисти от веревки. Кто их учил вязать узлы? Чтобы тот учитель в горы пошел, в альпинистский поход… Вообще боевики эти — откровенные олухи. То, что я скрутил Михалыча без оружия, вовсе не значит, что его у меня нет. Логично? Ну вот пусть теперь и страдают за несоблюдение этой логики. Снизу донеслась громкая ругань и стук. Великолепно. Просто то, что мне и было надо. Михалыч высунулся в дверной проем, я нащупал на себе нож и живо достал его. Потом полоснул острием по веревкам, они тихо лопнули. Надо было спешить. Шум внизу стихал, а в оре, кроме мата, можно было разобрать и цензурные выражения. Я оперся локтем о пол и приподнялся, поблагодарив Господа, что паркет не заскрипел, как оно обычно бывает в таких ситуациях в тупых американских боевиках. Михалыч стоял великолепно, просто как вымерял позу для моей цели. Я левой рукой зажал ему рот, а правую с ножом приставил к его горлу и быстро зашептал Михалычу на ухо:

— Только пикни, гнида, и я дерну рукой. Знаешь, как далеко бьет поток крови из отрезанной башки? В первую секунду метров на девять вверх. Ты же не хочешь пачкать своей поганой кровью потолок?

Произнеся это и слегка ошеломив его, я резко дернул ножом, так, что он сделал на горле Михалыча надрез. Неглубокий, миллиметра на два глубиной, но вполне достаточный, чтобы, по моему мнению, вкупе с произнесенной только что тирадой создать у Михалыча впечатление, что ему отрезали голову. Нет, не зря мать хотела, чтобы я пошел в психологи. Хороший бы практик, наверное, получился. Окончательно я это понял в тот момент, когда замахнулся правой рукой, чтобы ударить концом рукоятки ножа в висок Михалычу, а этого даже не понадобилось… Почему? Впервые вижу, как мужчина падает в обморок от страха. Лицо Михалыча побелело, он схватился руками за горло, глаза его закатились, и он глухо упал на пол.

Ударив ногой по виску Михалыча, чтобы он точно не поднялся в ближайшее время, я закрыл дверь, потом подскочил к пакету и достал из коробки пистолет. Как он стреляет, я не особо соображал. Нет, то есть то, что нужно нажать на курок, понятно. А вот как взводить и вообще? Ну да ладно, на психологическое потянет… Шаги на лестнице приближались. Я отошел в сторонку и навел пистолет на дверь. Она распахнулась, и первое, что я увидел, было красное лицо Владислава. Он, полусогнувшись, с завернутыми за спину руками шел, а сзади его поддерживали Сева и Крот. Увидев меня, Сева оттолкнул Владислава и дернулся, вероятно, захотев достать какое-то оружие. Я инстинктивно сжал руку и услышал резкий звук выстрела. Сева схватился за живот и медленно повалился вниз. Я увидел, как неприятная на вид свекольно-красная кровь слегка сочится между его пальцами. Крот в это время застыл, прижатый к полу упавшим Владиславом, будто даже как-то спрятавшись за ним. Сам же Владислав сильно побледнел, сжал плечи и прищурил глаза. Надо полагать, видок у меня был еще тот — в одной руке нож с алой полоской крови на нем, в другой — пистолет, который только что убил или в крайнем случае ранил их товарища, лицо озлобленное, волосы на лбу стянуло твердой коркой застывшей крови, одежда порвана, да и вообще, наверное, я выглядел как неумелый актер в образе «русского Рэмбо». Ну что ж, подыграем…

— Оба на пол! На пол, я сказал!!!! Бля, ща мозги по паркету размажу, суки!!! На пол!

Да, роль, безусловно, удачная. Я даже чуть-чуть успокоился. Весьма забавно было смотреть, как эти два придурка лежат, уткнувшись лицом в пол. Взяв со стола бутылку, я разбил ее о голову Крота. Надеюсь, не сдохнет к тому моменту, как врачи подъедут. Впрочем, сдохнет — их проблемы. Я приставил пистолет к виску Владислава и попытался как можно более хриплым голосом произнести:

— Где Keen?

Молчание было мне ответом. Я поставил колено на шею Владислава, потом еще сильнее вжал конец пистолета в его висок и повторил вопрос:

— Где Keen, чмо, где он?!

— Откуда я знаю? Дома, наверное, — дрожащим голосом произнес он.

— А где этот дом? Адрес!

— Да он сейчас сам сюда приедет с ребятами. Не жить тебе, парень…

— Заткнись, мудила! Как его остановить можно? Пошли, ты позвонишь, скажешь, что все в порядке!

— А ты думаешь, это я вызывал? Я же только что пришел. Это Михалыч постарался! Да ослабь ты, мне-то что, меня самого сюда как ссученного пришибло.

— Так, а для чего Михалыч позвонил Ксепу? — Я слегка ослабил хватку.

— Да для того же, что и мне, наверное. Решил узнать, на кого ты работаешь…

— Ну а что ты думаешь по этому поводу? — усмехнулся я, завязывая Владиславу руки на спине.

— А что тут думать? Понятно все. Из-за девчонки этой, что дуба дала… Снежаны.

— Да. Ты почти прав. — Как хорошо, что я за последние дни привык слышать всяческие шокирующие вещи. Вот сейчас практически ничего не почувствовал, только захотелось еще раз полоснуть по горлу этой гниде Михалычу. Сну больше нет. Вот почему она не позвонила. — А расскажи, отчего она умерла? — Я поднял за подмышки Владислава и толкнул его в кресло.

— Передозировка вроде. Да я не знаю точно. Нам они не сообщили.

— Так. Хорошо. А сейчас мы дождемся Ксепа, с ним будет, насколько я понимаю, немного охраны. Ты тут будешь сидеть в таком вот виде, а я рядышком улягусь. Ты скажешь Ксепу, что ворвалась толпа громил, вооруженных, будто они Форт-Нокс решили рвануть, перебили всех присутствующих и буквально минуту назад ушли, захватив с собой материалы, хранимые Михалычем. Если что не так скажешь, сам понимаешь, я уже двоих, если не троих, пришиб, мне терять нечего.

Я выбрал из папки с фотографиями какую-то, где в наиболее похабном виде был заснят Keen, провел ее краем по горлу все еще находящегося без сознания Михалыча (Боже, по моим часам прошло всего семь минут, как он отключился) и положил на свободный стул.

Буквально в этот момент, как по желанию той самой недожаренной рыбки, снизу послышался шум. Я полуприсел-полулег на пол около стула с Владиславом, предварительно сунув ему в рот кляп, потом перехватил пистолет в левую руку и приставил его дуло к спине связанного. Вскоре в комнату вошел Арык — водитель и телохранитель Ксепа, киргиз по национальности.

За ним показался человек, в котором я признал типа, изображенного на фотографиях. Да, это был Keen. Он вытянул кляп изо рта Владислава и закричал:

— Кто это сделал?

— Это… — Вячеслав сглотнул. Я чуть надавил пистолетом куда-то в район его позвоночника. — Это… не знаю… Пришли четыре человека… Мы тут все сидели. Пили. Они ворвались, Михалычу перерезали глотку… Документы достали из сейфа… Унесли. Только что…

— Кселофонт Петрович, взгляните! — крикнул Арык и ткнул пальцем в стул. Keen двумя пальцами поднял со стула фотографию, посмотрел на нее и поморщился.

— Так, Арык, иди вниз, позвони ребятам, пусть врачей каких сюда доставят. Возьми Володю из машины и обыщите район. Только что ушли, говоришь? Тогда, может, сумеем поймать. Хотя… — Но Арык уже рванул по лестнице. Внизу хлопнула дверь.

Один раз живем. В ментуру мне звонить уже смысла не имело, все равно загребут за покушение на убийство и превышение самообороны. А денег в пакете много лежит, можно куда-нибудь уехать, концы в воду…

Я, делая вид, что испытываю страшную боль в голове, медленно выполз из-за стула и, пока Keen еще раз уставился на фотографию, выстрелил ему в плечо. Я бы с огромным удовольствием размазал его мозги по стенке, но что-то в последнюю секунду меня удержало. Впрочем, вероятно, я задел какую-то артерию, так как кровь в мгновение бка залила ему костюм, обагрив рубашку. Keen схватился за плечо, упал на пол и издал резкий хрип. Я ударил рукояткой по виску Владислава, сгреб пакет с деньгами и документами и побежал вниз.

Лестница, дверь. Оглянуться. Вроде в машине никого нет. Дернул ручку. Дверца закрыта, внутри нет ключа зажигания. Безусловно, выбить стекло, замкнуть контакты былр бы можно, но кто знает, может, у них какая-нибудь блокировка руля стоит, ну его, только время тратить. Я побежал вниз по улице, направляясь к реке. Там в случае чего достаточно легко спрятаться. Сверху по улице послышался крик Арыка. Так. Охота на кабана началась. Действительно, на кабана. Только тупорылое убожество вроде меня могло влипнуть в такую паскудную историю…

Воистину никогда человек не может так быстро бегать, как когда от этого зависит его жизнь. Слава Богу, что фонари в нашей долбаной стране еще работали нормально, поэтому путь виден. Раздался выстрел. Так, пошло в ход оружие. Пора уходить. Я нырнул в подворотню, потом налево, лишь бы к реке подобраться, там все места знакомые до колик, можно будет выскочить перед ментовкой, там-то стрелять не будут. Впрочем, и тут хорошо. Еще раз налево. Опять переулок. Черниговский, в конце его повернуть, там есть проходной двор, я в нем когда-то водку пьянствовал. Шум моих прыжков заглушал все, я уже не знал, гонятся за мной или отстали, но лучше скрыться. Чем дальше, тем лучше. И на вокзал тут же. До Калуги доберусь, а там у меня знакомые есть. Перекантуюсь — и домой. Впрочем, дома най…

Яркий, слепящий свет вынырнул из-за поворота…

Хруст костей, перемалываемых в прокатном стане, лязг железа, треск и боль, бесконечная боль. Огонек на кончике нерва. Разрывающаяся ткань, безумное лицо и кровь, перемешанная с мочой и машинным маслом. Карусель. Камера в летящем автомобиле! Цвета, пятна, куски, крошки и боль, боль, боушххшхрршшшхрхххршшхрхрхрхх!!! Но длится это недолго. Вот уже и последние колеса отстучали там, за гранью взгляда. Снова свет и боль. Ноющей, орущей болью пропитано все: запахи, цвета, мысли. Но не страшно. И хорошшшшоо… Хорошо-то как! А-аххх! Боль ушла, и ради таких минут стоит жить. А бесконечность, оказывается, пахнет вишневым деревом… Устал я сегодня… Ничего страшного. «В аккурат все сбудется, все образуется, все перемелется…»

Чьи-то руки весьма грубо схватили меня, какой-то скрежет над ухом… Мы едем? Я почувствовал, как перед ничего уже не видящими глазами разливается розовый свет, потихоньку принимающий вид огромного плюшевого зайца. Будто он щекочет мне нос своим хвостом. Я громко чихнул и исчез…

— Гляди-ка, очухался. Ну видимо, если и помрет, то не сегодня.

Открыв глаза, я подумал, что опять сплю. Весь мир был будто бы перевернут вверх тормашками. С потолка на меня смотрел человек. Я потряс головой, зажмурился, и все пришло в норму. Я лежал на спине, лицом вверх. Под головой была мягкая подушка; белый потолок, казалось, источал какой-то неестественно радостный, божественный свет. На меня смотрел немного староватый на вид, но все еще очень крепкий человек.

— Добро пожаловать на этот свет, — сказал он. — Я генерал Гриценко…

Конец записи 264755-Е

ГЛАВА 20

Через полчаса генерал с дядей Витей встречали Ена и его невольных спутников. Гриценко казалось, что он помолодел лет на двадцать, и даже нудное ворчание пресс-секретаря о том, что он будет жаловаться на неэффективность антитеррористических сил, по милос-ти которых он сперва едва не погиб от рук боевиков, а затем чуть ли не полдня разыгрывал из себя бегуна на длинные дистанции, не могла вывести его из равновесия. Впрочем, вид у Хрущева при этом был довольно неубедительным — лысина в пятнах засохшей грязи, продранный на правом локте пиджак. Поэтому на его замечание о том, чтобы с ним держались подобающим образом, поскольку пресс-секретарь — лицо губернатора области, Ен только расхохотался, заметив, что не завидует он человеку, доведшему свое лицо до такого состояния. Однако времени на дальнейшие препирательства у них не было. Генерал и Ен торопливо попрощались с бывшими заложниками, усадили их в генеральский джип и приказали старлею довезти этот высокопоставленный груз до Ставрополя в целости и сохранности и не слишком кантовать по дороге. Покончив с этой проблемой, они поудобнее расположились в передвижном центре и, вежливо попросив шофера Юру погулять на свежем предзакатном воздухе, принялись обсуждать свои дальнейшие действия. Теперь перед ними стояла сложная и срочная задача — любой ценой предотвратить попадание ядерного устройства в руки Дениева. Еще до прибытия Ена, услышав от дяди Вити новости об атомном грузе, генерал незамедлительно связался с УВД области, приказав им немедленно перекрыть дороги, ведущие в Чечню. Впрочем, он прекрасно понимал, что эти меры могут только ненадолго задержать профессионалов высокого класса, каковыми, несомненно, являются их противники. Затем он позвонил в Москву и запросил информацию о налете на засекреченный институт, и вот теперь они втроем сидели в уютном автомобильном салоне, глядя на мерцание экрана над пультом, вмонтированным вместо одного из задних сидений, и лихорадочно размышляли, что им делать дальше и что же может их вывести на след похитителей прибора. Наконец Ен, долгое время напряженно молчавший, спросил Гриценко:

— Леонид Юрьевич, в разговоре Дениев с Полковником упоминали о каких-то системах связи, позаимствованных у некоего генерала, занимающегося в собственном институте научными разработками…

— Ты думаешь, что это наши Крипто-7? Нет, не может быть. На них же еще даже запросов не оформляли, так что изготовили их всего м-м… не более восьми штук.

— Восемь штук? Одна — здесь, вторая — у вас, три — в системе связи Института. А где же остальные?

— Как это где? Три демонстрационных экземпляра мы обязаны приложить к отчету о проделанной работе, так что сейчас они наверняка в каком-нибудь из архивов Лубянки. Таков порядок, ты же знаешь.

— И все-таки, если Полковник действительно раздобыл две из них?

Генерал задумался.

— Маловероятно, но в таком случае, боюсь, перехватить их разговоры невозможно даже теоретически — по нашим расчетам, на расшифровку динамического кода при современных вычислительных средствах должна уйти не одна тысяча лет, а если учесть, что код этот каждые двадцать секунд изменяется и заново синхронизируется.

— Да уж, это точно, — вздохнул дядя Витя. — Работали мы над этой штучкой на совесть, поэтому в таком случае дело безнадежное. Точнее, почти безнадежное.

— Что значит «почти»? — хором спросили Ен и генерал.

Дядя Витя, не обращая внимания на их нетерпение, спокойно поскреб небритый подбородок, зычно зевнул и только затем ответил:

— Видите ли, расшифровать передачи мы, конечно, не сможем. Однако я знаю диапазон частот, на котором работают наши радиостанции. Прослушать разговоры нам не удастся, но я могу попытаться запеленговать источник волн, то есть саму машину с террористами и бомбой. Надеюсь, это вам пригодится?

— Еще бы! — воскликнул Ен, однако генерал при этих словах весь побагровел от злости и заявил:

— Почему мне никто не докладывал о таком существенном недостатке разработанной системы? Что за чертовщина! Когда все закончится, я с разработчиков семь шкур спущу, да и тебя, Николаич, не забуду! Кто мне эту игрушку месяц тестировал?

— Не сердитесь, Леонид Юрьевич, — успокоил его Ен. — Надо радоваться, что наши конструкторы теперь помогают нам даже собственными ошибками. И что бы мы делали, если б эта разработка оказалась совершенно безупречной?

— И то верно, — подобрел генерал. — Сколько тебе нужно времени, Виктор Николаевич?

— Сколько нужно — все мое, — пробормотал дядя Витя, уже склонившийся над пультом системы. Генерал и Ен притихли, многозначительно переглянувшись: все знали, что, когда дядя Витя занят своей работой, отвлекать его — все равно что злить гремучую змею или, того хуже, скунса.

Через полчаса дядя Витя удовлетворенно развалился на спинке своего сиденья, а Ен с генералом напряженно склонились над экраном, мерцающим медленно переливавшимся зеленым светом, стараясь не пропустить момент, когда бандиты активизируют систему связи перед въездом на территорию Чечни, — тогда, если расчеты дяди Вити оказались верны, на экране должна загореться яркая точка. До тех пор им оставалось только утомительное ожидание. К тому же через несколько часов должны были подоспеть подкрепление и сменная группа, вызванные вернувшимся лейтенантом, — напрямую связываться с УВД генерал не мог, так как это пришлось бы делать по обычному сотовому телефону, линия которого вполне могла прослушиваться агентами таинственного Полковника либо Дениева, отряд которого наверняка был оснащен обычными для чеченской армии портативными японскими радиостанциями. Если же им станет известно о том, что их планы раскрыты, автомобиль со смертоносным грузом наверняка не полезет в приготовленную для него ловушку и ядерное устройство будет скрыто в безопасном месте для более надежного покупателя.

Два часа прошли в гробовом молчании, лишь дядя Витя изредка отпускал едкие остроты по поводу сложившейся ситуации, но генерал с Еном слишком устали, чтобы огрызаться на них, и вскоре техник, обиженный недостатком внимания, замолчал. Он пребывал в мрачном расположении духа — днем у него кончились сигареты, припасенные еще в Москве, и дядя Витя, как и всякий заядлый курильщик, лишенный табака, с каждым часом все более мрачнел и нервничал, грызя в нетерпении тупой кончик шариковой ручки.

— Что за черт! — ворчал он, нахохлившись, как промокшая тощая птица. — Машина битком набита людьми, а огоньку попросить не у кого!

Ему никто не отвечал, и дядя Витя снова утыкался в приборы таким резким и злым движением, что казалось, его длинный нос вот-вот пробьет экран осциллографа.

На исходе второго часа Гриценко все чаще стал поглядывать на часы. Бесполезное сидение на месте, в двух шагах от Чечни, начало ему надоедать, и он с нетерпением дожидался вызванных из Ставрополя сотрудников, чтобы передать им наблюдение и наконец-то вернуться в уютный кабинет и нырнуть в привычное кресло.

Еще через несколько минут дядя Витя резко подался вперед, напряженно вглядываясь в аппаратуру.

— Ну как, разглядел что-нибудь? — без особой надежды спросил генерал.

— Что-то мелькнуло, но, видимо, показалось, — ответил Виктор Николаевич, все еще напряженно вглядываясь в экран. Наконец он в волнении схватил Гриценко за руку и ткнул пальцем в экран: — Видишь?

— Нет, — близоруко сощурился Гриценко. — Хотя… Здесь? — Он кивнул в сторону расплывчатого светлосалатового пятна.

— Да нет же, — нетерпеливо отозвался дядя Витя. — Это помехи, вероятно, от местной телевышки. Они здесь были все время. А вот та точка, в левом нижнем углу… Где же она?.. Видишь — исчезла и опять появилась. И она движется.

— Где? — Генерал пытался найти точку по сбивчивым указаниям дяди Вити. Наконец ему это удалось. — Действительно, движется. Правда, еле-еле. Виктор Николаевич, вы уверены, что это не очередные помехи? Может, это просто след от автомобиля с антирадаром?

— Я, уважаемый, ни в чем не уверен, — ядовито отозвался дядя Витя. — Может, антирадар. На таком расстоянии определить трудно. Но может быть, что это — именно то, что мы ищем. Не проверим — не узнаем. Да и не так уж она медленно движется. Сейчас источник километрах в ста от нас и выжимает где-то под восемьдесят кил в час. И, к слову говоря, если я помню карту правильно, то он должен был уже беспрепятственно миновать несколько блокпостов на дороге. Странно это… Не наши ли это люди, генерал?

— Вряд ли, — ответил генерал после недолгого раздумья. — Единственная система связи, кроме этой, расположена в Ставрополе, в моем кабинете.

— Надо действовать, Леонид Юрьевич, — неожиданно вмешался в разговор молчавший до сих пор Ен. — Пока мы будем ожидать подкрепления, они ускользнут в Чечню. Если их пропускают на шоссе, границу они, вероятно, также пересекут без проблем.

Генерал внимательно посмотрел на Ена. Лицо Евгения до сих пор было в пятнах рыжей глины, но с него исчезли все следы усталости. Весь вид бойца выражал готовность к решительным мерам, и генерал, глядя на него, почувствовал гордость за свой Институт и за свою работу.

— Действовать, несомненно, надо, — сказал он. — Но только с умом, тщательно рассчитав возможные последствия. Ваши предложения, Евгений?

Ен на несколько секунд задумался, затем ответил:

— Пока объект сам идет на сближение, вмешиваться не стоит.

— А затем? — спросил дядя Витя, непроизвольно хлопая по пустым карманам в поисках пачки сигарет.

— Виктор Николаевич, — вместо ответа спросил Ен, — какую скорость может развить мобильный центр?

— Машина — зверь, — ответил за дядю Витю шофер, ухмыльнувшись во весь рот. — На хорошей дороге сто пятьдесят выжать — как два пальца показать. На такой, как здесь, конечно, немного поменьше, а на сельской…

— Спасибо, достаточно, — прервал его Ен. — В таком случае будем задерживать преступников своими силами, не дожидаясь подкрепления.

— Ого! — присвистнул дядя Витя. — В лучших традициях Дикого Запада! Леонид Юрьевич, не полагается ли нам случайно за участие в бою какой-нибудь прибавочки к зарплате?

— Евгений, — говорил тем временем Гриценко, не обращая внимания на надоедливого техника, — вы, несомненно, отдаете себе отчет, какие последствия могут быть у такого решения?

Ен молча кивнул.

— Хорошо, — продолжил генерал. — Разумеется, я все еще надеюсь на скорое прибытие помощи, но в противном случае вам придется выполнять задание, от которого будет зависеть не только судьба нашего Института, как предполагалось в Москве, когда я отпускал вас на каникулы, но и судьба всей страны. И это задание тебе придется выполнять без участия остальных членов группы. А мы с Виктором Николаевичем окажем тебе всю возможную помощь.

При этих словах дядю Витю заметно передернуло.

ГЛАВА 21

— Они приближаются, — коротко сказал дядя Витя, повернув до упора верньер рядом с экраном. — Будьте готовы, судя по всему, мы скоро увидим наших приятелей, а уж убедить их отдать нам свой груз — ваша забота.

— Всем приготовиться, — скомандовал генерал, скорчившийся в неудобной позе на заднем сиденье между дядей Витей, сосредоточенно копавшимся в своих приборах, и дверцей. На передних сиденьях расположились шофер Юра и Ен.

— Вижу цель! — Ен первым заметил на горизонте силуэт автомобиля. — Юра, зажигание!

Плавно завелся двигатель.

— Двигать? — отозвался водитель.

— Нет, подожди, — приказал Ен. Теперь уже все видели приближающуюся к ним «Ниву» цвета мокрого асфальта.

— Вот жмет, зараза, — пробурчал дядя Витя, отрываясь от экрана.

— Ну как, начинать? — занервничал Юра.

— Спешка нужна при ловле блох, — одернул его Ен. — Сиди, кури, пока я не скажу.

Юра нервно забарабанил пальцами по рулю, не отрывая взгляда от приближающегося автомобиля.

— По-моему, уже пора, — отозвался генерал.

— Нет… Еще нет… А теперь пошел!

Водитель резко вдавил в пол педаль газа и выкрутил руль, так что машина группы Гриценко стремительно развернулась и стала посреди шоссе. «Ниву» от них отделяло не более ста метров, но неизвестный водитель и не думал сбавлять скорость. Казалось, что за рулем сидит слепой, который не видит внезапно возникшей преграды.

— Леонид Юрьевич, что делать? — закричал водитель.

— Держись на месте! — взревел генерал. — Они остановятся!

Юра замер и широко раскрытыми немигающими глазами уставился на приближающуюся «Ниву». Он видел, что до столкновения оставалось не более десяти секунд… пяти… Он зажмурился, и его нога, казалось, сама собой нажала на газ в тот самый миг, когда «Нива», пронзительно взвизгнув тормозами, ушла вбок и пролетела мимо них по обочине дороги, почти чиркнув по заднему бамперу.

— Трус! — рявкнул генерал. — Приеду — разжалую ко всем чертям! А пока — за ними!

— Он бы сбил нас! — крикнул Юра, разворачивая машину.

— Не разговаривать! — приказал генерал, отирая с лица холодный пот.

Теперь машины выравнялись и мчались по шоссе друг за другом.

— А движок у них явно не от «Нивы», — отметил Ен.

— Ничего, мы тоже не пальцем деланные, — усмехнулся генерал. — Вот только задержать их надо еще до границы, так что здесь вам не Париж — Дакар, разгуляться негде.

— А почему бы нашему снайперу, если он действительно так крут, не подстрелить ему колеса или самого водителя? — поинтересовался дядя Витя.

— Вот только катастрофы автомобиля с ядерным грузом нам и недоставало для полного счастья, — хмыкнул Ен. — Нет, с ними нужно, как в лучших фильмах о советской милиции, — догонять и прижимать к обочине.

— В таком случае боюсь, что эти ребята могли смотреть на досуге другие фильмы — в которых удирающие преступники имеют скверную’ привычку отстреливаться, — мрачно парировал дядя Витя.

Словно в подтверждение его слов, заднее стекло «Нивы» вылетело и из образовавшейся дыры показались плечи и голова человека, который явно целился в преследователей.

— Пригнись! — крикнул Ен, и в ту же секунду «Нива» осветилась чередой маленьких вспышек, послышалось стрекотание пулемета и цоканье пуль о передок автомобиля группы «Д». Затем стрелок скрылся, очевидно, для перезарядки оружия. — «Узи», — отметил Ен. — Всего в «Ниве» три человека, стреляет по нам пока один.

— Знал бы — попросил бронированный автомобиль, — донесся из-за спинки переднего сиденья голос согнувшегося в три погибели дяди Вити.

— Ты бы еще танк попросил. На таком броневике мы бы и улитку не догнали, — ответил Гриценко, щелкнув зубами на очередном ухабе. — Радуйся хоть, что бензобак защищен и так просто не рванет, разве что если гранатой зацепит.

— Типун тебе на язык! — Дядя Витя суеверно сплюнул через плечо.

— Леонид Юрьевич, дайте мне ваш пистолет, — повернулся к генералу Ен.

— Ты что, сдурел? — спросил генерал. — Забыл, о чем мы говорили?

— Давайте скорее! — Голос Ена звучал почти как приказ, и генерал нехотя расстегнул кобуру. — Попробую успокоить стрелка, — пояснил Ен. Он откинул люк на крыше кабины и теперь выжидал, сжавшись, как пружина в часовом механизме. Он видел за разбитым стеклом «Нивы» силуэты водителя и другого бандита, сидящего на переднем сиденье справа. Вот сейчас покажется голова пулеметчика и…

— Берегись! — крикнул Юра, по-мальчишески сорвав голос, и в тот же момент автомобиль в очередной раз тряхнуло на колдобине. Ен досадливо крякнул — его пуля расплющилась о корпус «Нивы» всего лишь в двух сантиметрах ниже окна. Но было уже поздно. Застрекотал бандитский «узи», и лобовое стекло над головой успевшего присесть Ена расцвело паутиной осколков. В первое мгновение в голове агента мелькнула мысль, что на этот раз пронесло, но затем он услышал крик дяди Вити и одновременно почувствовал, что ход машины неуловимо изменился. Первое, что увидел повернувшийся Ен, были широко раскрытые, полные ужаса глаза Юры. Он все еще продолжал крепко сжимать руль и не отпускал педаль газа, но от воротника его рубашки стремительно побежали вниз блестящие багровые ручейки. Он пытался что-то сказать, но из простреленного горла вырывалось только невнятное клокотание. Наконец изо рта у него хлынула кровь, глаза померкли, и руки бессильно упали, но Ен уже успел перехватить руль и с силой прижать ногу Юры к педали газа, не давая ей соскользнуть. Убирать тело у него не было ни возможности, ни времени, равно как и для того, чтобы предаваться каким-либо переживаниям, и Ен повис в неудобной позе над телом водителя, пытаясь удержать машину на трассе и чувствуя, как пиджак на спине быстро пропитывается липкой влагой.

— Леонид Юрьевич, руль! — крикнул Ен.

И генерал понял. Неловко перегнувшись через сиденье и оттолкнув к середине салона бессильно болтающуюся голову Юры, он перехватил у Ена управление. Освободив руки, Ен, не переставая давить на газ, рукояткой пистолета выбил из рамы осколки лобового стекла и прицелился.

Генерал успел заметить возникший в проеме заднего окна «Нивы» силуэт снайпера и внутренне напрягся. Теперь он не имел возможности скрыться за сиденьем или даже просто пригнуть голову. Одновременно краем глаза он заметил, как пистолет в вытянутой руке Ена дернулся и выплюнул две гильзы. Прошла, казалось, вечность, прежде чем рука боевика, сжимающая «узи», дернулась и выпустила оружие. Пистолет-пулемет с лязгом упал на дорогу, а правое плечо бандита превратилось в кровавое месиво. Затем боевик скорее упал, чем скрылся в салоне своего автомобиля, неистово размахивая уцелевшей рукой и крича от боли. Ен успел заметить, что бандит справа повернулся и вроде бы попытался его успокоить. Затем раздался сухой, похожий на хлопок бумажного пакета щелчок одиночного выстрела, и крик прекратился. «Нива» вильнула, и из распахнувшейся дверцы мешком выпало окровавленное тело, перекатилось несколько раз по инерции через себя и замерло, нелепо раскинув ноги и руки.

— Спасибо, Леонид Юрьевич, — сказал Ен.

— Рано еще спасибо-то говорить, — проворчал генерал, пытаясь устроиться поудобнее и окончательно перелезть в переднюю часть салона. Наконец с помощью Ена ему это удалось.

— Ловко ты его снял, — донесся сзади голос дяди Вити.

— Это «Макаров», именной, — зачем-то пояснил генерал, плавно увеличивая скорость. — Из него слона завалить можно, не то что этих кроликов.

Гонка тем временем явно подходила к концу. Бандиты после гибели своего товарища больше не пытались отстреливаться, но было понятно, что так просто они не сдадутся. Тем не менее машина передвижного центра их быстро нагоняла. Генерал Гриценко, вспомнив боевую молодость, почти до отказа вжимал в пол педаль газа, вызывая опасения дяди Вити за сохранность аппаратуры, а Ен, сидящий справа от него с пистолетом наготове, пристально наблюдал за противником.

— Иду на обгон, — коротко сообщил генерал, когда до «Нивы» оставалось лишь несколько десятков метров. Словно заслышав его слова, «Нива» неожиданно взвизгнула тормозами и юзом пошла по шоссе, оставляя шинами на асфальте темный след. Генерал круто нажал на педаль тормоза и начал выворачивать неподатливый руль, пытаясь избежать столкновения. Ен подналег на рулевую баранку с другой стороны, и они пролетели по кромке дороги мимо боевиков, уже распахнувших дверцы своей машины и выскочивших наружу. По корпусу салона в третий раз за день забарабанили пули. Развернув машину передком к противнику, генерал и Ен, не сговариваясь, открыли передние дверцы, которые служили теперь им щитом от пуль.

— Вот уже не думал, что доведется еще раз попасть в такую переделку, — проворчал генерал, пытаясь применить старый как мир трюк: достав из-под сиденья монтировку, он приподнял на ней фуражку Юрия над дверцей и тут же был вынужден опустить ее обратно, чтобы она окончательно не превратилась в обрывки ткани. — Метко стреляют, сволочи, — угрюмо сказал он, осматривая два рваных отверстия.

— Мы тоже не лыком шиты, — отозвался Ен с другой стороны. — Надо будет живьем брать мерзавцев. Прикроете, генерал?

— Я вас все время прикрываю, — усмехнулся Гриценко. — И должен сказать, что иное начальство будет поопаснее террористов.

Боевики тем временем прекратили огонь. Пользуясь случаем, Ен выглянул наружу. В ответ раздалась пулеметная очередь.

— Все еще сидят? — спросил генерал.

— А куда они денутся от такого груза! — ответил Ен. — Сидят как миленькие. Думаю, что, если они его бросят, смерть их наступит немногим позже и наверняка будет гораздо более мучительной, так что другого выхода у них нет. Слушайте, генерал. Попробуйте через мегафон запудрить им мозги, а я тем временем выскочу.

— Нет проблем! — Гриценко потянулся в салон за микрофоном.

— И ловите свой пистолет. — На колени генералу плюхнулся вороненый «Макаров».

— А сам-то ты как? — спросил генерал.

— Если не добегу — зачем тогда он мне, а если добегу, то и без пистолета управлюсь, — невозмутимо ответил Ен.

Генерал тем временем поудобнее расположился за дверцей и нажал кнопку громкоговорителя:

— Пассажиры серой «Нивы»! С вами говорит генерал российской армии Леонид Юрьевич Гриценко. Предлагаю вам в течение трех минут сложить оружие и сдаться законным властям. Своевременное исполнение этого ультиматума будет учтено в суде в вашу пользу. В противном случае вверенные мне силы уполномочены открыть огонь на поражение. Повторяю…

— Ишь заливает, — прошептал дядя Витя, наблюдая, как Леонид Юрьевич, вооруженный единственным на всю команду пистолетом, разговаривает с вооруженными до зубов преступниками. — Профессионал… Небось все эти генералы так друг на Друге натренировались, что готовы кому угодно любую чушь молоть, да и глазом при этом не моргнут. Верно, Ен?

— …До истечения срока ультиматума осталось три минуты, — продолжал тем временем генерал. — Две минуты сорок секунд… Две минуты двадцать секунд… Две…

При этих словах генерала Ен плавно, как капля ртути, выскользнул из укрытия и рванулся вперед. Неожиданность его броска позволила выиграть несколько мгновений, но не более того. Однако этих долей секунды было вполне достаточно Ену для концентрации, так что теперь время послушно растянулось, давая понять, что все резервы организма мобилизованы. Он словно в замедленном кино увидел поворачивающееся к нему дуло пулемета одного из террористов. Второй, очевидно, скрывался в салоне. Ен прыгнул вперед и вбок. Внизу просвистели тонкие как иглы пули, высекая искры об асфальт. Голос Гриценко, секунду назад спокойно беседовавшего с боевиками, оборвался, зато громко заговорил генеральский «Макаров». Генерал стрелял вслепую, пряча голову за дверцей и выставив только кисть руки с пистолетом, не рассчитывая в кого-либо попасть, но надеясь отвлечь бандитов. Ен тем временем по-кошачьи приземлился на полпути к своей цели, сгруппировался и откатился влево, уворачиваясь от пуль. Краем глаза он заметил, что второй киллер его еще не увидел и готовится стрелять по генералу. А в следующий момент целившийся в Ена боевик с удивлением увидел, как только что распластанное по земле тело бойца непостижимым образом перегруппировалось и он прыгнул — но не вбок, стараясь увернуться от пуль, как предполагал киллер, уже отметивший невероятную ловкость противника, а вперед, почти что прямо на ствол его автомата. Почти — но, вместо того чтобы напороться на очередь, которая бы разрезала его пополам, словно разделочный нож, он нырнул под передний бампер «Нивы», так что последние пули, выпущенные по нему, полоснули по капоту автомобиля. А мгновение спустя руки Ена крепко обхватили голени боевика и дернули вперед с такой силой, что тот упал, охнув от боли в раздробленной о выступ днища автомобиля надкостнице. Тем не менее он еще попытался сгруппироваться в падении и достать ловкого трюкача остатком обоймы. Поздно. Ен выпустил ноги бандита и двумя пальцами успел нанести ему точечные удары в болевые центры под коленными чашечками. Тело боевика накрыла волна боли, в глазах потемнело, и он уже почти не почувствовал последнего удара в шею, после которого все погрузилось во мрак.

Покончив с одним бандитом, Ен быстро нырнул обратно под машину и перекатился на другую сторону. Ног врага он не видел — значит, тот полусидел в машине, ограничиваясь короткими очередями по обнаружившему себя противнику. В последний раз, когда Ен фиксировал его движения, он стрелял по генералу, но сейчас, видя, что произошло с его напарником, он уже готов к атаке Ена. Что ж, тем интереснее. Откуда киллер его меньше всего ждет? Правильно, с тыла. Раздается знакомое стрекотание, и днище автомобиля вспарывает аккуратная пунктирная линия пулеметной очереди. Скорее! Ен делает стремительный бросок под карданный вал и бесшумно выныривает из-под заднего бампера. Как мило со стороны бандитов, что они избавили его от необходимости терять драгоценные доли секунды на высаживание заднего стекла! Еще не видя врага — перегруппироваться можно и в воздухе, — Ен ныряет в салон автомобиля. Вот и водитель — оперся на спинку переднего сиденья, перезаряжает свой «узи». В зубах папироска — ни дать ни взять картина «Боец на привале». Даже жалко прерывать столь идиллическое зрелище своим невежливым появлением через черный ход. Но придется, ничего не поделаешь. Работу надо доводить до конца.

Выставив вперед сжатые кулаки, Ен стремительно бросил свое тело вперед, в глубь салона как раз в тот момент, когда боевик начал оборачиваться. Киллер понял, что применить оружие он уже не успеет. Швырнув бесполезный пулемет в Ена, он даже не попытался нанести удар, а просто перехватил правую руку противника и, уклонившись, попробовал кинуть его через себя на лобовое стекло. Даже Ен не ожидал от него столь стремительной и точной реакции. Он едва успел затормозить падение, зацепившись ногой за сиденье, они с бандитом упали на приборную панель и выкатились из автомобиля на асфальт, нанося друг другу яростные удары, целясь в горло и глаза.

— Может, поможешь парню? — спросил у Гриценко дядя Витя, увидев, как генерал, не дождавшись окончания схватки, облегченно вытер пот со лба и опустил пистолет.

— И не подумаю, — ответил генерал. — Не для того я обучал эту группу четыре года, чтобы у кого-либо из них могли быть проблемы при борьбе один на один.

Тем временем Ен, которому пока так и не удалось высвободить руку из мертвой хватки противника, изогнулся и резко ударил его коленом в солнечное сплетение. Бандит не издал ни звука, лишь вздулись мышцы на могучей шее. Ен отметил, что, по-видимому, имеет дело с профессионалом высокой квалификации. Высокой — но не для бойца из группы «Д». Ен несколько раз повторил свой удар и рванулся, нанеся левой рукой удар в основание черепа. Это было все равно что молотить бейсбольной битой по куску гранита, но хватка боевика на мгновение ослабла, и Ен частично освободился. Увернувшись от удара, который мог сокрушить его ребра, как пачку спичек, он проскользнул под размахнувшуюся руку боевика и, выпрямив средний и указательный пальцы, нанес ими колющий удар под сонную артерию. Подождав, пока тело боевика окончательно обмякнет, Ен неторопливо поднялся и пошел к спешащим к нему генералу и дяде Вите.

— Леонид Юрьевич! Задание выполнено. Оба боевика обезврежены, — отрапортовал он по всем правилам, вытянувшись по стойке «смирно».

— Молодец, Ен, — ответил генерал. — Я тобой доволен. Работа на твердую четверку, так что для начала весьма недурственно.

Он по очереди склонился над боевиками и приложил руку к шее каждого, проверяя пульс.

— Живы, голубчики, — констатировал он, доставая наручники. — Кстати, понятно, почему они так просто миновали блокпосты, — продолжил Гриценко после паузы, выудив из нагрудного кармана водителя небольшую красную книжечку. Не говоря больше ни слова, он протянул ее Ену.

— Неплохо! — присвистнул тот. — Ни много ни мало — корочки майора ФСБ. Как вы думаете, Леонид Юрьевич, поддельные?

— Скорее всего да. Но если это подделка, то весьма профессиональная. Займемся ею уже в Ставрополе. Там, кстати, и допросим этого «майора». К тому же надо будет посмотреть по картотеке. Не у каждого бандита есть такая яркая примета для опознания. — И он указал на белесую линию шрама, обезображивавшего лицо распростертого на земле человека.

— Вот уж действительно, Бог шельму метит, — подытожил сказанное подоспевший дядя Витя.

— Кстати говоря, Виктор Николаевич, теперь придется поработать вам, — сказал, обращаясь к нему, генерал Гриценко. — Где-то в этом автомобиле спрятан сравнительно небольшой, но довольно тяжелый чемоданчик. Найти его — дело техники, стало быть, ваше дело.

— Найду, отчего же не найти? — добродушно проворчал дядя Витя.

Внезапно в «Ниве» послышались какие-то звуки. Ен с генералом кинулись к машине. Под приборной панелью было укреплено массивное устройство, на котором коротко мигала зеленая лампочка. При каждой вспышке раздавался короткий звонок.

— Вот она где, родимая, — сказал генерал и уверенно нажал на одну из кнопок устройства. — Надеюсь, что они ее не выключали и код заново вводить не понадобится.

Словно в подтверждение его слов, из динамика донесся голос с легким южным акцентом:

— Говорит Беркут. Повторяю — говорит Беркут. Почему не выходите на связь? Удалось ли оторваться от хвоста? Повторяю…

Ен вопросительно посмотрел на дядю Витю. Тот отрицательно покачал головой. На этот раз секретность установки была на высоте — нечего было и думать подделать голосовую идентификацию. Покричав еще немного, голос отключился. Генерал нахмурился: что теперь будет с Соном и Ирой? И зачем он только дал согласие на ее зачисление в группу?

— Нашел! — раздался тем временем радостный крик, и из-за переднего сиденья высунулась перепачканная физиономия дяди Вити. — Ну и тяжелый, зараза!

С помощью Ена он аккуратно вытащил чемоданчик и перенес его в автомобиль передвижного центра.

— Интересная штучка, — сказал он. — Когда все закончится, надо будет в ней немного покопаться.

— Будешь оснащать работников центра карманными ядерными бомбами? — ухмыльнулся Ен.

— Почему бы и нет? — отпарировал дядя Витя. — Хотя уж лучше нейтронными, чтобы все было целехонько, а террористы передохли как тараканы.

— А что будет с нами, когда мы применим такую гранатку, ты подумал?

— Так вы же двужильные, вам все нипочем, — усмехнулся дядя Витя.

Послышался нарастающий вой множества сирен. Вскоре на горизонте одна за другой показались пять патрульных машин.

— Как всегда вовремя, — отметил Ен.

ГЛАВА 22

— Говорит Беркут… Повторяю: говорит Беркут… Отзовитесь… — в последний раз повторил Дениев и медленно положил на стол бесполезный микрофон. Когда посредники Полковника в последний раз выходили на связь, они кратко доложили, что у них на дороге возникли небольшие неприятности. Вскоре после этого контакт прервался, что могло означать только то, что неприятности оказались вовсе не такими безобидными. Теперь же было ясно, что план безнадежно провален и даже само существование его маленькой армии поставлено под угрозу. Прибавить к этому еще и неожиданный побег группы заложников… Да, сейчас его могли выручить только решительные действия. Во время последней их беседы Полковник верно отметил, что политический капитал легче всего заработать на страхе и крови. Он очень неглупый человек, этот Полковник. Несмотря на долгие переговоры, Дениев даже не знал его имени. Интересно, какие меры он предпримет, узнав об исчезновении своих людей?

Постепенно в мозгу Дениева начал складываться новый план. Плевать на переговоры и взаимные торги. Они думают, что Дениев беспомощен? Что ж, это еще далеко не так. С ним его люди и воля Аллаха, а это самое главное. Они думают, что атомная карта бита? Отлично, скоро он их в этом разубедит.

Дениев достал блокнот и принялся по старой, приобретенной еще в военном училище, привычке схематически вычерчивать детали вырисовывающегося плана. В такие минуты напряженной работы мысли для него не существовало ничего окружающего — он отключался от внешних воздействий, давая мысли созреть, и в такие моменты ничто и никто не должен был шуметь или даже разговаривать поблизости от его кабинета. Немногих людей, нарушавших это правило, он карал безо всякого снисхождения.

Внезапно ход его мыслей был нарушен тихим скрипом двери. Не поворачиваясь, Дениев почувствовал, что в комнате кто-то есть.

— Я ясно приказал меня не беспокоить! — В голосе Дениева отчетливо прозвучали металлические нотки.

— Простите командир, — послышался женский голос. — Мне кажется… Простите, мне кажется, что я могла бы быть для вас полезной.

Ощущение глубокой сосредоточенности медленно покидало Дениева. Он повернул голову. На пороге его кабинета стояла Айна. Глаза девушки смотрели на него с непривычной мягкостью, и Дениев впервые заметил, что его хладнокровная помощница по-настоящему красива. Защитный комбинезон плотно обтягивал ее стройную фигуру, спутанные длинные волосы растрепались по плечам, а черты лица, несмотря на тяжесть походной жизни, сохранили ясность и свежесть, обычно свойственную лишь молоденьким девушкам, чьи природные легкость и романтизм еще не совсем выветрились под тяжестью каждодневной обыденности. Поймав пристальный взгляд Дениева, она опустила глаза:

— Мне уйти?

— Нет, — ответил Дениев. — Если хочешь, можешь пока остаться. Я ведь уже давно не разговаривал с тобой, Айна, и надеюсь исправить эту ошибку. Ты зарекомендовала себя отличным бойцом и специалистом. Я горжусь тобой и всегда готов на тебя положиться, а это я могу сказать только об очень немногих людях. Как же я могу прогнать такого ценного помощника?

Он жестом указал ей на кресло рядом с его столом. Пожалуй, это было единственное кресло во всем бывшем Доме пионеров, когда-то на нем сидел местный директор, и кто-то из соратников, разумеется, отнес его в кабинет к Дениеву. Но сам Дениев по старинке предпочитал стулья с высокой жесткой спинкой, так что кресло так и осталось рядом с его столом в ожидании посетителей. Днище его прохудилось, из него торчали комки поролона, но все-таки это было лучшее, что было можно найти здесь, посреди разрушенного поселка. Айна послушно села.

— Так вы не гоните меня только потому, что я ценный специалист? — тихо спросила она.

Дениев откинулся на спинку стула.

— Что ты, Айна, — заговорил он, с трудом подбирая слова. — Извини, если я сказал что-то не так. В последнее время я больше привык отдавать приказы, чем вести вежливые разговоры с молодыми девушками.

— Это вы меня извините, что я отвлекла вас. Конечно, я не должна была этого делать.

— Ты все сделала правильно, — ответил Дениев, по-отечески приобняв ее. Он пытался убедить себя, что делает этот жест лишь для того, чтобы приободрить девушку, но она восприняла это иначе и приблизилась к нему, обхватив запястье своими тонкими, но сильными пальцами и чуть склонив голову к его плечу.

В ноздри Дениева ворвался почти позабытый за время войны дурманящий запах женских волос и сильного, здорового женского тела. Чудовищным усилием воли он отстранился, убрав руку.

— Айна, — начал было он.

— Не надо, не продолжайте, — ответила она. — Вы можете говорить много умных и правильных слов, но вы все еще считаете меня маленькой девочкой, решившей зачем-то поиграть в войну. Да, я знаю, что война — это занятие для мужчин и мое место не здесь.

— Что ты, Айна! — Дениев лихорадочно пытался подобрать нужные слова. Он понимал, что перед ним не обычная девица из тех, которые постоянно вертятся около военных, не оставляя после себя ничего, кроме запаха дешевой косметики и пары-тройки окурков в пепельнице с отпечатками яркой помады. Айна с ее располагающей внешностью, в которой ничто не могло вызвать опасений у врагов, с готовностью вызывалась на самые опасные и ответственные операции и справлялась с ними, проявляя при этом неженскую решительность и хладнокровие, так что большинство бойцов относились к ней с некоторой боязливостью, то ли в шутку, то ли всерьез называя шайтаном в юбке. Она всегда с полуслова понимала все его приказы, но сейчас любые распоряжения были неуместны.

— Что ты, Айна, — повторил Дениев. — Ты же знаешь, что нужна всем нам.

— Всем — значит, никому, — ответила она, неотрывно смотря на него, так что полковнику впервые в жизни захотелось отвести глаза.

Внезапно Айна стремительно метнулась к Дениеву и крепко прижалась к нему всем телом, заставив командира опереться спиной о жесткую спинку стула. Ее теплые упругие губы прижались к его губам, и Дениев почувствовал на них терпкий вкус, похожий на неуловимый аромат травы далеко в степи, где ни один человек не видит, как она постепенно растет, наливаясь густым, пьянящим соком. И Дениев почти помимо своей воли пил этот сок с ее губ, забыв ненадолго обо всем и лишь краешком сознания цепляясь за реальность. Хотя разве не в тысячу раз реальнее всех его хитроумных игр были ее глаза, в расширенных зрачках которых отражалось его лицо, ее руки, нежно перебирающие его волосы, и широкие бедра, созданные не для осквернения военной формой, а для того, чтобы дарить мужчине высшее наслаждение, перед которым могут померкнуть самые сладкие грезы о власти? И он позволил себе погрузиться целиком в эту реальность и ответить на призыв Айны. Он впитывал в себя каждой клеточкой тела острое наслаждение женщиной, и едва ли не большее удовольствие доставляло ему ее учащенное, хриплое от возбуждения дыхание и грациозные движения ее сильного, гибкого тела. Обшарпанный потолок качнулся, словно весь мир поплыл вокруг них. На Айне была все еще слегка пропитавшаяся пылью и женским потом блузка, в которой она была в автобусе. Она сама торопливо расстегивала дрожащими пальцами одну пуговицу за другой, сверху вниз, и Дениев, не дожидаясь, пока она окончательно освободится от нее, жадно приник губами к коричневому соску ее левой груди, уколов кожу усами и ощущая под мягкой плотью частые удары ее сердца. Обняв Айну левой рукой, правой он обхватил другую грудь девушки, сжав ее с такой силой, что через секунду сам убрал руку, испугавшись, что сделал ей больно.

— Все хорошо… — прошептала Айна, крепко сжав его пальцы и возвратив руку назад. — Крепче… Крепче…

Наконец ей удалось выскользнуть из блузки, и она принялась нетерпеливо сдирать с него одежду. Послышался звук рвущейся ткани. Дениев одним движением плеч скинул разорванную рубашку.

— Сожми меня сильнее, — простонала Айна.

Все ее тело содрогнулось, когда Дениев, крепко, но осторожно обхватив ее бедра, притянул ее к себе и она почувствовала внутри себя его горячую плоть. Мир перестал для нее существовать, он превратился в жаркий океан, воды которого накатывались на нее, поднимая все выше и выше, пока наконец ее тело, не в силах вместить эти нарастающие волны, не взорвалось и она не услышала, словно из неуловимой дали, свой собственный крик. Еще несколько бесконечно долгих мгновений она не существовала, растворившись в этом океане, затем реальность постепенно стала возвращаться, щекоча ее чувства свежими, словно омытыми чистой ключевой водой ощущениями. К ней еще не вернулась память о том, что было, и осознание того, что их ожидает, и в эти минуты блаженной пустоты Айна каждой клеточкой своего тела чувствовала, как прекрасна жизнь.

Их тела все еще соприкасались, но нечто неуловимое, только что связывавшее их воедино, постепенно улетучивалось. В окно ворвался порыв ветра, и на столе зашуршали разложенные бумаги. Дениев встряхнулся и потер руками виски.

— Я знала, что у вас мягкие волосы, — сказала Айна, грациозно потянувшись и легонько погладив его по затылку.

— Почему? — спросил Дениев, оглядываясь в поисках пачки сигарет, которая лежала у него в кармане рубашки. Его легонько кольнуло, что Айна продолжала обращаться к нему на вы, но он понял, что так и должно быть, — несмотря на то что было между ними, он оставался в ее глазах командиром, вождем, достойным поклонения и обожания, решившим снизойти до нее. И ей нет дела, она не знает и не хочет знать, кем он ощущает себя на самом деле, она любит и готова в любой момент пожертвовать собой не ради Дениева-человека, но ради героя, которым он представлялся ей в ее воображении. Героя неподкупного, непобедимого и великодушного.

— Мягкие волосы бывают только у добрых людей, — улыбнулась она.

— Попробуй объяснить это тем, кому такой добряк, как я, помог отправиться к Аллаху, — хмуро ответил он.

— Если бы вы не были добрым человеком, вы бы и не вспомнили о них, — сказала Айна, с забавной серьезностью глядя ему в глаза, и Дениеву вдруг стало неловко, что даже с ней он ни на секунду не забывает о своем плане и не перестает постоянно прокручивать в мозгу различные варианты действий.

— И вы сильный, — донесся до него ее голос.

— Я не сделал тебе больно?

— Нет, конечно же, нет, — рассмеялась она. — Только слабые мужчины способны сделать больно женщине, и только от неуверенности в себе. А вы сильный и верите в себя.

— А ты, Айна? — спросил ее Дениев. — Ты веришь в меня?

На лице девушки мелькнуло недоумение, словно он позволил себе усомниться в самом очевидном и понятном для нее.

— Конечно же, верю, — ответила Айна. — Мы победим, и вы будете управлять новой, независимой республикой и станете ее героем.

— Даже после сегодняшних событий? И атомного контейнера уже не будет…

— Не будет этого — мы захватим другой или настоящее атомное оружие, — сказала она с непоколебимой уверенностью.

— Что ж, Айна, ты права. И ты сейчас, сама не ожидая этого, помогла мне принять важное решение. Да, ядерная война еще только начинается. Первая атака потерпела поражение, но скоро мы нанесем удар, который станет последним.

Дениев поднялся, надел брюки и начал ходить по кабинету из угла в угол, заложив руки за спину, как он всегда делал, обдумывая новый план.

— Я… Мне идти? — спросила Айна.

— Да, конечно… Подожди.

Дениев напоследок погладил волосы Айны и, взяв ее лицо в раскрытые ладони, крепко поцеловал в губы. Он мысленно усмехнулся, увидев, как она по-детски зажмурила глаза во время поцелуя.

— Теперь иди, — сказал он.

Она поднялась и послушно стала собирать одежду, раскиданную по полу.

— Посмотрите, Шамиль, — засмеялась она. — Ваша рубашка уже никуда не годится.

Дениев обернулся и увидел, что действительно в спешке половина пуговиц была выдрана с мясом, а рукав почти оторвался и болтался на клочке ткани.

— Что ж, это не самый худший способ портить вещи, — усмехнулся он, скомкал рубашку и выбросил ее в окно, наблюдая, как она летит вниз, нелепо размахивая рукавами.

«Черт побери! — подумала Ира, услышав, как после вполне понятных гражданину любой страны звуков снова послышалась непонятная чеченская речь, затем хлопнула ставня и наступила тишина. — Похоже, что мой «жучок» в кармане у Дениева свое отработал. Если дотянем до базы, там сумеют перевести это лопотанье. Лично меня бы не порадовало, записывай кто-нибудь звуки, издаваемые мной во время занятий любовью, но кто знает — порой мужиков при этом пробивает на откровенность. Наверное, в одно и то же время они могут работать либо головой, либо головкой. Вдруг Дениев сказал ей что-нибудь важное? На базе разберутся. Ничего-то эти мужчины не понимают в таких простых вещах!»

И она легонько усмехнулась, искоса поглядев на Сона.

ГЛАВА 23

Дениев задумчиво сидел за столом, все еще испытывая ощущение приятного опустошения, наступающее после соития с женщиной. Наконец он встряхнулся и слегка взъерошил обеими руками волосы, пытаясь сосредоточиться на своей задаче. Послышался короткий звонок. Дениев достал рацию и нажал на кнопку приема.

— Слушаю, — спокойно сказал он.

— Командир! — зазвенел в трубке захлебывающийся от волнения голос. Дениев узнал молодого Хасана Султанова, находящегося на одном, из внешних дозорных постов. — Командир! — продолжал Хасан. — Тревога! С запада к городу приближаются российские БТРы!

— Меньше эмоций, Хасан. Сколько БТРов? Как далеко они находятся?

— Четырнадцать или пятнадцать, командир. Не более чем через двадцать минут они будут здесь. И с ними еще целый мотострелковый полк! Что мне делать дальше?

— Продолжай наблюдение. Ни в коем случае не проявляй себя, когда они поедут мимо твоего укрытия! Ты еще пригодишься республике. Обо всем немедленно докладывай лично мне. Ясно?

— Вас понял, командир! Аллах акбар!

— Аллах акбар, — ответил Дениев несколько более холодно. Несмотря на то что истины Ислама были для него столь же непреложны, он никогда не поощрял излишнего фанатизма, который способен толкнуть бойца на действия, ставящие под угрозу не только его, но и других бойцов.

Дениев спрятал рацию в карман рубашки и поднялся из-за стола. Пришло время решительных действий.

— Пригласите ко мне всех офицеров, — распорядился он голосом, не терпящим возражений. — И чтобы все были в течение трех минут.

По коридору забегали люди. Дениев тем временем вернулся в кабинет и посмотрел на часы. Предстояло срочно действовать. То, что базу сохранить не удастся, было ясно. Вопрос был в том, удастся ли сохранить хотя бы людей. Обороняться здесь — значит, идти на почти верную гибель, но при отступлении все равно придется принимать бой, а у него не так много бойцов, чтобы он мог позволить себе потерять треть состава. А это неминуемо случится при варианте простого отступления. Оставался один, последний вариант, предложенный Асланом еще до начала операции. Дениев, не дожидаясь, пока соберутся офицеры, вышел из кабинета и отдал несколько распоряжений, заставив исполнителей по нескольку раз подробно повторить их задания.

Командир дивизии Ермаков был очень доволен докладами подчиненных. Операция по уничтожению базы террористов протекала на редкость гладко. Территория вокруг поселка была надежно оцеплена, и он отдал распоряжение о начале штурма. По единому сигналу четырнадцать бронетранспортеров и мотострелковый полк вошли в мертвый поселок. Позади тяжело громыхали несколько «Т-80» и лязгала гусеницами грозная четырехствольная «Шилка», способная крошить врага со скоростью полторы тысячи выстрелов в минуту. На случай непредвиденного развития событий в резерве у Ермакова оставались два взвода спецназа и штурмовая группа, оснащенная пластиковой взрывчаткой на случай возможного штурма здания.

Тяжелая техника строго соблюдала полученные инструкции, не приближаясь к уцелевшим зданиям ближе чем на 150 метров. Там. где иначе проехать было нельзя, солдаты забрасывали помещения гранатами — на детальное обследование не было времени. Они быстро проезжали по засыпанным битым кирпичом и землей улицам мимо опустевших зданий, разрушенных настолько, что не верилось, что здесь когда-то жили люди. Пока все было спокойно. Даже слишком спокойно, как отметил про себя Ермаков, за годы войны уже привыкший к многочисленным сюрпризам, приготовленным для них этой страной. Комдив Ермаков был опытным и знающим военным, он делал свое дело с хладнокровием и точностью профессионала, не испытывая ни угрызений совести, ни ненависти как к противникам, так и к командующим, заставляющим его исполнять приказы, зачастую противоречащие не только здравому смыслу, но и друг другу.

Наконец пришло сообщение, что объект окружен.

— Обнаружен ли противник? — спросил Ермаков у связного офицера.

— Противник находится на объекте, — отрапортовал тот. — Но огонь чеченцы пока не открывают. Предложенный ультиматум они тоже не приняли. Срок истекает, как и запланировано, через полтора часа.

— Хорошо. В таком случае приступайте к следующему этапу операции за полчаса до истечения срока, — приказал Ермаков, вглядываясь в бинокль в бывший Дом пионеров. — При штурме необходимо обеспечить внезапность, так что никаких проволочек. Мы военные, а не дипломаты, нам торговаться ни к чему.

— Слушаюсь! — Офицер отдал честь и удалился.

«Пока все идет как надо, — удовлетворенно подумал Ермаков. — Во всяком случае, куда лучше, чем у этих московских спецов, которые, судя по разговорам в штабе, сперва поставили на уши все УВД, а затем предоставили Дениеву возможность захватить новых заложников. Вечно эти фээсбэшники всюду суют свой нос… Уж давно пора понять, что здесь не преступники, с которыми они привыкли иметь дело, а целая армия, дисциплинированная и вооруженная ничуть не хуже, чем российская».

Губы Ермакова дрогнули в чуть заметной усмешке. Он вновь поднял бинокль. На этот раз картина изменилась. Двери Дома пионеров были распахнуты, а на пороге стояли две фигурки, одна из которых размахивала белым флагом. Ермаков был поражен. За все время, пока он здесь воевал, местные ни разу не пользовались белым флагом. Сдаваться никто из них и не помышлял, а на переговоры с войсками идти было бесполезно.

— Машину, — коротко приказал он.

Дениев терпеливо ждал. Спешить ему было уже некуда, до истечения срока ультиматума оставалось еще около часа.

— Закурить не найдется? — спросил он у Карима, стоявшего у окна с автоматом наготове. Карим без слов протянул ему початую пачку «Бонда» и зажигалку.

Дениев вынул из пачки сигарету, по старой привычке размял ее в руке и закурил, жадно вдыхая горький дым. Он бросил курить еще в старших классах школы после мучительной смерти своего отца, долго умиравшего от рака легких. С тех пор его никогда не тянуло к сигарете. До сегодняшнего дня. Слишком много событий случилось в последнее время, слишком многое он поставил на карту. И каков же результат? Теперь он вынужден отступать, уходить с собственной земли, из мест, в которых прожил много лет. Он помнил этот поселок, каким он был до войны — когда в нем спокойно жили и чеченцы, и русские, пока не ставшие оккупантами. Теперь поселка нет, нет и спокойной жизни — ни для захватчиков, ни для его народа. К чему все его планы? Куда он поведет своих людей, которые так верят ему? И верит ли он себе так же, как они?

Дениев затянулся еще раз и закашлялся.

«Ты нервничаешь, приятель, — мысленно сказал он себе. — И ты слишком много думаешь о посторонних вещах, не имеющих теперь никакого смысла».

Он аккуратно погасил сигарету, достал из кармана брюк ключ, отомкнул им миниатюрный сейф и извлек из него дипломат с важнейшими документами базы и, что немаловажно, с наличными деньгами, которыми он планировал расплатиться с людьми Полковника. Пристегнув кейс наручниками к левой руке, он взял свободной рукой лежавшее на его столе небольшое устройство, напоминавшее электронный ключ от автомобильной сигнализации.

— Сейчас я выйду и разберусь с русскими, — сказал он в ответ на вопросительные взгляды собравшихся боевиков. — Как только я дам сигнал, покидайте базу. С собой брать лишь самое необходимое, действовать согласно приказам офицеров.

Затем он легким шагом спустился по лестнице и вышел из дома на то, что когда-то было главной площадью поселка. Теперь здесь располагался передний ряд БТРов. За ними остановился, не выключая мотора, заляпанный грязью внедорожник, около которого в окружении автоматчиков стояли несколько человек с офицерскими погонами.

Моросил противный мелкий дождь, и земля под ногами начинала понемногу расползаться, превращаясь в липкую чавкающую грязь. Дениев вразвалку вышел почти на середину площади, где стоял его человек, размахивающий парламентерским белым флагом.

Находящийся где-то поблизости мегафон рявкнул:

— До истечения срока ультиматума остается тридцать пять минут.

Дениев оглядел врагов и резко поднял над головой прибор, смонтированный Асланом.

— Говорит командующий Дениев! — прокричал он так, чтобы было слышно всем, находящимся на площади.

— Говори, но учти, что командовать тебе осталось тридцать четыре минуты, — донесся голос офицера, который, судя по всему, был главным у русских. Это был комдив Ермаков.

— В таком случае вам придется убить меня, — ответил Дениев, и его голос разнесся по всей площади. — Но предупреждаю, что граждане России, которые находятся сейчас у меня в гостях, переживут меня лишь на несколько долей секунды.

Дениев еще раз выразительно потряс над головой прибором, утопив на нем большую кнопку. Вспыхнул красный светодиод.

— Здание заминировано. Пульт, приводящий в действие взрыватель, находится у меня. Из-за вашего не слишком вежливого обращения у меня немного сдали нервы и я нажал на кнопку активатора. Стоит мне ее отпустить, и, боюсь, у вас у всех будут большие проблемы. Так что прежде чем говорить, в следующий раз хорошенько обдумайте ваши слова. Но не слишком долго, так как скоро рука у меня может устать. А чтобы вам не казалось, что я блефую, посмотрите пока на небольшой фейерверк.

Дениев махнул рукой с кейсом. Раздался глухой гул, земля вздрогнула, и чудом уцелевшее после бомбежек трехэтажное здание в соседнем квартале сперва приподнялось, словно собираясь взлететь, а затем медленно опустилось и потонуло в яркой вспышке. В лицо Де-ниеву дохнула волна жаркого воздуха. Послышался дробный стук осыпающихся кирпичных осколков.

В рядах российских офицеров возникло оживление, затем Ермаков изменившимся, глухим голосом сказал:

— Каковы будут ваши условия?

— Во-первых, — ответил Дениев, — вы немедленно отведете войска за пределы поселка. Повторяю — немедленно! Затем вы должны беспрепятственно пропустить моих людей и не делать ни малейшей попытки их преследовать. Если кто-либо из них сообщит мне по рации о возникших проблемах, я тот час же нажму на кнопку и мы все взлетим на воздух. Но я думаю, что у вас хватит ума согласиться на наши более чем скромные требования. Как только мои люди будут в безопасности, я последую за ними.

— Я должен обсудить ваше предложение с начальством, — сказал Ермаков.

— Увы, я занятой человек, и у меня нет для этого достаточно времени. Теперь я говорю вам, что командовать ситуацией вам осталось, — Дениев посмотрел на часы, — ровно четыре минуты.

Дениеву было видно, как побледнел Ермаков при этих словах. Пальцы полевого командира, вдавливающие кнопку, затекли и побелели от напряжения. Он знал, что рискует. Вся его игра опиралась на предположение, что командующий силами противника не отважится взять на себя ответственность за гибель заложников, не получив предварительных санкций руководства. Если же дать им время, то такое разрешение скорее всего будет получено, как это произошло в Буденновске, и тогда они все превратятся в кровавое месиво. Казалось, что четыре минуты длятся уже не менее часа. Холодный дождь затекал за шиворот и сыпал мелкие капли в лицо.

Наконец из мегафона донесся голос Ермакова:

— Можете ли вы предоставить нам какие-либо гарантии того, что с заложниками ничего не случится?

— У меня нет никаких заложников, — резко ответил Дениев. — Что же касается моих гостей, то они любезно согласились остаться пока в этом здании. Радиус действия взрывного устройства не более километра, так что, как только я окажусь на безопасном расстоянии, оно автоматически перестанет вам угрожать.

Он перевел дух. Противник молчал.

— У вас осталось менее минуты! — крикнул Дени-ев. — Это последнее предупреждение. Клянусь Аллахом — другого уже не будет!

Уходили последние секунды. Дениев чувствовал, как неприятно потеют пальцы рук. Дождь хлестал в лицо, и по слипшимся усам стекали холодные тяжелые капли. Наконец без предупреждения и в абсолютном молчании БТРы развернулись и друг за другом, как и приехали, покинули площадь. Похоже, игра была сделана.

Ермаков оставлял площадь последним, стиснув зубы в бессильной ярости. Кто-то услужливо спросил его:

— Прикажете вызвать саперов?

Ермаков коротко кивнул. Какой теперь в этом смысл? Ежу понятно, что, когда здание разминируют, чеченцы будут уже вне досягаемости. Несколько минут спустя он смотрел в бинокль, как боевики спешно грузятся в автомобили и уезжают, как все еще неподвижно стоит на площади их главарь. Дениев тоже покидал площадь последним, уже после того, как дверь в Дом пионеров была прочно закрыта и заминирована, чтобы никто не смог освободить заложников раньше, чем террористы будут в безопасности.

Уже на обратном пути, когда Ермаков возвращался, не дожидаясь окончания работы саперов, из полуразрушенного дома на краю поселка выскочил какой-то придурок, судя по всему, из забытого чеченцами раз-ведпоста. Совсем еще мальчишка, без оружия, он бежал к цепи российских войск, выкрикивая бессвязные слова и размахивая руками. Не добежав десяти метров до ближайшего БТР-2, он звонко выкрикнул «Аллах акбар!». Через мгновение этот крик потонул в звуке мощного взрыва, разорвавшего его на части, искорежившего БТР и ранившего двух солдат, оказавшихся неподалеку. Хасан Султанов был единственным боевиком Дениева, погибшим в тот день.

Из автобиографического отчета Сона, архив группы «Д», код 131958-С

Уважаемые и достопочтенные психологи базы и лично господин Бахарев! Вот уже второй месяц вы отрываете меня своими дурацкими требованиями от важнейших тренировок и сложнейшей процедуры адаптации к журналистской среде. Радуйтесь! Наконец-то я нашел время и место, чтобы потратить его впустую на обещанный вам пересказ моей биографии. Если вы хоть что-нибудь смыслите в своей психологии, то должны понять, что рассказчик я никудышный и не люблю разводить болтовню, так что слушать мои откровения — сомнительное удовольствие. Вы все еще не выкинули эту кассету на свалку? Что ж, тогда слушайте. Гм… Вот сижу и думаю: с чего бы начать? Я знаю, что вам нужно все — детство, юность, мои университеты. Начну я, пожалуй, с детства. Оно у меня самое обыкновенное и в высшей степени заурядное, так что вряд ли вас заинтересует. Родился я в обычной семье простого советского заместителя министра. Да-да, именно поэтому Леонид Юрьевич и придумал мне этот сомнительный псевдоним «Сон». Сынок, дескать. Да еще и на английский манер, с намеком на то, что я окончил обычную советскую школу при МГИМО, в которой учились такие же, как я, вполне обычные дети послов, министров и директоров московских гастрономов. О том, как я там учился, вы можете узнать из копии моего аттестата, которая наверняка хранится в сейфе у нашего запасливого Леонида Юрьевича в толстенькой папке с кодом 2:5020/630.23. Я много раз интересовался у него, что же означает сей странный номер, но генерал всякий раз ссылался на якобы существующие соображения секретности, из чего я сделал вывод, что эти цифры взяты с потолка, как и большая часть статистики по нашей базе. Итак, из моего аттестата вы не узнаете лишь то, что с шестого класса я занимался со своими приятелями по школе вольной борьбой и карате. В том, что об этом молчат школьные документы, нет ничего удивительного — в те времена карате, равно как и большинство восточных единоборств, было официально запрещено и доступно лишь тем простым советским людям, которые были несколько более равными перед законом, чем другие. Но даже у нас обучение карате приходилось оформлять как курсы оздоровительной гимнастики. Впрочем, как я узнал несколько позже, по сравнению с настоящим боевым искусством то, что мы изучали по импортным видеокассетам под руководством нашего инструктора, и вправду являлось не более чем легкой разминкой суставов.

Я знаю, что если вы все-таки дослушали до этого момента кассету, то, несомненно, лишний раз хмыкнули: мол, мажорище ты, Сон, самое что ни на есть типичное. Может быть, это и так, не буду спорить. Но не забывайте, что кое-чему у нас в ныне покойном Советском Союзе можно было обучиться, лишь будучи таким, так сказать, мажором. И дело даже не в карате. Уже в школе я почти в совершенстве знал английский и немецкий. Не то убожество, которое можно увидеть лишь в обычных школьных учебниках да в книжках адаптированной литературы, а настоящие живые языки, на которых говорят иностранцы и которые не зависят от последних инструкций министерства образования. И в Англии с Германией мне довелось побывать, да и дома я вскоре прочно обосновался в нашей библиотеке, которую отец составил во время поездок по странам загнивающего капитализма. Именно из-за этой библиотеки и произошло забавное происшествие, которое потянуло за собой всю цепочку событий, в результате которых я сижу здесь, на нашей базе, а не в моей пятикомнатной квартире на Кутузовском проспекте.

А дело было так. Однажды я, по своему обыкновению, рылся на верхней книжной полке, забравшись на новейшую телескопическую стремянку, недавно привезенную из Сингапура. Уж лучше бы мы привезли оттуда простую табуретку… Разумеется, этому техническому чуду вздумалось сложиться прямо подо мной, и я вместе с половиной содержимого полки ухнул, можно сказать, с небес на землю. В довершение всех бед я едва не выбил себе глаз о жесткий корешок какой-то небольшой книжки. Кряхтя и потирая ушибы, я схватил эту зловредную книженцию и уже хотел было отправить ее в полет за окошко, но тут заметил, что она написана не на одном из привычных мне европейских языков, а при помощи иероглифов, скорее всего японских. Недоумевая, кому в нашем доме могло понадобиться это чудо, я обратился к папаше, который пожал плечами и сказал, что, видимо, случайно прихватил ее, когда закупался в одном из сингапурских книжных шопов. Этому я, впрочем, не удивился — папик частенько любил рассказывать байку о том, что он, когда еще не выдвинулся по партийной линии и вкалывал простым рабочим, однажды ухитрился вынести с завода десять контейнеров со счетными машинками типа «Феликс», а потом долго думал, что же с ними, собственно, делать и в конце концов сдал в металлолом. Подтрунив по этому поводу над папиком, я со скуки плюхнулся в кресло и принялся листать страницы книги, перебирая иллюстрации. Они-то меня и заинтересовали прежде всего. С тех пор прошло уже шесть с лишним лет, но я их помню, будто рассматривал вчера. На первой из иллюстраций был изображен однобровый человек, похожий на шаолиньского монаха, стоявший на вершине холма и державший в руке хризантему. На второй тот же монах дрался с разъяренным быком. За ними шли фотографии, на которых изображенный на рисунке человек руководил тренировками худеньких невысоких японцев, обучая их чему-то похожему на карате, а в конце книги он гордо прохаживался перед сидящими на татами учениками, а за его спиной развевался бело-красный японский флаг. Естественно, я сразу же подумал, что благодаря счастливой случайности отец уволок из Сингапура редкий учебник какого-то из столь почитаемых мной боевых искусств. И еще более естественным было мое желание его немедленно прочесть. А поскольку среди моих знакомых не было ни одного японоведа, а в Институте стран Азии и Африки к выпускникам Института международных отношений питают давнюю неприязнь, я принял самое простое решение — оделся и выбежал на улицу, задавшись целью найти в Москве живого японца и попросить его хотя бы кратко объяснить содержание этой книги.

Поскольку иностранные туристы в основном толпятся у Кремля и на Тверской, где они снимают интердевочек, я сразу же направился в центр, выискивая взглядом лица с узкими глазами и неизменной вежливой улыбочкой. Однако охота на японца оказалась делом нелегким. В первые полтора часа я выловил всего лишь двух нанайцев и одного депутата Верховного Совета от Чукотского национального округа. Обескураженный своей неудачей, я уже думал прекратить бесплодные поиски, как вдруг увидел, что прямо ко мне навстречу идет человек, очень похожий на японца. Единственным штрихом, вселявшим в меня сомнение, была его вполне российская одежда. Одет он был в разбитые ботинки, именуемые в народе «прощай, молодость», и в коричневую куртку фабрики «Большевик». Тем не менее я подошел к нему и как можно вежливее поинтересовался, не может ли он поведать мне чего-нибудь интересного о моей странной книге.

Японец повертел книжку в руках и задумчиво пожевал губами. Затем на лице его медленно, как на фотографии в кювете с проявителем, проступила улыбка, но не бессодержательно-вежливая, на которые японцы великие мастера, а какая-то задорная и почти что боевая. Наконец он посмотрел на меня, словно увидел впервые, и сказал тоненьким голосом, с небольшой паузой подбирая русские слова:

— Вы, молодой человек, держите в руках книгу самого Масутацу Оямы, моего великого Учителя.

— Кого-кого? — растерянно переспросил я.

— Масутацу Оямы, — терпеливо повторил японец. — В переводе на ваш язык это означает «Приумножающий свои достижения подобно великой горе».

— Ого! — присвистнул я. — Родители этого господина здорово постарались, выдумывая такое имя.

Японец несколько помрачнел, и его неизменная улыбка стала более казенной.

— Великий Масутацу сам выбрал свое имя и свой путь. Ваши соотечественники сказали бы, что это псевдоним, хотя в действительности псевдонимы призваны скрывать их обладателя, тогда как имя Приумножающего лишь полнее раскрывает сущность этого человека.

— И что же он сделал такого великого, ваш Ояма? — не слишком вежливо спросил я. Признаюсь, к тому времени я слегка продрог и устал и поэтому не горел желанием терпеливо торчать на одном месте, пока странноватый японец щедро развешивает на моих многострадальных ушах лапшу про какого-то грандиозного Учителя.

Японец, казалось, не обратил никакого внимания на мое нетерпение.

— Масутацу Ояма — великий боец и философ, но главной целью его жизни было создание Кекусинкай — общества абсолютной истины.

Мне к тому времени неоднократно приходилось слышать от своего тренера об этой загадочной разновидности карате, и я, прогнав прочь сладкие мысли о возвращении домой и чашечке горячего кофе, буквально засыпал японца вопросами о нем и о его Учителе. Мой собеседник с японской терпеливостью отвечал на все мои вопросы.

Звали его Хироси Хиромацу. Несмотря на то что это имя показалось мне не очень благозвучным, Хироси им страшно гордился. Как я узнал впоследствии, японцы с трудом могут четко произносить букву «р», и поэтому имена, в которых эта буква встречается несколько раз, считаются привилегией высших слоев общества либо даже гангстеров японской якудзы. О своем Учителе он говорил достаточно скупо, но тем не менее, насколько я понял, старина Масутацу оказался опытным педагогом, и вряд ли хоть у одного тренера в мире подопечные были заинтересованы в победе больше, чем ученики Оямы. Так, накануне первых международных соревнований Учитель прошелся перед своей сборной и заставил каждого из бойцов дать клятву, что в случае проигрыша он совершит харакири, прилюдно вспоров мечом свой живот и вывалив на татами кишки. Честно говоря, я не нашел ничего удивительного в том, что сборная тогда одержала внушительную победу. Вскоре после того памятного соревнования Хироси отдалился от своего учителя и примкнул к недавно возникшему движению японских коммунистов «Акахата», по делам которого и оказался в Москве. Каковы были цели его пребывания в столице России и почему он решил здесь остаться на всю жизнь, было для меня загадкой на протяжении многих лет знакомства с Хироси, не вполне понимаю я его и теперь. Единственное, что было ясно, так это источник дохода предприимчивого японца. Дело в том, что он содержал здесь небольшой центр обучения своему искусству. Конечно, его уже давно должны были прикрыть, но у компетентных органов все время до старины Хиромацу не доходили руки — то ли из-за его прошлых заслуг в международном коммунистическом движении, то ли потому, что его клиентами были в основном иностранцы. Как бы то ни было, я загорелся идеей непременно взять в этом центре хотя бы пару уроков, а там — поглядим.

Когда я прямо сказал об этом Хироси, да еще и намекнул, что мы за ценой не постоим, лицо японца, похожее на печеное яблоко, вновь изобразило задорную улыбку, он неожиданно повернулся и, ни слова не говоря, потрусил вниз по улице, да так шустро, что я с трудом за ним поспевал. Миновав несколько кварталов, Хиромацу юркнул в один из многочисленных московских двориков.

Я немедленно вбежал следом, но проклятый японец исчез, словно под землю провалился. Впрочем, так оно и было — после беглого осмотра двора и пропахших окурками и мочой подъездов я обнаружил вход в подвал. Лампочки, разумеется, не было, и я на ощупь, хватаясь пальцами за холодные стены, спустился вниз и толкнул незапертую дверь.

В лицо мне ударил яркий свет, и я на мгновение зажмурился. Открыв глаза, я обнаружил себя в небольшой чистенькой раздевалке. Из-за двери слева доносился приглушенный гомон. Тихонько заглянув в дверной проем, я обнаружил большую, ярко освещенную комнату с полом, покрытым татами. В углах на специальных стойках были укреплены импровизированные макивары — обмотанные толстым слоем зеленой изоленты палки для отработки ударов. Одну из стен скрывало некое подобие шведской стенки. В комнате находилось несколько учеников. При виде сэнсея, вскоре после моего появления вошедшего из другой двери, они быстро уселись на пятки в молчаливом ожидании. Хиромацу коротко кивнул им и внимательно посмотрел в мою сторону. Мне не оставалось ничего другого, кроме как войти.

При виде уставившегося на меня десятка глаз я почувствовал всю нелепость сложившейся ситуации и наобум ляпнул первое, что пришло мне в голову.

— Добрый вечер, — глупо сказал я. — Меня зовут Влад, и я хотел бы заниматься с вами.

После моей импровизированной речи на несколько бесконечных секунд воцарилась гнетущая тишина, вскоре взорвавшаяся громовым хохотом. Хохотали все — громко раскатывался какой-то бородатый громила с краю, тоненько попискивали двое корейцев, и даже сам Хироси сверкал в усмешке своими щербатыми зубами. Все это меня весьма разозлило, так что я пулей выскочил на середину зала и почти прокричал:

— Чего заржали как кони? Да я любого из вас одним пальцем уложу!

— Что ж, так тому и быть, — неожиданно сказал сэн-сей. — Дело в том, что я веду эту группу вот уже год и новых учеников не набираю даже за такие деньги, о которых ты изволил мне намекнуть. Но если слова, которыми ты сейчас бросался, не пустой звук, то я, пожалуй, смогу тебя взять, а тебе, в свою очередь, удастся догнать остальную группу.

— Что я для этого должен сделать? — поинтересовался я.

— Именно то, что ты только что обещал, — уложить любого из моих учеников. Победишь — я обучу тебя мастерству Оямы, проиграешь — навсегда забудь дорогу сюда. Согласен?

Отступать было уже поздно, и я согласился. Пока я стягивал куртку и ботинки, Хиромацу сделал знак одному из своих учеников и тот, мелко семеня, вышел на середину зала, отвесив по короткому поклону сэнсею и мне. Мой противник оказался тощеньким жилистым корейцем ниже меня на целую голову и, по-видимому, не представлял особой опасности. Даже бить его было как-то неудобно. Помнится, тогда я подумал, что Хироси наверняка уже твердо решил принять меня к себе в ученики, а первоначальный бой будет лишь чем-то вроде традиции или обычая, исход которого известен заранее. Пока я таким образом размышлял, сэнсей коротко выкрикнул: «Хадзимэ!» — и кореец, издав визжащий звук, больно хлестнувший по нервам, кинулся на меня с удивительной для его маленького, тщедушного тельца прытью.

Признаюсь, я и опомниться не успел, а мой противник уже сумел ткнуть мне рукой под дых и резво отскочить, так что мой ответный удар, способный свалить слона, лишь бесполезно свистнул в воздухе. Тогда уже я, в свою очередь, кинулся на корейца, но эта ловкая бестия постоянно ускользала, награждая меня все новыми и новыми ударами. Вскоре у меня уже заплыл глаз и во рту появился противный соленый привкус от разбитой губы, а проклятый кореец, казалось, только забавлялся. Ударит — отскочит, отскочит — ударит, и так до бесконечности. Да, тогда мне здорово досталось. Сколько лет прошло, а этот бой помню, словно он был вчера. В голове у меня мутилось, будто ее до отказа забили грязной стекловатой, зато овладевшая мной слепая злоба оказалась лучшей анестезией и начисто заглушила боль. Я уже плохо соображал, что я делаю, и почти забыл о тех навыках, которым успел обучиться. Тогда я просто хаотично махал руками, словно пытаясь взбить воздух, как хозяйки взбивают масло из сметаны. Время от времени я пытался сделать захват, используя приемы вольной борьбы, но кореец оказался скользким как змея и всякий раз вырывался, оставляя мне на память новые пинки и затрещины. Где-то на горизонте плясал ряд внимательных лиц, неотрывно следящих за ходом нашего поединка. Порой они переговаривались, и в их глазах мелькала явная насмешка, так что я в конце концов почувствовал себя скоморохом, принимающим колотушки на потеху толпе. Ну нет, господа, так мы не договаривались. Никому еще не удавалось безнаказанно делать из меня шута горохового! Я разозлился еще больше и, собрав все свои силы, попытался понять игру своего соперника и научиться парировать хотя бы часть ударов, сыпавшихся на меня со всех сторон, и в то же время сделать так, чтоб хотя бы некоторые мои удары достигали цели. Со стыдом должен сознаться, что это мне в тот день так и не удалось. Юркий кореец был, несомненно, куда более сильным бойцом, чем я, и вскоре мне явно было суждено растерять последние силы и шлепнуться на татами в лучших клоунских традициях. Так бы наверняка и случилось, если бы не помог случай. Пытаясь уклониться от очередной ловкой подсечки, я неловко подпрыгнул в воздух и, описав немыслимый по своей неуклюжести кульбит, плюхнулся прямо на корейца, подмяв его под себя всеми моими восемьюдесятью килограммами. Мой соперник, судя по всему, не ожидал такой атаки с воздуха. Бедняга растерялся, не успел ускользнуть и оказался почти раздавленным. Даже не пытаясь наносить удары, я лишь грузно лежал, широко раскинув конечности и не давая хрипящему корейцу вырваться, пока сэнсей не выкрикнул свое «Ямэ!», объявив тем самым об окончании боя и о моей победе. Так я стал одним из учеников Хироси Хиромацу.

Должен сказать, что время обучения у него было лучшей и интереснейшей порой моей жизни. Два года подряд я по три дня в неделю с трудом дожидался, когда наконец отбарабаню уроки, рассеянно полистаю до вечера книжку (даже традиционное пиво с приятелями я как-то забросил) и наконец отправлюсь на очередную тренировку — разбивать в кровь костяшки пальцев о макивару, делать растяжку сухожилий, пока не потемнеет в глазах, — в общем, чудеснейшим образом проводить время. К концу обучения я даже научился кое-как понимать по-японски и временами предпринимал героические попытки прочитать наконец ту самую книгу, с которой все и началось.

Книга эта оказалась не чем иным, как автобиографией Масутацу Оямы. В ней мастер подробно рассказывал о том, как он постепенно, шаг за шагом, постигал свое искусство, удаляясь далеко в горы, а чтобы не возникало соблазна вернуться раньше времени, сбривал одну бровь; как он ставил себе все новые и новые цели и достигал их. Не найдя себе равных среди людей, он начал вступать в единоборства с животными и под конец научился одной рукой ломать рога бегущему быку. Только один раз в своей жизни Ояма не сумел выполнить поставленной перед собой задачи и победить голыми руками дикого тигра. Дело в том, что, когда он уже начал подготовку к схватке, об этом прознали экологи и, разумеется, вступились за несчастное животное, категорически запретив Ояме сражение с тигром.

Разумеется, тренировки хоть и захватили меня окончательно, но наивно было бы думать, что я не замечал, как меняется мир вокруг нашего подвальчика в центре Москвы. Все-таки я готовил себя к карьере дипломата, а эти хитрые бестии должны уметь чувствовать мельчайшие изменения политического климата не хуже ищеек, в особенности когда уже пахнет жареным. Да и к тому же редкий молодой сопляк вроде меня в то беспокойное время не испытывал легкого замирания сердца, впервые в жизни увидев у Красной площади второпях расклеенные листовки либо с трудом поймав на приемнике «Океан» запретный и потому еще более вожделенный «Голос Америки» или радиостанцию «Свобода». Именно по этим «голосам», а также по набирающим силу демократическим газетам, которые уже научились новой правде, но еще только начали учиться по-новому лгать, мы напряженно следили о борьбе неукротимого коммуниста из Свердловска с престарелым ЦК, о его загадочном ночном купании под мостом с мешком на голове и о не менее скандальном выходе из партии. Тогда, казалось, все общество раскололось на два враждебных лагеря, и даже моя семья, будто страна в миниатюре, постоянно сотрясалась спорами и скандалами на политической почве.

Здесь стоит заметить, что папаша, будучи коммунистом старой закалки, чрезвычайно неодобрительно относился к происходящим в обществе переменам. Его не радовало даже то, что денежный ручеек, таинственным образом перетекавший из министерства в его карман, заметно возрос и превратился уже в полноводную реку. Напротив, он становился все более озабоченным и деловитым, начал часто задерживаться на работе допоздна, и когда в это время раздавались телефонные звонки и мы поднимали трубку, ответом на наше «алло!» была мертвая тишина. Дело этим не ограничивалось. Нашу квартиру и раньше часто посещали различные знакомые отца по министерству, дипкорпусу и даже люди, чья манера поведения безошибочно выдавала их принадлежность к армии либо к органам. Мы всегда принимали это за должное, мать всякий раз приносила им в гостиную чай с лимоном, а иногда и кое-что покрепче. Когда я был маленьким, они обыкновенно не упускали случая потрепать меня по щеке либо шутливо назвать по имени-отчеству, и не могу сказать, какое из этих действий меня раздражало больше. Однако теперь перед началом беседы отец периодически отсылал мать в спальню, расположенную в противоположном гостиной конце квартиры, а мне недвусмысленно предлагал прогуляться до вечера. Что ж, у него были свои тайны, а у меня — свои.

Я в то время со всей энергией юнца, пытающегося умными и красивыми идеями возместить недостаток жизненного опыта, сопереживал новоявленным демократам в их беспощадной борьбе со власть имущими. Тогда я еще не знал известной фразы о том, что нет демократов, а есть борцы за демократию, и поэтому искренне верил, что стоит совершить новую капиталистическую революцию — и у нас тут же наступит светлое будущее, все станут жить хорошо и привольно, а на березах будут круглый год вызревать бананы и ананасы. Вместе с такими же пламенными оболтусами мы отважно боролись с коммунизмом, расписывая заборы демократическими призывами и яростно агитируя всех своих знакомых. Помнится, меня тогда чуть было не отчислили из школы и комсомола за грубое нарушение дисциплины. В то время мне довелось совершить немало благородных глупостей, но я о них не жалею — мы делали общее дело и свято верили, что это дело правое. Эти новые приключения, а также тренировки настолько захватили меня, что я даже не поддался на многочисленные уговоры родителей, мечтавших отправить меня по случаю успешного поступления в МГИМО на август в Штаты, и остался в Москве. Если бы я только знал, чем закончится это памятное лето 91-го года.

Однажды вечером я пришел с тренировки раньше, чем обычно, отпер своим ключом дверь и начал стаскивать с себя кроссовки, когда мое внимание привлекли доносившиеся из-за двери голоса. По-видимому, там кто-то ссорился, и несколько человек безуспешно пытались друг другу что-то доказать. При этом они подняли такой шум и гам, что даже не заметили моего прихода. Прислушавшись, я опознал в одном из ссорящихся моего отца. Второй голос принадлежал завсегдатаю нашего дома, которого папаша обычно называл Шуриком, несмотря на то что Шурик с недавних пор носил полковничьи погоны. Фамилия его была, помнится, какая-то длинная — то ли Серовский, то ли Саратовский… Впрочем, какое это имеет значение сейчас, когда все уже закончилось и ничего нельзя вернуть.

— Вы не смеете так поступать, вы предаете нас всех! — кричал неестественно срывающимся голосом отец. Обычно папик был спокойным и сдержанным человеком, так что я от удивления прекратил развязывать шнурок, да так и замер в позе цапли.

Ну сколько же можно вам повторять, дорогой мой Иван Трофимович, — донесся успокаивающий и, как мне показалось, какой-то снисходительный голос полковника.

— Замолчите! Я не хочу вас слушать! — перебил его отец. Из-за двери было слышно, как он нервно шагает по комнате.

— …Вы уже давно должны были понять, что нельзя воскресить труп, как бы дорог он нам ни был, — продолжал тем временем полковник, не обращая внимания на выкрики отца. — Мы с вами не первый день живем в этой стране и должны вовремя сделать правильную ставку при переделе власти, иначе мы просто вынуждены будем уйти со сцены. Это вам понятно?

— Мне понятно только одно! — загремел отец, как библейский пророк. — Вы, Александр, предали свое дело, свою партию и свой народ. И вы еще смеете пытаться мне объяснить причины своего предательства?

— Иван Трофимович, уважаемый вы наш, — продолжал разливаться медом полковник. — Ну откуда же у вас такая любовь к ярлыкам? Коммунисты, демократы, предатели, патриоты… Неужели вы не понимаете, что наш человек, глава обкома и член ЦК, так и останется нашим человеком, даже если…

В этот момент мне надоело стоять на одной ноге и я попытался занять положение поудобнее, опершись на ручку кресла. И конечно же, я в сотый раз забыл, что она укреплена весьма ненадежно и постоянно вылетает из пазов. Разумеется, после раздавшегося грохота голоса тут же стихли, словно их выключили. Дверь комнаты отворилась, и на пороге появился мой отец. В первый момент мне показалось, что его вот-вот хватит апоплексический удар. Все его лицо и даже глаза приобрели нездоровый иссиня-багровый оттенок, щеки нервно тряслись, а ворот рубашки был, против обыкновения, расстегнут. Увидев меня, он еще больше покраснел от гнева и взмахнул руками, словно всерьез собираясь броситься на собственного сына.

— Иван Трофимович! — осторожно донеслось из-за двери.

— Да-да, — рассеянно отозвался отец, не сводя с меня взгляда. Наконец он тихо и четко сказал: — Ступай отсюда, и чтобы духу твоего в коридоре не было. Иди к себе и ложись спать.

Я хотел было сказать в ответ что-то резкое, но передумал и, махнув рукой, удалился в свою спальню. Сердце бешено колотилось. Честно говоря, тогда я совершенно не понял содержания странного разговора, но одно было ясно: вскоре что-то должно произойти и мой отец с полковником окажутся во враждующих лагерях. Захлопнув дверь, я уселся возле кровати на пятки и сосредоточился, пытаясь успокоиться и прояснить роящиеся мысли. На этот раз стандартная процедура циркуляции энергии Ки давалась мне с особенным трудом. Вдох… Энергия неуловимым усилием воли направляется через затылок к позвоночнику, потом — от позвоночника к центру тяжести танден. Затем выдох в обратном порядке. Вдох… Выдох… Не получается… Как же говорил сэнсей? «Представь себе, что твое тело подобно пустому пакету. Ты медленно наполняешь его водой — энергией Ки, а затем протыкаешь, отпуская энергию обратно». Вдох… Выдох… Наконец мне удалось взять себя в руки и я повалился на постель, размышляя об услышанном. Так я и заснул, забыв оборвать очередной листок с отрывного календаря на стене. Маленький красный листок с жирной надписью «Воскресенье». А строчкой ниже — дата минувшего дня: 18 августа 1991 года.

Конец записи 131958-С

ГЛАВА 24

Когда выспавшиеся и отдохнувшие Ен, Сон и Ира подходили к кабинету Гриценко, еще в коридоре они услышали громкий и резкий голос генерала, обращенный к неизвестному собеседнику:

— Нет, это неслыханно! Что значит «начальство»? Я, а не какое-то «начальство», возглавляю эту операцию и несу за нее полную ответственность. И под пули, между прочим, лезут мои люди, а не какие-то начальники. Что значит «из Москвы»? Кто именно? Немедленно разузнать и доложить!

Из кабинета почти выбежал на полусогнутых ногах щуплый человечек в милицейской форме. Когда группа «Д» вошла, генерал уже совладал с собой и спокойно сидел в своем кресле. Только все еще сжатая в тяжелый кулак правая рука изобличала напряжение, в котором он находился.

В ответ на молчаливый вопрос группы генерал вздохнул:

— Дело плохо, ребята. Только что мне доложили, что захваченные на дороге бандиты были по распоряжению какой-то шишки из ФСБ в срочном порядке отправлены в Москву, в главную контору, так что допрашивать их будут уже в другом подразделении. Похоже, что к нашей операции кто-то проявляет пристальный интерес.

— Какая именно шишка? — спросил Ен.

— Пока неизвестно. Эти местные чинуши считают, что достаточно глубокомысленно указать глазами наверх, откуда, по их мнению, пришло распоряжение, как все сразу поймут его справедливость и обязательность к исполнению. Но это мы выясним, обещаю.

— Можно ли их еще задержать?

— Поздно. Приказ пришел ночью, в три часа. Отправили их сразу же, специальным рейсом, так что сейчас они уже, должно быть, вот-вот приземлятся в Москве.

— Возможно, стоит направить туда кого-нибудь из нас? — спросил Сон.

— Нет, ребята, вы мне еще нужны здесь, потому я вас и позвал. Садитесь.

Тройка сдвинула стулья к столу генерала, на котором была расстелена подробная карта прилегающих к Чечне областей. На месте Грозного красовался круглый коричневатый отпечаток — по-видимому, здесь генерал рассеянно поставил на карту стакан с неизменным крепким чаем.

Дождавшись, пока они усядутся, Гриценко продолжил, понизив голос, словно опасался, что их будут подслушивать:

— Как следует из информации, полученной Ирой в ставке боевиков, Дениев не собирается останавливаться и намерен вскоре взять реванш, вновь прибегнув к ядерному терроризму. Ясно, что объект его удара расположен, с одной стороны, неподалеку от границы с Чечней, а с другой стороны, достаточно далеко, чтобы основной урон от возможного взрыва пришелся на российскую территорию. Далее, анализ предыдущих операций Дениева позволяет предположить, что и на этот раз он будет действовать небольшой компактной группой, состоящей не более чем из двадцати — тридцати хорошо обученных бойцов.

Тройка согласно кивнула.

— На этой карте указаны объекты, имеющие отношение к атомной отрасли и расположенные в пределах досягаемости Дениева. — Генерал указал на пометки, сделанные остро заточенным красным карандашом. — Этот район считается не вполне безопасным не только с военной, но и с сейсмической точки зрения. Подобных объектов не так уж много. Отбросив малозначительные, где отсутствуют атомные реакторы либо достаточное количество радиоактивных веществ, мы можем окончательно сузить круг поиска.

Генерал сделал паузу и оглядел слушателей. Со стороны в этот момент могло показаться, что это не военные специалисты, обсуждающие боевую операцию, а старый университетский профессор в окружении студентов, внимательно слушающих доказательство сложной теоремы.

— В итоге остаются две возможные цели террористов. Во-первых, это ядерный могильник в Ставропольском крае, во вторых, Нововоронежская атомная электростанция.

Генерал откинулся на спинку кресла, внимательно оглядывая группу «Д».

— Какие будут мысли по этому поводу?

Первым заговорил Ен.

— Я предполагаю, — сказал он, — что скорее всего удар будет нанесен по атомной станции. Прежде всего Дениев отлично разбирается в людях и понимает, что психологический эффект от такой акции у населения, перенесшего панику, вызванную чернобыльской катастрофой, будет гораздо больше. Кроме того, захоронения отходов атомной промышленности, насколько я знаю, производятся в специальных саркофагах глубоко под землей, так что, если Дениев планирует угрожать радиоактивным заражением местности, он должен потратить на это либо много времени, либо значительное количество взрывчатки…

— …которым он не располагает после уничтожения его базы, — закончила мысль Ира. — Я согласна с Еном: наиболее вероятное направление удара — это Нововоронежская АЭС.

— Каким же будет мнение Сона? — спросил генерал.

Вечный молчун ненадолго задумался, подбирая слова, затем ответил:

— Не вижу смысла гадать на кофейной гуще. Мы должны срочно разработать планы надежной защиты обоих объектов. Кроме того, кто-то из нас должен вернуться в Чечню и попытаться найти след Дениева. И уже потом, опираясь на факты и застраховав себя от непредвиденных вариантов, можно будет дать волю своей фантазии. Честно говоря, меня не радует перспектива безвылазного сидения рядом с реактором в ожидании, что Дениев сам полезет к нам в руки.

— Боишься полысеть раньше времени от радиации? — ухмыльнулась Ира. — Не беспокойся. Мы тебя тогда к кришнаитам забросим, чтобы ты своим внешним видом не выделялся из окружающих.

— Сейчас не до шуток, — одернул ее генерал. — Уже дошутились — Дениев ушел, арестованных перевозчиков мы упустили. Что дальше?

Тройка тактично промолчала. Недаром каждый из них прошел трехгодичный курс прикладной психологии — было понятно, что, когда на генерала нападает подобное дурное настроение, с ним лучше не фамильярничать.

— Значит, мы с вами посовещались, и вот что я решил, — продолжал Гриценко, побарабанив пальцами по столу. — В Чечню я никого из вас без особой необходимости впредь отпускать не буду — меня не вдохновляет перспектива выпустить через четыре года неполную тройку только потому, что мы начнем решать проблемы, которыми должны заниматься другие структуры и прежде всего армия. Достаточно того, что мы решаем проблемы, которые они сами создают. Информацию о передвижениях группы Дениева по Чечне я постараюсь добыть сам, через свои источники. Теперь о том, что в дальнейшем придется делать каждому из вас.

Генерал внимательно обвел глазами своих собеседников и достал из ящика стола небольшой, мелко исписанный листок. Посмотрев на него, он сказал:

— Сон, с завтрашнего дня ты устраиваешься во вторую секцию охраны Нововоронежской АЭС. Сразу скажу, что платят там мало, зато будешь получать молоко за вредность и так далее. Условия на станции не лучшие, так что долго ты там не продержишься и после завершения операции уволишься по собственному желанию. А пока что будь наготове — станция является наиболее вероятным объектом для террористического акта: в случае ее взрыва произойдет радиоактивное заражение огромной площади плодородных земель и будет уничтожен важнейший железнодорожный узел. Да и соседняя Украина, думаю, будет не слишком рада такому подарку со стороны России.

— Понял, — сказал Сон, стараясь вложить в это единственное слово весь свой богатый запас скептицизма. Веселые у него получаются каникулы! Сидеть на этой чертовой АЭС, в бездеятельности ожидая визита Дениева! А генерал-то хорош — совещался с ними, совещался… А у самого все заранее было расписано и запланировано! Целый лист исписал, не поленился… Однако вслух он этого, конечно, не сказал, а лишь ехидно заметил: — А не боитесь, Леонид Юрьевич, что ценный сотрудник, в которого вбахано столько казенных денег, схлопочет свою дозу радиации?

Генерал смерил его снисходительным взглядом и пояснил:

— Во-первых, как вы правильно заметили, молодой человек, деньги не мои, а казенные. А во-вторых, да будет вам известно, что за ночь, проведенную с женщиной, мужчина получает более значительную дозу радиации, чем если бы он ночевал под стеной атомной электростанции. Говорю вам это как специалист.

— В таком случае я бы с удовольствием предпочёл своему теперешнему заданию более опасное и радио-активное, — бойко отрапортовал Сон, искоса взглянув на Иру.

Гриценко проигнорировал его замечание и тем временем продолжал:

— Ену я решил поручить район ядерного могильника. Я уже переговорил кое с кем в министерстве, они обещали всемерную поддержку. Главное, чтобы местные начальники не подумали, что твоя деятельность — уловка, а на самом деле тебе поручено разобраться по фактам нарушений. Тогда хлопот не оберешься, это тебе не террористов из моего пистолета стрелять.

Ен кивнул.

— Что же касается Иры… — Генерал ненадолго умолк, встретившись с девушкой взглядом. — Ей я тоже поручаю очень ответственное задание. Она должна лететь в Москву и допросить арестованных. Затем я направляю ее на подстраховку Сона. Есть возражения? — И он в упор посмотрел на Иру.

— Слушаюсь, — недовольно буркнула девушка.

— Отлично, — подытожил генерал. — За подробными инструкциями подойдете позже. А пока все свободны.

Гриценко встал, давая понять, что совещание окончено и он желает остаться один. В этот момент в коридоре послышался резкий звук, словно кто-то настолько спешил, что споткнулся и ударился об угол. Через несколько секунд послышался голос секретарши и перебивающий ее громкий баритон, требующий немедленно пропустить его в кабинет генерала. Гриценко нажал на кнопку селектора и негромко приказал:

— Пускай войдет.

Дверь распахнулась, и на пороге появился тот самый сотрудник УВД, который столь спешно покинул кабинет генерала перед началом совещания. Было видно, что он запыхался и чем-то серьезно обеспокоен: лицо покраснело, оттопыренные уши были покрыты капельками пота, фуражка съехала набок.

— Товарищ генерал, разрешите обратиться, — начал он.

— Слушаю вас, — ледяным голосом ответил Гриценко. — Только поскорее, и попрошу вас без формальностей.

Человечек еще более покраснел и даже как-то сжался, на глазах уменьшившись в размерах.

— Плохие новости, товарищ генерал, — сказал он, избегая встречаться глазами с Гриценко. — Я к вам прямо из приемной генерала Медведицкого. Только что получен факс из Москвы… Мы как только прочитали, так я сразу к вам…

— Короче, пожалуйста!

Неожиданный посетитель, казалось, собирал все свои силы, как спортсмен перед последним рывком, и наконец сказал:

— Самолет с арестованными потерпел катастрофу. Причины пока установить не удалось. Все пассажиры погибли.

Он замолчал. В кабинете воцарилась мертвая тишина, было слышно лишь мерное тиканье настенных часов.

ГЛАВА 25

Ночь на юге наступает быстро. Солнце, только что висевшее еще высоко в небе, внезапно, словно падающая звезда, проваливается под землю, и сразу наступает темнота, густая и вязкая, совсем непохожая на вечер где-нибудь в Подмосковье. Эта темнота скрывает собой все, и даже звуки кажутся приглушенными и таинственными. Вот и сейчас на опустевшей лесной дороге почти в самом центре Воронежской области шум моторов цепочки автомобилей отдавался в воздухе утробным рычанием, будто некий хищный зверь готовился к смертельному броску. На расстоянии полукилометра от Нововоронежской АЭС, чтобы охрана станции не могла раньше времени услышать звуки работающих двигателей, легковушка и два «КАМАЗа» боевиков Дениева свернули на неприметную ухабистую проселочную дорогу и остановились. Было тихо и темно, лишь тускло переливались на фоне леса воды озера, черные и блестящие, как разлившаяся нефть. За этим озером темнел огромный силуэт здания АЭС. Несколько компактных фонарей освещали боевиков, быстро и организованно разгружавших ящики со взрывчатым веществом, которого было вполне достаточно, чтобы разрушить укрепленные корпуса реакторов. Де-ниев, переходя от группы к группе, быстро и четко отдавал последние приказы, каждый раз удостоверяясь в том, что бойцы надлежащим образом поняли его распоряжения и готовы выполнить возложенную на них часть задачи.

Наконец приготовления были закончены. Дениев дал сигнал, и от группы отделилось около десяти боевиков, облаченных в комбинезоны защитного цвета. Возглавлял их Мавлади. Через несколько секунд они почти бесшумно растворились во мраке. Немного позже стоянку покинула вторая группа. Рядом с Дение-вым остались только Аслан, который деловито проверял, правильно ли укреплены взрыватели и насколько четко функционирует устройство для дистанционного взрыва, и Айна, которую командир в последний момент назначил в помощники взрывнику. Они должны были приступить к выполнению своего задания только после установления полного контроля над территорией станции.

Мавлади со своими людьми приближался к АЭС. Пока все шло по плану — милиция, после событий в Буденновске тщательно оцепившая весь город, оставила без охраны подходы со стороны леса, открыв террористам беспрепятственный путь к станции. Как и ожидал Мавлади, ориентируясь на раздобытые Дение-вым планы, территорию АЭС огораживала невысокая стена с массивными воротами. За стеной начиналось открытое пространство, которое нужно будет преодолеть для того, чтобы подобраться к комплексу зданий электростанции. К счастью, высокие тусклые фонари у стены хорошо освещали лишь небольшую часть территории, что значительно облегчало работу террористов.

Скользнув к стене первым, Мавлади прислушался. На территории АЭС было тихо, лишь на низких тонах гудели трансформаторы, людских голосов не было слышно. Пока все шло хорошо. Теперь он мог приступать к первой и основной задаче, возложенной на его группу: Мавлади предстояло открыть внешние ворота и впустить основные силы боевиков. Ворота были совсем рядом, но атаковать их в лоб ему нельзя — тогда охранники, находящиеся в двух прилегающих зданиях, будут предупреждены раньше времени и, возможно, успеют связаться по телефону с городом и вызвать подмогу. Поэтому Мавлади сделал знак группе следовать за ним и двинулся вдоль стены, удаляясь от главных ворот. Отойдя примерно на пятьдесят метров, он снял со спины небольшой ранец и достал из него тройной крюк из нержавеющей стали, к которому был прикреплен моток прочной бечевки. Повращав крюк несколько раз над головой, Мавлади метнул его на вершину стены, на которой словно специально в помощь боевикам был проделан ряд круглых отверстий. Очевидно, эти нехитрые украшения соответствовали представлениям архитекторов станции об орнаменте. Раздался чуть слышный скрежет металла о бетон, и веревка упала к его ногам. Мавлади повторил попытку. На этот раз ему удалось зацепить крюк. Попробовав крепление на прочность, Мавлади полез вверх, упираясь ногами в стену и быстро перебирая веревку. Спрыгнув с другой стороны, Мавлади снял с плеча автомат и оглянулся. Все главное здание за исключением нескольких светящихся окошек было погружено во тьму, не было видно даже выбитого на фронтоне лозунга станции: «Пусть будет атом рабочим, а не солдатом», лишь тускло выделился на фоне неба силуэт пятиконечной звезды, украшавшей крышу. Два помещения для охраны внешней стены, как и было изображено на карте боевиков, находились рядом с воротами. Дождавшись, пока все боевики, кроме одного, оставшегося снаружи, перелезли через стену, Мавлади направился к караулке справа от ворот. Половина его группы молча отделилась и направилась ко второму зданию. Если им удастся бесшумно снять охрану, половина операции будет сделана. Поразмыслив, Мавлади опустил автомат и достал из кожаных ножен широкий десантный нож. Неслышно приблизившись к двери, из-под щели которой выбивался желтый электрический свет и доносились чуть слышные голоса, он встал перед ней и сделал знак одному из помощников, чтобы тот, находясь сбоку, по команде рванул ее на себя и затем подстраховал его в случае сопротивления.

Хлопнула дверь, и Мавлади, перехватив нож поудобнее, ринулся внутрь помещения. «Как в старом добром Афгане», — весело подумал он, прежде чем, к своему великому изумлению, заметил, что комната совершенно пуста, лишь тускло поблескивают в углу лампочки на пульте и гнусавит включенное радио.

Мавлади шепотом смачно выматерился по-русски и убрал нож.

— Вот те на, — глупо сказал его спутник. — А где же охранники станции?

— Сквозь землю провалились, — криво усмехнулся Мавлади. Он, конечно, много раз сталкивался с расхлябанностью врагов, ему доводилось бесшумно перерезать горло уснувшим на своем посту пьяненьким караульным, охранявшим зачастую весьма важные объекты, но даже ему сложно было представить, что они оставили такой объект, как атомная станция, совершенно без охраны.

«Хотя, вероятно, этого можно было ожидать, — подумал Мавлади. — Что им тут охранять? На военных объектах хранится оружие, которое можно неплохо продать на сторону, на гражданских складах начальство тоже неплохо греет руки, а что можно украсть с АЭС, кроме всяческого никому не нужного радиоактивного дерьма? И что с ним потом делать? Разве что грядки плутонием удобрять, чтобы клубника размером с дыню вырастала». Мавлади презрительно сплюнул, хотя все-таки ему было немного не по себе. Тем временем вернулись еще трое боевиков, проверивших внутренние ворота и второе здание, но также не обнаруживших ни единого человека. Они удивленно переговаривались, обмениваясь шуточками по поводу повышенной бдительности персонала АЭС.

Разобраться в пульте было делом нескольких минут. Последние сомнения Мавлади развеялись, когда огромные ворота стали медленно разъезжаться в стороны, пропуская вторую группу боевиков во главе с Каримом. Итак, половина дела была сделана.

Группе Карима было поручено контролировать территорию АЭС и удерживать ее до тех пор, пока Аслан с помощниками не установит взрывное устройство. Узнав, что охранники находятся неизвестно где, он коротко распорядился, чтобы его люди разделились по трое и тщательно прочесали внутреннюю территорию, в то время как Мавлади, не поднимая шума, разберется с дверьми основного здания станции.

В тройку, которую повел сам Карим, помимо него, входили двое бойцов, хоть и несколько уступающих вожаку в умении владеть огнестрельным оружием, но зато относящихся к тем чеченцам, которые считали истребление неверных лучшим способом заслужить благоволение Аллаха, а смерть в бою — величайшим счастьем, открывающим перед ними двери рая. Одним из них был тезка Дениева — Шамиль, в прошлом обычный сельский житель, отец четверых детей, которые вместе с его женой погибли во время первых бомбардировок Грозного. К Дениеву Шамиль попал случайно — через день после гибели семьи он, не кланяясь пулям, шел по улицам города, равнодушным и остекленелым взглядом смотря по сторонам и крепко сжимая под мышкой отрубленную им по локоть руку, облаченную в окровавленные лохмотья рукава форменной одежды солдата российской армии. Так он и наткнулся на патруль людей Дениева, положил аккуратно перед ними на землю свою ношу и просто спросил:

— Возьмете меня?

C тех пор Шамиль стал живой легендой отряда. Его невозмутимость и полное отсутствие страха вселяли уважение и рождали многочисленные легенды. Шамиль не был жесток к врагам, он убивал их безо всякой ненависти и жалости, как опытный мясник режет скотину. Стрелять он не любил и предпочитал орудовать ножом или даже просто своими огромными руками, которыми он без труда мог свернуть шею трехгодовалому быку.

Ильдар Муразов, другой участник тройки Карима, был полной противоположностью Шамиля. В прошлом учитель физкультуры в одной из грозненских школ, Ильдар отличался необыкновенной гибкостью. Казалось, что его сухощавое тело было сделано из гуттаперчи. В школе он пользовался огромным авторитетом и ушел из нее в результате конфликта с директрисой, объявившей ему строгий выговор после того, как Ильдар отказался принимать русских учеников на факультативные занятия по боевым искусствам. Вскоре после этого директрису нашли с перерезанным горлом, а небогатый учитель захолустной школы неожиданно исчез на несколько лет. Затем Ильдар столь же внезапно вернулся без двух пальцев на левой руке, зато с внушительным чемоданчиком, набитым вожделенными зелеными бумажками с портретами американских президентов в количестве, достаточном для того, чтобы поселиться в любом уголке мира и жить припеваючи. Однако Ильдар предпочел остаться на родине. Ходили слухи, что он нашел некоторых из своих бывших учеников и прокручивал с ними какие-то таинственные дела. Вероятно, это было действительно так, учитывая, что после начала войны Дениев лично разыскал Ильдара и предложил ему вступить в свой отряд.

Тройка внимательно прочесывала пространство двора. Луч фонарика, который Карим держал параллельно стволу автомата, скользил по внешней стене и пространству между ней и зданием. Пусто.

Внезапно Карим уловил тихий шорох. Палец упирается в податливый курок, луч фонарика метнулся навстречу звуку. В бледном пятне света мелькает черная тень, доносится сиплый, раздраженный птичий крик. Карим облегченно сплевывает — всего-навсего сойка. И какой шайтан занес ее сюда?

Они двигаются дальше. Всем уже ясно, что осмотр — пустая формальность для того, чтобы чувствовать себя увереннее. Охранники, если не ушли спать домой, наверняка перепились и дрыхнут в основном здании, сейчас с ними разбирается Мавлади, а уж он это умеет… Да, он хорошо умеет резать спящих. При мысли о Мавлади Карим стискивает зубы от ненависти. Хорошо было бы, если б хоть один из этих русских вовремя проснулся. Карим дорого бы дал, чтобы посмотреть на Мавлади, судорожно пытающегося затолкать обратно в распоротое брюхо собственные кишки. Мерзавец без чести, совести и веры. «Будь я проклят, — думает Карим, — если этот пес верит даже в самого Аллаха!» Впрочем, что за мысли лезут в его голову в такое неподходящее время? Карим прогоняет их прочь и идет дальше, сопровождаемый крадущимися как тени спутниками. Все должно быть сделано быстро и тихо, даже в случае обнаружения врага ликвидировать его надлежит без лишней стрельбы, чтобы не поднять тревогу раньше времени.

Внезапно послышался тихий звук. Птица? Или это ему опять показалось? Карим оглядывается по сторонам, притормаживая шаг. Нет, ему не показалось. На мгновение в луче фонарика промелькнула чья-то тень. Карим делает знак, и тройка бесшумно расходится, зажимая неизвестного противника в клещи. Карим водит фонариком, крепко прижимая его рукой к дулу автомата, но опять ничего не видно, будто они встретились с привидением, которое тут же немедленно растворилось в воздухе.

Впереди слева упал и покатился камушек. Карим молниеносно поворачивается на звук, поднимая дуло автомата с тяжелой болванкой подствольного гранатомета. На свист воздуха с противоположной стороны он уже не успевает среагировать. Мощный удар пониже правой ключицы отбрасывает его назад. «Купился как мальчишка, — мелькает запоздалая мысль. — Негодяй специально бросил камушек, чтобы отвлечь внимание, а я возьми да раскройся… Да еще и фонариком ему посветил, чтобы удобнее целиться было». Правая рука, словно чужая, разжимается, и оружие падает на траву. Несколько секунд Карим с удивлением и растерянностью вглядывается в торчащую из его груди рукоять ножа, затем он беззвучно, как сноп сена, валится на землю. Из его приоткрытого рта блестящей черной змейкой выползает струйка крови.

Сон, пробиравшийся к воротам и наткнувшийся на патруль Карима, успел метнуть нож в лидера тройки и отпрыгнуть назад, в темноту. Теперь, когда боевики установили, что охрана базы в состоянии постоять за себя, он не мог дать остальным уйти, чтобы предупредить своих. Краем глаза он заметил тень Ильдара, направлявшегося в кромешной тьме туда, где Сон находился, когда метнул нож. Теперь остается только зайти сзади и отключить боевика. Сон бесшумно меняет траекторию и движется наперерез бандиту. До него остается всего десяток шагов, когда Сон подсознанием фиксирует на себе чей-то взгляд. В следующее мгновение за его левым плечом мелькает огромная тень и Шамиль с утробным ревом смыкает свои стальные ручищи на шее Сона.

Ильдар, безуспешно пытавшийся обнаружить врага, обернулся на звук борьбы и сразу понял, что Шамиль опередил его. Сипя от напряжения, он душил непонятно откуда взявшегося охранника, стремясь повалить его на землю. Ильдар облегченно расслабился — в таких случаях помощь Шамилю была уже не нужна. Если его лапы сомкнулись на горле добычи, то у нее нет ни одного шанса на спасение, и через несколько секунд Шамиль пополнит свою коллекцию военных трофеев, начавшуюся со знаменитой руки, пальцем или ухом очередной жертвы.

Ильдар был прав, что избавиться от Шамиля было практически невозможно для любого человека, прошедшего обычную подготовку, но только не для бойца группы «Д». Ситуацию, в которую попал Сон, осложняла неожиданность атаки врага, которого он упустил из виду, охотясь за Ильдаром. Эта внезапность дала Шамилю значительное преимущество. Его тяжелая туша практически обездвижила Сона, не давая ему возможности наносить направленные удары руками, а масса Шамиля не позволяла легко перекинуть его через себя и перехватить инициативу. Оставался один выход. Сон, чувствующий, как в глазах его вспыхивают искры от удушья, подгибает колени, падая на землю, и практически складывается пополам, словно акробат, собирающийся выполнить сальто. Для Шамиля, пытавшегося повалить врага на землю, навалившись всей своей массой, этот рывок оказался неожиданным. Лишенный точки опоры, он падает следом, по инерции перелетая через противника, но не разжимая при этом рук. Однако теперь их роли поменялись, и Сон, не дожидаясь, пока противник развернется, наносит изо всей силы удар в прикрытую толстыми складками кожи шею Шамиля и с усилием освобождается от железной хватки. Он успевает отскочить и принять боевую стойку, слегка выставив вперед левую руку.

Шамиль, еще не вставая с земли, повернулся к врагу. В глазах его мелькнуло изумление столь неожиданным отпором и тут же пропало, уступив место багровой испепеляющей ярости. Он поднимался с земли медленно, как матерый медведь, которого полученные раны делают стократно более опасным. Сон не двигался с места, выжидая. В этот момент до его сознания долетел крик Ильдара, подбадривающего напарника, как болельщик на состязании тяжелоатлетов. Сон понял, что на этот раз нельзя повторять ошибки, сбрасывая второго противника со счетов. Стоит ему уложить первого врага, как второй с легкостью сможет разрядить в него автомат, прежде чем Сон сумеет его обезвредить. Следовательно, нужно продлить эту схватку до тех пор, пока не подвернется подходящий момент.

Все эти мысли проносятся в голове Сона в доли секунды, а затем Шамиль, по-медвежьи сгорбившись, с ревом бросается на него. Сон успевает нанести ему короткий хук справа, на руку ему брызжет кровь, но Шамиль, казалось, даже не почувствовал удара. Его мощные лапы без труда поднимают Сона в воздух, и он, не сбавляя хода, продолжает бежать вперед, не обращая внимания ни на удары, ни на кровь, заливающую лицо и уже ослепившую его на один глаз. Сон пытается вырваться, но Шамиль, казалось, окончательно потерял чувствительность к боли. Дыхание его срывается на хрип, но он продолжает неумолимо приближаться к внешней стене и со всей инерцией своей огромной массы ударяет в нее телом бойца, делающего отчаянные попытки сгруппироваться. В голове у Сона взрывается ослепительная вспышка, и мир на мгновение теряет свою устойчивость, бешено вращаясь вокруг бушующего сгустка боли. Он едва чувствует где-то в уголке сознания, как следующим рывком Шамиль снова поднимает его вверх и, как куль с песком, вновь с утробным уханьем обрушивает на стену. Сознание Сона вновь пролетает через тупую, фонтанирующую боль. «Все кончено, — устало и успокаивающе шепчет его тело, уже готовое сломаться как кукла. — Сейчас, очень скоро боль исчезнет, покинет тебя навсегда, и ты наконец погрузишься в величественную, спокойную тьму». Этот шепот не тревожит его, наоборот — он звучит призывно и убаюкивающе. Но что-то на самом дне сознания не отпускает его, заставляет не разжимать кулаки и продолжать борьбу. Нет, это была не пресловутая воля к жизни, заезженная в учебниках, а скорее его знаменитое упрямство и нежелание проигрывать. И он знал, чувствовал, что победит как прежде, — надо только сконцентрировать свою волю и всплыть через потоки боли назад, в темный провал территории, зажатой между стенами АЭС.

Когда обезумевший от ярости Шамиль в третий и последний раз рывком поднял за рваную куртку обмякшее после ударов о стену тело Сона, тот неожиданно рванулся и нанес ему удар согнутым коленом в солнечное сплетение. Шамиль, застигнутый врасплох неожиданным отпором, отшатнулся, ослабив хватку. Этого было достаточно для того, чтобы Сон сумел резко выбросить вперед правую руку и вонзить вытянутый указательный палец в глаз боевика. Шамиль надсадно крякнул и неподвижно застыл на месте, словно оглушенный, затем ноги его подогнулись и он медленно осел, прислонившись к стене.

Сон, пошатываясь, поднялся на ноги. Застилавший глаза туман исчез, но кровь, вытекавшая из рассеченной брови, мешала смотреть правым глазом.

«Хорошо хоть, что нос не сломан, — подумал Сон, отдуваясь. — Что же до глаза, то все равно пистолет я обронил, и в такой тьме его до утра не найдешь, так что прицеливаться не придется». Найдя таким образом и в сложившейся ситуации повод для оптимизма, Сон отогнал тревожные мысли об Ире, взявшей на себя вторую группу боевиков, и собрался продолжить свой путь по направлению к главным воротам.

Неожиданно луч фонарика полоснул его по глазам, заставляя сощуриться.

— Спокойно, не двигаться, — приказал голос с сильным южным акцентом. — Руки вверх.

Сону не оставалось ничего, кроме как подчиниться приказу. Из темноты показался высокий чеченец, держащий наготове взведенный автомат.

— Лицом к стене, расставить ноги! — скомандовал он.

Ильдар быстро, но тщательно обыскал Сона.

— Куда оружие дел? — резко спросил он.

— Потерял, пока с вашим бугаем разбирался, — ответил Сон, пытаясь отереть рукой кровь со лба.

— Я сказал — не шевелиться! — В спину ему ткнулся холодный ствол автомата. Сон послушно замер. — Вот уж не думал, что тебе удастся Шамиля завалить, — усмехнулся чеченец.

— Так иначе мы бы здесь не разговаривали.

— Это верно. — Боевик смачно харкнул на окровавленную стену. — Да, не повезло Шамилю. Но еще больше не подфартило тебе, ведь так?

Сон молчал.

— Так, я тебя спрашиваю? — рявкнул боевик, схватив Сона за волосы и развернув лицом к себе.

— Не думаю, — ответил Сон спокойным голосом.

— Не думаешь? А зря! — Ильдар мелко засмеялся, обнажая длинные и желтые, как у лошади, зубы. — И хочешь знать почему? Да потому, что убей он тебя — и лежал бы ты сейчас тихенько, спокойненько и не мучился. А теперь мы с тобой немного повеселимся, вот только тебе будет совсем не смешно. А потом и командир добавит. Он у нас любопытный, и пока ты ему не ответишь на кое-какие вопросы, умереть тебе не дадут, можешь не надеяться.

— А-а-а! — неожиданно истошно закричал Сон.

— Да заткнись, ублюдок! — Ильдар отвесил ему внушительную затрещину и только потом заметил, что Сон с ужасом немигающими глазами смотрит в сторону ворот, а лицо его превратилось в искаженную нечеловеческим страхом белую маску, на которой неестественно выделялись черно-багровые потеки крови.

Ильдар рывком повернулся по направлению его взгляда. Он лихорадочно искал и не находил то, что вселило ужас в пленного охранника базы. В ту же секунду Сон наотмашь ударил его по правой руке повыше запястья. Автомат сверкнул в воздухе и закувыркался по бетону в нескольких метрах от противников.

— Старо как мир, но все еще действует, — сказал Сон, нанося противнику нихон — двойной удар в корпус.

— Что ж, повеселимся, — усмехнулся Ильдар, легко блокируя удары согнутой правой рукой и, в свою очередь, пробуя оборону Сона, который провел блокировку столь же успешно.

Теперь два противника маневрировали друг против друга, избегая прямых атак и ограничиваясь резкими короткими выпадами. Ильдару нравилась эта игра и этот противник. Было ясно, что сперва он недооценил его. Впрочем, это и к лучшему. Если бы он сразу разрядил в него автомат, то потерял бы роскошную возможность настоящего поединка с реальным врагом. Разве могут жалкие тренировки с соперниками, соблюдающими правила и прекращающими атаку по знаку тренера, сравниться с этим восхитительным ощущением? Никогда! Лишь в настоящем бою, который может закончиться только с гибелью одного из противников, можно драться изо всех сил, до предела реализуя свои возможности. Это понимали еще древние азиаты, прародители боевых искусств. Жалкие и трусливые американцы и европейцы — что они, боящиеся смерти, могут поделать с настоящим воином, готовым убивать и умереть?

Ильдар проводит стремительный маэ гери — прямой удар ногой в солнечное сплетение, но Сон успевает отбить его по всем правилам — резким взмахом сжатой в кулак руки. Что ж, иного Ильдар и не ожидал от подобного соперника. Вот сейчас должен последовать ответный ход… Так и есть. Неплохая комбинация, но он был к ней уже готов. Ильдар внутренне усмехается при мысли о том, насколько предсказуем этот в общем-то умелый противник. Наверняка занимался в своем Воронеже у какого-нибудь доморощенного тренера, в жизни не видевшего живого японца. Что ж, сейчас он это проверит.

На первый взгляд ничего не происходит, соперники продолжают расчетливо обмениваться ударами, кружа друг вокруг друга, но темп учащается, движения Ильдара становятся все более стремительными, резкими и четкими. Кажется, что он движется, подхваченный ритмом неслышной мелодии, согласно правилам странного танца, смертельного и изящного, как танец змеи. И он удовлетворенно замечает, что противник не выдерживает его натиска. Вот он подставил себя под удар. Вперед! Ильдар молниеносно разворачивается, вкладывая инерцию всего тела в последний разящий удар. Но что это? Кулак со свистом рассекает пустоту. Этого не может быть! По всем веками выработанным правилам в лучшем случае русский успел бы поставить блок, укэ, пытаясь отбить его руку, погасить удар и отбросить ее в сторону. Но он не мог успеть ускользнуть от удара, это невозможно, это совершенно не по правилам! И теперь он ускользает вправо, заходя вбок. Еще не поздно, надо срочно уходить в сторону, ведь у проклятого охранника еще не было времени для того, чтобы нанести удар, не могло быть…

Поздно. Ребро ладони Сона стальным прутом хлещет его под основание черепа, в район дыхательного центра мозга. Мир взрывается ослепительной болью, и в следующий момент темноту ночи перечеркивает новая абсолютная тьма, после которой уже никогда не наступит день.

Сон переводит дух. Только сейчас он чувствует, как разбито его тело. Однако опасных ран нет, с этой тройкой покончено. Пока все идет по плану. Он коротко переводит дух, подбирает автомат Ильдара и продолжает свой путь к главным воротам. Надо помочь Ире.

Не успел Сон продвинуться вперед и на десяток метров, как впереди мелькнуло несколько силуэтов.

«Плодятся они, что ли?» — думает он, и в то же время мускулы, повинуясь годами выработанным рефлексам, уже стремительно сокращаются, отбрасывая его в тень. Подствольный гранатомет изрыгает яркую вспышку, и автомат дергается. Судя по тому, что разрыв гранаты сопровождается громкими воплями, она попала в цель. Сон на всякий случай стреляет короткими очередями от живота, продолжая стремительно наступать, но ответных выстрелов уже не слышно. Впору благодарить мерзавца, снабдившего чеченцев таким отличным оружием, как этот усиленный «калаш».

Еще до того как он достиг своей цели, на стенах ярко вспыхнули фонари, залив территорию между воротами АЭС ярким светом. Сон понял, что Ира свою часть работы выполнила. Включение фонарей было сигналом, что ловушка захлопывается. Через несколько минут вокруг станции сомкнется оцепление. А пока надо было торопиться и перекрыть боевиками путь к отступлению. Впереди блестит окно караулки, за ним мелькают силуэты, дверь распахивается. Сон дает короткую очередь из автомата, и стекла разлетаются брызгами осколков. Главное, не повредить аппаратуру, говорит он себе, а тело, повинуясь отработанным рефлексам, резко уводит в сторону, уклоняясь от ответных пуль. Высокий бородатый боевик, тщетно разрядив обойму, скрывается в караулке. Бросок вперед! Автомат вновь послушно дергается в руках у Сона, и на двери появляется ровный пунктир. Сдавленный стон противника свидетельствует о том, что пули попали в цель. Дверь медленно распахивается под тяжестью тела, мешком падающего на ступени. Сон бросает быстрый взгляд внутрь помещения. Еще двое боевиков лежат вповалку, рука одного сжимает оружие, лицо залито кровью, стекающей по бороде на грязный пол. С этой тройкой покончено.

Невдалеке послышались выстрелы. Сон увидел нескольких террористов, отступавших к воротам, отстреливаясь от невидимого противника. Времени терять было нельзя. Сон быстро рванул переключатель, закрывающий ворота, и помчался наперерез боевикам. Когда они, поглощенные перестрелкой, заметили его, было уже поздно. Боевик, успевший ближе всех подойти к воротам, беззвучно валится с переломанной шеей. Прыжок — и террорист, в спешке разворачивающий ствол автомата, получает удар пальцем в висок. Следить за падением тела некогда, и Сон, не останавливаясь, продолжает стремительное движение вперед. Коротко щелкает близкий выстрел, и пуля с противным чмокающим звуком входит в тело его последнего противника.

— Это был мой! — кричит Сон невидимой Ире.

— С этими парнями я разбиралась, — выскользнула она из-за угла здания. — И тебя, между прочим, никто встревать не просил.

— Да уж, с парнями ты разбираться умеешь, — согласился Сон.

— А то, — кивнула довольная Ира. — Куда вы от меня все денетесь!

Сон выразительно хмыкнул.

— Ну ладно, — наконец сказал он. — Скоро здесь будет много народа и машин с мигалками, так что стоит пока осмотреть территорию, выпустить бравых охранников и поблагодарить их, что сидели смирно, как мы им сказали. Надеюсь, что они не слишком испугались. Кстати, Дениев тебе достался?

— Нет, — разочарованно вздохнула Ира. — Ничего, все дороги блокированы, деваться ему некуда.

— Ему и взяться здесь было неоткуда, — огрызнулся Сон. — И границы он нигде не пересекал. Впрочем, доверимся твоему оптимизму.

Они разошлись в разные стороны. Через несколько минут в комнате охранников послышался шорох и из нее вышел человек, еще несколько минут назад командовавший группой боевиков. Осторожно выглянув из-за пробитой пулями двери, Мавлади аккуратно вытер платком кровь с лица и пополз по-пластунски к стене.

ГЛАВА 26

— Что-то долго мы ждем, — с сомнением пробормотал Аслан, качая головой и растерянно поглядывая на Дениева.

— Не дури, приятель! — Командир, нахмурившись, ободряюще похлопал его по плечу. — Ребята работают тщательно, слаженно. Стрельбы не слышно — стало быть, наводят порядок, проверяют территорию, чтобы никто не ушел.

Аслан не ответил, достал коробок спичек и стал нервно чиркать, пытаясь закурить сигарету. Первая спичка сломалась. Аслан чертыхнулся и достал другую, которая ярко вспыхнула и тут же погасла из-за дуновения ветра.

— Не нервничай! — Дениев кинул ему на колени зажигалку. — Тебе еще механизм устанавливать, будут руки дрожать — взлетим на воздух вместе со станцией.

Аслан нервно затянулся, поеживаясь, как от мороза. Было тихо, словно на морском дне. Казалось, что тишина свивается кольцами вокруг них, ожидая момента, чтобы броситься, сжать мертвой хваткой и задушить.

Со стороны АЭС донесся приглушенный лязгающий звук.

— Ну вот, видишь — они уже открыли двери в главное здание, — ободряюще сказала ему Айна. Она сидела подле Дениева, и ее длинные волосы чуть заметно мерцали в темноте.

Аслан немного успокоился, но вскоре до них долетело зловещее стрекотание далеких выстрелов. Дениев склонился над рацией, вызывая на связь поочередно первую и вторую группы. Тщетно. Затем смолкли и выстрелы, вновь уступив место тишине леса.

Внезапно совсем рядом послышался шорох, словно кто-то быстро продирался сквозь кусты. Айна и Дениев синхронно подняли оружие.

— Не стреляйте, это я, Мавлади, — донесся голос. Было слышно, как командир первой группы задыхается от стремительного бега. Вскоре перед ними возник и силуэт боевика. Луч фонарика Айны прошелся по его лицу. Правая скула Мавлади была покрыта грязью, налипшей вокруг открытой раны. Глаза лихорадочно горели.

— Ты ранен? — спросила Айна.

— Пустяки, слегка задело по касательной. Перевяжем потом.

— Что произошло? — нетерпеливо спросил Дениев. — Охрана обезврежена?

— Скорее наоборот, командир, — криво усмехнулся Мавлади. Его глаза лихорадочно бегали.

Дениев поднялся с сиденья.

— То есть как — наоборот?

— Нет времени. Скорее, надо спешить! — Голос Мавлади почти срывался на крик.

— Не шуми! — прошипел Аслан. — Что ты здесь делаешь и где твоя группа?

Мавлади безнадежно махнул рукой:

— Сматываться нам надо поскорее, командир!

По лицу Дениева прошла легкая судорога, затем оно, казалось, окаменело.

— Что значит «сматываться»? — медленно сказал он спокойным, а оттого еще более жутким голосом.

— Как что? — повысил голос Мавлади. — Бежать! Мотать отсюда! Делать ноги! — И террорист грязно выругался. Отдышавшись, он торопливо заговорил, спотыкаясь на словах: — Нас там ждали… Спецназ, не меньше двадцати человек… Надо спешить, сейчас здесь будет жарко…

Дениев медленно подошел вплотную к боевику.

— Мавлади, где твоя группа? — спросил он.

— Там, — махнул рукой Мавлади. — Их уже нет, ворота закрылись, ловушка…

— Так почему ты здесь, а не со своей группой? — рявкнул Дениев, горой нависая над невысоким Мавлади.

— Да потому, что я пришел сюда для того, чтобы воевать, а не для того, чтобы бездарно погибнуть! — В голосе Мавлади послышались новые, резкие ноты, он исподлобья смотрел на Дениева, и в его глазах сверкнула ненависть. — А вот почему ты, который привел нас сюда, почему ты здесь, а не там?

— Мерзавец! Замолчи, или я убью тебя! — крикнула Айна, поднимая автомат.

В это время до них донеслись приглушенные звуки воющих сирен. Дениев медленно отвел глаза.

— В машину, быстро! — коротко скомандовал он.

Автомобиль взвыл, выбрасывая из-под колес черную воронежскую землю, и рванулся по проселочной дороге, не разбирая направления. Дениев до отказа вжимал в пол педаль газа. Он понимал, что им необходимо использовать последний шанс и проскочить до тех пор, пока район не будет окончательно оцеплен. По стеклам хлестали ветви придорожных деревьев, автомобиль подлетал на ухабах, ежеминутно рискуя перевернуться. В краткие моменты, когда Дениев отрывал взгляд от дороги и смотрел в зеркало, он видел, как Аслан на заднем сиденье беззвучно шевелит губами, словно читает неслышимую молитву, слева от него неподвижно сидит Айна. За последние часы она словно еще более вытянулась и постройнела, ее блестящие черные волосы раскиданы по спинке сиденья, а в глазах появилось новое, незнакомое доселе выражение. Всмотревшись в ее лицо, Дениев отводит глаза от зеркала, словно он не должен, не имеет права туда смотреть. Он вновь сосредоточивает все свое внимание на дороге. Только бы вырваться! Слава Аллаху, деньги и Айна все еще у него, а с ними он начнет новую игру и на этот раз обязательно выиграет. Он не может не выиграть, недаром она сразу почувствовала в нем эту силу, которой наделены очень и очень немногие люди. Они вырвутся назад, на родину, из этой чужой, враждебной страны, и он начнет все сначала. Дениев пристально всматривается в дорогу впереди, крепко сжимая руль. Рядом с ним на соседнем кресле, скрестив руки на груди, молча сидит Мавлади.

Из автобиографического отчета Сона, архив группы «Д», код 131959-С

Утром в понедельник я проснулся около половины десятого от непонятных звуков за окном. Обычно в это время Кутузовский проспект уже давно проснулся и деловито фырчит моторами тысяч автомобилей, направляющихся через мост мимо здания СЭВ, похожего на распахнутую книгу, к центру столицы. За семнадцать лет я, разумеется, давно привык к этому шуму и не замечал его, как не замечают шума Ниагарского водопада североамериканские индейцы. Но в тот день проспект шумел совсем по-другому, странно и непривычно. Зевнув, я лениво нажал левой пяткой на рычажок, открывающий жалюзи, и выглянул на улицу. То, что я увидел, было настолько нелепо и невероятно, что я сперва решил, что все еще сплю и вижу самый дурацкий из своих снов. Крепко зажмурившись, я больно ущипнул себя за руку, а затем посмотрел опять. Ничего не изменилось. За окном по-прежнему лязгала гусеницами об асфальт колонна танков с расчехленными стволами.

Я как был в одних трусах, так и выбежал из комнаты, шлепая по полу босыми ногами. Дверь в гостиную была распахнута, и было слышно, как из телевизора лениво льются пассажи классической музыки. «Лебединое озеро», — на автомате определил я. На кресле у телевизора сидел отец. Он был одет с непривычной торжественностью — новый английского покроя костюм с планками орденов, наглухо застегнутый, несмотря на жару, высокий воротник, синева тщательно выбритых щек. Не отрываясь, он невидящим взглядом смотрел на изящные прыжки Одетты на экране телевизора, на подлокотнике его кресла лежал телефон, снятая трубка которого вяло покачивалась на проводе. Заслышав мои шаги, он, казалось, очнулся ото сна. Медленно повернув голову, отец посмотрел на меня с непривычной серьезностью. Наконец он сказал, с трудом подбирая слова:

— Слушай меня внимательно, сын, и запоминай. Сегодня наконец-то настал конец бардака и анархии, вот уже шесть лет творящихся в Советском Союзе. Горбачева сместили, вместо него теперь — Государственный комитет по чрезвычайному положению во главе с товарищем Яна-евым. Помнишь, он часто приходил сюда? Власть вернулась к тем, кому она должна была принадлежать. Теперь все зависит от того, сумеют они ее удержать или нет. Если им это удастся, то развалу Союза придет конец. Горбачев и так слишком много заигрывал с этими прибалтийскими ублюдками, вообразившими себя независимыми от России. Ты только подумай — не-за-ви-си-мы-ми! И это после всего того, что мы для них сделали! Да если б они и получили свою независимость, что бы они стали с ней делать? Не прошло бы и пары лет — и они уже развалили бы все что можно и приползли бы обратно клянчить свой кусок.

— А может, все-таки они сами должны решать, быть им независимыми или нет? — наконец-то не выдержал я. Голова у меня кружилась после услышанного, усиливая странное чувство ирреальности всего происходящего. — Ведь и в Конституции…

— Какая, к черту, Конституция! — перебил меня отец. — Всю страну засрали, а ты мне про Конституцию… Самая лучшая, самая демократичная конституция в стране была при Иосифе Виссарионовиче. А разве Сталин позволил бы этим демократишкам даже заикнуться о своей независимости? Они бы только раскрыли рот, а фразу договаривали бы уже на Колыме. Капитализма им, видите ли, захотелось, рябчиков с ананасами. А это они видели? — И он махнул в воздухе комбинацией из трех пальцев. Ордена на его груди тоненько звякнули. — Всех к ногтю! — закричал он так, что на шум прибежала мать и робко остановилась на пороге. — А Ельцина с его шайкой демократов, продавшихся немцам и американцам, — к стенке или выкинуть вон из страны!

— Руки коротки у твоих коммунистов — Ельцина к стенке поставить! — закричал я в ответ, невзирая на отчаянные жесты матери.

— Что-о-о-о? — протянул отец. Ноздри его раздувались, как у взмыленного жеребца. — Ты что, дурак, не соображаешь, что говоришь?

Он испуганно окинул взглядом комнату, словно опасаясь, что нас подслушивают.

— Да ты хоть понимаешь, что произойдет, если где следует узнают, что мой сын ляпнул такое?! Сам себя погубишь, безмозглый дурак, а заодно и отца с матерью!

— Успокойся, Иван, ну что же ты нервничаешь! — торопливо защебетала мать, почуяв неладное. — Владик растерялся, он ведь только что проснулся и еще не понимает, что говорит. Ты ведь пошутил — правда, сынок?

Ее суетливое участие только разозлило меня, а когда я злюсь, меня останавливать бесполезно.

— Сейчас не время для шуток, — ответил я со всей горячностью идейного юнца семнадцати лет от роду. — Если коммунисты развяжут новую гражданскую войну, то мы будем с ними сражаться!

Возможно, сейчас эти слова вам покажутся смешными или вульгарными, но следует помнить, что тогда я действительно был готов воевать за демократию до последней капли крови и уже представлял себя в мечтах кем-то вроде Мальчиша-Кибальчиша, с той только разницей, что сражаться приходилось не за Красную Армию, а как раз наоборот.

— Сражаться! — разъярился отец. — Сопляк, полудурок! Вы только поглядите — он будет сражаться! Да я тебе сейчас так посражаюсь — мало не покажется! — И он принялся торопливо расстегивать свой широкий ремень.

— Нет! — закричала мать, хватая его за руки. — Иван, подожди! Он извинится!

Отец грубо оттолкнул ее, и она неловко повалилась на диван. Я остолбенел и, не в силах пошевельнуться, наблюдал, как ее тело выгнулось так, что голова стукнулась об изголовье, глаза вытаращились, и она начала с равными промежутками судорожно и пронзительно подвывать, как, должно быть, воет при свете луны угодившая в капкан волчица.

— До чего мать довел, паскуда! — прохрипел отец. Ему к тому времени удалось снять ремень, и он со всей силы, наотмашь хлестанул меня им по щеке. Где-то на третьем ударе я словно очнулся и перехватил свистнувшую в воздухе тугую петлю. Я рванул ее на себя, и она неожиданно легко поддалась, несмотря на то что отец изо всех сил вцепился в ремень. Только тогда я неожиданно понял, что он гораздо слабее меня и к тому же почти старик.

Я вырвал у него ремень и отбросил прочь. Отец так и остался стоять, опираясь на кресло и тяжело дыша, а мать на диване все еще корчилась и монотонно выла, безуспешно силясь подняться. Я кинулся на кухню и принес стакан воды. Отец почти вырвал его из моих рук и сам поднес к губам матери. Ее зубы дробно застучали по стеклу. Я стоял как истукан, не зная, что делать и что говорить.

— Марш в свою комнату! — не оборачиваясь, приказал отец. — И чтобы духу твоего здесь не было!

Эти слова, а в особенности тон, которым они были произнесены, возмутили меня до глубины души. Меня словно нашкодившего ребенка хотели поставить в угол!

— Я уйду, — ответил я. — Но не в комнату, а прочь из этого дома. Если по городу двигаются танки, значит, коммунистам противостоит реальная сила. И я должен быть с ней, а не с вами.

Мать дернулась, и отец пролил остатки воды на ее лицо. Он отставил стакан в сторону и всем телом повернулся ко мне. В его глазах отразился такой гнев, что я испугался, как бы он не попытался ударить меня. Мне очень не хотелось применять силу к папику. Однако он всего лишь указал рукой на дверь и хрипло сказал:

— Убирайся, подонок! Ступай к своим демократам, к своему Бореньке Ельцину, ко всем чертям! Ты мне больше не сын… — Его кадык дернулся, и он заорал, неистово жестикулируя: — Вон! Вон из моего дома!

Мать изо всех сил попыталась что-то сказать, но из ее груди вырывался только звериный вой, а безумные глаза смотрели с бесконечной болью на ослепительно белый потолок.

— Вон отсюда! — продолжал кричать отец.

Я коротко кивнул и, не надевая куртки, пулей выскочил из квартиры. На душе было скверно и грязно. Отдышавшись в подъезде, я осторожно выглянул на улицу и вышел в новый мир, внешне почти не изменившийся, но уже совсем не тот, что вчера, и мне было ясно, что эти изменения необратимы.

Сейчас, когда я вспоминаю свои действия девятнадцатого августа, я не могу отделаться от ощущения, что вместо меня действовал какой-то автомат, а я наблюдал за происходящим как за кошмаром, которым невозможно управлять и из которого нельзя выйти. Выйдя из дома, я, повинуясь какому-то чутью, направился к центру города. Когда я услышал о перевороте, то подумал, что улицы непременно должны надолго опустеть, а редкие пешеходы опасливо пробираться между многочисленными патрулями и бронетехникой. Как ни странно, все было совсем не так. По улицам деловито сновали люди, из какого-то небольшого кафе доносилась приглушенная музыка, а на занавесях, закрывавших окна, плясали блики цветомузыки. Ближе к центру становилось все оживленнее, люди переговаривались, сообщая друг другу последние слухи, и даже начали появляться первые листовки. Рядом с улицей Разина я повстречал одного своего старого знакомого по секции вольной борьбы. Он возбужденно оглядывался по сторонам и слонялся по городу без видимой цели — вероятно, из чисто спортивного любопытства.

— Представляешь, — с ходу поведал он, едва успев со мной поздороваться, — мне полчаса назад звонила тетка из Германии. Оказывается, у них по телевизору передают, что в России путч, Горбачев арестован, а Белый дом обстреливается из «катюш».

— Что за бред? — удивился я. — Ну какой же человек в здравом уме будет применять «катюши» на улицах Москвы? Брешут, наверное.

— Конечно, брешут! — согласно закивал приятель. — Теперь все западные журналюги сидят в своих посольствах с полными штанами и боятся в окно выглянуть. А еще мне тут рассказали…

Он торопливо, как ребенок, наконец-то нашедший интересную игрушку, принялся рассказывать о том, что произошло в последние часы и, судя по всему, должно было случиться вскоре в самом центре, на Манежной площади, куда, опять же по слухам, Ельцин призвал собираться все дружественные ему силы.

— Значит, нам туда дорога, — решил я.

— А мне в общем-то все равно, — пожал плечами приятель. — Тут сейчас везде развлекуха творится. Когда еще такое шоу увидишь! Блажен, едрена мать, кто посетил сей мир в его минуты роковые…

Когда мы проходили мимо ГУМа, мне запомнилась длиннющая очередь — по-видимому, там давали какой-то дефицит. Люди с авоськами копошились и напирали друг на друга, будто во всем мире не было ничего важнее этой длинной уродливой очереди, в которой многие даже твердо не знали, за чем же они стоят.

На Манежной площади к моменту нашего прихода уже толпилось несколько тысяч человек, и толпа постоянно прибывала, стекаясь из окрестных улиц. В воздухе метались лозунги: «Фашизм не пройдет», «Язова, Пуго, Крючкова — под суд!». Какой-то пьяный студент с увлечением рассказывал, как только что прогнали Жириновского. Он громко хохотал и жалел, что так и не попал в него пустой пивной бутылкой. Мы продирались к центру митинга, когда толпа внезапно заволновалась и дрогнула. По ней пронесся глухой недовольный рев тысяч голосов. Со стороны Большого театра к площади подъезжала колонна БТРов. Благодаря своему немаленькому росту я урывками видел, как они надвигаются на первые ряды митингующих, которые что-то неразборчиво кричали, взявшись за руки, как с них полетели в толпу какие-то предметы, напоминающие жестяные банки… «Началось…» — подумал я, приготовившись к самому худшему. Однако когда мне удалось приблизиться к первым рядам, я с некоторым удивлением увидел, что БТРы остановились и на них, размахивая лозунгами, пытаются забраться демонстранты.

Честно говоря, я не вижу причины подробно обрисовывать все то, что я видел в этот день. Все это уже многократно описано в газетах и книгах и к тому же вряд ли сможет помочь господам психологам в исследовании моей личности, поскольку означенная личность, разумеется, играла в этих событиях роль одного из сотен тысяч статистов с заранее распределенными ролями и короткими малозначительными репликами. Кроме того, должен признаться, что воспоминания мои по большей части отрывочны. Помню, что вскоре после того, как нам удалось остановить колонну бронетехники, я помогал по мере сил корежить водометы, которыми пытались нас разогнать, пока они не отступили в весьма плачевном состоянии. Затем по толпе прошелестел слух, что готовится штурм Белого дома, и мы двинулись на Краснопресненскую набережную. По обеим сторонам моста стояли танки, уставив тупые стволы на проезжую часть, и какой-то майор вещал в пространство перед собой, что приказа стрелять нет и не будет, и для пущей убедительности совал всем желающим в лицо пустой магазин от своего пистолета. Однако ему никто не верил. Напротив, кто-то божился, что в четыре часа начнется штурм здания, и толпа послушно бросилась выковыривать из брусчатки булыжники поувесистее и сооружать импровизированные баррикады. В ход пошли все подручные средства — мусорные баки, скамейки, бетонные блоки. Кто-то даже притащил куски ограды ближайшего парка. Возможно, вы, господа психологи, сочтете себя разочарованными, потому что при изложении этих событий я предпочитаю описывать не свою личную реакцию на происходящее, а всего лишь действия толпы, но мне это кажется наиболее целесообразным. Поймите меня правильно, в эти часы меня, по сути, не было, я представлял собой всего лишь микроскопическую часть толпы, действовал вместе с ней и мыслил ее категориями.

Вечером, когда уже начало темнеть, на баррикадах выступил Ельцин. Я изо всех сил старался пробиться в первые ряды, ловя каждое слово Президента России. Тем не менее слов я почти не услышал, хотя сам вид Ельцина, на всю толпу излучающего энергичность и решительность, говорил о том, что пришел наконец-то его звездный час, время неслыханного взлета, равного которому он не испытывал никогда и не испытает впредь. Тогда, в дни путча, вокруг него сплотились все. Люди прибывали ежечасно, ежеминутно — и штатские, и военные. Студенты, казаки, десантники генерала Лебедя и перешедшие на сторону защитников Белого дома танкисты, бывшие советские граждане и те, кого будут расстреливать в этом же доме два года спустя, — все были объединены одной целью.

Ночью шел дождь. Было холодно и промозгло. Наскоро проглотив еду из ближайшего буфета и совершенно не почувствовав ее вкуса, я залпом вылакал стакан водки. Откуда он оказался у меня в этой суматохе, совершенно не помню. Вероятно, его сунул мне в руку кто-то из ближайших соседей по баррикаде. После выпивки все заметно подобрели и расслабились, хотя многие были уверены в том, что ночью непременно произойдет штурм. К нам, помнится, подсел танкист из перешедших на нашу сторону. Закурив, он смачно сплевывал тягучую слюну, небрежно матеря свое командование:

— Хер знает, что теперь делать, ребята! Шуточное ли дело — приказа ослушались! Генералы гребаные говорят одно, наш подполковник — другое… Кто их всех разберет.

— Генералы, подполковники — передразнил его кто-то. — А если они тебе стрелять по нам прикажут, что делать будешь?

— Да что вы, ребята, — смутился танкист. — Тоже, блин, скажете. Если прикажут стрелять, на хер пошлем. Пусть сами своими пукалками размахивают. Да вы не волнуйтесь, у нас даже снаряды с грузовиков не разгрузили… Что мы, звери, — по своим стрелять? Да и не отмоешься потом…

Одним словом, ночь прошла почти благополучно. Разожгли костры, потом удалось у ближайших кооператоров раздобыть целый ящик водки, и стало совсем хорошо, кто-то даже песню затянул. Правда, спьяну кое-кто принялся выискивать в толпе коммунистических шпионов, а проще говоря, тех, кому можно было бы безнаказанно набить морду, но до настоящей потасовки дело так и не дошло. По крайней мере до тех пор, пока меня от выпитого не начало неудержимо клонить ко сну. Так я и прикорнул — под потрескивание костра, выкрики и песни, неудобно уткнувшись плечом в перевернутый мусорный бак.

Проснулся я оттого, что кто-то яростно пихал меня в бок. Тело с непривычки страшно ныло, и вдобавок в голове с похмелья, казалось, разместился целый кузнечный цех.

— Эй, ты! Поднимайся! — крикнули мне в ухо. — Развалился тут, морда сивушная, как свинья в луже. Шевели жопой, да поживее!

Наконец-то я сообразил, чего от меня хотят. Вокруг все уже суетились, расчищая в баррикаде проход, вероятно, для очередного подразделения войск, перешедших на нашу сторону либо для прохода еще одной делегации, направляющейся к Президенту России. Я встал и, пошатываясь, с. трудом помог отвалить в сторону несколько кусков баррикады, в которых уже почти невозможно было опознать, чем они являлись раньше. Покончив с этим делом, я оглянулся вокруг себя в поисках опохмелки, но, увы, не обнаружил ничего ценнее пустых бутылок, оставшихся после вчерашнего. Тяжко вздохнув над нелегкой долей защитника Белого дома, я привалился к обрубку дерева, поставленному стоймя около расчищенного прохода, и принялся ожидать таинственных посетителей, ставших невольными виновниками моей ранней побудки.

Долго ждать не пришлось. Мимо нас протопала рота десантников, за ними шагали несколько человек, показавшихся мне знакомыми. Потом я сообразил, что некоторых из них я знал по фотографиям в газетах и по телерепортажам. Впереди шли Коржаков с генералом Лебедем. Генерал на ходу что-то втолковывал охраннику президента, на что тот отвечал нетерпеливыми односложными фразами. Коржаков поминутно стирал со лба выступающую испарину. Было видно, что он сильно простужен и прилагает заметные усилия, чтобы сохранять бодрый вид. Лебедь казался озабоченным какой-то проблемой. Я слышал, как он резко говорил охраннику президента:

— Я получил приказ и как офицер, давший присягу, обязан ему подчиниться. Должен вас предупредить, что я вынужден увести солдат.

— Ясно, — отвечал Коржаков. — Кто может отменить этот приказ?

— Тот, кому я давал присягу.

— То есть Горбачев?

— Да, — кивнул генерал. — Но сейчас Горбачева нет, и даже неясно, где он. Кроме него, приказ может отменить главнокомандующий России…

Они продолжали разговаривать, однако человек, идущий в нескольких метрах позади них, заинтересовал меня куда больше. Разумеется, непосвященный наблюдатель вряд ли обратил бы внимание на эту невысокую фигуру, молча шагающую к Белому дому в компании значительно более известных и популярных людей. Однако для меня сам факт появления этого человека сразу прояснил всю ситуацию последних двух дней, сделав понятным и странный разговор воскресным вечером, и необычную реакцию отца на мое появление в коридоре. «Шурик… Господи, как же его по отчеству?» Я растолкал своих соседей и бросился вдогонку за позавчерашним отцовским собеседником, который к тому времени вместе со своими спутниками уже приближался ко входу в Белый дом. Завидев, что их нагоняет какой-то всклокоченный человек в рваной рубашке, от группы плавно отделились двое мускулистых людей с одинаковыми чемоданчиками и преградили мне дорогу.

— Александр Владимирович! — изо всех сил закричал я вдогонку полковнику. — Александр Владимирович!

К моему великому облегчению, я увидел, как спина полковника дрогнула и он повернулся. Несколько секунд он удивленно вглядывался в меня, затем в его глазах мелькнуло понимание. Полковник сделал знак охранникам, и они беззвучно расступились, пропуская меня вперед.

— Рад тебя здесь видеть, Влад, — произнес полковник, изобразив на своем лице приветливость и при этом внимательно ощупывая меня взглядом, словно надеясь прочесть таким образом мои мысли. — Видок у тебя, прямо скажем, неважнецкий. Где это тебя так разукрасили?

Только тогда я сообразил, что от отцовского ремня на моем лице осталась весьма внушительная болезненная отметина. Весь прошлый день был слишком насыщен событиями, чтобы я вспоминал о таком пустяке.

— Ерунда, вчера споткнулся, — неубедительно пробурчал я. Нет, определенно надо с собой что-то делать. Это же просто позор — дожить до семнадцати лет и не научиться как следует врать! Но полковник, казалось, не обратил на мое смущение ни малейшего внимания.

— А мы с твоим отцом, признаться, слегка повздорили в последний раз, — наконец сказал он. — Кстати, знает ли он, где сейчас находится его сын?

— Догадывается, — усмехнулся я в ответ.

— Интересно, очень интересно… Кто бы мог подумать — сын самого Трофимыча… — сказал полковник скорее не мне, а самому себе. Было видно, что он над чем-то напряженно размышляет. Тем временем мы уже подошли к подъезду Белого дома. — Со мной, — коротко кивнул на меня полковник, словно наконец-то приняв какое-то решение. Стоит ли говорить, что я при этих словах мысленно подпрыгнул до потолка от радости и готов был сто раз героически погибнуть за полковника, оказавшего мне такое высокое доверие. Стоявшая у поста охраны женщина, по-видимому, из местной администрации, коротко кивнула. Мы с полковником беспрепятственно прошли мимо нее и вступили на территорию того, что представлялось мне олицетворением российской демократии.

В коридоре Лебедь с Коржаковым растворились в каком-то боковом проходе, Александр Владимирович отправился к лифтам, и я последовал за ним. Меня начало преследовать отвратительное чувство того, что я здесь лишний. Оно еще больше усугубилось, когда нам повстречался Бурбулис, деловито спешащий куда-то со своими двумя охранниками. Полковник долго разговаривал с ним приглушенным голосом, словно боялся, что я стану подслушивать. Наконец госсекретарь отправился своей дорогой. Александр Владимирович многозначительно кивнул ему вслед:

— Уникальный человек! Образование на троечку, интеллект на двойку с плюсом и в то же время — неукротимая воля. С такими людьми мы способны горы своротить! — Произнеся эту сентенцию, он участливо посмотрел на меня. По-видимому, я являл собой весьма жалкое зрелище, так что полковник покачал головой и только спросил: — Есть хочешь?

— Пить хочу, — ответил я, облизнув пересохшие губы.

— Хорошо. Сейчас я тебя отведу… — Он на секунду задумался и посмотрел на часы. — А впрочем, пойдем со мной.

Лифт отвез нас в подвальную часть здания. Полковник безошибочно нырнул в лабиринт переходов, и вскоре мы вошли в герметично закрывающуюся дверь внутреннего сооружения, которое полковник называл коротко: «объект 100».

«Объект 100» состоял из двух основных помещений. Первое было уставлено стеллажами, с которых таращили на посетителей мутные стекла пыльные противогазы. Там же находился и аварийный запас воды Белого дома. Оттуда я последовал за Александром Владимировичем через огромные автоматические ворота во второй отсек, который, судя по всему, предназначался для важных персон, по прихоти судьбы вынужденных пережидать здесь творящиеся наверху катаклизмы. Тут уже присутствовали определенные элементы комфорта — туалет, несколько просторных помещений и отдельно — кабинет, судя по всему, предназначавшийся для президента. (Как я узнал впоследствии, Ельцин действительно провел там часть следующей ночи, после того как принял решение отказаться от предложенного ему политического убежища в посольстве США.) В одной из комнат находились запасы неплохой еды и питья.

Утолив жажду, я начал с любопытством оглядываться по сторонам и вскоре заметил странный проход. Отодвинув решетку, я заглянул внутрь. В лицо мне пахнуло сыростью подземелья. В полумраке тускло поблескивала уходящая глубоко вниз узкая винтовая лестница.

— Не вздумай спускаться туда, — предупредил меня полковник. — Заминировано на случай атаки.

— А куда ведет этот путь? — полюбопытствовал я.

— В тоннель метро между «Киевской» и «Краснопресненской». Здесь есть еще три выхода — к парадному входу, во внутренние помещения и к Шмидтовскому парку.

— И все заминированы?

— Ишь какой шустрый! — усмехнулся полковник. — Все тебе расскажи да покажи… А вдруг ты шпион, подосланный сюда КГБ?.. Тоже мне, надулся как маленький, — рассмеялся он, наблюдая мою реакцию. — Шучу я так, шучу. Какие уж тут шпионы! Гебисты схему этого здания знают в десять раз лучше, чем мы сами.

После того как полковник отдал несколько коротких распоряжений, мы поднялись обратно наверх, и он отвел меня в одну из комнат.

— Жди меня здесь и никуда не выходи, — сказал он тоном, не терпящим возражений.

Он ушел, а я прислонился лбом к прохладному оконному стеклу, стараясь унять пульсирующую головную боль. С высоты четвертого этажа баррикады казались маленькими, смешными и нелепыми. В воздухе плыл пар от полевых кухонь, а снующие внизу люди забавно суетились, напоминая крошечных марионеток, не замечающих возвышающегося за ними огромного кукловода.

С момента исчезновения полковника прошло несколько часов. В моей больной голове уже начали крутиться невеселые мысли о том, что про меня забыли, когда дверь распахнулась и на пороге возникла та самая женщина, которую я видел у входа в здание. Коротко кивнув мне, она отомкнула ключом один из находящихся в комнате шкафов и с трудом извлекла из него два картонных ящика, доверху набитых толстыми канцелярскими папками вроде тех, которые я видел у отца на работе.

— Свободен? — спросила она меня.

Я кивнул. Наконец-то мне представилась возможность быть хоть чем-то полезным защитникам демократии!

Подхватив тяжелые ящики, мы отнесли их в просторное помещение этажом ниже, в котором толпилось много народа. Положив свою ношу на пол, я направился к выходу в коридор и у самой двери столкнулся нос к носу с полковником, чуть не сбив его с ног. Полковник был хмур. Казалось, он только что услышал не слишком приятные новости. Подняв на меня глаза, он мгновение соображал, откуда я здесь взялся, а затем рявкнул:

— Почему ты покинул отведенную тебе комнату? Я же ясно приказал оставаться на месте и никуда не ходить!

В сущности, он был, конечно, прав. Однако командный тон — это не лучший способ разговора со мной.

— С какой это стати вы вдруг стали мне приказывать? — ехидно спросил я.

Полковник вспыхнул:

— Мальчишка! Да как ты смеешь…

— Нет, это как вы смеете отдавать мне приказы? — перебил я его. — Если вы хотите, чтобы все вам безропотно подчинялись, то вы выбрали не ту сторону. Демократы мы в конце концов или нет?

— Тоже мне демократ нашелся, — скривился полковник. — А в свой МГИМО ты небось по демократии поступил, на общих основаниях?

На этот раз уже разозлился я:

— Да, на общих! И мой отец, на которого вы намекаете, здесь совершенно ни при чем!

— Это ты у него лучше спроси. Может, он тебе и расскажет, как было на самом деле, — усмехнулся полковник. — А хочешь поиграть в демократию, в светлые идеи — иди обратно на свои баррикады. Говорят, что на них скоро «Альфа» полезет. Ступай к своему быдлу!

— И пойду, можете не сомневаться. По крайней мере там люди куда порядочнее и честнее, чем вы.

Полковник, не ожидавший такого напора с моей стороны, даже отступил на шаг назад.

— Вали отсюда к своим высокоидейным придуркам! Вы и сами такие оба — что ты, что твой отец! Тот тоже уперся как баран, хоть бы сына пожалел…

Теперь настал уже мой черед растеряться.

— Как вы смели докладывать обо мне моему отцу? — закричал я, не обращая внимания на окружающих. — Играйте в свои грязные игры, но нас извольте не вмешивать!

— Можешь не кипятиться, Влад, — сказал в ответ полковник, которому удалось наконец взять себя в руки. Вероятно, он уже жалел, что так неосторожно проговорился. — Забудь об этом. Твой отец уже вне игры. Он оказался слишком толстокожим и зацикленным на своих устаревших принципах, чтобы почувствовать изменение ситуации. И я рад, что его сын…

Лучше бы полковник этого не говорил. Я вспомнил, как он всякий раз, когда приходил в наш дом, сахарно улыбался отцу, старомодно прикладывался к руке матери и лебезил, лебезил, лебезил… Тогда отец почему-то не казался ему устаревшим и толстокожим. А сейчас он, узнав, что я в ссоре с отцом, решил, что сможет подобрать ко мне ключик таким подлым способом! Ну что ж, посмотрим, кто кого.

— Как, Шурик, вам не нравится мой папа? — сказал я таким громким голосом, что большинство окружающих тут же удивленно уставились на нас. — Странно, Шурик. Выходит, он ошибался, когда считал вас одним из главных жополизов, готовых на карачках ползать до тех пор, пока он из жалости не кидал вам очередной кусок? Или здесь вам перепадают подачки повкуснее, чем в Совмине и в вашем КГБ? Стыдитесь, Шурик!

Полковник хотел было что-то ответить, но слова от возмущения застряли в его горле. По залу пополз недоуменный шепоток. Воспользовавшись всеобщим замешательством, я прошел мимо остолбеневшего Шурика в коридор, спустился к главному входу и вышел на улицу. Никто меня так и не остановил. Избегая встречаться глазами с защитниками того, во что я еще несколько минут назад свято верил, я перемахнул через баррикаду и зашагал прочь от Белого дома.

Конец записи 131959-С

ГЛАВА 27

— Я ознакомился с результатами вашей деятельности в Нововоронежском. — Генерал Гриценко, восседая в своем кресле, многозначительно обвел взглядом Сона и Иру. Перед ним на столе лежали их отчеты, фотографии и несколько толстых папок, о содержимом которых не полагалось знать даже группе «Д». — Должен констатировать, что со своим заданием вы справились. Московское руководство объявило всем нам благодарность.

Тройка сосредоточенно слушала генерала. Они слишком хорошо знали Леонида Юрьевича и понимали, что сейчас, после торжественного вступления, он не упустит возможности несколько охладить их пыл и подбавить ложку дегтя в бочку меда, чтобы агенты не очень зазнавались.

— Тем не менее вынужден сделать вам ряд замечаний, — продолжал генерал. — Победителей, как известно, не судят, но своей вчерашней победой вы обязаны вовсе не своей работе, которой явно недоставало четкости и слаженности, а простому везению.

— Но вы же сами, Леонид Юрьевич, не раз говорили, что везет только тем, кто умеет работать, не полагаясь на удачу? — подала голос Ира.

— Ишь ты, чего припомнила, — слегка нахмурился генерал. — Сказывается журналистская подготовка.

— Я старалась, Леонид Юрьевич, — ослепительно улыбнулась девушка. — Вживалась в роль изо всех сил, в поте лица.

— Что ж, на этот раз неплохо, — усмехнулся генерал. — Однако мы отвлеклись от сути вопроса. При отражении атаки боевиков был допущен ряд непростительных промашек. Во-первых, раньше времени был открыт огонь. Не стоило так обнаруживать себя. Все-таки вас там было двое, а террористов несколько больше. Во-вторых, после возвращения в Москву программа тренировок по рукопашному бою будет значительно переработана и усложнена. Впрочем, этот промах допустили даже не вы, а ваш тренер. Почему после четырех лет обучения Сон едва справился всего лишь с тремя обычными террористами?

Сон промолчал, опустив голову с огромной шишкой, оставшейся на память после драки с Шамилем. Сказать ему было нечего.

— Теперь что касается тебя, Ира, — продолжал тем временем генерал. — Кто дал тебе право запирать охранников базы в подсобном помещении?

— Но ведь я должна была обеспечить безопасность персонала! — возразила Ира. — Вот я и позаботилась о том, чтобы они во время боя находились в безопасном месте.

— Позаботиться ты, конечно, была обязана, но не такими же варварскими способами! Я уж не говорю о том, что ты вывихнула кисть начальнику охраны.

— Вероятно, за то, что он совал ее куда не следует, — ехидно подал голос Ен.

— А о вас, Евгений, отдельный разговор. — Ен мгновенно замолчал, так как подобное обращение со стороны генерала не сулило ничего хорошего. — Я же вас просил не привлекать к себе внимания на территории могильника, не устраивать никаких сенсационных разоблачений. Вы что, тоже переусердствовали, перевоплощаясь в журналиста?

Ен виновато кивнул:

— Не мог же я там без дела сидеть, наблюдая, какие делишки прокручивает лихое начальство.

— Значит, решил поиграть в Пинкертона? — нахмурился Гриценко. — Ну, сняли первого зама. Ну, возбудили восемь уголовных дел. Но ведь это не наша сфера деятельности, кто тебя просил туда соваться? А если бы на могильник напали террористы в разгар устроенного тобой хаоса?

— Не напали бы, — ответил Ен. — В разгар хаоса туда половина городской милиции понаехала разбираться, что же на самом деле хоронили в этих саркофагах.

— Впрочем, все хорошо, что хорошо кончается, — подытожил Гриценко. — Но прошу, точнее, приказываю: в следующий раз никакой самодеятельности! Правда, к следующему разу вы, надеюсь, перестанете быть такими расхлябанными неумехами — больше каникул не будет, и следующее серьезное дело вам предстоит года через четыре, не раньше.

Тройка дружно вздохнула и переглянулась.

— А в целом неплохо, — подытожил генерал. — Молодцы, ребята.

Он подошел к окну и распахнул его. В кабинет ворвались чистый воздух и звуки города.

— Хотел бы я тоже побывать еще разок в Нововоронежском, — наконец сказал он. — Прекрасная земля, прекрасные люди. — Гриценко обернулся к тройке, продолжавшей сидеть у стола. — Вы знаете, что в свое время, еще до революции, кубический метр местной земли был доставлен в Париж как эталон чернозема? Вы только представьте себе — чернозем на метр в глубь земли! И все это могло погибнуть из-за одного террористического акта. Сейчас, конечно, тамошние власти переполошились, въезд-выезд из города строго контролируется, на станции охраны больше, чем сотрудников.

— Как всегда вовремя, — усмехнулся Сон. — Очень предусмотрительно с их стороны.

Генерал тем временем вернулся в свое кресло и, немного повозившись с ящиком стола, извлек из него запотевшую бутылку коньяка, четыре рюмки и дольку лимона.

— Настоящий, французский, — гордо сказал он. — В России такого не достанешь. Можно сказать, из архивов советской разведки.

Он ловко разлил коньяк по рюмкам и торжественно провозгласил тост:

— С боевым крещением, ребята! С первой завершенной операцией!

В тот же день группа «Д» во главе с генералом Гриценко вернулась в Москву. Задание было выполнено, но полного удовлетворения от результата они не чувствовали — милицейские патрули в Воронежской области непостижимым образом дали ускользнуть главарю террористов Шамилю Дениеву, а где-то в Москве, рядом с ними, притаился, выжидая, неизвестный Полковник.

ГЛАВА 28

Чудом вырвавшись из оцепления, четыре человека, оставшиеся от группировки Дениева, продолжали стремительное бегство на юг, назад в Чечню. Вскоре машину пришлось оставить, так как после нападения на АЭС дороги были перекрыты патрулями. Они шли, избегая крупных дорог, и лишь иногда посылали Айну в ближайшие деревни для пополнения запасов еды. От нее же они узнали, что приметы Дениева разосланы по всему югу России и теперь он числится во всероссийском розыске под номером один, как некогда Джохар Дудаев. Вскоре они выбрались за пределы Воронежской области и пересекли Дон. Неподалеку от Волгодонска Айна вышла на шоссе и притормозила попутку. Мавлади без труда снял водителя, галантно вышедшего из машины для того, чтобы помочь даме уложить в багажник громоздкий рюкзак. Не доезжая до блокпостов, окружавших Чечню, они вновь спешились. Оставалось пройти совсем немного, и они будут в безопасности. Дениев был непоколебимо уверен, что ему удастся начать все сначала и на этот раз победить. Айна с Асланом разделяли его уверенность и стремились отомстить убийцам их товарищей, и даже немногословный в последнее время Мавлади поддерживал общее настроение и лишь изредка за глаза подшучивал над Дениевым, ни на минуту не отпускавшим свой кейс, пристегнутый для верности к руке наручниками.

Вскоре от Чечни их отделяли только горы, в глубине которых катил свои мутные воды быстрый Терек. Теперь их вел Мавлади, уверенно шагавший впереди. Он, по его словам, происходил из этих мест, и действительно остальным приходилось тяжко, когда Мавлади без видимых усилий спускался по чуть заметным тропинкам, уходящим почти отвесно вниз. Шли они молча, переговариваясь только в случае крайней необходимости, — горы не любят лишних слов.

На второй день они подошли к переправе через Терек.

— Там, на другой стороне, — Ичкерия, — коротко пояснил Мавлади. Он не спеша выкурил последнюю сигарету и кинул ее в пропасть, на дне которой бурлила вода. — Переходить мост будем только поодиночке.

Мавлади уверенно шагнул на старый мост, похожий на несколько плетенок, положенных друг на друга, и пошел вперед, ничуть не заботясь ни колебаниями моста, ни полным отсутствием перил.

Дениев шел вторым. Под ним ревела река, грозная, притягивающая. Самой воды почти не было видно — лишь клочковатая пена и снопы брызг, ослепительно сияющих в лучах солнца. Он шел вперед, уверенно сохраняя равновесие на шатком мостике, — сказывались рефлексы, приобретенные еще в афганской кампании. Дениев, как и любой человек, выросший у гор, знал, что смотреть вниз нельзя, но стоило поднять глаза — и он ежесекундно рисковал оступиться или споткнуться о торчащую из настила ветку. Наконец и он перешел на другую сторону.

Следующей была Айна. Она шла уверенно, ее гибкое тело умело балансировало, приспосабливаясь к колебаниям моста. Дениев, наблюдая за быстрыми изгибами ее округлых бедер и легкими покачиваниями грудей, которые он тогда в кабинете крепко сжимал, словно ожидая, что из них потечет сок, как из спелого нежного плода, неожиданно почувствовал жгучее желание, совершенно неуместное здесь, на краю пропасти. Он с усилием отвел глаза от нее — даже случайный взгляд мог отвлечь Айну, а потеря сосредоточенности на этом жалком подобии моста означала смерть.

Когда она, а затем и Аслан, шедший последним, пересекли пропасть, Дениев облегченно вздохнул. Неудачи, преследовавшие его после злополучной операции с атомным оружием, продолжались так долго, что ему не верилось — неужели теперь он и Айна в родной стране и все уже кончено? Неужели ему не придется впредь скрываться и бежать от врагов?

— Привал, — распорядился он.

Они расположились неподалеку от обрыва, где влажные испарения Терека заглушали тяжелый запах раскаленных солнцем камней. Дениев умело развел небольшой костерок, и вскоре аппетитно зафырчали над огнем последние запасенные ими ломтики мяса. Айна ненадолго исчезла, затем вернулась с полным котелком воды и попыталась подвесить его над огнем.

— Откуда? — коротко спросил Мавлади, указывая глазами на воду.

— Здесь, оказывается, есть замечательное озеро, — ответила Айна, впервые за последние дни широко улыбаясь. Улыбка странно смотрелась на ее осунувшемся лице. — Иду я дальше по тропинке, гляжу — а оно как синее блюдце, вода голубая-голубая…

Мавлади, не приподнимаясь, носком сапога перевернул котелок, выплеснув воду.

— Сернистое озеро, — пояснил он. — Пить нельзя.

Айна виновато вздохнула и пододвинулась к огню, переворачивая кусочки поджаренного мяса.

Дениев полулежал, всем телом ощущая каменистую тяжесть родной земли. Левую руку приятно оттягивал кейс. Еще один день пути — и он опять будет у своих, а содержимое кейса превратится в новый отряд, и все начнется сначала. Он слышал, как у костра вполголоса переговариваются Айна и Аслан, и чувствовал, как чуть заметно дрожит земля от близости бурной реки.

Дениев вспомнил, как много лет назад, еще будучи мальчишкой, так же убегал в горы и бродил целыми днями по высоким холмам, как затем с огромным трудом поступал в военное училище в Москве и наконец поступил, как промелькнули годы учебы и он весело обмывал только что полученные лейтенантские погоны вместе с друзьями по училищу, еще не зная, что через несколько лет они придут в Ичкерию с оружием, а смыслом его жизни станет их уничтожение.

Они не спеша доели свои запасы — больше их никто не преследовал, и можно было не торопиться. Запив еду водой из фляги, Мавлади крякнул и поднялся, закинув на плечо автомат.

— Пойду немного поохочусь, — сказал он. — Здесь чуть пониже звериная тропа. Аслан, поможешь мне?

— Конечно! — Щуплый подрывник был в прекрасном настроении после основательной еды и короткого отдыха. Даже его застарелая неприязнь к Мавлади улетучилась, сменившись уважением к человеку, который так великолепно знает горы.

Дениев с Айной проводили их глазами, пока две фигурки не скрылись из виду, затем они, не сговариваясь, повернулись друг к другу. Желание, жгучей волной накатившее на Дениева во время переправы через мост, теперь вспыхнуло с новой силой. Он посмотрел на расширенные, несмотря на яркий день, зрачки Айны и прочел в них такую же ненасытную страсть. Не говоря ни слова, он привлек ее к себе, покрывая быстрыми поцелуями губы, глаза, шею. Айна коротко застонала и всем телом подалась навстречу ему. Торопясь, он расстегнул ее куртку и через тонкую блузку нетерпеливо сжал руками крепкие, тяжелые груди девушки.

— Не надо, Шамиль. Сейчас не время, они могут вернуться — шептали ее полураскрытые губы, но он чувствовал, как она жаждет его всем телом, не в силах противиться зову природы.

Он нетерпеливо рванул блузку, тщетно пытаясь разобраться в ее застежках.

— Не так… — Она приподнялась и сама быстро сняла с себя всю одежду, оставшись лишь в черных атласных трусиках, аккуратно расстелила куртку на земле и легла на нее, увлекая за собой Дениева.

Он медленно и чутко, сантиметр за сантиметром исследовал ее прекрасное тело руками и языком, наслаждаясь мельчайшими изгибами и бархатистостью кожи, покрытой тонким, едва различимым на ощупь пушком. И подобно тому как слепому через прикосновения открывается целый мир, плоть Айны заново открывалась ему, обещая все новые и новые бескрайние наслаждения. Он стал ласкать ее грудь с темными тугими сосками, а потом осторожно спустился вниз, слизывая искрящиеся капельки пота, выступившие у нее на животе. Он нежно коснулся кончиком языка впадинки ее пупка, и Айна чуть слышно застонала, полузакрыв глаза и гладя руками его волосы. Ноги ее непроизвольно раздвинулись, а бедра начали подниматься и опускаться, словно он уже вошел в нее. Наконец рука Дениева соприкоснулась с легкой тканью, прикрывавшей единственную запретную территорию ее тела, до сих пор скрытую от его глаз. Он проскользнул пальцами под увлажненную ткань, и Айна задрожала, издав сдавленный стон.

— Так хорошо? — тихо спросил Дениев.

— Да, — простонала Айна. Сердце ее бешено колотилось, дыхание стало глубоким и учащенным. — Вот так… Так… Да…

Она издала еще один стон, конвульсивно изгибая бедра.

— Хватит, Шамиль, остановись, — с усилием прошептала она. — Так я могу… Слишком рано…

Волна неизмеримой нежности к этой девушке пронзила Дениева. Его жадный рот нашел твердый сосок ее левой груди, вздрагивающий в такт частым биениям сердца, и он начал ласкать его, слегка покусывая и чувствуя, как каждый раз в ответ на его движение по телу Айны пробегает теплая волна наслаждения. Его руки опустились на бедра девушки, и тонкая полоска трусиков, казалось, сама соскользнула с длинных прекрасных ног. Колени Айны раскинулись и плотно обхватили в жарком объятии мускулистое тело полковника. Дениев с силой нажал, раздвигая ее плоть, и его набухший член глубоко погрузился в ее жаркое и влажное нутро. Айна громко застонала, двигаясь всем телом навстречу ему и словно стремясь насадить себя целиком на его плоть, чтобы она пронзила ее насквозь, до самого сердца, биение которого отдавалось в ее ушах подобно тяжелому молоту. Она чувствовала, как раз за разом в ней разгорались импульсы жгучего наслаждения, растекаясь от низа живота по всему телу, по каждой клеточке. Земля, только что прочно державшая ее, содрогнулась и поплыла, а шум воды далеко внизу слился со стонами наслаждения. Наконец Дениев почувствовал, как по телу Айны прошла судорога. Ее прекрасное лицо исказилось, как от сильнейшей боли, и сочные губы задергались, обнажив ослепительный оскал зубов. Айна громко закричала, и крик ее гулким эхом отозвался в горах, и словно в ответ на него сладкая нестерпимая боль пронзила Дениева и излилась пульсирующей струей в ее жадно приоткрытое нутро.

А в следующее мгновение мир снова стал прежним, и вместе с тем к Дениеву вернулось не оставляющее его в последнее время чувство опасности. Он торопливо оделся, долго искал отброшенный далеко в сторону правый сапог, пристегнул к руке кейс. Бросив последний взгляд на Айну, ее обнаженное тело и счастливое лицо с зажмуренными глазами и капелькой крови над прикушенной от сладкой боли губой, он подошел к почти погасшему костру и сел, подбрасывая в огонь потрескивающие ветки. До него донесся чуть слышный отзвук далекого выстрела. Дениев машинально напрягся, но тут же вспомнил, что Аслан с Мавлади пошли на охоту, и вновь расслабился. Айна неслышно подошла сзади и провела ладонью по его лицу.

— Я скоро вернусь, — сказала она.

Дениев молча кивнул. В последнее время на него стали нападать подобные приступы задумчивости, даже меланхолии, когда ему казалось, что все, что он делает, совершенно лишено смысла и не он управляет событиями, как ему кажется, а на самом деле грозные события последнего времени несут его, как бурная река несет заплывшего слишком далеко пловца, чтобы бросить на скалы или утопить в водовороте.

Из размышлений его вывел шорох осыпающихся камешков. Дениев поднял глаза и увидел Мавлади, бодро возвращавшегося по тропинке назад, к костру. Дениеву даже показалось, что он шагает чересчур бодро и его глазки слишком шустро бегают по сторонам.

И автомат он почему-то несет не за плечом, по своему обыкновению, а в руке. «Чушь, — сказал себе Дениев, отмахнувшись от этих навязчивых мыслей. — Я слишком подозрителен в последнее время. Наверное, оттого и все неудачи».

— Садись, — показал он Мавлади на место рядом с собой. — Как поохотились? Удалось ли что-нибудь подстрелить?

— Как же, удалось, — усмехнулся Мавлади, но, несмотря на предложение Дениева, остался стоять в нескольких шагах от костра, переминаясь с ноги на ногу. — Чудесно поохотились.

— А где добыча? — спросил Дениев. — И где ты оставил Аслана?

— Нет добычи! — Мавлади неожиданно нервно хихикнул. Его прищуренные глаза, обычно беспокойные, теперь впились в Дениева как две острые иглы. — И Аслана тоже нет, — закончил он.

— То есть как это… — Дениев рывком поднялся с места и увидел нацеленный на него «калашников».

— Кончил я его, — все тем же натянутым голосом сказал Мавлади. — И бросьте ножик, командир… Вот так, вместе с ножнами…

Тяжелый нож с глухим стуком упал на землю.

— Вот и отличненько, — ухмыльнулся Мавлади, не опуская автомата.

— Зачем ты убил Аслана, Мавлади? — спросил Дениев. Голос его теперь звучал устало и подавленно.

— Затем же, зачем убью и тебя, командир, — ответил Мавлади все с той же усмешечкой, не сползавшей с лица. — Вы только не подумайте, что я предатель и тому подобное… Вот только я решил, что сумею лучше распорядиться кое-чем…

Он алчно полоснул взглядом по кейсу, и Дениев все понял.

— Так ты решил убить своих товарищей и предать родину ради каких-то денег?! — выкрикнул он.

— Не нервничайте, командир. — Голос Мавлади приобрел почти ласковый оттенок. — Деньги у вас, я думаю, не какие-то, а очень даже неплохие. Что же до товарищей… Вот вы на этой проклятой Аллахом станции тоже весь свой отряд потеряли, а денежки-то спасли.

Дениев опустил глаза и медленно проговорил:

— Да, тогда я ошибся. Это был тяжелый и неравный бой, но я сделал все, что мог, чтобы спасти хотя бы оставшихся в живых. Я обязан был сохранить деньги и документы, и теперь, когда мы в безопасности, мы можем набрать новый отряд.

— Чтобы опять они все бездарно подохли? — насмешливо спросил Мавлади.

На шее Дениева напряглись жилы, лицо побагровело.

— Мои люди погибли за независимость своей родины, ублюдок! — крикнул он.

— Ишь как красиво вы заговорили, командир! — В голосе Мавлади прозвучала явная насмешка. — Независимость, родина… А я человек простой, мне это непонятно. Зато мне ясно, что, кроме всей этой красоты, вы рассчитываете заполучить тепленькое местечко да побольше зеленых бумажек вроде тех, которые у вас в чемодане. Вон вы как ласково с ним… Даже наручником пристегнули, чтобы не убежал! — И борода Мав-лади задергалась от хохота.

Смех Мавлади прекратился так же внезапно, как и начался. Он смерил Дениева взглядом и деловито сказал:

— Ну все, заболтался я совсем с вами. Прощайте, командир. Вы уж не обижайтесь, я против вас ничего не имею, да и здесь долго не останусь, чего мне тут делать с такими деньгами. Через неделю уже до Турции доберусь, а там видно будет… И чемоданчик, будьте добры, уберите в сторону, чтобы я не прострелил ненароком. Денежка — она уважение любит.

Мавлади ловко вскинул автомат, и Дениев внутренне напрягся, готовясь встретить пулю. Больше всего его угнетала мысль, что этот мерзавец будет смотреть за жалкими судорогами его агонии, когда он будет валяться на земле в луже собственной крови. Остается лишь надеяться, что ему повезет и Мавлади сразу влепит пулю в лоб или в сердце, чтобы убить наповал.

Внезапно послышался шорох, и Мавлади, уже державший руку на курке, замер, прислушиваясь. Дениев боялся повернуть голову, он знал, чьи это шаги и что сейчас произойдет. Наконец шаги приблизились, и на поляну стрелой вылетела Айна. Щеки ее раскраснелись от быстрого бега, в глазах плясали шаловливые искорки.

— Айна, беги! — крикнул изо всех сил Дениев. — Спасайся!

Айна удивленно посмотрела на него и только сейчас заметила Мавлади. Поздно. «Калашников» коротко рявкнул и выпустил короткую очередь. Пули, ударившие в грудь Айны, отбросили ее назад, и она упала навзничь почти на том же месте, где они совсем недавно занимались любовью. В ее открытых глазах навсегда застыло выражение удивления и немого вопроса. Затем автомат дал осечку и замолчал — перекосило патрон, — но еще до этого Дениев с утробным ревом бросился на Мавлади. Поняв, что выстрелить он уже не успеет, Мавлади коротко выругался и перехватил автомат поудобнее за ствол, готовясь нанести удар. Дениев бежал к нему, почти ослепнув от ненависти, но годами нарабатываемые рефлексы непроизвольно сработали, и он в последний момент быстро пригнулся, так что тяжелый приклад автомата, вместо того чтобы проломить ему череп, всего лишь скользнул по голове, а основная его тяжесть пришлась на левое плечо.

Они схватились и покатились по земле, тяжело дыша и норовя выцарапать друг другу глаза. Мавлади отбросил бесполезный автомат и теперь пытался левой рукой прикрыть голову, нанося правой удары везде, куда он мог дотянуться. Однако в кулачном бою он заметно уступал Дениеву, так что сперва командир получил некоторое преимущество, несмотря на то что он почти не мог действовать левой рукой, на которой продолжал болтаться пристегнутый наручниками злополучный кейс. Однако вскоре Мавлади то ли понял, что на таком близком расстоянии, не имея возможности замахнуться, он не может нанести достаточно сильного удара, то ли окончательно озверел от боли. Теперь он уже не пытался ударить, а подобно взбесившемуся коту царапал и рвал тело Дениева скрюченными пальцами с отросшими за время похода ногтями, норовя добраться до горла. Дениев был вынужден извиваться, уклоняясь от него, и они катались по земле, рыча и воя, как дикие звери, рядом с догорающим костром и краем пропасти, на дне которой бесилась река. Наконец окровавленный Дениев сумел нанести сильный удар головой, сломав нос Мавлади. Боевик закричал от боли, его голова откинулась, так что Дениеву удалось прижать его всем телом к земле и сдавить горло предателя цепью наручников, которую пришлось удерживать обеими руками. Мавлади хрипел и корчился, лицо его посинело, а глаза готовы были выскочить из орбит. Он все еще судорожно пытался разорвать ногтями лицо Дениева и выцарапать ему глаза, но командир, почти ослепший от крови и пота, продолжал удерживать его с упорством сумасшедшего, не обращая внимания на глубокие раны, из которых текла кровь, мерно капавшая в бороду противника. Наконец послышался противный хруст. Мавлади судорожно выгнулся, его растопыренные руки бессильно попытались схватить воздух и упали. Дениев еще несколько минут тупо продолжал душить мертвое тело, затем медленно завалился на бок и застыл в неподвижности.

Он пришел в себя уже поздним вечером. Солнце зашло, и на небе высыпали яркие и четкие южные звезды. Дениев неловко поднялся и долго пытался открыть глаза, склеенные коростой засохшей крови. Почти ощупью он нашел место, где упала Айна. В холодном звездном свете девушка лежала спокойно. Казалось, что она просто спит, однако когда Дениев дотронулся до нее, то почувствовал холод окоченевшего тела. Он молча приподнял ее голову, еще утром легкую и грациозную, а теперь ставшую тяжелой, грубой и неподвижной.

Пальцы его несколько раз задумчиво провели по ее волосам, затем он аккуратно, словно боясь причинить боль, уложил ее назад. Дениев подобрал свой нож и несколько раз ударил им землю. Лезвие лязгнуло о каменистую почву. Изуродованное лицо Дениева исказила гримаса боли — он не мог даже похоронить Айну.

Он отнес ее тело на руках к озеру, от которого поднимался резкий запах серы. С тихим всплеском тело ушло под воду. Дениев не отрываясь смотрел, склонившись над поверхностью воды, как то, что еще недавно было Айной, медленно погружается, исчезая в синей мути. Как только она скрылась из виду, Дениев поднялся, поудобнее перехватил рукой кейс и направился прочь от этого места. Теперь у него не было ни проводника, ни спутников. Он остался посреди гор в полном одиночестве, потеряв все. Единственное, что ему удалось сохранить, — это застывшее стремление к мести и плотно набитый чемодан с таким трудом спасенных денег.

ГЛАВА 29

Вот и пролетели две недели, отпущенные группе «Д» на каникулы, — единственные две недели за восемь лет обучения, когда им была предоставлена возможность отдохнуть от упорных ежедневных тренировок. Впрочем, по меткому выражению дяди Вити, по сравнению с двумя неделями подобного отдыха все предыдущие четыре года показались им сплошными каникулами и развлечениями. Отдых оказался настолько основательным, что в результате Сону пришлось, несмотря на его протесты, неделю проваляться в госпитале, а Ен после пребывания на ядерном могильнике долго не мог избавиться от скверной привычки таскать с собой повсюду счетчик Гейгера и даже класть его под подушку во время сна. Ире повезло больше, но и она при упоминании о боевиках принималась ворчать про то, насколько они невоспитанный и неделикатный народ и как она из-за них сломала себе ноготь на левой ноге. Тем не менее дела команды Гриценко после произошедших событий пошли более чем успешно, и на базе несколько недель царило радостное возбуждение, и все работники персонала постоянно пересказывали друг другу истории о подвигах своих воспитанников, при этом постоянно приукрашивая их, так что под конец все уже почти уверились, что Ен, Сон и Ира втроем разгромили чуть ли не всю чеченскую армию и, если бы каникулы продлились еще хоть неделю, история с Чечней закончилась бы для России гораздо более благополучно.

Единственным, кто не радовался со всеми, а, наоборот, становился все более хмурым и озабоченным, был генерал Гриценко. С каждым днем он выглядел все более тревожным и даже, казалось, стал немного меньше ростом. Целыми днями генерал то просиживал в кабинете, делая многочисленные телефонные звонки, то отлучался в Москву по неотложным делам, практически перестав наблюдать за тренировками группы «Д». Было видно, что он чем-то встревожен, так что, когда Гриценко через две недели после окончания каникул вновь собрал группу «Д» у себя в кабинете, все трое неуправляемых понимали, что и на этот раз речь пойдет о чем-то серьезном и гораздо более важном, чем обычный курс тренировок.

Генерал кивком поздоровался с группой «Д» и торжественно произнес сухим официальным тоном:

— Сегодня руководство приняло решение вынести нашему Институту и каждому из вас лично благодарность за отличные действия в районе вооруженного конфликта. Поздравляю вас.

— Спасибо, Леонид Юрьевич, — бодро ответила Ира. — Кстати, можно задать вам один неформальный вопрос?

— Разумеется, — кивнул генерал.

— Интересно, если за предотвращение двух ядер-ных взрывов объявляют всего лишь благодарность, то за что же в таком случае награждают орденами и медалями?

Генерал пристально посмотрел на Иру и чуть заметно улыбнулся:

— Пошла бы ты по стопам отца, наверняка стала бы первой женщиной-генералом в нашей армии. Честолюбия тебе не занимать. Но мы не в армии, и принципы нашей работы совершенно другие, так что забудьте о красивых побрякушках. За что бы вы хотели, чтобы вас ими награждали? За возвращение краденого атомного оружия? За предотвращение взрыва атомной станции? Не мне вам объяснять, что все эти происшествия являются строго секретными, формально они не существуют, в общей отчетности не упоминаются. Нет чрезвычайных происшествий — нет и заслуг по их ликвидации. А как можно наградить за официально несуществующие заслуги? Никак. В лучшем случае — объявить благодарность за отличные действия и примерную выучку состава. Именно в этом специфика нашей службы. Мы не можем афишировать свою деятельность, только тогда она будет достаточно эффективной. Что касается орденов и медалей, то посмотрите на того же господина Сырчукова, увешанного ими, как новогодняя елка. Хотели бы вы поменяться с ним местами? То-то же. Впрочем, довольно лирических отступлений. Сегодня я позвал вас, как вы наверняка догадались, не для того, чтобы произносить поздравления и объявлять благодарности, а по делу. Причем по делу очень важному и не терпящему отлагательств.

Генерал побарабанил пальцами по столу.

— Перед тем как продолжить, я должен попросить у вас извинения за то, что не держал вас в курсе проводимого мной в последнее время расследования, тем более что его результаты непосредственно касаются всех нас. Как вы знаете, неизвестному Полковнику, организовавшему похищение ядерного устройства, удалось убрать всех свидетелей. Захваченные нами в ходе операции на АЭС люди Дениева, разумеется, не имели о нем ни малейшего представления, как, впрочем, и их руководитель. Таким образом, Полковнику удалось уничтожить все улики, прямо указывающие на него. Однако в нашем распоряжении остались косвенные свидетельства его деятельности. Прежде всего на основании изучения оперативных материалов я сделал вывод, что он находится либо в ФСБ, либо имеет прямое отношение к спецназу ГРУ. Кроме того, он должен был сам либо через своих агентов иметь доступ к данным о нашей работе, что существенно сужает круг поиска. Наконец, я попытался проследить источник удостоверений, обнаруженных во время операции перехвата на шоссе. И теперь, после двух недель расследования, я могу назвать человека, на котором сходятся все эти три линии.

Генерал сделал паузу, словно проверяя, достаточно ли внимательно его слушают, затем четким, помертвевшим голосом произнес:

— Этот человек — не кто иной, как полковник Александр Смоленский, один из кураторов нашего проекта.

Гриценко замолчал, терпеливо давая возможность каждому из своих слушателей осознать сказанное. Воцарилась тягостная тишина. Наконец Сон медленно сказал:

— Выходит, все четыре года мы фактически работали на мафиозный синдикат?

— Ты все понял правильно, Сон, — глухо ответил Гриценко. — Полковник и его люди имели доступ практически ко всем нашим исследованиям, ко всей информационной базе группы.

— В таком случае чего же мы ждем, Леонид Юрьевич? — воскликнула Ира. — Почему Смоленский до сих пор не арестован и может безнаказанно пользоваться нашими наработками в своих целях?

— Я же сказал, — нахмурившись, ответил Гриценко, — мы располагаем только косвенными уликами и логическими построениями. Если я заявлю руководству о сложившейся ситуации, в лучшем случае разбирательство продлится несколько лет, в течение которых деятельность базы будет заморожена. А скорее всего все сказанное мной посчитают беспочвенными домыслами и клеветой, и тогда Смоленский наверняка постарается, чтобы проект вашего обучения был окончательно закрыт, а меня отстранили от должности. Ситуация понятна?

Молодые люди серьезно кивнули.

— Но ведь выход наверняка есть, — заметил Ен. — И вы нас позвали для того, чтобы с нашей помощью решить эту проблему, не так ли?

— Ты прав, Ен. — Голос генерала прозвучал неожиданно мягко. — Я долго обдумывал наши возможные действия, прежде чем окончательно убедился, что существует только один способ разоблачить Смоленского и при этом сохранить учебный комплекс. Если бы существовал хоть один иной вариант, не подвергающий вас такому риску, я бы не колеблясь выбрал его, а про этот окончательно забыл. Суть моего плана заключается в следующем. По имеющимся данным, Смоленский живет в собственном особняке в двадцати километрах от Москвы по Рублевскому шоссе. Особняк и прилегающая к нему территория охраняются не хуже, чем само здание ФСБ. Ваша задача — проникнуть на территорию особняка и добыть достаточно веские доказательства преступной деятельности полковника Смоленского, которые смогут убедить трибунал в его виновности. Разумеется, все, что я вам предлагаю, абсолютно незаконно.

— Следовательно, если нас поймают, то перед судом предстанет не он, а мы, — резюмировал Сон.

— Не думаю, — обнадежил его Гриценко. — Если вас поймают люди Смоленского, то суд вам не грозит.

Думаю, что вы просто бесследно исчезнете при загадочных обстоятельствах и ваши тела так и не будут обнаружены.

— Радужная перспектива, — хмыкнул Ен. — Но почему-то она меня не вдохновляет. Удобрять собой грядки на даче Смоленского — сомнительное удовольствие, так что придется все делать чисто и не попадаться к нему в руки.

— Имейте в виду, — подвел итог генерал Гриценко, — что эта операция, разумеется, нигде не будет фиксироваться, так что в случае вашего исчезновения искать вас там не будут. Я не принуждаю вас идти на это, вы, разумеется, в любой момент можете отказаться и забыть о нашем разговоре, но постарайтесь прежде взвесить все «за» и «против» и лишний раз подумать о том, что зависит от вашего решения. Я вас не тороплю и готов подождать столько, сколько нужно. А пока все свободны.

Сон, Ен и Ира поднялись из-за стола и, переглянувшись, вышли в коридор. Через пятнадцать минут дверь в кабинет Гриценко снова открылась. Генерал пристально посмотрел на вернувшуюся группу «Д».

— Мы готовы, — просто и серьезно сказала Ира. Остальные согласно кивнули.

— Спасибо, ребята, — ответил генерал. — Я знал, что всегда могу рассчитывать на вас. А теперь к делу.

Генерал достал из ящика стола толстую старомодную папку, развязал аккуратный узел и достал несколько расчерченных листов.

— Особняк полковника Смоленского находится…

Из автобиографического отчета Сона, архив группы «Д», код 131960-С

Что ж, уважаемые психологи и психиатры. Наконец-то я дошел до того фрагмента, который может вас заинтересовать с профессиональной точки зрения. Дело в том, что вечером 20 августа 1991 года у меня был весьма неплохой шанс стать вашим постоянным клиентом.

Выбравшись из Белого дома, я нырнул в один из ближайших переулков и длительное время бесцельно слонялся не разбирая пути. На меня напало нечто вроде отупения и полнейшего равнодушия ко всему окружающему. По-видимому, это было своеобразной реакцией организма на потрясения последних дней. С прошлым было покончено навсегда, и никакая сила не могла меня заставить вернуться назад к отцу. И в то же время огромный красочный миф о победе демократии, которая, конечно же, за пару лет приведет страну к лучшей жизни, рассыпался в прах. Оболочка прекрасных слов лопнула, и из нарисованной моим воображением отрадной картины, как из прохудившегося матраса, посыпались тараканы, клопы и прочая гадость. Сколько времени я провел, слоняясь неизвестно где в размышлениях о тщете всего сущего, я не знаю. Идти мне было некуда и порой даже неудержимо хотелось лечь под ближайшим деревцем и тихо помереть. Однако я и не подозревал, что скоро встречусь с людьми, собирающимися помочь мне осуществить это желание.

Помню, что, когда дорогу мне внезапно преградил высокий человек в черных очках, я не испытал ничего, кроме досады и раздражения: как он посмел отвлечь меня от моего возвышенного горя?! Незнакомец тем временем подошел ко мне почти вплотную и тихим голосом скомандовал:

— Спокойно и без глупостей. Быстро в машину.

Я очень не люблю, когда меня отрывают от моих философских размышлений. Но уж что я совсем терпеть не могу, так это когда мне приказывают. Поэтому я решил временно отвлечься от печальных мыслей и попробовать разобраться в ситуации. Незнакомец, судя по всему, был настроен весьма решительно. Его правая рука была опущена в заметно оттопыривающийся карман куртки, так что угроза, недвусмысленно прозвучавшая в его голосе, имела под собой некоторые основания. В это же время к тротуару, на котором мы стояли, в лучших традициях советских боевиков бесшумно подъехала черная «Волга», один из пассажиров которой, как заправский швейцар, распахнул заднюю дверцу. Однако несмотря на такую услужливость, садиться в этот автомобиль у меня почему-то не было никакого желания. Я быстро осмотрелся. Место для нападения было выбрано практически идеально. Скверик, в котором мы находились, был почти пуст, лишь в сотне метров от нас двое местных мальчишек пинали консервную банку, не обращая на «Волгу» никакого внимания.

— В машину, да поживее! — угрожающе повторил незнакомец, подходя ко мне вплотную. Дуло пистолета, спрятанного в кармане его куртки, уперлось в мой бок. Мне ничего не оставалось, кроме как подчиниться его приказу.

Подойдя к автомобилю, я наклонился, пролезая в дверцу. Внутри «Волги» находились водитель и еще один человек, сидящий с противоположного края заднего сиденья. В руках он держал наручники, и я догадывался, кому сейчас придется их примерить. Конвоировавший меня незнакомец остановился, взявшись за ручку дверцы, и пистолет ненадолго оторвался от моего бока. Оценив ситуацию, я пришел к выводу, что если даже Аленке за три года не удалось нацепить на мою руку золотое колечко, то этим жлобам и подавно не судьба надеть на меня такое сомнительное украшение, как наручники. Поэтому я, так и не разгибаясь, лягнул изо всех сил стоявшего у машины противника куда-то повыше области ног, а сам бросился бежать во все лопатки, крича о помощи с такой энергией, что задрожали стекла окрестных домов. И куда только делось мое недавнее глубокое отвращение к жизни!

За спиной я услышал матюги, кряхтение и громкий топот, причем последнее меня порадовало меньше всего. К тому же люди в «Волге» тоже не теряли времени даром, машина сорвалась с места и теперь стремительно набирала скорость, точно нацелившись бампером в мою спину. Все это я ощущал так явственно, словно у меня на затылке выросли глаза. О том, чтобы добежать до конца сквера, нечего было и думать. Помощи вроде бы тоже не предвиделось, несмотря на мои громкие вопли. Даже замеченные мной двое мальчишек молниеносно растворились в соседнем дворике. Что ж, не пора ли и мне последовать их примеру?

Резко свернув с дороги, я нырнул в просвет между ближайшими домами и секундой позже услышал за своей спиной визг тормозов. Только тогда я увидел, что мчусь прямиком на дворовую свалку. Топот за моей спиной приближался. Я перемахнул через ближайшие кучи мусора, лихорадочно шаря глазами вокруг себя в поисках палки или хотя бы бутылки, чтобы сделать розочку. Конечно, сомнительное оружие против трех человек с пистолетами, но выбирать не приходилось. Однако в пределах досягаемости, как назло, не было даже бутылочного горлышка. Матеря в глубине души всех московских бомжей и старушек с их нехитрым стеклотарным бизнесом, я перескочил через остатки свалки и побежал дальше, лелея надежду скрыться в лабиринте переулков. Куда там! Если бы у меня еще оставались сомнения в том, что сегодня — явно не мой день, то они бы молниеносно развеялись в тот момент, когда я осознал, что нахожусь во дворе, с трех сторон окруженном зданиями, и даже без малейшего намека на арку, через которую можно было бы вырваться из ловушки. Бросившись к ближайшему подъезду, я принялся лихорадочно стучать по домофону, прекрасно сознавая, что моя песенка спета.

Подбежавший ко мне киллер уже не прятал свой пистолет в кармане, а направил его прямо в мой лоб.

— Сдаюсь, — безнадежно сказал я, привалившись спиной к двери.

— Ну что, допрыгался, Бубка хренов? — ухмыльнулся бандит. Слева от него стоял человек, которого я видел на заднем сиденье, и даже шофер, покинув свою машину, брезгливо перебирался через кучи мусора. — Убежать хотел?

— Не люблю ездить в автомобиле с незнакомыми попутчиками, — ответил я ему.

— Шутник, бля, — ухмыльнулся человек с заднего сиденья, поплевал себе на правую руку в тугой кожаной перчатке и со всего размаху врезал мне по челюсти, да так, что я ударился затылком о дверной косяк. Больно. — Ну что, заткнулся, паскуда? Шуточки кончились? — заржал он.

— Уж больно у вас ответные шутки однообразные, — буркнул я, с трудом двигая челюстью. Зубы были, кажется, все еще на месте, но я понимал, что это ненадолго.

— Почему же однообразные? — ответил киллер. — Можно еще и так… — Он взмахнул рукой, и у меня от боли потемнело в глазах. — Или вот так… — Господи, если он еще раз так пошутит ногой по почкам, до старости я точно не доживу…

Все это время я не отрывал взгляда от оружия в руках у шофера и незнакомца в очках. Если бы только они его отвели хотя бы на секунду… Если бы…

Но тут в промежутках между ударами я увидел, как из-за горы мусора к нам метнулась юркая фигура. «Ну вот, еще и четвертый откуда-то взялся, — подумал я. — В багажнике они его держали, что ли? Впрочем, какая разница? Все равно теперь уже точно конец…»

— Черт! Кто это еще? — заорал человек в черных очках. От неожиданности он помедлил секунду, прежде чем выстрелить в нежданного визитера. Этой секунды оказалось вполне достаточно. Удар тыльной стороной ладони — и пистолет, задравшись вверх, бесцельно выплевывает пулю в небо. Что ж, спасибо, неизвестный помощник. Второй пистолет — у шофера, но это уже моя забота. Целиться в двоих одновременно — это тебе не баранку крутить. Увы, обработка, которой они меня здесь подвергли, не прошла даром — вместо того чтобы ударом ноги переломить руку, я сумел всего лишь нанести скользящий удар по кисти, даже не выбив оружия. А ведь еще не так давно Учитель распекал меня за сломанную слишком сильным ударом макивару…

— Берегись! — кричу я неведомому напарнику как раз в тот момент, когда до меня дотягивается злополучный человек с заднего сиденья. Падая, я успеваю заметить, что один из противников уже неподвижно лежит на земле, из-под разбитых темных очков сочится кровь. Перекатываясь на спину, я слышу два выстрела и крик. Выходит, шофер все-таки успел спустить курок… Прощай, неизвестный друг. Надеюсь, что мне повезет больше и я сумею отправить этого чертова мясника на тот свет передо мной, разведать дорогу. Теперь уже не до карате, сейчас пора вспомнить один из старых борцовских приемчиков. Почтенный киллер желает, чтобы я рухнул на землю? Что ж, у меня возражений нет. Падая навзничь, я выгибаю спину колесом и, перекатываясь, выбрасываю ноги вперед и вверх, обхватывая ими мясистую шею противника. Сейчас еще чуточку поднажать… Эх, если б вы знали, господа, до чего неприятно убивать… Можно сколько угодно описывать смерть в литературе, и читатель, лениво листающий книжку на уютном диване или в вагоне электрички, может находить эти описания даже красивыми и занимательными, но в действительности смерть дьявольски неэстетична. Признаюсь, что, когда я услышал хруст шейных позвонков киллера и его грузное тело рухнуло на меня, я не испытал никакой радости от победы. Я чувствовал только одно — глубокое омерзение. Кроме того, я знал, что остается еще шофер, который расправился с незнакомцем, пришедшим ко мне на помощь, а теперь наверняка прикончит и меня.

Приготовившись принять пулю, я выполз из-под мертвого тела и тут же услышал голос:

— Ну что, герой, жив?

Этот бессмысленный вопрос вернул меня к действительности. Только тогда я заметил, что шофер распростерт на земле и по его пиджаку медленно расплывается темное пятно. Рядом с ним прямо на пожухлой траве сидит мой спаситель, выжидающе смотрит на меня и задумчиво пожевывает травинку, словно мы находимся не среди бандитских трупов, а где-нибудь на веселом лесном пикнике.

— Куда уж живее, — прокряхтел я, отряхиваясь от налипшей грязи. В этот момент шофер, которого я сперва принял за мертвого, пошевелился и застонал. Когда мы склонились над ним, он испуганно зашевелил пальцами рук и в его бегающих глазах отразился самый древний из известных страхов. Страх смерти.

— Помогите! — проскулил он, тщетно пытаясь подняться. — Мне нужен врач…

— А священник тебе не нужен? — злобно спросил я, но мой помощник дернул меня за рукав, и я умолк.

— Хорошо, мы достанем тебе врача, но сперва ты расскажешь нам, зачем вы охотились на этого человека. — И он показал на меня.

Глаза шофера заслезились, и он забормотал:

— Я… не… могу… Потом… Врача, умоляю, врача!

К моему удивлению, незнакомец с ловкостью профессионального медика расстегнул мокрый от крови пиджак и разорвал рубашку. Скажу откровенно, открывшееся нашим глазам кровавое месиво не вдохновляло.

— Пуля со смещенным центром тяжести, — коротко прокомментировал незнакомец и безнадежно покачал головой: нет, не выживет.

— Говори, кто тебя послал, сволочь! — заорал я, хватая шофера за грудки. — Не подыхай, мерзавец! Я тебя прошу, только не подыхай!

Голова раненого безвольно моталась из стороны в сторону. Я вздохнул и отпустил его.

Мой помощник жестом показал, чтобы я подвинулся и не мешал ему. Затем он достал из своего кармана небольшой ящичек, из которого извлек шприц и ампулу с красноватой жидкостью. После инъекции в шею по телу шофера прошла судорога, закатившиеся было глаза снова наполнились смыслом.

— Я.., расскажу… — прохрипел он. — Это… все… полковник… Он сказал…

— Александр Владимирович? — спросил я. Раненый попытался утвердительно кивнуть, и лицо его исказилось от боли. — Он приказал вам убить меня?

— Не… совсем… — Несмотря на действие препарата, голос шофера стал слабеть. Потеря крови делала свое дело. — Он сказал… что вы достойны… стать героем России… Еще одной жертвой… путча… Тогда ваш отец…

Тело раненого обмякло, челюсть отвалилась.

— Умер, — коротко прокомментировал мой спутник.

— Сам вижу, — растерянно ответил я. Вот, значит, каким образом Полковник хотел переманить отца на свою сторону! Хитро придумал, мерзавец!

— Нам надо торопиться, — напомнил незнакомец. — Путч путчем, но половина дома уже наверняка вызвала милицию. Так что поспешим. Кстати, меня зовут Виктор.

— Влад, — представился я. — Спасибо тебе, Витя.

Мы быстрой походкой направились прочь от тройки трупов, украсивших собой лужайку около дома. Только теперь я сумел рассмотреть Виктора повнимательнее. Он оказался худощавым пареньком лет девятнадцати и, что самое странное, совершенно не производил впечатления крутого бойца. Если бы я не видел его в действии, то никогда бы не поверил, что он способен за считанные секунды уложить несколько хорошо вооруженных и обученных противников. Одет он был в кожаную куртку, в распахнутом вороте которой можно было разглядеть футболку с эмблемой Института автоматики. Студент, значит. В свое время я был знаком с одним старшекурсником из этого института. Он ходил с нами, тогда еще малолетками, в секцию вольной борьбы и все время хвастался, что знает кучу запрещенных приемов, с помощью любого из которых можно скрутить противника в бараний рог.

— Послушай, Виктор, а ты, случайно, Кабанова не знаешь? — спросил я, не замедляя шага.

— Левку-то? Конечно же, знаю! — И мой собеседник впервые за время нашего знакомства улыбнулся. — Учился у нас один такой. Талантливый парнишка, но врун редкостный. Бывало, сидим после занятий с кружками пива, а он знай себе рассказывает всякие истории одна другой навороченнее. Про психов, про оживших мертвецов, зомби всяких… И чтобы непременно все герои к финалу помирали страшной смертью. Я его, помнится, однажды спросил, отчего он такой кровожадный. А он мне и отвечает: мол, если бы все истории хорошо кончались, то кто бы меня стал слушать? Кровавый финал — он за душу цепляет. Как в «Гамлете». Представь, что было бы, если б в финале у Шекспира Офелию откачали, королеве промывание желудка сделали, а Гамлета в реанимации починили? И кто б тогда стал на это билеты покупать? Вот такой он человек, Левка Кабанов. А ты его откуда знаешь?

— Так я много кого знаю, — уклончиво ответил я. За последние два дня я твердо усвоил, что лучше держать язык за зубами. Там он целее будет.

— Что ж… — Виктор, казалось, только порадовался моему ответу. — Болтливостью ты не отличаешься. Да и дрался неплохо для начинающего. Такие люди нам интересны…

Я хотел было едко возразить, что уже несколько лет изучаю боевые искусства и начинающим считаться явно не могу, но вовремя прикусил язык.

— Вот уж не знаю, чем это я вас так заинтересовал. И вообще, кто такие «вы» и каким это образом ты очутился в том дворе, когда меня избивали?

Мой собеседник кивнул, словно давно ждал этого вопроса.

— Профессия у нас такая — оказываться в нужном месте в нужное время. Да и кричал ты на пол-Москвы, аж Останкинская башня закачалась. Что же касается нас… Пока что тебе стоит знать только то, что мы — самое эффективное боевое подразделение во всей России, которое занимается обучением и тренировкой бойцов совершенно нового типа.

— То есть школа, выпускающая боевиков вроде тебя?

— Ну что ты! — улыбнулся Виктор. — Я еще, можно сказать, первоклассник, обучаюсь всего год. И сейчас у нас нечто вроде практики. Ходим по городу, запоминаем, тренируемся — вот как с теми господами из черной «Волги»…

— Хорошенькие тренировочки… — проворчал я. То, что говорил Виктор, было вроде бы вполне убедительно и логично, но в последнее время я приобрел аллергию ко всем секретным организациям, члены которых так хорошо умеют убивать людей.

Тем временем мы вышли из сквера и, никем не остановленные, затопали вверх по одной из извилистых улочек, которых полно в центре столицы.

— …Так что для обучения мы отбираем кандидатов до двадцати лет, с хорошей реакцией и начальными боевыми навыками, а также с достаточным уровнем интеллекта, — продолжал тем временем мой собеседник. — Вот и все, что я вправе тебе сообщить.

— Спасибо за доверие, — усмехнулся я. — Ну и что из этого следует?

— Пока что ничего, — ответил Виктор. — Но твои действия в экстремальной ситуации я считаю вполне удовлетворительными, так что мы можем рассмотреть твою кандидатуру при наборе в очередную тройку. Успеха не гарантирую, но все может быть.

— Как это мило! — воскликнул я. — Не успел я отделаться от визитеров из одной секретной организации, как мне тут же предлагают вступить в другую! Кстати, ты мне так и не сказал, на кого работает ваша организация. Коммунисты? Демократы? КГБ? Говори, не стесняйся!

Я с удовлетворением увидел, что Виктор смешался и с трудом подбирает слова для ответа.

— На основе чего мы созданы, я пока не имею права тебе сказать, — наконец изрек он. — Узнаешь, кода придет время. А работаем мы не на красных, не на белых, а на Россию, запомни это.

— Все вы только и умеете, что прикрываться Россией, — усмехнулся я. — Нет, такие разговоры не по мне. За помощь спасибо, но здесь наши дороги расходятся.

Я остановился и демонстративно подал руку на прощание.

— Хорошо, — ответил Виктор. — Мы не можем и не хотим никого заставлять работать с нами. Желаю удачи.

Он крепко пожал мою руку. Я уже собрался уйти, когда он, порывшись в куртке, протянул мне своеобразную визитку, на которой не было указано ничего, кроме телефонного номера.

— Вот, держи на всякий случай, если вдруг передумаешь, — сказал Виктор. — Это номер нашего радиотелефона. Звони в любой момент и говори, чтобы вызвали Гека. Понял?

— Чего уж тут непонятного? — Я повертел визитку в руках и небрежно сунул ее в карман джинсов. — Чук, Гек, и все дела.

— Вот и замечательно! — И Виктор, кивнув на прощание, растворился в ближайшем переулке, словно его и не было. Пожав плечами, я продолжил свой путь.

О последующих трех днях я, честно говоря, вспоминать не хочу. В рваной рубашке, без паспорта метался я по Москве, разыскивая своих еще недавних друзей и тщетно надеясь, что хоть кто-нибудь поможет мне. Настоящим шоком для меня было посещение подвальчика, в котором Хиромацу обучал меня своему искусству. Когда я туда зашел на следующий день, то не поверил собственным глазам — татами и макивары исчезли, грязная лампочка освещала давно не крашенные доски голого пола, а о том, что здесь когда-то проводились тренировки, можно было понять лишь по забытой шведской стенке. Я возвращался туда еще в течение нескольких дней, но так и не встретил ни Хироси, ни его учеников. До сих пор я теряюсь в догадках, куда он исчез и что послужило тому причиной. Возможно, что после поражения коммунистов «Акахата» спешно отозвала своего представителя из Москвы. Но этого мы, вероятно, никогда не узнаем.

На второй день я наконец решился и позвонил Аленке. Трубку взяла ее мать и, узнав мой голос, твердо попросила меня больше не беспокоить Алену своими звонками. По-видимому, мой отец успел связаться и с ними, так что они решили, что бывший сын Ивана Трофимовича — неподходящее знакомство для их дочери. Не помогли даже мои отчаянные требования позвать к телефону саму Аленку. Матушка была непреклонна.

Бросив трубку, я истратил последнюю мелочь из кармана на то, чтобы добраться до ее дома. Дверь на мой звонок открыла сама Аленка. Ни слова не говоря, я сгреб ее в охапку, выволок за порог и захлопнул дверь. Она отстранилась от меня и прижалась спиной к стене, испуганно глядя на мою физиономию. Надо сказать, что там наверняка было отчего испугаться — сине-зеленая полоса на одной щеке, кровоподтек на другой и вдобавок совершенно безумные глаза. Но я тогда не обращал внимания ни на что и все говорил, говорил, говорил… Пока наконец не поднял глаза, чтобы посмотреть на ее лицо. Я ожидал увидеть все, что угодно — сочувствие, испуг, ужас и даже отвращение, но только не это холодненькое выражение брезгливой скуки, с которым эстет, по ошибке зашедший в провинциальный театр, наблюдает за кривляньями бездарного актера, играющего пошлый водевиль.

— Ну что уставился? — спросила она, когда я наконец замолчал. Никогда еще я не слышал у нее такого голоса и даже не подозревал, что она, моя вечно приветливая Аленка, на него способна. — Выговорился наконец? Тогда отпусти меня и ступай отсюда.

Я понуро отстранился. Алена несколько раз, оглядываясь на меня, подергала захлопнувшуюся дверь.

— Дурак, — сказала она, нажимая на кнопку звонка. — Идеалист чертов… Ты посмотри на себя — кем ты был и кем стал… Ведь ты же теперь никто. Ты понял? Ни-кто!

Щелкнул отпираемый с другой стороны замок. Не имея ни малейшего желания встречаться еще и с ее родителями, я стремглав кинулся вниз по лестничной клетке…

Вот так я остался совсем один, без друзей, денег и документов, да к тому же будучи совершенно неподготовленным к подобному существованию. Разумеется, об учебе не могло быть и речи — у меня не было сомнений, что если Полковник нападет на мой след во второй раз, живым я из этой переделки уже не выйду. Даже само мое дальнейшее пребывание в столице было уже делом чрезвычайно небезопасным. На перекладных электричках я добрался до Ленинграда, где и провел следующие несколько месяцев. Следует сказать, что кочевая жизнь, несомненно, пошла мне на пользу. Впервые я стал самостоятельно зарабатывать себе на жизнь. Кем я только не был тогда — и грузчиком, и переводчиком у подвернувшихся иностранных миссионеров, и даже вышибалой в одном из питерских ночных баров. Оттуда меня, впрочем, быстро выгнали за порчу зеркала в туалете — я его по неосторожности разбил головой местного наркодилера. Лишился я этой работы очень некстати — на дворе была уже поздняя осень, а бар также служил мне местом бесплатной ночевки. Пришлось обосноваться в одной из закрытых на зиму дач в нескольких километрах от Купчино. Хозяевам дачи от этого была только польза — дом я старался содержать в идеальном порядке, вещей и небогатых остатков провизии не трогал — себе дороже: мне довелось вдоволь наслушаться страшных историй о том, что многие хозяева специально для бомжей оставляют в своих дачах на зиму отравленную еду и водку, чтобы переморить их как крыс. Об этом и о многом другом поведал мне старый многоопытный бомж, обосновавшийся в одной из соседних дач. За долгие годы, проведенные без крова, он, вероятно, забыл даже собственное имя. Друзья его называли не иначе как Агдамским, в честь его любимого портвейна. Поговаривали, что в прошлом он был доктором географических наук, со скандалом изгнанным из университета за одну из своих статей про Южные Курилы. Агдамский был мастером на все руки и даже починил за полстопки валявшийся на чердаке моего нового обиталища старенький черно-белый телевизор. Лучше бы он этого не делал…

В начале ноября я сидел возле печки и шил себе рюкзак, готовясь к путешествию вместе с питерскими автостопщиками по маршруту Ленинград — Владивосток. На столе, как обычно, блеял последние новости включенный телевизор. Внезапно на экране возникла картинка, показавшаяся мне подозрительно знакомой. Приглядевшись, я узнал собственный дом. От окна спальни родителей по направлению к земле была нарисована прерывистая белая стрелка, упиравшаяся внизу в сильно прогнувшуюся решетку забора. Спокойный голос диктора равнодушно поведал, что вчера вечером после телефонного звонка от неустановленного абонента один из видных советских чиновников неожиданно покончил с собой, выбросившись из окна.

Я плохо помню, как добирался до Москвы. Уже утром следующего дня я изо всех сил стучал в дверь квартиры, в которой когда-то беспечно жил. Стучал я долго, пока не отворилась дверь с другой стороны лестничной площадки и благообразная седая соседка не поведала мне, что сразу после самоубийства отца мать в тяжелом состоянии была доставлена в больницу.

Через полчаса я пулей влетел в отделение Четвертого управления Минздрава на Измайловской. Мать была там. Она умирала и знала об этом. Когда я вошел, ее глаза оживились, и она бы наверняка расплакалась, если б у нее хватило сил. Мать до последнего часа сохраняла полную ясность мысли и успела мне рассказать, что в тот день они с отцом, по обыкновению, пили вечерний чай. Отец был в приподнятом настроении и даже шутил, когда неожиданно зазвонил телефон. Около минуты он неподвижно стоял у телефона, затем аккуратно положил трубку на рычаг и, по-старчески шаркая ногами, медленно удалился в спальню. Больше мать его живым не видела. На следующее утро ей стало плохо, врачи констатировали острую сердечную недостаточность, и вот она оказалась здесь, в больнице.

— Ты должен простить отца, Влад, — в заключение сказала она, взяв меня за руку. — Ведь ты так на него похож — такой же упрямый и так же не умеешь поступиться своими убеждениями, даже когда это необходимо. Надеюсь, что тебе повезет больше и к цели, которую ты выберешь, ты будешь идти с настоящими людьми, которые еще не забыли, что такое честь.

Она умерла следующим утром. Возвратившись с кладбища, я направился прямиком на Ленинградский вокзал. Я стоял у платформы и мучительно размышлял. Все это время мне приходилось убегать — от убийц, от холода, от воспоминаний. Но скрыться от себя так же невозможно, как потерять собственную тень. Пришла пора остановиться и подумать. Наконец калининская электричка захлопнула свои двери и уехала, а я так и остался на перроне. Вздохнув, я извлек из кармана помятую визитку, чудом уцелевшую после всех моих приключений… Набрав номер на ближайшем таксофоне и услышав голос оператора, я сказал:

— Соедините меня с Геком. Срочно.

Остальное вы знаете.

Конец записи 131960-С

ГЛАВА 30

Стремительный бросок мускулистых бойцов, крушащих все на своем пути, проходящих сквозь бетонные стены и расправляющихся при этом с сотнями противников, — это, безусловно, отлично смотрится на экране кинотеатра. Однако в реальной жизни все происходит по-другому. Сам штурм — не более чем верхушка айсберга, которая имеет вес лишь тогда, когда ей соответствует тщательно проделанная предварительная подготовка. Именно от нее зависит успех операции. Вот и сейчас, вместо того чтобы сразу ринуться на штурм убежища Смоленского, тройка неуправляемых уже второй час находилась в укрытии неподалеку, ведя наблюдение и разрабатывая план штурма.

Сон оторвался от бинокля и зычно зевнул.

— Не спи, замерзнешь, — беззлобно буркнул Ен.

— Ничего, скоро согреемся.

Сон расправил затекшие конечности и прополоскал рот водой из фляги.

— Чего на этот раз увидел? — спросил Ен.

— Все как обьино. Ну и домишко же у этого господина! По степени укрепленности, думаю, немногим уступает нашей базе. Даже спецы с собаками территорию патрулируют. Судя по всему, каждый час. Так что, если мой расчет верен, сейчас они должны показаться еще раз… Ну вот, так и есть, — закончил он, снова поглядев в бинокль.

— Немецкие овчарки?

— Ты что, насмотрелся фильмов про войну? — усмехнулся Сон. — Самые натуральные доберман-пинчеры. Ими в свое время заключенных затравливали. Никуда не скроешься — нагонит, загрызет. Кстати, имеют скверную привычку вцепляться в яйца, так что будешь убегать — не забывай прикрывать добро рукой, а то можешь остаться без наследников.

— Но-но! Еще посмотрим, кто кому и что отгрызет, — усмехается Ен, затем его лицо сразу становится серьезным: — Слушай, на схеме, насколько я помню, обозначена подземная автостоянка…

— Думаешь, сработает? — понимает его с полуслова напарник.

— Посмотрим…

Следующие полчаса проходят в том же режиме — тройка продолжает наблюдение. У входа в здание сменяется охрана. В ярко освещенных окнах первого этажа движутся неясные тени, доносятся еле слышные на большом расстоянии звуки музыки.

— А ведь наш Полковник скрывается не в таких уж плохих условиях, — замечает Ен. — Ничего, вот развяжемся с этим делом — и себе не хуже праздничек устроим.

— Ишь, размечтался, — ядовито отзывается молчавшая до сих пор Ира. — Теперь еще четыре года — тренировки, тренировки и опять тренировки.

— Все правильно. — Ен напускает на себя выражение комической серьезности. — Помните, как Юрьич нам внушал, что мы должны уметь все? Вот представьте — придется нам защищать какого-нибудь посла и на банкете маскироваться под простых гостей. А мы даже рюмку держать не умеем, а вместо лимона коньяк килькой закусываем! Вот и все, операция сорвана. Так что придется нам и в этом деле тренироваться. Знаю, что тяжело, но есть такое слово — надо!

— Хватит прикалываться, остряк доморощенный, — отмахивается Сон. — Ты лучше на полковничью дачку погляди. Вот сейчас там настоящий прикол намечается.

— Где? — Ен быстро наводит бинокль.

— У входа, где караул. Видишь — какая-то бабенка вышла свежим воздухом подышать…

— Да уж, судя по всему, если она сейчас дыхнет, а кто-нибудь спичку поднесет — сгорит дача вместе со всеми подземными гаражами. А, кстати говоря, девица вполне ничего.

— Угу. Видать, из этих, бойких, про которых песню сложили: «В царство свободы дорогу грудью проложим себе».

— Дай-ка посмотреть! — Ира почти силком отбирает бинокль у Ена и после минуты пристального наблюдения фыркает: — Ничего хорошего. Так, драная кошка. Нашли на что смотреть!

— Ничего ты, Ира, не понимаешь в женщинах, — рассудительно замечает Сон. — Однако господин Смоленский, похоже, удовлетворяет ее разве что материально. Так сказать, нестоящий Полковник.

Это замечание он сделал, увидев, как подвыпившая девица, пошатываясь, подошла к одному из охранников, стоящих у входа, и принялась ему что-то бойко говорить заплетающимся языком. А поскольку ноги держали ее слабо, она то и дело использовала вытянувшегося по струнке охранника в качестве опоры. О теме разговора можно было догадаться по выразительным жестам девицы. На лице бравого охранника явно отражалась борьба дисциплины и естественного желания. Периодически мелькало и опасение: если согласится, а Полковник проведает — быть беде, а откажешься, нагрубишь любовнице Полковника — сама ему потом скажет, что он к ней приставал.

Наконец охранник решился. Обменявшись несколькими словами с напарником, он удалился с обвивающейся, как плющ, вокруг него дамочкой в глубь сада. Было видно, как женщина, непослушной рукой поправив что-то в своей одежде, оперлась спиной о высокую яблоню и начала торопливо расстегивать ширинку охранника. Затем он прижал ее к дереву, почти заслонив собой, и его зад задвигался ритмично и даже как-то деловито. Через десять минут все кончилось и охранник, оправляя штаны, вернулся на свой пост. Женщина достала длинную сигарету и долго чиркала зажигалкой, пытаясь закурить.

— Какая пошлость! — прошептала Ира.

— Как? — хором воскликнули Сон и Ен. — Неужели подобные сцены отныне вгоняют тебя в краску?

— Я говорю, какая пошлость — курить после секса, да еще и такие дешевые сигареты! — пояснила Ира. — Кстати, ее действия навели меня на неплохую мысль.

— Ого! И на какую именно? — бодро воскликнули два голоса.

— Сейчас увидите.

До окончания смены охранникам въезда на дачу полковника Смоленского оставалось еще более двух часов, когда в свете фонарей, укрепленных над воротами, неожиданно показалась слегка прихрамывающая стройная девушка в коротенькой мини-юбке. Волосы ее были растрепаны, тушь на ресницах поплыла, придавая обаятельной мордашке слегка комическое и беззащитное выражение, однако, несмотря на это, охранники сразу прилипли к запотевшему окну. Теперь было видно, что девушка слегка хромает из-за того, что у нее сломан один каблук.

— Экая дуреха, — беззлобно заметил один из охранников. — Надо же куда ее занесло по такой погоде, да еще и шпильки нацепила.

— Видать, кто-то из соседей дамочку выписал, а она и заблудилась.

— Или, может быть, наш полковник решил, что разнообразие не повредит, — хмыкнул первый.

— Куда уж старине Смоленскому! — заржал другой. — Ему и одной-то много. Видел, как сегодня Петрухе повезло?

— Что да, то да, — причмокнул языком первый. — Это не баба, а какое-то электричество. Видишь — до сих пор стоит как под напряжением, аж глаза светятся.

Они расхохотались так, что второй чуть не проглотил недокуренный бычок. Матюгнувшись, он выплюнул его в угол и мечтательно сказал, вглядываясь через стекло:

— А баба-то ничего. Стоит, жмется, словно ищет кого.

— А не нас ли, часом? — И первый заговорщически посмотрел на второго. Тот сразу помрачнел:

— И не думай. Полковник узнает — пожалеешь, что на свет родился. А ведь хороша… Дай-ка мне винтовку… Ту, которая с прицелом ночного видения… Хоть посмотрю…

Было видно, как девушка нерешительно переминается у входа. Несколько раз она, судя по всему, собиралась уйти, но передумывала. Начал моросить противный осенний дождик. Наконец она, похоже, решилась и громко постучала кулачком по воротам.

— Эй, есть там кто-нибудь? — послышался ее голос.

— Так, налицо проникновение посторонних на базу, — отметил первый. — Насколько я помню, по инструкции мы теперь должны выяснить, что собой представляет эта девица.

— А для этого нам придется притащить ее сюда, — подхватил второй. Друзья переглянулись и подмигнули друг другу. Ночь обещала пройти весело.

Ира стучала уже в третий раз, когда на небольшой двери рядом с воротами открылся глазок.

— Что тебе здесь надо? — спросил голос.

— Скажите, — жалобно затараторила Ира, — не здесь ли живет Захаров Толя… Анатолий Давидович?

— Нет здесь такого. Может, тебе на соседнюю дачу надо? Там генерал Гусев живет, у него в хозяйстве целый батальон пашет. Может, и Толик твой там горбатится.

— Какие еще дачи? — испуганно отступила девушка. — Разве это не Никольское?

— Эк тебя занесло! — усмехнулись из-за двери. — На Никольское надо было еще у электрички налево сворачивать, не направо. А здесь дачный поселок, отсюда до Никольского километров десять будет.

— Вот попала, блин! — Носик у девушки недовольно сморщился, и она сердито топнула, совсем забыв о сломанном каблуке. Неловко взмахнув руками, бедняжка шлепнулась наземь. Послышалось лязганье замка, и дверь отворилась. Первый охранник легко поставил девушку на ноги, она благодарно посмотрела на него. Он заметил, что по лицу ее текут слезы.

— Ну, будет, будет… — Охранник приобнял девушку за талию. Она сперва хотела отстраниться, затем ей, очевидно, пришла в голову новая мысль.

— Ребята, — сказала она, просительно, заглядывая им в глаза, — вы мне не поможете? Вы, как я погляжу, настоящие мужчины.

Она обвела их восхищенным взглядом. Друзья приосанились.

— Может, кто-нибудь из вас проводит меня? Одной мне здесь страшно — еще, чего доброго, нападут, изнасилуют… Мальчики, а чего это вы улыбаетесь? Я же ничего смешного не сказала?

— Гм… Нет, конечно… — промямлил первый. — Мы бы с удовольствием тебя проводили по лесу и никому другому не дали бы к тебе прикоснуться, но… Видишь ли, у нас тут чертовски важный объект, и мы его охраняем.

— Так вы охраняете секретный объект? — В широко распахнутых глазах девушки вспыхнул живой интерес. — Как здорово, ребята! И вы мне так просто об этом говорите! А вдруг я иностранный шпион или сверхсекретная разведчица?

При этих словах Ира подбоченилась и состроила такую уморительную гримасу, что охранники расхохотались.

— Ну конечно, — задыхался от хохота первый, хлопая себя по ляжкам. — Супершпионка… А может быть, ты — переодетый Джеймс Бонд и под юбкой у тебя седые волосатые яйца?

— Разумеется, — согласилась она, деликатно отстраняясь от руки охранника, собиравшегося немедленно проверить свое предположение. — И я должна непременно проникнуть на ваш объект и посмотреть на все ваши секреты.

— Что ж, это можно устроить, — смеясь, согласился первый.

— Ты уверен? — нерешительно переспросил его второй охранник.

— Ну пожалуйста, только одним глазком, — промурлыкала Ира, теребя его за пуговицу.

— Ну… м-м-м… в общем, а почему бы и нет? — Охранник таял на глазах, как снеговик под солнцем. — Но только не дальше нашего поста!

— А нам дальше и не нужно, — ухмыльнулся первый охранник, звонко хлопнув Иру по мягкому месту. Девушка глуповато захихикала. — Сейчас мы покажем тебе такие объекты, каких ты у своего Толика и в глаза не видела!

Весело похохатывающая троица зашла в дверь. Снова лязгнул закрываемый замок, и наступила тишина.

— Ну что, засекаем время, — хмыкнул Сон, отрываясь от бинокля для того, чтобы подмигнуть Ену. — Как ты думаешь, за сколько времени она с ними управится?

— Долго ли умеючи… — проворчал Сон.

— Умеючи-то долго. Зная Иру, можно смело утверждать, что для того чтобы отключить охранников, ей можно не прибегать к боевым искусствам. Сами вырубятся от переутомления.

— Что верно, то верно. А вот и она.

— Уж больно быстро управилась, — пробормотал Ен, наблюдая в бинокль, как дверь у ворот тихонько приоткрылась. — Что ж, хватит языками чесать. Теперь наша очередь повеселиться.

Ен и Сон синхронно выскользнули из укрытия и, никем не замеченные, прокрались к воротам, аккуратно закрыв их за собой. Бросив мимолетный взгляд на мирно лежащих у входа в караулку дюжих охранников, они переглянулись и последовали за легко скользящим впереди силуэтом Иры.

Двое охранников у входа в особняк спали столь же крепко и безмятежно, как и их коллеги у ворот. По-видимому, Ира успела и зде. сь постараться. Ен уже приготовился проскользнуть в дверь, но Сон махнул рукой, чтобы подождали, пока он не реализует свой план.

Сон проскользнул вдоль стены и исчез в дверях подземного гаража. Через несколько секунд в наушниках Ена и Иры послышался слабый крик и хруст резкого удара. Ира поймала встревоженный взгляд Ена: нечистая работа, крик могли услышать другие охранники. Надо срочно действовать, пока не подняли тревогу.

Ира и Ен ворвались в здание синхронно, в тот самый момент, когда в другом конце здания из распахнувшихся дверей гаражного лифта пулей вылетел Сон, уложив по пути двух растерявшихся охранников. Придержав тела, чтобы они звуком падения не выдали его, Сон рывком влетел в ближайшую комнату. В этом роскошно обставленном помещении никого из людей Полковника не было, зато у камина, подперев точеную головку рукой, сидела уже виденная им ранее девица, со скучающим выражением на хорошеньком глупом личике листавшая какую-то книжку в розовой обложке. Заметив Сона, она ничуть не испугалась. Спокойно отложив книжку, она со знанием дела окинула его взглядом с головы до ног, задержавшись где-то на полпути. Осмотром она, видимо, осталась довольна, так как взгляд ее заметно повеселел.

— Ну что уставился-то как истукан? — беззлобно спросила она застывшего на месте Сона. — Не бойся, трусишка. Подойди к мамочке. У нее есть небольшая игрушка для тебя, и мы сейчас с ней немного поиграем… Ну иди же! Вот так, наконец-то, — продолжала она, когда Сон быстрым шагом направился к ней. — Да, да… Ой, что ты делаешь?! Мне же больно! Милый, куда ты меня тащишь? Пусти, я закричу! М-м-м…

Сону, с трудом удерживавшему отбрыкивающуюся и царапающуюся девицу, наконец-то удалось заткнуть ей рот обрывком занавески. Закрыв ее в тесной кабине лифта, он облегченно вздохнул и отправился дальше.

Сон был уверен, что самое трудное позади — с такой красоткой сладить не легче, чем с дюжиной хорошо обученных спецназовцев. Он и так потерял с ней много времени. Теперь надо спешить!

Сон скачками пронесся по комнате и влетел в коридор. Мгновенно прикинув в уме план здания, он метнулся в ближайшую дверь слева. Его глазам открылся роскошно накрытый стол со слегка тронутыми кушаньями. Примостившиеся за столом два охранника повернули головы на шум, и на их лицах возникло выражение испуга, смешанного с удивлением. Очевидно, они, пользуясь отсутствием Полковника, доедали остатки трапезы с барского стола. Не дожидаясь, пока эффект внезапности пройдет, Сон ринулся вперед.

Прыжок через стул, бросок влево, к первому охраннику. «Пистолет тебе надо было хватать, идиот, а не баранью ногу! Впрочем, он бы тебе все равно не помог. А второй молодец, сообразил, что вытаскивать оружие из кобуры поздно, и пытается встать в стойку. Некогда мне с тобой, приятель, ручками-ножками махать. — Удар в пах. Хоть и не по классическим правилам, зато быстро и эффективно. — Итак, столовая очищена. Теперь дальше, вверх по лестнице на второй этаж. Не нравится мне эта приоткрытая дверь. Уж слишком тихо и спокойно внутри. — Сон сворачивается клубком и буквально вкатывается в коридор. — Так и есть! — Нож со свистом проносится в нескольких сантиметрах выше. — Да вас тут двое! Какая встреча! Теперь развернуться и ударить одновременно левой и правой…» Двое дюжих охранников в защитной форме звонко сталкиваются лбами, один из них тут же оседает на пол. Что ж, у второго, очевидно, голова не является жизненно важным органом.

Охранник закричал, призывая на помощь. В воздухе блеснул нож, прочерчивая быстрые круги перед носом у Сона. Нет, все-таки недостаточно быстрые. Перехват под запястье, удар, короткий хруст. Этот боец больше не опасен. Жить будет, но на скрипке играть вряд ли сумеет. Впрочем, маловероятно, что этот амбал мечтал стать вторым Паганини.

Сон взбегает вверх, распахивает рывком последнюю дверь. Теперь за ней должен быть короткий холл, а за ним — кабинет полковника Смоленского. Да, сейчас придется жарко… Сон бросается в коридор, изготовившись нанести первый удар, и только в этот момент замечает, что четверо личных телохранителей Полковника мирно свалены в углу, один из них слегка постанывает, а перед дверью в кабинет стоят раскрасневшиеся Ен и Ира, опередившие его на несколько секунд.

Уловив чуть заметное движение глаз Иры, Сон становится справа от двери, готовясь одним рывком распахнуть ее… Вперед! Ен со взведенным пистолетом, Ира, а затем и Сон друг за другом влетают в кабинет Полковника.

ГЛАВА 31

Смоленский в широком турецком халате с кистями сидел за столом и что-то сосредоточенно писал. Услышав шум, он мельком посмотрел поверх очков на ворвавшуюся в кабинет группу «Д» и медленно отложил «паркер» в сторону. Лицо его от бешенства покрылось красными пятнами.

— Как вы смеете входить без предупреждения в мой кабинет? — гаркнул он так, что задребезжала хрустальная люстра. — Я же предупреждал, что всякий, кто помешает мне работать, будет немедленно уволен! Охрана! — Он позвонил в колокольчик. — Как вы смели пропустить их без разрешения?

— У нас нашлись веские аргументы, — усмехнулся Ен. — Они весьма озадачили местных охранников. Сейчас ваши телохранители лежат в коридоре в глубоком раздумье.

Полковник побагровел еще больше и в ярости поднялся было с кресла, но, заметив в руках непрошеных гостей оружие, бессильно плюхнулся обратно.

— Что вам от меня надо? — наконец спросил он после небольшой паузы. — И кто вас послал?

— От вас нам не надо ничего, — ответил за всех Сон. — Но если вы сами покажете, где спрятаны документы по вашим преступным делишкам, это незначительно сэкономит наше время.

— Не понимаю, о чем вы говорите. — Полковник старался выглядеть возможно более спокойным, но лицо его посинело, как у утопленника, а подбородок нервно затрясся.

— В таком случае я вам напомню, — сказала Ира. — Сотрудничество с бандитскими организациями, которые вы снабжали информацией, технологией и документами, кража опытных образцов и чертежей новейших разработок служб ФСБ, похищение контейнера с радиоактивным плутонием для продажи чеченским сепаратистам… Достаточно?

— И все-таки, по-моему, вы меня с кем-то путаете, — усмехнулся Полковник. — И даже если допустить, что все это правда, то почему бы вам не поступить по закону? Сначала завести уголовное дело, затем получить санкцию прокурора и только потом, после соблюдения всех формальностей, врываться в мой дом. К тому же у вас наверняка нет доказательств.

— Что ж, это дело поправимое, — ответила Ира. — Сейчас, к примеру, меня очень интересует содержимое вашего рабочего стола…

— Стойте! — Смоленский вскочил, делая отчаянные попытки прикрыть собой стол и бумаги. — Вы же наверняка умные люди, с которыми можно договориться. Давайте сделаем так — вы найдете доказательства, но отрапортуете своим хозяевам, что меня в особняке не обнаружили. Я скрылся, понимаете? — Его глаза с мольбой смотрели на бойцов. — А я прямо сейчас оформлю на каждого из вас ну, скажем, по пятьсот тысяч долларов. Комар носа не подточит! Договорились?

— Дешево берешь, Полковник! — В голосе Иры слышалось нескрываемое омерзение.

— Простите, ребятки, недооценил. — Голос Смоленского стал сладким, как сахарный сироп. — Как же я сразу не догадался! Вы ведь из группы Гриценко, не так ли? Мы с вашим генералом старые друзья, я ему во многом помог с организацией вашей базы. Знаете что, я ведь могу немедленно оформить ваш перевод ко мне, а через пару месяцев вы уже будете майорами. Мы с вами такие дела делать будем! Вы ведь многого не знаете, у меня есть выход на ближайших людей самого президента! Да вы за месяц работы со мной получите и должностей и денег больше, чем у Гриценко за всю свою жизнь! Договорились?

Он выжидающе взял свой «паркер» и занес его над чистым листом бумаги.

— Прямо сейчас оформлю, мне такие молодцы позарез нужны!

Ира скучающим взглядом посмотрела на остальных и сказала:

— Не знаю, как вам, но мне он надоел. Хватит церемоний, начинаем обыск!

Руки Смоленского бессильно упали, плечи сгорбились. Теперь он казался постаревшим лет на двадцать.

— Вы меня убьете? — просто спросил он.

— Нет, Полковник. Мы всего лишь соберем необходимые доказательства, после чего тихо и мирно передадим вас в руки бывших коллег. А каким образом они будут вас допрашивать — вам виднее. Вы-то на этом собаку съели. — Сон деловито подошел к шкафу и одним движением выломал золоченый замок. Несмотря на то что Смоленский за последние годы сильно постарел, Сон уже давно узнал его и теперь молил Бога, чтобы тот не разглядел его лица, наполовину скрытого маскирующей краской. Сон знал, что если Полковник посмеет обратиться к нему или вновь при нем упомянет имя его отца, то эти слова будут последними в жизни мерзавца. Впрочем, остаток этой жизни и так будет весьма безрадостным… Сон внутренне усмехнулся и нарочито медленным движением начал открывать дверцу шкафа.

— Стойте! — вскочил Смоленский. — Не продолжайте, прошу вас! Я согласен показать, где хранятся документы!

Тройка обменялась взглядами, после чего Ира последовала за полковником Смоленским, не отставая от него ни на метр.

Полковник, по-старчески шаркая ногами по дорогому паркету, прошел к противоположной стене комнаты и нажал на крохотный выступ. Часть стены бесшумно отъехала в сторону, обнажив дверцу небольшого сейфа. Полковник негнущимися пальцами набрал код, открыл дверцу и, близоруко сощурившись, наклонился внутрь. В тот же миг Ира увидела, как его рука схватила с полки сейфа что-то белое и молниеносно поднесла ко рту. Ира запоздало метнулась вперед.

— Нож! Скорее нож! — кричала она, пытаясь разжать твердо стиснутые зубы Полковника. В следующий момент глаза Смоленского закатились, тело два раза судорожно выгнулось и обмякло. В воздухе стремительно распространился запах горького миндаля.

— Поздно, — спокойно констатировал Ен, пощупав пульс на шее Полковника. — Он мертв.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Прошло несколько бурных дней, в течение которых всю ФСБ трясло как в лихорадке. К счастью, буря прошла мимо центра генерала Гриценко, и до группы «Д» долетали лишь отрывочные известия о банде неизвестных террористов, напавших среди ночи на особняк полковника Смоленского, и о том, как в опустевшем доме, в котором к утру оставались лишь несколько связанных охранников, запертая в лифте девица и труп Полковника, были обнаружены среди вещей Смоленского интересные документы, проливающие свет на многие таинственные махинации, которые вот уже много лет безуспешно пыталась раскрыть группа внутреннего контроля. Разумеется, полученные материалы были сразу же жестко засекречены и громкий судебный процесс не состоялся. Тем не менее несколько крупных чинов были вынуждены подать в отставку. Единственное, что не удалось установить оперативникам, тщательно обследовавшим особняк Смоленского, так это что за таинственные силы столь оригинальным способом помогли разоблачить организацию коррумпированного полковника. Освобожденные охранники не могли оказать серьезной помощи следствию и лишь рассказывали фантастические рассказы о каких-то загадочных суперагентах и заблудившейся по дороге в Никольское хрупкой девушке, мгновенно вырубившей четырех дюжих и хорошо вооруженных охранников. В конце концов следователи махнули рукой на эту несуразицу и пришли к выводу, что полковника Смоленского устранили его же заказчики, опасавшиеся, что он знает о них слишком много для того, чтобы спокойно жить.

Все это время группа «Д» как ни в чем не бывало продолжала работать по своей программе тренировок, которая должна была продлиться еще без малого четыре года.

Однажды, когда группа отдыхала вечером после занятий, вновь раздался сигнал вызова от генерала Гриценко. Когда Ен, Сон и Ира, гадая, что им предстоит на этот раз, явились в кабинет генерала, тот без лишних слов протянул им видеокассету.

— Из сегодняшнего выпуска новостей, — коротко пояснил Гриценко.

Тройка удобно расселась в креслах комнаты просмотра. Сон вставил кассету в видеомагнитофон, и на экране возникло бодрое лицо дикторши, прилежно наговаривающей текст с невидимого листа бумаги. Вначале шли обычные новости — об очередной судьбоносной поездке президента, гоняющегося по всему свету за «большой семеркой», затем сразу же о свиноматке где-то в Нечерноземье, принесшей рекордно большой приплод. Гриценко нажал кнопку на пульте, прокручивая запись вперед. Вскоре пошли очередные известия о борьбе с незаконными бандформированиями на территории Чечни, больше напоминающие не уголовную хронику, а сводки советского информбюро военных лет. Наконец дикторша попрощалась со зрителями профессиональной улыбкой и сказала:

— А теперь передаем слово нашему корреспонденту в Грозном.

На экране возник загорелый человек с микрофоном, стоящий на фоне полуразрушенного здания. Изображение рябило, и по нему то и дело проскакивали помехи, но голос доносился четко и ясно:

— Сегодня, по сообщению заслуживающих доверия источников, в районе поселка Горагорский к северо-западу от Грозного было обнаружено изувеченное тело, по предварительным данным, принадлежащее полевому командиру Шамилю Дениеву, известному организацией захвата рейсового автобуса в Ставропольском крае несколько недель назад. По официальной версии, Дениев был убит и ограблен во время стычки с одним из мелких бандформирований, не подчиняющихся Грозному. Это предположение косвенно подтверждается тем фактом, что рядом с изуродованным до неузнаваемости телом был обнаружен пустой кейс со взломанным кодовым замком. Представители чеченских сепаратистов пока еще не пришли к единому мнению. Зелимхан Яндарбиев в эксклюзивном интервью нашей программе заявил, что убийство Шамиля Дениева было спланировано и организовано специальной группой российских войск, готовящей также покушения на ряд других видных чеченских лидеров. Однако им не удалось предоставить ни одного убедительного доказательства этого беспочвенного обвинения. Кроме того, среди чеченцев активно муссируются слухи о том, что Шамиль Дениев жив, а известия о его гибели — всего лишь очередная провокация. Новые подробности об этом и многих других событиях смотрите в следующих выпусках новостей на нашем канале.

По экрану побежали разноцветные полосы. Запись окончилась. Почти минуту группа «Д» сидела молча, переваривая информацию. Первым молчание нарушил Ен.

— Жаль, — задумчиво произнес он. — Дениев был достойным противником. Я бы гордился, если бы честь его поимки принадлежала нам.

— Ты что, горишь желанием идти войной на Чечню? — насмешливо спросила его Ира. — Лично у меня камень с плеч свалился.

— И то верно, — вмешался в разговор Сон. — Никогда не делай то, что за тебя могут сделать другие. Так что последнее дело, которое мы не успели закончить на каникулах, наконец-то завершено. Теперь можно и отдохнуть. Кстати, если у Леонида Юрьевича есть люди, занимающиеся записью на видеокассеты, то чутье разведчика подсказывает мне, что, помимо всяческих новостей, их наверняка можно тряхнуть на пару-тройку забойных фильмов. Как вы относитесь к такой мысли, господа супермены?

— Наверняка у них все полки забиты эротикой, — томно потянулась Ира. — Знаю я вас, мужиков…

— Плохо, видимо, знаешь, — ответил Сон. — Я вот, к примеру, порнушку не люблю, так как предпочитаю всем этим заниматься самому, а не смотреть как болван по телевизору. Хотя идея, конечно, хороша.

— Юрьич узнает — не обрадуется, — задумался Ен.

— И будет прав. Неужели навыков, полученных за четыре года тренировок, не хватит для того, чтобы утаить от начальства небольшую видеотеку? В таком случае грош нам цена как специалистам.

И они с увлечением принялись обсуждать свои дальнейшие действия, отодвинув на второй план услышанную новость. И только Ен проворчал про себя напоследок:

— А все-таки вряд ли Дениев позволил бы себе так просто погибнуть из-за пустой случайности. Не удивлюсь, если ему через некоторое время надоест лежать в могилке и он решит воскреснуть из мертвых. В таком случае мы с ним наверняка еще встретимся.

— Поживем — увидим… — согласился Сон, и больше они на эту тему не разговаривали. До окончания учебы оставалось еще четыре года…

Content

Кутергин С.
Отсчет пошел

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ПОСЛЕСЛОВИЕ