Джерри Спинелли

С любовью, Старгерл

В звездный спектр входит множество цветов.

Моя сердечная благодарность Донне Джо Наполи, Уиллу Маринеллу, Джиму Некасу, Петти Гош, Кэтлин Линдоп, Розмари Капеллог, Молли Томпсон, Эллин Мартин, Энтони Капелло, Пэт Строн, Тому Ризву, Кэти Джеймс, Кэти Кармайкл, Джоан Дональдсон, Шону Джеймсу, моей двоюродной сестре Пэтти Мод – за ценные советы в области медицины, Эльвине Линг – за то, что «одолжила» мне свое имя, моему редактору Джоан Слэттери – за то, что уделила мне время за счет Анны и Грейс, и моей жене Эйлин – за то, что уделила мне свою жизнь.

На момент создания этой книги у нас шестнадцать внуков.

Посвящаю ее каждой и каждому из них:

Аманде

Уиллу

Джилл

Эшли

Дэну

Райану

Закари

Кортни

Рэйчел

Натали

Майклу

Саре

Кэти

Ли

Энджел

Лане

1 января

Дорогой Лео!

Я обожаю начало. Если бы я заведовала календарем, каждый день был бы первым января.

И лучший способ для меня отметить Новый год – начать письмо своему парню в прошлом (и будущем?).

Сегодня я открыла для себя кое-что удивительное. Удивительнее всего то, что оно было прямо у меня перед глазами с момента, как мы переехали сюда в прошлом году, но только сейчас я его увидела по-настоящему – поле. Обыкновенное заросшее, не занятое ничем поле. Вокруг него не видно строений, кроме как справа – оштукатуренного белого летнего домика с верандой. Поле находится в полутора километрах от города и в минуте езды на велосипеде от моего дома – на холме. Точнее, на плоской вершине холма, похожего на перевернутую сковородку. Раньше местные собирали на нем дикую землянику, теперь там только сорняки да камни.

Поле начинается с противоположной стороны шоссе № 113 – как раз там, где заканчивается улица, на которой я живу (Раппс-Дэм-роуд). Я сто раз проезжала там на велике, но сегодня что-то заставило меня остановиться. Я внимательно огляделась. Потом оставила велик и пошла по полю. Зимой оно покрыто клоками чахлых сорняков, что напоминает мне утреннюю прическу. Мерзлая земля – твердые как камень комки. Небо – серое. Я вышла на середину поля и остановилась.

И просто стояла там.

Невозможно описать, что я чувствовала. Стоя в одиночестве на вершине того холма, будто в пустоте (Ха! Запомни, Лео: пустота не существует), я ощущала себя так, будто я – начало Вселенной. Будто я стою в точке Х и это центр космического пространства. До этого дня я много где медитировала в окрестностях нашего городка, но здесь – ни разу. Руки я положила на ноги ладонями кверху, открывая их миру. Потом закрыла глаза и будто воспарила над собой. Я называю это «очистить разум».

И вскоре перед моими закрытыми глазами возникло что-то вроде золотого свечения. Я открыла глаза. Через облака пробивалось солнце. Оно садилось за верхушки деревьев на западе. Я снова закрыла глаза и окунулась в золотое сияние.

Когда я поднялась на ноги, на землю уже опустились сумерки. И шагая к велосипеду, я думала о том, что нашла волшебное место.

3 января

Ох, Лео, сегодня мне грустно. Я пла́чу. В детстве я плакала часто. Стоило наступить на жука – сразу в слезы. Забавно – мне так часто случалось плакать обо всем вокруг, что порыдать о себе просто времени не хватало. Но теперь я плачу о себе.

О тебе.

О нас.

Но уже и улыбаюсь сквозь слезы. Помнишь, как мы встретились? В столовой? Я шла мимо твоего стола. И застыла на полпути, заметив выражение твоих глаз. В них было ошеломление. Не думаю, что только удивление из-за моего вида – длинного платья в пол и укулеле, торчащего из рюкзака с вышитым на нем подсолнухом, – к нему примешивалось и другое чувство. Испуг. Ты понимал, что должно было произойти следом – что я начну петь кому-нибудь, и испугался, что тебе. Так что ты быстро отвернулся, а я пронеслась мимо и не останавливалась, пока не наткнулась на Алана Ферко и не спела «С днем рождения!» ему. Но все это время я не переставала ощущать на себе твой взгляд, Лео. Да-да. Ни на мгновение. И с каждой нотой, адресованной Алану Ферко, думала: «Однажды я спою этому парню с испуганными глазами». Но я так никогда по-настоящему тебе и не спела, Лео. Тебе одному не спела. И ни о чем так не жалею, как об этом… Кажется, я снова загрустила.

10 января

Я упоминала на прошлой неделе – я сейчас практикую очистку разума где только могу. Так как основная идея – покидать свое физическое естество в любой момент и отовсюду, где бы ты ни оказался, я подумала, что не стоит слишком привязываться к одному месту – даже к Волшебному холму, как я теперь его называю, – или к какому-то определенному часу дня или ночи.

Сегодня утром я каталась на велосипеде в поисках новой точки для медитации. Корица ехала со мной – «автостопом», в кармане. Проезжая мимо кладбища, я краем глаза заметила всполох цвета. На стуле перед одним надгробным камнем сидел мужчина. По крайней мере, мне показалось, что это мужчина, – фигура была по уши закутана в одежду от холода. А всполохом оказался красно-желтый клетчатый шарф, обернутый вокруг его шеи. Мужчина, казалось, разговаривал с кем-то.

Но скоро я обнаружила себя неподалеку от своего дома, в парке под названием Бемус. Там я забралась на столик для пикника и приняла позу для медитации. (О’кей, я должна сказать: я опять на домашнем обучении. С чего бы вдруг, да? Мой эксперимент со старшей школой Майки, по-моему, прошел отлично. Ха-ха. Но я должна освоить все предметы школьной программы – математику, английский и все такое. Я осваиваю. Но этим не ограничиваюсь. Занимаюсь и другими. Необязательными. К примеру, принципами восторга, жизнью под камнями. Основами свиста. Эльфами. Мы называем это тайным расписанием. (Только не проболтайся, а то узнают власти штата… ух, чуть не проболталась, где живу)). А мой любимый тайный предмет – элементы небытия. На нем я и учусь очищать разум. Отрешаться от своего естества. Самостираться. (((Помнишь упражнение, которое я показывала тебе в пустыне?))) На самом деле, если хорошенько подумать, это не значит небытие. Я хочу сказать, если все делать правильно, то есть полностью самостираться, обретаешь нечто прямо противоположное небытию – становишься всем. Всем, кроме себя самой. Испаряешься во Вселенной как водяной пар. И в такие моменты я больше не Старгерл. Я дерево. Ветер. Планета Земля.)

Итак, прости за отступления (и за неумеренность в скобках)… В общем, сидела я, скрестив ноги, на столике для пикника, с закрытыми глазами, очищала разум (и тем самым, между прочим, зарабатывала себе хорошую оценку за урок!), как вдруг почувствовала что-то у себя на веке. «Жук, наверное», – подумала я и тут же стерла эту мысль из головы, так что «нечто» на веке сразу же превратилось в частичку всего на свете. Но потом это «нечто» начало двигаться. Оно пересекло мое веко, переползло на нос и спустилось к губам.

Тут вдруг послышался резкий женский голос:

– Пуся!

И затем:

– Привет. Меня зовут Пуся. Я человек. Чем ты тут занимаешься?

Я открыла глаза. Передо мной, тоже скрестив ноги, сидела маленькая девочка, и к нам спешила взрослая тетенька с видом крайне смущенным и раздосадованным.

– Ради бога простите. Дочка иногда от меня убегает. Мне и вправду очень жаль.

– Все в порядке, – сказала я хриплым голосом, как будто только проснулась и взглянула на девочку. На Пусю. – Я просто медитировала. Была ничем.

Пуся нахмурилась. Солнечные лучи отбрасывали на ее курчавые волосы ржаво-рыжие блики. Она протянула руку, снова дотронулась до меня и засмеялась.

– Ты не ничто, – девочка ткнула меня пальцем в коленку, – ты просто притворялась!

Я кивнула.

– Ну, вроде того.

Она принялась внимательно изучать меня взглядом.

– Ты волшебница?

– Не-а.

Пуся просияла:

– А я волшебница!

– Правда?

– Правда ведь, мама?

– Ни дать ни взять Гудини.

Девочка слезла со столика на землю.

– Я могу просто взять и исчезнуть. Вот смотри.

Она крепко-крепко зажмурилась. Затем прошептала что-то – слов я не разобрала. Вытянулась по стойке «смирно» и три раза повернулась вокруг своей оси. Снова что-то пробормотала, и на ее маленькое круглое личико наползла озорная улыбка.

Я покрутила головой по сторонам:

– Где же ты?

Пуся хихикнула:

– Я здесь. Ты вот меня слышишь, а не видишь!

Я пошарила руками перед собой:

– Эй… эй! Пуся? Ты тут?

Глаза Пуси вытаращились в изумлении, и она прошептала: «Мамочка… Она меня даже не слышит!»

Ее мама подмигнула мне:

– Пуся… Скажи что-нибудь этой милой девушке погромче.

Вдруг Пуся еще сильнее выпучила глаза, завопила: «Мышка!» и прыгнула на меня. Корица, наверное, успела задаться вопросом – что, собственно, тут происходит? – и высунула головку из кармана моего пальто. Прежде чем я успела среагировать, она «нырнула» к маленькой девочке в руки.

– Вообще-то она не мышка, а крыса, – сообщила я.

Пуся потерлась щекой о мягкий коричневый мех.

– Поднеси ее носик к своему, – подсказала я.

Она так и сделала. Корица высунула тоненький язычок и поцеловала ее в кончик носа. Девочка взвизгнула.

Пока Пуся нянчилась с Корицей, ее мама протянула мне ладонь:

– Меня зовут Лора Прингл.

Мы пожали друг другу руки.

– А я – Старгерл Карауэй.

Пуся разинула рот.

– Старгерл? То есть тебя зовут Звездная девочка?

– Точно.

– Вы недавно в городе? – спросила миссис Прингл.

– С прошлого лета, – ответила я. – Мы живем вон там, – я показала рукой, – на Рэппс-Дэм-роуд.

– Случайно не в доме с коричневыми ставнями?

– Как раз в нем.

Она с улыбкой кивнула:

– Раньше там жил мой брат, Пусин дядя Фред. И тетя Клэр. Пусе ваш дом знаком так же хорошо, как ее собственный.

Девочка вытянула вперед ладошки с сидящей на них Корицей и захныкала:

– Мааамочка… У нее самое чудесное на свете имя, есть крыса, и она сидит на столах. Я хочу быть ей!

Корица между тем начала нервничать, и я забрала ее.

– Слушай, а я как раз подумала, что хочу быть тобой. «Пуся!» – ты только подумай, разве это не самое шикарное имя на свете?! И еще ты умеешь таять в воздухе. Ты невероятно клевая. Наверное, пьешь таблетки для клевости каждое утро?

Она поглядела на меня очень серьезно и покачала головой:

– Нет.

– Ну, значит, клевая от природы, да?

Пуся кивнула:

– Ага.

– Знаешь что, – сказала я, – я вот никогда не была клевой, но всегда мечтала. Давай поменяемся? Ты станешь Старгерл, а я Пусей.

Девочка подняла глаза высоко-высоко, к самым верхушкам деревьев, и прижала палец к губам.

– Пока нельзя, – произнесла она наконец, – я хочу еще ненадолго остаться Пусей. – И, подумав еще, добавила: – Пока мне не исполнится десять.

– Ладно, – согласилась я. – Тогда поменяемся в твои десять.

– Угу.

На том и порешили. Тогда миссис Прингл сказала, что, пожалуй, уже пора оставить меня в покое, и они ушли, Пуся при этом ныла:

– Хочу крыску!

15 января

Я люблю походы. Хотя кто их не любит? Разве это не обычно? На самом деле я часто отправляюсь в мини-путешествия.

Мама посылает меня в какой-нибудь определенный район нашего города, и моя задача заключается в том, чтобы погулять там и сочинить стихотворение о своих впечатлениях. Бывает, я гуляю всего десять минут, а бывает – десять часов, смотря, сколько уходит времени на стихи. Когда они складываются в голове, я достаю блокнот и записываю их, не сходя с места.

Сегодня пришлось потрудиться. Пунктом моего назначения оказались «каменные груды». (Мама всегда подсовывает бумажку с местом прогулки утром мне под дверь.) Имеется в виду старый, заброшенный цементный завод. Там стоит покосившийся тускло-зеленый остов здания, а вокруг валяются ржавое оборудование и три груды камней – все три с меня ростом. Раньше, я слышала, они были еще выше, но люди постепенно разбирают камни для оформления садов и всякого такого, а дети их раскидывают. В общем, получилось у меня вот что:

Поход:

Вечность у груды камней

Как долго пробыла я здесь?

Тут нет часов – и к черту. Вечность!

Гора камней и я.

Зайти к ним раз иль вечность тут пробыть —

Две вещи разные, хочу я сообщить.

Присядь – и ты познаешь суть

Того, что, думал, можешь так смекнуть:

Молчания,

Моленья

И руин.

И вдруг (возможно ль в вечности такое?)

Я слышу кое-что мирское:

Шаги. Нет-нет – то шарканье шуршанья.

Шагов шуршанье – шагошанье.

Идет. В бушлате темно-синем

И шапке вязаной, зеленой, слово мох,

С помпоном наглым.

Он как уставший гномик Соня

Из «Белоснежки» всем знакомой:

Лицо округлое, с мешками под глазами,

Седые баки по бокам крылами.

Он шаркает ко мне. Склоняется. Глядит —

Но видит ли? В глазах его молчание руин.

– Ты ищешь не меня? – хрипит.

Ответа путник будто бы не ждет.

Волоча ноги, дальше он бредет.

Мне хочется окликнуть: – Эй, постой!

Но он давно ко всем уже спиной…

Помпон лишь взад-вперед,

Взад-вперед,

Взад-вперед…

16 января

Меня разбудил стук во входную дверь. Было 6:15. Я накинула халат и поплелась вниз по лестнице. Папа давно ушел на работу.

– Кто там так рано? – проскрипела мама с порога своей комнаты наверху.

Я открыла дверь и уперлась взглядом в фасад дома напротив. Затем опустила глаза. Передо мной стояла Пуся:

– А где твоя Краица?

– Это маленькая девочка, о которой я тебе рассказывала. Пуся, – крикнула я маме в глубину дома.

А затем завела Пусю в дом. Под пальто на ней была пижама. На ногах – тапочки в виде двух мисс Пигги[1].

– Так где Краица?

– Корица еще спит, – ответила я. – И тебе бы еще спать да спать.

Тут спустилась мама и уставилась на затейливые тапочки гостьи.

– Пуся? А где твои родители?

– А вы – мама Старгерл, Звездной девочки?

– Да.

– Значит, вы – Звездная мама?

Мы рассмеялись.

Тут раздался звонок в дверь. На пороге стояла мисс Прингл – с будто обезумевшим взглядом.

– Умоляю, извините! Пуся куда-то пропала. Она не… – Затем ее взгляд скользнул мне за спину. – Пуся! Слава богу!

Мать сгребла девочку в охапку и выговорила чуть ли не на одном дыхании, что ее девочка целыми днями только и говорит что о Корице и что когда она, миссис Прингл, сегодня утром обнаружила ее кровать пустой, то первым делом решила искать Пусю в бывшем доме своего брата Фреда.

Пуся подняла руку и потянула мою маму за рукав:

– Хочу блинчиков!

Пять минут спустя миссис Прингл, Пуся, Корица и я уже сидели в столовой, а мама на кухне замешивала тесто для панкейков.

– С ней становится все труднее, – говорила миссис Прингл.

– Со мной становится труднее, – отозвалась Пуся, играя с Корицей: она взяла ее за передние лапки и танцевала с ней руками.

– Все началось с момента, когда она научилась вылезать из детского манежа, – продолжала миссис Прингл. – Потом Пуся стала теряться в магазинах. На пляже. – При воспоминании об этом женщина вздрогнула. – И вот теперь… – Она взглянула на дочку, покачала головой, и на лице ее отобразилась улыбка, на четыре пятых выражавшая любовь, а на одну пятую – отчаяние, – теперь она научилась сама отпирать входную дверь.

– А она плачет, когда теряется? – спросила я.

– Ни разу не заплакала.

– Значит, не считает, что потерялась.

– Если спросить ее, так она ни разу в жизни не терялась. И будто ей уже все можно. Будто ей уже тридцать пять.

Пуся увлеклась игрой с Корицей. Она слегка приподняла крысу над столом и стала тихонько ее раскачивать.

– Уи-и-и! – Девочка потерлась носом о носик крысы и захихикала, когда та взбежала к ней на плечо и ткнулась ей в ухо, а затем забралась на голову.

Внезапно Пуся взвизгнула:

– Подождите! Дайте я сделаю! – И Корица буквально полетела ко мне на колени, в то время как маленькая гостья кинулась к плите.

Через секунду моя мама уже аккуратно придерживала ее за плечи, пока Пуся выливала жидкое тесто на шипящую сковородку.

Миссис Прингл закатила глаза к потолку:

– О господи, помоги!

19 января

Лео, моя повозка счастья почти пуста. В ней осталось только пять камешков. Так что я справляюсь только на 25 процентов. Помнишь, как первый раз показала тебе эту повозку? Сколько в ней тогда было камешков? Семнадцать? И я тогда прямо при тебе положила туда еще один, помнишь? Так вот, я никогда тебе не рассказывала, но потом, после того как мы впервые поцеловались на пешеходной дорожке возле моего дома, я вернулась и бросила туда последние два. Абсолютное счастье. Впервые в жизни я его ощутила. Все камешки там и лежали до тех пор, пока я не написала на листе крупными буквами те слова и не вывесила их на всеобщее обозрение:

«СТАРГЕРЛ

ЛЮБИТ

ЛЕО»

Это было ошибкой, да, Лео? Я перестаралась? Отпугнула тебя этим? И вот с тех самых пор я только и делала, что вынимала камешки из повозки. Теперь их осталось пять, я чувствую себя разбитой и не знаю, как вытащить себя из этого состояния.

И сегодня я отлыниваю от занятий. Мама мне доверяет и разрешает время от времени прогуливать. (Кстати, у меня в программе – неофициальной, конечно, – есть даже курс под названием Отлынивание.) В общем, выкатила я велик и поехала. Отправилась куда глаза глядят. Теперь, подумав, могу сказать, что направилась на запад. Возможно, в сторону Аризоны? Где-то в пути я услышала звук и подняла глаза. По серому небу летела канадская казарка[2]. Раньше мне никогда не приходилось видеть казарку одну. Они всегда летают клином стаей или в крайнем случае парой. Может, эта отстала от своих? И теперь старается их догнать, гогоча: «Эй, не так быстро, подождите меня!»? Или потеряла свою пару, своего парня, и окликает его по имени? А что, если он погиб? Или удрал в Аризону с другой казаркой? С неба до меня доносился этот одинокий крик. Самый сиротливый из всех, какие я слышала.

И тогда я вдруг подумала о том закутанном с ног до головы человеке на кладбище. Повернула. Даже сама не заметила, как далеко от города, оказывается, уехала. Направилась к погосту. И мужчина снова оказался там, сидел на том же самом месте, на том же алюминиевом складном стуле с бело-зеленым полотняным сиденьем. На сей раз я зашла туда. Подбородок мужчина прижимал к груди. Дремал. Большая часть его лица была скрыта ярким красно-желтым клетчатым шарфом. Под стулом на траве лежала старомодная коробка для завтраков с черным верхом.

Подойти слишком близко я боялась. Просто водила велосипед по кругу за его спиной. На могильной плите было два имени: Грейс и Чарльз. Под женским именем значились даты жизни. Под мужским – только дата рождения, за ней черточка – и пустота. Дате смерти еще только предстоит там появиться. И внизу надпись: «ВМЕСТЕ НАВСЕГДА».

Грейс. Меня удивила вторая дата под ее именем – она умерла четыре года назад. А он все еще здесь. Грейс. Думаю, это она подарила ему шарф. И думаю, она называла его Чарли. Грейс. Я вслух прошептала ее имя.

А потом как можно тише ушла оттуда.

27 января

Сегодня я оставалась сидеть с Пусей. Ее мама и папа сказали, что им нужно ненадолго исчезнуть.

Пуся живет на Рингголд-стрит, ехать от меня на велосипеде туда оказалось совсем не долго – однако для маленького ребенка – пешком, в шесть утра, при холодной погоде – это серьезный путь. Мне до сих пор не верится, что она его проделала в прошлый раз. Когда я пришла к ним сегодня, девочка пребывала в «невидимом состоянии». Его легко определить по позе: стойка «смирно», лицо напряжено и вытянуто, глаза крепко зажмурены. Стояла она в углу столовой.

– Кажется, Пуси нет дома, – обратилась я к ее маме, – значит, сидеть мне не с кем. Что ж, тогда мы с Корицей пойдем домой? До свидания! – И повернулась к двери.

Пуся тут же заголосила:

– Да нет! Я тут! Я здесь! Я просто неувидимая! – Она подбежала ко мне: – Краица!

В общем, я осталась, Принглы ушли, Пуся сначала играла с Корицей, а потом мы вместе разрисовывали ее комнату. Она делает это почти каждый день. Ей разрешают рисовать везде, кроме окон. На стенах. На дверях. На мебели. Представь: воздушный шарик, наполненный пятьюдесятью красками разных цветов, лопается, и все содержимое разбрызгивается по помещению. Представь: нашествие инопланетян. Представь: рай для маленького ребенка. Не представляй: комната маленькой принцессы с кроватью под балдахином, с рюшами, оборками и розовым. Этого здесь и в помине нет. В общем, я взяла в руку кисть и выпустила наружу маньяка-рисовальщика-на-стенах-спален, который прячется в каждом из нас.

А потом мы говорили о тебе.

– А у тебя есть парень?

– Не уверена. Когда-то был.

– А как его зовут?

– Лео.

– Этот Лео – тоже человек, хурмо-сапиенс?

– Мы все хурмо-сапиенсы.

– Ты его любишь?

– Думаю, что да.

– А он тебя?

– Любил. А потом перестал. Но, думаю, опять полюбит.

– Когда?

– Когда-нибудь.

– А где он сейчас?

– В штате Аризона. Далеко отсюда.

– А почему?

– Что – почему?

– Почему он далеко отсюда?

– Он там ходит в школу. А я переехала в Пенсильванию». (Ой… Ну вот, теперь ты знаешь. Мы переехали в штат, откуда ты родом. Но точнее я тебе ни за что не скажу.)

– А он тебя целовал?

– Целовал.

– И Краицу тоже?

– Да.

– Не хочу больше о нем разговаривать.

Ну, и мы перешли на другие темы и еще немного порисовали, а потом она сказала:

– Пойдем навестим Бетти Лу.

– А кто это? – спросила я.

– Наша соседка. Она боится выходить сама. Она разъедена́.

Это звучало любопытно. Я оставила в столовой на столе записку – на случай, если Принглы вернутся раньше, чем собирались. Мы дошли до соседнего дома и позвонили в дверь. Та, казалось, раскрылась сама перед нами. Внутри никого не было видно, но откуда-то из глубины прозвучало:

– Войдите.

– Она за дверью, – пояснила Пуся, впорхнула в дом и помахала мне: – Не отставай.

Я вошла, входная дверь сзади закрылась, а передо мной вдруг появилась особа в пурпурном халате и ярко-красных домашних туфлях-носках на мягкой подошве. Пуся указала на меня пальцем.

– Это моя подруга Старгерл. Она целовалась с парнем по имени Лео.

Хозяйка с улыбкой пожала мне руку:

– Бетти Лу Ферн.

Пуся поторопилась тоже протянуть ручку. Бетти Лу пожала и ее.

– Она говорила вам, что я боюсь выходить на улицу?

– Сразу, как только сообщила, что вы – ее соседка.

Соседка рассмеялась. Громко и четко, в голос.

– Она всем это говорит. Уже весь город знает, что у меня агорафобия[3]. Дурацкая ситуация. – И она махнула рукой, приглашая нас за собой. – Идемте на кухню. Я приготовлю горячий… А-а-а-й-я-й!

Бетти Лу проворно запрыгнула на стул в столовой с криком:

– Крыса!

Корица высунула мордочку из кармана Пусиного пальто.

– Это же просто Краица! – воскликнула Пуся.

Она вытащила зверька и протянула ее Бетти Лу. Та заголосила еще громче.

Я забрала Корицу у девочки.

– Это моя домашняя крыса, – я опустила ее поглубже в карман, – совершенно ручная и дружелюбная.

– Но все же крррыса! – буквально прорычала хозяйка. – В моем доме – крррыса!

И она взобралась на стол. Ее затылок, покрытый гладко зачесанными, черными с проседью волосами, уперся в потолок. Бетти Лу дрожала.

– Простите, пожалуйста, – сказала я. – Нам лучше уйти.

– Нет! – взвизгнула Пуся, ткнула пальцем в хозяйку и нахмурилась. – Бетти Лу, а ну спускайся. Немедленно.

– Не могу. – Лицо женщины исказилось гримасой ужаса. Она даже закрыла лицо руками. – Хватит!

Я взглянула на Пусю. Та закатила глаза так сильно, что зрачки скрылись за веками. Мучо[4] жутко.

– Слезешь ты или нет? – спросила Пуся.

– А вы обещаете, что этой твари не будет видно? – пропищала Бетти Лу.

– Обещаем.

– И она не заденет меня своим противным хвостом?

– Нет.

– Тогда вкати глаза обратно.

– Хорошо. – Зрачки Пуси вернулись на прежнее место. – Вкатила.

Бетти Лу спустилась на пол и приготовила всем горячий шоколад. Еще она достала из морозильника пончики и разогрела их в микроволновке.

– Для Пуси у меня всегда припасено что-нибудь вкусненькое. Этим я ее сюда и заманиваю. Когда ты сама боишься выходить наружу, приходится как-то привлекать гостей, знаете ли.

– Я ее самый лучший гость! – буквально пропела девочка.

Бетти Лу рассмеялась:

– Все верно. Она ко мне заходит почти каждый день.

– И каждый день получаю по пончику!

Хозяйка кивнула.

– Мне их доставляют по дюжине в неделю из пончиковой «У Марджи». – Она откусила кусочек от своего лакомства с кремом. – М-м-м. Марджи говорит, что они лучшие в мире. И это чистая правда.

– Скажите, а много людей страдает агорафобией? – спросила я.

– Больше, чем вы думаете. – Бетти Лу бросила тревожный взгляд в сторону гостиной.

Я к тому времени сняла пальто и вынесла его на крыльцо. Корица там в кармане не замерзнет.

– Скажите, а разве грызуны не умеют… расплющиваться? – спросила моя новая знакомая. – Не сможет ли она просочиться под входную дверь?

– Ну, настолько крыса не расплющится, – заверила я ее. – Так что вы в полной безопасности.

– Слово «агорафобия» греческого происхождения… – продолжала Бетти Лу.

– И означает боязнь супермаркетов! – задорно вставила Пуся.

Хозяйка расхохоталась и нежно погладила девочку по голове.

– Ну, почти так. Еще пару раз послушает мои объяснения и усвоит. Речь идет о страхе перед людными пространствами. Доктор Пуся недавно поставила мне свой диагноз. Да? – Она призывно кивнула девочке.

– Да! У нее в голове кавардак!

Бетти Лу просто взвыла от хохота. Для существа настолько пугливого она оказалась невероятно веселой.

– Просто однажды брякнула: «У тебя в голове кавардак»! До сих пор отсмеяться не могу.

– Но вы боитесь не только самых людных пространств, да? – предположила я.

– Практически любых. – Она указала рукой в сторону выхода. – Всего, что по ту сторону двери. Глупо, правда? Я все время себе повторяю: «Ну же, там нет ничего страшного. Посмотри на всех этих людей за окном – на всех этих хурмасапиенсов, как говорит Пуся. С ними ничего плохого не происходит…» Но убедить себя не получается.

Я попробовала представить себе, каково это – бояться выйти на улицу. И не смогла.

– И давно это у вас? – спросила я.

– Уже девять лет. Все началось одним прекрасным солнечным майским днем. Девятнадцатого мая. Пели птицы, цветы цвели, погода стояла теплая. В общем, идеальный день – какие случаются только несколько раз в году. Я надела садовые перчатки, потому что как раз собиралась высаживать помидоры. У меня было три саженца в таких зеленых пластиковых горшочках. Сорт «Беттер бойс» – «Мальчики лучше». Так вот, пошла я открывать заднюю дверь, а ручку там заклинило. Не поворачивается – ни туда ни сюда. Я уж по-всякому старалась, даже двумя руками. В конце концов она подалась, но к этому времени – уж не знаю почему – что-то как будто произошло. Словно заклинившаяся дверная ручка пыталась дать мне знак: выходить не стоит, тебе это не нужно. И тут зазвонил телефон. Я сняла перчатки и пошла отвечать. Звонила Хильдегард, моя старая подруга. Мы с ней вечно болтаем целыми часами. В общем, когда разговор окончился, оказалось, что меня ожидают еще два сообщения на автоответчике – пришлось разбираться с ними. Потом уже пришло время готовить обед, затем начался мой любимый сериал… В общем, только на следующее утро я обнаружила, что три ростка помидоров так и стоят на кухонном столе. И тогда где-то глубоко внутри меня родилось понимание, что на самом деле я вовсе не хочу…

Она осеклась и уставилась на этот самый стол, но глядела как будто куда-то гораздо дальше. Мы с Пусей почти перестали дышать.

– …Больше не хочу… их сажать, – продолжила Бетти Лу. – И вот я стояла перед задней дверью, – она повернула голову к задней двери, – стояла и стояла и все смотрела на ручку… Потом протянула руку, повернула ее, дверь резко растворилась, но я… так и осталась стоять. Не могла сдвинуться с места. В волне свежего воздуха, которая омыла меня, я почувствовала какую-то угрозу. Весь этот мир за порогом, этот… этот прямоугольный дверной проем… Все это было для меня как-то слишком. Слишком опасно. Хотела бы я вам сказать, что отчаянно боролась сама с собой, что приложила все усилия, чтобы переступить порог и оказаться во дворе. Но я не боролась. Сразу поняла, что ничего не получится. Я закрыла дверь и с тех пор ее не открывала. Теперь открываю только парадную и только гостям.

– Она даже к почтовому ящику руку не высовывает! – добавила Пуся.

– Даже и этого не делаю, – подтвердила Бетти Лу. – Почту мне приносит Пуся. На крыльце стоит стул, она на него взбирается и достает письма. А продукты мне привозят на дом.

– И пончики тоже! – выпалила Пуся.

– И пончики, – отозвалась Бетти Лу. – Их приносит от «Марджи» девочка по имени Эльвина, по понедельникам.

Пуся нахмурилась.

– Терпеть не могу Эльвину.

Нахмурилась и Бетти Лу.

– Не будь злюкой.

– Эльвина – бука. И мрачная.

Хозяйка рассмеялась:

– Это правда. Но она обеспечивает тебя пончиками, верно? Оставляет их на крыльце, а Пуся заносит внутрь вместе с почтой.

– Ого, – сказала я, – у вас налажена система.

Бетти Лу кивнула и грустно улыбнулась.

– Вот именно «ого». Приходится же как-то управляться. Я еще не говорила Пусе, но на днях я секунд десять даже из спальни боялась выйти. – Она оглядела комнату. – Боже мой, ну и ну. Трястись от страха в собственном доме. Со мной становится все труднее.

– Эй! – пискнула девочка. – Это со мной становится все труднее. Так сказала мама.

– Пуся уже рассказала вам, что я в разводе?

– Боюсь, что да.

– Своего бывшего сурпуга она называет Нос-Шишкой!

– Мистер Нос-Шишкой, – поправила Бетти Лу.

Это замечание всех нас снова рассмешило. Так мы и смеялись до тех пор, пока в дверь не постучала миссис Прингл, пришедшая за Пусей.

Возвращаясь домой на велосипеде, я думала о двоих людях – о женщине, которая не может заставить себя выйти из дома, и о мужчине с кладбища, который не может заставить себя вернуться домой.

6 февраля

Снег.

Целые сугробы. Мне – по колено. Пусе – по уши. Мы слепили снеговика, и я достала из кармана Корицу, чтобы она на него полюбовалась. Посадила ее на плечо. Чихнула. И случайно стряхнула в этот момент крыску. Мы посмотрели вниз – а там ничего, кроме маленького отверстия в снегу. Корица! Мы в четыре руки принялись лихорадочно копать. Нашли. Она замерзла. Вся дрожала. Даже хвостик посинел. Мы стали согревать ее теплым дыханием, растирать и целовать. Только когда Корица поцеловала нас в ответ, стало ясно, что все окончится хорошо. Хотя крошечный язычок был еще холодным.

14 февраля

18 февраля

Знаешь, что сегодня за день, Лео? День нашего первого поцелуя. Через четыре дня после праздника святого Валентина. Ровно год назад. Рядом с моим домом. Повозка счастья наполнилась. Счастье настолько наполнило мое сердце, что там ничему больше не оставалось места.

Сегодня я вынула еще один камешек из повозки. Осталось четыре.

22 февраля

Цель похода – «У Марджи».

Маленькая пончиковая «У Марджи». Она расположена на Бридж-стрит, между пиццерией «Ди-Лайт» и туристическим агентством «Четыре ветра». На вывеске надпись: «Лучшие пончики в мире!»

Я зашла туда пообедать. Съела два пончика – с шоколадной пудрой и простой, на сметане. В зале – четыре места за стойкой и один маленький столик. Я села за него и наблюдала за посетителями. Как они входят, выходят… Сидела долго. Марджи сказала, что не имеет ничего против, она любит компанию. Марджи – пухленькая, как ее пирожные с кремом. На голове – будто взрыв обесцвеченных волос. Любит поболтать. Она болтала с каждым клиентом. Со мной – вообще не переставая. К двум часам пополудни я уже знала, что зимой Марджи не бреет волосы под мышками, что от фасоли у нее метеоризма нет, а вот от турецкого гороха есть и что самое большое удовольствие, какое только возможно, она получает от массажа ступней.

Удивительно, сколько людей, оказывается, обедают пончиками. Ни одно из четырех мест за стойкой ни разу не пустовало. Марджи умудряется помещать пончики туда, куда раньше никому и никогда в голову не приходило. Хотите на обед куриного супа? Пожалуйста, откройте банку с готовым продуктом и ешьте. Но если вам угодно супа с пончиками, то это только у Марджи. Еще у нее имеется пончиковая запеканка, сэндвич из пончиков, а в разработке у нее, как Марджи говорит, рецепт пончикового пирога.

Я уже начала писать стихотворение под названием «Пончичный суп», когда вдруг услышала будто удар. Дверь распахнулась, и на середину закусочной вбежала девочка. Тяжело дыша, с покрасневшим лицом, она присела на корточки лицом ко входу и закричала на троих парней, которые стояли на тротуаре:

– Бе-бе-бе-бе-бе!

Те орали в ответ:

– Уродина! Тебя все ненавидят! Шлюха! Тебе капец!

Марджи громко захлопала в ладоши:

– А ну убирайтесь!

Мальчишки отправились восвояси.

Оказалось, девочка здесь работает. Без оформления. Для официальной работы она еще слишком мала. Ей одиннадцать. Платят ей пончиками. Приходит после школы. Подметает, вытирает пыль, складывает мусор в мешки, мешает на кухне кондитеру Сэму.

И с веником в руках она скоро подошла ко мне. Остановилась, смотрит.

– Ты ничего не ешь?

– Уже нет, – ответила я.

– Тогда уходи, – сказала девочка. – Здесь нельзя просто так сидеть. Надо обязательно что-то заказывать. У нас коммерческое предприятие, а не Армия спасения.

– А я и не бродяжка, – говорю.

– Тогда заказывай что-нибудь.

Ну, я и заказала еще один пончик с шоколадной пудрой, просто чтобы ссоры не затевать.

Девочка, подметая, удалилась, но через минуту вернулась.

– Что ты пишешь?

– Стихотворение, – призналась я.

– О чем?

– О пончиках. А может, о тебе.

Она ухмыльнулась:

– Ну да, конечно.

Я подумала, что в ее коротких, спутанных и жестких, как сорная трава, волосах с удовольствием свила бы себе гнездышко Корица. На ней была футболка в красно-синюю полоску, и на шее на черном шнурке висел кулон – желтый пластмассовый Винни-Пух.

– Как тебя зовут? – спросила она.

– Старгерл.

Девочка разинула рот:

– Старгерл? Что это за имя?

– Я сама его себе выбрала.

Она усмехнулась.

– Имя себе не выбирают.

– А я выбрала.

Девочка стояла передо мной, часто моргая. Веник застыл в ее руках.

– А тебя как зовут? – спросила я.

– Я ненавижу свое имя.

– Уверена, мне оно понравится.

– Эльвина.

– Клевое, – похвалила я. – Необычное такое. Как в старину.

– Ага, подошло бы для названия вида пончиков.

– Эльвина… – повторила я, припоминая. – Это ты каждую неделю относишь пончики Бетти Лу Ферн?

Она сверкнула на меня глазами:

– Ну, если и я, дальше что? Что не так?

Я пожала плечами:

– Да ничего, просто спросила.

Эльвина указала пальцем на мой блокнот:

– Что, твой стих и правда обо мне?

– Возможно. Я еще не решила. Вот сижу и прикидываю, достаточно ли ты для этого интересная. – Я скосила на нее взгляд. – А сама ты как думаешь?

– Я скучная.

– Скучных людей не бывает, – рассмеялась я.

– И я воняю.

Снова расхохотавшись, я взяла ее за руку и понюхала:

– По-моему, нормальный запах.

– И я уродина.

– Вовсе нет. Не слушай этих мальчишек.

– Ненавижу мальчишек. – Девочка подняла веник и выставила его перед собой словно автомат. Затем отступила и стала поливать закусочную воображаемыми пулями из веника, оглашая помещение очередями возгласов. – Переубивала бы их. Выстроила бы в шеренгу и скосила бы: трат-та-та-та. Каждого. Тысячи! Миллионы!

– Потребуется много боеприпасов, – заметила я.

– Ненавижу их, – повторила Эльвина и принялась снова подметать пол.

Я некоторое время разрисовывала лист блокнота. А когда подняла голову, увидела, что осталась в зале одна – все ушли в заднюю часть помещения.

И тогда…

Поход:

Шлепанье «У Марджи»

К «Марджи» тихонько дверь приоткрылась,

Группа мальчишек за ней притаилась.

Молча меня вопрошают глаза:

Их за проказу выдам ли я?

«Я ведь поэт, – отвечаю глазами ж. —

Я напишу – а ты разыграешь».

Палец мальчишки взлетает к губам: «Шшш…»

Хотя нет! Пусть тут устроят бедлам!

Думала долго – мальчишки уж тут!

Пончики взяли – уже их жуют!

Сыплются всюду только лишь крошки,

Все раздают тычки и подножки.

Марджи влетает: «Эй вы, сорванцы!»

Сласти – по полу, сорванцы – беглецы!

Парень один застывает в дверях,

Пончик с малиной бросает – и ох-х-х!

Топчет его с намереньем сильно —

Брызжет начинка до стойки кассирной…

– Выбрось остатки, уже не спасти их, —

Марджи велит подошедшей Эльвине.

Та с прилежаньем сметает все в кучу,

Кучу формует, прессует получше.

Смотрит в окно на ватагу мальчишек:

Весело им, делят булок излишек…

С грохотом на пол метла вдруг летит.

Эльвина на кучу пончиков – прыг!

Шлепают ноги по пончикам всласть,

Будто по луже малышка прошлась.

Шлеп!

Шлеп!

Тут уж мальчишки рты пораскрыли,

За милой Эльвиной, застывши, следили.

28 февраля

Вчера шел снег. Сегодня кругом белым-бело. Я натянула сапоги и отправилась к Волшебному холму пешком. Он казался издали чистым и безупречным на вид – как новенький лист белой бумаги. Я ступила на поле, сделала буквально один шаг – и остановилась.

Что же я делаю?

Чистейшая белизна ослепительна в лучах солнца – редко когда увидишь подобную красоту. И кто я такая, чтобы в нее вторгаться, разрушать ее? Падает снег. Планета Земля шепчет: «Вот, это мой тебе дар». А что мы творим с ним? Мы его разгребаем. Сдуваем. Счищаем. Сгребаем. Убираем с пути. Отбрасываем к обочинам. Есть ли в мире зрелище уродливее и грустнее, чем десятидневная снежная груда? Это уже даже не снег. Месиво.

Не происходит ли и с нами что-то подобное, Лео? Если так, то лучше уж мне никогда тебя больше не видеть. Когда-то наши отношения были так же свежи, как это ослепительно-белое поле. Давай пообещаем друг другу, что, если встретимся вновь, не станем сгребать и отбрасывать наш вновь выпавший снег. Не превратимся в месиво. Останемся таким полем и растаем вместе, когда солнце снова прогреет землю, а вокруг станет тепло и хорошо.

Я осторожно отступила, аккуратно вынув ногу из единственного следа на снегу, который успела оставить, и ушла.

3 марта

Я увидела первый в этом году цветок. Крокус. Он бодро выглядывал из-под куста и словно говорил: «Привет! А вот и я!» Лиловая капелька радости и новой надежды. Я заплакала. В прошлом году таким крокусом была я, я пробивалась к небу и расцветала любовью и счастьем для тебя, для нас.

Что только ухудшило мое состояние – рядом в этот момент стояла Пуся.

– Почему ты плачешь? – спросила она.

Я изо всех сил постаралась улыбнуться.

– Это слезы счастья. Видишь, первый цветок!

Она очень серьезно, как бы изучая, осмотрела мое лицо, а затем покачала головой:

– Враки-каки.

Несмотря на грусть, я рассмеялась.

– Где ты такое услышала?

– Папа всегда так говорит, когда я ему вру. Я часто вру.

– А я не вру.

– Враки-каки!

– Ну ладно, я соврала.

Она поизучала мое лицо еще немного, и глаза ее тоже увлажнились.

– Это из-за твоего парня, да? Ты из-за него расплакалась?

– Нет.

– Враки-каки. – Она топнула ножкой. Разозлилась. – Он тебя бросил!

Я покачала головой. Говорить уже не могла.

– А вот и да! Бросил! – Ее маленькое личико как-то сморщилось, и она крепко прижалась ко мне.

Вернувшись домой, я достала из повозки еще один камешек. Осталось три.

6 марта

По кому в Аризоне я сильнее всего скучаю?

1. По тебе.

2. По Арчи.

Для тебя Арчи – просто старый «охотник за окаменелостями», бывший преподаватель, ушедший на покой и поселившийся в Майке. Разговаривает со своим возлюбленным кактусом – сеньором Сагуаро, собирает ребят, и тебя в том числе, на заднем крыльце своего дома, покуривает трубку и ведет заседания вашего Ордена Каменной Кости. Для меня это все тоже важно – я до сих пор ношу костяную подвеску, – но еще важнее другие его уроки. Знаешь, моя мама никогда специально не приглашала его помогать мне с домашним обучением. Он сам вызвался. И именно он предложил мне первый список тайных предметов. Ничего из того, что я от него узнала, не пригодилось мне при сдаче государственных экзаменов штата Аризона. Он вообще давал больше вопросов, чем ответов. Но с ним я всегда чувствовала себя очень уютно, как дома – причем не у него дома, и даже не у меня, а дома в этом огромном мире. Арчи для меня – как третий родитель.

По Дори Дилсон.

Многие из ребят в старшей школе Майки были настроены против меня изначально. Другие от меня отвернулись. Только Дори не сделала ни того, ни другого.

10 марта

Каждый день приносит новое воспоминание о том, что мы делали в прошлом году. Какой-то парад печальных годовщин.

11 марта

Сегодня мне приснилось, что я медитирую на заднем дворе у Арчи, под вытянутой «рукой» сеньора Сагуаро. Вдруг изо «рта» сеньора вылетает сыч-эльф[5], а кактус басит мне в лицо: «Враки-каки!»

– Вот погодите, я все расскажу Арчи о вашем поведении, – говорю я.

– Да какал я на него, – презрительно цедит сеньор Сагуаро и вдруг плюет в меня.

Что-то колет меня в щеку. Ужасно больно. Я вскрикиваю. И вырываю из щеки иголку от кактуса.

– Очень некрасиво, – говорю.

А он с возгласом: «Ту-у-у!» мечет в меня еще иголку. Теперь больно в шее. Вытаскиваю вражескую «стрелу». А иглы теперь летят без перерыва: «Ту-у! Ту-у! Ту-у! Ту-у!» Меня колет по всему телу; достаю одну иглу – впиваются еще две, и уже не иглы, а крошечные дротики с красным оперением. Они вонзаются в меня со всех сторон, и чем быстрее я от них избавляюсь, тем больше их прилетает, а до попавших в поясницу не могу дотянуться…

Проснулась в поту, и меня реально повсюду покалывало. Надела спортивные штаны, пальто. Обуваться не стала. Прокралась на цыпочках вниз и – за порог. Выкатила велик и поехала к Волшебному холму. Вышла на его середину. Холодная комковатая земля жалила босые ступни. Но мне это нравилось. Нравилось ясное чувство настоящести происходящего.

Я ощущала себя единственным человеком на планете, плывущей в открытом космосе. Простерла руки навстречу ночи. Ответа не последовало. Или я его не разобрала?

12 марта

«Дорогая Старгерл!

Послушай. Ты уже взрослая девушка. Прекрати вести себя как ребенок. Думаешь, ты первая на свете, кто расстался с парнем, что ли? Да парней на свете – пучок за пятачок. А ты только и делаешь что ноешь – посмотри лучше, сколько горя и потерь вокруг тебя. Помнишь человека в клетчатом красно-желтом шарфе? Он потерял Грейс. Горячо любимую жену. Пари держу, они прожили бок о бок не меньше 50 лет. А вы с Лео провели вместе едва ли 50 дней. И у тебя хватает наглости грустить и хандрить в одном мире с этим человеком.

Или Бетти Лу. Она настолько потеряла уверенность в себе и присутствие духа, что не может выйти из дома. Посмотри на себя. Почему, интересно, ты не ценишь этот простой, но великий дар: возможность каждый день открывать входную дверь и ходить по улице?

А маленькая подметальщица Эльвина? Она ненавидит себя и, вероятно, отнюдь не одинока в таком отношении к собственной персоне. Что она теряет? Свое детство, будущее, весь белый свет, полный людей, которые никогда не станут ей близкими. Тебе бы понравилось поменяться с ней местами?

И не забудь того старика с шаркающей походкой у груды камней. С зеленым, мшистого оттенка помпоном. Что он сказал тебе? «Ты не меня ищешь?» Этот вроде бы ничего не потерял, да? Только… себя самого!

Посмотри на себя. Сидишь вся в соплях, хнычешь и сохнешь по какому-то незрелому юнцу в далекой Аризоне, который не понял, какой трофей был у него в руках, какое сокровище. Который хотел изменить тебя, превратить в кого-то другого. Который оставил тебя на растерзание школьным волкам. Стащил твое сердце, а сам даже… не пригласил на Бал Фукьерий! Тебе тут что-то еще не ясно? Эй, тук-тук! Дома кто-нибудь есть? У тебя вся жизнь впереди, а ты только и делаешь, что с тоской оглядываешься. Давай, дорогая, взрослеть. Не все в этом мире, знаешь ли, преподается на домашнем обучении.

С уважением,

Твоя личность согласно Свидетельству о рождении —

Сьюзан Карауэй».

13 марта

Это правда, конечно же. Каждое слово – правда.

Только не вся. Автор письма забывает, как ты смотрел на меня в столовой тогда, в первый день. И как ты вспыхнул, когда твой друг Кевин спросил: «Почему он?» – а я ущипнула тебя за мочку уха и ответила: «Потому что он милый». И как ты трогательно общался с моей крысой, хотя она наводила на тебя ужас. И как ты светился от гордости за меня, когда я выиграла конкурс ораторского искусства в Финиксе. И насколько – не знаю даже, как это объяснить, а ты? – мы подходили друг другу.

Понятное дело, ты не идеален. А кто идеален?

Разумеется, в словах Сьюзан есть здравый смысл. Но моему сердцу наплевать на здравый смысл. Оно никогда не задается вопросом «Почему?», только – «Кто?»

14 марта

Сегодня я снова, уже во второй раз, заезжала на кладбище. Уже опускался сумрак. Того человека – Чарли – там не было. Я бесцельно бродила по извилистым дорожкам. Лунный свет и могильные камни. И вдруг мне пришло видение. Я стояла на кладбище своего прошлого. Под каждой плитой покоились воспоминания – мертвые, безвозвратно прожитые дни. День Волшебной Пустыни. День, когда мы последовали за Той Женщиной в торговом центре и придумали Ее Жизнь. День, когда мы Впервые Соприкоснулись Пальцами – Тайный Знак Любви Старгерл и Лео.

Каждый вечер я укладываюсь спать на кладбище воспоминаний. И лунный свет укутывает меня саваном.

15 марта

В повозке счастья осталось два камешка.

16 марта

Я ненавижу тебя!

17 марта

Я скучаю по тебе!

18 марта

Я ненавижу тебя!

19 марта

Я люблю тебя!

20 марта

Я ненавижу тебя!

21 марта

ЛЕО!

22 марта

Посмотри, что ты наделал. Из-за тебя я проворонила начало весны. Она наступила вчера, но я с таким самозабвением кисла по тебе, что не заметила. И сегодня, наверное, оставалась бы в неведении, если бы не получила письма от Арчи. Он спрашивает, встречала ли я рассвет 21 марта. Раньше мы с Арчи вместе ходили в пустыню встречать рассвет в день весеннего равноденствия (21 марта), летнего солнцестояния (21 июня), осеннего равноденствия (22 сентября) и зимнего солнцестояния (21 декабря). Разливали по пластиковым кружкам зеленый чай и чокались ими, чтобы отметить новый сезон.

Вчера солнце стояло точно над экватором. Светлая половина суток стала длиннее темной. Зима уступила место весне. Теперь с каждым новым витком Земли вокруг нашего светила день станет отбирать у ночи по нескольку секунд. Рутинное дело Вселенной. Почему же меня это всегда поражает?

23 марта

Вчера вечером папа сказал мне: «Ложись спать пораньше», и всё. Ничего не объяснил. А я и не спрашивала, потому что поняла. Так и вышло: в полночь он меня разбудил, и через полчаса мы уже поедали булочки с корицей и пили кофе в закусочной «Риджвью». Я понимала, к чему все это. Папа обратил внимание на мое настроение. И решил как-то меня взбодрить. Он уверен, что решить любую проблему можно, развозя молоко.

Ты, наверное, не понял?

Папа теперь молочник. После пятнадцати лет работы начальником службы технического контроля в «Майкатроникс» он почувствовал себя изнуренным и опустошенным. Увольняться, правда, все равно не собирался, но мама заставила, после того как на вопрос, чем бы он хотел заниматься, папа ответил: «Всегда мечтал развозить молоко».

Так что мы загрузились продуктами под завязку на складе и отправились по обычному пятничному маршруту. Когда завернули за угол у магазина «Вава»[6], наши фары выхватили из темноты лицо с широко открытыми от неожиданности глазами. Лицо мальчика, копавшегося в мусорном контейнере. Мгновение спустя мы пронеслись мимо.

– Видела? – спросил папа.

– Видела, – отозвалась я.

То лицо еще стояло у меня перед глазами – знаешь, как бывает: картинка остается на сетчатке глаза сразу после того, как отведешь глаза от солнца.

Пятничный маршрут папиного молоковоза проходит по южной части округа. Стройки. Фермы. Одинокие жилые дома вдоль извилистых проселочных дорог. Никаких светофоров. Никаких машин. Только тьма с островком света от наших фар и дребезжание стеклянных бутылок в подставках за спиной.

Клиенты часто оставляют молочнику записки. Прилепляют их скотчем к дверям или, перехватив резинкой свернутые в трубочку, оставляют на верхней ступеньке перед домом в пустых контейнерах для бутылок. Кто-то каждую неделю заказывает одно и то же, кто-то меняет заказ. Иногда родители дают писать такие записки детям. К примеру:

«Дорогой дядя молочник,

пожалуйста, оставь нам

1 галлон[7] обезжиренного,

кварту[8] шоколадного,

две упак. Творога

и 1 дюжину яиц.

Мой кот Мурфик очень любит ваше молоко!

С любовью,

Кори».

Я и раньше ездила с отцом на пятничный развоз – и теперь не могла дождаться, когда мы доедем до одного особенного дома. Он должен быть в самом начале маршрута: Уайт-Хорс-стрит, № 214. Семья Хаффелмейеров, пожилой пары. Они каждую неделю берут по кварте пахты и шоколадного молока. Их заказ папа всегда заносит в дом. Дело в том, что Хаффелмейеры никак не могут забыть старые времена, когда жизнь была безопасней, никто и никогда не запирал входные двери, а молочники проходили в жилище и ставили привезенные продукты в холодильник. И Хаффелмейеры не собираются меняться. На Уайт-Хорс-стрит, 214, время застыло в 1940-х. Мы просто заходим внутрь, даже без звонка. Папа зажигает маленькую настольную лампу под абажуром с бахромой. Стараемся вести себя как можно тише. Пока отец возится на кухне, я люблю постоять и порассматривать фотографии. В гостиной и столовой, наверное, сотня семейных портретов, не меньше. Я прослеживаю их «в развитии», от черно-белых моментальных снимков (молодожены, он – в военной форме времен Второй мировой, она – в цветастом платье и шляпке с широкими полями; стоят рука об руку перед колесом обозрения) до цветных кадров, изображающих пожилых супругов, окруженных детьми, внуками и, судя по всему, правнуками.

Наверное, Лео, кто-то сочтет это странным и даже неприятным – красться по чужому дому в четыре утра, но на самом деле это не так. Это чудесно. Это – все равно что приоткрыть завесу, разделить с кем-то часть его жизни. Хаффелмейеры словно говорят нам: «Заходите, рассматривайте все, что захотите. Давайте познакомимся поближе. Мы сейчас спим наверху. Но, пожалуйста, не стесняйтесь – побродите по нашим сновидениям и воспоминаниям. Мы вам доверяем. И кстати, не забудьте забрать пустые бутылки».

А час спустя мы оставили творог и апельсиновый сок на кухне у Дентов – они еще старше Хаффелмейеров. Потом папа повернул на восток, прямо к серебристо-серому горизонту. Начинался новый день. Мы к тому моменту почти и словом не обмолвились. А после потихоньку разговорились, хотя беседа все равно то и дело обрывалась, шла пунктиром, а грохот молоковоза, передвигавшегося между местами назначения, от одного клиента к другому, заглушал наши голоса.

– Итак…

– Итак…

– Тебе грустно в последнее время?

– Скорее горестно.

– У тебя осталось всего два камешка?

– Ты заметил.

– Лео Борлок?

– Лео Борлок.

– Никак не забудешь?

– Никак.

– Он того стоит?

– Не знаю. Кажется, да.

Папа кладет свою руку на мою:

– В одном ты можешь быть уверена.

– В чем?

– Не в чем, а в ком. Во мне.

Я улыбаюсь:

– Знаю.

– И в маме.

– Знаю.

Когда мы повернули к дому, на игровые площадки начальных школ уже высыпали дети – началась большая утренняя перемена.

24 марта

Остаток вчерашнего дня я провела в более или менее нормальном состоянии. Слонялась по дому. Навестила с Пусей Бетти Лу. Но когда я осталась одна и пришла пора укладываться спать, переживания вернулись.

Мне снова приснился сеньор Сагуаро. На сей раз он молчал. И рта на нем я не заметила – только потом поняла, что этот о́рган у него – с другой стороны. Я зашла ему за спину, а рот переместился на «лицо». Так и продолжалось: куда бы я ни смотрела, он «убегал», оказывался с другой стороны. Я безуспешно носилась вокруг старого кактуса в погоне за его ртом, потому что мне казалось: когда рот окажется в поле моего зрения, растение со мной заговорит.

Я исчезаю, Лео. Пропадаю. Исчезаю, как в Пусином фокусе, но только по-настоящему. Ибо что в тебе остается, когда ты теряешь любимого человека? Можно ли потерять любимого человека, не потеряв себя? Ищу вот Старгерл, тянусь к ней, а ее нет. Я – больше не я.

Сегодня снова ходила к грудам камней. У меня было предчувствие, что человек с шаркающей походкой там появится, и он появился. В той же вязаной шапке-«шлеме» мшисто-зеленого цвета, с помпоном, в том же синем бушлате, и так же гравий оползал под его ногами. Остановился прямо передо мной. Спросил: «Ты не меня ищешь?» и зашаркал от меня, не дожидаясь ответа. Я крикнула ему вслед: «Себя ищу! Вы не видели меня?» Но он шел дальше, а помпон качался туда-сюда…

27 марта

Сегодня я прогуляла уроки и весь день провела в своей комнате: писала, читала, фантазировала, вспоминала. Мама не возражала и ни о чем меня не спрашивала. В итоге из-под моего пера вышли три хайку и два списка. Хайку я, быть может, когда-нибудь тебе отправлю. Первый список.

Что мне нравится в Лео

1. Ты меня любил.

2. Тебе нравились веснушки у меня на носу.

3. Ты хорошо относился к моей крысе.

4. Ты любил Арчи.

5. Твоя застенчивая улыбка.

6. Ты шел за мной по пустыне.

7. Ты держал меня за руку при всех.

8. Ты предпочел Им Меня.

9. Ты заполнил камешками мою повозку счастья.

А вот второй.

Что мне в Лео не нравится

1. Ты меня бросил.

2. Сьюзан тебе нравилась больше, чем Старгерл.

3. Тебе не хватало смелости быть самим собой.

4. Ты предпочел Мне Их.

5. Ты опустошаешь мою повозку счастья.

29 марта

Остался один камешек.

30 марта

Лео! Не дай повозке опустеть!

1 апреля

Я обещала Пусе сводить ее сегодня в парк «Бемус». На первом же углу она сказала: «Хочу их надеть!» И указала на мои сережки в форме серебряных грузовичков для развоза обедов. Мама когда-то заказала их для меня у ювелира в Тусоне. Я сняла сережки и хотела было нацепить их ей на уши, но она заявила: «Я сама».

– Ладно. – Я протянула ей серьги.

И не успела оглянуться, как Пуся швырнула их в ближайший канализационный люк, подняла руки над головой и в полный голос выкрикнула: «С первым апреля!»

Ее так распирало от удовольствия и гордости за саму себя, что у меня просто язык не повернулся разочаровать ее. Но ты же меня знаешь, Лео, из меня плохая актриса. В общем, огорчения мне скрыть не удалось. Девочка прочла его у меня на лице. Глаза ее расширились, улыбка исчезла. Она потянула меня за палец и пискнула: «Ну, ведь первое апреля же?» Но я не смогла ничего из себя выдавить, только молча взирала на канализационную решетку.

– Я сделала что-то плохое! – прошептала Пуся и заревела.

Я обняла ее и успокоила. Как объяснить суть первоапрельского розыгрыша пятилетнему ребенку? Но я постаралась. Сказала: мол, главное, чтобы в конце тот, кого разыграли, почувствовал облегчение и радость, поскольку все обернулось не так уж плохо, как ему сначала показалось. Судя по выражению Пусиного лица, яснее ей не стало. Но очень скоро я увидела, что девочка все прекрасно поняла – только, как всегда, по-своему.

Мы продолжили путь к парку «Бемус». По дороге я купила нам по пачке «Скиттлз». Стояло первое в этом году теплое воскресенье. Детская площадка представляла собой муравейник из ребятишек: они качались на качелях, карабкались по разным игровым снарядам, носились туда-сюда – только опилки, выстилавшие площадку, летели из-под ног. Пуся сразу заняла позицию у подножия горки для катания. Всякий раз, когда «приземлялся» ездок, она протягивала ему конфетку «Скиттлз» и поздравляла с первым апреля. Довольно скоро все дети, игравшие на площадке, выстроились в очередь к горке. Когда у Пуси «Скиттлз» закончились, она взяла мои.

Когда разошлись и они, мы собрались домой. Проходя мимо людей в парке, моя маленькая подружка не могла удержаться от нового акта благотворительности. Первому встречному она подарила ириску «Мэри-Джейн», завалявшуюся в кармане: «С первым апреля!» Второму – кусочек розового кварцита, подобранный у обочины. Третьему – пуговицу с надписью «ДУМАЙ». Еще одному – скрепку для бумаг. Всякий раз она выкрикивала: «С первым апреля!» и радостно хихикала. Получатели подарка чаще всего озадаченно улыбались в ответ.

После того как Пусины кармашки окончательно опустели, она сняла с пальца красное пластиковое колечко в форме крекера и отдала его. За ним последовала розовая резиночка с запястья. Когда приблизился очередной прохожий и девочка поняла, что подарки у нее совсем закончились, она даже запаниковала и потянулась за моей костяной подвеской, но я сказала: «Нет!» И вместо нее высыпала ей в ладошку мелочь из своего кармана. Пуся раздавала монетки по одной каждому, и я уже надеялась, что их нам хватит до ее дома. Но не хватило. Пуся избавилась от последнего цента и вновь сосредоточилась на подвеске-«ископаемой». Она подпрыгивала, протягивала ко мне руки и визжала: «Да-а-ай! Ну отда-а-ай!»

Я отдала. Минута – и его не стало, а девочка опять подбежала ко мне: «Старгерл! Еще!»

– Пуся, – говорю, – всё. Ничего у меня не осталось.

Я солгала. Одна вещь все-таки осталась. Крошечное бурое перышко сыча-эльфа. Когда-то я заметила, как оно зацепилось за стенку птичьего гнезда высоко на кактусе сагуаро неподалеку от моего Волшебного места в пустыне. И сняла его листом юкки[9]. После отъезда из Аризоны я повсюду носила это перышко с собой.

Пуся ринулась обследовать мои карманы. Я остановила ее. Дело в том, что по какой-то причине перо сыча-эльфа стало в моих глазах тобой. Нами. Старгерл и Лео. То, что я прикрыла карманы руками, вызвало подозрения у Пуси. Она поняла, что я лукавлю.

– У тебя что-то есть! – взвыла она и заплакала. Заплакала оттого, что ей нечего отдать людям.

Я в последнее время тоже много плакала. И тут вспомнила фразу Арчи, которую ты передал мне с его слов: «Когда звездные люди плачут, они роняют не слезы, а свет».

Пуся все тянула меня за рукав: «Да-а-а-ай!»

Отдать.

…Между прочим, что вообще делала в моем кармане та дурацкая мелочь? Ты ведь помнишь, как было раньше, Лео? Монетки никогда не задерживались у меня – стоило им появиться, как я тут же кидала их на тротуар, чтобы другие нашли.

Что случилось с той Старгерл?

Роняют.

Свет.

Слезы не вернутся тебе сторицей, а свет – да.

Я отдала ей перышко. И она тут же подарила его какому-то мужчине, который выгуливал собаку: «С первым апреля!»

2 апреля

Ну вот, Лео, я снова стала собой. Благодаря пятилетней девочке. Надеюсь, ты рад и ничего иного не хотел бы. В конце концов, признайся, это ведь тешит твое самолюбие? У тебя есть девушка, которая сходит по тебе с ума на расстоянии трех тысяч километров, рыдает при одном воспоминании о тебе, теряет аппетит, теряет себя и самоуважение – неплохой трофей для мужского эго, да?

Ты занял собой все мое пространство. Однако поскольку в моем настоящем тебя нет, я заглянула в будущее и не увидела там… ничего. Печально, правда? Да и глупо.

Ну ладно, надеюсь, тебе понравился этот сеанс удовлетворения твоего самолюбия, потому что он окончен и не повторится. То есть, конечно, мне будет не хватать тебя так же, как и раньше. И я буду каждый раз улыбаться при мысли о тебе. Я буду по-прежнему – хорошо, хорошо, повторю это слово опять – любить тебя, но даже ради этой любви я не откажусь от себя. Не могу хранить верность тебе, изменяя себе самой. Я как бы восстановила свое будущее. Если нам суждено быть вместе, то радуйся: ты получишь меня настоящую, целиком, а не какую-то раскисшую половинку.

По этому случаю я закачала в свою повозку лошадиную дозу счастья – сразу пять камешков! Теперь их там шесть.

И наконец-то весна завладела моим вниманием. Я снова желаю доброго утра желтым нарциссам.

И снова роняю на мостовую мелочь от сдачи.

А своим карманным бумажным деньгам я нашла новое применение. Наша местная газета называется «Утренний ленапе» (ленапе[10] – индейский народ, который жил когда-то в этих краях). Там есть раздел объявлений по рубрикам. Публикация трех строчек в течение трех дней стоит четырнадцать долларов. По большей части народ сообщает о распродажах частного имущества на дому и тому подобном.

Первое из моих объявлений появится в газете на следующей неделе, в понедельник, вторник и среду:

«Поздравляем Пусю Прингл,

которая лучше всех на свете

отмечает первое апреля!»

11 апреля

Сегодня произошло кое-что… одновременно тревожное и таинственное.

Пуся слегла с простудой, и я носила ей Корицу, чтобы та ее ободрила. И только вышла от Принглов, только села на велосипед, чтобы ехать домой, как услышала позади себя грубоватый голос: «Привет».

Это оказалась Эльвина. Наша милейшая Эльвина. Я остановилась.

– Привет, – говорю, – ну что, сегодня уже с кем-нибудь ругалась?

Она пропустила вопрос мимо ушей:

– Я иду домой с работы.

– Понятно.

Маленький пластиковый Винни-Пух у нее на шее протягивал ко мне руки и сиял широкой улыбкой – по контрасту с кислой физиономией над ним.

Эльвина ткнула большим пальцем в сторону жилища Бетти Лу.

– Эта женщина становится все более чокнутой.

– Миссис Ферн?

– Миссис Чокнутая.

Я спросила, что, собственно, случилось.

– Я оставила ей пончики на крыльце…

– Но сегодня среда, – прервала ее я, – мне казалось, ты разносишь их по понедельникам.

Она посмотрела на меня с явным отвращением.

– Если перестанешь перебивать, то все узнаешь.

– Извини.

– Так вот. Я точно оставила их ей в понедельник. К следующему утру они раньше всегда исчезали. Но вчера, во вторник, – она сделала паузу и посмотрела на меня как бы с вызовом: решусь я вставить слово или нет, – когда я проходила мимо, заметила: они все еще там. И сегодня – все еще на крыльце.

«Ну, естественно, – подумала я. – Пуся же болеет, поэтому и не могла занести пончики в дом. Надо было мне о них позаботиться. Глупо вышло».

Эльвина между тем продолжала:

– …Поэтому я решила позвонить в дверь. Та женщина подошла к ней с внутренней стороны, но не открыла. Я уж сколько кричала: «Откройте! Заберите пончики!» А она только визжала в ответ таким пронзительным голосом: «Не могу. Мне сегодня плохо!» «Да вам, похоже, всю неделю плохо», – отозвалась я, но даже не знаю, расслышала ли она.

(Тут я чуть не рассмеялась.)

– …Она продолжала пищать, мол, а ты не можешь просунуть их под дверь? «Ну, конечно, – отвечаю. – Вот только проедусь по кульку катком».

(Теперь я все-таки прыснула.)

– …А она… – Эльвина внезапно умолкла и метнула резкий взгляд через мое плечо. На ее лице последовательно отразились любопытство, удивление и гнев.

– Эй! – крикнула она куда-то мне за спину и сорвалась с места, чуть не сбив меня с ног.

Я повернулась и, посмотрев вдаль, заметила на крыльце у Бетти Лу мальчишку с белым кульком пончиков в руках. Завидев нас, он на секунду застыл на верхней ступеньке, а потом бросился бежать.

Эльвина преследовала его сначала по Рингголд-стрит, потом они оба скрылись за углом в аллее, но их крики доносились до меня еще долго. Наконец они стихли. Я собралась ехать домой, но тут девчонка, громко пыхтя, вылетела обратно на улицу и яростно указала пальцем на дом Бетти Лу: «Так тебе и надо, Чокнутая!»

В этот момент она стояла совсем близко от меня, но внезапно отступила сразу шагов на пять и сощурила глаза: «Это что?!»

Дело в том, что я успела достать Корицу из кармана и усадить на плечо.

– Моя домашняя крыса Корица.

– Ты держишь дома крысу? – Она искривила губу так, словно в нос ей ударил неприятный запах. Только Винни-Пух как ни в чем не бывало светился счастьем.

– Это лучшая ручная зверушка на свете, – говорю. – На, погладь ее.

Она опять ткнула пальцем – явно в меня, а не в Корицу.

– Знаешь что? Ты тоже чокнутая. – И Эльвина, решительно перейдя проезжую часть, продолжила свой путь, бормоча на ходу: – Все в этом городе чокнулись…

Я сделала небольшой крюк, завернула к Марджи, купила пончиков и отвезла их Бетти Лу. Мне удалось уговорить ее приоткрыть дверь настолько, чтобы я могла протиснуться внутрь. Мы мило поболтали и договорились: теперь, когда ей снова «будет плохо», она станет вывешивать за большим окном красную тапочку, а мы с Пусей будем начеку и сразу поймем, что в этот день Бетти Лу нуждается в нашей заботе.

Пока я была у миссис Ферн, перед моими глазами стояла фигура того мальчика у нее на крыльце. Это его лицо мы с папой видели, когда развозили молоко. Возле мусорного бака.

19 апреля

Рассвет.

Он не выходит у меня из головы с тех пор, как мы развозили молоко с папой. С тех пор как пришло письмо от Арчи. С тех пор как я вернулась к первой странице этого послания к тебе, которое грозит стать Длиннейшим в Истории Человечества, и перечитала первую фразу.

Поэтому я решила очищать разум на Волшебном холме регулярно, раз в неделю, на рассвете.

Нельзя сказать, что родители этому обрадовались. Им не особенно нравится, когда я ухожу из дома одна в кромешной тьме. С другой стороны, они ценят, что я серьезно отношусь к подобным вещам. Мы разработали план. Купили «воки-токи» – переносные рации, одну мне, другую маме. И фонарик для меня. Буду ходить на холм по четвергам. Начала с сегодняшнего дня.

Мама, кряхтя, выбралась из постели, уселась на крыльце и провожала меня взглядом до конца Раппс-Дэм-роуд. Заниматься этим, конечно, выпало ей, поскольку папа – молочник и к этому часу давно уже ушел на работу. Фонарик я не гасила, и мама не теряла меня из виду почти до самого шоссе № 113. Там я пересекла дорогу и уже через минуту стояла посредине Волшебного холма. Первым делом сообщила маме по рации, что со мной все в порядке. Было еще довольно темно, но небосвод с каждым мгновением становился светлее. Я села на старенький коврик из ванной, который взяла с собой, повернулась лицом к востоку, закрыла глаза и распалась на атомы. Через некоторое время по яркому блеску над веками я поняла, что солнце уже встало и пора уходить.

Возвращаясь домой, я ожидала застать маму клюющей носом на крыльце, но нет – она была свеженькой, как огурчик. Улыбнулась, обняла меня и говорит:

– За что мне такое наказание – жить в доме с двумя людьми, которые бродят где-то по ночам?

Мы посмеялись и разошлись по кроватям. Очень надеюсь когда-нибудь стать такой же хорошей мамой, как она.

23 апреля

Мне хочется оставить на кладбище пончик для того человека – Чарли, вдовца Грейс. Но я сомневаюсь. Не нарушу ли я его личное пространство? Только представь себе: Старгерл – и боится показаться навязчивой!

24 апреля

Ну, ладно, решилась. Сделаю что задумала. Купила у Марджи пончик. Сахарно-коричный. Сегодня ночью оставлю его у могилы Грейс, чтобы Чарли нашел его завтра, как придет. Надо будет положить кулек рядом с плитой, ни в коем случае не на нее!

25 апреля

Струсила.

26 апреля

Сдюжила. (Пончик пришлось купить свежий.)

27 апреля

После двенадцати была на кладбище. День теплый, чудесный. Воздух прямо благоухал. Он сидел в сером свитере. Шарф в красно-желтую клетку висел на спинке раскладного стула.

Я нареза́ла круги позади. Держалась на расстоянии. Белого кулька не было видно. «Значит, он взял!» – взволнованно думала я. Но потом заметила кулек за несколько надгробий от Грейс. Похоже, его никто не открывал. Более того, он валялся прямо под надгробием, словно Чарли с досады просто швырнул его туда. Возможно, даже пнул.

Назойливая, настырная, пронырливая, бесцеремонная, сующая всюду свой нос глупая хлопотунья. Вот кто я такая.

30 апреля

Попробовала снова.

1 мая

Тот же результат. На сей раз он забросил его еще дальше. Надо оставить эту затею?

4 мая

Мы с Пусей соприкасаемся пальцами – это наш тайный знак привязанности. Прямо как мы с тобой когда-то. И я с грустью размышляю о том, о чем рассказывал Арчи: пересмешники, возможно, «записали» в своих трелях и донесли до нас голоса вымерших птиц.

19 мая

Кизиловый фестиваль![11]

Он идет с понедельника, но сегодня – суббота, главный день фестиваля.

Сначала парад. Люди выстроились вдоль Главной улицы от центра до самого парка «Бемус». Музыкальные группы. Фаерщики. Танцевальные группы. Ребята из Малой лиги[12]. Клоуны на одноколесных велосипедах. Местные политические деятели из кабриолетов разбрасывают конфеты. Королева Кизила[13] и придворные дамы. Распорядительницей парада стала ведущая прогнозов погоды на телевидении.

Пуся охотилась за конфетами, снуя туда и сюда, словно огромная белая акула среди крошечных гуппи. Всякий раз, когда какой-нибудь трехлетка тянул ручку за лакомствами, она успевала ухватить их первой. Девочка набивала ими рот и карманы. Конец этому я решила положить, когда она приклеила себе на нос маленький «тутси-ролл»[14]. Выдернула Пусю из гущи событий, отлепила «тутси-ролл» и встряхнула ее за плечи.

– Послушай, ты ведешь себя как хрюшка и хулиганка. И между прочим, перечеркиваешь этим все хорошее, что совершила на первое апреля!

Она взглянула на меня, развернула ириску «Мэри-Джейн» и сунула ее в рот. Но весь остаток парада раздавала конфеты трехлеткам.

В парке «Бемус» собралась настоящая толпа. С продуктовых лотков торговали буквально всем – от сахарной ваты и шашлыков до пирожных, пирожков и, конечно, пончиков «от Марджи». Бросив пару монеток в специальные лотки, можно было выиграть металлическую золотую рыбку или получить предсказание судьбы в шатре у гадалки. Для маленьких детишек работали аттракционы, для прочих – «дом с призраками» и «открытый микрофон» на специальной эстраде в форме ракушки, где каждый мог спеть что хотел.

Повсюду группами бродили подростки. В жизни никогда не видела столько колец в губах и лиловых прядей сразу. Пуся чувствовала себя как в зоопарке. Она все тянула меня за рукава и шептала:

– Смотри!.. Смотри!

В какой-то момент я случайно взглянула на один из прилавков – с сахарной ватой, а также яблоками в карамели – и увидела того мальчика. Ну, у мусорного бака и с крыльца дома Бетти Лу. Кто-то как раз что-то заплатил, и продавец повернулся спиной в поисках сдачи. Мальчик же юркнул к прилавку, протянул руку, схватил яблоко в карамели и преспокойно двинулся дальше.

Я потянула Пусю за собой и пошла вслед за ним – не знаю точно, что я собиралась сделать, – но долго нам идти не пришлось, поскольку очень скоро раздался душераздирающий вопль, и народ бросился врассыпную. В воздухе зазвенели детские голоса: «Держи! Нападай!». Они раздались неподалеку, перед киоском «Ротари-клуба»[15] с хот-догами. Двое ребят катались по земле. Тот, что сверху, изо всех сил дубасил того, что снизу, методично впечатывая кулаки ему в лицо. Меня словно парализовало. Кажется, раньше я никогда не видела настоящей драки. До сего момента ситуация, в которой один человек бьет другого, оставалась для меня скорее сценой из книжки или фильма. Или из истории. Вот только уроки истории никогда не вызывали у меня приступов тошноты. Все закончилось очень быстро, буквально через несколько секунд: двое каких-то мужчин оттащили детей друг от друга, поставили их на ноги и стали удерживать за плечи, так как те рвались друг к другу.

Тот, что был снизу, оказался мальчиком. Белобрысым. Второй – Эльвиной. От носа и ниже лицо парня было залито кровью. Даже по светлым волосам стекал ручеек. Не уверена, но, возможно, это был один из троих, что кричали тогда возле пончиковой. Он вопил и плевался кровью в Эльвину, а она смотрела на него с такой ненавистью, какую мне никогда не приходилось видеть на человеческом лице. Даже в прошлом году в старшей школе Майки. Затем она сжала руку в кулак, поднесла его к голове парня и прорычала, оскалив зубы в каком-то жутком подобии улыбки:

– А ну, понюхай, сопляк.

Но мгновением раньше мое внимание привлекло нечто другое. Очевидно, новое, иначе я, уверена, заметила бы это раньше. Ноготь на ее мизинце – он стал каким-то иным, не коротким, не обыкновенным, не грязным и запущенным, как это часто бывает у детей. Он стал длинным. Розовым. Блестящим. Даже изящным. И вот этот красивый ноготь скрылся в сжатом кулаке.

Мужчины удерживали драчунов подальше друг от друга, но тут Эльвина словно вскрикнула: «Нет, постойте», вывернулась из рук своего «стража» (ну, почти вывернулась – запястья ее он не отпустил) и стала лихорадочно ползать по земле в поисках чего-то, пока не нашла. Она схватила это «что-то», поплевала на него, протерла краем рубашки и сунула в карман. Это был желтый улыбающийся Винни-Пух на черном шнурке.

В следующее мгновение весь этот кошмар сменился другим. Я осознала, что сжимаю ладошку Пуси. Опустила глаза. А та, наоборот, подняла на меня свои. Из них по щекам текли слезы. Нижняя губа дрожала.

– Ох, Пуся, прости меня, пожалуйста, – сказала я, схватила ее в охапку и побежала прочь.

До выхода из парка «Бемус» я не замедляла шаг. Девочка теперь только тихонько всхлипывала, прижавшись ко мне всем своим тельцем. Я хотела было поставить ее на ноги, но она не отцеплялась. Так что я просто пошла дальше, разговаривая с ней на ходу.

– Пуся, извини, это моя вина. Плохая Старгерл. Нельзя было допускать, чтобы ты это видела. А я думала только о себе и совсем забыла о своей лучшей подружке Пусе. Это не повторится.

– Обещаешь? – прорвался сквозь всхлипы ее тонкий, дрожащий голосок.

Я поцелуем «вытерла» ее соленые слезки.

– Железно.

Вскоре мы уже сидели рядом друг с другом на ступенях городской библиотеки.

– Эльвина злая, – сказала Пуся.

– Та еще штучка, – отозвалась я.

– Что значит «штучка»?

– Ну, в данном случае «вздорный человек». Горячий, раздражительный. Тот, кто не умеет себя сдерживать.

– Ненавижу Эльвину.

Я притянула Пусю к себе и посадила на колени.

– Не надо ненавидеть.

– Но я ее ненавижу. И твоего парня тоже. Потому что он тебя бросил.

Я рассмеялась:

– Его тоже не стоит ненавидеть. Никого не стоит.

– Ничего не могу поделать. Я обязана.

– Вовсе нет. Если начнешь ненавидеть хотя бы одного человека или двух, потом не сможешь остановиться. И очень скоро будешь ненавидеть уже сто человек.

– А сто миллионов?

– И даже сто миллионов. Маленькое чувство ненависти превращается в большое. Только растет. И поглощает остальные, ведь оно всегда хочет есть.

– Как Краица?

– Сильнее. И вот ты его кормишь, отдаешь ему на съедение новых и новых людей, а оно чем больше получает, тем голоднее становится. Его ничем не насытишь. Не успеешь оглянуться, как ненависть выдавит из твоего сердца всю любовь. – Я ткнула пальцем ей в область сердца, и Пуся невольно посмотрела на свою грудь. – Останешься ты в результате со злым сердцем.

Девочка взглянула на меня очень серьезно и покачала головой:

– Я не буду давать ей есть. Буду ненавидеть одну Эльвину.

Что ж, видно, мои образы не сработали.

– Знаешь что? – предложила я. – Перед тем как начать ненавидеть Эльвину, давай дадим ей шанс исправиться.

– Зачем?

– Возможно, что ее мучает одно сильное чувство.

– Какое?

– Я думаю, она рассержена.

Пуся подняла на меня глаза.

– Рассержена? На кого? На этого мальчика?

– Не знаю, – сказала я. – Может, на мальчика. Может, на что-то другое. А может, это просто болезнь роста.

– Болезнь роста? Что это такое?

– Это когда маленькая девочка становится большой девочкой. Иногда от этого бывает больно.

– И у меня так будет?

– Разве что капельку.

– И мне тоже захочется избить мальчика?

Я подняла ее и поставила на тротуар. Мы пошли домой.

– Очень надеюсь, что нет, – ответила я.

21 мая

Сегодня мы с Пусей сами себя пригласили на ужин к Бетти Лу. Причем явились к ней в середине дня, чтобы помочь хозяйке приготовить ее фирменное картофельное пюре с сыром и чесноком – точнее, чтобы Пуся могла лично растолочь картофель.

Мы с Бетти Лу принялись за чистку главного ингредиента, и она спросила:

– Ну, как прошел Кизиловый фестиваль? Хочу услышать всё в подробностях.

– Эльвина поколотила одного мальчика, – с ходу выдала наша маленькая подруга.

Бетти Лу повернулась ко мне. Я кивнула:

– Увы, это правда.

– Сильно ему досталось?

– У него кровь лилась по лицу, – опять вмешалась Пуся. – А я заплакала.

– Все закончилось быстро, – заверила я. – Их растащили.

– Эльвина – та еще «штучка», – сообщила Пуся.

Миссис Ферн грустно улыбнулась и покачала головой:

– Это точно.

– Я тоже хочу быть «штучкой», – заявила маленькая девочка.

Бетти Лу заключила ее в объятия и весело расхохоталась:

– Ты и есть штучка, моя храбрая крохотулечка. Ну, а теперь о фестивале. Как вам понравилась королева кизила? Красивая?

– Мне столько сладостей досталось! – не унималась Пуся.

– Да, красивая, – ответила я.

– А я вела себя, как хрюшка и хулиганка!

Бетти Лу понимающе кивнула.

– Королевой всегда выбирают красавицу, кого-то поэффектнее из старшеклассниц. Знаете, как это бывает… В пятницу она всего лишь девчонка в толпе учеников посреди школьного коридора. А в субботу – ап! – хозяйка веером «выпустила» пальцы из сжатых кулаков, – она уже пари́т над задним сиденьем сверкающего кабриолета, улыбается людям, машет рукой. Настоящая королева. Просто мечта.

Она глядела вдаль через окно кухни, словно вереница «майских королев» с кизиловых фестивалей минувших дней проплывала перед ее глазами.

– А потом я все конфеты раздала! – продолжала гнуть свое Пуся.

Бетти Лу улыбнулась, не отводя взгляда от окна:

– Между прочим, к вашему сведению, на одном фестивале я была придворной дамой.

Меня это удивило:

– Что, правда?!

– Ну да. Чтобы стать королевой, мне, конечно, не хватало красоты. Но очарования я лишена не была. – Она бросила на меня озорной взгляд и ухмыльнулась. – Хотите верьте, хотите нет.

– О, конечно, я верю! – быстро выпалила я, прежде чем реальный образ усталой женщины, сидящей по ту сторону стола в тапочках-носках, пурпурном халате и с седыми волосами, не вошел в противоречие с моим горячим утверждением.

– В те времена нас называли Весенними Цветами: «Королева и шесть ее Весенних Цветов». – Она высунула язык и издала утробный звук, будто ее тошнило. – Можете себе представить? Чудно́ звучит, по нашим временам. Но что, скажите, было делать? Как еще было назвать – Королевой и шестью гномами, что ли? Глупо все это, конечно. Но тогда, Старгерл, ты даже вообразить не можешь, насколько серьезно я отнеслась к своей роли. Ужасно серьезно. – Бетти Лу снова разразилась смехом. – Что уж там! Просто до неприличия серьезно, как говорила моя мама. В тот вечер, когда пора было идти спать, ей пришлось чуть ли не заставлять меня снять платье.

Хозяйка присела на краешек стола, огляделась – и вдруг явно ощутила себя уже не в кухне, а там, на параде. Она смеялась, махала, посылала воздушные поцелуи. Мы с Пусей зааплодировали. Бетти Лу вернулась в реальность и посмотрела на нас:

– Знаете, пока ты не искупался в лучах славы, не познал обожания публики – хоть на мгновение, – ты, считай, и не жил.

Хозяйка засуетилась вокруг плиты, а мои мысли обратились назад, к балу в старшей школе Майки, который, кстати, проходил почти в это же время год назад. Ты ни о чем не жалеешь, Лео? Например, о том, что не пошел туда со мной, не пригласил меня? Теперь тебе наверняка, и давно уже, известны все подробности. Чокнутая Старгерл явилась туда в коляске велосипеда «с шофером». Танцевала. Сначала одна, потом со всеми парнями подряд. И еще этот «Банни-хоп», под который я увела всех с освещенного фонарями теннисного корта куда глаза глядят – во тьму. Признаюсь тебе, Лео. До «Банни-хопа» я чувствовала себя хорошо. Веселилась, радовалась вниманию одноклассников. Твой образ и тот факт, что ты меня отверг, отошли на задний план моих мыслей. Но в темноте, куда мы удалялись от «острова» музыки и ярких огней, я все больше думала о тебе. И мне пришло в голову попробовать самой немножко поколдовать. Чем сильнее мы углублялись в ночь, тем настойчивее я желала – нет, я повелевала волшебным силам! – сделать так, чтобы руки у меня на талии (если я только протанцую сквозь мрак достаточно далеко и долго) превратились в твои.

Но, конечно, этого не случилось. Когда мы вернулись в луч света и я обернулась, человеком, идущим за мной, оказался Алан Ферко, а не ты.

Тем временем Пуся решила показать свой коронный фокус с исчезновением. Она всегда так поступает, когда чувствует, что ей не уделяют достаточно внимания. Она бесшумно и неподвижно, словно комнатный торшер, встала в углу и крепко зажмурила глаза – Корица, как обычно, сидела у нее на плече.

– А где же Пуся? – подмигнула мне Бетти Лу.

Я огляделась. Затем уставилась прямо в угол. И пожала плечами:

– Не знаю. Наверное, опять испарилась. Да еще и Корицу с собой забрала.

– Пу-уся? Ты здесь? – позвала миссис Ферн.

Из угла не раздавалось ни звука.

– И как ей это удается? – В голосе Бетти Лу зазвенело изумление.

– Это дар свыше, – предположила я.

– Как ты думаешь, она к нам когда-нибудь вернется? – забеспокоилась хозяйка.

– Конечно. Как только будет готова.

Бетти Лу с облегчением кивнула:

– Ну, хорошо. Тогда пока дорасскажи мне о Кизиловом фестивале.

И я все расписала ей в деталях – всех, какие только смогла вспомнить. Тем временем ароматы от жареной грудки индейки, а также от тофундейки[16] (да-да, я все еще вегетарианка) распространились по всему дому. И мне показалось, что из угла вдруг высунулся нос – высунулся ровно настолько, чтобы принюхаться.

Когда я закончила рассказ, Бетти Лу снова выглянула в окно. Потом обернулась.

– Как ты думаешь, я когда-нибудь увижу снова Кизиловый фестиваль? – Ее глаза блестели. – Скажи мне правду, Звездная девочка.

К моему горлу подступил ком. Мы сцепили руки через кухонный стол.

– Обязательно, – произнесла я и сама себе поверила.

Бетти Лу встала, чтобы проверить большую кастрюлю на плите.

– Ох-ох-ох. Пришла пора толочь картошку, а Великой Толкуши Пуси-то и нет. Не знаю, что делать.

– Я здесь! Я здесь! – Девочка материализовалась так стремительно, что Корица буквально чудом удержалась у нее на плече. – Сейчас все растолку! – И начала торопливо снимать обувь.

Пришлось долго уговаривать ее отказаться от идеи мять картошку ногами (ей как-то попалась на глаза картинка, где виноделы топчут ступнями виноград). И еще примерно столько же – чтобы отказаться от идеи доверить это дело Корице.

Наконец картошку худо-бедно растолкли, и ужин был съеден. Я отвела Пусю домой. Последним, что она сказала, обняв меня на ночь, было:

– Я сама хочу устроить фюстибаль!

26 мая

И, собственно, сегодня у нас проходил Пусин фестиваль.

Как и Кизиловый, открылся он парадом. Ведущим-распорядителем Пуся назначила Корицу, а себя объявила Главной Королевой. Одеяние она себе соорудила из кухонных полотенец, завернувшись в них, – оно казалось ей шикарным. Еще девочка нацепила туфли своей мамы на высоких каблуках, а в волосы сунула белую пластмассовую расческу, которую назвала короной. Я везла ее за собой в маленькой деревянной повозке. Пуся милостиво улыбалась и махала рукой толпе на Рингголд-стрит (состоявшей примерно из десяти родителей соседских ребятишек). Ведущая-распорядительница восседала у нее на плече.

Сопровождала королеву свита из трех человек. Пешком – для них повозок не нашлось. Двумя из них были маленькие девочки-соседки, третьим – черный лабрадор по имени Роско. Я сказала Пусе, что он – кобель, мальчик, но ее это не смутило. Роско облачили в розовую балетную юбочку с кринолином.

Еще в параде приняли участие: мальчик с домашней черепашкой, малыш на трехколесном велосипеде, маршевый оркестр (двое десятилеток, игравших на губной гармошке и казу[17] соответственно, но по большей части валявших дурака), Дарт Вейдер[18] с метр ростом, бабушка, державшая за руку кроху с широко распахнутыми глазами, и подросток, который показывал трюки на скейтборде.

Когда мы миновали один квартал, королева объявила: «Парад окончен!» – и все отправились к ней домой праздновать дальше.

Развлечений и мероприятий нас ждало хоть отбавляй: распродажа выпечки, предсказания гадалки, игра в орлянку, гонки на коляске. Естественно, киоск с лимонадом. А я даже дала небольшой концерт на укулеле.

Ведущей-распорядительнице захотелось в какой-то момент немного вздремнуть в велосипедной корзине, но куда там – бесконечные потискивания и поглаживания маленькими детскими ручонками не давали ей уснуть.

Не сомневаюсь, что это представление от начала до конца смотрела Бетти Лу – хоть нам ее и не было видно.

Праздник был в самом разгаре, когда вдруг на тротуаре перед домом я заметила его. Лицо из мусорного бака. Мальчик с крыльца Бетти Лу. С яблоком в карамели.

Он разговаривал с продавщицей лимонада, которой, собственно, являлась сама Главная королева. Они самозабвенно, без умолку болтали. Она налила ему чашку лимонада, он бросил десятицентовик в кассу (то есть в Пусину миску из-под мюсли с нарисованным на ней слоненком Бабаром[19]). Я не сводила взгляда с его рук, ожидая, что одна из них скользнет в миску и вытащит оттуда, сколько пожелает хозяин. Интересно, парень болтает с Пусей специально, чтобы отвлечь ее внимание? И как только она отвернется, он схватит всю миску и будет таков, как в случае с пончиками и яблоком в карамели? Но нет – они просто говорили, говорили – и всё. Мальчик оживленно жестикулировал, рассказывая какую-то историю. Королева смеялась от души и что-то отвечала. Вообще-то, казалось, им вместе так хорошо и интересно, что я даже ощутила внезапный укол ревности: Пуся – моя Пуся! – легко и быстро поддалась чарам новой в ее жизни личности.

Меня так и подмывало подбежать к ним и «восстановить себя в правах». Заставить девочку показать ему, кто на самом деле ее лучшая подружка. Но я колебалась. Я ведь трижды видела, как он ворует (или все-таки дважды? Можно ли украсть что-либо из мусорного бака?), – так, наверное, парень запомнил меня не хуже, чем я его! Однако когда он оторвал взгляд от прилавка с лимонадом и случайно посмотрел на меня, не похоже было, что он меня узнал. Черные волосы лезли ему в глаза и курчавились за ушами. Кожа была такого цвета, словно его поджаривали на солнце в аризонской пустыне. И даже на таком расстоянии было видно, какие голубые у этого юного создания глаза.

Он достал из кармана темные очки – несомненно, стибренные в каком-нибудь магазине, – и надел их. Пуся сейчас же вскинула руки. Я услышала, как она закричала: «И мне! И мне!» Мальчик надел их на нее. «И она ему позволила, – отметила я. – А мне не дала надеть на нее сережки». Королева повернулась и задрала голову к солнцу.

– Пуся! – окрикнула девочку я.

Но мальчик тут же среагировал сам – нагнул ее личико вниз, стянул с носа очки и стал отчитывать за то, что она вот так неосторожно смотрела прямо на солнце. Я возмутилась. «Эй! – хотелось мне крикнуть, – отчитывать ее – моя привилегия!»

Тут его рука скользнула вперед. Пуся пожала ее. Мальчик стал прощаться. «Только не обнимай ее», – мысленно взмолилась я. Он водрузил ей руку на голову и потрепал за волосы. Она засмеялась. Он пошел прочь по улице.

Я последовала за ним.

Зачем – до сих пор толком не знаю. Я держалась на два квартала позади, шла по другой стороне улицы.

Идти пришлось долго, обратно через весь центр города, мимо пончиковой «У Марджи» и пиццерии «Ди-Лайт», мимо кинотеатра «Колониальный» и редакции «Утреннего ленапе», мимо закусочной «Голубая комета» и отеля «Колумбия». Перешли мост через канал. Добравшись до рынка свежих продуктов «Продьюс-джанкшн», мальчик свернул на парковку. Перед дверью в павильон были выставлены ящики с фруктами и овощами. Быстрым шагом пройдя мимо них, он прихватил два лимона и направился вниз по Канал-стрит. Один лимон сунул в карман. Второй – разломал на две части и принялся посасывать одну из них. У меня от одной этой картины рот заполнился слюной. Я ускорила шаг. Парень в своих темных очках выступал важной, даже самодовольной походкой, посасывал лимон и сплевывал косточки на мостовую с таким видом, словно весь мир у него в кармане. Во мне закипала желчь. Расстояние между нами сократилось примерно до шести метров, когда он вдруг повернул к небольшому серому зданию из шлакоблока на берегу канала. Над входом красовалась написанная от руки вывеска: «У Айка. Ремонт велосипедов и газонокосилок». Сам Айк копошился снаружи, яростно дергая за шнур газонокосилки и чертыхаясь оттого, что та никак не заводится. Мальчик обогнул здание и взобрался на две ступеньки к задней двери.

– Эй! – крикнула я.

Он поднял взгляд. Рука его уже лежала на дверной ручке. Парень молчал, просто ожидая, что будет дальше. Даже солнечные очки не снял. И чем дольше он так стоял, тем сильнее мне становилось не по себе от того, что мальчик мог смотреть мне в глаза, а ему – нет.

Я подошла ближе.

– Зачем ты стащил эти два лимона? Почему ты воруешь?

Ответа не было. Лицо не дрогнуло. Мне вдруг стало ясно, что, если сейчас сорвать с него очки, я наткнусь на два холодных голубых камня в глазницах. Он отшвырнул одну половинку лимона в сторону, а другую целиком запихнул в рот. Погоняв ее между щеками и поджав губы, парень вдруг «выстрелил» косточкой прямо в меня. Она отскочила от моей груди. А он все стоял и жевал. И перед тем как открыть дверь и войти, кажется, скривил губы в легкой усмешке.

28 мая

Наконец я узнала имя того мальчика, лимонного воришки. Его зовут Перри. По мне, так оно ему совсем не подходит, но именно так он представился Пусе. И еще рассказал, что теплыми ночами спит на крыше. И рыбачит в канале. А еще иногда плавает в нем, хотя это запрещено.

Все это Пуся сообщила мне за обедом в «Голубой комете». Причем платила она – ну, частично, во всяком случае. Девочка сама настояла на том, чтобы потратить всю выручку от фестиваля, 11 долларов 27 центов, пригласив меня на обед.

– Ну, – говорю, – а что он еще рассказывал?

Она слизнула кетчуп с палочки картофеля фри.

– Не помню. Так, болтал.

– Я видела, ты смеялась.

– Ага. Он забавный.

– И милый?

– Угу.

Закончив облизывать одну дольку картофеля, Пуся приступила к той же операции со второй.

– Слушай, если тебе нужен только кетчуп, зачем ты заказала картошку? – спросила я.

Она вздохнула, всем видом показывая, сколько со мной нужно терпения.

– Глупая, ведь кетчуп нельзя просто пить.

Мы немного побродили по центру, а потом заглянули к Марджи за десертом на полдник. Пуся взяла простой пончик с цветной посыпкой, а я – с шоколадной глазурью. Только мы сели, как в пончиковую с шумом ворвалась Эльвина.

– Привет, чокнутая, – помахала она мне, – на чем сегодня заморачиваемся?

– Она будет тебя бить? – прошептала Пуся.

– Не думаю, – так же тихо отозвалась я.

– А меня?

– Никого она не будет бить. Расслабься. Ешь пончик.

Эльвина отнесла учебники в подсобку и вышла оттуда с веником.

– Ты же не собираешься тут весь день просидеть над одним несчастным пончиком, а?

– Может, и собираюсь, – сказала я. – Что-то не так?

Кажется, я даже слегка оскалилась. И тут же почувствовала, что Пуся рядом поднялась во весь рост.

– Да! У тебя тик-так?! – вот она точно скалилась во весь рот.

Красно-синие сладкие «брызги» посыпались с недоеденного пончика, которым моя подружка замахала перед носом у Эльвины.

Та застыла с каменным лицом, а затем вдруг стремительно и ловко, совсем как тот лимонный воришка, выхватила полпончика у Пуси и запихнула себе в рот.

– Марджи! – взвыла Пуся. – Она украла мой пончик!

– Видит бог, – отозвалась Марджи из-за прилавка, – все вы трое – просто вздорные несмышленыши, и больше ничего.

Она взяла со стойки еще один пончик с цветной посыпкой и запустила им в нашу сторону.

– Вот вам. А теперь заткнитесь и ведите себя тихо, а то всех выкину за дверь.

Я поймала кондитерское изделие на лету и отдала Пусе, которая показала Эльвине покрытый сладкими бусинками язык. Та принялась подметать пол.

Однако, покончив с этим делом, Эльвина вернулась и села за наш столик.

– Ты мне не нравишься, – выпалила Пуся.

– Пуся, не груби, – осадила ее я.

Но девочку понесло:

– Когда подрасту, сразу тебя побью.

Эльвина – с каменным, как всегда, лицом – взглянула на нее через стол. За те уже несколько месяцев, что мы знакомы, я ни разу не видела, чтоб она улыбалась. И все же… все же там, под этой оболочкой – глубоко в глазах, в уголках губ, – скрывалось что-то более мягкое, что-то маленькое и застенчивое. Ладонь ее медленно сжалась в кулак, так же медленно поползла через стол и остановилась в нескольких сантиметрах от Пусиного носа. Пуся изо всех сил скосила глаза, следя за этим движением. Где-то в глубине кулака сверкал изящный розовый ноготь на мизинце.

Пуся отпрянула – однако лишь для того, чтобы спасти свой пончик: руку с ним она завела за спинку стула. Эльвины девочка не испугалась. Глазами они пожирали друг друга с близкого расстояния, но в них не было ни страха, ни ненависти. Взгляды их казались скорее испытующими, чем враждебными. Пуся медленно наклонилась вперед, и ее лицо снова оказалось прямо перед кулаком противницы. Затем разинула рот так широко, как только смогла, и, по-прежнему глядя Эльвине прямо в глаза, медленно и легонько сомкнула зубы на костяшках ее пальцев. Та не отдернула руку. А Пуся не стала больно кусать. Между ними происходило нечто, мне не понятное, и это «нечто» придавало моменту особую остроту. Я бросила взгляд на Марджи. Та тоже наблюдала за этой сценой с открытым ртом. Кофейник в ее руке застыл в воздухе над чашкой.

Наконец окрик хозяйки разрушил наваждение:

– Эльвина! За работу!

Та схватила веник и зашагала на кухню, расположенную в задней части помещения.

31 мая

Когда я попыталась очистить разум, ни кусочка моего естества не испарилось и на атомы я не распалась. Все из-за каменного взгляда тех голубых глаз за темными очками и лимонной косточки, отлетевшей от моей рубашки. В общем, провалилась я по элементам небытия – сегодня, во всяком случае.

4 июня

Поход:

Прыжок девы

Здесь стояла девочка ленапе.

По легенде, ей всего тринадцать.

С этого обрыва видно

сталелитейный завод, его руины,

Революции времен.

Пушку лучшую отлили

Джорджу Вашингтону здесь.

Но тогда здесь только

Лес звенел,

Скалы высились, быть может.

Здесь стояла девочка ленапе —

И отсюда спрыгнула с обрыва.

Бросилась – так будет

Поэтичней.

И разбилась юная ленапе.

Ей ее отец с любимым

Не дал обвенчаться.

Вот мне интересно:

Как она – сначала разбежалась

Иль шагала медленно к обрыву?

Может быть, стояла на краю?

Если вдруг она стояла —

Что же думала ленапе?

То, чего ждала малышка, —

Может, отклик мира?

Может быть, она давала

Шанс последний миру —

Жизни, времени, удаче?

Ха! Еще раз ха!

Видит Бог, во сто крат легче

Ход планет переменить,

Чем его, отцову, волю.

Ух! А вниз она смотрела?

Страшно было ль оттого ей?

Что же там она узрела?

Может, мальчика лицо?

Лик любимого?

Будто он ее зовет?

Может, вместе представляла

Их бегущими по лугу?

По ковру дикой моркови,

Трав, цикория цветов?

Может, имя парня

С губ ее слетело

В миг последний?

Иль кричала в голос

Имя это с высоты обрыва,

Чтобы мир услышал

Весь?

Вдруг я ясно осознала:

Вниз не глянула ленапе.

5 июня

Год домашнего обучения закончился!

Чтобы отпраздновать это, ровно в полдень я встретилась с тобой в торговом центре выпить смузи. Разумеется, бананово-клубничный. Твой любимый. Мы сели за дальний столик, потягивали напитки и болтали. Я тебе сообщила последние новости о Пусе. Ты расписал, как идут дела у твоего друга Кевина, моей подруги Дори Дилсон и нашего друга Арчи. Сказал, что с нетерпением ждал летних каникул. Что подал документы сразу в несколько колледжей в Пенсильвании, поскольку теперь знаешь: я живу здесь. Что думаешь обо мне постоянно. Что ходишь иногда в наше Волшебное место в пустыне, снимаешь ботинки и сидишь там точно так же, как мы сделали это впервые. Только ты не медитируешь. Тебе вовсе не интересно стирать собственную личность, а также мою. Как раз наоборот. Ты закрываешь глаза и начинаешь вспоминать. Ты сосредотачиваешься и вспоминаешь все так четко и ясно, как никогда раньше не вспоминал, и очень скоро начинаешь понимать, чувствовать физически, что вот я там, рядом, сижу, скрестив ноги, улыбаюсь тебе, а между нами снует Корица. Ты насыщаешься мной, осязаешь меня. Ты заново переживаешь время, проведенное нами вместе. Ты счастлив. Но когда открываешь глаза, настроение твое меняется, и теперь тебе грустно – оттого, что на самом деле меня там нет. В такие моменты тебе сильнее всего меня не хватает. Просто отчаянно.

Пожалуйста, Лео, скажи мне, что все это я не просто себе нафантазировала. Что хотя физически мы далеко друг от друга, хотя наши тела находятся в разных штатах, у наших звездных сущностей по-прежнему общее Волшебное место. Подтверди, что сегодня, прямо сейчас, около полудня (по восточному времени), ты почувствовал нечто очень странное: едва ощутимый холодок в груди… сердце забилось чуть сильней… на языке на мгновение появился клубнично-банановый вкус…

Скажи, что в этот миг ты прошептал мое имя.

12 июня

Мой сон в минувшую ночь: мы развозим молоко. В подставках дребезжат бутылки. Свет от фар колышется в темноте. И вот… там кто-то есть, в мусорном баке… зарылся головой прямо в него, копается, разгребает… вдруг поднимает голову, и глаза у него сверкают, как у застигнутой врасплох лисицы… но это не тот мальчик, не Перри… это ты.

15 июня

У меня из головы все не идет тот Чарли с кладбища. Просиживает он там дни за днями. Разговаривает с Грейс. Вспоминает. Иногда забывается дремотой. Думаю, он не может смириться с фактом: всякий раз, когда он просыпается, – она там. Всякий раз, когда он приходит по утрам со своим алюминиевым складным стулом, – она там. Больше никогда не застанет он ее в погребе за поиском банки консервированных персиков. Или за случайной беседой на заднем дворе с соседкой, миссис Как-ее-там. Нигде он не встретит ее кроме как здесь.

Разве это не заставляет задуматься, Лео? Когда-нибудь, в далеком-далеком будущем, когда Млечный Путь перейдет на новый галактический виток, придет ли кто-нибудь к твоей могиле со складным стулом, чтобы навеки составить тебе компанию? Можешь ли ты представить себе любовь настолько сильную? А я – могу?

Наверное, моя идея с пончиком была в корне неверна. Откуда Чарли было знать, что в кульке? И что пончик предназначается ему? Скорее всего, он решил, что кто-то просто намусорил на кладбище; и он отшвырнул мусор носком ботинка от места Грейс.

Так что теперь я поступлю умнее. Есть у меня маленькая белая плетеная корзинка. Я купила три пончика, прикрыла их прозрачным полиэтиленом: пусть он сразу увидит, что внутри. Завтра утром я – в духе Пуси, чтоб никто не заметил, – рано-рано выскользну из дома и оставлю корзинку у могильной плиты.

16 июня

Он взял!

В полдень я доехала до кладбища на велосипеде. Ужасно нервничала. Снова принялась накручивать педали за его спиной. На расстоянии. Сначала я ничего не увидела. Потом сменила угол обзора – и вот, пожалуйста, стоит моя белая корзинка прямо на траве у его ног. Чарли клюет носом, подбородок клонится к груди. Чувство счастья переполнило меня настолько, что я даже тихонько воскликнула: «Ура!» перед тем, как укатить прочь.

18 июня

Новое объявление в «Утреннем ленапе». Не знаю только, читает ли он газеты. Мне пришло в голову, что имен лучше не упоминать:

«Каждый день

он к ней приходит,

говорит с ней

и засыпает с ней».

21 июня

Летнее солнцестояние.

Когда ты проснулся сегодня утром, дорогой мой Лео, солнце находилось точно в зените над Тропиком Рака. Севернее оно никогда в зените не бывает. Это самый длинный день в году. Отныне и до самого зимнего солнцестояния, 21 декабря, каждый новый день будет на пару минут короче предыдущего. А еще сегодня официально начинается летний сезон.

В общем, как ни посмотри, это праздник. Только не человеческий, не рукотворный, а природный. Ну, а кому охота отмечать праздник в одиночестве? Поскольку тебя рядом нет, я решила: «Ну, ладно, тогда к Пусе».

Когда на прошлой неделе я ей сообщила о предстоящем солнцестоянии, она сразу ответила: «Надо будет нарядиться!» Просто поразительно, как эта кроха всегда опережает мои мысли. Мы отправились в мастерскую моей мамы. Мама нырнула в груду отрезков и остатков от недавно сделанных ею костюмов, пришила одно к другому, третье к четвертому – и вуа ля: Пуся выглядит так, словно пролетела через радугу. Для себя же я выудила из шкафа то самое «лютиковое» платье, которое надевала на Бал Фукьерий. (Помнишь его? На тот самый бал, куда ты меня не пригласил.)

Встречать солнцестояние я решила, естественно, на Волшебном холме. Накануне Пуся осталась у меня ночевать. Моя мама рассказала ее родителям, что мы собираемся делать. То, что их дочка проведет ночь в другом доме, их не обеспокоило, разве что перспектива отпустить ее на улицу в полной темноте – даже недалеко и даже со мной – не вызвала особого энтузиазма. Так что маме пришлось подключить к делу папу.

– Он их отвезет на молоковозе, – пообещала она.

– А на работу не опоздает? – спросили Принглы.

– Это с ним время от времени случается. Но клиенты относятся к этому с пониманием. Бывают же стихийные бедствия. Форсмажоры. Снег. Гололедица. Истерика дочери.

– Ну ладно, – согласились родители Пуси.

Когда я одевала ее в 4:30, она была сонной и вялой, как тряпичная кукла. Мама, как всегда, вышла на крыльцо с «воки-токи» в кармане халата. Включив лампочку над входной дверью, я заметила, что над крыльцом наших соседей, семьи Кантелло, горит такая же.

Мы загрузили в грузовик Пусю вместе с ее маленькой деревянной повозкой – той самой, в которой красовалась на параде Главная королева, – и с грохотом покатили к Волшебному холму. Уже через минуту отец остановил свой молоковоз у края заросшего сорняками поля возле белого оштукатуренного домика, вытащил повозку и коврик для ванной, а я – сонную малышку. Мы пошли к середине поля. Почва под ногами, как всегда, бугрилась, но теперь, конечно, была мягче, чем зимой. Фонарик я решила не включать. Четвертинки луны и папы рядом было достаточно.

Папа поставил на землю повозку и встал рядом со мной лицом к горизонту, но было еще слишком темно, чтобы определить, где кончается небо и начинается земля. Потом он взял меня за руку. Развернулся к нам и дотронулся до Пусиного лица. Сгреб обеих в объятия и долго держал. Пуся, как бы зажатая между нашими телами, дышала так глубоко, что, казалось, из ее дыхания эта ночь и возникла. Я почувствовала папины губы на своих волосах. Напоследок он ласково сдавил мое предплечье и зашагал назад – туда, где вдалеке две красные точки света обозначали стоявший молоковоз.

Все так же впотьмах я села и взяла Пусю на руки, как младенца. Стала ее тихонько укачивать. Едва слышные звуки колыбельной, которую я напевала, сливались с шелестом наших соприкасающихся платьев. Когда мрак начал рассеиваться на востоке, я разбудила девочку: «Вставай. Наше солнышко тоже уже встает. Надо подготовиться к встрече». Я поставила ее на ноги и немного «погоняла» по полю взад-вперед, пока сон ее полностью не развеялся.

– И где же оно? – спросила Пуся.

– Уже на подходе.

Небо на востоке посерело. Очертания маленького белого домика стали четкими. Я указала в его сторону пальцем:

– Видишь? Смотри внимательно, ничего не упусти. – Я села верхом на повозку за ее спиной и продолжала шептать Пусе в ухо: – Видишь? Становится светлее, ночь уходит. Цвета меняются… смотри… смотри…

Больше я ничего не сказала. Мы молча следили, как небосвод из жемчужно-серого становится зеленовато-голубым… а потом… на сотню миллионов километров вдруг – разносится первый проблеск, туманный намек на луч, вспышка… ну же… пора! Тут я вскочила и побежала, ибо внезапно поняла, что смотрю не с той стороны, и от меня ускользает нечто, вероятно, даже более грандиозное, чем рассвет сам по себе. Я ринулась навстречу светилу. О Пусе не волновалась – она наверняка даже не заметит, что меня нет на повозке. Затем я резко развернулась, посмотрела назад и увидела… истинно подходящих слов для выражения того, что я увидела, у меня нет. Так что скажу просто и немудрено: увидела маленькую девочку на деревянной тележке. Ее платье играло всеми своими многочисленными цветами. Она наблюдала за восходом так, словно сегодня – Первый день творения и перед нею – заря создания мира. Шагая обратно к ней, я не чувствовала потребности повернуться и полюбоваться рассветом. Все, что мне нужно, я уже видела. Я подходила все ближе, но она сидела не шелохнувшись, пока наконец отблеск восходящего солнца в ее зрачках не увеличился по крайней мере вдвое.

Я вернулась на свое место в повозке за Пусиной спиной. Наполовину уже «рожденное» светило потеряло свою пылающую окантовку и оранжевый оттенок – теперь оно заливало восточную часть небосвода слепящей желтизной. Я подняла девочку и посадила ее к себе на плечи – самое подходящее место для приветствия солнышка. Бросив взгляд на край поля, я увидела, что молоковоз уехал. Мы немного погуляли туда-сюда по полю – уходить не хотелось ни мне, ни Пусе. Только солнечный диск, поднимавшийся все выше над горизонтом, намекал на то, что время все идет. Пока мы таким образом петляли, девочка трижды обратилась ко мне по имени:

– Старгерл!

– А?

– Это даже лучше, чем телевизор.

– Да.

– Старгерл!

– А?

– Солнце каждый день так делает?

– Да.

– Старгерл!

– А?

– Значит, каждый день оно воскресает. Каждый день – воскресенье!

В нарядах, специально приготовленных для Летнего солнцестояния, идти прямо домой было жалко. Поэтому я сообщила маме по рации, что мы отправимся длинным путем. Поначалу улицы были пустые, нам встречались только грузовики, развозившие тираж «Утреннего ленапе». Плотно спрессованные газетные листки, казалось, сами собой вылетали из автомобильных окон возле домов. К тому времени, когда солнце поднялось над каминными трубами, мимо с ревом стали проноситься школьные автобусы. Женщины в халатах и домашних тапочках тут и там открывали входные двери и забирали с газонов газеты. Мы приветливо махали каждому встречному. Интересно, что они о нас думают? Большая девочка везет за собой маленькую на тележке, обе наряжены, как на выпускной или свадьбу. Хочется надеяться, что для всех встреченных нами день начался с приятной нотки.

28 июня

Сегодня утром на Холме я не очистила разум – разве что так, слегка омыла. Все перевспоминала и даже перечувствовала волшебство прошлой недели, что отражалось в Пусиных глазах. Я прямо-таки ощущаю, как это чудо еще бродит по полю и ищет себе новых свидетелей.

29 июня

Получила сегодня письмо от Арчи. Очень по нему скучаю. Одно из самых дорогих воспоминаний моей жизни – как мы с Арчи сидим у него на заднем крыльце, раскачиваемся в креслах, глазеем на вершины гор Марикопас сквозь дым от его трубки (я обожала этот вишневый аромат, а ты?), и я битый час жужжу ему о тебе. Ты ему нравился – попробовал бы он у меня относиться к тебе иначе! – но даже тогда я замечала в нем некоторые сомнения относительно моего выбора парня для себя. Ты помнишь, как я была опечалена и раздавлена, когда никто не пришел встречать меня после победы на конкурсе ораторов? Так вот, это ничто по сравнению с разочарованием Арчи от того, как я променяла Старгерл на обыкновенную Сьюзан. Выражение, которое я тогда прочла в его глазах, возможно, вызвало у меня самое глубокое огорчение в жизни. Оно обозначило ее низшую точку. Надеюсь, мне больше никогда и никого не придется до такой степени расстроить. Но тогда он всю вину хотел свалить на тебя. Он думал, что это ты давил на меня и в итоге заставил изменить себе. Я его разубеждала, говорила – нет, это мой собственный выбор. Я, мол, уже большая девочка и сама знаю, что мне нужно, а что нет, и в том, чтобы бороться за популярность в школе, нет ничего зазорного. Арчи притворился, что понял и принял мою позицию, потому что очень меня любил, но он никогда так и не назвал меня Сьюзан. И никогда я не видела его таким счастливым, как в тот день, когда я объявила себя снова Старгерл.

К тебе, я думаю, он испытывает смешанные чувства. Ему самому хочется, чтобы ты ему нравился. И ты ему нравишься. То место, которое ты занимаешь в моем сердце, автоматически возвышает тебя в его глазах. И он понимает, что лучшая часть тебя тогда не сдалась без боя. С другой стороны, мне кажется, он до сих пор втайне винит тебя в том, что я предала себя. И не считает, что (это его собственное выражение!) ты «готов для меня». В письме Арчи пишет: он нарочно сбил тебя со следа, сказав, что мы переехали в Миннесоту, а не в Пенсильванию. Меня это рассмешило.

Еще он сообщает, что ты до сих пор посещаешь собрания Ордена Каменной Кости. И что он показал тебе мой «кабинет» у себя в сарае (я очень надеялась, что он это сделает). Что ты должным образом «впечатлился». И, кажется, был по-настоящему тронут. Так что, вероятно, ты не безнадежен, пишет он.

4 июля

Этот праздник[20] Карауэи и Принглы отметили вместе. Между нашими семьями теперь тесная дружба – благодаря дочерям. Мы сходили на парад. Мне больше всего понравились маршевые оркестры. Я и Пуся с перепугу заткнули уши и завизжали, когда мимо с воем сирен проезжали пожарные машины. Было очень жарко – и ни клочка тени рядом. Мистер Прингл захватил с собой пластиковую бутылочку с разбрызгивателем на горлышке и все время брызгал себе в лицо. Пуся от жары совсем не страдала, но из интереса все время выхватывала у отца бутылку, так что вода кончилась, когда не прошла еще и половина парада. Мистер Прингл даже разозлился.

Потом во внутреннем дворе у Принглов мы жарили на гриле курочку, хот-доги и вегетарианские бургеры, а поедали их на закрытой веранде с кондиционером. Не спрашивай, как он это сделал, но специально для меня мистер Прингл умудрился приготовить на гриле картофельное пюре.

Вечером смотрели салют на бейсбольном поле Американского легиона[21]. Мы с Пусей расположились на покрывале в позе бобслеистов в бобе и наблюдали, как в небе взрываются огни и разливаются разноцветные водопады. Во мраке вспыхивали тысячи обращенных к небу лиц людей, лежавших на пледах или сидевших на садовых стульях; тысячи ртов одновременно испускали восхищенный вздох, когда над ними вспыхивали крупные «мясистые» жемчужины и погружались в безмолвие между залпами из задранных ввысь орудийных дул. Похоже, там собрался весь город – за исключением Бетти Лу. Интересно, хоть в окно ей салют было видно? А еще я подумала о человеке в шапке-шлеме мшисто-зеленого цвета. И о Чарли, муже Грейс. И о Перри. Возможно, они тоже тут, смотрят в небо так же завороженно, как все остальные?

5 июля

Сегодня утром я взяла с собой на Волшебный холм не только фонарик, «воки-токи» и коврик, но и кое-что еще. А именно:

– веревку длиной 15 метров;

– колышек для крокета;

– большой тяжелый молоток;

– шпатель.

И вот что сделала: вбила колышек посредине поля. Обвязала вокруг него один конец веревки, другой протянула в восточном направлении и принялась ждать рассвета. Как только взошло солнце, я при помощи веревки провела идеально прямую линию между ним и колышком. Затем рядом с тем концом, что был обращен к светилу, воткнула в землю шпатель.

Ну что, догадался уже, зачем все это? Я сооружаю календарь. Как в Стоунхендже. Именно таким способом наши предки отслеживали свое положение во времени. Каждый четверг теперь стану зарывать новый шпатель (я купила целый набор в магазине «Все за доллар», они похожи на маленькие белые весла из резины). Осталось двадцать два четверга до 20 декабря, когда я вкопаю последний. К тому времени получится этакая арка из шпателей, четверть круга. Внешняя дуга арки по еженедельным замерам обозначит путь, пройденный восходящим солнцем над горизонтом – до 21 декабря, то есть до зимнего солнцестояния. Это будет самый короткий день в году, когда светило свернет с дорожки к северу и направится к югу. Тогда же начнется зимний сезон, но и летний в некотором роде тоже – ведь с 21 декабря день потихоньку, но неуклонно станет удлиняться.

Древним людям, однако, не верилось, что этот процесс будет повторяться из года в год. Они боялись, что светлое время может скукоживаться – пока совсем не исчезнет. Вот почему эти племена устраивали празднества в честь солнцестояний – чтобы уговорить Солнце повернуть вспять и вернуть свет.

Я собираюсь торжественно встретить зимнее солнцестояние. Приглашу массу народа. Может, мистическая составляющая этого праздника и улетучилась, но мне очень хочется поделиться со всеми чудом в глазах Пуси.

6 июля

Вот уже третий день температура не опускается ниже 32 градусов – самая настоящая тепловая волна. Причем здесь ее переносить тяжелее, чем в Аризоне. Неудивительно, что ты уехал из Пенсильвании. Здесь жара не просто обжигающая, а влажная. Ходишь все равно как в облаке из горячей овсянки. Сидишь – как на кипящем чайнике. И еще… ну да ладно, вижу, ты мне совсем не сочувствуешь.

В общем, сегодня я охлаждала себя в библиотеке. Сидела за столом, читала стихи Мэри Оливер[22] и вдруг краем глаза уловила какое-то легкое «летящее» движение и такой же легкий звук: «плим». С моего места был виден проход между книжными стеллажами до самого конца. Звук, кажется, донесся именно оттуда – из пространства между полками. И тут снова метрах в пяти от меня что-то пролетело между стеллажами (что-то похожее на лимонную косточку) и – плим! – ударилось в окно библиотечного зала. Долго гадать мне не пришлось: «Этот парень. Перри».

Когда спустя минуту раздался третий «плим!», я почувствовала: с меня хватит, с шумом захлопнула книгу и громко затопала по проходу. Он, скрестив ноги, сидел между полками на полу, загораживая дорогу, читал книжку и посасывал лимон. Я остановилась и уставилась на него сверху вниз. Сначала мне показалось: он просто демонстративно делает вид, что меня не замечает. Но секунду спустя в мысли закралось сомнение. Похоже, его захватило содержание книги. Рядом на полу лежала опустошенная кожура половинки лимона. Другая, у него в руке, совершала вращательные движения около рта.

Откровенно говоря, я удивилась, застав его не за комиксом, а за настоящей книгой. Ну, то есть не совсем настоящей. Очень уж тонкой. Обложку я не могла рассмотреть, и меня это взбесило: всякий раз, когда я вижу, как кто-то читает, мне просто необходимо узнать, что именно. Иногда, если дело происходит в поезде или в зале ожидания, я дохожу даже до откровенной грубости – изгибаюсь таким образом, чтобы все-таки рассмотреть обложку. Но вернусь к библиотеке.

– Я прекрасно вижу, что ты видишь, что я здесь стою, – сказала я.

Голова мальчика дернулась вверх, голубые глаза расширились – никто не сыграл бы застигнутого врасплох человека лучше.

– Ага-ага, «Оскар» тебя заждался, – добавила я.

– Че? – проговорил он, по-прежнему не снимая с лица маски удивления.

– Ладно, замяли. Ты опять плюешься косточками. И знаешь: одно дело – плеваться снаружи. Но здесь…

Он выстрелил изо рта еще одним «снарядом»: «Пту-у-у!»

– …библиотека. – Я пнула его в ногу.

Он тут же пнул меня в ответ. Это меня поразило. Было больно. Я выхватила у него из рук книгу. Это оказалась «Ундина»[23]. Пьеса французского автора.

Он выхватил ее у меня. Я изо всех сил постаралась испепелить его самым страшным взглядом, на какой способна, и тут же почувствовала себя очень глупо – опыт испепеления взглядом у меня небольшой. В любом случае эта попытка прошла даром, потому что парень тут же сунул нос обратно в книгу и всем своим видом вновь изобразил Персонажа, Которому Невдомек, что Рядом Кто-то Есть.

Я сообразила, что мне ничего не остается, кроме как развернуться и уйти. Так я сделала. Но тут же вернулась и уперла в него указующий перст: «А еще держись подальше от Пуси!»

Он опять не реагировал.

7 июля

Ну, скажу я тебе, «Ундина» – последнее произведение, какое я только могла бы себе представить в руках этого мальчишки. Это драма о девушке, которая не просто девушка, но еще вроде как русалка. Ее можно назвать волшебницей или колдуньей, но, по мне, в ней очень много человеческого. На все она смотрит глазами ребенка. Всегда счастлива, поет. Живет у пожилой пары в лесу у озера, и когда мимо проезжает рыцарь по имени Ганс, он кажется ей самым прекрасным существом из всех, кого она когда-либо встречала. Ей теперь ничего не нужно – только выйти за него замуж, жить с ним счастливо и умереть в один день. Но все оказывается не так просто. Ей приходится выйти в мир, который не понимает и не принимает ундин. В конце концов люди отвергают ее и изгоняют в пучину вод, из которых она когда-то вышла. Возлюбленный Ганс умирает на берегу. К счастью и по милости божией, его образ стерся из ее памяти, и позже, когда из воды она снова видит его тело, красота Ганса снова поражает ее воображение, и она восклицает: «Как бы я могла его полюбить!»

Почему он читал это? И зачем он вообще читал? Как он мог читать книгу, которая теперь, когда я тоже ее прочла, стала моей любимой?

9 июля

Пуся разбудила меня телефонным звонком и прокричала неистовым голосом:

– Скорее! У Бетти Лу в окне красная тапочка.

Десять минут спустя мы уже ворвались к ней в гостиную. Первым делом я сняла с основного окна тапочку-носок.

– Простите, – произнесла хозяйка, безвольно распростершаяся на диване, – я не хотела вас беспокоить. Иногда просто так тяжело…

– Не стоит, – сказала я, – ведь друзья и нужны, чтобы помогать пережить трудности.

Мы запретили Бетти Лу подключаться к работе самой, но разрешили давать нам указания, и, в общем, мы с Пусей – известные искусницы-кондитеры – умудрились, в конце концов, испечь целый противень печенья с шоколадной крошкой. Потом накормили миссис Ферн, расчесали ей волосы, помассировали ступни, почитали ей, спели, станцевали – и ко времени ужина она уже танцевала вместе с нами.

11 июля

Я тебе еще не рассказывала? У меня появилась работа. Сама я называю себя парикмахером садов. Я повесила объявление на окне «У Марджи» и еще разместила его в «Ленапе». Мистер Прингл на компьютере сделал для меня визитные карточки. На них стоит мой логотип: червячок в бейсбольной кепке с широкой улыбкой. В цветах я, конечно, не особенно разбираюсь, поэтому ни за что замысловатое не берусь. Просто помогаю с обычными делами в саду – полю грядки, поливаю их, выношу мусор. Да и беру недорого. Наверное, поэтому моими услугами пользуются. Поэтому – и еще из-за моей мегакрутой тачки. Я купила ее в хозяйственном магазине, нарисовала на одном борту своего червяка, а на другом – подсолнух.

Сегодня я работала у одной семьи, их фамилия Клеко. Миссис Клеко пригласила меня еще на прошлой неделе. Дом у них красивый, из серого камня, с большой верандой и желтыми маркизами по всему периметру, а вдоль улицы, на которой он стоит, высажены платаны.

Я сразу отправилась на задний двор, наполовину выложенный кирпичами, наполовину отданный под газон. Сад у них – самый красивый из всех, где мне до сих пор доводилось работать. Одни цветы чего стоят, а тут еще и изысканные зеленые заросли выше меня, небольшие каменные скульптуры (ребенок с книжкой, ангел-хранитель…), белая береза и пара остролистов, а через все это великолепие вьется дорожка из плитняка. Как я тебе раньше говорила, волшебные места нельзя создать, их можно только обнаружить, открыть – но сад Клеко близко подошел к тому, чтобы считаться волшебным местом.

Первым делом я собрала все пластиковые игрушки и разбросала их по траве. Наверняка здесь обитал маленький ребенок – точнее говоря, мальчик, если судить по танку и водному пистолету. Затем принялась избавляться от «мертвой натуры» (звучит жутковато, но означает – просто срезать погибшие уже цветы, чтобы растение могло направить всю свою энергию на живые). И вот рву я, значит, увядшие астры-рудбекии, как вдруг из дому доносится оглушительный вопль. За ним еще один. А потом голоса: «Я тебя убью!» – «Я все маме расскажу!»

Я задумалась, стоит ли зайти внутрь и посмотреть, что происходит, тем более что первый голос показался мне знакомым, но тут задняя дверь открылась, из нее вылетел маленький русоволосый мальчик в трусах с изображением Бэтмена и ринулся ко мне. За ним секунду спустя появилась – кто бы ты думал? Эльвина!

Мальчуган врезался в меня и сразу за мной спрятался, обнял меня, упер ухо мне в попу, а бедра обвил ручонками. Эльвина, узнав меня, тоже подошла вплотную.

– Что ты здесь делаешь? – рявкнула она.

– Ухаживаю за садом, – говорю. – А ты тут живешь?

Я вдруг поняла, что не знаю ее фамилии.

– Нет, ну что ты, – с издевкой ухмыльнулась она. – Я Златовласка[24]. Пробралась в дом к трем медведям и улеглась в кровать медвежонка!

Она потянула руки к мальчику. На одной из них я заметила кровь. Маленький ребенок изо всех сил обнял меня пальцами за талию. Эльвина пнула его ногой. Он взвыл и ответил ей тем же. Теперь взвыла она.

– Хватит! – закричала я и сама удивилась, как громко прозвучал мой голос в обычно тихом и спокойном месте.

Затем с трудом отцепила от себя мальчика и поставила его к себе лицом, гаркнув Эльвине:

– Брысь!

Она посмотрела на меня с ненавистью, но отступила.

– Это твой брат?

– Прыщ у меня на заднице, вот он кто!

– Это она прыщ у меня на заднице! – запальчиво отозвался мальчуган.

– Довольно! – сказала я. – Как тебя зовут?

– Томас! – Имя он словно выплюнул в лицо сестре.

– А где ваша мама? – спросила я у Эльвины.

– У зубного.

– Значит, тебя оставили за ним приглядывать?

– За этим вот, да, – презрительно ухмыльнулась девочка.

Дыхание Эльвины перешло в какое-то шипящее фырканье. Зубы она оскалила, как разъяренная собака. Что ж, все та же привычная Эльвина, ничего странного. Удивил меня, скорее, ее маленький брат. Он, конечно, прятался за мной от сестры и ежился, но исключительно из-за разницы весовых категорий. А так-то видно было, что боялся он ее не больше, чем Пуся тогда, «У Марджи». «Ох, Эльвина, подожди, подрастет он – придется тебе несладко», – подумала я.

– Не за этим вот, а за братом, – поправила я.

– Этому вот конец, как только ты отсюда исчезнешь, – ответила она.

– Раз так, я не уйду, пока не вернется ваша мама.

– Вот так! – злорадно прохрипел Томас, сделал шаг вперед и угрожающе замахнулся голой ногой.

Сестра кинулась на него. Я ткнула ей пальцем в лицо и, приняв как можно более суровый вид, скомандовала:

– Назад!

– Так вот! Назад, псина! – расхохотался мальчик.

И прежде чем я успела сообразить, что к чему, он развернулся, наклонился, стянул с себя крошечные черно-желтые трусики с Бэтменом и показал сестре голый зад. Совершенно очевидно, Эльвине это было не впервой. Она не выказала ни удивления, ни отвращения. Просто сделала шаг назад, прицелилась и плюнула ему прямо в ягодицу. Томас издал истошный вопль, натянул «Бэтмена» обратно и потер пятую точку. Эльвина, казалось, почувствовала, что получила преимущество. Она снова перешла в наступление, и мне снова пришлось простереть вперед ладонь, словно охраннику у ворот замка:

– Эльвина! Ни шагу вперед!

Девочка остановилась и насмешливо осклабилась.

– Да? И что ты мне сделаешь? Ударишь?

И правда, что бы я ей сделала? Понятия не имею. Защекотала бы?.. Мы невыносимо долго смотрели друг другу в глаза. Наконец она моргнула. Лицо ее изменилось. Эльвина с вызовом показала мне свою руку:

– Смотри, что он сделал!

Ее мизинец – тот самый, на котором был изящный ноготь – все еще кровоточил и имел отнюдь не изящный вид какого-то огрызка.

– Что случилось? – спросила я.

– Он его порезал, вот что! – воскликнула она, жалобно захныкала и поведала мне наконец кошмарную историю.

Томас тайно завладел отцовскими щипчиками для ногтей. И как только мама ушла, принялся себя обкарнывать: резал ногти на руках, ногах, кромсал брови и ресницы. Поскольку занимался он этим за столом, где они завтракали, Эльвина взяла и унесла кукурузные хлопья в подвальный кабинет. Некоторое время спустя она сама уютно устроилась там в супер-пупер-мягком папином откидном кресле смотреть кабельный телеканал «Комеди-сентрал» – точнее даже, девочка его не смотрела, поскольку кресло это всегда оказывает на нее удивительное воздействие: сто́ит ей в него забраться – сразу клонит в сон. Вот она и задремала – не спала, а просто клевала носом в этом кресле, вполуха слушая телевизор, когда внезапно до нее донесся негромкий отрывистый звук, и Эльвина почувствовала легкое прикосновение к своему мизинцу. Открыла глаза: рядом стоит Томас с ухмылкой в километр шириной, а в руке у него – сантиметра полтора розового ноготка, который он только что у сестры отхватил. Это само по себе ужасно, но еще не всё. Вид изуродованного ногтя так ее потряс, что она судорожно дернула рукой и смахнула с журнального столика отцовский кубок, полученный за победу в соревнованиях по боулингу. Кубок упал и раскололся надвое. Но и на этом несчастья не закончились: рука ее ударилась об острый конец основания кубка, появился этот жуткий порез, захлестала кровь. Вот тут-то они и раскричались, а я их услышала.

Бо́льшую часть истории Эльвина рассказала мне уже в доме, куда я потащила ее, на ходу спрашивая, где ванная, где аптечка. Бэтмен семенил за нами, поминутно спрашивая: «Она до смерти кровью истечет?» – а потом совал руку сестры под струю воды и даже мазал ее неоспорином[25]. Я присела на край ванны. Порез оказался таким широким, что пришлось наклеивать бактерицидные лейкопластыри крест-накрест.

– Потом покажешь маме, – велела я, – наверное, она захочет, чтобы тебе сделали укол от столбняка.

Эльвина не ответила. Произнося свои инструкции, я на нее даже не смотрела, а теперь вот взглянула. У нее дрожала губа. По щеке катилась слеза – самая настоящая слезинка, какие текут, когда люди плачут. Девочка не сводила глаз со своего «обструганного» ногтя. Я встала и обняла ее. Думала, она оттолкнет меня, но она не оттолкнула. Бэтмен взирал на нас с изумлением.

– Ты ведь очень любила свой ноготок, да? – мягко спросила я.

Ее головка понуро упала мне на грудь. Я взглянула на Томаса.

– Бэтмен! – скомандовала я. – Иди-ка оденься.

Его как ветром сдуло.

Когда мы с Эльвиной шли обратно по коридору, мое внимание привлекло нечто не замеченное в суматохе, а именно картинка с оскаленной физиономией питбуля в две натуральных величины, прикрепленная к одной из дверей.

– Твоя комната?

– Ага.

– Не пригласишь зайти? – полюбопытствовала я.

Эльвина толчком распахнула дверь. Я вошла. Ходить пришлось, аккуратно ступая между картами из разбросанной колоды, кучками покерных фишек и даже хоккейной клюшкой. В углу валялся плюшевый мишка с одной ногой. Голова его тонула в шлеме футболиста[26]. К стене была приколота передовица из специально изготовленной шуточной газеты с заголовком:

«ЭЛЬВИНА КЛЕКО —

НОВЫЙ ЧЕМПИОН

В СУПЕРТЯЖЕЛОМ ВЕСЕ».

Со спинки кровати свисали черные нунчаки. Никаких оборочек, рюшей и прочих нежностей, ничего девичьего. Ничего розового. Только… полка над изголовьем кровати забита куклами в ряд. Похоже, они высажены по возрасту – от самой юной на одном конце до самой взрослой на другом, от младенца до гламурной модели. Среди них было несколько Барби. Я сосчитала кукол – всего их оказалось одиннадцать. Видно, по одной на день рождения.

Я все глядела на этих кукол, пытаясь хоть как-то совместить их образ с образом девочки, которую, как мне казалось, уже начинала узнавать. Я безо всякого удивления встретила бы здесь Терминаторов, или Джи-Ай-Джо[27], или Халков. Но…

Я обернулась к Эльвине.

– Барби?

– А что, что-то не так? – огрызнулась она и тем самым закрыла тему.

Девочка достала из кармана свой полуторасантиметровый розовый ноготок, приставила его к тому, что осталось на мизинце, и пискнула: «Починить нельзя?»

– Посмотрим, – отозвалась я, – что-нибудь придумаем.

Она поглядела еще немного. Ее лицо посуровело. Эльвина швырнула «огрызок» на пол и растоптала:

– Да черт с ним. Мне плевать. – Она вынула из кармана еще один предмет, а именно перочинный ножик. Раскрыла его и начала скрести по поверхности ногтя. Блестящая «стружка» полетела во все стороны.

– Эй! – Я перехватила ее запястье и отняла нож. – Перестань.

– Мне плевать, – повторила Эльвина.

Она сняла с кроватной спинки нунчаки и щелкнула ими друг о друга. Затем уперла ноги в пол на манер каратиста и принялась размахивать своим снарядом в воздухе с криками: «Их-ха! Их-ха!» Тут как раз вернулся Томас, но, завидев бешено вертящиеся нунчаки, ретировался в коридор и буквально скатился вниз по лестнице. Я не могла не заподозрить, что ему не единожды приходилось служить объектом нунчаковой атаки.

Наблюдая за тем, как Эльвина вертится, делает выпады, клацает своим оружием, вопит: «Их-ха!» – как подскакивает на ее шее ухмыляющийся Винни-Пух, я вдруг почувствовала острый прилив жалости к ней. Наверное, мне в этот момент припомнились ужасные времена в старшей школе Майки, когда я танцевала и танцевала совсем одна.

Наконец девочка закончила «упражнение», в последний раз раскрутила нунчаки над головой, словно болу[28], и швырнула их в сторону дальней кроватной ножки. Попала. Они рывком обернулись вокруг столбика, замерли и повисли на нем.

– Здо́рово, – оценила я. – Ты ими пользуешься в жизни?

– Нет, – она явно солгала.

И притихла.

Потом пнула ногой клюшку. Та со звоном отлетела к стене. А Эльвина осталась стоять посреди комнаты, глядя на нее, – такая потерянная, словно забытая где-то на полпути между прошлым и будущим. Мне захотелось прижать ее к себе. Захотелось сказать: «Потерпи. Ты просто застряла сейчас на полпути от одной Эльвины к другой. Другая ждет тебя чуть впереди по календарю». Но я сказала другое:

– Слушай… Рядом с грудами камней у старого цементного завода я часто вижу одного человека. На нем всегда зеленая вязаная шапка. И он всегда говорит одно и то же…

– «Ты не меня ищешь»?

– Именно.

– Это Полоумный Арнольд.

– Арнольд?

– Угу.

– Ты его знаешь?

– Его все знают. Чокнутый. – Она коротко хихикнула.

Я никогда еще не слышала от нее чего-либо хоть отдаленно похожего на смех.

– Ты чего?

Она пожала плечами, и улыбка слетела с ее лица так же быстро, как появилась.

– Ничего. За ним вечно ходит по пятам малышня, а он даже не догадывается. Если его «осалить» и крикнуть: «Попался!» – он резко оборачивается, а они с визгами убегают. Ну, понятно – малышня. – Тут Эльвина резко развернулась и вышла из комнаты. – Ладно, потопала я с этой помойки.

Я последовала за ней, но по дороге бросила взгляд на внутреннюю сторону двери. К ней была приклеена фотография. Цветная карточка из школьного альбома, размером 7,5 на 12 сантиметров. На ней был мальчик. Блондин. Где я его видела? И вдруг меня осенило: на Кизиловом фестивале! Тот самый мальчик, которого она так отчаянно дубасила. «Боже ты мой, – подумалось мне, – неужели “тумаки любви”? Милые бранятся…»

Мне тут же захотелось допросить ее «с пристрастием»! Но пришлось, конечно, прикусить язык (ты знаешь, как это для меня нелегко). Я закончила дела в саду. Когда домой вернулась миссис Клеко, я изложила ей исправленную, подчищенную версию Великой Ногтевой Катастрофы и повела Эльвину в маникюрный салон «У Лин» в центре города. Там ей соорудили новенький сверкающий шедевр на мизинце.

И только добравшись домой и повалившись на диван, я дала себе волю насмеяться над тем, как маленький Томас демонстрировал попу старшей сестрице.

13 июля

Арнольд.

Я все думаю о нем. Представляю, каким он был в детстве. Точнее – совсем маленьким. Крошкой Арнольдом. И перед моим внутренним взглядом встает пухлый мальчуган в вязаной шапочке мшисто-зеленого цвета с помпоном. Лето. Время – сразу после ужина. Он играет с соседскими детьми возле каменных груд у цементного завода. В прятки. И почти каждый раз Крошку Арнольда находят первым. И теперь он всерьез настроился на то, чтобы не допустить этого. Пока водящий, закрыв глаза, громко считает до ста, Крошка Арнольд устремляется прочь. На сей раз он держится подальше от обычных мест: груды камней или огромного колеса цементовоза. Он бежит все дальше и дальше. Вперед, по железнодорожным путям, потом по мосту через канал, вдоль кромки реки – и голос водящего вообще перестает до него доноситься.

А Арнольд все бежит – по берегу, к дороге, вдоль по дороге – но нет, так нельзя, его видно со всех сторон, его увидят, поймают – «тук-туки за Арнольда!» – так что он пересекает фермерское поле и бросается в спасительную тень деревьев. Бежит, бежит, вверх и вниз по холмам и ухабам, шаги выбивают четкий ритм: «не пой-ма-ешь, не пой-ма-ешь». И где-то уже на самом краю света он находит великолепные места, чтобы спрятаться: может, «туннель» куда-то в невидимую еще отсюда гущу зарослей ежевики? А может, закуток между двумя штабелями неиспользованных шпал? Не важно. Арнольд протискивается туда, устраивается поудобнее и наконец начинает за собственным тяжелым дыханием слышать тишину вокруг. Он ждет. И тем временем размышляет – а что тут еще делать?

Постепенно его круглое лицо озаряется улыбкой. Вероятно, он даже не сдерживается и хихикает, представляя, как они там его ищут, ищут, растерянно смотрят друг на друга, вопрошают: «Где Арнольд?» а потом – вот это самое приятное! – «Только Арнольд остался!» Нет, еще приятнее: «Арнольд выиграл!» – и Арнольд ждет, и думает, и улыбается, и иногда ему уже кажется, что слышны отдаленные призывы: «Арнольд! Арнольд!..» и иногда ему кажется, что они уже здесь, у края зарослей ежевики, и тогда он даже вздрагивает и пригибается, поскольку чувствует, будто чья-то рука ложится ему на плечо и вот-вот схватит его, как всегда случается, когда кричат: «Туки-туки за Арнольда!» Но ничего не происходит… никто не появляется… Только жужжат летние насекомые, и свисток локомотива где-то в отдалении выдыхает: «Ар-нол-л-льд…» И когда это успело стемнеть? Он закрывает глаза руками. И сам себя не может найти.

Рано или поздно он вернется домой – или этой ночью, или на следующий день. Вернется в объятия обезумевших от тревоги родителей и, возможно, даже полиции. Жизнь продолжится. Продолжатся игры. После ужина. И так на протяжении всех летних сезонов. Годами. Но никогда он не забудет того вечера и той игры. Она не закончится никогда.

И мне подумалось: Арнольд понимает кое-что, чего не понимают ни Эльвина, ни кто бы то ни было из малышей, которые бегают за ним. Ему нравится, когда его хватают сзади и кричат: «Попался!»

18 июля

Опять невыносимая жара. И сушь. В этом июле у нас уже девять дней термометр не опускается ниже 32 градусов, и хоть бы капля дождя. Трава выгорела, как солома. Даже сорняки не растут. Дела моей «Садовой парикмахерской» от этого страдают.

Сегодня я в прямом и переносном смыслах прохлаждалась в Клубе плавания. Меня пригласили Эльвина и ее мама. У них там семейный абонемент. Мы втроем запрыгнули в бассейн и какое-то время там плескались. Потом я и миссис Клеко пошли в тенек под навес. Оттуда я взглянула наверх и увидела, как кто-то карабкается по сетчатому забору, ограждающему клуб сзади. Этот «кто-то» находился далеко, лица я не могла разглядеть, но сразу поняла – это тот парень. Перри. Быстро и ловко, как обезьяна, он взобрался наверх, перемахнул через забор, спрыгнул на землю, перекувырнувшись вперед, перелетел одним махом через двоих загорающих, устремился прямо к бассейну и, опять-таки перескочив табличку «Бегать запрещено», плюхнулся в воду на глубоком конце бассейна. Переодеваться ему не пришлось – на нем и так ничего не было, кроме рваных шортов до колен. Только минут через десять я увидела, как он вылезает. И тут же поняла, что все эти минуты не спускала глаз с глубокого конца бассейна.

Теперь он забрался по лестнице на вышку. С важным видом подошел к точке прыжка и застыл там. Парень явно любовался собой, но в этом не было ни тени высокомерия или пренебрежения к окружающим. А было скорее чувство уверенности и спокойствия, словно он находился в родной стихии – там, где ему на роду написано находиться в этих шортах, а именно на краю «пропасти», над массой визжащих и брызгающихся тел. Сверкая на солнце, обратившись грудью ко всему миру. Ни дать ни взять – король Пенсильвании.

Потом он прыгнул.

Но в следующий раз, когда Перри попытался выбраться на борт, откуда ни возьмись высунулась рука, сцапала его за лодыжку и скинула обратно. Воздух огласился веселым женским криком, смехом и плеском, и рядом с головой парня вынырнула девичья голова – причем рыжая. Теперь две эти головы синхронно исчезали и появлялись над усеянной солнечными блестками водой. Вышли они уже на «мелководье». На девочке оказался бледно-голубой раздельный купальник. Оба молодых тела одновременно свалились на яркое полосатое пляжное полотенце. Его вполне хватило на двоих, тем более что они расположились совсем близко друг к дружке.

Так эта пара успела полежать всего несколько минут, когда внезапно со стороны «лягушатника» для малышей к ним подбежала еще одна девочка – Эльвина – и с размаху выплеснула в лицо Перри ведро воды. Затем, с воплем отбросив ведро, она помчалась назад, а мальчик – за ней. Они прыгнули в бассейн, и я потеряла их из виду. Вернулся Перри один. К девочке на полотенце он больше присоединяться не стал. Не знаю почему, но я слегка этому обрадовалась.

Парень снова сиганул с вышки. Тогда я как-то невольно встала, пробралась между загорающими взрослыми и кричащими детьми. Зашла в воду. Стала бродить туда-сюда по мелководью, то и дело соприкасаясь кожей с десятками окружающих тел и отмахиваясь от пролетающих волейбольных мячей. Время от времени я принималась плыть под водой, но глаза держала открытыми, надеясь заметить обтрепанные джинсовые шорты. Внезапно его затылок вынырнул прямо передо мной. «Привет!» – воскликнула я. Перри повернулся. По-моему, сперва он меня не узнал – ну, с мокрыми волосами и так далее. А затем улыбнулся. Медленно погрузил в воду подбородок, набрал полный рот воды и выплеснул ее мне в лицо, не переставая улыбаться. А после этого исчез. Я так и осталась стоять, моргая в лучах солнца. Пару минут спустя я увидела, как он перелезает через забор в обратном направлении и рысью спешит прочь.

– Я видела тебя с этим мальчиком, Перри, – чуть позже, под навесом, сказала я Эльвине.

Та потеребила Винни-Пуха на шнурке.

– Ага. Отыгралась за те пончики с крыльца у миссис Чокнутой.

– Да, тогда ты его долго преследовала.

Она стала внимательно рассматривать свой новый ноготь.

– Правда?

– Удивительно, что ты сочла мальчика достойным такой долгой погони.

– Если б поймала, расквасила бы ему рожу.

– В самом деле?

– Угу.

Я решила зайти с другой стороны.

– Но, кажется, ты с ним знакома, с этим Перри.

– Я со многими знакома, – пожала плечами Эльвина.

– А как вы познакомились?

– Он иногда заходит.

– В смысле к Марджи?

– Угу.

– Небось ворует пончики, да?

– Ага. – Она прикусила ноготь – один из девяти неизящных. – Он уголовник.

– Ну, это слишком сильно сказано. – Мне почему-то захотелось защитить его.

– Самый настоящий. Сидел в тюрьме.

Ничего себе! Приехали.

– В тюрьме? Что, правда?

– В исправительном военном лагере.

– В военном? Он же слишком маленький.

– Это специальный исправительный военный лагерь для подростков. Ну, то есть не военный, конечно, его просто так называют. Для детей-преступников. Его там заставляли чистить унитазы зубной щеткой.

– Его суд приговорил к исправительным работам?

– Ага.

– За что? Что он сделал?

– Крал.

– И сколько он просидел в этом лагере?

– Не знаю… Год, – пожала плечами она.

Я вспомнила, как Перри взлетел на забор. Наверное, на полосе препятствий в исправительном учреждении ему каждый день приходилось проделывать такие фокусы.

– А у него есть подружки? – И как у меня выскочил такой вопрос?

Рот Эльвины искривился, как будто туда клоп попал:

– Откуда мне это знать?

19 июля

Лео, я рассказываю тебе все это потому, что:

1. Ты все равно никогда не прочтешь это Самое Длинное Письмо в Истории, так что какая разница.

Или:

2. Дочитаешь, а это значит: мы с тобой будем вместе, поскольку я никогда в жизни не отправлю его по почте – ты получишь его не иначе как из моих любящих рук. А это может случиться, только если мы окажемся в одной комнате, а я никогда не окажусь с тобой в одной комнате, если только не буду знать, что мы вместе навсегда. А если мы вместе навсегда, то тем более какая разница.

Итак…

На этой неделе я пропустила день вкапывания шпателя на Календарном холме (теперь я так его называю). Нет, будильник у меня не сломался. Он прозвенел вовремя. Просто из кровати я так и не вылезла. Дело в том, что мне снился сон. В нем я сидела на одной из каменных груд, а мимо шаркал Арнольд. Он что-то говорил, но так тихо и невнятно, что я не разбирала слов. «Что вы сказали?» – крикнула я ему. Ответа не было. Он просто шел себе дальше.

«Пожалуйста, подождите!» – звала я. А он все шел, и чем дальше уходил, тем громче я кричала: «Постойте!» Наконец он добрался до канала и прыгнул в него. Я побежала туда и застыла на краю, вглядываясь в темные воды. Под поверхностью виднелась движущаяся тень, и я понимала, что это уже не Арнольд, а кто-то другой или что-то другое, и хотела нырнуть туда же, но боялась, поскольку знала: если сделаю это, то потону и сама превращусь в движущуюся тень.

В этот момент и зазвонил будильник. Я проснулась напряженная, скованная, в поту, одновременно ощущая и не ощущая облегчение, поскольку догадалась, что той движущейся тенью был Перри, а Перри, в свою очередь, был Ундиной, и Ундина была Перри… И чтобы продлить послевкусие от сна, и страшного, и восхитительного одновременно, я принялась растягивать время, как жевательную резинку, и растянула до самого рассвета, когда солнечный лучик в уголке окна показал мне, что идти встречать рассвет уже поздно.

23 июля

Сегодня во сне никаких вод я не видела, зато увидела их наяву, они падали с неба: наконец-то дождь! Он унес «облако» жары. Травы аплодировали ему стоя. Цветы, ликуя, танцевали.

Мы поедали кусочки «Райс Криспиз»[29] на кухне у Бетти Лу. Корица слизывала пастилу со своего лакомства. Вдруг Пуся протянула руку вперед и воскликнула: «Ночь!» Мы обернулись к окну. Небо стало почти черным. Послышались отдаленные раскаты грома. Кухня вдруг озарилась белой вспышкой молнии (у меня мелькнула дурацкая мысль: «Может, это Бог щелкнул нас на фотик?»). Удар грома оглушил нас. Корица буквально взлетела ко мне на колени. Пуся метнулась к задней двери – я едва поймала ее прежде, чем она выкатилась наружу.

Разгул стихии продолжался всего 20 минут, но дождь продолжил моросить и после. Мы с Пусей скинули обувь и отправились плясать на задний двор. Хотели и Корицу вовлечь в это занятие, но она не большая поклонница сырости, поэтому забралась под лист гортензии и наблюдала за нами оттуда. А Бетти Лу – из-за сетчатой двери. Пуся и я держали друг друга за руки и вертелись, вертелись так, что голова кружилась. Так мы добрались до дальнего уголка двора, и там вдруг Бетти Лу прокричала:

– Осторожно! Не сбейте лунный цереус!

Я остановилась и огляделась. Ближайшее ко мне растение помещалось в большом глиняном горшке черного цвета – на вид это была сероватая толстая колючая лиана, обвивавшая палку от метлы. Мне где-то по плечо. Я припомнила, что раньше я ее видела в доме, у окна в гостиной.

– Этот? – спрашиваю.

– Да. Моя гордость и мое счастье. Не повредите его!

Когда мы вернулись в дом, она заставила нас снять промокшую одежду и облачиться в халаты. У такого человека, как Бетти Лу, который все время проводит дома, естественно, масса халатов в шкафу. Пуся в своем выглядела так, словно ее целиком (кроме головы) заглотил какой-то синий пушистый хищник.

Хозяйка взахлеб рассказывала о том растении в горшке.

– Цветет он только ночью. Одной-единственной ночью в году. Пропустишь – и всё. Жди следующего года. Принадлежит к семейству кактусовых и изначально произрастал только в пустынях. Тут, в Пенсильвании, его не было. Цереус скучает по теплу, так что на зиму я беру его в дом. Сосед, мистер Левенталь, вносит и выносит его по моей просьбе.

Она с тоской посмотрела в окно.

– Мой лунный цереус, – вздохнула Бетти Лу. – У него чудесный запах. Ванильный такой. Опьяняющий. Приходится за что-нибудь держаться, а то можно в обморок упасть от аромата.

– Как это, что это значит? – не поняла Пуся.

– Это значит солнышко, что пахнет очень-очень хорошо, – ответила Бетти Лу и перевела на меня грустный взгляд. – Когда-то он был отрадой всей моей жизни. Теперь эта отрада – горькая.

Я догадалась, но все равно спросила:

– Почему?

Раздался новый вздох.

– Раньше я всегда понимала, когда он зацветет. Каждый день внимательно наблюдала за бутоном. – Она усмехнулась. – Хлопотала над ним, как мамаша над младенцем. И когда подходило время – «да, сегодня ночью!» – я звала соседей, мы все собирались на заднем дворе на закате, пили шампанское, ждали и следили за тем, как распускаются лепестки и воздух наполняется благоуханием. Просто стояли тихо-тихо, словно в церкви, и вдыхали его, стараясь навсегда запечатлеть в памяти это мимолетное зрелище. Иногда мы даже могли расслышать, как вокруг порхают мотыльки.

– Мотыльки? – переспросила я.

– О да. Очень много мотыльков. Они опыляют лунный цереус. Полагаю, мотыльки так же без ума от его аромата, как мы, люди. Или их привлекает белизна лепестков?

– Только одну ночь… – задумчиво произнесла я.

Бетти Лу кивнула:

– Только одну ночь. Лепестки поникают задолго до рассвета. Цветки гибнут…

Какое-то время мы молчали. Тишину нарушал только цокот – тыц-тыц – Корицыных коготков: Пуся держала ее за крошечные «ручки» и терпеливо обучала искусству танца.

– Забавно, – сказала в конце концов Бетти Лу. – Цереусу непременно нужно солнце, поэтому я и держу его на дальнем конце двора. А цветение он при этом дарит луне. Солнце не видит плода своих трудов.

– Берет от дня, отдает ночи, – эхом отозвалась я.

Она потрепала меня за руку:

– Отлично сказано. Тебе книги писать надо.

Она отошла к сетчатой двери. Дождь уже прекратился.

– Солнышко старается пробиться. – Она глубоко вдохнула и выдохнула. – Уф-ф… я все-таки не настолько безумна, чтобы отказываться от глотка свежего воздуха. Иди сюда, Старгерл.

Я подошла.

– Погляди на этот двор. Он такой скучный, тусклый, серый… Когда-то была такая реклама гамбургеров, там старушка говорила: «Где же тут мясо?» А я говорю: «Где же тут цветы?» – Она как-то жалко, по-сиротски покачала головой. – Ах, девочки, – обратилась она к нам троим, включая Корицу, – если б только вы видели мой сад до того, как я затворилась в четырех стенах. Просто выставка, а не сад, если мне позволено будет похвалиться. Я часто замечала, как прохожие останавливаются у заднего забора и любуются им. Но что может сад, – она отвернулась и закрыла дверь, – без садовника?

25 июля

Сегодня впереди себя, на тротуаре я вдруг заметила Арнольда. За ним, крадучись, следовали два маленьких мальчика. Один протянул руку, потянул его за подол бушлата, оба радостно завопили: «Попался!» – и убежали. У меня возникло чувство, будто я наблюдаю за представлением на сцене. Будто, если возвращаться сюда постоянно, день за днем в это время, можно увидеть то же самое. Мальчики бежали как раз на меня, и от испуга у них округлились глаза – во мне они признали взрослого, который сейчас их станет отчитывать. Не сговариваясь, они синхронно перебежали на другую сторону улицы, смеясь и тыча друг в друга пальцами: «Ты видел?!.. Ты видел?!»

Мне хотелось крикнуть им вслед: «Все в порядке, не волнуйтесь! Просто вы ведете себя, как обычные дети. А он – как обычный Арнольд! Так положено по сценарию!»

27 июля

Через Бридж-стрит протянули баннер. Кроваво-красный, с черными, слегка перекошенными буквами:

«ГРЯДЕТ “КАПЛЯ”!»

«Капля» – это научно-фантастический ужастик, снятый в 1950-х. Говорят, культовое кино. Какая-то его часть снималась у нас здесь, в кинотеатре «Колониальный». По этому случаю в городе каждый год устраивается так называемый Каплеваль. Без всяких королев и маршевых оркестров, конечно же. Днем в центре проходит нечто вроде благотворительного обеда с бесплатными угощениями: повара из «Голубой кометы» прямо на тротуаре жарят «каплебургеры». Но основные мероприятия приходятся на темное время суток. Публика идет в «Колониальный» в очередной раз смотреть «Каплю». В фойе не продаются ни попкорн, ни леденцы – вместо этого там открывает походную лавочку Марджи и раздает направо и налево «Каплекомки» – то есть большие куски выпеченного теста. У нее они получаются до жути красными благодаря пищевому красителю. Кинотеатр так заполняется, что люди сидят и в проходах, и это очень нервирует начальника пожарной охраны – по его распоряжению двери все время остаются открытыми, а перед большой палаткой у входа дежурит пожарная машина.

Ну вот. Потом показывают фильм. Капля – это на самом деле темно-красный инопланетный комок слизи, который попадает на Землю и начинает терроризировать один маленький городок. По мне, так похоже (хотя, как ты понимаешь, фильма-то я еще не видела) на какой-то Космический Желудок. Он просто скользит с места на место и обтекает собой встречных людей до такого состояния, что они оказываются внутри него, и Капля их переваривает. Мне сказали знающие люди, что выглядит это скорее забавно, чем отвратительно, потому что в 1958 году достаточно убедительных спецэффектов еще не изобрели. Только не надо говорить этого малышам в передних рядах, которые вопят так, что уши закладывает. Да и взрослые в предвкушении грядущего показа обсуждают и обсуждают друг с другом жуткие детали, так что и им наконец становится страшно. Собственно, все стремятся обрести нужный, подходящий настрой – ведь «Каплеваль» это в первую очередь реконструкция, переживание эффекта заново.

Кульминационная сцена была снята внутри «Колониального» – как раз там, где сейчас сидит публика. Капля просачивается в киноаппаратную и поглощает киномеханика. Потом она пытается проскользнуть наружу через окно аппаратной. Кто-то из зрителей поднимает глаза, видит ее, и в следующее мгновение весь зал, вопя и расталкивая друг друга, рвется на улицу. Именно этот эпизод – как орущая толпа валом валит из кинотеатра – изображен на афишах «Капли», развешенных по всему городу. И именно его наша публика ровно через месяц разыграет заново.

Пуся уже давно поставила меня в известность, что отвести ее туда должна я. И уже тренируется кричать от ужаса.

28 июля

«– А как вы познакомились?

– Он иногда заходит.

– В смысле, к Марджи?

– Угу».

По субботам я обычно не хожу к Марджи. А тут зашла. Но его там не было.

Я прислушиваюсь к звукам летней симфонии у себя за окном. По правде говоря, это, конечно, никакая не симфония. Ни мотива, ни мелодии, только бесконечное повторение одних и тех же нот. Чириканье, щебетание, трели и жужжание. Словно оркестр насекомых и птиц вечно настраивает инструменты в вечном же ожидании дирижера, который никак не поднимет палочку и не превратит какофонию в гармонию. Что до меня, то надеюсь, он так и не появится. Обожаю это нагромождение звуков.

Теперь я каждый день забегаю на задний двор Бетти Лу проверить, как поживает лунный цереус. Бутон у него очень длинный. Напоминает мне гигантский стручок фасоли. И с каждым днем он, кажется, толстеет, наливается соками. А дни опять стоят жаркие и сухие, словно у нас наступила Аризона. Я все представляю себе цветок внутри бутона: в темноте, сжатый, съежившийся… Но он уже чувствует, когда наступает ночь, умеет отличать лунный свет от солнечного. И ждет… ждет.

Мы никогда вместе не слушали пения сверчков, Лео. Никогда я не видела отражения Луны в твоих глазах. Если когда-нибудь ты снова поцелуешь меня ночью, я украдкой поищу его там.

Мне ужасно одиноко.

29 июля

Кончик бутона окрасился. Белым с розовым оттенком. Внутри спят перистые лепестки, слой под слоем. Скоро на свет появится миниатюрный лебедь.

Сегодня обработала два сада. Нигде, кроме как у Бетти Лу, лунные цереусы не растут.

31 июля

И вовсе я не собиралась спать. Просто плюхнулась на кровать после ужина, а потом – раз! – и уже ночь. Дом погружен во тьму. Я вскочила и побежала за велосипедом. Родители уже давно знают про цветок и про то, что в одну из ближайших ночей…

Я бешено закрутила педали в сторону дома Бетти Лу. Луна стояла высоко и сияла ярко, освещая мне путь. Я круто свернула в аллею, из-под шин полетел гравий. И почувствовала этот аромат – ванильный! Я спрыгнула с велика и распахнула ворота. Вот он, передо мной, такой прекрасный, что плакать хочется. Словно камень бросили в озеро лунного света: и на водной глади остался всплеск. Размер цветка меня ошеломил – вширь я могла охватить его двумя ладонями. От аромата у меня закружилась голова, я почти лишилась чувств и упала на колени – теперь кактус был выше меня – и тут же ощутила легкое трепетание: мотыльки кружили рядом с моей головой, опускались на цветок и снова улетали. «Царица ночи»[30], – подумала я. Простояв на коленях бог знает как долго, я ощутила нечто странное – какую-то таинственную связь, словно беседу между великолепным созданием природы и Луной. Я закрыла глаза и настроилась на полное погружение в это чудо. И все же, как бы дивно ни было это переживание, чего-то недоставало. Недоставало возможности поделиться им! Недоставало тебя, Лео. Или Арчи.

Я набрала с дорожки полную горсть камешков и швырнула их в окно спальни Бетти Лу. Через какое-то время в нем возникло ее лицо. Я указала на цереус. Я прошептала так громко, как только могла: «Цветет!» Лицо исчезло из оконного проема. Минуту спустя отворился задний вход. Хозяйка стояла там в своем халате за сетчатой дверью. Я протянула ей руку: «Иди сюда!» – кажется, на мгновение позабыв о ее недуге. Но она о нем не забыла.

– Не могу.

– Он прекрасен.

Лунный свет заливал ее лицо грустным светом:

– Да, прекрасен.

Я протянула обе руки.

– Давай. Я здесь, с тобой. Хоть на минутку. Все будет хорошо. Нет никакой опасности.

– Я чувствую запах отсюда, – сказала она.

– Понятно. Хорошо! А теперь подойди и посмотри на цветок. Он хочет, чтобы ты его увидела.

На продолжительное время воцарилось молчание. Затем послышался слабый скрип открываемой сетчатой двери. Рука Бетти Лу, бледная, как у привидения, вытянулась наружу. Я ухватилась за нее. Но она не поддавалась.

– Не могу, – произнесла хозяйка дома. – Прости.

Она плакала.

Тогда я велела ей подождать. Вернулась к цветку. Пришлось немало повозиться, и я до сих пор не понимаю, как мне это удалось, но как-то я смогла поднять тяжеленный горшок и протащить его через весь сад к заднему входу. Так мы и провели остаток ночи – Бетти Лу, я и лунный цереус. Бетти Лу открыла для себя бутылку шампанского – как поступала раньше в таких случаях, – а меня угостила клюквенным соком. Сидя по разные стороны темной сетки, мы подняли бокалы за Царицу ночи. Потом за луну, за мотыльков, за все мимолетное в этом мире. Через открытую дверь мы держались за руки и тихонько по очереди пели друг другу песни. Рассказывали о снах и мечтах. Потом приумолкли, как наш кактус. Потом уснули: Бетти Лу привалилась к сетчатой двери, я прикорнула на ступеньке. Когда мы проснулись, солнце уже взошло. Цветок увял.

2 августа

В моей повозке счастья пять камешков, а столбик термометра поднялся до 38 градусов. У меня был сегодня заказ на садовые работы. Жару я обманула, начав рано с утра.

3 августа

Проснулась в поту, несмотря на то, что в тридцати сантиметрах от кровати трудолюбиво жужжал напольный вентилятор. Мне снился какой-то сон, но он сразу улетучился.

Я оделась, на цыпочках спустилась вниз и поехала в ночь, под высокой луной, под баннером «Капли», посередине пустынных улиц – к каналу. Пересекла мост и затормозила, подняв столбик пыли перед мастерской по ремонту велосипедов и газонокосилок «У Айка». Рядом была припаркована машина. Я аккуратно положила на землю свой велосипед и встала во весь рост, прислушиваясь к гулу насекомых. Потом обошла здание, взглянула на приставную лестницу и ахнула. Крыша располагалась прямо над первым и единственным этажом, но казалось, что она дотягивается до Луны, и оттого весь дом смотрелся неприступным, как Вавилонская башня. Я набрала воздуха в легкие и полезла штурмовать ступеньки.

Он лежал прямо посреди плоской крыши, по-орлиному распластавшись на одеяле, прикрытый только лунным светом – без ничего, кроме тех самых дырявых шорт, которые надевал в бассейн. Я думала о тебе, Лео, я мысленно придерживала рукой штору на окне твоей спальни, чтобы лунный свет упал и на тебя. Я сидела на приподнятом карнизе крыши, смотрела, слушала его дыхание. Наверное, я могла бы с легкостью просидеть так всю ночь – просто молча наблюдая – и ни капли не утомилась бы, но на сей раз объектом наблюдения служил человек, а не садовое растение. В конце концов я подала голос со своего карниза:

– Привет, Перри.

Он не шелохнулся.

Я снова попробовала, погромче:

– Перри!

Глаза его открылись и уставились в небо. Потом зрачки заметались влево-вправо, хотя он оставался неподвижен. Наконец зрачки сфокусировались на мне. Голова приподнялась на пару сантиметров над одеялом.

– Кто здесь? – его голос звучал хрипло.

До меня дошло, что Луна теперь светит мне в спину, так что лицо – в тени. А этот простой вопрос вогнал меня в ступор. Насколько мне известно, он даже имени моего не знал. И как же мне представиться? Прикинув несколько вариантов, я остановилась на: «Девушка, в которую ты прыснул водой».

Он рассмеялся, или, во всяком случае, его гортань произвела что-то напоминающее смех. Голова упала обратно на покрывало. Глаза закрылись. Я испугалась, что диалог на этом закончится, но через какое-то время парень спросил:

– Что тебе нужно?

Вопрос не легче предыдущего.

– Пуся говорила, что жаркими ночами ты спишь на крыше.

– Это не ответ.

Он был прав. В голосе слышалось напряжение, совершенно очевидно обозначавшее: «Оставь меня в покое, дай поспать».

– Видимо, я сама не знаю, что мне надо, – призналась я. – Просто проснулась. Было жарко. Вспомнила, что говорила Пуся. И вот я тут.

– У тебя, что ли, своей крыши нет?

– Есть, конечно, но не плоская, как эта. Кроме того, тебя-то на моей крыше нет. Ты на этой.

– Собираешься здесь спать, что ли?

– Да нет, не спать.

– Что тогда?

Я чувствовала крайнюю неловкость. Тот порыв, что привел меня сюда, куда-то испарился.

– Не знаю, – опять повторила я. – Я вообще сначала делаю, потом думаю. – Тут я встала. – Пойду. Прости, что разбудила.

Он порывисто взмахнул рукой.

– Да все нормально. Я все равно уже проснулся. – Он сел. – Имя у тебя есть?

– Старгерл, – сказала я.

Впервые за всю жизнь мне почему-то стало неловко произносить это слово.

Глаза Перри широко открылись:

– Что?

– Старгерл.

– Как? Еще раз!

– Старгерл, – выговорила я в третий раз.

Мне подумалось, что сейчас он раздует из этого целую историю, но парень просто сказал: «Ясно» и опять закрыл глаза.

Этот сценарий был мне незнаком. И из своей роли я не знала ни одной буквы.

– Как ты можешь высасывать лимоны, даже не морщась? – поинтересовалась я.

– Это просто сок.

– На Каплеваль идешь?

– Не знаю.

– Я иду с Пусей.

– Ну, идите.

– Часто ты так пробираешься в бассейн?

– По настроению.

– А ты храбрее меня. Я бы с вышки никогда не прыгнула.

– Значит, ты трусиха.

Не знаю, чего я ожидала от этого разговора, но точно не этого. И с чего я, собственно, взяла, что меня тут примут с распростертыми объятиями? Я снова встала.

– Послушай, Перри, извини меня. Правда. Мне…

Внезапно мальчик выпрямился и рявкнул:

– Ты являешься ко мне в дом, забираешься на крышу, будишь меня. Сон от меня ушел. Ты этого добивалась, хотела не дать мне выспаться?

– Нет, – пискнула я.

– А чего же? Просто посмотреть на меня спящего хотела?

– Нет.

– Поговорить?

Я даже задрожала.

– Наверное.

– Ну так говори. Раньше у тебя с этим трудностей не возникало. Ты преследовала меня до дома, обзывала вором. Читала мне нотации в библиотеке. Кем ты себя возомнила, настоятельницей монастыря или кем-то в этом роде?

– Нет.

– В общем, раскрывай рот и говори что хотела.

Не знаю, сколько времени я простояла молча, пытаясь собраться с мыслями. Никогда не чувствовала себя такой хрупкой, растерянной и беззащитной. Если бы я раскрыла рот, то могла бы только зареветь в голос. До этого момента мне и в голову не приходило, в какое уязвимое положение я себя поставила.

Когда мне наконец показалось, что я вернула себе устойчивость, я сделала самое трудное – а именно шаг вперед. За ним еще один. Но чем ближе я подбиралась к Перри, тем яснее мне становилось, что пропорции нашего общения неверны. Я нависала над ним. Это неправильно. Так что я села, скрестив ноги, на теплую, «ломкую», словно бумага, поверхность крыши метрах в полутора от мальчика. Потом мы долго глазели друг на друга. Несмотря на его недавние призывы, казалось, оба понимали, что для разговора время не наступило. По-прежнему не сводя с него взгляда, я потянулась, сбросила сандалии и кинула их в разные стороны. Тем самым я, видимо, хотела заявить о чем-то, но о чем – понятия не имею. В конце концов набрала воздуха в легкие:

– Ты мне однажды снился.

– Да?

– Ну, не совсем ты… Но ты плавал в канале. Пуся рассказывала, ты и вправду там плаваешь.

– Однажды было дело.

– …В общем, я видела тебя под водой. Ты был совсем темной, призрачной фигурой, но я знала, что это ты. А в следующее мгновение это был уже не ты, а Ундина. Затем снова ты и снова Ундина. То так, то этак…

– Ундина, – повторил он.

– Из книги, которую ты читал тогда в библиотеке.

Он не отвечал. Только пристально смотрел на меня.

– Я ее тоже заказала и прочла в один присест. И буквально в нее влюбилась.

Он все смотрел.

– А тебе она не очень нравится?

– Нет.

– Правда? Почему?

– Героиня – дура.

– Как это?

– Думает, что все вокруг чудесно, все вокруг прекрасны…

– А ты так не думаешь?

Он фыркнул.

– А еще постоянно поет. Слишком радостная.

– Слишком радостная? – переспросила я. – Разве такое возможно? Радость есть радость, она всегда хороша, ты так не думаешь? Разве бывают слишком радостные люди?

– Эти люди живут в волшебной сказочке. То есть в фальшивом мире.

– Но ведь и для Ундины далеко не все медом мазано, – заметила я. – Ей приходится и грустить.

– Недостаточно. Она дура. И ненастоящая.

Внезапно меня осенило.

– Перри, – сказала я, перемещаясь ближе к нему, – ты ведь не дочитал книгу, верно?

– Это отстой.

– Не дочитал, да?

– Нет, не дочитал.

– Ну, так могу тебе кое-что сообщить. В конце Ундинин возлюбленный рыцарь Ганс (помнишь?) умирает.

– Отлично.

– А Ундина забывает все, что с ней происходило на суше, и возвращается под воду.

– Отлично.

– Навсегда.

– Отлично.

Это слово «отлично» повисло между нами в ночи, словно вторая – горькая – Луна.

– Собственно, зачем ты вообще взял читать «Ундину»? – спросила я.

Он пожал плечами:

– Попалась мне на глаза.

Перри снова улегся, положив скрещенные руки под голову. К этому времени уверенности у меня прибавилось, а чувства неловкости – убавилось, однако он по-прежнему не источал дружелюбия.

– Знаешь, – сообщила я, – я уже вторую ночь на этой неделе провожу за разговором.

– Правда?

– Чистая правда. А тебе смертельно хочется узнать, с кем я беседовала в первый раз, правда?

– Умираю, как хочу.

Я рассказала ему про цереус и описала сцену на заднем дворе у Бетти Лу.

– Между прочим, Бетти Лу – та самая женщина, у которой ты тогда свистнул пончики. И за тобой погналась Эльвина.

– Кто?

– Эльвина Клеко. Девочка, которая вылила на тебя ведро воды у бассейна.

– А, та, с ногтем.

– Точно. Она говорит, ты заходишь к Марджи.

– Случается.

– Пончики тибрить? – Я удивилась своей дерзости.

– Эльвина сама мне их дает.

– По-моему, она в тебя втюрилась.

– А то.

– Вот именно.

– Но она еще кроха.

– Эта кроха подрастает.

– Она пацанка. Парень в юбке.

– Пацанка, которая превращается в девушку. Вот смотри, – я принялась загибать пальцы, – она задаром дает тебе пончики. Она вылила на тебя полное ведро воды. Преследовала тебя через полгорода. Это, дорогой Перри, – я разогнула одну ногу и легонько ткнула его носком в колено, – не что иное, как любовь.

И я быстро убрала ногу, ощутив радость и облегчение от того, что он ее не оттолкнул.

– Эльвина рассказывала мне про исправительный лагерь, – продолжила я и подняла на парня глаза. – Ничего, что я теперь об этом знаю?

Он пожал плечами:

– Все об этом знают.

Глаза его сверкали в лунном свете. Я придвинулась еще ближе и взглянула в звездное небо:

– Не знаю, что еще спросить.

– Ну, например: «За что тебя туда упекли?»

– За что тебя туда упекли?

– За воровство.

Я не могла не рассмеяться.

– И как видно, навсегда отбили у тебя охоту к кражам, да?

– Пытались.

– Тяжко было?

– Что именно?

– В лагере. Тяжко тебе там пришлось?

– Ну да. В четыре утра подъем. Кросс на восемь километров… «Так точно»… «Никак нет»… Стирка и сушка носков. Уроки. Маршировка. Строй по стойке смирно…

– И сколько это продолжалось? Год?

– Ага.

– И все равно ты воруешь.

Он плюнул через край крыши.

– Ага.

Не следовало, наверное, его провоцировать, но я не могла сдержаться.

– Это как с той книгой в библиотеке, да? Если что-то оказывается у тебя перед глазами, надо хватать? Книгу. Пончик. Яблоко в карамели. Лимон. Да что угодно.

Перри засопел:

– Добровольно никто не отдаст.

– А ты не боишься, что тебя снова поймают? И отправят обратно в лагерь?

– Не-а.

– Может, тебе стоит подыскать работу? Заработаешь денег. И тогда сможешь – страшно подумать – платить за то, что берешь.

– Денег у меня полно. Предпочитаю красть.

Надо бы сменить тему.

– На Каплеваль пойдешь?

– Ты уже спрашивала.

– Забыла, что ты ответил.

– Подумаю.

– А вот мне думать не приходится. Пуся, если придется, меня силой потащит. А в конкурсе на самый страшный костюм будешь участвовать?

– Вряд ли.

– Пуся нарядится в Каплю.

– Наверняка выиграет.

– А мне кем одеться, как ты думаешь?

– Самой собой.

– Я же не страшная.

– Не скажи.

У него на лице не появилось и тени улыбки, зато я отсмеялась за двоих.

– Еще я медитирую, – сообщила я.

– А я нет, – сказал он.

– Разумеется, нет. Ты, вообще, к самокопанию не склонен, верно?

– Не-а.

– Боишься оставаться наедине с собой?

– Аж дрожу.

– Ты такой уверенный в себе. Все уже постиг, познал, да?

– Угу.

– Устал от моих вопросов?

– Не особо.

– Я слишком много болтаю?

– По мне, так не слишком.

– Правда?

– Мне нравится, когда люди много болтают. Я-то так не умею.

– Ну, раз так, – я всплеснула руками, – я девчонка как раз для тебя.

И зачем я это сказала?

Перри вытаращил глаза и уставился на меня так, словно (или мне показалось?) увидел в первый раз. А я ощутила какое-то парение, будто улетевший в небо воздушный шарик. Надо бы вернуться на землю.

– Теперь ты меня о чем-нибудь спроси, – предложила я.

– А?

– А то я спрашиваю да спрашиваю. Теперь ты задай мне вопрос.

Он снова закрыл глаза.

– Кто там тебя бросил?

Ого-го.

– Бросил?

– Да. Кто это был?

– Кто тебе это сказал?

– Твоя подруга Пуцца.

– Пуся.

– Ну, Пуся. Тогда, в тот день.

– Я думала, вы о лимонаде говорили, а не обо мне сплетничали.

– Ну, она мне только это и сказала. Что тебя бросил твой парень.

В его устах «твой парень» прозвучало так, что мне почему-то стало и грустно, и приятно одновременно.

– Ну, это не совсем верно, – поправила я.

– А как верно?

Этого вопроса я и боялась. Черт меня дернул предложить ему «спрашивать». Проклятый длинный язык.

– Никто не говорил мне: «Я тебя бросаю. Отныне ты брошена». На него очень сильно все давили. Просто… ничего не вышло.

– Жалеешь об этом?

– Наверное. Иногда. Не знаю.

– Как его звали?

Мне почудилось или на его лице мелькнула легкая ухмылка? Ему нравился допрос.

– Почему «звали»? И сейчас зовут.

– Ну, зовут.

– Лео.

– А где он?

– В Аризоне. Мы оттуда переехали.

– Ты его любила.

Я промолчала.

– А? – переспросил он.

– Что «а»? Это был не вопрос, а утверждение.

– Ты его любила? – вопросительный знак.

– Конечно.

Только не об этом, пожалуйста…

– А сейчас любишь? Настоящее время.

Я отвернулась. Край крыши вдруг показался мне краем света. Мы плыли на плоту по морю звезд.

Я опять ткнула его пальцами ноги.

– Я просила задать мне вопрос, а не двадцать вопросов. Кроме того, ты слишком глубоко суешь свой нос…

– А ты нет?

– …А я не собираюсь выкладывать тебе все подробности своей личной жизни первой же…

– Первой же ночью?

Этого я не говорила. Я этого не говорила.

– И вообще, слишком уж ты разошелся. Все удовольствие – тебе. С этого момента вести беседу буду я.

Перри насмешливо улыбнулся:

– Типично для девчонок.

– Кстати о девчонках, – перебила я. – Что насчет той, в бассейне? С которой ты валялся на полотенце?

– А что насчет нее?

– Как ее зовут?

– Стефани.

Стефани.

– Ага… Понятно… Ну, а Айк? Мастер по ремонту великов и косилок? Он твой папа?

– Угу. Так что ты хотела спросить о Стефани?

– А что Айк делает зимой? Зимой же газоны не стригут.

– Чинит снегоуборочные машины. Так что насчет Стефани?

– А что насчет нее?

– Не хочешь узнать о ней побольше?

Я пожала плечами:

– Да не особенно.

– Например, вместе мы или нет? Нравится ли она мне? Люблю ли я ее? Хотим ли мы пожениться? Сколько у нас будет детей?

Он снова разухмылялся.

– Очень смешно, – сказала я. – У меня есть мысль получше. Поговорим о моем календаре. Держу пари, ты не знал, что я создаю календарь.

– Поздравляю.

– Но совсем не такой, как ты подумал.

– А о каком я подумал?

– Ты подумал, что на бумаге. Чтоб на стенку вешать.

– Прямо читаешь мои мысли. Это ты родилась такая умная или потом поумнела?

– Иди к черту со своим сарказмом. Мой календарь – такого рода, какого они были до изобретения бумаги. Знаешь, что такое солнцестояние?

Он широко и утомленно зевнул:

– Летнее или зимнее?

Ну надо же!

– Зимнее.

– Это когда солнце в зените над Тропиком Козерога. Самый короткий день в году.

Кажется, несколько секунд я только моргала и таращила на него глаза. А он, казалось, опять задремал.

– Я тебе наскучила?

– Не-а.

Конечно, я не вполне ему поверила, но решила продолжить и рассказала ему о своей еженедельной деятельности на Календарном холме:

– Развязка наступит 21 декабря, как ты, большой специалист по солнцестояниям, конечно, догадался. Я собираюсь провести в этот день нечто вроде… даже не знаю, как назвать. Церемонии? Празднования? Надо подобрать правильное слово. У тебя, кстати, нет идей?

Он помолчал секунд пять, потом произнес:

– Солнцестар.

– Чего?

– Солнцестар. Солнце-стояние. Стар-герл, Звездная девочка. Объединяем два понятия.

У меня сердце сильнее застучало. Это глупо, я понимаю – такая малость. Но впервые услышав из уст Перри свое имя, я испытала словно легкий удар током. Не так уж он ко мне равнодушен, не так уж ему со мной скучно, как он прикидывается.

Я прочистила горло:

– А что, мне нравится. Спасибо.

– Пожалуйста.

– Ну вот, – продолжала я, – я поставлю палатку с отверстием в направлении восточной части горизонта, точно в линию с последним колышком. Таким образом, первые лучи восходящего солнца проникнут прямо ко мне в палатку. Получится такой палаточный Стоунхендж. Ну, и народ приглашу, конечно.

Я ожидала, что он спросит, к чему мне все это. Но парень не спросил.

– Это будет самый главный, захватывающий момент, – пояснила я. – Может, я напишу стихотворение. Или песню. Или сыграю на укулеле. Или станцую.

Я встала и начала танцевать. Дотанцевалась до самого карниза, откуда была четко видна серебристая гладь канала в лунном свете. Протанцевала вокруг Перри. Когда я оказалась позади него, он не обернулся, но, выпрямившись, сел. Когда мне наконец пришло в голову сесть рядом, парень не вымолвил ни слова. Только глядел на меня и кивал.

– Ну что, – спросила я, – хочешь как-нибудь пойти со мной, посмотреть, как я втыкаю новую метку?

– Возможно.

– Встретимся там? Я хожу туда по четвергам.

– Возможно.

По моим ощущениям, после этого второго «возможно» мы смотрели друг на друга много часов, но на самом деле речь, конечно, шла о минутах, а то и секундах. Время, проведенное на крыше, отследить труднее, чем время восхода. В общем, рано ли, поздно ли я надела сандалии и говорю:

– Ну ладно… Пока.

– Пока, – сказал Перри.

Я подошла к карнизу. Он снова разлегся.

– А еще я не типичная девчонка, – выпалила я, поставила ногу на ступеньку лестницы и вскоре возвратилась с небес на землю.

8 августа

В нашей округе поселился пересмешник. Он постоянно садится на телеграфный столб за нашим задним двором. Каждое утро первым делом я слышу его. Невозможно чувствовать себя несчастной, когда слушаешь пересмешника. В нем умещается столько звуков, столько песен! Кажется, он сам никогда не знает, с какой начать, и поэтому начинает со всех сразу, исполняет целую дюжину песен на целую дюжину разных голосов одновременно. Все поет и поет, без пауз, без перерыва – так энергично, даже отчаянно, словно от него зависит бодрствование всего мира.

9 августа

Сегодня, перед тем как отправиться на Календарный холм, я расспросила маму о наших соседях, о семье Кантелло и о лампочке у них над крыльцом. Она горит всякий раз, когда я ухожу ни свет ни заря по четвергам. Сначала я считала, что свет оставляют по ошибке, по рассеянности, но потом засомневалась.

– Нет, не по ошибке, – отозвалась мама и объяснила, что рассказала миссис Кантелло о моих рассветных ритуалах, так что теперь эта соседка помогает освещать мне путь на холм. Ну разве не мило?

10 августа

Я рассказала Бетти Лу о ночи на крыше у Перри.

– А как же Лео? – спросила она (о тебе ведь я давно ей все выложила).

– Лео далеко, – сказала я. – А Перри рядом.

Еще я ей сообщила о пересмешнике.

– Везет тебе, – вздохнула Бетти Лу. – Хотела бы я иметь своего пересмешника…

11 августа

Дорогой Арчи!

(Видишь, Лео, получается письмо в письме, но ничего страшного, можешь подсмотреть одним глазком – как я уже сто раз писала, от тебя у меня секретов нет.)

Я встретила парня. Его зовут Перри. Даже фамилии не знаю. Он живет на задах мастерской по ремонту велосипедов и газонокосилок (ты хоть помнишь еще, что такое газонокосилка, о, обитатель пустыни?). У него темные волосы, голубые глаза. Иногда он ночует на крыше. Кажется, живет бедно. Роется в мусорных баках. Ворует. У него были проблемы с законом. Целый год провел в одном из так называемых исправительных лагерей. Он сосет лимоны. Плюется в меня косточками от них. Много говорить не любит (хотя однажды наорал на меня). Часто бывает угрюмым, легко раздражается. Но с моей маленькой подружкой Пусей вел себя очень мило. Наверное, это лучшее, что я могу о нем сказать: кажется, Пусе он по-настоящему понравился. Он любит читать. «Через него» я открыла для себя «Ундину». Очень умный, хотя это далеко не сразу понимаешь. Временами ведет себя так, словно весь мир у его ног. Развязный, любит куражиться и хорохориться. Когда взбирается по лесенке на вышку в бассейне, то прыгает не сразу, а всегда немного постоит, как бы осматривая свои владения. Лежал на пляжном полотенце с девочкой по имени Стефани, но после того, как опять сходил искупаться, к ней не вернулся. Моя приятельница, Крутая Эльвина, в него влюбилась.

Я прямо-таки слышу, как ты спрашиваешь: «А ты – нет?»

Я не знаю, Арчи. Что-то я точно чувствую, но не знаю, как это назвать. Мы с ним наедине провели почти целую ночь на крыше (без всяких там шуров-муров). Разговаривали… ну, то есть в основном говорила я (за исключением того момента, когда он на меня раскричался). Я для него танцевала. А он отдает так мало, что, знаешь, чтобы сделать мне хорошо на душе, ему достаточно просто не закрывать глаза.

«А как же Лео?»

Ты не первый меня об этом спрашиваешь. Вынуждена признать, что сейчас я не слишком много думаю о Лео. Собственно, даже заставляю себя не думать о нем. Каждое утро, стоит мне открыть глаза, как перед ними встает огромными буквами вопрос: «А как же Лео?» Но я отворачиваюсь. Делаю вид, что ничего не слышу и не замечаю. Как ты думаешь, это потому, что боюсь ответить? Хотела бы я, чтобы Пуся могла встретиться с Лео. Она его презирает, потому что он меня «бросил».

Будь я в Майке, сидела бы сейчас у тебя на крыльце, ты попыхивал бы своей трубкой и в воздухе стоял бы вишневый аромат. Ты бы слушал, кивал, улыбался и терпеливо ждал, когда я перестану болтать. Потом задал бы несколько вопросов. И сказал бы: «Давай пойдем спросим совета у сеньора Сагуаро». И мы бы подошли к нему, и ты бы заговорил по-испански, а он бы ответил, и ты бы мне перевел его ответ, и от этого обмена мнениями между вами – тобой и сеньором Сагуаро – в голове у меня немного прояснилось бы. Ты бы показал мне верный путь.

С любовью,

твоя верная ученица Старгерл.

14 августа

Сегодня день рождения Чарли. Так гласит надпись на их с Грейс общем надгробии: 14 августа 1933 года. Дальше – тире. И пустое пространство для второй даты, застывшее в ожидании. Я заранее позаботилась о сегодняшнем дне. Приготовила для Чарли подарок. Завернула его в белую бумагу и перевязала синей ленточкой.

А еще решила именно сегодня заставить себя подойти к Чарли и что-нибудь ему сказать.

Я уже собиралась на кладбище, когда ко мне ворвалась Пуся с криком:

– Пойдем куда-нибудь!

Дилемма.

С одной стороны, только вчера папа соорудил небольшую тележку, которую можно крепить к велосипеду и возить в ней Пусю за собой. Пуся – фанатка такой езды. С другой – у меня же все душевные силы наверняка уйдут на то, чтобы победить страх и приблизиться к Чарли, – как же мне справиться еще и с Пусей и с ее непредсказуемым характером? А с третьей стороны, как можно отказать этому крошечному сияющему личику, обращенному ко мне с мольбой?

– Ладно, – говорю, и не успела она еще перестать визжать от радости, как я «запрягла» велосипед в тележку, и мы покатили. Корица заняла место у Пуси на коленях. По дороге я попыталась, как могла, объяснить им ситуацию. Описала, как Чарли грустит, поскольку скучает по жене и приходит каждый день к ее могиле. Сказала, что надо уважать его чувства и не беспокоить его. Я просто отдам ему подарок и, может, произнесу несколько слов, а потом мы уйдем. Пуся пусть стоит рядом и молчит как рыба. Обычно я заезжаю на велосипеде прямо на кладбище. На сей раз оставила его у ворот. Посадила Корицу в карман. Когда Пуся выбралась из тележки, я присела перед ней на корточки, взяла за плечи и заглянула в глаза.

– Ты все поняла?

Девочка энергично кивнула.

– Ага. Ни словечка не скажу. – И в доказательство изобразила, как запирает рот на замок и выбрасывает ключ.

Мы направились к плитам.

– Это Чарли? – шепотом спросила Пуся, указывая пальцем.

– Да, – так же шепотом ответила я. – Но тс-с-с…

Мы приблизились сбоку. Если он и заметил нас краем глаза, то виду не подал. Мои коленки, казалось, превратились в желе. Если бы не присутствие Пуси, я, наверное, развернулась бы и убежала. Все повторяла себе: «Он взял твои пончики. Это просто обычный человек. Он тебя не укусит». С другой стороны, в ушах моих раздавался голос Перри: «Кем ты себя возомнила?»

Чарли, как всегда, сидел на складном стуле из алюминия с бело-зеленым полосатым сиденьем. На нем были белая рубашка с короткими рукавами, черные брюки и туфли, белые носки. Старенькая черная корзинка для завтраков стояла рядом на траве. Красно-желтый клетчатый шарф покоился у него на бедре. Меня впервые поразило то, что больше у него ничего с собой нет. Ни журнала, ни книги, ни переносного радиоприемника или телевизора, ни наушников – ничего, что могло бы «скрасить» времяпрепровождение. Только в Грейс он нуждался, даже после ее смерти, что перекликалось с сюжетом легенды о девушке-ленапке. Он свой прыжок уже совершил – просто в падении еще не достиг дна.

Мы остановились в нескольких метрах от него. Он, однако, вроде бы по-прежнему нас не замечал. Крошечная ладошка Пуси обвилась вокруг моего пальца. Когда я наконец дерзнула открыто посмотреть ему в лицо, то, к ужасу своему, обнаружила на нем легкую улыбку. Без сомнения, он как раз переживал какое-то очередное счастливое мгновение с Грейс или просто разговаривал с нею. Я похолодела. Идиотка! Надоеда! Прочь отсюда! Оставь его в покое! Убирайся! Так бы я и поступила, но тут Чарли неторопливо повернул голову и поглядел на нас снизу вверх. Впервые за все это время я увидела целиком лицо человека, с которым Грейс прожила свою жизнь. Улыбка с его лица исчезла. Глаза, окруженные отбрасываемой козырьком кепки тенью, казалось, взирали на нас откуда-то из потустороннего мира. Горе не иссушило этого человека, он оставался крепким и мускулистым. Запястья у него были широкими, как булки для сэндвичей, предплечья – в красных пятнах, волоски на них выгорели под летним солнцем до белизны. Над карманом рубашки красовался вышитый логотип: «Гошен[31]. Механическое оборудование»

– Извините… – запинаясь, пробормотала я. – Мне…

Я понятия не имела, что говорить дальше.

И вдруг Пуся выхватила у меня подарок, рывком протянула его ему и взвизгнула:

– С днем рождения, Чарли!

Я просто стояла, как болванчик, и хлопала глазами, она все сделала за меня. Чарли так и не протянул руки за подарком, и Пуся положила его ему на колени. Он не сводил с ребенка глаз. Не в силах ждать, девочка нетерпеливо предложила:

– Ну что, раскроешь? – И, не дожидаясь реакции, сама схватила сверток, сорвала обертку и решительно распахнула находившуюся внутри коробку. – Смотри!

Чарли поглядел на подарок, потом на Пусю. На меня.

– Это аэрозоль, – пояснила я. – Им обрызгиваются жаркими днями, чтобы не потеть. Пуся потрясла в воздухе пластиковой бутылочкой: – Гляди, мы его уже наполнили жидкостью! Хочешь, я тебя обрызгаю?

Его молчание она приняла за знак согласия и побрызгала ему одно предплечье. Капельки, как роса, заблестели на белой лужайке кожных волосков. Чарли долго глядел на это зрелище. Затем протянул руку, взял у Пуси аэрозоль и побрызгал на другое предплечье. Девочка выхватила бутылочку обратно. Побрызгала себе на лицо. Потом – мне. Потом – ему. Он моргнул. «Ура!» – воскликнула Пуся, запрыгала, закружилась на месте, дважды обежала вокруг могильного камня и наконец протянула спрей Чарли. Тот по-прежнему не улыбался, но выражение его глаз изменилось. Теперь он был с нами.

Девочка села перед ним на корточки.

– Ну, Чарли, сколько тебе сегодня исполнилось?

Мужчина показал ей на пальцах. Пуся сосчитала.

– Одиннадцать?

– Семьдесят четыре, – подсказала я.

Сперва это показалось мне забавным и милым: отвечать на вопрос маленького ребенка таким немым способом; но затем в голову пришло нечто другое…

– Мне шесть, – сообщила Пуся. – А Старгерл – шестнадцать. И ее уже бросили.

Чарли, казалось, был несколько озадачен. А я даже слегка обиделась. Но сделала несколько шагов вперед и остановилась, ожидая, когда он поднимет на меня глаза. Затем указала пальцем на ухо и выговорила так четко, как только могла:

– Вы меня слышите?

Он покачал головой.

Я положила руку Пусе на плечо:

– Чарли не слышит.

Девочка сложила руки рупором у губ и, прежде чем я успела остановить ее, проревела ему прямо в лицо:

– ТЫ! МЕНЯ! СЛЫШИШЬ?

Он поднял взгляд на меня. И улыбнулся. Я подумала: «Ну вот. Теперь у нас появилось что-то общее! Двое взрослых радуются проделкам ребенка». Чарли запустил ладонь в карман, вытащил оттуда какую-то розоватую штуковину и вставил в ухо. Затем наклонился к Пусе:

– Теперь слышу.

Я не смогла унять любопытство:

– А почему вы его раньше не надели?

– Здесь я никогда не ношу аппарат, – произнес он. – Так лучше слышно Бога.

Голос у него оказался грубоватым, даже каким-то шершавым, похожим на его мясистые руки.

Пуся перевела взгляд с меня на него:

– Грейс – это твоя жена, и она умерла, да?

Чарли кивнул.

– И тебе от этого очень грустно?

Чарли кивнул.

– Я буду грустить вместе с тобой, Чарли, – объявила она, забралась к нему на колени и крепко обняла.

Он закрыл глаза и взъерошил девочке волосы. Я в задумчивости смотрела на надгробие.

Наконец Пуся слезла, уперла локти ему в колени и спросила:

– Ты пойдешь на Каплеваль?

Он покачал головой: «Нет».

– А я пойду, – весело объявила она. – И буду там Госпожой Каплей. И выиграю конкурс!

Чарли взглянул на меня:

– Госпожой Каплей?

Я пожала плечами.

– Это ее идея. – Потом хлопнула Пусю по плечу. – Ну, ладно, госпожа, нам пора. Мы уже утомили Чарли. – И я поставила ее на ноги.

Девочка вытянула руку.

– Приятно было познакомиться, Чарли. – Но прежде чем он успел отреагировать, вдруг взвизгнула: – Постой! Я совсем забыла! – Тут она достала из моего кармана Корицу, поднесла ее к лицу мужчины и выставила вперед крошечную крысиную лапку. – Познакомься еще с Краицей.

У Чарли даже веки не дрогнули. Он осторожно взял лапку зверька большим и указательным пальцами и пожал ее. Однако Пуся не успокоилась: она тянула Чарли к себе, пока он не наклонился, а потом посадила Корицу ему на плечо. Он выпрямился. Они с Корицей поглядели друг на друга. Тогда мужчина повернулся к надгробию и, как мне показалось, с гордостью продемонстрировал себя Грейс в таком виде.

– Ну так… – выдавила я наконец, но не решилась ничего добавить. Просто вернула Корицу к себе в карман.

Пуся снова ухватила его за руку и изо всех сил потрясла ее.

– До свидания, Чарли. – Затем помахала могильной плите. – До свидания, миссис Чарли.

– До свидания, эээ…. – Чарли посмотрел на меня, сдвинув брови.

– Ее зовут Пуся, – подсказала я.

Его брови остались на прежнем месте.

Девочка снова притянула нового знакомого к себе:

– Пу-ся!

Он кивнул.

– Повтори! – потребовала она.

Чарли почти ухмыльнулся:

– Пуся.

Я повела девочку прочь, как вдруг услышала за спиной:

– Послушайте! – Я обернулась. – А как вас зовут?

– Старгерл.

В ответ – недоуменный взгляд.

– Честное слово, – добавила я.

Он улыбнулся:

– Забавные у вас обеих имена.

Мы снова потопали к выходу, но он снова окликнул:

– Эй! – Я обернулась. – Пончики, – он указал на меня рукой, – это от вас?

Я кивнула.

– От меня.

Слова «спасибо» он не произнес. Да и не требовалось.

Садясь на велосипед, я сама себе удивлялась: как это можно было сомневаться, брать с собой Пусю или нет.

16 августа

Четверг. Тот единственный день на неделе, когда я просыпаюсь раньше пересмешника. А сегодня встала даже еще раньше. Сделала вид, что не поняла, что мама это заметила.

Я хожу туда по четвергам.

Так я сказала ему на крыше. Зачем? Просто поделилась информацией? Или рассчитывала на большее?

Всю дорогу до Календарного холма я почти бежала.

Его там не оказалось.

Да и почему он должен был там оказаться? Я же прямо не предлагала ему прийти (дурочка).

Я прошлась взад-вперед по полю – вместе с «поющими» насекомыми. Луна поднималась выше и выше. Может, она тоже его ищет? Я напряженно вглядывалась в линию горизонта – не мелькнет ли тень? Фонарик держала включенным, чтобы не упустить ничьего присутствия. Когда встало солнце, вбила новый шпатель и отправилась домой.

18 августа

Сегодня бегала по центру городка, выполняя поручения Бетти Лу. Зашла в магазин «Все за один доллар» и как раз оплачивала на кассе лампочки и заколки, когда увидела через окно Перри. Он стоял на другой стороне улицы. С девицей. Прическа – конский хвостик. Не рыжая Стефани. Конский Хвостик протянула ему что-то съестное. Он откусил. Она игриво шлепнула его по заднице. Он игриво ответил тем же. Они засмеялись и, шутливо толкаясь, двинулись по тротуару.

Вдруг я почувствовала: мне необходимо поговорить с Эльвиной. Прямо сейчас. Побежала к «Марджи».

– Эльвина здесь? – запыхавшись, спросила я.

Марджи указала большим пальцем себе за спину.

– Там, сзади.

Я почти взвилась от радости. Решительно толкнула вращающуюся дверь. Девочка мыла лотки для пончиков.

Первый вопрос был у меня заготовлен, и я просто не смогла бы жить дальше без ответа на него, однако мне не хотелось, чтобы это было слишком очевидно. Поэтому я начала с обычной болтовни, ожидая как бы случайного «просвета» между темами. Когда же он наступил, изо всех сил постаралась изобразить, что мне только сейчас пришло в голову спросить:

– Ах да… Слушай, насчет того парня. Перри. Случайно не знаешь, как его фамилия?

Она стряхнула с тряпки пончиковые крошки:

– Деллоплейн.

Ага. Значит, Перри Деллоплейн.

– Считаешь, он симпатичный? – Ну вот, кто меня тянул за язык? Не собиралась говорить ничего подобного!

Девочка посмотрела на меня, как скунс, который собрался выпустить вонючую струю, когда из зала раздался громовой оклик Марджи:

– Эльвина!

Оказалось, один посетитель разлил по полу фирменный кофе «Марджи-мокко», и Эльвине надлежало убрать за ним. Потом она сменила за стойкой саму Марджи, которой понадобилось выйти. В общем, не одно, так другое – и весь следующий час Эльвина была занята, так что я наконец сдалась и удалилась.

Я совсем расклеилась. Разлилась по полу, как тот «Марджи-мокко», только меня некому вытереть. Сегодня у меня одно на уме: Перри Деллоплейн. Звук имени и фамилии. Как виноградина во рту. И я все перекатываю ее на языке: перриделлоплейнперриделлоплейнперриделлоплейн – а потом пытаюсь раскусить, но она ускользает.

19 августа

Сегодня пересмешник поет нерадостно. Словно его корежит. Словно его сердце разрывается в песне на куски и разлетается в сотни сторон.

21 августа

Я работаю. Пропалываю сады. Рву сорняки, рассовываю их по пластиковым мешкам, а потом хозяева выбрасывают их вместе с мусором. Когда с этим делом заканчиваю, вокруг не остается ничего, кроме цветов и прочих «правильных», нужных, культурных растений. Иногда я прямо-таки слышу, как цветы говорят мне: «Ах-х… Спасибо, что избавила нас от этих отбросов. Они портили нам жизнь!» Я уже научилась легко отличать сорняки от несорняков. Но иногда меня все же посещают сомнения. Например, натыкаюсь на какой-нибудь особо упрямый, крепкий корень. Тянешь – он не поддается. Пробуешь снова – сопротивляется. Тогда я зарываюсь пальцами в перчатках в почву, хватаю его обеими руками и опять тяну. Он начинает вылезать, но я понимаю, что потребуется еще несколько усердных рывков. И вот тут-то приходят сомнения: не ошиблась ли я? Точно ли это сорняк? Если ему тут не место, то почему он так отчаянно держится за него? Но уже поздно. Не оставишь же растение наполовину выдернутым из земли, надо доводить дело до конца. И вот я дергаю, дергаю, и в конце концов, поднимая за собой комья грязи и червей, он расстается со средой, где вырос. А я стараюсь не слышать тихого стона му́ки.

23 августа

Еще один четверг, еще один рассвет на Календарном холме. Снова одна.

На Бридж-стрит приехала съемочная группа с телевидения. Снимали баннер «Капли» и фасад кинотеатра «Колониальный». Взяли интервью у мэра. Тот сказал:

– День, когда «Капля» пробралась в наш город, стал для нас счастливым.

Мама отговорила меня наряжать Корицу во Франкен-крысу и брать ее с собой в таком виде. Она отметила, что в такой толчее кто-нибудь наверняка запаникует, увидев зверька. И для Корицы это будет небезопасно.

С Пусей же никаких проблем не возникло. Маме в итоге так понравился костюм «Госпожи Капли», что она отправилась доставить его вместе со мной. Пуся тут же надела этот костюм, что не составило труда, поскольку ей пришлось только «опустить» его на себя сверху – и все. Никакой возни с рукавами или штанинами. Мама сшила воедино несколько простыней, выкрасила их в розовый цвет, а внутрь по всему периметру натолкала комки поролона. В результате получилось этакое розовое бугристое, бесформенное ниспадающее нечто – вполне себе Капля, – хотя мне оно скорее напоминало гигантский мятый носок. Для глаз оставались две прорези, а чтобы никто не дай бог не спутал Госпожу Каплю с Господином Каплей, сверху надевалась милая маленькая шляпка в форме наперстка. Полы у балахона были нарочно оставлены очень длинными, чтобы кайма сминалась у ног Пуси и как бы растекалась по полу. Госпожа Капля вскинула спрятанные под материей ручки – получилось словно крылья расправляются, – издала победный клич: «Я выиграю!» и принялась «струиться» за нами в погоне. Мы с криками «ужаса» выбежали из дома.

24 августа

К шести часам вечера Бридж-стрит наводнили «капли» и разнообразные иные отвратительные существа – ведь допускалось участие в конкурсе любых монстров. Тут были демоны, ведьмы, зомби, скелеты, «чужие», призраки, упыри, людоеды – все они вместе с каплями ковыляли по тротуарам в направлении «Колониального».

Фойе представляло собой нечто вроде Большого паноптикума. Я обратила внимание на старую, забрызганную кровью колдунью с одним изящным ногтем на мизинце. Компанию ей составляли коротышка-Франкенштейн и еще один человек – по всей видимости, мистер Клеко. Девицу с конским хвостиком, что была с Перри, я тоже опознала. И рыжую Стефани из бассейна. Сам Перри отсутствовал.

Все хватали Марджины «каплекомки» из печеного теста. Тут-то Пуся и столкнулась с неприятным препятствием. Ведь моя мама не предусмотрела в ее костюме прорези для рта («У Капли рта нет, – пояснила мама. – Она сама – рот»). Пришлось скормить девочке каплекомок через глазную прорезь.

Когда все места на балконах заполнились до отказа, монстров позвали за кулисы. Затем один за другим они выходили из-за занавеса и пересекали сцену под гул и радостный свист зала. У Пуси поначалу все шло хорошо – она даже удостоилась нескольких громких возгласов восхищения. Потом вышли накладки. Сначала Госпожа Капля наступила на подол своего костюма и рухнула. А поднявшись, ощупала голову и обнаружила, что на ней нет шляпы. Шляпа так и осталась валяться на полу, но где именно, Пуся не знала, поскольку глазные прорези оказались у нее на затылке, а так, естественно, ничего не видно. В таком состоянии она принялась ползать, пытаясь нащупать шляпку – теперь девочка и вправду выглядела в точности как перекатывающаяся капля, – и в конце концов полетела со сцены. Я вскочила и закричала:

– Пуся!

Но на помощь уже подбежал один из арбитров, он перехватил ее на лету, отнес обратно на сцену, поставил на ноги и совместил прорези в костюме с глазами. Девочка натянула переднюю простыню до самой шеи, так что изумленная публика увидела трусики со Слоненком Бабаром, и тут девочка стремительно убежала за кулисы, вызвав самые бурные овации за весь вечер. Ну, и хохот, конечно.

Соревнование проходило для двух категорий участников: для больших ребят и для маленьких. Победителем среди малышей стала… «Пуся Прингл!» А Эльвина среди старших удостоилась специального приза. Жаль, Бетти Лу всего этого не видела.

Когда монстры спустились в зал и расселись по местам, свет стал гаснуть, и начался фильм. То, что я о нем слышала, оказалось правдой: он был скорее забавным, чем страшным – во всяком случае, для детей постарше и взрослой публики. Однако малыши визжали всякий раз, когда по экрану протекала Капля. Кульминационная сцена наступила примерно через час: Капля просочилась из будки киномеханика, вся аудитория на экране хором завопила и в панике бросилась под навес на улицу – тут пленка внезапно остановилась, и бегущие фигуры застыли на «полукрике», длинные юбки до икр и высокие прически женщин как бы застыли в «полете». Свет в зале снова зажегся, и где-то «за кадром» зазвучал бас:

– Итак, каплеманы, вот и настал миг, которого вы ждали. Самый знаменитый эпизод за всю историю фильмов ужасов снова пр-р-роизошел здесь, у вас, в кинотеатр-р-ре «Колониальный»! Теперь – ваша очередь снова пер-р-режить его. Доедайте свои «каплекомки», подготовьте свои голосовые связки и пр-р-риготовьтесь кр-р-ричать, каплеманы! Родители, не забудьте взять за руки своих детей. Никого не затопчут. Никто не пострадает. У нас хаос – организованный! По рядам! Начиная с заднего! Медленно и непринужденно! В фойе – затем к дверям и… Р-р-рванули! Камеры снимают. Задний ряд… На старт, внимание, М-М-М-МАРШ!

Предполагалось, что мы не станем изображать ужас до тех пор, пока не «выкатимся» на тротуар, но после этого «М-М-МАРШ!» все малыши завизжали. Все ряды разом ринулись в проходы. Мы сидели в одном из передних, так что, добравшись до фойе, столкнулись с потоком толкающихся людей. Царил полный бедлам. Впервые в жизни я ощутила на себе мощь неконтролируемой толпы. Испугавшись за Пусю, хотела поднять ее повыше, но она оторвалась от меня и нырнула прямо в гущу народа, размахивая руками под розовыми простынями, расталкивая в стороны других маленьких детей, в панике пытаясь выскользнуть из этой устрашающе накатывающей массы. Она наступала на подол балахона, падала лицом вниз, вставала, человеческая орава топтала ее «наперсточную» шляпку… На какое-то время я потеряла ее из виду, потом вновь обрела, когда нас выдавило через главный вход под освещенный огнями большой навес, прямо к камерам с телевидения. Я попыталась схватить девочку за макушку, но через мгновение в руках у меня осталась только розовая простыня, а Пуся устремилась вниз по Бридж-стрит, с воплями и раздетая, если не считать кроссовок и трусиков со Слоненком Бабаром.

Поймать мне ее удалось у светофора. Она громко хохотала и вопила:

– Я так пропугана!

Я намотала на нее простыню, так что Пуся стала похожа на крошечного римлянина в неряшливо наброшенной тоге. Паника в толпе уже утихла, и мы присоединились к потоку людей, мельтешивших перед кинотеатром. Многие стремились попасть обратно, чтобы досмотреть кино. Мы хотели было к ним присоединиться, но Пуся вдруг воскликнула:

– Перри! – выдернула свою ладонь из моей и понеслась к пиццерии «Ди-Лайт», находившейся напротив «Колониального», через улицу. Перри сидел за столиком у большого окна и наблюдал за праздничным гуляньем. Рыжая Стефани расположилась напротив.

Я проводила глазами Пусю. Та вбежала в ресторан и с криком «Я выиграла!» плюхнулась на колени к Перри. Стефани засмеялась. Двузубая вилка ревности глубоко воткнулась мне в сердце.

Когда я вошла, Пуся что-то тараторила, прижавшись к самому лицу парня. Перри заглянул ей за ухо, улыбнулся мне и повернулся к Стефани:

– Это она.

Это она.

Девушка подняла на меня взгляд. Ее рыжие волосы во флуоресцентном свете пиццерии сияли особенно ярко. Она сняла с подбородка волоконце сыра и отправила его в рот. Затем вытерла кончики пальцев салфеткой и протянула мне руку. Улыбка ее выглядела искренней:

– Тебя правда зовут Старгерл?

Я пожала ей руку.

– Правда.

– Ты на домашнем обучении, да?

– Да.

– Как жаль, – покачала она головой.

– Почему? – спросила я.

– Ты бы пригодилась в старшей школе. Нам там нужны замечательные люди. – Слово «замечательные» она явно адресовала через стол Перри, и в глазах ее на мгновение вспыхнул огонь. Затем Стефани все с той же улыбкой повернулась ко мне. – Скучных и так навалом.

– Я не говорил, что она «замечательная», – вставил Перри.

Девица наставила на него палец пистолетом:

– Он сказал, что ты чудна́я.

Она хихикнула, содрала со своего ломтика пиццы кружок колбасы пеперони и метнула его через столик. Перри поймал его ртом. Наверняка без долгой предварительной практики у них бы этот номер не вышел.

– На твоем месте я его бы побила, – заявила Стефани.

– Я ей сказал, что ты интересная. – Парень обратился ко мне.

Тем временем Пуся соскучилась по вниманию. Она встала у него на коленях во весь рост, схватила его за уши и повернула голову к себе:

– Я тебе рассказываю, как я победила!

Слово «интересная» вибрировало у меня в голове.

– Присядь, – пригласила Стефани.

Я села, чувствуя себя словно на экзамене.

Тут возле нашего столика возникла фигура окровавленной колдуньи.

– Привет, Эльвина, – поздоровалась я, но ее взгляд был сосредоточен на Перри.

Тот взял в руку кусок пиццы и собирался откусить, но Эльвина выхватила кусок у него из рук.

– Эй, возьми вон тот! – Перри указал пальцем на последний ломоть, оставшийся на тарелке.

– А мне нравится этот, – сказала колдунья и решительно вгрызлась в него.

– Знаешь, она бьет мальчиков, – предупредила Перри Пуся.

Эльвина опустилась на последний свободный стул.

– Поздравляю со специальным призом, – сказала я.

– Я была омерзительна, – отозвалась она.

– А я выиграла! – крикнула Пуся.

– Где твои родители? – спросила я у Эльвины.

– Пошли домой.

– Одна почти ночью… Большая девочка, – похвалила Стефани.

– Так она и есть большая! Посмотри, – взревела Пуся и, схватив Эльвину за мизинец, продемонстрировала его всей компании.

– Ого. Впечатляет, – присвистнула Стефани.

Пуся протянула ручку через стол и оторвала от ее пиццы последний кружок пеперони.

– Ам! – скомандовала она Перри и с расстояния двух сантиметров попала ему в рот.

Эльвина тоже сняла со своего куска колбасу и метнула. Но промахнулась. Пуся взяла ее с колена у Перри и вернула отправительнице. Тогда Эльвина поднесла кружок прямо к губам парня. Он осторожно взял его зубами. Потянул к себе. Она сопротивлялась секунду-другую, затем отпустила пеперони. Интересно, он что, до сих пор не понимает, что она в него втюрилась?

– Похоже, я за этим столом единственная дама, которая еще не покормила Перри, – заметила я.

И тут позади меня раздался голос:

– Привет.

Это была Конский Хвостик. И с ней еще какая-то девица, переодетая Зомби.

– Ого, ням-ням, – облизнулась Конский Хвостик, взяла с тарелки последний ломоть и откусила большой кусок. – И как вы догадались, что я люблю именно с пеперони?

Но Зомби выхватила у нее оставшуюся часть, сложила ее вдвое и целиком запихнула себе в рот. При этом она что-то произнесла, но получилось только: «Уф-уф-уф».

Все девчонки расхохотались и принялись шутливо шлепать и теребить друг друга. Между ними, казалось, не возникло никакого напряжения или неприязни. Внезапно Зомби наклонилась к Перри и впилась ему в губы долгим поцелуем. Пуся сложила руки на груди и уставилась на эту сцену. Эльвина отвернулась с таким видом, будто на стуле рядом с ней никого нет, и сделала вид, что высматривает кого-то в зале пиццерии. Но поскольку поцелуй никак не заканчивался, она вскочила и удалилась. Если бы я только могла последовать ее примеру… Зомби тем временем как-то завладела оставленным Эльвиной местом, не прекращая при этом целоваться с Перри. Наконец Пуся рявкнула:

– Хв-в-ватит! – и отпихнула лицо Зомби в сторону.

Снова раздался всеобщий смех.

– Кто эта крошка? – спросила Конский Хвостик.

– Мисс Пуся Прингл, – представила я.

– И я не крошка, – добавила Пуся. – Я Госпожа Капля.

Перри жестом указал на меня:

– А ее зовут Старгерл.

– Так я и подумала, – сказала Конский Хвостик. – Классное имя.

– Спасибо, – поблагодарила я.

– Тебе его родители дали?

– Я сама.

– И они не возражают?

– Вовсе нет.

– Классные родители. Мама обучает тебя на дому, ведь так?

Есть ли в этом городе хоть кто-то, кому Перри еще не все обо мне разболтал?

– Да.

– Классно. А в нормальную школу ты когда-нибудь ходила?

– Учиться на дому – это нормально, – вмешался Перри.

Она показала ему язык, а на меня посмотрела еще дружелюбнее:

– Ну ты же поняла, что я имею в виду.

Я кивнула.

– Конечно. Поняла. Да. Весь прошлый год я ходила в обычную старшую школу.

– Правда? И где?

– В Аризоне.

Девушки, казалось, были поражены.

– Правда? – переспросила Стефани. – И как там?

– Жарко.

– В смысле такие горячие мальчики? – хихикнула Зомби.

«Только один», промелькнуло у меня в голове.

– В смысле погоды, – ответила я вслух.

– Тебе не понравилось? – допытывалась Конский Хвостик. – Ты поэтому перешла обратно на домашнее?

– Все пошло не так здо́рово, как хотелось, – ответила я.

– И ты не скучаешь? – спросила Зомби. – Ну, в смысле – по компании. По одноклассникам, по народу вокруг?

– Я много времени провожу в компании.

– Эта компания – я! – провозгласила Пуся. – Я хурмасапиенс!

Она сжала пальчиками нос Перри и стала яростно крутить им туда-сюда.

– Ай! – вскрикнул он.

Пуся потрясла пальчиком перед тем же самым носом:

– Смотри, чтоб я больше не видела, как ты целуешься с девчонками.

Зомби ухмыльнулась:

– Вряд ли наказ будет выполнен.

– Похоже, у тебя завелась новая подружка, – заметила Стефани, повернулась ко мне, но ничего не сказала.

Просто смотрела. Казалось, происходящее слегка забавляет ее. Наконец она произнесла:

– Ну, Старгерл. Как ты на это смотришь?

Все взгляды устремились на меня.

– Смотрю на что?

– На то, чтобы записаться в гарем Перри.

Не знаю, сколько времени я молча просидела и прохлопала глазами как тупица, пока на помощь не пришла Пуся.

– А что такое гарем? – спросила она.

Конский Хвостик, единственная участница компании, которая осталась стоять к этому моменту, протянула руку вниз и надавила девочке на носик, как кнопку звонка.

– Гарем – это когда целой группе девочек нравится один и тот же мальчик.

Зомби приложила палец к уху Перри:

– Даже если этот мальчик – ненормальный на всю голову.

Конский Хвостик положила ладонь мне на плечо:

– Наш малыш Перри ни с кем не хочет затевать ничего на полном серьезе…

– …поэтому он общается со всей нашей компанией на полусерьезе, с каждой понемножку, – закончила Стефани.

– Перри у нас перекати-поле, – сказала Зомби. – Он ничей. Верно, Пер?

Парень не изменил своего обычного каменного выражения лица, но было видно, что ему все это нравится. Все девушки «стреляли» в меня глазами, и я задумалась, рассказывал ли он им о нашей ночи на крыше. Оставалось надеяться, что нет.

Зомби слегка ткнула его в бок:

– Давай, Пер, расскажи ей, как мы тебя прозвали.

– Сама и расскажи, – засопел тот.

– Одуван, – усмехнулась она.

– Одуван? – недоуменно переспросила я, взглянув на Перри.

– От слова «одуванчик», – пояснила Зомби.

– Да, от названия цветка, – подхватила Конский Хвостик, – который привлекает множество медоносных пчел. – А вот и мы: та-дам!

Она с ухмылкой оглядела остальных девушек, и все трое как по команде закинули на стол по одной ноге, демонстрируя лодыжки с одинаковыми черно-желтыми татуировками пчелок размером с пятицентовые монеты. Они казались временными, то есть смываемыми. По крайней мере, мне хотелось так думать.

– А Одуван, – Зомби ущипнула его за щеку, – наш цветочек.

Конский Хвостик щелкнула пальцами, указала на меня, затем на всех девушек по очереди:

– Смотри-ка… Если ты – Старгерл, Звездная девочка… то все мы вместе можем назваться «девочками Перри»!

Стефани и Зомби изобразили барабанную дробь на столешнице:

– Да!

Потом Стефани пристально посмотрела на меня:

– Она, похоже, думает, что мы шутим.

К изучению моего лица подключилась Конский Хвостик:

– Скорее, что мы врем.

Зомби снова толкнула Перри в бок:

– Разве мы врем, Одуван?

Перри поглядел на меня. Затем кивнул:

– Да, они врут.

– Я тоже часто вру, – вступила в разговор Пуся, но ее признание потонуло в хохоте и звуках игривых тумаков, посыпавшихся на парня от всех троих девиц.

– Что касается Перри Деллоплейна, то только один факт из его биографии является чистой ложью, – заметила Стефани.

Я заглотнула наживку:

– А именно?

– Он никогда не был в лагере для лиц, подлежащих исправлению. Он был в лагере… – Она с торжеством оглядела окружающих, взмахнула в воздухе руками, как дирижер, а девушки, словно подчиняясь ее команде, хором выпалили: «ДЛЯ ДЕВИЦ, ПОДЛЕЖАЩИХ ИСПРАВЛЕНИЮ!» – засмеялись и захлопали в ладоши.

Тут Пусе окончательно надоело, что ее игнорируют, и она воспользовалась поводом, чтобы встрять и показать себя. Забравшись на стол, девочка встала прямо на пустое алюминиевое блюдо из-под пиццы, откуда заявила всем и каждому:

– А у меня есть попа для испражнений! – Она задрала свою «тогу» и начала вилять пятой точкой взад-вперед, так что перед нашими лицами заплясала дюжина крошечных серых Слонят Бабаров. Зал пиццерии огласился радостным свистом и улюлюканьем.

Я встала.

– Ну, ладно. Пожалуй, хватит, – и сняла Пусю со стола. Та запротестовала. Девушки тоже.

– Тебе пора спать, – сказала я. – Пошли домой, а то твои родители меня убьют. – И под аплодисменты публики на руках понесла Пусю к двери, откуда, перевесившись через мое плечо, она успела в последний раз взвизгнуть: «Я победила!»

По дороге на Бридж-стрит нам попалась прачечная самообслуживания. Внутри сидела какая-то женщина и читала журнал. Перед ней бешено крутились два стиральных барабана. За их пластиковыми «иллюминаторами» ее белье кувыркалось… и кувыркалось… по кругу…

Совсем как я.

25 августа

Пересмешник меня не бросает. И гарема у него нет. Ему ничего от меня не надо, он ничего не требует. Он только отдает, дарит – дарит свою песню. Вот так слушаешь его целый день и начинаешь чувствовать: пересмешный – твой второй язык. Я записала, что он пел сегодня после полудня, в переводе с пересмешного на английский дословно:

«Ха-ха! Хо-хо! Хе-хе! Послушайте, что скажу. Бип! Бип! Люблю напевать, люблю напевать! Ба-ба-ба-ба-бу! Барри Манилоу[32], покажи свою силу! Хей-хей! Все собрались, иди скорей. Ха-ха-хо-хи-я! Ну разве не душка я? Га-га! Где наша ватага, ну где же ватага? Хны-хны! Да кому они нужны? Бабабабабо-бабабабаба! Я слышал птицу-кошку! Вот слушай: мяу-мяу! Я заткнул их за пояс, да? Карнеги-холл по мне плачет, от зависти плачет. А вот, драмы и горспода, как поет птица-корова: Му-у-м-му-у! Спасибо-спасибо. Сидите, не вставайте, так хлопайте. Ну разве не душка я? Хути-хути-хут…»

29 августа

Первый день школьных занятий. Мне пришлось уйти с должности садового парикмахера. А Пуся пошла в первый класс. Искренне надеюсь, что ее учительница успела хорошо отдохнуть за лето.

Дети, которые ходят в обычную муниципальную школу, учатся по полдня. Со мной, на домашнем обучении – другая история. Мама ни в какие «полдня» не верит и не одобряет их. «Либо ты используешь день целиком, либо он потерян, – говорит она. – Неужели образование – такая страшная штука, что получать его надо урывками? Неужели никого не волнует, что у него отнимается половина полезного времени?»

Наверное, отсюда и тема моего первого поэтического задания в новом учебном году.

Поход:

Часы стоят по кругу циферблата,

А время нет – оно идет вперед.

Быть может, Первая Минута

Отсюда начала свой ход.

Напротив зданья «Утренний ленапе»

Минута за минутой встали в ряд —

Длиною в дюйм одна, положим.

Их потянулся по Бридж-стрит парад…

И где тогда сейчас «сейчас»?

Минута настоящего, вот эта?

Быть может, на Луне? Юпитере?

Звезде ближайшей?

Кому пришло на ум считать минуты?

Кому они нужны вообще?

Есть ли от них хорошее хоть что-то?

Мгновенье длится счастье, вечность – боль.

Избавимся от них!

Долой минуты!

Кто за – гоните и часы!

И не благодарите.

Всё дело в циферблатах —

Гнездах часов-минут.

Они ведут не к звездам —

В минутный вечный круг.

И делят наши жизни

На доли краткие,

За жизнь которые

И принимаем мы.

И всё, что нас заботит, —

«Который час?».

Как будто бы ответ

Спасет нас.

Как будто бы Арнольд,

Взглянув на циферблат

На здании редакции газеты,

Мог бы прочесть: «Без четверти,

как я тебя найду».

Как будто время Чарли не застыло

На «полчаса, как Грейс покинула меня».

А Бетти Лу спасалась б у себя

От роя жалящих минут.

Как будто бы «любовь» —

Не тот ответ,

Какой важнее – важней всегда! —

Для Хаффелмейеров.

Мама от этих строк пришла в восторг. Прицепила листок с ними на холодильник. Потом сказала:

– Подожди, – и вышла. Вернулась с наручными часами и молотком. Мы вышли во двор. – Хочешь это сделать? – спросила мама.

– Да, – ответила я.

Я положила часы на нижнюю ступеньку крыльца и ударила по ним молотком. Стекло треснуло – но не более того.

– Смотри, как надо. – Мама взяла у меня инструмент. Размахнулась им на манер Пола Баньяна[33]. Молоток со звоном опустился. Часы разлетелись на кусочки. Минуты разлетелись во все стороны, как мухи.

Со своими часиками я сделала то же. Мы смели осколки на садовый совок и закопали их. Потом поснимали в доме все настенные циферблаты и выкинули в мусорное ведро.

– Но ведь Календарный холм мне разрушать не нужно, верно? – спросила я.

– Нет, – сказала мама. – Он показывает истинное время.

30 августа

Теперь мой предрассветный путь к холму освещают фонари над крыльцом не только дома Кантелло, но и еще двух домов. Удивительно.

1 сентября

Я разрезала пополам апельсин.

В дальнем конце заднего двора у нас врыт огромный мангал для барбекю, который достался нам вместе с домом. Мы им еще ни разу не пользовались. Он выложен из кирпича. Верхний ряд достает мне почти до макушки. Туда я и положила половинку апельсина разрезом вверх.

3 сентября

Сегодня Марджи сама подметала пол.

– А где Эльвина? – спросила я у нее.

Она вздохнула, опершись на метлу, и покачала головой:

– Я ее уволила.

(Неужели «уволить» можно даже с работы, где платят пончиками?)

– Что случилось?

– Она опять сцепилась тут с мальчишками. Я ей уже тысячу раз говорила не тащить свои отношения ко мне в заведение. Предупреждала: еще хоть раз они тут появятся – я тебя выгоню.

– Та еще штучка, – заметила я.

– Да уж, не говори… – Марджи вдруг пристально посмотрела на меня. – Слушай… а тебе нужна работа?

– Не такая.

– Тебе – за деньги. Ну и за пончики тоже.

– Я слишком люблю эти пончики, чтобы находиться среди них целый день, – ответила я. – Если бы я здесь работала, постоянно нюхала и пробовала бы их, то они потеряли бы для меня свой чудесный дух. Хочу, чтобы мое сердце трепетало от волнения всякий раз, когда я сюда вхожу.

Она поглядела на меня как на дурочку и пожала плечами:

– Ладно, как знаешь, – и продолжила подметать.

А я подумала о Бетти Лу. Кто теперь станет приносить ей пончики по понедельникам? Я задала этот вопрос Марджи.

– Все останется по-прежнему. Уж Бетти Лу я никогда не обижу. Когда я прогнала девчонку, она сказала, что все равно будет приходить по понедельникам и забирать для нее кулек. Я согласилась.

«Молодец Эльвина», – подумала я и заметила:

– Видимо, она на вас не очень злится за увольнение.

– На меня она никогда не злится, – был ответ. – Понимает, что со мной это бесполезно.

– Значит, вы знакомы с Бетти Лу? – переменила я тему.

– Конечно. Мы вместе закончили школу. Тогда она была красоткой. На Кизиловом фестивале ее выбрали в придворные.

– Она рассказывала.

– А могла бы стать и королевой.

– Правда?

– Правда. Ей не хватало только яркости. Волосы были какие-то мышиные. Одевалась неброско. Ни шика, ни напора. Робкая. Вечно помалкивала. Была красивее всех в классе, но чтобы это разглядеть, приходилось поднапрячься. Удивительно и то, что она в придворные попала. Наверное, за нее проголосовали все остальные тихони.

Марджи переместилась за прилавок, вывела несколько слов маркером на листе бумаги и показала мне. Объявление гласило: «ТРЕБУЕТСЯ ПОМОЩНИЦА». Хозяйка пончиковой достала откуда-то клейкую ленту и прицепила листок к витрине. Затем в сердцах ударила кулаком по входной двери:

– Черт бы побрал эту девчонку! Так чисто подметала.

5 сентября

Кстати об Эльвине…

Сегодня мне звонила ее мама. Начала с того, что Эльвина «всегда отзывается обо мне хорошо» и что я, наверное, на сегодняшний день одна из немногих ее настоящих друзей. Сказала, что оценила героизм, проявленный мной в Деле о Сломанном Ногте, и очень довольна моей работой в саду. Все это звучало очень мило, но я не могла понять, к чему она клонит. Наконец миссис Клеко спросила, известно ли мне, что ее дочь «отставлена» от работы у Марджи. Да, говорю, слышала. А что Эльвина сегодня пропустила школу? Нет, об этом я ничего не знаю.

– Она ее пропустила. Ее отстранили на день от занятий. – Она особо выделила голосом слово «отстранили». – Теперь угадай за что, – предложила моя собеседница.

– За драку? – предположила я, пожалуй, слишком поспешно.

– Именно, – ответила она. – И это в самом начале учебного года! Что будет дальше, боюсь себе представить. С ней всё труднее и труднее.

Я вспомнила день, когда Эльвина с Пусей пожирали друг друга взглядами через столик в пончиковой. И об обещании носить пончики Бетти Лу, даже несмотря на увольнение.

– Миссис Клеко, – сказала я, – это не мое дело, потому что вы и без меня прекрасно знаете, но Эльвина – хорошая девочка. Думаю, нет ничего ужасного в том, чтобы дать ей немного времени. Просто… наверное, она застряла где-то между куклами и мальчиками.

На том конце провода повисло молчание. По-видимому, миссис Клеко пыталась собраться с мыслями. Наконец она проговорила:

– Спасибо тебе. Я тоже так думаю. По крайней мере, надеюсь. Что ж, нам ничего другого не остается, кроме как постараться этот период пережить, верно?

Она тихонько усмехнулась. Я тоже.

– Конечно.

– И… Я хочу попросить тебя о большом одолжении. Сразу говорю, во избежание недоразумений, что настаиваю на оплате этого одолжения. Мы с Эльвининым отцом подумали, что ты, так сказать, могла бы взять ее под свое крыло. На какое-то время. Возможно, тебе удастся сгладить ее острые углы. Она тебя любит.

Не зная, что сказать, я произнесла просто:

– Ого!

– Я тебя напугала?

– Ну да, немножко. Мне трудно себе представить, что я стану… курировать кого-то. Не знаю, готова ли я и хочу ли брать на себя такую ответственность.

– Речь не об этом. Не о том, чтоб ты ее «курировала». Мы не ждем от тебя никакой специальной «программы мероприятий». Просто, когда идешь куда-нибудь, время от времени прихватывай ее с собой.

– То есть вы не просите меня заняться ее исправлением, как в лагере для трудных подростков?

Миссис Клеко расхохоталась.

– О нет, конечно, нет. Оставайся собой, вот и всё. Просто как старшая сестра и даже без особого «командирства». Может, хороший пример окажется заразительным?

У меня оставались сомнения по поводу этой затеи, но в конце концов я согласилась – только на том условии, что платить мне Клеко не будут. Мать Эльвины не стала спорить. Так что теперь я… эххмм… старшая сестра Эльвины.

6 сентября

Я каждый день выкладывала половинку апельсина на крышку нашего мангала. Сегодня я отнесла очередную половинку за три дома от нас вниз по аллее и положила его на кровлю сарая для инструментов.

7 сентября

Втроем ездили в торговый центр – мы с новоиспеченной «сестричкой» Эльвиной на великах, Пуся – в своей тележке. У них занятий сегодня не было, а я свои профилонила. Пусе очень хотелось приобрести коробку для школьных обедов с изображением Слоненка Бабара. Не столько для того, чтобы носить обеды в школу, сколько чтобы покрасоваться с нею в руках.

Однако о коробке она и думать забыла сразу, как только заприметила салон фирмы «Пагода пирсинга»[34]. «Хочу колечко в нос!» – закричала она и потянула меня за собой ко входу в среднюю кабинку.

– Нет, – твердо заявила я. – У тебя уже проколоты уши. Твоя мама не разрешила бы.

Девочка обняла меня.

– Но ведь сейчас я на попечении у тебя. Ты можешь мне разрешить. – Она включила весь свой детский шарм. – Пожа-а-а-алуйста!

– Зря стараешься, – заметила я. – Кроме того, здесь носы не прокалывают.

– Враки-каки! – Она топнула ножкой.

– А я хочу тату, – вмешалась Эльвина.

Не успела я повернуться, чтобы ей ответить, как в воздухе мелькнула рука, огрела ее по затылку, и трое мальчишек промчались мимо.

– Убью! – взвыла Эльвина и пустилась было за ними, но волей-неволей остановилась: моя рука крепко схватила ее сзади за шнурок на шее.

– Ай! – взвыла она. – Ты мне шею сломаешь!

– Извини.

В этот момент я почувствовала облегчение от того, что она мне не сестренка по-настоящему.

Эльвина схватила меня за руку.

– Пусти!

– Нет. Это ты пусти. Ты не воин и не борец. Ты – девочка одиннадцати лет.

Пуся толкнула ее носком ноги:

– Ты хурмасапиенс.

Тем временем мальчишки остановились перед крендельной «У тетушки Энн»[35] и со смехом обернулись к нам. Одним из них был тот блондин с фотографии на двери спальни Эльвины. Это его рука нанесла удар моей «сестре». И это его тогда, в мае, она побила на Кизиловом фестивале. До крови. Унизила. Быть поколоченным девчонкой! Другой на его месте мог бы, поджав хвост, вернуться домой, забиться под кровать и больше никогда не вылезать оттуда. Но вот, поди ж ты, он все еще здесь, стоит как ни в чем не бывало с дружками и насмешливо глядит на свою мучительницу. Мне этот парень понравился.

Эльвина рвалась из моих рук, словно пес на цепи, и тыкала пальцем в сторону торговых рядов.

– Ты труп! Тебе не жить!

Я обхватила ее одной рукой и прижала к себе. Она задыхалась от гнева.

Пуся посмотрела на нее со смесью страха и восхищения.

– Ты их всех побьешь, да, Эльвина?

– Нет, – отрезала я. – Эльвина никого бить не станет. Эльвина уяснит себе, что мальчишки – тоже люди. Не враги. Эльвина узна́ет, что общаться с ними можно не только кулаками.

Я взяла обеих девочек под руки и увела их в противоположном от мальчишек направлении. Мы нашли Пусе обеденную коробку. А Эльвине – диск с фильмом от меня в подарок. Я разрешила ей выбрать что душа пожелает, но только с полок, где стояли комедии. Она стонала, ныла и все тянула меня к ужастикам, однако в конце концов сдалась и выбрала «Чокнутого профессора»[36].

На обед мы устроили себе маленький праздник вредной еды: шоколадно-вишневый чизкейк и газировка с мороженым в «Чизкейк фэктори»[37] (клубнично-банановых коктейлей у них не оказалось). За столиком девчонки расположились напротив меня. Пуся таскала полными ложками взбитые сливки с Эльвининой газировки – несмотря на мои запреты: «У тебя своих полно». Она не обращала на меня внимания и хихикала всякий раз, когда ей удавалось умыкнуть еще. К моему удивлению, Эльвину это не слишком раздражало. Просто когда Пуся погружала ложку в ее сливки, она отвечала ей тем же. Однако потом малышка ухватила из стакана старшей девочки вишенку, забросила ее в рот и, прежде чем та успела нанести ответный удар, проглотила следом свою. Тут уж Эльвина треснула ее по руке длинной ложкой. Повисла пауза. Пуся расширившимися глазами глядела, словно в недоумении, на пятно от сливок, размазанное по ее кисти. Эльвина как ни в чем не бывало сосредоточилась на своем лакомстве. У Пуси задрожала губа.

– Пуся, ну-ка, пересядь ко мне. – Я придвинула к себе ее стакан.

Девочка пересела.

Некоторое время мы поедали чизкейк и потягивали газировку в молчании. Наконец я открыла рот:

– Эльвина, ты когда-нибудь слышала о ритуале Ку?

– Нет.

– Это старинный индейский обычай. Хочешь, расскажу, в чем он заключается?

– Нет.

– Ладно. Тогда рассказываю. Речь идет о доблести, а смысл – в том, что прикосновение к противнику является признаком большей доблести, чем его убийство. Вот, скажем, воюет твое племя с другим племенем. Если ты убьешь воина из вражеского племени – это для тебя большая честь. Если бы в те времена было такое понятие, как боевая награда, тебе бы, наверное, досталась главная.

– А мне за Госпожу Каплю не досталось никакой награды, – проворчала Пуся.

Я потрепала ее по руке.

– Ну, еще достанется, всему свое время.

Потом снова повернулась к Эльвине.

– Так вот, в представлениях индейцев кое-что еще могло прославить имя человека в веках. Если человек хотел добиться такой высокой чести, он не уничтожал своего противника, а просто подкрадывался незаметно, притрагивался к нему – ну, скажем, просто на секунду опускал ему на плечо острие своего копья – и удалялся. А потом всю его жизнь окружающие прославляли его храбрость и рассказывали друг другу о том, как он приблизился к врагу вплотную, но даже не ранил его. И эту историю потом повторяли у костра его внуки и правнуки, и праправнуки, и он становился героем легенд и мифов.

Пуся открыла рот и вся обратилась в слух. Эльвина шумно втягивала остатки газировки из стакана, но я знала, что и она не упускает ни слова из моего рассказа. Я протянула руку и коснулась Пусиного плеча кончиком пальца.

– Вот это и есть ритуал Ку, – пояснила я.

Мы еще немного погуляли по торговому центру. Наконец Пуся устала и повисла на мне:

– Хочу на ручки.

Я подняла ее и немного поносила на себе, а когда поставила на землю, Эльвина вдруг тоже заявила:

– Хочу на ручки.

Я усмехнулась, сочтя это милой шуткой, но та и не думала менять своего обычного каменного выражения лица.

– Хочу на ручки, – повторила она.

Я удивленно воззрилась на нее.

– Ты серьезно?

– Ну, ладно, не надо. – Эльвина развернулась и зашагала прочь.

Я успела: схватила ее, подняла в воздух и протаскала на руках до тех пор, пока они не одеревенели. Народ вокруг смотрел на нас с удивлением, а Пуся успела наревноваться.

По дороге домой, всякий раз, когда малявка протягивала палец и касалась им плеча Эльвины, та отвечала ей тем же в стократном размере, приговаривая все время очень серьезно:

– Ку – ку-ку!

Но в конце концов проиграла самой себе в игре «каменное лицо» и расхохоталась.

8 сентября

Ты помнишь, Лео, что сегодня за день? Наша годовщина. Вторая.

Два года назад мы впервые заметили друг друга.

Два года прошло, дважды Земля обернулась вокруг Солнца с тех пор, как я дефилировала по столовой в старшей школе Майки с укулеле и за мной следила пара глаз, твоих глаз, в которых светился ужас оттого, что сейчас я остановлюсь и начну тебе петь. И хотя тогда я прошла мимо и спела другому парню, кое-что по дороге оставила и тебе – свое сердце. Конечно, тогда ты этого еще не знал. Да и я, наверное, тоже. Ну, и как ты поступил с моим сердцем, Лео? Ты его берег? Или обронил где-то?

10 сентября

Пожалуй, буду пользоваться некоторого рода сокращениями. Стенографировать, что ли. Для тебя так получится интереснее.

«А» конечно же будет обозначать «Апельсин».

Далее у нас идет знак «=» – в смысле: «Сегодня положила еще один».

Затем «АЛ», то есть – «аллея», перед указанием точного адреса. Или «ЗД», если речь пойдет о «заднем дворе».

Потом этот самый адрес.

«З» – «забор», «С» – «столб», «ИТД» – «и так далее».

Итак, сегодня у нас…

А=(АЛ)Раппс-Дэм, 219 (З).

Понял? Сегодня я оставила Апельсин на Заборе у Аллеи за домом № 219 по Раппс-Дэм-роуд.

Ты заинтригован?

Озадачен?

Тебе любопытно?

12 сентября

Покупала в центре города пуговицы для мамы – она шьет костюмы для постановки «Пиратов Пензанса»[38] в театре «Пиплз Лайт»[39] – и наткнулась на Перри. Он выходил из пиццерии «Ди-Лайт», но сразу повернул в другую сторону и зашагал вверх по Бридж-стрит, так что меня не заметил. Этим будничным утром, в среду, мы с ним, наверное, были единственными ребятами школьного возраста, которые не пошли в школу. Я – на домашнем обучении, он – злостный прогульщик и вообще мятежная личность.

В одной руке парень держал кусок пиццы, в другой – бумажный стакан. Слегка тряхнув той, в которой пицца, он небрежно сбросил на тротуар большую салфетку. Слопал кусок укуса в три, не больше. При этом, кажется, откусил только половину корочки, а оставшуюся опять-таки швырнул под ноги. Затем залпом выдул весь напиток и выбросил в водосточный желоб на сей раз уже стакан. Отчетливо рыгнул. Все – в пределах одного квартала.

Меня это взбесило.

– Эй! А урну найти трудно?

Перри обернулся. Узнав меня, улыбнулся и помахал: «Привет».

Я подошла ближе.

– Урну, говорю, трудно найти?

Улыбка исчезла. Он достал из кармана «Сникерс», снял с половины обертку и протянул мне.

– Хочешь?

– Нет.

Тогда он сам откусил сразу половину батончика и принялся активно жевать, не сводя с меня взгляда.

– Как там Пуся?

– Не твое дело.

Он захохотал, крошки арахиса полетели из его рта во все стороны.

– Чего смеешься?

– Я как раз собирался тебе сказать то же самое.

– Знаешь, может, для тебя это станет откровением, но представь себе, ты в этом мире не один. Я тоже здесь живу. Мне не нравится, когда мусорят, и это – мое дело.

Парень засунул в рот остатки лакомства, скомкал обертку и метнул через плечо, по-прежнему глядя мне прямо в глаза.

– Ты засоряешь мой мир… – повторила я.

– А свой собственный – в первую очередь, хочешь ты сказать? – ухмыльнулся он.

– Вот именно.

Перри высунул язык и облизал губы, тщательно стирая остатки шоколада и соуса от пиццы.

– Вот именно, – эхом отозвался он. – Так что́, сегодня на дому не учат?

– Не уходи от темы.

– От какой темы?

Парень медленно двинулся вперед. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним.

– О тебе и твоих замашках.

– О моих «мусорных» замашках.

– О твоих «мусорных» замашках.

– Тебе они покоя не дают?

– Если угодно.

– А у тебя никаких мусорных замашек нет?

Его голос звучал ровно и приятно, словно беседа шла об «Ундине» или чем-то в этом духе.

– Опять увиливаешь, – сказала я.

– Ах, черт, забыл, – Перри щелкнул пальцами, – еще одна дрянная привычка. Увиливать. – Он поднял палец вверх. – Итак, о чем мы? Предмет разговора… Замашки… Засоряешь… Мусор… – Парень поднес палец к губам, изображая глубокое размышление. – Ну так вот. Весь свет уже давно загажен. Так что за беда, если добавить еще немного сора? Если мир есть помойка, то вещи в нем – отходы. – Он пожал плечами и улыбнулся. – Ясно?

Я молча уставилась на него. Перри склонил голову набок и приблизил лицо к моему. На секунду мне показалось, что странный парень собирается меня поцеловать, но он просто постучал мне по лбу.

– Ну, что, не але?

– Это если мир помойка, – заметила я.

Он пожал мне руку и с издевкой потряс ее:

– Браво. Именно это я и говорю.

– Но он не помойка.

– Сказала одна такая.

– Это ты его таким считаешь.

– Считает один такой.

Я по-прежнему не сводила с него глаз. Не знала, с чего начать.

– Это неправда. Ты не прав.

Он пожал плечами:

– Можешь подать на меня в суд.

– Не можешь же ты считать…

– Я имею право считать как угодно.

Перри не замедлял шага. Я – тоже, только сейчас начиная отдавать себе отчет в том, как мало о нем знаю.

– Почему ты так говоришь?

– Тут мы возвращаемся к началу, – рассмеялся он и пропищал капризным детским голоском: – Ни-и твае де-е-ело.

– Ага. Так чего ты от меня ждешь? Что я стану болеть за тебя и подбадривать: «Давай, мол, Перри, вперед!», когда ты воруешь налево и направо, мусоришь по всему городу?..

Он потряс пальцем прямо у меня перед носом.

– Я от тебя ничего не жду. Это ты хочешь меня изменить, не я тебя. Понятно? Что до меня, так ты, по-моему, имеешь право творить все, что хочешь.

– Но только не критиковать тебя?

– Да нет. Слушай, если ты решила посвятить жизнь изучению меня, то… – он развел руками, – ради бога, сколько угодно. – Он перевел на меня взгляд пронзительно синих глаз. – Да и вообще… – Фраза повисла в воздухе. Перри горько усмехнулся.

У меня вдруг возникло странное чувство, будто я держу равновесие на роликовых коньках.

– Да и вообще – что?

– Мне понятно, почему ты так себя ведешь.

Я остановилась. Он – нет.

– Как я себя веду? Что ты имеешь в виду? О чем речь? – как-то жалко залепетала я.

Ответ он бросил через плечо так же небрежно, как обертку от «Сникерса»:

– Сама знаешь.

14 сентября

Объявление в «Утреннем ленапе»:

«Говорит, что мир ужасен,

а у самого торжество в глазах,

когда ныряет с вышки».

15 сентября

Дори Дилсон написала мне, в какой колледж ты собираешься. Мне нравится знать, где ты. Я всегда буду знать.

16 сентября

А=(ЗД)Раппс-Дэм303(С)

22 сентября

Не четверг, но я сходила на Календарный холм, ведь сегодня – осеннее равноденствие. Начало осени. Сегодня в полдень солнце встало точно над экватором, и, значит, день и ночь сравнялись по времени. А с этого дня до зимнего солнцестояния темное время суток будет удлиняться. Свет уходит от нас.

Пришлось хорошенько покрутить педали, чтобы успеть вовремя и вбить очередной шпатель. Я все-таки еще не привыкла жить без наручных и настенных часов. Особенно трудно вовремя вставать по «календарным» утрам. Но ложась в постель накануне, я твержу себе: «Когда солнце окажется на расстоянии велосипедной поездки от моего дома, я его услышу. Звук будет как от ветра в кронах деревьев. И я проснусь». Знаешь, получается!

Папа, конечно, не очень обрадовался, вернувшись в тот день домой и не найдя там ни единого прибора для измерения времени.

– И как, спрашивается, молочнику вставать в два ночи без будильника?

Вопрос разумный – нельзя не признать.

– Ладно, тогда, наверное, мне придется спать в подвале, – сказала мама, подмигнув мне. – Будильникам, которые звонят в два ночи, в моей жизни больше места нет.

В общем, папа купил себе новые наручные часы с крошечным будильником, который своим писком поднимает его, но не тревожит маму. Что касается его старых часов, он не перенес бы зрелища уничтожения их молотком, поэтому просто отнес их на случайную скамейку – кто-нибудь да найдет. А вообще, он к нашей затее отнесся довольно спокойно. В конце концов, за последний год ему довелось переехать из Аризоны в Пенсильванию, а профессию инженера-электронщика сменить на дело развозчика молока, так что остаться без часов в доме – для него не такое уж большое испытание. Папа у меня – человек очень гибкий, ко всему привыкает.

В общем, если забыть об этих маленьких трудностях, я должна тебе сказать, что жить в мире без часов мне страшно понравилось. Оковы пали, так сказать. Чувствую себя щенком, которого на лужайке отпустили с поводка. А наблюдая сегодня восход солнца, я ощутила как бы новый уровень родства с ним. Что-то такое первобытное во мне шевельнулось, что-то из времен, когда рассвет воспринимался как таковой, вне связи с минутами, графиками, расписаниями и календарями. Из времен, когда не существовало еще и таких слов, как «утро».

До солнцестояния осталось 90 дней.

28 сентября

Взяла с собой новоиспеченную сестричку на развоз молока. Ее маме эта идея очень понравилась. Они с Эльвиной уже ждали на ступеньках крыльца, когда я вышла из дома. Девочка забралась в грузовик, и миссис Клеко помахала ей: «Давай, не скучай!»

Я совсем забыла продумать, как мы сядем, ведь папа приладил в машине только одно откидное пассажирское сиденье – для меня. Пришлось нам вдвоем устроиться на нем, вжавшись друг в дружку.

– Ума не приложу, зачем ты меня с собой потащила, – проворчала Эльвина. – Еще совсем темно!

Я осклабилась и тихонько кивнула папе. Он уже знал от меня, что рассчитывать на поездку в компании жизнерадостного ребенка не стоит. Затем девочка встала, без единого слова плюхнулась ко мне на колени и через несколько секунд уже спала, откинув голову на мое плечо.

Но долго дремать ей не пришлось – вскоре отец затормозил у закусочной «Риджвью».

– Пора завтракать, – объявила я и скорее затащила, чем завела «сестренку» в кафе.

Мы расположились в нише у окна. Эльвина прямо-таки рухнула на сиденье, снова проворчала: «Ума не приложу, зачем…» – и немедленно вернулась ко сну.

– Все еще считаешь, что стоило брать ее с нами? – спросил папа.

Вскоре подошла девушка в переднике и спросила:

– Кофе, ребята?

Я растолкала Эльвину. Наверное, официантка недоумевала, зачем мы среди ночи притащили сюда несчастное дитя.

– Эльвина, – говорю, – ты что будешь пить? Молоко? Чай?

Уперев подбородок в грудь, она не открывала глаз.

– Кофе.

– Кофе детям нельзя.

– Я всегда пью кофе. Хочу кофе, – прорычала «сестренка».

Я отлично понимала, что это вранье. Одиннадцатилеткам кофеин совсем не показан. Но день (точнее, ночь) пройдет ведь впустую, если она проспит его. Я взглянула на папу. Тот кивнул.

– Ладно, – обратилась я к официантке, – тогда три кофе.

Десять минут спустя Эльвина пробудилась. Девушка в переднике выставила перед ней горку блинчиков с беконом, а потом легонько постучала по «изящному» ногтю.

– Отпад!

Наша спутница отрезала кусочек блина и состроила фирменную гримасу в духе «а тебе какое дело?»

Официантка пошевелила над столом собственными ногтями.

– Смотри, какие у меня. – У нее они были темно-красными с розовыми вкраплениями.

Эльвина театрально изобразила терпение и бросила на них короткий взгляд.

– У меня лучше, – отрезала она и продолжила сосредоточенно нарезать блины.

Официантка нахмурилась, внимательно оглядела свои ногти, кивнула, проговорила: «Правда», украдкой улыбнулась мне и упорхнула с пожеланием приятного аппетита.

Отец, уплетавший булочку с корицей, указал на Эльвинин ноготь вилкой.

– Действительно, впечатляет. Бьюсь об заклад, мальчишки глаз не отводят.

– Ненавижу мальчишек, – проговорила Эльвина и принялась поливать блины сиропом.

– Мальчишки – они как крысы, – заметил папа.

– Эй. У меня, между прочим, живет прекрасная крыса, – вмешалась я.

– Прости, забыл. Значит, они – как хорьки.

Бутылка с сиропом уже наполовину опустела, а Эльвина лила и лила его. Я отобрала у нее сироп.

Мне было понятно, что папа старается спровоцировать девочку, раздразнить ее, но ничего не получалось. Он, однако, не оставлял попыток.

– Когда мальчишкам исполняется десять лет, их всех нужно переворачивать вниз головой и запускать им по червяку в каждую ноздрю.

Я прыснула, и полупрожеванная булочка с корицей вывалилась у меня изо рта на тарелку. Эльвина и бровью не повела, спокойно продолжала есть.

Мне стало ясно, что папа входит в азарт. Сдаваться без боя он не собирался. В организм моего отца как будто встроен радар, способный ощущать силу сопротивления улыбке, исходящую от объекта. Если где-либо между ним и линией горизонта в поле действия этого радара появляется особь с высоким запасом мрачности, он просто не в силах, оказывается, устоять. Наверное, это что-то вроде безвредного навязчивого состояния. Кроме того, имеет значение эффект закрытого рта. Большинство детей – по крайней мере, так говорят – в присутствии взрослых словно теряют дар речи. Но отец мой в этом отношении человек избалованный – я без конца трещу ему в уши вот уже шестнадцать лет. А теперь еще и Пуся. В общем, к обществу неразговорчивых детей он не привык.

– Существует такая теория, – папа вновь нацелился на Эльвину, в то время как та нацеливалась исключительно на блины, – что мальчики и девочки принадлежат к разным биологическим видам. Некоторые ученые считают, что первые произошли от каких-то небольших и очень вонючих млекопитающих. Возможно, от скунсов.

Он подождал ответа. Его не последовало. Девочка намазывала сиропом бекон.

– Ну, Эльвина… а каково твое мнение?

– О чем?

– О том, что я только что сказал.

– А че вы сказали?

Папа закатил глаза к потолку. Видимо, до него стало доходить, что в лице Эльвины он столкнулся с самым серьезным испытанием для своего радара.

«Тебя предупреждали», – одними губами изобразила я.

– Прикольная у тебя штука на шее, – зашел он с другой стороны.

Она снова не проронила ни слова. Улыбающееся лицо Винни-Пуха, как всегда, составляло контраст с ее лицом.

– А на ноге у тебя тоже есть изящный ноготь?

– Нет.

– Значит, Эльвина… мальчишек ты ненавидишь. Всех?

– Угу.

– Всех на свете, без единого исключения?

– Угу.

– И меня тоже? Я ведь мальчишка.

– Вы молочник.

– А вот я знаю, у тебя есть брат. Как насчет него? И он ведь мальчишка.

– Его особенно.

Папа тихонько присвистнул.

– А ты крепкий орешек. – Он протянул вилку к ее тарелке. – Можно кусочек?

– Нельзя.

Отец шутливо надул губы:

– Ну, пожалуйста. Малюсенький!

Эльвина подняла голову от тарелки, поглядела ему прямо в глаза и свирепо выплюнула:

– Нет!

Вилка отступила на прежнюю позицию. Да, это зрелище поинтереснее «Капли».

Папа многозначительно взглянул на меня и возобновил приступ.

– Я понимаю, Эльвина, что мальчишек вообще ты терпеть не можешь, но наверняка есть какой-то один, особенный… Такой, которого ты ненавидишь больше всех остальных вместе взятых, я прав?

Некоторое время она молча жевала. Затем передернула плечами:

– Может быть.

– Вы вместе учитесь в школе?

– Может быть.

– Ты ведь думаешь о нем иногда? В смысле, о том, как сильно его ненавидишь? О том, что бы ты с ним сделала, как бы ты его пытала, например? Скажем, вывалила бы на него целую тачку кусачих муравьев? Что-нибудь такое?

Эльвина пожала плечами:

– Может быть.

– Ага, – подхватил папа. – Я прекрасно понимаю твои чувства. У меня тоже такое было. Одного человека я так же сильно ненавидел.

Она забросила в рот последний кусочек блина.

– Правда?

– Правда. И знаешь, что я сделал с этим человеком? В смысле – с ней. Это была она.

Девочка вся обратилась в зрение и слух:

– Что?

Он усмехнулся и повертел кольцо на пальце:

– Я на ней женился.

Мне захотелось вскочить и поаплодировать, но я удержалась. Эльвина же только закатила глаза и сморщила нос, словно вдруг ощутила неприятный запах.

Мой взгляд вдруг упал на большой циферблат над широкой витриной с пирогами.

– Пап, мы опаздываем.

Но отца уже понесло. Чувство меры ему, как и мне, не присуще.

– А сколько тебе лет, Эльвина?

Она налила сироп в холодный остаток кофе. Вторую чашку мы ей заказать не дали.

– Одиннадцать и три четверти.

– Ты уверена, что не одиннадцать и четыре пятых?

Она в который раз пожала плечами:

– Возможно.

– О, а вот это уже плохо, – произнес папа с преувеличенным смятением в голосе.

Девочка отпила глоток холодного, густого от сиропа кофе. Решила, видимо, что вкус ей нравится, и допила его залпом. Затем посмотрела на моего отца, похоже, колеблясь: задавать или не задавать очевидный вопрос. Надумала задать:

– Почему?

Он сокрушенно покачал головой: если бы ты не знал моего папу, непременно заключил бы, что он только что с похорон.

– Почему? Потому что приближается конец волшебной, чудесной эпохи в твоей жизни. Детство почти прошло. А ты ведь знаешь, что вскоре случится, да?

Опыт общения с ним не успел ничему научить Эльвину – она снова заглотила наживку.

– Что?

– Тебе исполнится двенадцать. Вот что случится. А что потом – тебе известно?

Ей явно не хотелось отвечать на такой дурацкий вопрос, но слишком велико было искушение узнать, к чему папа всей этой чепухой клонит.

– Тринадцать, – процедила она.

Он щелкнул пальцами: в точку, мол, попала!

– Именно! Другими словами, ты превратишься в подростка. – Отец скорбно вздохнул. – Какая жалость.

Эльвина перевела взгляд с меня на него:

– Почему жалость?

– Почему? Ты ведь знаешь, что по этому поводу говорят?

– Кто говорит?

«А вот это очко в твою пользу, подруга», – мысленно похвалила я.

Папа пропустил этот вопрос мимо ушей.

– Про подростков говорят, что они портятся. Подгнивают. Из милых очаровательных малышей превращаются в чудовищ, которые допоздна не возвращаются домой вечерами и по улице ходят не за ручку с родителями, а отстав от них на квартал.

Мне стало немного не по себе. Я понимала, что папа с ней просто играет, дразнится, нарочно выводит из себя, но вот понимает ли это Эльвина? Она остановила долгий взгляд на мне. И, как мне показалось, разглядела меня в этот момент. Ей, кажется, хотелось кое-что сказать – во всяком случае, я могу поклясться, что с уголков ее губ готовы были сорваться слова: «А вот Старгерл не испортилась». Но она так и не произнесла их, а вместо того стала размешивать пустоту ложечкой в чашке из-под кофе. Наконец, покачав головой, она сказала:

– Со мной так не будет.

Нас с папой обоих эта фраза удивила. Ложка звенела в чашке. В конце концов отец переспросил:

– Не будет?

Звон прекратился. Девочка уставилась на дно чашки:

– Нет. Со мной все наоборот. Я сейчас испорченный ребенок, а вот подростком стану отличным.

Я понимаю, что это художественное преувеличение и даже вымысел, но вся закусочная в этот миг затаила дыхание, как бы почувствовав, что за нашим столиком было произнесено нечто выдающееся, незаурядное; нечто достойное обрамления в виде почтительной паузы. Мы с папой переглянулись. Я изо всех сил сдерживала слезы. Эльвина опять зазвенела ложкой.

Потом отец вдруг протянул руку и накрыл ею ладонь девочки:

– Пожалуй, ты права, Эльвина. Во всем, кроме одного.

Она не подняла глаз. И ей даже не пришлось спрашивать: «Кроме чего?»

– Ты не испорченный ребенок.

Она отвернулась. И всмотрелась через окно в ночную тьму.

Мы отправились в путь. Я объяснила Эльвине ее задачу: ей предстоит носить нам записки с заказами и пустые бутылки с крылец покупателей, читать записки вслух, я буду ставить товар на тележку, а папа – отвозить ее. Но по первому же адресу, у Тернеров, она потянулась к заполненной мною тележке и попросила:

– Дайте мне.

Папа легко согласился:

– Давай.

И она с грохотом покатила заказ к специальному ящику у порога Тернеров. И дальше повсюду, где продукты надо было оставлять снаружи, эта операция поручалась Эльвине.

Мы немного выбились из графика. Солнце на востоке уже серело, когда наш грузовичок остановился на Уайт-Хорс-драйв, 214, перед домом Хаффелмейеров. «1 кварта обезжир. сливок, 1 кварта шок. молока». Я велела Эльвине вести себя тихо – тут мы заходим в дом. Когда папа включил настольную лампу под абажуром с бахромой, «сестренка» удивила меня во второй раз за это утро: сняла обувь. Сперва она маячила за моей спиной и не выходила вперед, когда я показывала ей мои любимые фотографии из «галереи» в столовой и гостиной. Потом продолжила экскурсию уже самостоятельно, переходя из комнаты в комнату, от снимка к снимку.

Отец вернулся с кухни и легонько похлопал ее по плечу, но она даже не шелохнулась.

– Пап, погоди немножко, – прошептала я.

Эльвина с головой погрузилась в разные поколения Хаффелмейеров. Время от времени задумчиво протягивала руку и касалась пальцем то одного фото, то другого. Нам пришлось прождать добрых десять минут (по обычному, часовому времени), после чего я просто прихватила ее кроссовки и выволокла девочку на улицу.

Солнце уже взошло. Я думала, от дневного света Эльвину сморит, но ошиблась. Та по-прежнему прямо восседала у меня на коленях и, казалось, страшно гордилась тем, что окружающие видят: она всерьез работает, работает помощницей молочника.

Мы пообедали в кафе «Сыроварня» (обычные люди назвали бы прием пищи в это время суток завтраком), где папа, чтобы повеселить девочку, возобновил свои антимальчишеские эскапады.

– Когда рождается мальчишка, акушер шлепает его не по попе, а по физиономии…

– В чем разница между черепашками и мальчишками? У черепашек есть мозг…

– Если проведешь успешное вычитание всех мальчиков с земного шара, получишь пятерку по математике!

И весь оставшийся путь после обеда отец не унимался. Но к его растущей досаде и к чести Эльвины надо сказать, что она ни разу не «повелась».

После полудня мы наконец подкатили к дому ее родителей. «Сестренка» в последний раз сползла с моих колен и побежала было к себе, но на секунду вернулась, прижалась ко мне и прошептала на ухо: «А твой папа что, ку-ку, что ли?»

29 сентября

А=(ЗД) Крэнберри, 1334 (З)

5 октября

Утром медитировала на столе для пикников в парке – на том самом, сидя на котором впервые познакомилась с Пусей. Входить в нужное состояние пришлось дольше, чем обычно, поскольку из головы у меня никак не шли слова Эльвины: «Я испорченный ребенок». Конечно, то, что последовало за этой фразой тогда, в закусочной, меня очень обрадовало, и я надеюсь, что она искренне в это верит, но все равно… Объявлять себя «испорченной» на ближайший год или два… Ох, лучше бы обойтись без этого. Но в конце концов под эти мимолетные мысли я все же начала потихоньку растворяться в пространстве. Настоящее время, «здесь и сейчас», Эльвина и Старгерл – все испарилось, как шипучие пузырьки на пене от газировки.

Я вышла из своего я. Теперь я – нигде. И повсюду. Никаких «когда». Никаких «потом». Только мир вокруг. Существование в такой форме столь чисто и просто, что память ни за что не цепляется. Чем успешнее проходит у меня медитация, тем меньше я впоследствии о ней помню. А о сегодняшней я не помню совсем ничего – только точку входа на последней мысли об Эльвине и точку выхода: открываю глаза и обнаруживаю…

…Перри!

…Сидит рядом.

Скрестил ноги, ладони кверху на коленях, спина прямая, плечи расправлены, глаза закрыты. В точности как у меня. Передразнивает, что ли? Или он тоже занимается этим долгие годы?

Я уставилась на него и стала ждать. У него и ресница не дрогнула. Мне припомнилось, как тогда, в пустыне, я давала тебе урок медитации. И внезапно почувствовала укол острой жалости. Все это было для тебя необычно, ново (как многое во мне для Лео было ново!). Ты не понимал, что происходит, у тебя не очень хорошо получалось – но ты прилагал усилия, старался изо всех сил. Наверное, ради меня?

В конце концов Перри открыл глаза, но продолжал глядеть в пустоту прямо перед собой, словно никого рядом не было.

– А ты соврал, – сказала я.

– А?

Он не двигался. Только скосил на меня глаза.

– Соврал. Сказал тогда на крыше, что не медитируешь.

– Точно. Соврал.

– Ты что, никогда не ходишь в школу?

– А ты?

– Я учусь. И это – часть моей учебной программы.

– Основы высшей медитации?

– Элементы небытия. Но, боюсь, я никогда не постигну их так глубоко, как хотелось бы. – Интересно, он когда-нибудь повернется ко мне и посмотрит прямо?! – Ты меня передразнивал?

Он повернулся:

– Нет.

– Ты часто занимаешься этим?

– Нет.

– Хорошо получается?

– Да. Очень.

Я поверила.

– Значит, вот каким образом ты бежишь из «мусорного мира», в котором приходится жить?

– Наверное. – Он пожал плечами.

– И крыша из той же серии?

– И крыша.

Я огляделась.

– Что ж, поздравляю. Ты сидишь здесь уже какое-то время и до сих пор не намусорил.

Он выставил вперед указательный палец:

– О, ты мне напомнила!

Затем вытащил из кармана упаковку жвачки. Выдвинул одну пластинку и протянул мне. Я, поблагодарив, отказалась. Тогда Перри сам развернул ее и отправил в рот. Обертку смял. Огляделся. И протянул мне. Я взяла у него комок бумаги и сунула в карман.

– Нет, серьезно, – переспросила я, – тебе сходит с рук, что ты не ходишь в школу?

– Я хожу, – отозвался он. – Просто часто болею. Я болезненный. Хилый.

– Или просто нравится сбегать от гарема, а, Одуван?

– Передышка всем бывает нужна.

– А как у вас там все устроено, Одуванчик? Выгуливаешь их по очереди? Или всех вместе?

Он погрозил мне пальцем:

– Это закрытая информация. Тайны гарема.

– А численность тоже засекречена? Сколько у тебя там пчелок? Только те три, что были в пиццерии?

– Только они. Но количество вакансий не ограничено. Найдется место и для четвертой. Хочешь пополнить ряды?

– Уволь. Я не создана для гарема.

Он рассмеялся.

– Однолюб, да?

Я не слишком хорошо умею изображать застенчивость, но попыталась:

– Возможно.

– Лео из Аризоны?

Надо же, помнит. Это что-нибудь да значит.

– У тебя неплохая память.

– Тот парень, что тебя бросил?

– Я никогда такого не говорила.

– Пуся говорила.

– Пуся любит врать. Сама в этом признается.

Перри рассеянно поглядел в глубину парка:

– Ну, бросил или нет, во всяком случае, он там…

– А ты тут.

Он вскинул руки:

– В яблочко.

Я живо представила себе, как эти руки смыкаются вокруг меня. И еще вспомнила о твоих.

– О боже, что я упускаю со своими антигаремными предрассудками, – в притворном унынии заметила я.

Его темно-голубые глаза остановились на мне:

– Да. Очень жаль.

Эта реплика отлично вписывалась в сценарий нашего остроумно-кокетливого флирта, но в этих глазах было что-то еще. Мы по-прежнему восседали, скрестив ноги, на столе для пикников. Соприкасаясь коленями. Что-то заставило меня продолжить легкую болтовню.

– Так ты сюда явился в качестве менеджера по кадрам, что ли? Вербуешь меня?

Перри изобразил святую невинность – такую же притворную, как мое недавнее уныние.

– С чего ты взяла? Зачем мне это?

– Ответ на этот вопрос прозвучал еще в пиццерии «Ди-Лайт»: ты считаешь меня замечательной.

– Это слова Стефани. Я говорил: «интересной».

– Ну, – я легонько толкнула его в колено, – и что же во мне замечательного?

– Интересного.

– Мне больше нравится «замечательного».

Он притворился, что раздумывает.

– Ну-у, во-первых, ты девочка необычная.

– Это все знают. Я тебе еще на крыше говорила.

– И была права.

– А ты – не прав.

Он вздохнул.

– Mea culpa[40].

– И что же именно во мне необычного?

– Хочешь конкретики?

– Конкретики. Деталей. Лучше льстивых.

Он развернулся на 90 градусов, так что оказался лицом к моему боку. Взгляд синих глаз, казалось, прожигал мне кожу лазером.

– У тебя на носу веснушки. И по щекам немного пролилось.

– Фигня на палке. Веснушки – дело обычное.

– Их ровно одиннадцать.

Я чуть не поперхнулась.

– Ты их сосчитал?! – Я сама никогда не считала.

– Еще тогда, в библиотеке. Пока ты на меня орала.

– Ты расплевывал лимонные косточки по всему залу. И я не орала. Я тебя отчитывала. Ладно, что еще?

Он посмотрел на меня еще немного. Мне стало как-то неуютно служить мишенью для изучения в профиль, и я тоже повернулась к нему. Теперь мы сидели лицом к лицу, колени к коленям.

– Ты не носишь дизайнерских шмоток.

– Терпеть не могу штуки «с ярлыками». – Я смерила его взглядом. – Очевидно, как и ты.

В ответ он едва заметно вздрогнул, но сказал просто:

– Ага.

Я пожалела о своих словах в ту же секунду, как произнесла их. На нем была та же рубашка, что и всегда. В другой я его никогда не видела. Он живет в небольшой конурке на задах мастерской по ремонту велосипедов и газонокосилок. Он крадет еду. Одежду приобретает в мусорных баках. Дело вовсе не в «нелюбви» Перри Деллоплейна к ярлыкам. Просто он из бедных.

Из меня буквально рвались наружу извинения, но он ведь спросит: «За что ты просишь прощения?», а я не буду знать, что ответить. В общем, страшновато поднимать такую тему в открытую. И я решила вернуть разговор в менее опасное русло.

– Ну, так. Ярлыки, веснушки. Это всё?

– Ты не зациклена на себе. Не поправляешь прическу каждые десять секунд. Не глядишься в зеркальце каждые пять минут. Не пользуешься косметикой.

– Однажды я выщипала брови.

– Видимо, давно.

Мы оба рассмеялись.

– Не несешь себя как само совершенство.

– Хотя являюсь им, да?

– Нет, не являешься, – сказал он скороговоркой, так буднично, что наверняка искренне, – как и большинство девчонок. Но другим это не мешает нести себя.

– Постой, постой. Вернемся к тому, что я – не совершенство.

Он невинно поднял брови:

– А что?

Ну вот, опять он выбил меня из колеи. Никогда не получается вести диалог с этим парнем по своим правилам.

Я пожала плечами.

– Ну ладно. Не совершенство я. Во всяком случае, если верить, что красота в глазах смотрящего, а других смотрящих, кроме тебя, тут нет.

Он кивнул:

– Вот именно.

– Однако, – продолжила я, – позволь прояснить. Выходит, я обычная, поскольку не являюсь совершенством, и необычная, поскольку не несу себя как совершенство?

– Вроде того.

– Ага… Но если я не совершенство, то кто же я?

Он усмехнулся:

– Просишь, чтоб я навесил на тебя ярлык?

Теперь усмехнулась я:

– Touché[41].

Перри надул пузырь из жвачки и заставил его лопнуть.

– Так как его фамилия?

Я вздрогнула:

– Что? Чья? Это ты еще к чему?

– Лео из Аризоны. Парня, который тебя не бросил.

– Мы еще не закончили с первой темой. Хочу знать, почему еще я тебе нравлюсь.

Он, протестуя, поднял палец:

– Послушай, я только сказал, что ты интересная…

– Замечательная.

– …ну, замечательная. Но что ты мне нравишься, никогда не говорил.

Я изобразила, будто отираю пот со лба:

– Ну, слава богу. Какое облегчение. Ведь ты мне тоже уже не нравишься. Ужасно неприятно было бы нам разойтись в этом вопросе?

Перри выплюнул жвачку:

– Неприятно?

– Борлок.

Он с улыбкой кивнул.

– Лео Борлок, – и вытащил еще одну жевательную пластину. Передал мне обертку: – Лео Борлок, значит? – Казалось он одновременно пережевывает и резинку, и это имя. Я думала, сейчас прольется водопад вопросов о тебе, но вместо этого парень вдруг сказал: – Ах да, и календарь.

– Что?

Да уж, траектория разговора с Перри Деллоплейном мало напоминает траекторию полета стрелы из лука.

– Твой календарь. Это тоже необычная штука.

– Да? Ты и вправду думаешь, что найдется не много девчонок, которые еженедельно вкапывают шпатель на сельскохозяйственных угодьях, а потом, к концу года, получают большие самодельные солнечные часы, и все это – чтобы отпраздновать зимнее солнцестояние? Ты точно так считаешь?

– Ни девчонок много не найдется, ни мальчишек.

– Значит, тебя это впечатлило?

– Вроде того.

– Не более чем «вроде того»?

– Очень даже вроде того.

– А у тебя дома, на твоей замусоренной, загаженной планете, бывает солнцестояние? Там хоть солнце восходит, над этим Миром Дерьма?

В ответ не последовало никаких ухмылок или язвительных замечаний, которых я ожидала. Только:

– Иногда.

– Ну, раз так, – я выдержала паузу, вдохнула и решилась, – у меня есть для тебя приятный подарок. Не хочешь составить компанию одной замечательной, впечатляющей девочке в следующий раз, когда она отправится устанавливать метку рассвета на Календарный холм?

Он не колебался ни секунды.

– Хочу.

Я припомнила, как ждала его тем августовским утром и как надеялась на встречу. Но тут же напомнила себе, что в тот раз прямо его не приглашала. Теперь не повторю этой ошибки.

Я потрепала его по колену:

– В четверг. Сегодня пятница. Значит, через шесть дней. Запомнишь?

– Я умею считать до шести.

– До восхода.

– До восхода.

Я объяснила, как туда добраться. Но на велосипеде я его никогда не видела.

– Найдешь?

– Угу.

– Не проспишь? – Пожалуй, я уж слишком давила, но ничего не могла с собой поделать. – У тебя будильник есть?

– Будильник мне не нужен.

– Мне тоже. У меня дома вообще нет часов.

– И у меня.

Я опять поверила. Он производил впечатление «бесчасового» человека, и к богатству или бедности это отношения не имело. Выходит, у нас все-таки много общего. На меня вдруг опять напало игривое настроение.

– Так ты ревнуешь?

На сей раз врасплох был застигнут он.

– Чего?

– Ну, к Лео?

Он осклабился:

– Без комментариев.

– Знаешь, – заметила я с напускной небрежностью, – однажды Лео мне сказал то же самое. Как раз когда у нас состоялся первый настоящий разговор.

– Правда?

– Правда. Он тогда уже слегка заразился моей «звездностью», если можно так выразиться. Я послала ему валентинку, ущипнула за ухо в школьной столовой и, в общем, опутала своими чарами. Думаю, ты знаешь, как это делается.

– Знаю.

– Вот именно. Но он был таким робким и до одури меня дичился. Так что никак не мог заставить себя со мной заговорить. И вот однажды вечером я выглянула в окно и увидела, как он расхаживает взад-вперед перед моим домом и пытается набраться храбрости…

– И что, набрался? – рассеянно переспросил Перри, всем своим видом и голосом давая понять, что ему не слишком интересно, но я-то понимала, что очень даже.

– Не-а. Набралась я. Стоило мне открыть входную дверь, как он нырнул за машину на подъездной дорожке. Мы поговорили, но не глядя друг на друга. По крайней мере, не глядя прямо. Тогда Корица прошмыгнула под этой машиной и подбежала к нему. Таким образом, по крайней мере, она его увидела. А я спросила, считает ли он меня симпатичной.

– И че он ответил?

– Глупый вопрос. Естественно, громогласное: «Да!» А потом я еще поинтересовалась, симпатичная ли Корица. И вот тогда он тоже сказал: «Без комментариев».

– Ты всегда дословно запоминаешь все, что слышишь?

Я выразительно посмотрела ему прямо в глаза.

– Не ото всех.

Наступило молчание. Мы просто сидели на столе для пикников и глядели друг на друга. У меня – точно как при медитации – пропало чувство времени. Остался только воздух, наэлектризованный взглядами.

Когда мы наконец спустились на землю, я, к удивлению своему, обнаружила, что жую жвачку. Затем мы вместе направились к выходу из парка, оба ощущая, я полагаю, облегчение от того, что разговор обратился к неопасным материям, превратился в беззаботную болтовню о чем угодно, только не о нас.

6 октября

Я понимаю, Лео, у тебя накопились вопросы. Но я также понимаю, что у тебя хватает сейчас забот в колледже, поэтому помогу: задам их себе за тебя. Итак:

ТЫ: Он тебе нравится?

Я: Да.

ТЫ: Любишь его?

Я: Дальше.

ТЫ: Он сосчитал твои веснушки.

Я: Ага! Можешь себе представить?

ТЫ: Наверняка ты ему нравишься.

Я: Ммм… да.

ТЫ: Да, но что?

Я: Он перекати-поле. Его прозвали Одуваном. У него гарем.

ТЫ: А тебе он нужен целиком, только для тебя?

Я: Я этого не говорила.

ТЫ: Может, ты боишься, что, если заведешь с ним слишком близкие отношения, он тебя бросит?

Я: Может быть.

ТЫ: Как я бросил.

Я: Разве это так называется?

ТЫ: Да, так. Я тебя бросил. И прошу прощения. Теперь я об этом очень жалею.

Я: Слушай, хватит уже! Это моя воображаемая беседа с тобой. Здесь твои реплики пишу я.

ТЫ: Извини.

Я: Кстати, о сожалениях и жалости. Почему ты не спрашиваешь, жалко ли мне его?

ТЫ: Тебе его жалко?

Я: «Жалко» – неточное слово. Скажем так, мне есть до него дело.

ТЫ: Хочешь почистить его замусоренный мир?

Я: Почистить его мир я не могу. Но, может, смогу почистить его самого. Так, слегка.

ТЫ: Каким образом?

Я: Ну, не знаю. Наверное, просто буду рядом. Вчера он отдавал мне все скомканные обертки от жвачек. Неплохо для начала.

ТЫ: Значит, ты хочешь «почистить» целого человека. Кто-то сочтет тебя навязчивой.

Я: Ну и пусть.

ТЫ: Так что все-таки ты намечаешь для себя с этим Перри – восстановительную терапию или роман с далеко идущими планами?

Я: Решай сам.

ТЫ: Тебя удивляет, что он до сих пор не попробовал тебя поцеловать?

Я: Да.

ТЫ: А как же я?

Я: Без комментариев.

7 октября

А=(ЗД)Берч,210(З)

8 октября

Забрала Эльвину из школы. Что делать с ребенком в такое время? Самое простое – отвести в пиццерию «Ди-Лайт». Оставалось, правда, молить Бога, чтобы там не появились ее враги из племени мальчишек. Но все обошлось. Она, правда, закатила небольшую сцену из-за того, что гриб с моей половины пиццы прокрался на ее половину с пеперони. В остальном «сестренка» вела себя, как всегда, – букой, но безобидной. Я же, в соответствии с инструкциями миссис Клеко, старалась просто быть самой собой. Но у меня такое чувство, что мое влияние на ней никак не отражается.

9 октября

У Марджи новая помощница. Взрослая женщина. Обязанности те же, что раньше были у Эльвины: подметать, помогать на кухне, следить за кофеваркой. Правда, ей платят деньгами, а не пончиками. Зовут ее Нива. Меня Марджи представила ей как «лучшего клиента».

– Привет, – говорю, – четкое у вас имя.

Она просто ответила: «Спасибо» и пошла за кофейником. Не самая общительная особа. На ее фоне даже мрачная Эльвина не казалась бы безнадежной.

Ниве на вид лет тридцать восемь – сорок. Волосы – каштановые, длинные, с вкраплениями светлой краски, вьются. Висячие серьги и тонна макияжа. Ее можно было бы назвать эффектной (во всяком случае, от шеи и выше), если бы не крайняя застенчивость. Она вообще не разговаривает. Когда с ней заговаривает Марджи, не поднимает на нее глаз. Когда звякает колокольчик над дверью и кто-то заходит – то же самое. На пальце – огромный аляповатый бриллиант. Наверняка фальшивый. Предпочитает свободные платья. Точнее, ей приходится в них ходить, поскольку она беременна. Весьма.

10 октября

Завтра четверг. Календарный день.

11 октября

Он не пришел. Это просто невероятно.

На сей раз я не стала ходить по холму в ожидании. Быстро вкопала шпатель и побежала домой. Там сказала маме, что хочу прокатиться на велосипеде. И помчалась к Бетти Лу. Солнце только взошло, и она наверняка еще спала, но мне было наплевать. Я втопила звонок и не отпускала, пока мне не открыли. Увидев меня, хозяйка до того поразилась, что даже шагнула за порог. Поняв, где оказалась, она содрогнулась, затащила меня внутрь и с грохотом захлопнула дверь.

– Старгерл, что случилось?

Я принялась взахлеб рассказывать.

– Постой… – прервала она меня и за руку отвела на кухню. Приготовила кофе, выставила на стол пончики. Присела было за стол напротив меня, но передумала, взяла другой стул и придвинула его ко мне. Взяла меня за руку. Погладила. Испытующе поглядела прямо в лицо. – Я никогда не видела тебя такой рассерженной. Если разобраться, так я вообще не помню, чтоб ты сердилась. – Бетти Лу еще немного поизучала мою физиономию. Затем приложила руки к моим ушам, отвела в стороны и снова приложила.

– Замеряю уровень пара из ушей, – пояснила она.

Смешок вырвался у меня, прежде чем я успела подавить его.

– Не надо шутить, Бетти Лу, у меня сейчас не то настроение.

Она стерла улыбку с лица.

– Понимаю. Да, иногда я слишком легкомысленно отношусь к серьезным вещам, это верно. Вероятно, мне просто кажется, что, если девушке выпало счастье каждое утро слышать за окном выступление пересмешника, у нее просто не может быть горестей. – Она погладила меня по руке. – Ну, давай… рассказывай.

Я выложила ей все о том долгом диалоге с Перри на столе для пикников и о том, как он сегодня не явился.

– Я так разозлилась, что чуть не проехала мимо твоего дома и не отправилась прямиком к нему.

– Твои ожидания обмануты… Тебе знакомо это выражение? Оно старомодное.

Я кивнула.

– Да. Знакомо. Мои ожидания действительно обмануты.

– Он обещал составить тебе компанию и не пришел.

– Да.

– А еще ты не находишь этому объяснений, ведь тогда, неделю назад, между вами и вправду пролетела, так сказать, искра.

– Да.

Она придвинула ко мне тарелку с пончиками. Я покачала головой:

– Не хочется.

Бетти Лу вздохнула:

– Любовь лишает аппетита.

Она взяла один пончик и откусила.

– Это не любовь… – отозвалась я. – Вообще, я не знаю, что это такое…

Она задумчиво дожевала пончик и поглядела мне прямо в глаза, мягко, но пристально.

– Однако и не просто злость, верно?

Я моргнула:

– Не просто?

– Ты запуталась в своих чувствах.

– Да.

– Ты в недоумении.

– Да.

– Это одно из любимых моих слов – «недоумение»… Смысл полностью соответствует составу слова, правда? – Она встала, воздела руки к небесам, возвела очи к потолку в таком недоумении, какое только можно себе представить, и возопила:

– Не-до-у-ме-ни-е!

Я покачала головой и прыснула, не в силах сдержаться:

– Да-да, Бетти Лу, как ты говоришь – видит Бог, я тебя поняла.

Она снова села, не переставая бормотать себе под нос: «Недоумение… недоумение…». Мне пришло вдруг в голову, что Бетти Лу потому так часто прибегает к театральным эффектам, что, будучи «замурованной» в четырех стенах, вынуждена развлекать себя сама.

Хозяйка между тем вновь посерьезнела.

– Естественно, ты в недоумении. Как иначе? Он тебя выследил, подкрался незаметно, пока ты медитировала – что, между прочим, само по себе о многом говорит, – он подает тебе целые пригоршни романтических знаков, а потом плюет на собственное обещание и не является к месту свидания на твоем Календарном холме.

– Видимо, это вообще в его духе. И слава о нем идет соответствующая. Девчонки из «гарема» называют его «перекати-поле».

Бетти Лу кивнула:

– Ну, и ты же понимаешь: у перекати-поля не бывает невест или постоянных подружек.

– Да не нужно мне никакое постоянство.

На сей раз она поглядела мне в глаза так же пристально, но без всякой мягкости.

– А что же тебе нужно, о девочка из далеких галактик?

Хороший вопрос.

– Не знаю. Что-то. Хоть что-то. Только не ничто и никто.

– Ну, знаешь, – Бетти Лу погрозила мне пальцем, – это немного сильно сказано, ты не находишь? Он в любом случае не «ничто и никто». Он Перри… как фамилия?

– Деллоплейн.

– Перри Деллоплейн собственной персоной. Со всеми своими достоинствами и недостатками. Ты уж слишком категорично о нем судишь, тебе не кажется?

– Ярлыки навешиваю?

– Вот именно, – кивнула она.

– Я ему говорила, что ненавижу ярлыки. Наверное, это самообман.

– Или тебе просто не по себе от всякой неопределенности. Как и всем людям.

– Ну, значит, я хотя бы не одинока.

Она рассмеялась:

– Это точно. Ты учишься в одном классе с миллиардами людей, и все вы изучаете один и тот же предмет.

– Какой?

– Смирение с неопределенностью.

Я ожидала более развернутого объяснения, но Бетти Лу только предложила:

– Кофе у тебя остыл, подогреть?

– Не надо, – говорю. – А ты не объяснишь, как получить пятерку по этому предмету? Хотя бы намеком?

Глаза у нее расширились, а ладони метнулись к груди.

– Как сказала бы мисс Пигги: «Moi?»[42] Меня просто изумляет тот факт, что, по твоему мнению, я, простой и обычный агорафоб из маленького городка, способна раскрыть одну из величайших тайн жизни. – Она склонила голову перед тарелкой с пончиками. – Польщена.

– Я рада. А теперь, если нетрудно, давай, забыв о лести, перейдем к ответу по существу.

Бетти Лу приняла позу глубокомысленного размышления.

– Ну, коли так… полагаю, если у кого и есть ответ, так это у буддистов.

– У буддистов?

– Да, у буддистов. Ты знаешь, чему они учат?.. Ну, то есть они многому учат. Думаю, тебе будет полезно почитать буддистские книги. Они написаны на востоке, но нам, людям современного Запада, есть что почерпнуть из них. Вот помню, однажды, когда мне исполнилось двадцать восемь лет…

Я прижала палец к ее губам:

– Бетти Лу! Умоляю, дай мне ответ.

– Ах да, ответ. Пожалуйста: живи сегодняшним днем.

– Жить сегодняшним днем, значит.

– Да. Сегодняшним. Не вчерашним. Не завтрашним. Именно сегодняшним. Проживай каждый миг как можно интенсивней, наполняй его собой. Не одалживай мгновения будущему. Вот в те минуты, когда ты задаешься вопросом, чем у вас дела обернутся с этим Перри, знаешь, что ты делаешь?

– Что я делаю?

– Обманом лишаешь себя сегодняшнего дня. Он так зовет тебя, всячески пытается привлечь твое внимание. Но ты упрямо уставилась в завтра и позволяешь текущему моменту утечь, как воде через сито. Когда ты проснешься следующим утром, сегодняшнее сегодня будет безвозвратно утрачено. Оно превратится во вчера. А ведь в секции «сегодня» магазинчика мгновений могло заваляться что-то волшебное специально для тебя. Но ты уже никогда об этом не узнаешь. – Она взглянула на меня и засмеялась. – Ты слушаешь с таким торжественным видом! Если бы я преподавала в школе, то хотела бы, чтоб все тридцать человек в классе так выглядели.

Я откашлялась.

– Это все… так правильно. Наверное, именно этого я пытаюсь добиться, когда медитирую: проживать каждое мгновение максимально насыщенно. Но остальное время – да, видимо, хлопаю ушами.

Бетти Лу снова рассмеялась.

– Добро пожаловать в страну Ушехлопию! Все мы тут хлопаем ушами. Никому не удается вести себя мудро все время. – Она всплеснула руками: – Се ля ви!

Я кивнула и внимательно оглядела ее. Потом кухню. Потом посмотрела в окно. Расслышала едва уловимый шорох текущих мгновений.

– Значит, надо смириться с неопределенностью, да?

– Окунись в тайну.

– Вообще, тайны я люблю. Но только не такие, которые обволакивают меня с головы до ног.

– Ну, давай за тайну!

Мы чокнулись кофейными кружками и трижды прокричали «Ура!» в честь этой самой «тайны».

– Ну как, злость не отпускает? – поинтересовалась Бетти Лу.

Я прислушалась к себе. И вдруг зашлась смехом.

– Что такое? – спросила она.

– Не-а. Прости, пожалуйста, – я все хохотала, – но злость еще не совсем меня отпустила. Даже после того ушата мудрости, которой ты меня окатила. – Вдруг мой смех оборвался. – И что со мной не так?

На лице Бетти Лу отразились бесконечные сочувствие и доброта. Она как будто видела во мне такое, что сама я видеть не хотела.

– Не хочу строить из себя всезнайку, но думаю, что это могу объяснить.

У меня, кажется, задрожала губа.

– Да?

Хозяйка взяла меня за обе руки и почти прошептала:

– Ты одинока. И от этого так уязвима. Твоя личность работает не в полную силу.

Я кивнула. Глаза мои наполнились слезами. Какое-то время мы сидели молча, не разнимая рук.

Наконец Бетти Лу сказала:

– Вообще-то я даже рада, что злость не совсем тебя отпустила, – и протянула мне бумажный носовой платок.

Я шмыгнула носом:

– Правда?

– Лучше ощущать злость, чем опустошенность.

– Ты так думаешь?

– О да. Опустошенность не доводит до добра.

– А до чего она доводит?

– Например… до унижения.

– Я никогда не унижаюсь.

– А если бы ты сегодня поехала не ко мне, а все-таки к нему, как бы это называлось?

– Не знаю.

– Разве не унижением?

– Нет.

– То есть ты не навязалась бы ему тем самым?

– Нет.

– Никогда не навязывайся мужчинам.

– Не буду.

Она поглядела на меня испытующе, затем кивнула.

– Верю, – и опять пододвинула ко мне тарелку с пончиками. На сей раз я взяла один, а другой рукой дотронулась до ее плеча.

– Ты никогда не обманываешь моих ожиданий, Бетти Лу. И я всегда знаю, где тебя найти.

Она с улыбкой, в которой была боль, наклонила голову.

– Печально, но факт. – Затем улыбка заиграла повеселее. – Однако на твоем месте я бы поумерила свою убежденность, моя дорогая. Может, я еще обману твои ожидания. Знаешь, какая фантазия посещает меня чаще всех? Что однажды ты придешь, позвонишь в дверь, потом еще и еще раз, а я не открою, потому что… – она шлепнула ладонью по столу, – меня здесь не будет!

12 октября

ТЫ: Ну вот, ты слышала, что она сказала?

Я: Да.

ТЫ: Она сказала, что тебе меня не хватает.

Я: Но еще она велела жить сегодняшним днем.

ТЫ: Верно.

Я: А ты – во вчерашнем.

ТЫ: Опа. Но, между прочим, я никогда не обманывал твоих ожиданий.

Я: Ты сделал кое-что похуже. Отвернулся от меня. Предал.

ТЫ: Опа. Даже не опа, а ого!

Я: Это просто так, для справки. Я тебя уже простила.

ТЫ: Опять ого! Ну… как знаешь. Ты ей веришь? Целиком и полностью?

Я: О да. Хотя…

ТЫ: Хотя – что?

Я: Одной вещи я Бетти Лу не сказала. Одного слова.

ТЫ: Какого?

Я: Поцелуй.

ТЫ: Пожалуй, я жалею, что спросил.

Я: Чем дольше он меня не целует, тем больше мне хочется, чтобы он это сделал.

ТЫ: О да. Определенно я жалею, что спросил.

Я: Впрочем, даже этого нельзя сказать определенно. Все не так просто.

ТЫ: То есть?

Я: Я как бы одновременно хочу его поцелуя и не хочу. Это понятно?

ТЫ: Не было бы понятно, если бы речь шла не о тебе.

Я: Хочу, но боюсь.

ТЫ: Чего?

Я: Боюсь больше никогда не остаться в недоумении. Боюсь, что поцелуй даст ответ на вопрос, на который не уверена, что хочу знать ответ.

ТЫ: Какой?

Я: Думаю, ты понимаешь – какой.

13 октября

А=(ЗД)Берч,340(З)

16 октября

В окне Бетти Лу появилась красная тапочка.

С разрешения наших мам мы с Пусей обе прогуляли занятия, чтоб помочь Бетти Лу пережить особо тяжелый день. К обеду она уже вполне оправилась, и нам стало так весело и хорошо, что мы задержались даже после ужина.

18 октября

На Календарный холм я взяла с собой Корицу в кармане. Наверное, пусть теперь сопровождает меня каждый четверг. По крайней мере, в ее чувствах я не сомневаюсь.

Проходя по Раппс-Дэм-роуд, я смутно чувствовала: что-то появилось необычное, новое, что-то тут не так, как всегда, но голова у меня была слишком забита мыслями. И только потом, уже у самого шоссе № 113, в моих ушах вдруг раздался едва слышный шепот – даже не шепот, а шорох: «Обернись». Я остановилась, не пересекая шоссе, и поглядела в карман. Корица мирно спала. И тут опять: «Обернись». Я обернулась – и пожалуйста. На всем протяжении улицы, от самого моего дома, над каждым крыльцом горел свет. Наверное, бессознательно я сразу это заметила, поскольку даже не зажгла фонарик. Видимо, весть о календарных четвергах неделя за неделей распространялась по подожженному шнуру, начиная с Кантелло, от соседа к соседу, и вот теперь весь мой путь освещен огнями. Я была страшно тронута. Встала прямо на перекрестке Раппс-Дэм-роуд и шоссе № 113 и во все горло закричала в глубь коридора лампочек:

– Спасибо!

20 октября

– Я буду вафлей!

Этот крик разбудил меня. Вчера мы с родителями допоздна задержались на спектакле в центре города. Так что сегодня я решила выспаться, ведь суббота – выходной даже для тех, кто учится дома. Но, как видишь, не вышло. Потому что Пуся оседлала меня, как заправская наездница, трясла за плечи и вопила:

– Я наряжусь вафлей! Твоя мама делает мне костюм на Хеллоуин!

Я изобразила рык – такой страшный, какой только сумела:

– Пуся, иди отсюда!

Она забралась ко мне под одеяло, прижалась, свернувшись калачиком, и горячо зашептала на ухо:

– Я буду вафлей.

Пришлось сдаться. Я соскользнула с кровати. Натянула халат. Сползла вниз по лестнице. И рухнула за кухонный стол, вполуха слушая, как мама со смехом рассказывает, что Пуся ни свет ни заря вломилась к ней (ни слова ворам-домушникам, но моя родительница отпирает входную дверь сразу, как только встает – специально на случай ранних визитов Пуси, весьма нередких, кстати) и сообщила, что хочет на Хеллоуин предстать в образе Вафли, так что не сообразит ли миссис Карауэй ей соответствующий наряд к дате?

Из меня мама предложила сделать Вилку. Тогда можно будет изобразить пантомиму, как мной поедается маленькая Вафелька.

– Да, да, да, да! Пожа-а-а-а-алуйста! – умоляющим голоском завизжала Пуся.

Но, наверное, я все же воздержусь и ограничусь сопровождением Вафли по соседским домам.

В сегодняшнем полусонном противном состоянии мне не хотелось это признавать, но вообще-то я в последнее время благодарна Пусе за ее внимание, пусть местами и докучливое. Оно позволяет мне отвлечься от мыслей, сам знаешь, о ком. С тех пор как он не явился на Календарный холм, я видела его только однажды, несколько дней спустя. Сидела себе «У Марджи», как вдруг гляжу – он направляется прямо к пончиковой с двумя из своих «пчелок». Я сразу вскочила и крикнула новой помощнице Ниве: «Скоро вернусь!» – чтобы она не убирала с моего стола. И шмыгнула в кухню, бросив самой Марджи: «Меня здесь нет».

Затем послышалось треньканье колокольчика над дверью, и пара-другая девичьих вскриков, но на этом все. Злость во мне давно потухла. Она затянулась, как старая рана, и покрылась струпьями, которые защищали меня от новых приступов боли, так что я не могла позволить Перри снова разбередить ее, хотя бы и извинениями. Довольно скоро колокольчик снова звякнул. Я высунула голову в зал. Их там уже не было.

21 октября

Я подумала, что надо бы заняться чем-нибудь с Эльвиной. Ничего такого особенного – просто погулять по парку: пусть проникнется великолепием осенних красок. Может, это даже заставит ее втянуть вечно торчащие колючки. Я собиралась снять трубку, когда телефон сам зазвонил. Это была Эльвина. Даже не поздоровалась. Сразу в крик:

– Я знаю, как это все получилось! Ты крыса! Дешевка! Ненавижу тебя!

Я смогла ответить только:

– А?

Девочка в ярости сообщила, что случайно подслушала разговор родителей о моем «спецзадании», о том, что я взяла ее «под свое крыло». Я пыталась возразить, объяснить, что дело обстоит не так, как она думает, но Эльвина не слушала.

– Если ты еще хоть раз ко мне подойдешь, получишь прямой в челюсть. А вообще, я даже рада. Потому что ты мне никогда не нравилась. Я просто тебя пожалела, ведь ты такая неудачница. И уродка!

Она повесила трубку.

22 октября

Эльвину в общем-то не в чем винить. Если бы я подумала, что кто-то подружился со мной «по заданию», я бы тоже разозлилась. Вот теперь сижу и пытаюсь подыскать правильные слова для нее, «слова излечения», но пока не нахожу.

А = (ЗД) Берч, 422 (ИТД)

24 октября

Пуся совсем от рук отбилась. Сегодня миссис Прингл позвонила ее учительница из школы и говорит:

– Если я еще раз услышу, как ваша дочь кричит: «Я буду вафлей!», то от смеха без обеда останусь. Просто не успею поесть!

Пришлось Пусиной маме спрятать «вафельный» костюм, чтобы малышка не надевала его в школу каждый день.

Пуся довольна и счастлива на все сто. Только дуется на то, что тут нельзя победить, обойти всех. Школьная процессия будет просто процессией. Не соревнованием. Никаких призов за лучший костюм. После успеха на Каплевале дитя жаждет побед.

Недавно она все-таки сказала:

– Я выиграю!

– Нет, – говорю, – выиграть не удастся, там вообще не будет победителей. Ты просто пройдешь в общем шествии, вместе со всеми.

Пуся сразу надула губы:

– Значит, я продую?

– И не продуешь. Там не будет ни победителей, ни побежденных. Только ведьмы, призраки, гоблины… Ну, и одна Вафля.

– Квадратная!

Моя мама ее предварительно спросила, какой она желает стать вафлей – квадратной или круглой.

– Да, одна Квадратная Вафля. – Я подняла Пусю на руки. – Но квадратные вафли всего мира смотрят на тебя с надеждой: ты должна всем показать, какими замечательными бывают вафли! – Я поцеловала ее в нос. – Могут они на тебя рассчитывать?

Она в задумчивости закатила глаза. Наконец пожала плечиками и выдала с едва слышным вздохом:

– Ну, пусть рассчитывают.

В ночь на Хеллоуин я зайду за Пусей, и мы прогуляемся по ее району. Первым делом мы навестим Бетти Лу. И кстати, это собираемся сделать не только мы. Мне стало известно, что дом Бетти Лу Ферн станет одним из самых популярных мест праздничного паломничества во всем городе. Ее знаменитая агорафобия притягивает к себе ряженых, словно зачарованный замок – привидений. Сама мысль о том, чтобы ступить на порог таинственного обиталища, хозяйка которого не покидала его целых девять лет, повергает их в сладко-жуткий трепет. От возможности взглянуть в лицо этой хозяйке их бьет озноб предвкушения. Они вообще часто звонят ей в дверь на Хеллоуин. Стучат. Ждут. Трясутся в надежде увидеть… Но все, что им удается в итоге узреть, – это в лучшем случае как дверь открывается на просвет столь узкий, чтобы прошла только рука – почти старушечья – с деревянной миской пончиков, разрезанных пополам.

Я долго мучилась, собиралась и наконец позвонила Эльвине спросить, не пойдет ли она с нами. Но, только услышав мой голос, она бросила трубку.

Ничуть не удивлюсь, если в наших ночных «странствиях» мы пересечемся с Перри. Наверняка он не упустит случая набить мешок бесплатной едой.

И кстати, роль Вилки исполнит Корица.

1 ноября

Хеллоуин я пропустила. Как и всю минувшую неделю. И вот почему.

Последний раз я писала тебе в среду. И на следующий день, как обычно, перед рассветом я направилась к Календарному холму. В одном кармане пальто – рация, в другом – Корица. Как обычно, мама вышла на крыльцо, и я с ней попрощалась. Как обычно, пошла по дороге, ныряя из одного «светового бассейна» в другой, радуясь, что соседские фонари, как обычно, провожают меня по всей Раппс-Дэм-роуд. Как обычно, уперлась в шоссе № 113 и пересекла его.

А дальше все пошло не как обычно.

Где-то справа я вдруг увидела пламя. Даже сейчас не нахожу слов, чтобы описать эту картину… Огонь. Ночная тьма. Тишина. Я совсем одна. Все казалось нереальным. Не здесь и сейчас. Первое, что пришло мне тогда в голову почему-то: ленапе! А следующее, что я помню, как кричу по рации: «Мама! Пожар! Звони 911!» и потом бегу к маленькому оштукатуренному домику и ору: «Пожар! Пожар! Просыпайтесь! Вставайте!»

Потом я угодила ногой в какую-то яму. Рухнула. Здорово ушиблась. Встала. Господи! Корица! Раздавлена?! Я проверила. С ней все было в порядке. Я взяла ее в руку и опять побежала: «Проснитесь! Проснитесь!» Крышу уже застилало покрывало из пляшущих языков желто-оранжевого огня. Они разрывали мрак и обдавали жаром мое лицо. Почтовый ящик сверкал в них будто в солнечный день. Сбоку на нем легко читалась надпись белыми буквами: «Утренний ленапе». Маленький красный почтовый флажок был опущен. Корицыны глаза сверкали, как крошечные апельсины.

Что бы на моем месте предпринял пожарный? Я метнулась к крыльцу. «Просыпайтесь! Просыпайтесь!» Потом бегом вернулась к почтовому ящику. Сунула в него Корицу. Захлопнула металлическую заслонку. Потом открыла обратно – вдруг ей воздуха не хватит? Погрозила крысе пальцем: «Никуда не убегай!» Обратно к крыльцу: «Проснитесь!» Попробовала открыть входную дверь. Заперта. Сверху, с охваченной пламенем крыши, доносились звуки, похожие на хлопанье на ветру развешенных на просушку простыней. Пахло смолой. Я лихорадочно огляделась по сторонам. Стулья. Плетеные. Я схватила один из них, нацелилась ножками в самое большое окно и резко ударила в него. Стул отскочил, не повредив стекло. Внутри дома тоже уже полыхало. Я разглядела в глубине комнаты старинные напольные часы. Где-то завыла сирена. Я снова пошла на окно со стулом, на сей раз добавив к физическому усилию каратистское: «Кия!» Окно разлетелось на мелкие осколки. Я хотела было снова крикнуть: «Вставайте», но меня окутала пелена едкого дыма…

Следующее ощущение: что-то маячит над моим лицом. Оказалось – смотрю вверх, прямо в глаза какому-то мужчине. Он все повторяет: «Просто дышите ровно. Спокойно. Мы дали вам кислород». А потом появилось мамино лицо – с таким выражением, какого я на нем никогда не видела. Мне хотелось крикнуть: «Корица!» – но горло оказалось словно смазано дегтем. Потом мигалки… носилки… сирена…

В больнице я пролежала неделю.

Врачей беспокоили в основном мои легкие, а сама я слишком обессилела, чтобы высказывать внятные жалобы, поэтому только поздно вечером в тот первый день одна медсестра указала рукой куда-то вниз и сказала: «Смотрите». Лодыжка у меня стала похожа на грейпфрут и цветом, и формой – все из-за того падения в яму. Ее мне обложили льдом. Затем сдавили компрессом из войлока, похожим на пончик. Задрали мне ногу над одеялом. Еще – на руках и лице оказались порезы от осколков. Ну, и в носу теперь торчала кислородная трубка. Я только хрипела, говорить не могла.

Но могла писа́ть. И накарябала записку родителям – они ожидали в приемном покое, – чтобы забрали Корицу. Папа уехал и вернулся буквально через пятнадцать минут. Сообщил, что почтовый ящик открыт и крысы моей там нет. Сказать по правде, я не удивилась. Корица спокойно сидит на месте, только когда она со мной. Наверное, у нее лопнуло терпение, бедняжка выбралась из ящика и…

Медсестра сверкнула на меня глазами.

– Перестаньте плакать, – сурово велела она, – а то трубка забьется.

Первые два дня ко мне не допускали никаких визитеров, кроме родителей. На второй папа с мамой наконец принесли мне хорошую новость: в сгоревшем доме никто не пострадал. Хозяева были во Флориде, в квартире, которой пользовались на условиях таймшер[43].

На третье утро пришли Пуся с ее мамой. Пуся, чтобы подбодрить меня, облачилась в свой костюм Вафли – мне ведь придется пропустить Хеллоуин. Увидев меня, она сразу ударилась в слезы. Я лежала по-прежнему с трубкой в носу. Все еще не разговаривала. Девочка попыталась вытащить трубку – думала, она причиняет мне боль. Потом спросила о Корице. Ответ прочла на моем лице. Миссис Прингл увела ее всю в соплях и слезах. Что может быть печальнее на свете, чем рыдающая Вафля?

Час спустя появилась Эльвина. Битых полчаса она меня ругала. Даже присутствие моих родителей ее не смущало.

– Я-то думала, ты умная, и все так говорят. Но ни фига. Ты тупица. Дура. Так что мне тебя нисколько не жалко, даже не надейся. Хорошо, что ты сейчас не можешь говорить, а то сморозила бы какую-нибудь глупость. Ты пыталась вломиться в горящий дом. Чтоб кого-то там спасти. А в доме никого не было! Глупее ничего и придумать невозможно. Первое, что ты скажешь, когда к тебе вернется дар речи, должно быть: «Я идиотка». И кивни, если ты не слишком глупа, чтобы понять смысл моих слов!

Я кивнула.

– Ладно. Пока.

И она, громко сопя, зашагала прочь.

Видимо, больше на меня не злится.

Приходили «пчелки». Принесли мне розового плюшевого мишку, чтоб я не скучала одна в больнице. Я чувствую к ним какую-то симпатию. И друг с другом они хорошо ладят, что удивительно, учитывая, что им приходится делить между собой акции на одного и того же парня, каждой – по трети. Они даже поддразнивают друг друга – мол, кто из них ему больше нравится? И уговаривают меня к ним присоединиться. Говорят, из меня получится шикарная пчелка. Наверняка шутят (ну, почти наверняка), однако я не стала спорить. Только, говорю, вы не думаете, что стоит выслушать мнение Одувана по этому поводу? А они отвечают – о, не беспокойся, он его уже выразил.

Я подумала: гмм.

А на следующий день меня посетил и Его Величество. Он принес мне номер «Утреннего ленапе» с передовицей о пожаре и обо мне, а также с фотографией (прошлогодней, школьной, еще из Аризоны). В статье я фигурирую как «настоящая героиня, простая девочка на домашнем обучении». А также отмечается: тот факт, что хозяева дома – некие ван Бюрены – отсутствовали в момент происшествия, «не умаляет доблести юной барышни, которая рискнула жизнью ради спасения соседей».

Я с усмешкой вернула ему газету:

– Враки-каки, как сказала бы Пуся.

Его брови взметнулись вверх:

– Враки-каки?

– Никакая я не героиня. Просто в этот час никого рядом не оказалось.

Мы еще немного поспорили о том, героиня я или нет. Победил он – в буквальном смысле по умолчанию: у меня воспаленное горло отказало. Перри как раз дотронулся до шрамика у меня на лице, когда вдруг в палату вошла мама. Я представила их друг другу. В присутствии мамы он стал каким-то застенчивым. Вся развязность и высокомерие исчезли. А ведь раньше я никогда не видала его в ином настроении, кроме как в решительном до наглости. Он потрепал по голове моего плюшевого медведя и удалился.

Бетти Лу звонила каждый день. Она жутко корила себя за то, что не может прийти, но я с самого начала велела ей даже не думать об этом. Если что и должно заставить ее победить страх выхода из дома, то точно не мое состояние, тем более что оно совсем не критическое. В общем, мы разговаривали и разговаривали, и я не давала ей повесить трубку до тех пор, пока мне в очередной раз не удалось подавить ее чувство вины.

Сегодня утром меня выписали. Первым делом я опустошила свою повозку счастья. Совсем, до последнего камешка. Потому что Корицы больше нет.

Мне больно даже подумать о том, что могло с ней случиться. Она ведь такая домашняя. Не знает ничего о кошках и ястребах. Не знает даже, что в мире есть злые люди, которые не любят крыс. Так и вижу: вот она к кому-то подбегает… к кому-то в тяжелых ботинках и с отвращением во взгляде…

Еще я узнала, что от меня кое-что скрывали. В тот же день, когда Пуся приходила ко мне в больницу, она пропала. Ее не было несколько часов. Потом полиция нашла малышку рядом с пепелищем. Она искала Корицу.

Первые несколько ночей я плохо спала. Анализ крови показал наличие токсинов – от угарного газа, так что мне выписали от них кое-какие лекарства. Еще оказались сужены дыхательные пути, от них давали другие лекарства. Проявились признаки легкой пневмонии – опять лекарства. Слюна стала серой – от этого лекарств не нашлось. Но постепенно все наладилось. Нужда в кислородной трубке отпала, таблетки стали отменять. Исчез дымный привкус у еды. Слюна побелела, и я вообще вернулась к нормальному состоянию.

Словом, физиология пошла на лад. Но о снах этого сказать нельзя. Каждую ночь мне является Корица. Иногда она бродит по каким-то голым землям, похожим на пустыню в Аризоне. И сеньор Сагуаро наклоняется поговорить с ней, но вдруг из его дупла, где раньше гнездились сычи-эльфы, вырывается целая стая стервятников с красными клювами. Иногда я вижу Корицу снующей по тротуару в час пик: она увертывается от людских подошв, смотрит вверх, пытается привлечь к себе внимание. А иногда я вообще ее не вижу, только слышу – она зовет меня по имени, зовет и зовет, снова и снова…

5 ноября

Приходила репортерша из «Утреннего ленапе». Все еще пытаются прославить меня. Хочет написать обо мне очерк. Я вела себя не слишком дружелюбно. Ответила на два или три вопроса, потом ткнула пальцем в горло: «Не могу говорить».

Она сунула мне свой блокнот: «Тогда пишите ответы!»

Я покачала головой: «И писать не могу». Схватила свои костыли, заковыляла вверх по лестнице и захлопнула за собой дверь в комнату. Потом услышала, как она во дворе завела свою машину. Наверное, заголовок будет такой: «Героическая злюка». Или что-нибудь в этом роде.

Но мне плевать. От костылей ужасно ноют подмышки. Нога чешется под пластиковым гипсом – а его можно снимать только на ночь. Глубоко вдыхать все еще не могу, но если бы и могла – от тоски бы это меня не избавило. Тоски по Корице. Моей самой маленькой подружке. Тут не помогут ни костыли, ни гипс.

8 ноября

Вчера вечером я поругалась с мамой (представляешь себе?). Узнав, что утром я собираюсь на Календарный холм, она буквально взбесилась.

– Никуда ты не пойдешь! Ты же еще на костылях! И хрипишь как старый граммофон!

– Ничего я не хриплю, – сказала я спокойно и рассудительно. Должен же кто-то из нас двоих сыграть в этой беседе роль взрослого человека.

Мама ткнула пальцем мне прямо в лицо. Щеки у нее покраснели.

– Нет и нет!

– Да!

– Нет. Разговор окончен.

Она повернулась ко мне спиной и зашагала прочь.

– Как хочешь, а я пойду, – сказала я спокойно и рассудительно.

Мама застыла. Плечи у нее словно одеревенели. Она обернулась. Глаза блестели. С ее губ слетело только одно слово: «Сьюзан…» – и всё. Она ушла.

Мама называет меня именем, данным при рождении, крайне редко – только если очень, ОЧЕНЬ расстроится. Кстати, вспоминаю случай, произошедший на второй день моего пребывания в больнице. Родители были у меня в палате. Папа стоял, мама сидела на стуле. Они старались веселыми выражениями лиц ободрить меня и отвлечь от мыслей о противной серой слюне и хрипах. Вдруг я зашлась в таком приступе кашля, что свалила капельницу и наполовину выдула из носа кислородную трубку. Отец выбежал из палаты с криком: «Сестра!» Пришла сестра и привела все в порядок. А когда она удалилась и я снова повернулась к родителям, то увидела, что папа стоит прямо перед маминым стулом, загораживая его от меня, чтобы мне не было ничего видно. Он по-прежнему бодро улыбался и крепко сжимал мою ладонь. Минуту спустя отец слегка отступил, и я снова увидела мамино лицо, тоже бодрое и улыбающееся. Но вот теперь я четко понимаю то, чего не поняла тогда: мое столкновение со смертельной опасностью выбило родителей из колеи гораздо сильнее, чем они позволили мне заметить.

Тем не менее…

На следующее утро перед рассветом я, как всегда, уже была на ногах и с мыслями только об оставленном в небрежении календаре. Я чувствовала, как время мчится прямо на меня – до зимнего солнцестояния осталось всего 43 дня, а столько еще всего надо сделать. Чем больше я об этом думала, тем сильнее убеждалась, что смогу тайком сходить на холм и вернуться так быстро, что мама ничего не заподозрит. Я надела свой гипс, оделась, потянулась за костылями… а их на месте не оказалось. Их вообще не было в комнате. Я открыла дверь, включила свет, выглянула в коридор. Кое-как дохромала до ванной. И тут нет. Тогда до меня дошло. Я тихонько поковыляла к родительской спальне, зашла внутрь. Мои костыли уютно устроились под одеялом рядом с мамой. Мой хохот разбудил ее.

– Папа наверняка был в восторге, – сказала я, забралась на кровать, легла рядом с ней так, что костыли оказались между нами, и обе мы благополучно проспали рассвет.

9 ноября

Корица жива!

Она вернулась!

Я пишу эти строки, а она сидит у меня на плече и покусывает меня за ухо.

Это событие стоит всех двадцати камешков!

Лежу я утром на диване, делаю упражнения на лодыжке, которым меня научили, и вдруг – звонок в дверь. На крыльце – двое. Один из них Арнольд. Вторая – какая-то пожилая женщина, ее я не узнала. Одета элегантно – в бежевый брючный костюм и бледно-зеленую куртку свободного покроя с серым меховым воротником. В ушах – овальные мозаичные серьги. Волосы – светлые, с вкраплениями более темных прядей. Улыбка – сияющая и уверенная, словно эта дама со мной давно знакома.

– Старгерл Карауэй? – спросила она.

– Да.

Она протянула мне руку. Пришлось пожать ее левой, так как под правой торчал костыль.

– Меня зовут Рита Уишарт, – она повернулась боком и жестом указала себе за спину, – а моего сына вы, кажется, знаете.

Я с улыбкой кивнула:

– Знаю. Здравствуйте, Арнольд.

Арнольд, как всегда, был в своей мшисто-зеленой вязаной шапке с помпоном и ярко-синем бушлате.

– Здравствуйте, – без всякого выражения отозвался он.

Таким образом я впервые услышала от него что-то кроме: «Ты не меня ищешь?»

Я пригласила их в дом. На улице было холодно. Приближается зима.

Ну, вот. Стою и улыбаюсь посреди гостиной, а сама думаю: что же могло привести их сюда? Забавная пара. Арнольд – крупный, массивный, смуглый, его мать – тонкая, изящная, яркая…

– У меня всего пара минут, – сообщила Рита Уишарт. – Я уже на пенсии, но до сих пор занимаюсь торговлей недвижимостью. Вот и сегодня показываю клиентам дом. – Она взяла сына за руку и крепко сжала ее. – Арнольд хочет вам кое-что показать. – Тот уставился в одну точку куда-то через мое плечо. – Арнольд?

Он запустил в карман бушлата руку и вытащил оттуда Корицу. Та, завидев меня, сразу шмыгнула ко мне на грудь и, зацепившись коготками, повисла на моей рубашке. Я завизжала так оглушительно, что Рита Уишарт вздрогнула. Я схватила свою подружку обеими ладонями, и мы принялись тереться носами и ворковать друг с другом так бесстыдно, словно были в комнате одни. На мои крики в тревоге прибежала мама: «Что случилось?» – но, заметив Корицу, тоже взвилась от радости.

Я представила их друг другу, и Рита наконец поведала нам историю.

Рано утром в тот день, когда случился пожар, Арнольд проходил неподалеку (они живут вблизи шоссе № 113). Несколько пожарных еще оставались на месте – обливали специальным раствором обугленные, дымящиеся руины. Арнольд остановился посмотреть. И тут увидел в почтовом ящике коричного цвета крысу. Он взял ее с собой на вечную свою ежедневную прогулку – с раннего утра до позднего вечера. А потом принес домой и разместил у себя в комнате. На следующий день его мать, узнав, что в доме у нее поселилась крыса, конечно, возмутилась и закатила сцену. Но зверек оказался чистый, ухоженный и очень дружелюбный (не говоря уже о красивом окрасе), так что она быстро успокоилась. Естественно, ей пришло в голову, что это чей-то домашний питомец – Арнольд-то сказал ей, что просто ее нашел, – но как быть дальше, Рита не знала. Не расклеивать же повсюду объявления: «Найдена домашняя крыса»?

А потом она прочла продолжение истории обо мне в «Утреннем ленапе». Она открыла сумочку и показала нам вырезку из газеты.

– Вы еще не видели?

– Нет, – ответила я.

Мама слегка смутилась. Сказала, что она-то видела, но спрятала от меня. Я сразу поняла почему. Репортерша там решительно сместила акцент с моего «героизма» на «тоску по пропавшей домашней любимице».

– Мне не хотелось растравлять твою рану, – пояснила мама.

Я бросила взгляд на нее.

– А кто вообще рассказал им о Корице?

Мама покаянно подняла руку.

– Эта девица из газеты – не из тех, кто легко сдается. Позвонила мне позже, когда ты спала тем днем.

Я пробежала статью глазами. Она оказалась вполне благожелательной и внятной – что удивительно, учитывая, как некрасиво я обошлась с автором.

– Конечно, я сразу, как прочла, поняла, чья это крыса, – сказала Рита.

К этому моменту мы с мамой залили слезами счастья практически весь ковер.

– Ну ладно вам! – рассмеялась Рита. – А то и я сейчас начну. Макияж потечет, а я не смогу предстать в таком виде перед клиентом. Пойдем, Арнольд.

Они направились к двери, но я успела поднести Корицу к его лицу. Арнольд потрепал ее по головке кончиком пухлого указательного пальца. Тогда я протянула крысу маме и обняла его. Он замер и «затвердел», как камень, но я решила не обращать на это внимания. Вжалась лицом глубоко в темную шерсть бушлата. Посмотрела ему в глаза, по-прежнему блуждавшие и, казалось, не находившие меня.

– Спасибо вам, Арнольд. Если бы не вы, Корица досталась бы сове на обед. Вы ее спасли.

Рита распахнула дверь.

– Завтра мы собираемся в зоомагазин в торговой зоне. Решили ему купить крысу. – Она взяла сына за руку и вывела на крыльцо. – Верно, Арнольд?

Мы с мамой и Корицей остались в дверях проводить их глазами. Потом я позвонила Пусе и поделилась прекрасной новостью.

13 ноября

Ну, все. Я уже не на костылях. И гипс можно больше не носить. Цвет лодыжки сменился на противно-желтый. Упражнения делаю каждый день. Иногда, когда глубоко вдохну, еще захожусь кашлем. Или когда засмеюсь. А смеюсь я много – с тех пор как Корица нашлась. Небольшие расстояния преодолеваю легко. И даже на велосипеде езжу.

Сегодня ездила к Марджи. У нее в витрине выставлена газета со статьей обо мне.

– Сними, – говорю.

– Не твоего ума дело, – отвечает она. – В своей пончиковой что хочу, то и делаю.

Новая помощница Нива появилась в белом джемпере для беременных и выглядит в нем еще «огромнее», чем раньше, если такое вообще возможно. Увидев меня, она улыбнулась, пододвинула мне стул, помогла снять куртку и забросала сотнями вопросов про пожар и все такое. Чуть позднее мне удалось шепнуть Марджи:

– А она поборола робость.

– Теперь ее не заткнешь, – усмехнулась та.

Еще она всучила мне целую дюжину пончиков. Бесплатно.

Заходила к Бетти Лу. Обнимались и плакали, словно сестры, которые потеряли связь сто лет назад – и вдруг нашлись.

Еще ездила на велосипеде до кладбища – повидать Чарли. От одного вида его шарфа в красно-желтую клетку у меня поднялось настроение. Бетти Лу я оставила половину Марджиных бесплатных пончиков, а остальные вручила Чарли. Он вставил в ухо слуховой аппарат, козырьком приложил руку к глазам и прищурился, глядя на меня.

– Это ведь ты была, да?

– Где?

– На пожаре. Это ты – та девочка.

Я протянула руки, словно для наручников.

– Признаюсь.

Он обернулся к могильной плите, подняв указательный палец.

– Вот видишь? Я тебе говорил. Эта та девчонка с забавным именем. – Он поднял взгляд на меня: – Как тебя там? Лунно…

– Старгерл.

– Ага, вот-вот, видишь? Старгерл. Я тебе говорил.

Он хотел уступить мне свой стул, но я присела рядом прямо на землю. Мы поговорили. Точнее, говорил он. О Грейс. О том, как они познакомились в шестилетнем возрасте. На почве рыбы. В те дни там на месте магазина «Всё за один доллар» находился рыбный рынок. Они пришли туда оба со своими мамами. И так вышло, что женщины нацелились на одну и ту же рыбину. На палтуса, прямо с Аляски – Чарли это помнит отчетливо. Обе они оказались страшно предупредительны – каждая настаивала на том, чтобы палтуса купила другая.

– Он ваш!

– Нет, ваш.

А до этого момента они даже знакомы не были – совершенно чужие люди.

Продавец в белом фартуке все стоял и ждал, а мамы Чарли и Грейс всё старались перелюбезничать друг друга.

– Пожалуйста, берите его вы.

– Нет, вы.

Всякий раз, произнося это, Чарли подхихикивал. И даже хихиканье у него выходило хриплым и грубоватым.

Наконец Грейс, эта кроха-пискля, воздела ручки к небесам и огласила весь рынок ревом:

– Я возьму!

Рассказывая об этом, Чарли сам вскочил со стула и воздел руки. Все кладбище огласилось нашим хохотом.

Потом он снова устроился на стуле и вытер слезящиеся от смеха глаза.

– В общем, рыба досталась маме Грейс.

А я, как-то не подумав, вовсе не желая дерзить или заходить за какую-то черту, вдруг выпалила:

– А вам досталась сама Грейс!

Он рывком повернул ко мне голову. И прямо-таки просиял, просиял, как оперение ангельских крыльев. Ах, Лео, никто и никогда в жизни мне не улыбался так.

И Чарли принялся рассказывать. Все рассказывал и рассказывал, несколько часов подряд своим грубоватым голосом. О том, что у них с Грейс есть дочь. Это она завозит его на кладбище и забирает оттуда по дороге на работу и с работы. И еще много, много всего о нем и о его покойной любимой. Они поженились в восемнадцать. Пятьдесят два года вместе.

Нет! Шестьдесят четыре, если считать от палтуса.

Да нет же! Шестьдесят восемь, если прибавить то время, что она провела на кладбище.

Как и Ниву, теперь Чарли было не заткнуть. Он все трещал, трещал, и я начала понимать, что в этой трескотне – не просто воспоминания и не просто желание побеседовать. В ней – переживание, проживание заново, а единственный способ прожить что-то заново – это поделиться этим с кем-нибудь. И вот он и оказывает мне величайшую честь, какую только можно себе представить: знакомит меня с Грейс.

Когда я наконец встала, чтобы уйти, он еще долго не отпускал мою руку. Пустой кулек из-под пончиков я прихватила с собой. Хотелось сохранить что-нибудь на память об этом дне.

А = (Ал) Ринголд, 431 (З)

15 ноября

На сей раз ссориться не пришлось. Мама, покачиваясь со сна, покорно сползла по лестнице и забралась с ногами в кресло-качалку на крыльце. Я накрыла ее одеялом. У нас с каждым днем становится холоднее.

Огоньки соседских жилищ, как всегда, освещали мне путь по Раппс-Дэм-роуд до Календарного холма. Сегодня в поле оказалось как-то особенно темно и мрачно, только месяц слегка поблескивал в небе. Я сказала маме по рации: «Старгерл приземлилась. Конец связи» и направила фонарик на развалины дома ван Бюренов, но так далеко луч не доставал. Комковатая почва хрустела под ногами. Я даже пожалела, что не взяла с собой костыль.

В луче света моя почти завершенная четверть круга из белых колышков-шпателей казалась чем-то сверхъестественным, неземным, словно наследие инопланетян или древних цивилизаций. Метки я пронумеровала фломастером. Ко дню пожара их накопилось 15. Учитывая трехнедельный пропуск, взяв шпатель в этот раз, я проставила на нем номер 19. Подойдя к последней установленной метке, опустилась возле нее на корточки и посветила со всех сторон. Что-то было не так. Я ожидала увидеть надпись «15», но на ней никаких цифр не нашлось. Я перешла к предыдущей. И на ней – никаких. То же и с третьей. Только добравшись до четвертой метки от конца, я обнаружила свое последнее обозначение: 15.

Что за ерунда? Неужели кто-то оставлял метки в мое отсутствие? Ну да, выходит так – но кто? Мама! Я уже собралась было связаться с ней по рации, как вдруг из темноты раздался голос: «Героям на домашнем обучении не спится по ночам?»

Перри.

Вошел в луч света от моего фонарика.

– Что ты тут делаешь? – спросила я.

– То же, что и ты. – Он показал мне шпатель.

Я осветила непронумерованные вешки.

– Это ты вкопал?

– Ну кто-то же должен был это делать, – пожал он плечами.

– А откуда ты знаешь как надо?

– Не великая наука.

Он включил свой фонарик. Наши лучи переплелись. Время текло. Звезды и планеты тихонько двигались по своим орбитам.

Перри рассмеялся.

– Что? – спросила я.

– Ты так пялишься на меня, будто я трехголовый или типа того.

– Никак не могу осознать, что это ты сделал. Особенно учитывая…

– Учитывая, что не пришел тогда?

– Типа того.

– Ну, это долгая история. – Он погасил фонарик и отвернулся. – Небо уже сереет. За дело.

Я тоже выключила свет. Он потянул на себя веревку. Я подала ему садовую лопатку, которую беру с собой теперь, потому что земля уже мерзлая. Мы встали плечом к плечу, глядя на восток. Когда наконец блеснул первый луч солнца, Перри быстро вырыл ямку, и я вкопала колышек. Поднимаясь, задела волосами его подбородок – Перри стоял так близко от меня. Все вдруг полетело из наших рук на землю: лопатка, шпатель, который принес и держал в руках Перри, веревка. И тут это случилось – он поцеловал меня. Там, на окончании полуарки моего календаря, в сорок шестой четверг года, на триста девятнадцатое утро, за тридцать шесть дней до зимнего солнцестояния. За многими девушками ухаживали при лунном свете, и я вовсе не умаляю в этом смысле его славу, но, думаю, немногим выпало познать сладость поцелуя на рассвете.

Пересекая поле, мы взялись за руки. А на шоссе № 113 разошлись в разные стороны, каждый зашагал своей дорогой.

18 ноября

Дорогой Лео…

Собиралась начать с этих слов, а потом вдруг поняла – это выглядит, как начало письма солдату от невесты с сообщением, что она выходит замуж за другого. Так что зачеркиваю. Забудь.

Воскресенье, середина дня. Я сижу в свитере на крыльце. Наступило что-то вроде бабьего лета – или «индейского», как говорят тут. Интересно, как называли его ленапе?

Смотрю на дорогу. Отсюда виден маленький участок моего поля. Обугленные руины дома ван Бюренов – вне поле зрения. Бюренам позволено его восстановить, если захотят, но они еще не решили. Пока что они живут в трейлере на участке какого-то своего родственника.

Сижу здесь и с каждой минутой все больше проникаюсь маленьким подвигом, который каждое утро четверга совершает моя мама. Отсюда она глядит, как ее дочь, ее единственное дитя, удаляется по коридору огней с соседских крылец. Вот моя фигура уменьшается, тускнеет вдали и наконец почти исчезает во тьме за последним островком света – «почти», потому что сначала видно отдаленное успокаивающее мерцание моего фонарика. Это мерцание переваливает за шоссе № 113 – и оно уже в поле. И исчезает – мамина дочка приближается к своему календарю. Охватывает чувство тревоги, чувство потери, но потом вдруг в руке пиликает «воки-токи», и из ниоткуда, из мрака, выплывает голос дочки – самый обыкновенный, будничный голос, без каких-либо признаков посвящения в страшную тайну исчезновения в потустороннем, голос такой знакомый и любимый, что за него можно все отдать: «Старгерл на месте. Отбой».

Болтаю чепуху, да? Так и есть. Вот уже три дня болтаю сама с собой, кувыркаюсь и мечусь в водовороте мыслей, как тот листок, что на моих глазах летит по улице. Так же ветер метал мои чувства, каждый день и час во все четыре стороны. Только теперь, как мне кажется, вихрь утих, опустил их на землю, они успокоились, и я могу наконец поделиться ими с тобой. Главное: я по-прежнему люблю тебя. Я не люблю Перри. Это точно.

ТЫ: Не ожидал.

Я: Ты в этом не одинок.

ТЫ: Учитывая все, что ты рассказывала в последнее время.

Я: Понимаю.

ТЫ: Не пояснишь?

Я: Ну, во-первых, – и это очевидно: если б ты был рядом, этих метаний вообще не происходило бы. Но… тебя рядом не было, а он рядом был. А я, как говорит Бетти Лу, ощущала себя одинокой и беззащитной. Она же велела мне жить сегодняшним днем, с благодарностью принимать каждое мгновение, смириться с чувством неопределенности, с загадкой Перри. Видимо, это и произошло несколько дней назад на Календарном холме. Я нырнула в океан мгновения и позволила себе в нем утонуть. И какого мгновения – только представь себе обстановку: природа, солнце встает! Кто бы устоял на моем месте? Скажу больше: мгновение длилось довольно долго – весь тот день и часть следующего. Однако потом я заметила забавную вещь. Оно начало как бы расщепляться надвое, от него стала отделяться часть – а именно он, Перри. Вскоре этот процесс завершился, и мгновение оказалось отдельно, а Перри отдельно. Они больше не составляли целого. И я начала осознавать нечто такое, что раньше лишь маячило в тумане перед моим внутренним взором. Когда он целовал меня, в душе моей жило крошечное разочарование – но в тот момент скрипки горних сфер играли так громко, что заглушали остальные звуки. Теперь же разочарование вернулось, а с ним и четкое осознание: все волшебство тогда крылось в мгновении, а не в герое. С тобой, Лео, все было по-другому. Ты неразрывно связан с чудом нашей близости, глаза моего сердца видят и уши слышат это. Обстановка тогда не имела никакого значения. Там, на пешеходной дорожке у моего дома и в «заколдованном месте» в пустыне, и в коридорах нашей школы – всякий раз, как мы оказывались вместе, я слышала музыку этих скрипок.

ТЫ: Ого. Ну и ну. Не знаю, что сказать. Я тебя не сто́ю.

Я: Тут ты прав.

ТЫ: После всего, что ты рассказала о любви, разве можно не ответить тебе взаимностью?

Я: Уж не знаю.

ТЫ: Ладно, скажу: я тебя люблю.

Я: Нет! Не хочу… Только не в переписке. Эти слова должны слететь с твоих губ. Твоих – во плоти, а не в моей фантазии. Только так.

ТЫ: Мне казалось, ты именно их хотела услышать… Я перестаю тебя понимать.

Я: Сердце трудно понять.

ТЫ: Чего ты от меня ждешь?

Я: Ответ кроется в вопросе: от тебя. Я хочу, чтобы ты произнес эти слова по доброй воле, чтобы они сами слетели с твоих губ – а не потому, что я опутала тебя веревками своих переживаний и подтащила к самому краю пропасти. И еще хочу быть уверена, что они адресованы мне. Именно мне. Не какой-то воображаемой девчонке из книги или фильма. Не некоему идеальному образу Девушки, почерпнутому тобой из общения с парнями или другими девушками. А мне, Старгерл. Понимаешь, Лео? Знаешь ли ты меня, Лео? По-настоящему?

ТЫ: После такого предисловия трудно ответить «да».

Я: Ладно, вот тебе краткий курс. Будь внимателен, ничего не упусти… Сьюзан Джулия Тушканчик-Куличик Чепушиха Старгерл Карауэй для начинающих. Вечно витает в облаках. По ходу этих «витаний» видит наяву ундин, «дев в беде»[44] и пылающие в ночи дома. Однако в ее мечтах днем с огнем не сыщешь Прекрасного принца. Никакие рыцари и их белые кони не вторгаются в них галопом и не увозят мечтательницу с собой. О любви она судит так же, как о картофельном пюре. Пюре она любит. Вот и фантазирует о том, как Звездная девочка со своим Звездным мальчиком станут поедать его – скорее всего, на пляжном полотенце где-нибудь у моря. И вот когда Звездный мальчик поднесет к губам очередную ложку, она вдруг выпадет у него из рук, и рот его откроется в изумлении (в глубине его виднеется полупрожеванное пюре, но это даже мило), и он посмотрит на Звездную девочку так, как никто никогда на нее не смотрел – он впервые увидит ее! – а она прямо-таки увидит, как внутри него дымятся и рвутся наружу готовые слова – их уже не остановить! – и они разольются победной песней над тарелкой с пюре: «Я люблю тебя, Старгерл». В сторону разлетаются картофельные брызги: «Я люблю тебя, Старгерл! Я люблю тебя, Старгерл!» Словно цереус расцветает, и не однажды, а тысячу раз за одну-единственную ночь… Ты меня понимаешь, Лео?

ТЫ: Хочешь объяснить мне, что любовь умеет творить чудеса?

Я: Слава богу! Ты не безнадежен.

ТЫ: Кажется, мне нужен курс по Звездной девочке уже не для начинающих.

Я: Звездная девочка не для начинающих – это то же, что для начинающих, только с позиции Звездного мальчика. Цель курса: достичь уровня, на котором ты слышишь музыку скрипок – ту самую, что слышит она. В точности.

ТЫ: Он его уже прошел. Я его уже прошел.

Я: Может, и так. Но кроме нее ты слышал барабанную дробь, исходившую от других людей. И барабаны заглушили скрипку.

ТЫ: Это уже в прошлом.

Я: Надеюсь.

19 ноября

На грани паники. До солнцестояния осталось 32 дня, а я до сих пор понятия не имею, как его праздновать. Написала Арчи, просила его подкинуть какие-нибудь идеи. Нет, основное мне, конечно, ясно: гвоздь программы, Главное Событие, состоится точно в тот момент, когда светило выглянет из-за горизонта (Господи, пошли нам ясное небо в это утро!). Я сфокусирую первый луч на дырку в навесе над палаткой – мама обещала мне ее там проделать, – и тогда с другой стороны из дырки он выйдет четким и прекрасным золотым копьем.

Но все остальное – под вопросом. Куда конкретно направить это копье, на какой объект? И вообще, в чем будет заключаться праздничная церемония? Кого пригласить? Придет ли кто-то в такое время?

А = (Ал) Рингголд, 335 (З)

20 ноября

Я уже собиралась открыть дверь в пончиковую «У Марджи», как вдруг заметила Перри. Он сидел за стойкой и разговаривал с Нивой. Я зашагала дальше по улице. Как-то тревожно теперь было бы снова с ним встретиться. Что мне ему сказать? Какие чувства испытывает он? Не хочу причинять ему боль, но и водить за нос, обнадеживать – тоже.

Палатка будет размером примерно с мою комнату. У мамы уйма всяких обрезков тканей, и еще она нашла отрез материала под названием «Черная кость». Прочного, нетканого и, как темная оконная штора, совсем не пропускающего свет. То, что нужно. Хочу, чтобы под навесом, внутри палатки была кромешная тьма – она драматически оттенит золотой солнечный луч, который проникнет через отверстие. Мама говорит, что из-за плотности «Черной кости» большинству людей и обычных швейных машинок с ним не справиться, но ее сверхмощное оборудование для изготовления театральных костюмов должно выдержать. Чертеж палатки сделал папа. Шесты и колья достанет тоже он – на лесопилке.

Если не считать небольшой хромоты, шрама над одной бровью и «привычки» источать дымный запах, здоровье мое вернулось в норму. И в этом немалая заслуга Пуси. Она каждый день расчесывает мне волосы, напевая при этом мелодии собственного сочинения. Иногда является с маленьким белым ранцем, на котором написано «МЕД». Достает оттуда игрушечный градусник и сует мне в рот. Потом прослушивает сердце стетоскопом (тоже игрушечным), закрывает глаза, покачивает головой и бормочет: «Гм-м… гм-м…» Приносит стакан воды и заставляет принять «лекарство» (конфетку из перечной мяты). Какое-то время, всякий раз, как мы встречались, Пуся снимала с меня обувь, носки и подолгу массировала мне ступни. Мне, конечно, нравилось – но пришлось положить этому конец после того, как мы в «Голубой комете» наткнулись на ужинавшую там чету Принглов и Пуся решила продемонстрировать эту процедуру им.

21 ноября

Завтра четверг. «Календарный» день. И я помышляю о том, о чем и помыслить нельзя. О том, чтобы не пойти. Потому что боюсь наткнуться там на Перри. Кто бы мог подумать, что мое «солнцестоятельное» расписание может поколебать такая чудна́я причина.

22 ноября

Все-таки пошла. Спасительной идеей стало позвать с собой Эльвину. Попросила ее переночевать у нас и составить мне компанию перед рассветом.

– И в школу можно будет не идти? – уточнила она.

– Ну уж и не идти… После восхода у тебя будет более чем достаточно времени, чтобы туда добраться.

– Тогда иди одна, – выдавила она.

Я прямо застонала:

– Ну ла-а-адно. Останешься дома и зависнешь со мной на весь день – но только если разрешит твоя мама.

Вернувшись после телефонного разговора, Эльвина объявила:

– Мама не против. Говорит, это можно считать чем-то вроде практики.

– К тому же со мной ты не попадешь ни в какую переделку.

– Откуда ты узнала, что она это сказала? – напустилась на меня «сестренка».

– Я ясновидящая.

Если я и испытывала вину, то только самую малость. Ее мама в конце концов права: Эльвине эта прогулка пойдет только на пользу, не говоря уж о том, что таким образом у меня появится возможность поделиться с ней частичкой себя. А о том, что она станет частью моего отвлекающего маневра, ей знать совсем не обязательно. Если появится Перри, то присутствие моей маленькой подруги удержит его от попыток сближения со мной и снимет напряжение.

Однако к ночи я уже пожалела об этой затее – а также о том, что у нас такой маленький дом – и нет гостевой спальни. Эльвина легла со мной – но с Пусей, спящей всегда без задних ног, у нее не оказалось ничего общего. Всю ночь она елозила и молотила меня всеми конечностями. В общем, из постели я ее вытаскивала без всякого сочувствия. И одевать ее пришлось в основном мне. Если бы не план «Антиперри», ей-богу, оставила бы девчонку спать. Видел бы ты это зрелище: мы с мамой буквально сражаемся с Эльвиной и одновременно стараемся удержать равновесие, чтобы не улететь всем с лестницы. Естественно, внизу ей захотелось остаться на крыльце, свернувшись калачиком рядом с мамой, но я потянула ее за собой по Раппс-Дэм-роуд сквозь танец белых снежинок в мягком свете, струившемся с соседских крылец.

Перри у Календаря не было. Я почувствовала облегчение, но бдительности не потеряла. Пошарила вокруг лучом фонарика. Все ждала, что он выступит из темноты или раздастся его голос. Холод разбудил Эльвину гораздо лучше, чем это сделала я. Увидев арку из белых колышков, она заметила: «Класс». Я объяснила ей суть своей системы. Рассказала, что таким способом рассчитывали время и свое местоположение люди в доисторическую эпоху. О вечном круговороте времен года и тому подобном.

Дала ей размотать веревку. Снегопад прекратился. Мы стали ждать. Небо пока оставалось серым, в нем высоко стояли облака. Солнце встало каким-то размытым пятном, но для дела большего и не требовалось. Я быстро выкопала ямку, Эльвина вставила в нее вешку. Кулаком утрамбовала разрыхленную почву. Намотала веревку обратно на деревянный столб. Постояла немного, обозревая горизонт, только что озаренный светом звезды, расположенной в ста пятидесяти миллионах километров от нас. И опять сказала: «Класс».

– Погоди минутку, – сказала я и присела на мерзлую, комковатую землю спиной к «чумазому» рассвету за облаками, лицом к западу – к тебе. Закрыла глаза и сделала то, о чем думала давно: отправила тебе мысленное сообщение. Точнее, вопрос. Надеюсь, ты его получишь.

Потом мы встали и ушли.

В середине дня мы собрались на обед к Бетти Лу. Я уже намеревалась позвонить в дверь, но Эльвина вдруг сообщила: «К ней я не пойду».

– Почему?

– Потому что она ведьма.

– Кто сказал?

– Да все!

– А тебе важно мнение всех? Как это не похоже на такую независимую и дерзкую тебя.

– Она годами не выходит из дома. Лицо… пыльное и все белое как мел. Окна никогда не открывает. Везде плесень и слизь. И вши у нее. Отвратительно.

– Если отвратительно, то зачем же ты ей каждую неделю носишь пончики? – спросила я и нажала кнопку звонка.

Дверь открылась сразу же. Эльвина отшатнулась. Наружу высунулась рука, поманила нас узловатым пальцем, а скрипучий зловещий голос позвал:

– Входите, детки, не бойтесь.

Я расхохоталась. Моя «сестренка» пронзительно взвизгнула и ринулась назад, к тротуару. Но я ухватила ее за полу куртки, вернула на крыльцо и втолкнула в дом. Встав позади, я обвила девочку руками и повернула лицом к Бетти Лу, которая предстала перед нами в своем обыкновенном роскошном одеянии – пурпурном халате и ярко-красных тапочках-носках.

– Бетти Лу, это… – начала я.

– Я знаю, кто это, – прервала она. – Та еще штучка. Эльвина. Мой пончиковый ангел.

Хозяйка протянула ей руку. Та засунула свои ладони в карманы.

– Эльвина! – вскричала я, но Бетти Лу от души рассмеялась:

– Все в порядке. Я бы тоже поостереглась пожимать руки вшивой особе.

– Ты все слышала? – ахнула я.

– Я вас еще на дороге заметила. И встала за дверью – послушать ваш разговор. – Она задумчиво покачала головой: – Ну, Эльвина, а что еще обо мне говорят люди?

– Ниче, – буркнула девчонка.

– Ну, не будь рохлей, смелее. А то как потрясу головой, все вши на тебя перескочат.

Эльвина инстинктивно вжалась в меня спиной.

– Говорят, что у вас наверху мертвец. И вы с ним спите. С трупом вашего мужа, который умер сорок лет назад.

– Ого, ничего себе, – вскинула брови Бетти Лу. – Оказывается, моя жизнь куда интереснее, чем я ее себе представляла… Заходите. У меня для вас найдется пара булочек со вшами. – И она направилась на кухню.

Я повела Эльвину за руку следом, и мы устроились за столом, на который Бетти Лу выставила такое угощение, какого мне до сих пор пробовать не приходилось.

– Ням-ням. Особые домашние булочки с корицей. – Она придвинула поднос к самому носу Эльвины. – В одних – изюм, в других – орехи пекан, выбирай.

– Возьми и ту, и другую, – предложила я.

– Не хочу есть, – проговорила девочка.

– Эльвина! – Я зажала ей голову ладонями и покрутила во все стороны кухни. – Ты здесь где-нибудь видишь плесень или слизь?

Бетти Лу в шутку шлепнула меня по руке:

– Да оставь ты ее в покое. Захочет – съест. Ужасно, когда в тебя насильно пихают булочки с корицей. Хуже и быть не может, верно, Эльвина?

Та покосилась на поднос и кивнула.

– Кстати, – продолжала хозяйка, – неплохо бы разогреть их в микроволновке. Теплые булочки с малиновым чаем – вкуснятина! – Она потрепала по щеке оцепеневшую девочку и проговорила с уютно-домашним выражением: – Ах, лапушка, нет ничего лучше!

Вскоре кухня наполнилась запахом булочек. Малиновый чай Бетти Лу налила себе и мне. Потом снова поставила на стол поднос, не забыв пронести его перед носом Эльвины. Я едва сдерживалась, чтоб не захихикать.

– Ну вот, – проговорила хозяйка, усаживаясь за стол, – теперь можешь сходить наверх, посмотреть на труп.

– Ладно, – пожала плечами Эльвина и посмотрела Бетти Лу прямо в глаза. – А почему вы никогда из дома не выходите?

Миссис Ферн воздела палец к потолку.

– Начинаешь допрос? – Она лукаво и иронично глянула на девочку. – Ну хорошо, пончиковая фея, давай договоримся. Ты съедаешь одну булочку, а я выкладываю тебе все секреты. Все, о чем ни спросишь. Исповедуюсь. Выдам себя с потрохами. – Бетти Лу протянула маленькой гостье руку. – Идет?

На сей раз Эльвина ее пожала. И пока хозяйка рассказывала ей историю своей, как она выразилась, «омерзительной агорафобии», включая главы о ее торжестве на Кизиловом фестивале и такие подробности, о которых даже я раньше не слыхала, умяла целый поднос булочек и выдула три чашки малинового чая.

23 ноября

День за днем голос в моей голове, еле слышный поначалу шепот, становился все громче, пока наконец сегодня утром не прозвучал так громко, что пробудил меня ото сна:

«С ТОГО САМОГО ДНЯ

ОН НЕ ИСКАЛ ВСТРЕЧИ.

ПРОШЛА УЖЕ НЕДЕЛЯ.

ЗНАЕШЬ ЧТО?

МОЖЕТ, ЭТО ВЗАИМНО?

МОЖЕТ, ОН ТОЖЕ В ТЕБЯ

НЕ ВЛЮБИЛСЯ?»

Меня как громом поразило. Я:

a) в замешательстве (от того, что так долго не могла догадаться);

б) в замешательстве, часть II (от того, что думала: я тут одна не влюблена);

в) оскорблена (как он мог в меня не влюбиться?!);

г) чувствую облегчение;

д) мне любопытно (что будет дальше?).

24 ноября

Сегодня по телефону я услышала слова, которых ждала долгие месяцы. Бетти Лу буквально визжала от радости:

– Ко мне прилетел пересмешник! Он сзади, во дворе, на телефонном проводе! Я сейчас выставлю трубку наружу. – Послышался стук открывающегося окна. Затем – отдаленное чириканье. – Слышишь?

– Слышу, – говорю.

– Какая радость! Теперь и у меня свой пересмешник! Только я ужасно боюсь, что он улетит.

– А ты попробуй нарезать апельсин и дать ему. Я слышала, они любят апельсины, – сказала я. Потом вспомнила о ее болезни. – Просто выбрось дольки на задний двор. Он найдет.

– Ага! Ага! – Потом пауза. Потом вопль. – У меня нет апельсинов!

– Сейчас завезу парочку.

– Поскорее!

Надеюсь, ты догадался теперь, Лео, что означали мои формулы? Я переманивала пересмешника с улицы на улицу, из квартала в квартал, пока наконец мы не добрались до дома № 335 по Ригголд-стрит, где живет Бетти Лу. Только не проговорись ей. Пусть думает, что это исключительно их с пересмешником дело.

До солнцестояния осталось 27 дней.

25 ноября

Арчи мне ответил. Советует не заморачиваться с исторической точностью. Решительно ничего страшного, если мой ритуал в честь солнцестояния не будет соответствовать книжным описаниям. В разных культурах, странах и эпохах его встречали по-разному – так почему мне нельзя? Солнце-то ведь от этого не изменится, как и земля, как не исчезнет и особая прелесть рассвета. Тут дело только в знании, в глубинном ощущении: теплые дни вернутся, и снова будет сев, и снова урожай. Дело в ликовании. В единении людей. Это слово подчеркнул Арчи.

Тайна Перри все сильнее действует мне на нервы. Раньше я его просто избегала. Теперь – вся издергалась. Хочется, чтобы мы как можно быстрее уже встретились, все поняли и смирились с тем, как наши отношения сложатся дальше.

26 ноября

Я проезжала на велике мимо школы, как раз когда ученики расходились по домам. Его среди них не было (не знаю, что бы я стала делать, если б был). Поехала в центр города. Заглянула к Марджи. Никаких следов Перри.

– Можешь, кстати, попрощаться с Нивой, – сказала хозяйка. – У нее сегодня последний день.

Она стояла прямо за нами и протирала подносы из-под пончиков, но так же молча и угрюмо, как при первой нашей встрече. Марджи протянула руку, похлопала ее по животу и улыбнулась с едва заметной грустинкой во взгляде:

– Ребеночек на подходе.

Мелированные волосы и блестящие серьги Нивы создавали странный контраст ее настроению. Когда я сказала: «Поздравляю», она лишь кивнула в ответ. Но ты ведь знаешь, я никогда не умею вовремя остановиться, так что спросила:

– А вы знаете, девочка у вас или мальчик?

– Девочка, – процедила Нива сквозь зубы.

Кто бы мог подумать, что эта самая женщина две недели назад буквально рта не закрывала!

– Здо́рово, – лучезарно улыбнулась я.

Надо было придумать какую-нибудь фразу «на прощание». Я добавила:

– Отличный выйдет подарок на День благодарения, – и направилась к двери.

Оказавшись на улице, я возобновила поиски Перри. Прошлась взад-вперед по Бридж-стрит. Встретила двоих пчелок. Они хотели было затащить меня в пиццерию «Ди-Лайт», но я улизнула: мол, спешу в другое место. Взяла велик и, переехав канал, направилась к дому Перри. Покружила немного около мастерской по ремонту газонокосилок и велосипедов «У Айка». В общем, делала все, кроме того, чтобы остановиться и постучать в заднюю дверь. В итоге поехала домой (миссия провалена!) и… на крыльце своего дома столкнулась с Перри.

Причем он был с Пусей.

Я прислонила велосипед к стене. Пуся сразу прыгнула ко мне на руки.

– А мы тебя искали, – сообщил парень. – Твоя мама сказала, что тебя нет, а где ты, не знает.

Лицо у него буквально пылало. Таким я его никогда раньше не видела.

– Просто каталась, – пояснила я. – Тренировала больную лодыжку.

Он не сводил с меня взгляда своих пронзительно синих глаз, я так же неотрывно смотрела на свою маленькую подружку. Она теребила пальчиком шрам у меня над бровью. Всего несколько дней назад я брала с собой на Календарный холм Эльвину в целях психологической самозащиты. Интересно, не за тем ли же Перри привел Пусю?

– Значит… дружим теперь с первоклашками, да? – язвительно заметила я.

Он хихикнул, пожал плечами. Обычная элегантная небрежность явно изменила ему. Перри явно было не по себе.

Пуся щелкнула меня по носу:

– Ты ему нравишься.

Я щелкнула ее в ответ:

– Еще бы. Он мне тоже. На то мы и друзья, чтобы нравиться друг другу.

– Да нет же, глупая! – Малышка покачала головой. – Я не о том. – Тут она сложила ладошки трубочкой и приставила к моему уху. – Он хочет, чтоб ты стала его девушкой.

– Да ну? – Я стала лихорадочно соображать, как бы повернуть разговор в другое русло, но тут на подъездную дорожку въехал молоковоз, и из него выгрузился папа с целой охапкой опорных шестов и колышков для палатки.

Он вихрем пронесся мимо нас в дом, но через минуту снова показался на крыльце и хмуро поглядел на меня.

– На твоем счету, мисс Гостеприимность, уже две ошибки. Во-первых, ты не представила меня своему другу, – он кивнул на Перри, – во-вторых, не пригласила его внутрь погреться. Тут холодно.

– Я ведь тоже ее друг! – вмешалась Пуся.

Отец взял девочку из моих рук.

– Ты в представлении не нуждаешься. Ты же знаменитость.

В общем, пришлось познакомить папу с Перри и провести гостей в дом. Иногда, знаешь ли, всё идет не так, как ты запланировал.

Сняв зимнее пальто, Пуся тут же задрала кверху и рубашку с воплем:

– Смотри!

У меня упало сердце. Татуировка. Черно-желтая пчелка. Гордо смотрит с крошечного животика.

Я сверкнула глазами:

– Ну, знаешь ли, Перри, это уже можно назвать совращением малолетних.

Тот принял убедительный вид оскорбленной невинности:

– Слушай, она ведь сама захотела. Я даже заставил ее спросить разрешения у мамы. Это смывается. Подумаешь, большое дело!

Пуся порылась в кармане штанишек, извлекла оттуда бумагу с переводной картинкой-татуировкой и сунула мне:

– А это для тебя!

– Нет уж, спасибо, – сказала я, испепеляя взглядом Перри. – Я одуванчиками не интересуюсь. И в гаремы не вступаю.

На лбу Перри зажглась надпись крупными буквами: «Это была плохая идея».

– Это смывается… – жалким голосом повторил он.

– Понятно, – заметила я, приняв бумажку у Пуси и бросив ему. – Однако позвольте заметить, мистер Деллоплейн, что в этом мире не все можно смыть.

Сама даже не понимаю, что хотела этим сказать, но прозвучало сильно. Тут в гостиной появилась мама, а вместе с ней – ароматы свежеприготовленной еды. Она пригласила обоих нежданных визитеров к столу, и мне очень хотелось крикнуть: «Не надо!» – но я с удивлением обнаружила, что вместо этого отправляю Пусю позвонить миссис Прингл и спросить разрешения у нас поужинать.

На ужин были спагетти и тефтели – для меня персонально вегетарианские. За ужином Пуся довела моих родителей до коликов от смеха. Потом папа отвез их с Перри по домам, причем малышка настояла на поездке в молоковозе, а не в обычной машине. Мы с мамой принялись убирать после ужина.

– Значит… этот Перри… – начала она.

– М-м?

– Твой парень?

– Да нет, в общем.

– Нет?

– Нет. Сначала я думала, у нас что-то будет. Может быть. Но нет.

– И… кто же он тогда?

– Просто друг. Я так думаю. Надеюсь. Или станет им, когда я перестану на него злиться. Он славный малый.

– А Лео?

– Лео все еще там, – я кивнула головой в сторону окна. Затем похлопала себя по груди, – …и здесь.

Мама улыбнулась и поцеловала меня.

– Хорошо, что в твоей жизни появилась Пуся.

– Да, очень.

– У тебя же не было маленькой сестренки.

Я молча кивнула. Боялась, что голос дрогнет.

27 ноября

Мне нужно отвлечься от Перри. Так что я отправилась на кладбище повидать Чарли. Он дремал на своем стуле. Я тихонько покатила велик обратно к выходу, как вдруг услышала:

– Эй!

– Не хотела вас будить, – говорю.

Он вставил в ухо слуховой аппарат. Достал из-под сиденья термос. Открутил крышку-стаканчик и протянул мне.

– Горячего шоколада?

– Спасибо, не хочется.

Второй стаканчик Чарли достал из кармана (это что-то новенькое). Призывно помахал им.

– А ну давай! – это был приказ.

– Ладно, спасибо.

Он плеснул нам обоим напитка. Затем вытащил из-под стула одеяло. Еще одно новшество. Ведь одно уже прикрывало его ноги. Зачем ему второе? Старик расстелил его на земле подле себя, сложив вдвое.

– Садись!

Мы немного поболтали о том о сем. Где-то на половине беседы я обронила:

– Знаете, о чем мне хочется услышать? О вас в детстве. Еще до Грейс. Только о Чарли.

Он моргнул, явно прилагая мыслительное усилие. Задумчиво поглядел на могильный камень. Затем, как бы сдавшись, покачал головой:

– До Грейс ничего не было.

Словно в подтверждение этих слов крупная ворона, гордо сидевшая на одном из надгробий в паре участков от нас, громко и грубо каркнула и улетела.

Я пригласила Чарли поужинать с нами в День благодарения. У Бетти Лу. Но он отказался – лучше, мол, проведет вечер здесь. Сказал, что дочка упакует ему кусок индейки с собой на кладбище. А также – кулинарный шедевр по рецепту Грейс: запеканку из сладкого картофеля с корочкой из маршмеллоу.

– Конечно, это уже совсем не то, что у нее. Кто-кто, а она умела правильно взбивать маршмеллоу. И подпекать его. Корочка получалась коричневая, не черная. И в меру хрустящая. – Чарли закрыл глаза. Он вспоминал вкус.

28 ноября

Проезжала по шоссе № 113 и вдруг заметила Арнольда. Он вел свою новую домашнюю крысу… на поводке! Они шли по другой стороне дороги. Я чуть в телеграфный столб не врезалась. Слава богу, успела затормозить. Присмотрелась. У зверька была серо-белая шерстка. Таких крыс называют капюшонными – у них серая мордочка и шейка до самых лопаток. Кто-то – скорее всего, мама Арнольда – изготовил для нее тоненькую шлейку (обычный ошейник любого размера крысе бы не подошел) и прицепил к ней обычный собачий поводок. И вот в таком виде она теперь семенит за хозяином. А сам хозяин сегодня, кажется, шаркает медленнее обычного. В общем, глядела я, глядела – да и поехала обратно в город, всю дорогу виляя колесами из-за смеха.

До солнцестояния осталось 23 дня.

29 ноября

День благодарения выпал на четверг, так что утро для меня началось, как всегда, на Календарном холме. Папа, раз уж выдался выходной, принял сегодня на себя обязанности по ожиданию Старгерл на крыльце. Наверное, для молочника встать незадолго до рассвета – все равно что обычному человеку проваляться до полудня.

По поводу Перри я на сей раз уже не так тревожилась. Не ожидала застать его там. Он и не пришел. А небо так затянуло тучами, что даже намека на солнечный луч не было, так что колышек пришлось вкапывать практически наугад. Потом я слегка отступила – оглядеть свою полуарку из белых меток. Если уж измерять время, то только так. Меня охватило легкое радостное возбуждение. Осталось всего три четверга…

Как и на прошлой неделе, я села на землю лицом к западу и отправила тебе мысленное сообщение. Теперь каждый раз буду так делать.

Бетти Лу устроила чудесный прием по случаю Дня благодарения. И никаких халатов. Оделась в юбку и свитер, как обычный человек – ну, если не считать головного убора в форме индейки.

– Надеваю его каждый День благодарения, с шести лет, – пояснила она.

Всех гостей, включая Корицу, она усадила на кухне, а сама принялась хлопотать вокруг и забрасывать папу сотнями вопросов о работе молочника, а маму – о пошиве театральных костюмов. Бетти Лу болтала так жизнерадостно, без умолку, что, когда заявила, помешивая подливку из потрошков: «Знаете, мистер и миссис Карауэй, ваша дочка и Пуся для меня – как два спасательных круга в море жизни», я почти не обратила внимания на эти слова. Но мама украдкой сжала мою ладонь.

За праздничным столом возле каждого прибора лежали именные карточки, чтоб понятно было, кому куда садиться. Да-да, и Корице тоже – ей к тому же предложили три засахаренные клюковки на крошечном старинном блюдце с рисунком кукольного домика. Хозяйка крысы как вегетарианка получила «тофундейку» из сои, остальные – обычную индейку, и все – картофельное пюре с сыром и чесноком. Расправиться с едой нам удалось только через несколько часов – ведь мы почти все время хохотали. На этот вечер Бетти Лу решительно сменила привычную роль слушательницы на роль рассказчицы. Она воссоздавала перед нами уморительные сцены из своего школьного детства, всячески шутила над собственной агорафобией и даже над своим единственным и таким неудачным браком с мистером Нос-Шишкой. У мамы в какой-то момент от смеха кофе носом потек.

После ужина в гостиной общее настроение сменилось на более спокойное и лирическое. Бетти Лу совершенно растрогала моих родителей историей о расцветшем в ночи цереусе (он уже успел перебраться на зиму в помещение – заботами соседа, мистера Левенталя) и тех долгих часах при луне, что мы провели с ней вместе. В доме было прохладно – хозяйка оставила открытым окно на задний двор: «Так не пропустим песню пересмешника». Дважды за вечер она поднимала палец и призывала: «Давайте послушаем!» – и мы замолкали, улыбаясь, и закрывали глаза. Птичка услаждала нас своими трелями, а кружки с горячим глинтвейном из сидра согревали ладони.

В общем, это был лучший День благодарения из всех, какие я помню.

3 декабря

Я все думаю, как ты там, в своем колледже. Сколько у тебя соседей по комнате. Между прочим, представляешь, твой колледж находится на той же широте, что и мой пенсильванский городок. Конечно, в отношении долготы ты по-прежнему остаешься далеко на западе, но поскольку воздушные массы обычно движутся с запада на восток, мне приятно сознавать, что снег и дождь, которые проливаются на тебя, через день-другой доходят до меня.

Сегодня наконец я села за составление списка гостей. И сразу пришла в замешательство от того, сколько их набирается. Спросила маму, нельзя ли сделать палатку пошире. Она говорит – нет, уже не успеем заказать дополнительные отрезы «Черной кости».

Я припрягла к работе и Пусю с Эльвиной. Сходила в «Товары для рукоделия», накупила ярко-желтого пенопласта и декоративных булавок. Потом из картона изготовила узор в виде солнечных лучей и раздала это девчонкам. Пуся обводила его по желтому пенопласту, а Эльвина потом вырезала из пенопласта лучи, чтоб получилось множество солнечных «кругляшей». Малышка ныла, чтобы вырезание доверили ей, но старшая помощница получила строгий приказ не подпускать ее к ножницам. Впрочем, она и сама все время жаловалась – что Пуся обводит кое-как.

Дней до солнцестояния – 18.

5 декабря

Снова видела Арнольда на прогулке с крысой и на сей раз выкинула такое, чего сама от себя не ожидала. А именно: слезла с велосипеда и зашагала рядом с ними. Поздоровалась. Арнольд тоже. Спросила, как зовут крысу.

– Том, – говорит. – Это мальчик.

– Классное имя.

– Ты не меня ищешь?

Этот его вечный вопрос я вдруг услышала словно впервые. А правда, не его ли я ищу? Может, все это время я искала именно его, сама того не понимая? Что если ответить: «Да, тебя»? Как он отреагирует? Я заглянула ему в лицо, обрамленное седеющими волосами и бородой. Взор его казался пустым и рассеянным, но мне было понятно, что это не совсем так. Просто он смотрит не сюда, видит другие места, другие времена.

– Точно не знаю, Арнольд, – говорю. – Может, вернемся к этому вопросу попозже?

И тут, опять-таки к своему удивлению, я начала серьезный разговор. Совершенно к нему не готовилась, слова просто хлынули потоком. Начала с вопроса о Перри. Потом описала Поцелуй, о котором ни словом не обмолвилась ни Бетти Лу, ни родителям, ни даже Арчи. Но уже очень скоро я отвлеклась от Перри и перевела тему на тебя. На нас. Описала тот Первый День, когда Кевин спросил: «Почему он?» – а я ущипнула тебя за мочку уха и ответила: «Потому что он милый». Я в мельчайших деталях описала весь Первый Вечер, когда выскользнула за дверь, а ты спрятался за машиной, а я «послала» к тебе Корицу, и потом мы разговаривали – это был самый чудесный разговор в моей жизни: я стою на ступеньках крыльца, ты скрючился за автомобилем, мы не видим друг друга… Ну и потом, на той же самой подъездной дорожке, случился Первый Поцелуй. Он остался со мной навсегда.

Все это я говорила и говорила Арнольду… И кажется, убедилась: чтобы прожить заново прошлое (или, по крайней мере, максимально приблизиться к тому, чтобы прожить его), надо поведать о нем кому-то – только важно, кому именно.

Получилось замечательно – сам рассказ, сам процесс вспоминания, возвращения. Когда я вернулась в настоящее, Том сидел у Арнольда на плече, а мы находились уже на другом конце города. Я забралась на велосипед и с минуту накручивала петли рядом со своим попутчиком.

– Арнольд! – позвала я. Он молчал. – Думаю, вы были правы. Я искала вас. И рада, что нашла.

Арнольд никак не дал понять, что услышал мои слова. Я отстала, а он зашаркал прочь из города. Из носика Тома вырывались крошечные клубы морозного пара.

6 декабря

Почва на Календарном холме задубела. Сегодня пришлось ковырять ее отверткой, чтобы установить вешку. Осталось еще две. Еще два четверга. Еще две возможности транслировать тебе сквозь пространство и расстояние мой вопрос.

Внезапно пришла мысль: а что, если в солнцестояние не будет солнца, одни облака? А если снег пойдет? А если он ляжет таким глубоким слоем, что покроет все колышки?

– Подумаешь, солнце-шмонце, – сказала мама.

– Подумаешь, снег-шмег, – сказал папа. – Que será, será[45].

– Это по-испански? – спросила я.

– Да, – ответил он. – Означает: не переживай из-за мелочей.

Эльвина с Пусей добрались до второй фазы своей работы: теперь они прикрепляют самоклеющиеся декоративные булавки к обратным сторонам кругляшей с лучами. Пуся все время не попадает посредине кругляша. Эльвина все время грозится отстранить ее от задания, но та знает, что командую здесь я. Так что просто показывает старшей девочке язык и продолжает портачить.

Дней до солнцестояния – 15.

10 декабря

Город трясет как в лихорадке. Во всяком случае, так можно подумать, если прочесть «Утренний ленапе».

Произошло вот что.

К каждому Рождеству на лужайке перед лютеранской Церковью Божественной благодати устанавливается праздничный вертеп. Все фигуры – в «натуральную величину», в импровизированной «пещере» – достаточно места для Иосифа, Марии, яслей, коровок и овечек. Сено настоящее, можно его понюхать. Иисуса с улицы не видно – только небесно-голубого цвета покрывало, которое свешивается по краям яслей. Вертеп подсвечивают маленькие софиты, так что даже самыми холодными ночами от него веет теплом и уютом. Машины, проезжая мимо, замедляют ход. Некоторые останавливаются.

И вот в прошлую пятницу секретарь приходского совета обнаружил, что покрывало с яслей исчезло. Младенец Иисус лежал на сене голый.

«АКТ ВАНДАЛИЗМА В ВЕРТЕПЕ: МЛАДЕНЕЦ ОСТАВЛЕН ЗАМЕРЗАТЬ» – гласит заголовок в «Утреннем ленапе».

Сегодня газета в рубрике «С проезжей части» опубликовала опрос случайных прохожих по поводу этого громкого события местного значения. Один говорит: «Немыслимое безобразие. Неужели в нас не осталось ничего святого?» Другой призывает: «Когда виновного найдут, его следует посадить за решетку и выбросить ключ!» Третий сокрушается: «Какой удар под дых всему городу!» Четвертый напоминает: «Что, все белены объелись? Это же не Иисус. Это пластиковая кукла. Займитесь уже чем-то серьезным».

Я, похоже, знаю, кто это сделал. Только ума не приложу зачем.

Ну, а на ясли пока накинули новое голубое покрывало.

ДДС – 11.

11 декабря

Если верить долгосрочному прогнозу погоды, 21 декабря, в день солнцестояния, будет идти снег. Как известно, в старину индейцы Дикого Запада ритуальными танцами призывали дождь. Я предложила Пусе с Эльвиной подобным танцем отпугнуть снег. Пуся согласилась с восторгом. Эльвина назвала нашу затею «глупой», но сама плясала еще добрых пять минут после того, как мы с малышкой выдохлись.

Папа изо всех сил пытается развеять мои страхи относительно погоды. В конце концов, говорит он, даже если небо густо-прегусто затянет тучами, солнце все равно взойдет. Оно будет там, над горизонтом, хоть мы его и не увидим.

– Но ведь в этом вся соль! – возражаю я. – В том, чтобы увидеть.

– Правда? – переспрашивает он.

ДДС – 10

12 декабря

Волнение в городе постигла общая участь всех волнений – оно улеглось. Но я все еще думаю о том, что произошло. И почему.

ДДС – 9.

13 декабря

Перед рассветом я установила очередной шпатель в календаре. Остался один. Значит, еще раз отправлю тебе сообщение.

Позже я встретила Перри. Он гулял по улице. В этом бы не было ничего особенного – просто опять сачкует, подумаешь… Да только перед собой он толкал детскую коляску. Я чуть не впечаталась на велосипеде в бордюр.

Мы молча воззрились друг на друга. Выглядел он совершенно обычно, спокойно – словно для него это норма жизни. И в то же время по-новому – старше, что ли. Первой моей мыслью было: «Это его ребенок!»

Второй: «Кто же из пчелок – мать?»

Третьей: «Как он мог тогда подбивать клинья ко мне?»

После долгой паузы Перри рассмеялся:

– Видела бы ты свое лицо.

Я пробормотала что-то совершенно невнятное – сама не помню что.

– Ладно, проехали, – сказал он и повернул коляску ко мне так, чтобы я увидела лицо спящего младенца. – Познакомься: это Кларисса. Моя сестра.

Парень осторожно вытащил из-под покрывала – небесно-голубого! – кукольного размера ручку, помахал ею мне и тоненько пропищал:

– Привет, Старгерл!

Мои глаза наполнились слезами. Я помахала в ответ.

– Привет, Кларисса! – и улыбнулась (надеюсь, получилось). Способность здраво соображать мало-помалу возвращалась ко мне.

– Сколько ей?

Ответил он сразу, долго не раздумывая и не подсчитывая:

– Двадцать два дня и семь часов.

Я протянула руку и коснулась крошечных пальчиков:

– Ты никогда не рассказывал…

Перри просто пожал плечами и сунул руку сестры обратно под покрывало. Прохожие замедляли шаг, заглядывали в коляску, улыбались. Кто-то потом поднимал глаза на парня, кто-то на меня.

– Перри… – начала я, просто чтобы прервать неловкое молчание, и тут вдруг в мозгу у меня раздался треск, и все начало сходиться. Потом еще и еще раз «закоротило» – и сошлось окончательно. Детское покрывало… Беременная женщина… Перри у Марджи с…

– Перри… – запинаясь, повторила я. – Нива… Помощница Марджи… О господи, она что… твоя мама?

Он усмехнулся и щелкнул пальцами:

– Бинго!

Наверное, битый час я пялилась на него, открыв рот, как идиотка. В голове носился вихрь вопросов, но все, что мне удалось из себя в конце концов выдавить, это:

– Классное покрывало.

Он одарил меня озорной улыбкой, понимая, что я догадалась.

– Ага.

– Маленькой сестричке холодно зимой, обязательно нужно теплое покрывало, а то простудится, да?

– А как же, – бросил Перри через плечо, зашагав прочь.

Марджи не могла отсмеяться целую минуту или даже дольше.

– В тюрьме? – все повторяла она. – В исправительном лагере? Малолетний преступник?

Она взгромоздилась на высокий табурет за стойкой и снова расхохоталась:

– Кто тебе такой лапши на уши навешал?

– Эльвина, – прошуршала я, сгорая от смущения и собственной глупости.

– Спросила бы у меня, – отозвалась она. – Просто какое-то время он жил у тетки в Скрантоне[46]. Деньгу заколачивал, чтобы матери помочь. Пахал на трех работах. – Марджи покачала головой. – Исправительный лагерь, надо же.

Следующий час или около того хозяйка пончиковой восполняла пробелы в моих знаниях относительно биографии Перри Деллоплейна.

Из Скрантона он вернулся, потому что мать – Нива – очень по нему скучала.

Нива подвержена депрессиям. Отсюда и резкие перепады настроения. Принимает лекарства.

У нее, у матери Перри, одна, но пламенная слабость – к его отцу, которого зовут Рой.

У Роя тоже есть одна, но пламенная слабость – к азартным играм. Он спустил все их общие деньги в казино Атлантик-Сити. Потом еще набрал долгов у очень серьезных людей и не смог расплатиться. Серьезные люди насели на него, и Рой почел за благо раствориться в пространстве. Перри тогда едва исполнилось пять лет.

Правда, растворился он не совсем – иногда, когда ему в голову ударит, отец наведывается к старой семье. И Нива, к глубокому недовольству сына, всегда его принимает.

Маленькую Клариссу она тоже родила от Роя.

Не от Айка. Айк просто пустил их бесплатно жить на задах своей мастерской. За это, когда Роя рядом нет, он играет роль Нивиного кавалера.

Перри отца ненавидит. Когда тот остается ночевать, уходит спать на крышу. Именно поэтому, а не потому, что в доме слишком жарко.

А еще Марджи сообщила мне нечто такое, о чем не знает сам Перри: когда он думает, что ворует, во многих случаях так думает только он сам. Многие торговцы в центре города в курсе его трудностей («Я ведь не умею держать язык за зубами», – похохатывает Марджи) и, когда парень тянется за очередным лимоном, блокнотом или куском мыла, предпочитают смотреть в другую сторону.

Естественно, Марджи, как и я, догадалась, кто умыкнул голубое покрывало, сразу, как только услышала о происшествии.

ДДС – 8.

15 декабря

Бедные мои пальчики. Весь день вчера писала от руки приглашения. В список гостей вошли практически все, кого мне случалось упоминать в этом бесконечном письме к тебе. Если они явятся в полном составе, то в палатку не поместятся. Слава богу, этого не произойдет – но зачем тогда мне столько кругляшей с солнечными лучами?

Приглашение звучит так:

ПРИХОДИТЕ НА ПРАЗДНИК

В ЧЕСТЬ ЗИМНЕГО СОЛНЦЕСТОЯНИЯ!

Сбор на углу ш. № 113 и Раппс-Дэм-роуд

21 декабря

До рассвета!

От предложенного Перри тогда, на крыше, названия «Солнцестар» я решила отказаться. Кто я такая, чтобы переименовывать природные явления?

ДДС – 6.

17 декабря

Большую часть последних двух дней я посвятила доставке приглашений. Эльвина с Пусей помогали. И папа тоже – на своем молоковозе.

Когда на кладбище я вручала приглашение Чарли, он прочитал его, вернул мне и сказал: «Мне надо быть здесь». Я засунула бумажку ему в карман. Нагнулась, не слезая с велосипеда, и поцеловала старика в щеку. Потом снова нырнула к нему в карман, достала слуховой аппарат, приладила его и шепнула Чарли в самое ухо:

– В тот день она будет ждать вас не здесь. А там.

Когда я отвезла последние приглашения, почти стемнело. Но я все же свернула к утесу с видом на старый сталелитейный завод, откуда, согласно легенде, прыгнула навстречу гибели ленапская дева. Шепотом попросив прощения у Перри за нарушение собственной заповеди «не сорить», оставила ей приглашение прямо на земле и покатила домой.

ДДС – 4.

18 декабря

Весь день старалась держаться подальше от людей. Чем ближе заветная дата, тем сильнее мне хочется побыть одной, сосредоточиться. Я сочинила песню под аккомпанемент укулеле. Точнее, решила просто время от времени перебирать струны – никакого бренчания. Еще я готовлю танец. Сделала венок из ягод паслена – первый луч солнца должен упасть прямо внутрь него. Набросала слова для выступления.

А все-таки чувствую: чего-то не хватает. Что-то я упускаю.

Единственный человек, от визита к которому я сейчас удерживаюсь с трудом, – это Бетти Лу. Просто умираю, как хочу узнать, пойдет ли она на праздник солнцестояния, покинет ли свое жилище в первый раз за девять лет? Но не хочу давить. Если появится – то пусть уж только по доброй воле.

Стараюсь не думать о том, что сегодня снег пошел в Чикаго.

ДДС – 3.

19 декабря

Боюсь, что может не прийти никто. Ну как никто? В Эльвине с Пусей я уверена. И в своих родителях. И в Марджи. И в Корице. А вот во всех остальных – не особенно.

Репетировала песню.

И танец.

И речь.

Снег уже в Питсбурге.

ДДС – 2.

20 декабря

Если не считать установки палатки, я рассчитывала посвятить день по большей части уединению и созерцанию, необходимым для спокойной подготовки духа к великому событию.

Однако вышло иначе.

Поскольку наступил очередной четверг, мама, как обычно, перед рассветом поплелась по лестнице вниз, на сей раз бормоча: «Ну, вот и последний раз…» Действительно: в последний раз уселась она в кресло-качалку наблюдать, как я удаляюсь по коридору из фонарей у домов к Календарному холму.

Этой безлунной пасмурной ночью поле освещал только мой фонарик. В последний раз я протянула веревку от колышка для крокета и вкопала последнюю метку. Печальный сумеречный свет пробился сквозь тучи, но солнце, конечно, не показалось. Подумать только, его лучи преодолели путь в 150 миллионов километров только для того, чтобы перед самым финишем наткнуться на непреодолимую завесу облаков над каким-то холмом на планете Земля. Таким образом, моя итоговая – и главная – вешка установлена приблизительно, не идеально. Мне оставалось только пристально всмотреться в длинную дугу других таких же, вбитых с июля по декабрь, и как можно точнее установить конечную.

Ненавижу прибегать к догадкам. Если мой расчет окажется неверен, все пойдет прахом… У нас получилось что-то вроде камеры-обскуры для непрямого наблюдения затмений. Свет восходящего солнца – ну пожалуйста, пожалуйста, пусть его будет завтра видно! – упадет на переднюю сторону палатки из «Черной кости», ворвется в нее через маленькое круглое отверстие и рассеется по ней золотыми «зайчиками». А основной луч падет – вот он, миг солнцестояния! – на заднюю внутреннюю (также черную) сторону нашего сооружения, причем надо надеяться, что как раз в центр пасленового венка. Но! Если выравнивание по линии отверстие – палатка – задний «фон» рассчитано неправильно, то луч промахнется и улетит в дальние дали за шоссе № 113, а мы внутри останемся созерцать глухую черную материю.

Я, как обычно, села на землю, закрыла глаза, но вопрос погоды и расположения меток никак не шел у меня из головы. Голова была пуста, словно ее пропылесосили. А когда в конце концов я сдалась и открыла глаза, на мои повернутые к небу ладони падали первые снежинки. Я торопливо обернулась на запад, чтобы послать тебе свое еженедельное мысленное сообщение, свой вопрос, но была так расстроена, что, боюсь, оно оказалось нечетким.

Вот тебе и созерцание.

Папа сегодня развез молоко пораньше, и к середине дня я вернулась на холм, чтобы помочь ему ставить палатку. Снег уже напа́дал нам по щиколотку. Обугленное пепелище дома ван Бюренов на краю поля белело на глазах.

Мы притоптали снег в нужном месте и выдолбили четыре ямки для шестов. Отец воспользовался для этой цели тяжелым молотком и стамеской. Потом мы выкопали колышек для крокета и в точности на той линии, где он стоял, развернули заднюю сторону палатки.

Состояла она из пяти полотнищ «Черной кости» – четырех «стен» и «крыши». Все – тяжелые и абсолютно светонепроницаемые. По краям мама свернула ткань вдвое, чтобы не порвалась, и укрепила отверстия для шестов и веревок латунными кольцами. Даже не знаю, как ее швейное оборудование справилось с этим.

Что касается меня, то мне самостоятельно и бутерброд трудно соорудить, не то что палатку, поэтому роль угрюмого чернорабочего, молча исполняющего указания отца, пришлась мне по душе. К тому же работа отвлекала меня от мыслей о снеге, падавшем все гуще, все беспросветнее, и не давала зарыдать от обиды.

– Это временно, – все приговаривал папа. – К завтрашнему дню прояснится.

Но мне не верилось.

Я тщательно выбрала место на передней, обращенной к востоку стороне палатки – как раз над сегодняшней вешкой. Затем, обведя картонку, вырезанную заблаговременно дома, желтым фломастером нарисовала на «Черной кости» круг. Маленький такой кружок, диаметром с мяч для гольфа, не более. Папа вырезал отверстие и обернул края каким-то полиэтиленом, чтобы они не обтрепались. Чем они ровнее, тем четче будет солнечный луч…

Мне оставалось только вытащить шпатели. Они свою службу сослужили. Привели нас к цели.

Уже темнело, когда мы забрались в молоковоз и пустились в краткий путь до дома. На подъездной дорожке папа сказал: «Ты иди домой, а я снег поубираю». Мне это показалось странным, ведь он всегда подшучивает над соседом, мистером Кантелло: мол, глупо начинать расчищать снег, пока он еще идет. Но спорить не было настроения.

Едва открыв дверь, я ощутила аромат, который не спутаю никогда и ни с каким другим, – аромат вишневого трубочного табака. С криком: «Арчи!» побежала на свет кухонной лампы. И правда – он сидел за столом рядом с мамой, и они оба с усмешкой глядели на меня. Я крепко сжала гостя в объятиях и не отпускала, пока тот не запросил пощады. Мои до поры сдерживаемые эмоции по поводу завтрашнего мероприятия внезапно пролились слезами радости. Я зарылась носом в белую бороду, которую он отрастил, – для тебя-то это, конечно, не новость.

Арчи сказал, что давно уже решил посетить «мое» солнцестояние. Родители связались с ним втайне от меня, чтобы не испортить сюрприз. Первое, на что он обратил внимание, – это что я больше не ношу костяную подвеску, как полагается верному члену Ордена Каменной Кости. Я оправдалась тем, что пожертвовала ее на доброе первоапрельское дело.

– Ладно, отправлю тебе новую, – сказал Арчи и сжал мою ладонь. – Сеньор Сагуаро шлет тебе наилучшие пожелания.

Мое затянувшееся смутное волнение, связанное с теми «кактусовыми» снами, наконец рассеялось.

Мы долго сидели на кухне. Какое-то время родители оставались с нами, потом ушли спать. Корица зигзагами побродила по столу, сунула нос в табачный кисет, а потом свернулась калачиком на салфетке и тоже уснула.

Арчи очень понравилось, что на кухонной стене нет часов.

– Вот такой дом мне по душе, – заметил он. – Ты ведь меня знаешь, я живу где-то в каменноугольном периоде.

И гость метнул свои наручные часы в мусорную корзину. Потом он стал рассказывать, что за время моего отсутствия произошло интересного в Майке. К примеру, про Бал Фукьерий минувшей весной.

– Они прошествовали в твоем баннихопе[47] от теннисного корта до поля для гольфа. Но говорят – без тебя вышло не так. Твое выступление успело превратиться в легенду.

Я пошевелила пальцами и произнесла замогильным голосом:

– У-у-у-ух… Таинственная девица появляется и исчезает без следа.

Арчи рассмеялся:

– Ну, не прибавляй таинственности. Позволь делать это мне.

Я мелодраматически заломила руки:

– Ах, профессор, когда речь заходит обо мне, говорите просто: «Что взять с чудаковатой старомодной девицы?»

Он накрыл мою руку своей, улыбнулся и кивнул:

– Я говорю о тебе чаще, чем ты думаешь, дорогая.

Он словно раскрывал передо мной дверь и приглашал войти, но я пока не была готова.

Мы всё говорили и говорили. Но в какой-то момент я почувствовала, что ровное течение беседы прервалось уже несколько секунд назад, а Арчи сидит, глядит на меня, и в глазах его словно пляшут чертенята.

– Что такое? – спрашиваю.

Он неторопливо набил трубку и вновь поджег вишневую смесь.

– На тебя это не похоже.

– Что именно? – растерялась я.

– Обманывать.

Как выразилась бы Бетти Лу, я пришла в недоумение.

– А?

– Ну, по твоим меркам это называется обманывать. – Арчи погладил спящую Корицу. – Если ты долго что-то утаиваешь.

Ох-ох-ох.

Я молча уставилась на него и замерла на целую вечность в пятикратном или шестикратном размере, если такое возможно. Затем доверительно пискнула:

– Я боюсь.

Он затянулся трубкой и выдохнул в клубах серого дыма два слова:

– Не надо.

Я набрала воздуха в легкие:

– Ладно, спрошу… Как там Лео?

От одной улыбки Арчи все мои страхи исчезли.

– С Лео… – произнес он, и один звук твоего имени на его губах привел меня в волнение, – …все нормально. О тебе он говорит чаще… чем об ископаемых! – Мы дружно похихикали. – Скучает по тебе. И… взрослеет. По некоторым признакам, в один прекрасный день он может даже стать достойным тебя.

Затем Арчи заговорил о том, что я уже знала от Дори Дилсон. О том, что вместе с ней вы ходили на Бал Фукьерий, но не как «жених и невеста», а как «старые друзья Старгерл». Что вы с ней, возможно, следующим летом съездите на день в Финикс и там поедите возле первого же серебристого фургончика, развозящего обеды[48], какой вам встретится на пути.

Я узнала, что ты как раз приехал домой на каникулы из колледжа. Подумываешь, по словам Арчи, избрать в качестве специальности дизайн. И еще, как говорит наш друг, бывают дни, когда ты просто не в силах отправиться на занятия без моего подарка – галстука с дикобразами.

Я жаждала все новых сведений о тебе. Я выжала из Арчи все, до последней капли, досуха – одна кожура осталась. Тогда он поднял руку и взмолился:

– Ладно уже, хватит об этом малом. Что там насчет завтра?

Я показала ему список гостей.

– Ого, – говорит, – остался хоть кто-то, кого ты не пригласила?

– Тут все, кого я знаю по именам, – пояснила я. – И кое-кто из тех, кого не знаю.

Арчи провел пальцем по списку:

– Пуся? Это твоя маленькая подружка?

– Лучшая подруга. Ей шесть лет.

Он кивнул, нисколько не удивившись. Я рассказала ему о Пусе, и об Эльвине, и о Бетти Лу, и о Чарли, и об Арнольде. Хотела было рассказать последние новости о нас с Перри, но струсила.

– Боюсь только, что никто не придет, – проговорила я. – Половина – потому что им наплевать, остальные испугаются метели, причем в их числе и само солнце. И даже если восход будет видно, луч, вероятно, промахнется, поскольку я могла ошибиться с последней меткой.

Арчи некоторое время смотрел на меня молча. Потом спросил:

– Это все?

Я кивнула.

Он покачал головой и усмехнулся.

– Большое спасибо за понимание, – сказала я и встала со стула.

– Куда ты? – спросил Арчи.

– На крыльцо. Проверю, как там снег.

– Не стоит.

Он произнес это так, что я невольно остановилась и снова села.

Он посмотрел на меня через стол.

– Суетливость тебе не к лицу. Я никогда не говорил тебе, что меня раздражает больше всего?

– Нет.

– Хозяева, которые наряжают своих домашних питомцев маленькими лордами Фаунтлероями[49] или там ковбоями, клоунами, балеринами… Как будто им недостаточно выглядеть просто собаками, кошками или черепахами. Рядить природу в человеческие костюмы… – он поперхнулся дымом, – фигня на палке!

– Фигня на палке?

– Чушь, бред, кощунство. Откуда взялось выражение – неизвестно.

Он впился в меня взглядом, словно желая, чтоб его слова проникли мне прямо в подкорку. Иногда до меня доходит с трудом, но тут, кажется, начало доходить. В общем, к тому времени, как я улеглась в постель, я почти успокоилась. Речи Арчи всегда так действовали на меня. Что могло быть лучше, чем сидеть на кухне и слушать его рассказы о тебе? Только видеть тебя самого с нами за этим столом. Впрочем, в настоящий момент даже это не было бы лучше, пожалуй. Тревога относительно погоды улетучилась. И я приняла важное решение насчет завтрашнего дня.

ДДС – 1.

23 декабря

Ну вот все и позади.

И в то же время никогда не будет позади.

Хотя прошло уже два утра. Ход времени нельзя остановить, верно?

Под звездным небом долгожданной ночи Арчи со мной и с Корицей отправился на холм – и небо было ясным! Снежные сугробы светились, словно сгустки лунного света. Родители уже ждали нас на месте. Мама веником стряхивала снег с крыши палатки («А то просела, это опасно!»), а папа разреза́л стены садовым ножом.

– Что ты делаешь?! – возопила я.

– Я нашел в кухне на столе твой список приглашенных, – отозвался он. – Засунуть их всех внутрь не представляется возможным.

Поэтому он решил разрезать обе боковые части полотнищ из «Черной кости» – чтобы взглядом «изнутри» могли насладиться и те, кто останется снаружи. Меня подмывало сказать: дай бог половина палатки заполнится, но я не стала.

Вспыхнула трубка Арчи – свет огня слился со светом Луны и снега.

– Сегодня тут читать можно, – заметил он.

– Но если ночь такая светлая, восход ведь смажется! – забеспокоилась я.

– Опять ты за свое, паникерша, – нахмурился Арчи.

– Ладно, извини. – Я шутливо шлепнула себя по руке.

Отец почти закончил делать «окна» на палатке, когда вдруг послышался пронзительный голосок: «Старгерл!»

Мне даже оборачиваться не пришлось.

– Пуся, – шепнула я Арчи.

По снегу к нам пробирались смутные силуэты. Два явно принадлежавшие взрослым, один из них тащил за собой санки. А на санках съежилась третья фигура – очевидно, Пуся, но как-то великовата она была для одной Пуси. Вскоре все разъяснилось: скрюченная композиция распалась, девочка ринулась ко мне по белому насту, а я вдруг ахнула, и на глаза навернулись слезы – догадалась, кому принадлежала вторая часть скорченной «скульптурной группы». Я бросилась навстречу Пусе, подхватила ее на руки, и вместе мы побежали к санкам. Из огромного свертка покрывал робко выглядывали два подсвеченных луной глаза.

– Это ты, Бетти Лу? – спросила я.

В ответ послышалось тоненькое дрожащее «да», сопровождаемое клубами пара.

– Что, Пуся ворвалась к тебе, вытащила из постели и заставила явиться сюда?

– Да.

– Хочешь обратно домой?

– Да.

– Не чувствуешь себя в безопасности?

– Нет.

Пуся зарылась лицом в сверток. До меня донесся ее приглушенный голос:

– Не бойся, Бетти Лу! Мы никому тебя в обиду не дадим!

– Пожалуйста, подвезите ее вон туда, – попросила я мистера и миссис Прингл, указав на нашу двустенную палатку. – Пусть займет лучшее место.

Они повезли санки дальше, а на краю поля тем временем, увязая в снегу, стали появляться новые и новые гости.

Пришли Эльвина с братом Томасом и родителями.

Арнольд с крыской Томом и мама Арнольда Рита. Том сидел у Арнольда в кармане пальто. Я задрала клапан своего такого же кармана, чтобы Корица могла познакомиться с собратом, и не успела оглянуться, как та уже шмыгнула к нему в «норку». Арнольд явно получал удовольствие от легкой щекотки от обоих зверьков, так что я решила пока оставить их «развлекаться».

Явился Айк, мастер по ремонту газонокосилок и велосипедов.

Наши соседи, освещавшие мне путь с крылец на Раппс-Дэм-роуд.

Репортер из «Утреннего ленапе».

Стайка мальчишек – мучителей Эльвины, в том числе и тот блондин, которого она побила на Кизиловом фестивале и чья фотография висит у нее на двери спальни.

Пчелки.

Марджи.

Чарли.

А за ним – какая-то пара, чей вид меня поначалу озадачил. Даже на расстоянии было заметно, что это люди очень пожилые. Они медленно ковыляли по снегу, тесно прижавшись друг к другу. Рассмотрев их, я подумала, что их лица мне как будто знакомы, а в следующую секунду уже догадалась. Конечно, Хаффелмейеры с папиного «молочного пути»: 1 кварта пахты, 1 кварта шок. молока. На большей части фотографий в столовой они выглядели намного моложе. И вот пожалуйста – сошли к нам со страниц семейного альбома. Увидев меня, старики пошли прямо навстречу. Я глядела на них сверху вниз – с вершины холма.

– Так это все ваша задумка? – спросил мистер Хаффелмейер.

– Да. Я – ответственная за солнцестояние. И за молочные продукты, кстати, тоже. Мой отец развозит их на своем грузовике. – Тут я указала рукой прямо на них. – По пятницам. Адрес: Уайт-хорс-роуд, 214. Одна пахта, одно шоколадное.

– Благослови вас Господь, – сказала миссис Хаффелмейер.

– Можно вас кое о чем спросить? – поинтересовалась я. – Я над этим гадаю уже много месяцев.

– Конечно, выкладывайте, о чем? – кивнул мистер Хаффелмейер.

– Кому пахта, а кому шоколадное молоко?

Они расхохотались очень бурно – даже не думала, что люди их возраста способны так смеяться без вреда для здоровья.

– И то, и другое – нам обоим, – пояснила миссис Хаффелмейер. – Мы их смешиваем. Это наше любимое лакомство. Кутить так кутить! – Она задорно покрутила пальцем в воздухе.

– От всей души благодарим за добрые услуги вас и вашего отца, – добавил ее муж.

– Нет, – возразила я. – Это вам спасибо. За то, что даете возможность заходить в ваш дом. За доверие.

Я вытянула руку для пожатия, но они ее не приняли – ведь к такой ситуации подходят только долгие, сердечные объятия. Потом я устроила их рядом с Бетти Лу.

А сама все высматривала Перри. Почему же его нигде не видно? Толпа с каждой минутой росла. Папа оказался прав – народ уже выплескивался из пространства палатки наружу. Возможно, я чем-то обидела парня неделю назад, когда мы встретились на улице? Или злится из-за моей реакции на татуировку Пуси? Или больше не желает тратить время на девушек, которые не желают становиться пчелками?

Небо на востоке уже окрасилось жемчужно-серым, когда я вдруг заметила приближающиеся фары полицейской машины и кинулась через поле встретить стража порядка на полпути.

– Вы здесь главная? – поинтересовался он.

– Видимо, да.

– А что здесь, собственно, происходит? – Он через мое плечо оглядел толпу.

– Зимнее солнцестояние, – отвечаю. – Мы встречаем рассвет.

Полицейский пристально посмотрел на меня.

– Привет, Майк, – раздался у меня за спиной голос Марджи.

– Привет, Марджи, – кивнул он.

– Что-то не так?

– У вас тут публичное собрание? А как насчет разрешения?

Марджи рассмеялась.

– Это же не демонстрация. Никто не нарушает порядка. Мы просто собрались полюбоваться первым солнечным лучом, Майк. Лучом. – Она взяла полицейского под руку и медленно повела к его машине. – Давай-ка лучше вырубай фары и присоединяйся к нам.

На этом все вопросы с законом были урегулированы.

И вот тогда я увидела Перри – Перри с укутанной в голубое покрывало крошкой Клариссой и их матерью Нивой. Легкий туман в преддверии восхода уже плыл над кронами деревьев.

– Скорее! – позвала я. – Вы чуть не опоздали.

И едва ли не силой потащила их за собой в первый ряд, к Хаффелмейерам.

А людской поток не прекращался. Многих лиц я раньше никогда и не видела.

Эльвина с Пусей без устали раздавали всем и каждому желтые кругляши в форме солнышка с лучами. Количество гостей к этому времени значительно превысило предусмотренное списком – и, соответственно, значки должны были закончиться, но нет! У меня в голове тогда мелькнула мысль о чуде умножения хлебов и рыб, но позднее я узнала, что Эльвина за свои деньги купила еще желтого пенопласта и наделала кругляшей.

– Ты такая тупица, – презрительно заявила она, – а я вот не сомневалось, что соберется куча народа.

Однако время пришло. По утоптанному снегу я прошла к нашему сборищу. Встала у переднего края палатки с внутренней стороны. Все взгляды были направлены на меня и круглое отверстие в полотнище, за которым виднелся восточный горизонт. Тогда я двинулась к задней «стенке» – толпа расступилась. Просто удивительно, что на мой призыв откликнулось столько людей. Ведь в приглашениях не содержалось никаких уговоров и даже пояснений. Насколько я понимаю, за исключением Перри, Арчи и еще нескольких человек, никто вообще ничего не знал об астрономических расчетах, приведших нас сюда в это утро. Но вот пожалуйста – все они здесь. И заметьте – я это утверждаю! – не только они, но и те, другие тоже: ленапская девушка и парень, которого она любила, и Грейс – жена Чарли, и многие, многие иные, невидимые для камер и фотоаппаратов. Столько гостей – почему, что ими двигало?..

Я встала перед задней стенкой. Некоторые из собравшихся по-прежнему смотрели в другую сторону, на восток, так что пришлось позвать:

– Обернитесь сюда! То отверстие сожмет первый свет новой зимы в лучик, который упадет… – тут я набрала воздуха в легкие и показала:…вот сюда.

Затем сделала шаг в сторону – и всё. Минувшей ночью, после разговора с Арчи, я решила не устраивать вообще никаких представлений и церемоний. Не надевать никакой специальной одежды. Не петь. Не танцевать. Уже готовое стихотворение порвала. Пасленовый венок и укулеле оставила дома. Не наряжать крысу в собачку. Пусть природа говорит сама за себя.

Прокручивая опять и опять в голове события того утра, я даже не могу решить, что стало для меня самым ярким, самым захватывающим моментом – сам восход или то, что ему предшествовало. Я тихонько стояла у края палатки рядом с Арчи. Прямо передо мной располагались санки Бетти Лу. Никогда раньше не думала, что огромная толпа может хранить такую звенящую тишину. В ней не просто отсутствовали звуки. Она была наполнена ощущением чего-то грандиозного. Предвкушением. Благоговением. Все вместе мы созерцали голую стену палатки – словно занавес, который вот-вот должен подняться, открывая нам сцену, – а на самом деле сам должен стать сценой; мы смотрели, ожидали – и такого порыва чистого ожидания мне никогда прежде не приходилось переживать. Мига, когда это случилось, я вовсе не ощутила. Просто – вот, его еще не было, а теперь он тут: длинный тонкий «стебелек» света толщиной с Пусино запястье, тоненький золотой дар светила, преодолевший на своем пути 150 миллионов километров для того, чтобы порадовать нас идеальным сверкающим кругом на полотнище из «Черной кости». Позади меня раздались восхищенно-приглушенные «ахи». Очертания сияющего кольца расплылись, потому что мои глаза наполнились слезами.

– Ох ты, боже мой, – всхлипнул чей-то голос.

– Как прекрасно! – тихо воскликнул другой.

Многим из нас достаточно было просто руку протянуть, чтобы дотронуться до золотого стебля. Но никто не осмелился.

Я почувствовала какой-то рывок. Это Бетти Лу, развернувшись назад, схватила меня за руку и потянула к себе. Я наклонилась.

– Спасибо, – прошептала она. Арчи взял меня за другую руку.

По другую от нас сторону луча возникло какое-то движение. Это Перри сделал шаг вбок и стал тянуть к нему маленькую сестренку – до тех пор пока краешек голубого одеяла не разрезал золотую линию. А парень все продвигал крошечное тельце вперед, и наконец кругляш с солнечными лучиками, приколотый к тому же одеяльцу, наложился в точности на круг света. Они совпали идеально. И дитя, широко распахнутыми глазенками взирая на толпу, казалось, понимало: происходит нечто исключительное. Перри немного подержал Клариссу в этом положении, украдкой посмотрел на меня, кивнул, улыбнулся и возвратился с драгоценным свертком на свое место.

Затем лучик начал расслаиваться, а солнце, поднявшись над горизонтом, залило мир ярким светом. Но люди все стояли, не двигаясь, и наблюдали, как золотой круг бледнеет и расплывается по полотнищу «Черной кости». «Как после фильма, такого захватывающего, что публика не расходится, а сидит и в немом восторге взирает на бегущие титры даже после того, как включили электрические огни», – подумала я. Простая и обычная фраза «Наступил новый день» словно вдруг обрела особенный смысл.

Спустя какое-то время аудитория все же начала потихоньку распадаться на отдельные группы и рассасываться в направлении своих машин и велосипедов. Иногда тут и там раздавались шепотки, но не слишком часто. Многие прикладывали платки к глазам. Меня обняла миссис Хаффелмейер. А также Чарли и многие другие. Пуся с Эльвиной немного попререкались из-за оставшихся солнышек-кругляшей. Затем мой взгляд обнаружил старшую девочку уже по другую сторону заснеженного поля. Она шла за светловолосым мальчиком. Протянула руку и… Только не это! – мысленно вздохнула я, но в следующую секунду расплылась в улыбке. Она не ударила его, а только легонько дотронулась до плеча и резко убрала руку. Эльвина исполнила ритуал Ку. Парень обернулся посмотреть, что случилось, но выражения его лица мне не было видно.

– Смотри, Старгерл! – позвала меня Пуся.

На ручках у нее покоилась маленькая Кларисса. Перри посматривал на них с беспокойством, но Нива широко и блаженно улыбалась, держа под руку Айка.

– Теперь ты! – взвизгнула Пуся и кинулась ко мне.

– Стой на месте! – крикнула я.

Клариссин брат дернулся за ней, но я подоспела первой и перехватила дитя. И никогда в жизни мне не приходилось видеть выражения такой глубокой благодарности на человеческом лице, как в тот момент у Перри. Я немного поболтала с Клариссой, мы познакомились поближе и договорились скоро увидеться вновь. Потом они всей семьей удалились. Ко мне еще подходила мама Арнольда Рита – вернуть Корицу. В общем, когда я опять огляделась вокруг, никого на холме уже не осталось, кроме Арчи, моих родителей и Пуси.

Нет в мире вида более печального, жалкого и бесполезного, чем истекший календарь. Папа стал вытаскивать из земли палаточные шесты и сматывать веревки. Мама подошла ко мне, широко распахнув руки.

– Господи, ты у меня такая молодец!

Она обвила меня руками, и я не выдержала. Разрыдалась. И сама этому удивилась. Я не чувствовала, как подкатывают слезы. А теперь не могла остановить их, они лились и лились сплошным потоком. И, что занятно, никто не стал меня успокаивать. «Отлепившись» от мамы, я побрела по снегу в поле и все плакала, плакала. Но не успела я уйти далеко, как в руку мне скользнула детская ладошка. Пуся, конечно, еще слишком мала и не могла понять, что со мной творится (господи, я и сама этого не понимала!), но все же как-то ощущалось: мы с ней на одной волне. Она молчала, просто шла рядом вперед, к линии горизонта на западе, туда, где солнце должно окончить свое сегодняшнее короткое путешествие. Когда мы повернули назад, полотнища из «Черной кости» были уже свернуты. Последний шест от палатки упал на наших глазах.

24 декабря

Арчи сегодня уехал домой. Не хотел оставлять сеньора Сагуаро в одиночестве на Рождество.

Вчера мы опять проговорили допоздна. Где-то на третьей трубке с вишневым табаком он сказал:

– Знаешь, отчего ты тогда заплакала?

– И да, и нет.

– То есть по многим причинам?

– Да.

– Но у одной из этих причин…

– Да.

– …есть имя.

Я подняла на него глаза:

– Да.

Арчи извлек из кармана рубашки небольшой согнутый конверт:

– Это он просил меня передать тебе. Он все знал о твоем солнцестоянии – от меня и твоей подружки Дори Дилсон. И просил вручить тебе письмо, только когда все закончится. Не хотел, чтобы ты отвлекалась. Может, это и неправильно, но я решил сделать так, как он велел.

Профессор пожал плечами и сунул мне конверт.

Я уже собиралась рывком вскрыть его, но побоялась разорвать и само письмо. Так что вооружилась острым столовым ножом. Но и тут не доверилась себе – протянула нож с конвертом Арчи:

– Можешь ты? Только осторожно.

Он аккуратно надрезал конверт и вернул мне. У меня дрожали руки. Внутри оказался один-единственный листок бумаги, белый, маленький, сложенный вчетверо – так складывают письма маленькие дети. На нем заглавными печатными буквами, ярко-синим жирным маркером было выведено одно слово:

«ДА».

Мое сердце взмыло к небесам. Значит, ты все-таки слышал меня, милый, о, мой милый Лео! Слышал, как каждый четверг на рассвете, сидя, обернувшись к западу, с закрытыми глазами на Календарном холме, я отправляю тебе свой сигнал, свой вопрос: Встретимся ли мы когда-нибудь снова?

Ты получил его. Я знала, я чувствовала – не можешь не получить. И вот ты ответил.

– О, нет, только не начинай опять, – взмолился Арчи, но в шутку.

Ведь он видел, что теперь из моих глаз текут слезы радости. Я рассмеялась и описала ему весь свой ритуал. Корица тем временем подгрызала края твоего «ДА».

2 января

И Рождество, и Новый год на сей раз промелькнули для меня незаметно, как в тумане. Сам догадайся почему.

В последние дни я постоянно грежу наяву. Совершаю длинные прогулки и поездки на велосипеде. Еще один, последний, раз ходила на холм. Теперь он выглядит обыкновенным. Ничем не примечательное поле на ничем не примечательной возвышенности. Постояла на вершине – там, где был вкопан крокетный колышек. Попыталась заново пережить волшебство того утра, но не получилось. Зато я ощутила нечто иное – незримое присутствие людей, пришедших тогда. И внезапную привязанность к ним. Я до сих повсюду в городе встречаю их с кругляшами в форме солнца на куртках и пальто. Марджи заказала еще партию таких же и выдает по одному каждому, кто заказывает дюжину пончиков.

Ничего у нас не изменилось, и при этом изменилось все – в некотором труднообъяснимом смысле. Пуся по пять раз на дню умоляет позволить ей разрезать меня пополам – ей на Рождество подарили набор фокусника. Эльвине исполнилось двенадцать. Я преподнесла ей на день рождения куклу. Мама сшила для этой куклы два наряда – вечернее платье и каратистское кимоно. Арнольд все так же ежедневно шаркает взад-вперед по городу в надежде, что его найдут. Чарли в красно-желтом клетчатом шарфе сидит и разговаривает с Грейс.

Бетти Лу в первую неделю после солнцестояния соглашалась покинуть свой дом, только если кто-нибудь выкатывал ее на санках или на тележке. Но первого января мы с Пусей взяли ее под руки и «прогуляли» пешком вокруг квартала. А сегодня утром она позвонила мне и взволнованным голосом сообщила:

– Я только что дошла до почтового ящика! Сама!

Перри катает в коляске свою сестренку. Иногда это делаю я. Да-да, меня произвели в старшие няни и называют тетя Старгерл. А пончиковая «У Марджи» для Клариссы теперь как второй дом – тем более что со следующей недели Нива снова выходит туда на работу.

Да, про Корицу-то я и забыла. Видимо, у Арнольда в кармане атмосфера благоприятствует зачатию. Мне звонила Рита, его мама. Том, вопреки своему имени, оказался девочкой и ждет потомства… а Корица, стало быть, – мальчиком. И она-он станет папой!

А в моей повозке счастья лежат семнадцать камешков, и не похоже, чтобы хоть один пришлось вынимать.

День проходит за днем, уже двенадцать миновало с тех пор, как солнце начало свой путь обратно к лету. Самые обычные дни, обычная обстановка. Обычная, нормальная, повседневная жизнь – и в то же время все стало таким особенным, что даже самые тривиальные события и действия кажутся посыпанными блестками. Как будто искры от золотого луча навеки пристали к каждому, кто тем утром спустился с Календарного холма.

Стоя в последний раз на холме, я приняла решение: да, надо отправить тебе это самое длинное в истории мира письмо. Ведь теперь я точно знаю, что и ты присутствовал на празднике, точно так же как ленапская дева и Грейс, жена Чарли. Твой ответ отозвался во мне словно новым восходом, моим личным солнцестоянием. Рассветом новой эпохи, которую я буду проживать здесь и сейчас, день за днем, как говорит Бетти Лу. На крыльях этой великой тайны я взмою в грядущее и не оглянусь. Конечно, я люблю Арнольда, но все это время была слишком похожа на него. У нас, у «Арнольдов», сердца томятся по минувшему. Мы жаждем быть найденными и надеемся, что те, кто нас ищут, не отчаются и не разойдутся по домам. Но я больше не жажду быть найденной, Лео. Не иди за мной! Давай просто останемся там, где мы есть, и теми, кто мы есть, – это будет изумительно. Ты останешься собой, а я – собой, сегодня, и снова сегодня, и снова сегодня, каждый новый день. А в том, что касается «завтра», положимся на будущее. Пусть звезды сверху наблюдают наши пути. Будем двигаться каждый по собственной орбите и надеяться, что однажды они пересекутся. Пусть наша встреча будет не случайностью, а счастливым воссоединением судеб!

Люблю, люблю и еще раз люблю,

1

Персонаж американской детской юмористической программы «Маппет-шоу», очаровательная свинка со взбалмошным характером. (Здесь и далее – примечания переводчика, если не указано иное.)

2

Водоплавающая птица семейства утиных.

3

Боязнь открытых пространств, дверей и людных мест.

4

Mucho (исп.) – здесь: «весьма».

5

Сыч-эльф, или кактусовый сыч (Micrathene whitneyi), – вид мелких североамериканских сов.

6

Wawa – американская сеть круглосуточных продуктовых магазинов и заправочных станций.

7

4,55 литра.

8

0,95 литра.

9

Древовидное растение подсемейства агавовых.

10

Одно из самоназваний делаваров.

11

Красочные праздники с парадами, приуроченные к началу цветения кизила, проходят во многих штатах США.

12

Little League – в США бейсбольная лига для мальчиков и девочек 8—12 лет.

13

Избирается из самых красивых девушек на фестивале.

14

Вид мягкой карамели, закрученной в рулон, выпускается в США с конца XIX в.

15

Международный клуб для предпринимателей и представителей свободных профессий.

16

Объединение слов «тофу» (японский соевый «творог») и «индейка» – блюдо из соевого заменителя индюшатины.

17

Американский духовой музыкальный инструмент.

18

Дарт Вейдер – главный отрицательный персонаж «Звездных войн», жестокий и хитрый предводитель Галактической императорской армии.

19

Герой книги для детей «История Бабара, маленького слоненка» французского писателя Жана де Брюноффа.

20

День независимости США.

21

Всеамериканская организация ветеранов войн, основана в 1919 г.

22

Американская поэтесса (1935–2019), лауреат Пулицеровской премии.

23

«Ondine», пьеса Жана Жироду (1938).

24

«Златовласка и три медведя» – западный вариант сказки о Маше и медведях.

25

Мазь с антибиотиком для оказания первой помощи.

26

В американском футболе игроки выступают в шлемах.

27

G.I.Joe – американская серия игрушечных солдатиков разных родов войск.

28

Метательное приспособление для ловли скота.

29

Rice Krispies – сухие завтраки, хрустящий воздушный рис с витаминными добавками.

30

«Царица ночи» (Queen of the Night) – в США расхожее название лунных кактусов.

31

Распространенное название многих городов США.

32

Barry Manilow – американский эстрадный певец.

33

Paul Bunyan – вымышленный дровосек-гигант, персонаж американского фольклора.

34

Piercing Pagoda – американская сеть салонов пирсинга и красоты.

35

Auntie Anne’s – сеть американских закусочных, торгующих кренделями.

36

The Nutty Professor – голливудский фильм 1996 г.

37

The Cheesecake Factory – сеть американских ресторанов быстрого питания.

38

The Pirates of Penzance – английская комедийная опера А. Салливана и У. Гилберта (1879).

39

People’s Light&Theatre – реальная театральная компания в округе Честер, штат Пенсильвания, США.

40

«Моя вина», «виноват» (лат.).

41

Здесь: «поймал на чем-то», «хорошо парировал удар» (фр.).

42

Имеется в виду французское восклицание в значении: «Кто, я?!» Мисс Пигги – персонаж телепрограммы «Маппет-шоу».

43

Timeshare – право одного из владельцев собственности на использование самой собственности в отведенное ему время.

44

«Дева в беде» – литературный сюжет: прекрасная девушка, терзаемая злодеем, ждет рыцаря, который должен ее освободить.

45

«Что бы ни было, будь, что будет» (исп.).

46

Город в штате Пенсильвания.

47

Коллективный танец наподобие «змейки», придуманный в Сан-Франциско в 1952 г. Старгерл завлекает в него одноклассников в первой книге – см. «Stargirl. Звездная девочка».

48

В книге «Старгерл. Звездная девочка» Старгерл мечтает водить такой фургончик, когда вырастет.

49

Персонаж детского романа Фрэнсис Ходжсон Бернетт (1886), которого одевали с необыкновенным изяществом.

Content

Джерри Спинелли
С любовью, Старгерл

Поход: Вечность у груды камней

Поход: Шлепанье «У Марджи»

Поход: Прыжок девы

Поход: Часы стоят по кругу циферблата,

1