Сара Зарр

Джем и Дикси

Sara Zarr

Gem & Dixie

Copyright © 20017 by Sara Zarr

© Митина А. А., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2019

* * *

Для моей сестры Лиз, которая научила меня играть в побег

Я очень хорошо помню, как мы играли вместе, когда были маленькими. Закрыв глаза, я могу представить все так четко, словно это было еще вчера. Словно это вот-вот произойдет снова, прямо сейчас.

– Куда мы отправимся на этот раз? – спросит меня маленькая Дикси.

– В лес, – отвечу я, – или в космос.

Она никогда не задает лишних вопросов.

– Нам нужно взять с собой сухой паек.

– Паек? Что это?

– Еда, вода, жвачка и много других штук.

Мы вместе приготовим сэндвичи с маслом и джемом – те, что делают на мягком белом хлебе. Если дома будут шоколадные чипсы, мы добавим и их. Придется прижать куски хлеба покрепче друг к другу, чтобы шоколадные кусочки не вывалились. Потом я возьму ее на руки, приподняв, чтобы сестра могла дотянуться до кухонной раковины и наполнить водой нашу бутылку. Завернув все в пляжное полотенце, мы сложим наш нехитрый багаж в импровизированную корзину для пикника – бумажный пакет из магазина продуктов, на котором я неаккуратно нарисую зеленым маркером сеточку. Мы наденем наши куртки и ботинки, и я, закрыв сестре глаза, поведу ее за собой. Мы долго будем петлять по квартире, из комнаты в комнату, из коридора в коридор, и только потом, немного покружив сестру на месте, я наконец произнесу: «Мы пришли. Открывай глаза, Дикси». И приключение начнется.

Конечно, мы обе знаем, что мы вовсе не в космосе и не в Нарнии. Куда бы ни заводили нас путешествия, мы всегда остаемся здесь, в нашей проклятой квартире. Но каждый раз происходит маленькое чудо. Оно произойдет и на этот раз: ее глаза распахнутся – огромные, удивленные, сияющие. Поверившие в созданную мной сказку. А я снова замру, пораженная тем, как легко сестра погрузилась в мою фантазию. Дикси умеет играть.

Едва открыв глаза, она, как обычно, начнет носиться вверх и вниз по лестнице, до коридора и обратно, снова и снова.

– Эй, мы же в космосе, – одерну я ее, – в космосе не бегают, это невозможно.

– А я могу.

– Ну, хорошо. Тогда бегай очень медленно. Помни, здесь нет гравитации.

Сестра затормозит на полпути, пытаясь заставить руки и ноги двигаться плавно, словно в замедленной съемке.

Но рано или поздно эта игра ей наскучит. Дикси устанет, вспотеет в своей теплой куртке и попросится домой.

– Мы не можем вернуться домой, Дикси. Мы никогда туда не вернемся.

Я уже не могу вспомнить, когда именно эта фраза стала частью игры.

Услышав меня, Дикси замрет как вкопанная:

– А как же мама и папа?

– Не переживай. Мы оставим им записку.

Мы расстелем полотенце прямо на полу в гостиной. Если я снова забуду мелки или маркеры, придется бежать за ними в нашу комнату, пока сестра не видит. В записке будет только рисунок – наши фигурки, улетающие на Луну и машущие оттуда родителям. А Дикси, должно быть, снова нарисует над нашими головами нимбы из звезд, как ей всегда нравилось.

Я очень хорошо помню все это – каждую мелочь, каждую деталь. Сестра часто играла со мной, наивно верила всем моим выдумкам, делала все, что я скажу, лишь бы сделать наше приключение настоящим. Раньше мы проводили вместе намного больше времени, чем сейчас. И пусть это было давно, но я все еще помню ту маленькую Дикси. Дикси, которая так нуждалась в моей заботе. Дикси, которая помогала мне чувствовать себя самой сильной – единственной, кто может ее защитить.

1

Два доллара и двадцать пять центов – вот и все, что осталось в банке, которую мы с Дикси прятали в нашей комнате. Эта старая банка хранила отложенные на стирку деньги и отчетливый, стойкий запах маринада. Очередь за обедом движется медленно, и я, сунув руку в карман, снова и снова пересчитываю монетки кончиками пальцев, как пересчитывала и на уроке английского, и на психологии, и на граждановедении. Я считаю их снова и снова, боясь, что они вдруг окажутся ненастоящими, исчезнут, будто и не было. Как обычно исчезает все в моей жизни.

Мне не хватает семидесяти пяти центов, но я смиренно позволяю очереди нести меня дальше, вдоль рядов с едой. Это похоже на игру в русскую рулетку, с той лишь разницей, что на кону стоит обед. Может, у Луки из кафетерия найдется для меня семьдесят пять центов? А может, мне добавит кто-то из стоящих за мной ребят. Остается только надеяться, что среди них найдется тот, кто будет достаточно нетерпелив для того, чтобы осветить мой голодный день актом милосердия во имя продвижения очереди.

Тоскливо урчащий живот заставляет меня вспомнить батончик мюсли, проглоченный после урока испанского день назад. Больше я ничего не ела.

Я нетерпеливо переминаюсь на месте и оглядываюсь по сторонам. Прямо передо мной стоят девятиклассники – Денни Миллер и Адам Джонсон. Позади – Тримейн Альварадо и Кэти Плант. Тримейн играет в моей школьной команде по волейболу. Мы встречаемся взглядами на площадке, иногда сталкиваемся плечами при подаче. Она врезается в меня безмолвно, без извинений – ни единого намека на то, что Тримейн вообще замечает, что врезалась в человека. В живого, настоящего человека, у которого даже есть имя. Кэти же считала забавным называть меня Джим и других к этому подбила. Я не знаю, кто хуже: люди которые не знают, что у тебя есть имя, или те, которые намеренно его коверкают. Суть в том, что я в жизни не попрошу у этих двоих одолжить мне денег.

Не то чтобы мне хочется одалживать деньги. Но когда ты голоден, реально голоден, то стыд уходит на второй план. А упросить Денни и Адама легко, они до сих пор выглядят как семиклассники.

– Денни, – окликаю я.

Денни и Адам оборачиваются на меня почти синхронно. На лицах удивление. Их явно поразил сам факт того, что я знаю, как зовут одного из них. Я его знала, потому что они оба были в списках прошлого школьного концерта, который вывесили у кабинета школьного психолога. А я проводила там много времени. Я также знала, что Адам играет на кларнете, а Денни на трубе и у него даже есть сольная партия. Денни и Адам – два одинаково тщедушных парня с жидкими волосами и плохой кожей. Адам, правда, немного повыше. К слову, только это и помогает их различать.

– Можно мне занять семьдесят пять центов?

– У меня? – Денни, тот, что пониже, тычет в себя пальцем.

– Да у любого из вас.

Очередь снова продвигается, и запах равиоли с чесночным хлебом становится просто невыносимым. Мой голодный желудок болезненно сжимается.

– Я пользуюсь карточкой, – отвечает Денни.

– И я.

Они отворачиваются. Можно подумать, если родители завели им карточки для школьного кафе, то это мешает им носить с собой немного наличных.

Подавшись вперед, я склоняюсь к самому уху Денни:

– Ну, может, у тебя найдется хоть немного монет?

Он молча качает головой и отодвигается. Я задумалась, стоит ли рассказать об этом мистеру Бергстрому на нашей встрече сегодня, и если стоит, то как рассказать об этом так, чтобы выставить себя в лучшем свете.

Не оставляя надежды, я поворачиваюсь к Адаму:

– Ты ведь знаешь Дикси Тру?

Это срабатывает, как я и рассчитывала.

Адам оборачивается:

– Да, знаю.

– Она учится с нами на социологии, – добавляет Денни, – и на английском.

– Дикси – моя сестра.

Может быть, если они будут об этом знать, то я покажусь им интересной, а не странной.

Они обмениваются взглядами.

– Серьезно? Она твоя сестра?

Голос Денни срывается, переходя в смех. Адам лишь сдавленно хихикает.

– Не верите – спросите у нее сами.

Я знала, что они не спросят. Такие мальчишки, как они, – прыщавые, тайком играющие с экшн-фигурками – отваживаются только украдкой поглядывать на Дикси. Заговорить с ней им точно слабо.

Из кармана Денни наконец-то показывается смятый доллар.

– Вернешь мне завтра, договорились?

– Конечно, – киваю я.

Две минуты спустя на моем подносе уже красуются ароматная порция равиоли с чесночным хлебом, печального вида салат с парой сухариков и пакет молока. Стоящий на кассе Лука разочарованно качает головой:

– Я все видел, Джем.

Я молча протягиваю ему три доллара. Вздохнув, парень передвигается на табурет, шелестя рукавами школьной ветровки, и пробивает мой заказ.

– Я все им верну.

– А может, будет проще попросить родителей заполнить заявку на бесплатные обеды, раз у тебя вечно нет денег? Сколько еще тебе напоминать?

Я смотрю на потрескавшуюся, затертую желтую школьную эмблему на его груди – лев, потерявший половину гривы и треть морды в неравной схватке со временем.

– Хорошо.

– Хорошо – хорошо, – передразнил он, – ты всегда так говоришь, а потом я вижу, как ты выпрашиваешь четвертаки у этих несчастных девятиклассников в очереди. А осенью у тебя внезапно появляются деньги. Что происходит, Джем?

– Я же работаю каждое лето, у меня остается немного сбережений на осень.

Лука не знает, что я потеряла эту работу еще в январе.

– Вот твоя сдача.

– Но…

Я точно знаю, что завтрак стоит три доллара. Ровно столько я и заплатила.

– Твоя сдача, Джем, – с нажимом повторяет Лука и кладет в мою ладонь четыре четвертака.

– Это, должно быть, я?

Сегодня в кабинете мистера Бергстрома красуется новенькая доска. Взяв в руки маркер, он схематично рисует на ней фигуру человека – неровные палочки и такой же неловкий кружок. Тонкие ручки растопырены в разные стороны, ноги неестественно приподняты – нарисованный человечек явно летит вниз, свободно и одиноко. И ему не за что ухватиться.

– Что ж, художник из меня так себе, но ты угадала, Джем. Это ты.

Пара коротких взмахов маркером – и невидимый ветер взметает на маленькой головке пряди волос. Довольно хмыкнув, Бергстром щелкает колпачком.

– Ну что, похоже? Мне кажется, ты чувствуешь себя именно так. Я прав?

– Я не знаю.

Правда не знаю, точно ли я одинока в своем падении так же, как мой маленький аватар, но то, что в падении нарисованного человечка намного больше свободы, чем в моем сердце, кажется очевидным. Немного подумав, я поднимаюсь со своего места и протягиваю руку к маркеру. Пара штрихов – и вокруг фигурки появляется аккуратный квадрат. Коробка. Или клетка?

– Черт, это глупо.

Я стираю рисунок с доски одним движением тряпки.

– Тебе виднее, Джем, – улыбается Бергстром.

Эта непривычная, такая добрая и участливая улыбка на открытом и приятном лице психолога – единственное, что успокаивает меня на этом сеансе. Бергстром умеет смотреть на тебя так, что ты перестаешь чувствовать себя подопытным в лаборатории, как это было с прежним психологом. Да, Бергстром определенно лучше старого мистера Скарсгарда, имевшего привычку постоянно хмурить брови так, будто ни одно мое слово не имеет для него ни малейшего значения. Я уверена, что старик искренне пытался мне помочь, но выходило у него это, откровенно говоря, не очень.

Обычно мы виделись пару раз в неделю – либо в назначенное время, либо вот так, как сейчас: прямо посреди учебного дня. Эти сеансы стали для меня такими привычными, что мне сложно даже представить, как другие ученики умудряются проучиться весь семестр, даже всю среднюю школу, так и не попав в кабинет школьного психолога. Мне повезло значительно меньше: я загремела в этот кабинет еще на первом курсе. После одного инцидента на уроке алгебры мой учитель самолично отправил меня к Скарсгарду, и с тех пор я стала его постоянным посетителем. А теперь на смену ему пришел Бергстром.

– Что это за коробка? Это была именно коробка, верно?

Я молча пожимаю плечами.

– Кажется, я понимаю. Ты чувствуешь… – Он осекается, не завершив предложение, и задумчиво хмурит брови.

– Нет. Я всего лишь хочу сказать, что вы не можете просто взять и оставить меня в одиночестве там, – продолжаю я, ткнув маркером в сторону доски. – Вам придется нарисовать Дикси, маму, нашу квартиру и школу.

– Джем, ты сама говорила, что чувствуешь себя одиноко.

– Я знаю.

Опускаюсь на колени, сплетаю ладони в крепкий узел. Ногти до боли впиваются в кожу. Кабинет психолога вдруг кажется мне слишком маленьким, слишком душным. Покачав головой, я не могу выдавить из себя ни слова. Понятия не имею, как объяснить это чувство, это странное одиночество, которое я чувствую везде – в школе, дома, даже здесь. Я будто заперта в крошечной комнате, где не могу сделать ни шага, ни вдоха, как бы мне ни хотелось.

Бергстром молча смотрит на меня. В карих, немного маленьких для его округлого лица глазах загорается теплый огонек.

– Все в порядке, Джем, – произносит он. – Я знаю, что иногда бывает сложно подобрать нужные слова.

Мои ладони медленно разжимаются. Я делаю глубокий вдох.

– Что-то не так с мамой?

– Все в порядке.

– В порядке? В прошлый раз ты выглядела очень обеспокоенной, когда говорила о ней. И о Дикси.

Видимо, в прошлый раз я сболтнула лишнего. Мистер Бергстром умеет развязать мне язык, и я действительно много рассказываю ему. Конечно, это бесспорно помогает – просто сесть и выплеснуть все, что накопилось за неделю. Но ночью меня накрывает паника, и я мечусь в постели, не в силах заснуть от мысли, что я сказала слишком много. И все, что я так долго носила в своем сердце, больше мне не принадлежит.

– Вы сами попросили меня не переживать за них слишком сильно. Я пытаюсь.

– Что ж, вообще-то я сказал, что в идеале не ты должна волноваться за маму, а она за тебя. Но я прекрасно понимаю, что это проще сказать, чем сделать. Особенно в случае с Дикси, – улыбается Бергстром. – И я вижу, что ты все равно беспокоишься за них, Джем.

Ничего не ответив, я бросаю быстрый взгляд на часы.

– Мне нужно идти. Сегодня утром мой автобус опоздал, и теперь меня ждут на отработке.

– Ну хорошо, – кивнув, психолог откидывается на спинку стула. – Планировать новую встречу с тобой я не буду. Приходи сама, в любое время. Я всегда рад тебя видеть.

Наши сеансы всегда заканчивались этой короткой, простой, но такой теплой фразой. Он всегда рад меня видеть. И я знаю, что это действительно так.

К моему возвращению домой на город успевают опуститься сумерки. Из-за того что я была на отработке, я пропустила свой автобус и пришлось идти пешком. Холод, тьма и сырость Сиэтла ложатся на плечи одеялом, которое, кажется, весит целую тонну. Сейчас уже март, так что погода скоро улучшится и дни станут длиннее, нужно только подождать.

Из-за того что пришлось идти пешком, я лишилась своей послеобеденной сигареты на любимой скамье в парке. Сигарета всегда была моим тайным способом отвлечься и отдохнуть на пути домой. Без нее все идет наперекосяк.

Ворота, стоящие на страже нашего многоквартирного дома, приоткрываются, пропуская меня внутрь. Расклеенные по всему подъезду объявления настойчиво призывают местных жителей тщательно закрывать ворота, угрожая уже случавшимися здесь «криминальными инцидентами». Несмотря на это, большую часть времени ворота по-прежнему остаются гостеприимно открытыми. Передо мной темный коридор, ведущий к лестничной клетке. Коридор, который всегда пугал меня до чертиков. Прикрыв за собой ворота, я проверяю замок. Затем зачем-то проверяю его снова, игнорируя внутренний голос, убеждающий меня в том, что все в порядке. Сделав всего несколько шагов по коридору, я резко разворачиваюсь и возвращаюсь, чтобы еще раз все проверить. И только после этого, предусмотрительно сжав в руке перцовый баллончик, я поднимаюсь на три лестничных пролета и захожу в квартиру.

Дикси уже дома. Разбросав по полу свои тетради с домашней работой, девочка устроилась перед телевизором – сэндвич в одной руке, телефон в другой. Я видела ее в школе утром, и она уже успела переодеться: вместо джинсов и толстовки на ней красуются коротенькие шорты, натянутые поверх колготок, и зеленая футболка с глубоким вырезом. Как обычно, это она выглядит как старшая сестра, а не я.

Услышав шаги, Дикси вскидывает голову:

– Ты что, действительно украла деньги у новичков?

Я решаю не спрашивать, откуда она об этом узнала.

– Не украла, а заняла.

– А зачем нужно было говорить, что я твоя сестра?

– Вообще-то, ты и есть моя сестра.

– Спасибо, что опозорила меня, Джем.

– Не благодари.

Поднявшись в спальню, я кладу рюкзак на подушку, повернув его лямками к стене. Ключи занимают привычное место на картонной коробке, выступающей в роли тумбочки. Ботинки я кладу внутрь, аккуратно, шнурками наружу. Повесив курку на дверную ручку шкафа, натягиваю толстые домашние носки. Каждый раз, когда Дикси замечает такие мои «привычки», она дразнит меня и говорит, что у меня обсессивно-компульсивное расстройство. Но мистер Бергстром задал мне кучу вопросов и сказал, что не может мне поставить такой диагноз. Скорее, у меня просто есть ряд ритуалов, которые помогают мне почувствовать, что я контролирую ситуацию. «К тому же, судя по тому, что ты рассказываешь о своем районе, дважды проверить замок – не лишнее», – сказал как-то Бергстром. Прежде чем вернуться в гостиную, я дважды проверяю положение всех вещей в комнате и напоследок заглядываю под кровать, чтобы убедиться, что моя заначка сигарет все еще там.

Сэндвич Дикси так соблазнительно пахнет луком, что мой живот снова начинает тоскливо урчать.

– Это Наполеон принес?

«Разве это не очевидно?» – написано на ее лице, когда она поворачивается ко мне, молча продолжая жевать.

Наполеон – парнишка лет двадцати, работающий в забегаловке в паре кварталов от нас. Для Дикси – всего лишь еще один несчастный из армии влюбленных в нее по уши.

– Можно кусочек?

Мне кажется, что с тех пор, как я пообедала, успело пройти лет сто, не меньше.

– Нет, – отрезает она, но ее рука, протянувшая мне сэндвич, говорит об обратном.

Я опускаюсь на пол позади нее и откусываю кусочек. Потом еще один. Жареная говядина. Авокадо. Чеддер. Тонко нарезанный красный лук на хрустящей булочке. Если Наполеон решил выразить все свои чувства к Дикси в форме самого совершенного сэндвича, у него это получилось с блеском. Я глотаю острые, щедро смазанные горчицей кусочки, почти не жуя.

Дикси молча наблюдает за моей жадной, почти варварской трапезой.

– Можешь доесть, если спустишься за бельем вместо меня.

– Ты что, стирала? На какие деньги?

– На мои.

– Я не собираюсь спускаться туда посреди ночи.

– Еще не ночь.

Она пытается отнять у меня сэндвич, но я тут же отнимаю руку:

– Тем не менее уже темно.

– Я постирала и твои вещи, Джем. Ты что, хочешь остаться без них?

Дикси снова тянет ко мне руку, пытаясь отнять мой скромный ужин.

– Ладно, – сдаюсь я.

С удовольствием прикончив свой сэндвич, я отправляюсь на кухню, чтобы выбросить белую бумагу, в которую он был завернут.

– Ну что, сегодня сходила на встречу со своим психиатром?

– Он не психиатр, Дикси. Он школьный психолог.

Открыв холодильник, я обнаруживаю тортильи, начатую пачку зеленых бобов, кетчуп и белую пластиковую упаковку сливочного масла, которого едва ли хватит на чайную ложку. Все как и утром.

– Попроси его отправить тебя к настоящему психотерапевту и скажи, что тебе нужен аддерал. Сможешь продавать его в школе. Будут хоть какие-то деньги.

Я слышала, что Дикси помогает каким-то старшекурсникам продавать свои рецепты в школе.

– Я подскажу, какие симптомы тебе лучше назвать, – не отстает она.

– Нет уж, спасибо.

Я с содроганием представляю, как буду спускаться вниз, в нашу прачечную. Лампочки, скорее всего, снова перегорели, и там стоит кромешная тьма. Вдобавок оттуда доносятся странные звуки – то ли молния стучит о дверцу сушилки, то ли снуют в темноте крысы.

– Давай сходим вместе, а? – умоляюще тяну я.

Дикси поднимает голову, оторвавшись от домашней работы. Кажется, она обращается не ко мне, а к стене напротив:

– Ну вот, опять начинается…

– Что?

– Что? – передразнивает она. – Если ты не заметила, я уже разулась.

– Ну так надень обувь.

За обувью приходится идти в спальню. Когда я возвращаюсь, Дикси уже ждет у дверей, натягивая шлепанцы на обтянутые колготками ноги.

– Спорю на что угодно, что в них ты свалишься с лестницы и умрешь, – фыркаю я, наблюдая за тем, как она ковыляет, шаркая подошвами.

Сестра лишь пожимает плечами.

Я нагибаюсь, чтобы завязать шнурки.

– А где мама?

– Еще не вернулась.

– Откуда?

– Мне-то почем знать?

Я выпрямляюсь и ловлю взгляд Дикси.

– Как думаешь, Наполеон угостил бы меня сэндвичем?

Дикси звонко смеется в ответ.

– Боюсь, тебе за это придется показать ему грудь.

– Ах, так вот как это работает?

– Нет, конечно, Джем! Я же шучу! Неужели ты и правда подумала, что я…

Она качает головой.

– Ты никогда не понимаешь моих шуток, Джем.

На самом деле все это не имело никакого значения. Я и так знаю, почему Дикси достаются сэндвичи, а мне нет.

Дикси красивая. В нашей семье никто не может похвастаться лицом с обложки, но красота Дикси другая. Она из тех девушек, которые притягивают взгляд, на которых хочется смотреть снова и снова – украдкой, тайком, пока не поймали с поличным. В ее внешности удивительным образом сплелись мягкость и жесткость, вызывающая притягательность и бескомпромиссная недоступность. Ее мягкая фигура, ее прическа, выражение лица, когда она удивляется, злится или смеется, – в Дикси очаровательно все. Но есть в ней и другое – жесткое, неприступное, даже пугающее. Что-то, что с первого взгляда дает понять: Дикси и пальцем не тронуть без ее разрешения. И этого разрешения не будет.

Это странное очарование проснулось в сестре еще в средней школе. К тому времени, как она перешла в старшие классы, любому хватало и пяти минут в ее компании для того, чтобы напрочь потерять голову. Всего пять минут в обществе этой девчонки – и ты уже хочешь покупать ей еду, дарить всякие безделушки, прикасаться к ней, вызывать у нее улыбку. Девочки мечтают дружить с ней, мальчики – встречаться. Для Дикси делают сэндвичи, пополняют счет телефона. Ее обожают. А в это время я, ее тусклая тень, брожу по школе в одиночку и пытаюсь понять, как заставить кого-то хотя бы запомнить мое имя.

Мы молча пялимся друг на друга. Наверное, сестра думает, что это очередная странная игра, гляделки: кто первым сдастся и отведет взгляд, тот и проиграл. А я всего лишь пытаюсь разглядеть в глазах Дикси себя, увидеть себя ее глазами. Интересно, вглядывается ли она в меня так же, как вглядываюсь в нее я? Замечает ли детали – мое лицо, мою одежду, фигуру? Ищет ли она себя во мне так, как я ищу себя в ней?

И вдруг я слышу ее смех:

– Ты такая жуткая, Джем. Уверена, те девятиклассники были в ужасе от твоих глаз.

Я боюсь показать ей, что не люблю, когда надо мной подшучивают, поэтому просто выпучиваю глаза еще больше, пытаясь сделать взгляд еще более жутким.

– Брр! – Дикси кривится в притворном ужасе. – Пойдем уже, пока все крысы не вылезли.

2

Этой ночью я снова проснулась. Почему снова? Да потому, что почти каждую ночь что-то будто выталкивает меня из сладких объятий сна. Шум на улице, дурной сон, возвращение мамы с работы или гулянок – причина не так уж и важна. Стоит только городу погрузиться в темноту, и что-то обязательно случается, заставляя меня высунуть нос из-под одеяла.

Оглядевшись, я обнаруживаю, что кровать Дикси пуста. Сестра всегда имела обыкновение тихонько слоняться по дому ночью, но что-то подсказывает мне, что это не тот случай. Навострив уши, я слышу два голоса, Дикси и мамы, доносящихся из нашей гостиной.

Поднявшись с кровати, я крадусь по коридору и замираю в темноте, совсем рядом с гостиной. Они сидят на диване, почти вплотную. По плечам мамы небрежно рассыпались светлые, с темными кончиками волосы.

Когда до меня доносится еле слышный хруст, я приглядываюсь и замечаю в руках Дикси пачку чипсов. К хрусту присоединяется еще один шелестящий звук, в котором я не сразу узнаю воодушевленный, явно с трудом сдерживаемый шепот сестры. В какой-то момент мне чудится, что она говорит обо мне, но я тут же прогоняю эту мысль. Мне и раньше казалось, что мама и сестра частенько обсуждают меня за моей спиной, особенно с тех пор, как Дикси перешла в старшую школу. Только с вторжением сестры в мою отшельническую школьную жизнь я почувствовала что-то новое, но очень неприятное: нас не сравнивал только ленивый. Конечно же все замечали, что у меня нет друзей, как будто в этом было что-то плохое. На самом деле это очень удобно: я могу заглядывать к мистеру Бергстрому, школьному психологу, в любой момент, не боясь, что кто-то станет совать в это свой нос. С появлением Дикси весь мой привычный мир рухнул, и мне пришлось смириться с тем, что теперь я находилась под неусыпным наблюдением сестры, всегда готовой настучать на меня маме.

Интересно, что она может говорить обо мне сейчас?

«Джем – изгой».

«Джем вечно сидит в кабинете психолога».

«Джем берет деньги у младшеклассников, чтобы купить себе равиоли».

Меня передергивает от этого шепота внутреннего голоса, и я делаю шаг назад, в темноту коридора, чтобы видеть и слышать все, что происходит, но оставаться незамеченной. Я практически перестаю дышать, чтобы разобрать шепот Дикси.

– …так что я не стала переодеваться. И уж точно не собиралась после его мерзкой фразы: «Ох, когда же я снова увижу тебя в шортах, Дикси?» Придурок. Я пожаловалась мисс Моузер, но она все еще считает это прогулом. Поэтому они тебя и вызвали.

А, она говорит о Джиме с физкультуры, а не обо мне.

Облегченно выдохнув, я нервно почесываю руку, совершенно забыв о том, что хоть меня и не видно, но слышно прекрасно. Мама и сестра поворачиваются в мою сторону почти синхронно. На груди мамы, скрытой под черным топом, висят многочисленные подвески и кулоны на кожаных шнурках. На выглядывающей из-под ткани ключице виднеется краешек татуировки с русалкой. Мама всегда притягивала взгляды, точно так же, как и Дикси. В ее лице сквозило то, чего не найти ни у моделей, ни у актрис: завораживающая, притягательная харизма. Внутренняя сила, не заметить которую было просто невозможно. Даже здесь, на этом потрепанном временем диване, мать и сестра составляют такой убийственной силы тандем, что я почти физически начинаю ощущать, как моя невзрачность на их фоне становится очевидней вдвойне.

Мама подает голос первой:

– А вот и ты. Мы тебя разбудили?

Она натягивает одну из своих самых искусственных улыбок. Натягивать улыбку для Дикси ей никогда не приходится. Мистер Бергстром как-то спросил, не надумываю ли я. К несчастью, он ошибался – и явно изменил бы свое мнение, если бы увидел эту улыбку своими глазами.

Пустая пачка чипсов хрустит в маминой руке, а в голосе слышатся виноватые нотки.

– Мы только что их прикончили. Там всего-то полпачки оставалось.

– Где ты была?

Эти слова вырываются неожиданно для меня самой.

Глаза Дикси в один момент возмущенно округляются: она ненавидит эти моменты. Моменты, когда только я могу напомнить маме, кто она для нас, и разрушить хрупкую иллюзию сестры. Сломать эту глупую картинку, где мама – всего лишь еще одна из ее подружек, тех, что приходят домой пожаловаться на своих парней, лишний вес и пустой кошелек. Из тех, кто никому не позволяют указывать, как справляться со всем этим и выживать. Конечно, присматривать за мамой – далеко не то, о чем я мечтала. Но я, в отличие от сестры, понимаю, что кто-то определенно должен это делать. Если не Дикси, то я.

Я делаю шаг в гостиную. Мама зачем-то касается черных кончиков своих волос, перед тем как смять пустую упаковку из-под чипсов. Она вряд ли догадывается о том, что я все знаю. Не нужно быть экстрасенсом, чтобы заметить, что она уже полгода как пьет и что-то принимает. Ее день рождения был в сентябре. Именно тогда она снова сорвалась.

Всего один бокал вина. Всего пару затяжек. Ведь ничего плохого не случится, верно, мам? Так ты говорила? Приблизившись, я вглядываюсь в мамины глаза с единственной целью – разглядеть, что же она приняла в этот раз: бокальчик вина, косячок, а может, и то и другое?

– Ну, во-первых, я сходила и заплатила за электричество, – говорит она, не глядя мне в глаза.

– В час ночи? Серьезно, мам?

– Сначала мне нужно было снять деньги, – говорит она, поворачиваясь к Дикси, – потом тот парень никак не мог найти наш аккаунт. Пришлось продиктовать ему полный номер, мое имя, адрес, но… Мы словно испарились из их системы. Он искал наш аккаунт целую вечность, и это порядком мне надоело. – Мама наконец-то поворачивается ко мне. – А потом в город приехала Джуди. Не припомню, говорила ли я тебе об этом. Сегодня ночью у меня была единственная возможность с ней увидеться.

Дикси нетерпеливо ерзает на диване, поджав под себя ноги.

– Они ходили в «Вельвет», Джем! – Лицо сестры светится таким восторгом, как будто это величайшее событие в ее жизни. Она ждет, что я поддержу ее энтузиазм, но тщетно.

Мама бросает в ее сторону быстрый взгляд, не обещающий ничего хорошего. Она явно не рассчитывала, что я об этом узнаю.

– Ой, извини, мам, – произносит Дикси, потупив взгляд.

Это звучит так, словно в этом доме сестры – они с Дикси, а я играю роль строгой матери с замашками надзирателя.

– Всего на пару часов. – Голос мамы звучит так, словно она оправдывается.

Склонившись, она начинает изучать содержимое своей сумки, успевшей скользнуть с дивана на пол.

– Джуди, конечно, уже не такая красотка, какой была раньше… Дикси, ты брала мой бальзам для губ?

– Нет.

– Тогда почему мне каждую неделю приходится покупать новый?

Мама раздраженно копается в сумке и, не выдержав, переворачивает ее вверх тормашками, одним движением вытряхнув все содержимое. По полу разлетаются губные помады, салфетки, ручки и парочка так и не распечатанных писем.

Моментально очутившаяся на полу Дикси шарит вокруг себя руками. Округлившиеся от удивления глаза сверлят один из конвертов.

– Это же мне!

Мама пытается перехватить руку сестры, но Дикси оказывается быстрее: ее шустрые пальцы уже сжимают мятый конверт.

– Это от папы?

– Нет. Ну, не знаю. Здесь нет адреса отправителя.

Присев, мама нехотя убирает руку. На ногтях поблескивают неровные пятна темно-зеленого лака – точнее, того, что от него осталось.

– Дикси, детка, отдай конверт.

– Это точно от него. Здесь почтовая марка из Остина.

Дикси меняется в лице и прижимает несчастный конверт к груди так, словно от письма внутри зависит ее жизнь.

– Это письмо адресовано мне, мам.

Затаив дыхание, я молча наблюдаю за этой странной маленькой битвой, развернувшейся в нашей гостиной. Воцарившуюся тишину разрезает короткий вздох мамы. Ее рука бессильно опускается на колени.

– Это письмо адресовано исключительно тебе, Дикси?

Сестра вжимается в краешек дивана, подтянув колени к самому подбородку. На ногтях тонкой руки, прижавшейся к ее рту, такой же зеленый лак, как и у мамы: блестящий, аккуратный, совсем свежий.

– Ну, раз это тебе, Дикси, то открывай, – раздраженно бросает мама, запихивая обратно в кошелек все его нехитрое содержимое, включая использованные салфетки. На посеревшем после бессонной ночи лице – странная, неестественная взволнованность.

Мы с Дикси молча переглядываемся, явно подумав об одном и том же: сегодня ночью мама наверняка приняла не только бокальчик-другой. А значит, ее лучше не злить. Взорваться в этом состоянии мама может в мгновение ока.

– Открою, но не сейчас.

– Почему это? Ты же только что так чертовски торопилась выкрасть его из моей сумки. Что там, по-твоему? Деньги? Билет на самолет? Мечтай дальше, Дикси, мечтай. – Голос мамы издевательски выводит последнюю фразу на мотив какой-то старой рок-песни. Ее голос срывается, превращаясь в нервный фальцет, и я окончательно понимаю: мама точно выкурила косяк, а может, и еще что-то приняла, посильнее. В голове проносится картина, как я пытаюсь ее разбудить, а она не реагирует.

Дикси оборачивается на меня с таким странным, непривычным выражением лица, что я не сразу понимаю, чего же ищет во мне этот взгляд. Поддержки? Защиты? Пожав плечами, я отворачиваюсь. В конце концов, это ей пришло письмо от отца, а не мне.

– А, Джем, я тебе принесла кое-что! – Вскочив на ноги, она протягивает мне упаковку спичек из «Вельвета». – Смотри не подожги тут всё!

Я молча смотрю на маленький коробок в своих руках, и что-то глубоко в груди болезненно сжимается. Так было всегда, с самого детства, сколько я себя помню. Одна и та же история, начало которой громкое «Смотри, что я принесла тебе, Джем!», и конец – мама, судорожно вытряхивающая из сумки хлам, предназначающийся мне: старые ручки, мятые упаковки жвачки, чьи-то визитки. Ничего даже отдаленно не напоминает подарок.

Черкнув по коробку ногтем, я еле слышно благодарю.

– Все лучше, чем ничего, правда? – запустив руку в волосы, произносит мама, пытаясь изобразить на лице подобие улыбки. – Как прошел твой день? Как дела в школе?

Для нее это было новой увлекательной игрой. Стоило маме заметить, что Дикси недовольна хоть чем-то, что она для нее делает, мама тут же делала вид, что сестры не существует, и переключала свое внимание на меня. Поначалу мне нравилось это внимание, пока я не поняла его причину. Даже разговаривая со мной, мама вечно озиралась на Дикси, и от этого было ничуть не легче, чем в моменты полного игнорирования моего существования. Да и сестра начинала смотреть на меня так, будто это моя вина.

Я спешно вырываю свою руку из маминой ладони, но слишком поздно. Дикси вскакивает как ошпаренная и, чертыхнувшись сквозь зубы, проносится мимо нас в свою комнату.

– Нам нечего есть, – тихо говорю я маме.

– Разве? Я же совсем недавно ходила в магазин.

– Ты не могла бы заполнить бланк на завтраки в школе?

В ответ мама только закатывает глаза. Одна рука потирает шею, вторая зачем-то вцепляется в кошелек: такие разговоры всегда ее нервируют.

– Джем, я так устала. Просто заполни бланк, а я подпишу, хорошо?

Как предсказуемо. Стоило Дикси уйти – и мамин театр одного актера исчез, растворился, будто и не было. А с ним и этот фальшивый до смешного интерес – ко мне, к моим оценкам. К тому, что я практически не ем.

– Уже заполнила. Но им нужны копии чеков об оплате, помнишь?

Я говорила это ей уже сотни раз, все больше напоминая себе самой героя фильма «День сурка».

Мама молча встает и направляется на кухню, делая вид, что не замечает, что я иду следом. Положив сумку на обеденный стол, она наконец-то отвечает:

– Детка, ты сама все знаешь. Я не собираюсь предоставлять им никакой информации о себе. Тем более эта отвратительная школьная стряпня не даст тебе ничего, кроме ожирения. Я сама куплю тебе еды, договорились?

– Когда?

Она поворачивается ко мне медленно, словно нехотя. Мягкий свет кухни падает на ее лицо, и эта удивительная, магнетическая, искрящая в лице мамы сила исчезает без следа, словно дымка. И я наконец-то все вижу. Эти неестественно красные полопавшиеся капилляры ее глаз… Эти крошечные кусочки туши, затерявшиеся в тонкой паутине морщинок вокруг глаз. Эта соскользнувшая лямка помятого топа, обнажающая перечеркнутую тонкой бретелькой лифа кожу.

– Не раньше, чем я посплю, Джем. Не раньше, чем я приму душ и выпью чашку кофе. Джем, ради всего святого, сейчас же два часа ночи!

Я сжимаю зубы, с трудом сдерживая раздражение. Выбор предельно прост: либо надавить на нее, рискуя разозлить, либо сдаться и остаться ни с чем. Я выбираю первое.

– Тогда дай мне немного наличных. Хотя бы три доллара из тех твоих.

– Это из каких «тех»?

– Я видела их в твоем кошельке.

– Ах, ты имеешь ввиду мои наличные? Те, что заработала я?

Заработала, ну конечно. Так она называет свои потуги перехватить чужую смену в очередном баре, которые приносят ей не больше двадцати часов работы в неделю.

Оглядевшись, мама тянется за кошельком:

– Дорогая, а могу ли я узнать, когда ты снова начнешь работать?

– Я пытаюсь.

Я не вру. Мое резюме уже разлетелось по всем заведениям в нашем районе – и все без толку. И кажется, благодаря тому, что с прошлого места работы в сувенирной лавке меня с позором уволили за бесконечные опоздания, в которых, вообще-то, был виноват автобус.

– Делай или не делай. Не нужно пытаться. – Голосом Йоды из «Звездных войн».

Повернувшись ко мне, она сует в мои ладони несколько сильно потрепанных, измятых купюр.

– Хорошо, так и быть, я одолжу тебе денег, но лишь при одном условии: вернешь их в этом самом виде. Я лично проверю каждую складочку.

Я глупо смотрю на пачку бумажек в руке, не зная, как реагировать.

– Господи, Джем, я шучу! Нельзя же быть такой серьезной! – Ее рука шутливо отталкивает мою, и мама переходит на шепот: – Как думаешь, что в том письме? Ты не задумывалась, чем он сейчас занимается? Что за дурь продает на этот раз? Кажется, я уже сто лет о нем ничего не слышала. Впрочем, хвала небесам. Не очень-то и хотелось.

Мама смотрит на меня так долго, что мне становится не по себе. Я сжимаю деньги в ладони и опускаю руку – на всякий случай.

– А что насчет тебя, Джем? Ты с ним общалась?

Я молча мотаю головой.

– Знаю, детка, – тихо произносит мама, осторожно убирая челку, упавшую мне на глаза, – ты бы и не стала.

3

Я просыпаюсь от оглушительного звона будильника. С трудом разлепив глаза, я обнаруживаю мирно сопящую по соседству сестру. Несмотря на громкий звон, Дикси спит мертвым сном, натянув одеяло по самую макушку. Кажется, ее не разбудит и пушечный выстрел. Я сонно ворчу и выбираюсь из кровати, понимая, что некоторые вещи, похоже, не меняются. У сестры всегда был явный талант не слышать все наши будильники.

Когда Дикси была маленькой, забота о ней полностью лежала на моих плечах. Мне приходилось будить ее, одевать, кормить, провожать в школу. Малышка Дикси была покладистым ребенком. Она никогда не жаловалась. Но стоило ей немного повзрослеть и распрощаться сначала со вторым, а потом и с третьим, и четвертым классом – послушный ребенок вдруг превратился в своенравную и упертую девчонку. Я могла сколько угодно говорить ей, что нельзя ходить в одном и том же неделю подряд, нельзя есть конфеты на обед, забывать делать домашнюю работу и перебегать дорогу на красный свет, – все без толку. Дикси все равно делала по-своему. В шестом классе она окончательно решила, что я ей не нужна.

Как-то утром, еще в прошлом году, Дикси переборщила с косметикой, и я намекнула ей, что такой боевой раскрас никак не впишется в стены средней школы.

«Ты мне не мама!»

Дикси бросила мне эту фразу так, как бросают камни.

Наверное, поэтому помню тот день так хорошо, словно он был вчера. И ту фотографию. Нашу фотографию. Она до сих пор стоит на моей тумбочке. Маленький, пожелтевший кусочек картона и наши улыбающиеся лица на нем. Я, еще маленькая, времен детского сада, толкаю перед собой коляску с сидящим в ней кудрявым пухлым младенцем – Дикси. На моем плече – огромная, почти с меня размером, дамская сумка. Тогда, в тот день, я сунула эту фотографию Дикси прямо в лицо:

– Я тебе не мама? А кто тогда, Дикси? Кто толкает твою коляску? Посмотри!

Сестра только посмеялась:

– Ну ведь кто-то же снял нас! С нами была мама или ее подруга, как там ее… Роксана! Это же очевидно. Они наверняка повесили на тебя сумку и заставили везти мою коляску просто потому, что это мило.

Скорее всего, она была права, но до этого момента я никогда не задумывалась о человеке, который нас фотографировал. Для меня эта фотография была чем-то особенным, существовавшим независимо от всего мира. Словно в тот далекий момент из детства не было никого, кроме нас с Дикси, и все, что происходило за кадром, не имело никакого значения.

А сейчас я просто обхватываю закутанное в одеяло тело и трясу ее, пока она не начинает пихать меня руками и ногами.

– Ты опоздаешь на автобус, Дикси.

– Я не собираюсь ни на какой автобус, – сонно бурчит сестра.

– Что с письмом? Что пишет отец?

– Ничего!

Я хватаю ее за плечо, и она одним махом скидывает одеяло:

– Убирайся отсюда!

– Просто расскажи мне, что там.

– Потом, отстань от меня! – бросает Дикси и снова закутывается в одеяло.

Заглянув в свой кошелек, я пересчитываю смятые купюры и обнаруживаю, что мама дала мне целых семь долларов. Что-то мне подсказывает, что она и сама не заметила, что сунула так много денег. В кошельке еще оставались пара четвертаков со вчера и четыре четвертака, которые дал Лука, – астрономическая сумма в контексте моей жизни. Я не помню, когда еще у меня было так много денег с тех пор, как потеряла работу, пусть даже и четыре четвертака от Луки предназначались Денни.

Я покидаю квартиру, старательно избегая встречи с мамой. Понятия не имею, в каком состоянии она после вчерашней гулянки, и, честно говоря, знать не хочу.

«Ты не узнаешь, если не будешь смотреть».

Я повторяю это себе снова и снова. Если не увижу, не буду знать. Если не буду знать, не буду переживать. Мне хватает беспокойств и без мамы.

На пути в школу я не выдерживаю и останавливаюсь рядом с магазином пончиков. Этот заманчивый запах провожает меня каждое утро, но сегодня я наконец-то поддаюсь и встаю в очередь.

– Один яблочный и один классический глазированный, пожалуйста. И молоко.

Спохватившись, прошу еще один пончик, шоколадно-кокосовый, тихо радуясь, что продавец еще не успел пробить мой заказ.

Расположившись за одним из свободных столиков прямо на улице, я с наслаждением поглощаю ароматные колечки один за другим. Всего на секунду мне невыносимо хочется притвориться одной из тех, кто может позволить себе перехватить пару пончиков каждое утро. Просто потому, что в кармане всегда есть деньги.

В школе я ищу Дикси все утро, везде, где только можно, но ее нигде нет. Перед третьим уроком я наконец-то замечаю ее подругу. Лия стоит у класса биологии, склонившись над телефоном в руках. На голове, как и обычно, черная вязаная шапка, на ногах – зеленые ковбойские сапоги.

– Эй, Лия!

Кажется, мой голос звучит громче, чем я планировала: несколько учеников поворачиваются на мой вопль с крайним недоумением на лице. Лия оборачивается и равнодушно скользит взглядом по моему лицу, словно не узнав.

– Я Джем, сестра Дикси.

– Ага, знаю. – Из ее рта вырывается сдавленный смешок.

«Тогда какого черта ты со мной не здороваешься?» – проносится в моей голове.

– Ты не видела Дикси?

В ответ Лия лишь протягивает мне свой телефон. На экране – всего одна строчка:

«Скажи мистеру В., что я опоздаю на пять минут».

Мой класс двумя этажами выше, и я знаю, что, если задержусь, точно получу выговор за опоздание.

– Пожалуйста, попроси ее встретиться со мной на обеде.

– Господи, Джем, когда у тебя уже появится свой телефон? Это смешно! – Лия отвечает с таким выражением, будто я попросила ее сдвинуть ради меня Эверест.

Впрочем, сдерживать раздражение становится для меня настолько же непосильной задачей.

– Я куплю телефон, когда найду работу, разве не очевидно?

На прошлой работе мне давали предоплаченный телефон на тот случай, если начальнику нужно будет сообщить об изменениях в графике. Как-то раз мама, чей баланс вечно был на нуле, одолжила его на пару дней. С тех пор мне постоянно названивал какой-то Поль и тратил мои драгоценные минуты на глупые вопросы о маме. В какой-то момент меня это настолько достало, что я просто выбросила проклятый телефон, разрывающийся от его звонков.

– Так ты скажешь Дикси об обеде? – напоминаю я Лии.

– Так и быть.

На обществознании я, как и всегда, устраиваюсь на задней парте в самом конце класса. Пока мистер Коутс рассказывает классу об особенностях исполнительной власти, я успеваю нарисовать в тетрадном листе сто крохотных точек – десять рядов по вертикали, десять по горизонтали. Всматриваясь в испещренный точками лист, я хочу только одного – стать такой же крохотной, почти незаметной, и спрятаться где-то там среди них.

Значит, папа и правда написал Дикси, а не мне. Так вот оно как. И хоть я и прекрасно знаю, что все его письма – ложь и ничего больше, меня продолжает пожирать обида. А от того, что мне все еще не все равно, становится еще хуже. Мой отец явно не заслуживает моих переживаний. Кто вообще станет переживать о человеке, которому всегда было наплевать на тебя?

Когда подходит время обеда, я нетерпеливо спешу в столовую, но Дикси там нет. Бурчание живота тонко намекает на то, что от утренних пончиков не осталось и следа, и я покорно встаю в конец очереди. Взяв сэндвич с рыбой и картофельные шарики, протягиваю Луке смятые купюры:

– Маме дали зарплату.

Он аккуратно разглаживает мятые доллары и прячет их в недра кассы:

– Ей все равно нужно заполнить бланки. Если на бумаге так сложно, пусть сделает это на сайте. В чем проблема?

– У нас нет интернета, Лука.

Пока он пробивает заказ, я смотрю на приклеенную к краю его монитора фотографию, с которой мне улыбаются маленькие мальчик и девочка. У них обоих такие же черные кудрявые волосы, как у него.

– Как их зовут? – спрашиваю я, указав на карточку.

– Джордж и Люсия.

– Люсия… Как из фильма «После Люсии».

– Ага. Я готовлю им ланч каждый день. Домашняя еда куда лучше этой.

Лука смотрит на мой сэндвич с явным пренебрежением. Я с трудом удерживаюсь от едкого комментария. Кажется, парень и не подозревает, что не каждый может взять еду с собой просто потому, что дома нечего есть. Но вслух я произношу совсем другое:

– Моей маме некогда готовить.

В моем кармане всегда припрятана сладкая ложь во спасение на любой случай. Уж лучше пусть Лука будет думать, что мама – занятая бизнес-леди, чем что она одна из тех беспечных родителей, которых не особо заботят их дети в общем и их ежедневный рацион в частности.

– Зато сегодня утром она наконец-то дала мне немного налички на завтрак.

– Правда? И что ты купила?

– Можно пройти?

Джордан Фулер прерывает наш разговор и как ни в чем не бывало протискивается мимо меня с подносом в руках. Лука быстро рассчитывает его.

– Я купила пончиков, – отвечаю я, как только Фулер уходит.

Лука лишь качает головой, бросив взгляд на фотографии Джорджа и Люсии.

– Я худая! Я могу есть все, что захочу, – зачем-то оправдываюсь я.

– Кому какое дело до твоей фигуры, Джем? Тебе нужно здоровье.

Даже самые приятные вещи Лука умудрялся говорить в своей странной, грубоватой манере. Я думаю обо всем и сразу – о Луке, о фотографии его детей, о том, что он переживает о том, что я ем, больше, чем моя мама, и вдруг вижу всю картину с такой ясностью, что щиплет глаза. Именно этого мне всегда не хватало. Именно этого у меня никогда не было. На меня накатывает злость. Я злюсь на Луку – за то, что он готовит эти чертовы обеды своим детям, как примерный папаша. Я злюсь на его детей – за то, что они получают эту заботу так легко и просто, как что-то само собой разумеющееся.

– Если уж тебя так волнует здоровая пища, может, не стоило устраиваться работать в школьную столовую?

– Ну, по крайней мере, здесь есть салат-бар. – Лука тыкает в его сторону, пожав плечами.

– Не лезь не в свое дело, Лука. Отстань.

Я разворачиваюсь на каблуках и бросаюсь прочь, чувствуя, как мой желудок сжимается в одну маленькую болезненную точку. Мне так хочется, чтобы он меня остановил. Так хочется услышать за спиной всего пару фраз: «Джем, не злись! Я приготовлю обед и тебе!»

Но Лука молчит. А я не оборачиваюсь.

Я замечаю Денни Миллера, одиноко сидящего за столом в самом углу столовой, и направляюсь к нему. Устроив свой поднос за его столом, я присаживаюсь:

– Я должна тебе доллар, помнишь?

Он бросает на меня беглый взгляд:

– Да, точно.

Я достаю из кармана четыре четвертака и кладу на его поднос:

– Я же говорила, что все верну.

Я молча наблюдаю за тем, как Денни собирает монеты в ладонь, одну за одной, и кладет в карман. Повернувшись к своему подносу, я приступаю к еде и вдруг чувствую на себе его взгляд.

– Что?

– Ничего, – бормочет Денни, отворачиваясь. – Просто здесь обычно сидит…

– Адам? Он здесь?

– Нет.

Мы молча возвращаемся к еде. Даже набив желудок до отказа, я все еще чувствую эту саднящую боль в животе при мысли о разговоре с Лукой. Кажется, голод здесь явно ни при чем.

– Ты и правда сестра Дикси Тру? – спрашивает Денни.

– Да. А что?

Денни вжимает голову в плечи и молча пялится на меня.

– Что с тобой, Денни?

Его щеки вдруг покрываются красными пятнами, и он прячет глаза, уткнувшись в свой сэндвич.

Я оборачиваюсь и наконец-то вижу ее. Дикси заходит в столовую в компании Лии и двух старшеклассников, с которыми они обычно гуляют. На сестре один из маминых топов, поверх – жакет из денима, а по плечам небрежно раскинулся шарф. Короткая коричневая юбка едва прикрывает ноги, обтянутые синей тканью колготок. Денни недоуменно смотрит на меня, тщетно пытаясь найти сходство между мной и сестрой.

Я беру свой поднос и направляюсь прямо к Дикси и ее друзьям, усевшимся за столик у двери:

– Привет.

– Привет.

– Ты видела маму сегодня утром?

– Да, а что?

Ноготь Дикси нервно постукивает о банку газировки. Я пожимаю плечами.

– Можно мне… прочесть его?

– Прочесть что? – встревает Лия.

Дикси прекрасно понимает, что я имею в виду письмо.

– Ну не сейчас же, – говорит она, многозначительно кивая в сторону своей компании. Аккуратный носик сморщивается, когда сестра бросает взгляд на мой сэндвич. – Почему бы тебе не съесть это где-нибудь в другом месте? Я покажу тебе дома.

– Что покажешь? – Теперь в разговор вклинивается один из парней.

Дикси лишь качает головой:

– Ничего особенного.

Но я стою на своем:

– Оно у тебя с собой, верно?

– Господи, Джем, я же сказала, не сейчас! Иди и займи себя чем-нибудь. От твоего сопения уже пол трясется. Увидимся дома.

– Жестко ты ее, Дикс, – гогочет второй парень.

Я отворачиваюсь и потерянно скольжу взглядом по столовой, чувствуя, как на меня накатывает это мерзкое, но такое знакомое чувство. Чувство, что я снова оказалась не к месту. Я снова лишняя.

Денни все еще пялится на меня из-за своего столика. Ткнув в его сторону многозначительно вытянувшийся третий палец, я вытряхиваю содержимое моего подноса в мусорку и ухожу из столовой.

Когда подходит время урока физкультуры, меня вызывает мистер Бергстром. Первое, что я вижу, когда захожу в кабинет консультаций, – его знакомую, всегда такую спокойную улыбку. Этот человек обладает удивительным даром: стоит ему улыбнуться, как на душе становится легче.

– Привет, Джем!

– Здравствуйте.

– Прости, что пришлось заставить тебя пропустить урок. У моего сына сегодня концерт, и мне придется уйти пораньше, но я очень хотел побеседовать с тобой сегодня.

– Можете заставлять меня пропускать физкультуру сколько душе угодно, – ухмыляюсь я, но невольно бросаю взгляд в дверной проем. Интересно, меня уже хватились или нет?

– Присаживайся. – Мужчина кивает в сторону кресла, и я покорно опускаюсь на мягкое сиденье. – Лука обмолвился, что за обедом ты выглядела подавленно.

Я не знаю, что на это ответить. В ответ на мое молчание мистер Бергстром лишь задумчиво проводит рукой по свежевыбритой голове. Под его ногтями – темные полосы скопившейся грязи. Похоже, он снова работал во дворе. В те дни, когда я не могла выдавить из себя ни словечка, он увлеченно рассказывал мне о своем домашнем хозяйстве и ландшафтных проектах.

– Так что, ты действительно чем-то расстроена?

Я вжимаю голову в плечи:

– Я не собираюсь снова слетать с катушек, если вы об этом.

И терять контроль, и бросаться вещами, и кричать тоже. Я больше не хочу вытворять ничего из того, что я делала, когда впервые попала к Скарсгарду.

– Допустим. Но я всегда прислушиваюсь к словам Луки. Он хороший парень. Знаешь, мне кажется, что он тебя понимает.

Я пожимаю плечами:

– И что же он сказал?

– Что у тебя не всегда есть деньги на обед, да и еду с собой ты не носишь. Он переживает за тебя.

– Зато сам-то он готовит своим детям каждый день. Это так мило.

Мистер Бергстром только кивает. Я думаю о том, как же объяснить все это. То, почему меня так злит Лука. То, почему мне так хочется, чтобы его счастливые дети хотя бы один день прожили без него, – просто чтобы понять, каково это. То, почему я так отчаянно пытаюсь не дать ему подумать плохо о маме. Если бы мистер Бергстром только знал все это… Он бы точно подумал, что я ужасный человек. Разве можно назвать хорошим человека, который ненавидит чужих детей за то, что их жизнь складывается именно так, как и должна?

– Дикси получила письмо от отца, – наконец-то выдавливаю я.

– Правда?

Мистер Бергстром откидывается на спинку кресла, закинув руки за голову. Мне всегда нравилось, как легко и расслабленно он держал себя со мной. Словно в этот самый момент для него не существовало ничего, кроме его кабинета и моих слов.

– Он написал только ей, мне – ни словечка. И она никому не рассказывает, что там. А ведь она могла вообще ничего не узнать. Письмо случайно выпало из сумки. Не похоже, что мама планировала говорить Дикси о нем.

Я не хотела откровенничать о том, в каком состоянии мама была на самом деле. Каждый раз, когда у меня вырывалось хоть словечко на эту тему, мистер Бергстром начинал заваливать меня вопросами. И эти вопросы не приносили ничего, кроме проблем, в первую очередь для мамы.

Мистер Бергстром выдержал паузу, словно надеясь, что я скажу что-то еще, но я молчала.

– Как думаешь, что в письме?

– Полная чушь. По крайней мере, так говорит мама.

– Тебя это нервирует?

Еще один вопрос, на который я не могу ответить. Я не знаю, что это за чувство. Оно заставляет что-то неприятно проворачиваться в моей груди каждый раз, когда я задумываюсь об этом проклятом письме. Для такого явно еще не придумали слов.

Не дождавшись ответа, психолог берет в руки маркер, явно намереваясь снова рисовать, но я реагирую молниеносно:

– Только не это!

– Хорошо, – смеется он в ответ.

– Я просто… хочу узнать, что же там. В письме.

– Ну, нет смысла гадать, если ответ знает только Дикси. Постарайся отпустить эту ситуацию до тех пор, пока она не прояснится. Тогда мы сможем поговорить об этом по существу.

Он всегда умел проворачивать этот трюк. Делать все самые сложные вещи удивительно простыми.

– Однако, – продолжает он, потянувшись за очками и бросив взгляд на экран компьютера, – кое-что мы можем сделать прямо сейчас. Как ты смотришь на то, чтобы мы вместе оформили тебе абонемент на школьные обеды? Думаю, я смогу пропихнуть твою заявку так, что твоей маме не придется даже думать об этом.

– Серьезно? Я думала, им нужен ее расчетный счет и все такое.

– Не переживай, я подергаю за нужные ниточки.

– Но вы не обязаны этого делать!

– Я знаю, Дикси. И я открою тебе маленький секрет: я люблю дергать за ниточки. Так будет намного быстрее.

Скарсгард никогда бы так не поступил.

– Спасибо.

– Благодари Луку, – отвечает он, не отрываясь от компьютера. – Еще увидимся, Джем.

– Мне нужно возвращаться на физкультуру? – несмело спрашиваю я. Шестой урок – последний на сегодня.

– Не-а, – тянет психолог, берет ручку и выписывает пропуск.

Протянув мне заполненный аккуратным почерком лист, он улыбается так, что я вдруг чувствую в груди что-то очень теплое. И эта маленькая искорка чужой доброты – единственное напоминание о том, что, даже несмотря на Луку и Денни, несмотря на всех идиотских друзей Дикси, быть мной не так уж и плохо.

Первое, что заставил меня сделать мистер Бергстром, когда я впервые пришла к нему на прием, – написать семейную историю.

– Что вы имеете в виду? – спросила тогда я, даже не догадываясь, что он подразумевает под этим странным выражением. В те дни я относилась к нему с огромной настороженностью. И неудивительно: мой прошлый психолог, обещавший помочь мне, Скарсгард, в итоге не дал мне ровным счетом ничего.

– Ну, смотри. Тебе нужно рассказывать о своих родителях, о твоих бабушках и дедушках. Копай глубже, к самым корням твоей семьи. Чем дальше, тем лучше.

– Зачем?

Помнится, эта идея мне сразу не понравилась. У меня и без того было полно домашней работы.

– Это поможет тебе многое понять. Да и мне станет понятнее, как я могу тебя поддержать.

Поддержать меня. Скарсгард никогда не говорил этих слов.

Задание заняло у меня кучу времени. Скажу честно: прошлое моей семьи – совсем не то, о чем я люблю думать. Но стоило только начать, и это странное задание захватило меня целиком и полностью. Мой маленький рукописный шедевр рос на глазах – строчка за строчкой, страница за страницей, а мне становилось все легче и легче. Я принесла мистеру Бергстрому целый ворох исписанных страниц.

Это история моих родителей.

Впрочем, наших родителей. С тех пор, как родилась Дикси.

Иногда мне хочется называть их именно «моими», как будто Дикси чья-то еще дочь. По сути, так оно и выглядит: ко мне они всегда относились иначе. Когда я думаю о детстве, я не могу вспомнить ни одного теплого момента, из тех, что есть у каждого ребенка. Когда я пытаюсь понять, что же хорошего дали мне мама и папа, в голову не приходит ровным счетом ничего. Дикси достались красота и обаяние. И уверенность в себе.

Но первой появилась именно я.

Юность моих родителей пришлась на восьмидесятые и девяностые. Они поженились довольно рано, в 1997-м. Они встретились в никому не известном тогда баре под названием «Вельвет». Маме было двадцать, и она развлекала себя тем, что слонялась по барам с поддельным паспортом в кармане. Они оба были из тех, что мечтают остаться молодыми навечно. К примеру, мой отец вечно хвастался тем, что не стал одним из тех офисных клерков, погрязших в счетах, в которых превратились его друзья. Друзья, все развлечения которых с годами сводились к семейным поездкам за город. Мама никогда не говорила ничего подобного, да ей и не нужно было. Достаточно взглянуть, как она одевается и ведет себя, и все сразу становится понятно.

Когда мама забеременела, они с отцом решили, что это знак. Они вместе пошли в местный загс и расписались, сменив фамилии на ту, новую, что они придумали вместе. Папа подумывал купить маме обручальное кольцо с драгоценным камнем, но у них не хватило денег. Поэтому они решили назвать меня Джем[1]. С таким именем я просто обязана была сверкать ярче всех.

Мою маму звали Адрианна Костас, а папу – Рассел Якобс. В загсе они решили сменить имена. Так они превратились в Адри и Рассела Тру. Папа частенько называл маму коротко, Дри, когда хотел поднять ей настроение, и это отлично у него получалось. Эта веселая, добрая Дри была очень хорошей. Но со временем теплая, добрая сторона мамы стала появляться все реже и реже, пока не исчезла без следа. Если бы Адри была домом, в нем не осталось бы и самой крохотной комнатки, где могла бы жить Дри.

У них всегда была одна мечта. Они мечтали стать частью музыкального бизнеса. Не то что бы они хотели собрать группу и гастролировать с концертами, нет. На это им не хватало таланта: у мамы совершенно не было слуха. План был намного проще: они хотели купить клуб и назвать его «Джем». В честь меня. Они мечтали приглашать в «Джем» свои самые любимые группы. Тогда им бы точно не пришлось толкаться в толпе фанатов во время концерта. Да и попасть в гримерку на правах хозяев клуба было куда проще.

Но больше всего на свете они мечтали доказать своим родителям, как они ошибались. Во всем. Когда я была маленькой, отец постоянно говорил об этом. О том, как он не хочет быть похожим на своих родителей. Наверное, такие мысли время от времени проскакивают практически у всех, даже у меня, но для мамы и папы эта тема была настоящим краеугольным камнем. Они же даже сменили фамилию, серьезно подошли к делу. Но кое-что от них все-таки ускользнуло: их родители много пили, а в этом мама с папой были ничуть не лучше них.

Сначала алкоголь. Потом дело дошло до наркотиков. Они пытались бросить, правда. Стоило кому-то из рок-звезд умереть от передоза, и родители на время завязывали.

Но надолго мама смогла завязать только тогда, когда обнаружила, что снова беременна. Папа завязать так и не смог, и вскоре у него начались проблемы на работе.

Но это было еще не самое худшее. Папа не смог завязать и с изменами. Он много раз уходил и столько же раз возвращался, пока в один прекрасный момент маме это не надоело. «Убирайся и забудь дорогу сюда». Так она ему сказала. Кто бы мог знать, что это было сказано в первый, но далеко не в последний раз. Отец уходил и возвращался снова и снова. А мама снова и снова пускала его в дом. Он умолял, он просил прощения, он называл ее Дри. Он клялся, что не любит никого, кроме нее. Позже, когда я перешла в старшие классы, мама сказала, что отец больше не вернется. Он уехал в Остин, встретил там ее двадцатишестилетнюю копию и остался.

Наверное, папа готовился к этому заранее. За неделю до того, как мама со скандалом вышвырнула его вещи на улицу, он начал проводить со мной и Дикси очень много времени. Странно, подозрительно много. Он подарил нам кошку и ставил нам старые пластинки. Он гулял с нами целыми днями, показывал нам свои любимые бары и клубы. Это было похоже на прощальный тур очередной из его любимых рок-групп, с той лишь разницей, что в фан-зоне сольного концерта Рассела Тру стояли всего два человека – я и Дикси. Он позволял прогуливать школу. Он показывал нам самые темные и грязные, самые злачные места города, где нам давали бесплатные «Ширли Темпл»[2] с орешками. Маленькая Дикси сидела за барной стойкой вместе с отцом, выслушивая комплименты его друзей. Они говорили, что Дикси милашка. Они говорили, что, когда она вырастет, с ней проблем не оберешься. Кажется, тогда ей было около одиннадцати. Уже тогда было очевидно, что она нравится людям намного больше, чем я. Сестра была мягкой, улыбчивой, яркой. Я – костлявой и вечно хмурой. Подозреваю, что такой и осталась. Помню, как я сидела в тени, пытаясь не касаться грязных, липких столов, и то и дело поглядывала на дверь. Папа заставил нас пообещать ничего не говорить маме.

Дикси всегда вспоминала эту неделю с восторгом и вечно рассказывала об этом друзьям. О том, как здорово было сидеть в барах, и о том, как однажды они с отцом встретили там барабанщика группы My First Crush. И как мы назвали своего кота Ринго Старром, потому что отец однажды работал на студии, где записывались Ринго и кто-то еще из The Beatles. После того как отец ушел, Дикси еще долго хвастала друзьям, что ее отец уехал в Остин ради работы в «музыкальной индустрии» и, когда вернется, обязательно откроет в нашем городе свой клуб и назовет его «Дикси».

Я же помнила, что барабанщика группы My First Crush, поднимавшегося в бар, рвало между музыкальным автоматом и уборной. И что наш кот, Ринго Старр, сбежал через выход на пожарную лестницу через две недели после того, как мы его получили.

Стажировка в звукозаписывающей студии Лос-Анджелеса была единственной работой отца, которая хоть как-то была связана с музыкой. И ему даже не платили. А работа вышибалой в барах Остина вряд ли считается за работу в музыкальной индустрии.

А еще мне очень хочется сказать друзьям Дикси правду о клубе. О том, что мама и папа собирались назвать его вовсе не «Дикси», а «Джем».

– Ну, вот и все на этом, – говорю я мистеру Бергстрому, закончив читать, – я еще хотела рассказать про бабушек и дедушек, но мне пришлось делать домашнюю работу по геометрии.

Я протягиваю ему стопку листов, и он пролистывает их, не проронив ни слова.

– Мистер Бергстром, все хорошо? Я все правильно сделала?

Он кивает:

– Да, Джем. Это отлично.

Он смотрит на эти исписанные странички и молчит, молчит так долго, что такой тишины в этом кабинете раньше не бывало.

– Наверное, это немного грустная история.

– Да, – тихо произносит психолог и наконец-то поднимает на меня глаза. – Определенно.

4

Все закончилось тем, что после школы Дикси просто ушла вместе с Лией, забрав с собой письмо. Ночь она провела у подруги, а я в это время пыталась разубедить себя в том, что все это – изощренная, тщательно спланированная ими месть. Они ведь прекрасно знали, как я хотела его прочитать. Уже глубокой ночью я краем уха услышала, как хлопнула входная дверь.

– Джем?

Поняв, что это мама, я притворилась спящей.

Наш дом встречает утро субботы непривычной тишиной. Дикси возвращается около полудня. Мама все еще спит, а я делаю домашнюю работу. Дикси кладет злополучное письмо на стол прямо передо мной.

Отцовский почерк сложно разобрать – крохотные, тонкие буквы, склоняющиеся вправо.

Привет, Дикс.

Я пытался дозвониться тебе, но, кажется, ты сменила номер. На электронную почту тоже не дописаться. Надеюсь, что ты хотя бы не переехала и получишь это письмо. Ты пытаешься скрыться от меня или что? Ха! Неважно. У меня хорошие новости – по крайней мере, для меня. Я возвращаюсь в Сиэтл. После того как я переехал и все такое, я понял, что получил новый старт, новые…

– Что это за слово? – спрашиваю я, протягивая письмо Дикси.

– Мечты. Новые мечты.

Порывшись в своей сумке, она присаживается напротив меня. В ее руках – маленький сверток с буррито. Я уже было собираюсь попросить половину, но Дикси меня опережает:

– Это тебе. Я свой уже съела.

Положив буррито перед собой, я возвращаюсь к письму.

...новые мечты. Но Дикси, представь себе, здесь все по-другому! Здесь нет озер и рек, нет гор, а летом стоит адская жара. И люди – сплошь придурки, куда ни глянь. Так что я решил вернуться. Мои старые мечты были куда лучше новых, как оказалось. Мне не хочется этого говорить, а то выглядит так, будто я отчитываюсь перед собственным ребенком, но я в завязке. Уже давно. Я очень хочу увидеть тебя и твою сестру. Но не говори ей, пожалуйста, что я приезжаю. Она точно будет переживать. Ты же знаешь, какая она. Я хочу, чтобы она увидела, каким я стал, прежде чем начнет осуждать меня. Маме тоже ничего не говори: я хочу сделать ей сюрприз. Пусть это будет наш маленький секрет.

Я пытаюсь разобрать следующее предложение, в котором он пишет что-то о маме, и оно заканчивается вопросительным знаком.

– Я тоже не могу это прочесть, забей, – бросает Дикси. – Но мне кажется, он пытается выяснить, есть ли у нее кто-то сейчас.

– Он что, всерьез думает, что все это время мама сидела у окна и ждала его? И это после всего, что он натворил?

Дикси пожимает плечами и на мгновение отводит взгляд, будто боится, что я увижу этот знакомый блеск надежды в ее глазах. Блеск, который выдаст ее с потрохами. Но я и так знаю, что она все еще отчаянно верит в эту сказочную версию хорошего отца. Хороших родителей. Все еще хочет в нее верить.

При любом раскладе, можешь не отвечать на это письмо. Я уже буду в пути. И очень скоро мы снова будем вместе, представляешь? Мне так не терпится увидеть тебя, моя девочка.

С любовью,

Папа

Ему не терпится увидеть свою девочку. В единственном числе.

Дикси молча наблюдает за тем, как я перелистываю страницы, возвращаясь к началу письма: «Я хочу увидеть тебя и твою сестру». Вот оно. Я вглядываюсь в эти три слова, перечитываю их снова и снова. «И твою сестру». Все, о чем я сейчас мечтаю, – остаться наедине с этим письмом, с этими строчками, небрежно выведенными его рукой. С этими исчерканными листочками бумаги, которые он держал в своих руках точно так же, как сейчас держу их я. Если бы я только могла понять, что это за чувство. Что же это за чувство, обжигающее мои щеки и сдавливающее до боли грудь.

Папа говорит, что хочет увидеть нас. Нас. Грудь сдавливает еще сильнее, и я наконец-то все понимаю. Он ведь ни разу не назвал меня по имени в этом чертовом письме. Имени, которое так много значило для них с мамой. Ну или они так говорили.

Я перечитываю эту короткую строчку снова и снова, и это маленькое, незначительное, вскользь оброненное обращение ко мне блекнет, перестав меня греть. Все, что я чувствую, спотыкаясь взглядом об эти неаккуратные буквы, – тяжесть. Непомерную тяжесть, обрушившуюся на меня волной. Я возвращаю письмо Дикси, не проронив ни слова.

– Не злись на меня, Джем, – вдруг тихо произносит она, – я ведь показала тебе письмо, хоть он и просил этого не делать.

В моей груди что-то неприятно сжимается. Это должно заменить мне чувство, что меня любят?

– А мне ведь было велено тебе не показывать, – не унимается сестра. – Я знала, что нельзя. Но показала. И купила тебе буррито. И это. – Пошарив в карманах куртки, она достает батончик «Марса» и кладет на стол. – Я просто хотела поддержать тебя, Джем.

Я сгребла все свои вещи, включая буррито и «Марс», решив отложить их на ужин, и отнесла их в нашу комнату. Порядок уже не имел особого значения, поэтому я просто оставила все на кровати. И тут из холла послышался мамин голос:

– Дикс? Это ты?

– Да, мам, – крикнула в ответ сестра.

Повесив свою куртку туда же, где висела куртка Дикси, я опустилась на пол. Выудив спрятанный под кроватью блок сигарет, достала свежую пачку.

– Не говори маме, – шепчет мне Дикси.

– Она уже видела это письмо, дурочка.

– Не рассказывай ей, о чем оно. Я серьезно.

Сестра смотрит на меня с такой решительностью, как будто и вправду не собирается ничего говорить маме. Ну, конечно. Она просто хочет быть первой, кто принесет маме сказочную весть о папином возвращении. Папины секреты тут совсем ни при чем.

– Куда ты идешь? – спрашивает она, когда я поднимаюсь с пола.

– Никуда.

Когда мама окончательно выгнала папу, дядя Иван, мамин младший брат, приехал в Сиэтл для того, чтобы помочь ей с этим. Он захватил с собой своего друга, Грэга, на тот случай, если папа окажется несговорчивым и придется пустить в ход мускулы. Они вместе собрали все вещи отца, пока мы с Дикси были в школе. Огромная груда в коридоре стала первым, что мы увидели по возвращении домой. И огромную спину Грэга, наливающего в стакан воду из-под крана. Все, что я помню о нем, – лишь склонившийся над раковиной рыжеволосый затылок с крохотной плешью, о которой, возможно, он и сам не знал.

– Джем, забери Дикси в вашу комнату. Садитесь за домашнюю работу.

Я посмотрела на эту груду вещей, бесформенную кучу перемешавшейся ткани. Где-то в глубине этой мешанины виднелась маленькая деревянная коробочка, наполовину скрытая папиной кожаной курткой. В ней он хранил медиаторы и коллекцию билетов со всех концертов и шоу, на которых он только успел побывать. Ее успела заметить и Дикси:

– Это же папина особенная коробка!

Она воскликнула это с таким удивлением, будто только что поняла, что все эти вываленные, словно на выброс, вещи принадлежат отцу. Как будто только что осознала, что мамины предупреждения действительно закончились и это происходит на самом деле.

Мама кивнула и провела по щекам Дикси, словно стирая невидимые слезы. Подавшись вперед, сестра повисла на ней, вцепившись в талию.

– Джем, я же сказала тебе забрать ее отсюда.

Пробегавший мимо нее Ринго Старр получил от нее не очень-то любезный пинок ногой. Дядя Иван молча наблюдал за нами, прислонившись к стене и засунув руки в карманы.

Уже позже, в нашей комнате, Дикси плакала, спрятав лицо в подушках, а я тихо делала домашнюю работу. Поначалу я пробовала ее утешить. Сказала, что все будет хорошо.

– Нет, не будет! – прокричала она.

Больше на мои слова она не реагировала. Не выдержав, я перебралась на ее кровать и, коснувшись ее спины, осторожно погладила. Это всегда работало, когда она была маленькой. Что бы ни случилось в жизни Дикси, она всегда успокаивалась рядом со мной. Даже когда ее не пригласили на чей-то день рождения во втором классе. Даже когда она забыла свою любимую куклу в автобусе.

Но только не в этот раз. Всхлипнув, Дикси отталкивает меня, и я вскакиваю как ошпаренная. Меня перекашивает от злости.

– Она же его предупреждала! Что тут удивительного, Дикси?

– Тебе просто наплевать.

– Это ему наплевать! Иначе он бы давно уже прекратил.

Мне даже не приходится объяснять, что именно «прекратил». Просто: прекратил.

Дикси приподнялась и села. Даже с раскрасневшимся от слез лицом, даже со спутанными волосами она выглядела как одна из тех прелестных плачущих девушек из кинофильмов, не вызывающих ничего, кроме желания обнять и утешить. Именно это я так отчаянно хотела сделать.

– Она не может выгнать его, – мямлит Дикси, – это и его дом тоже.

– Тогда почему он не ночует здесь и не помогает нам оплачивать счета, Дикс?

Закрыв лицо подушкой, Дикси рухнула на кровать.

– Ты можешь плакать сколько угодно, а мне нужно делать домашнюю работу, – только и сказала я. И отвернулась.

– Я тебя ненавижу.

Давно стоило прекратить придавать значение этим словам Дикси, но мне больно каждый раз, когда она так говорит. Тогда я просто уселась на кровать и уткнулась в математику. Наплакавшись всласть, Дикси уснула, сама того не заметив, и я, улучив момент, тихонько выскользнула за дверь и заглянула в холл. Мама, Иван и Грэг сидели за столом, тихонько переговариваясь. Папины вещи уже покоились в многочисленных коробках, явно раздобытых где-то в магазине алкоголя. Поставленные друг на друга, эти коробки возвышались башней прямо напротив дверей. Крадучись, я сделала пару шагов вперед, растянув свою кофту до самых колен.

Дядя Иван всегда притягивал взгляд. Они с мамой очень похожи, только волосы у него темные, почти черные, и глаза не голубые, а каре-зеленые. В его лице всегда проглядывалось что-то греческое, в отличие от нее. В дяде Иване было что-то особенное – в том, как он подносил сигарету к губам, в том, как спокойно двигались его руки. В каждом его движении, в каждом жесте сквозили уверенность и спокойствие, которые заставляли меня желать, чтобы он всегда был с нами. Почувствовав, что в холле кто-то есть, он обернулся и отодвинул свой стул. Подойдя ко мне, он остановился. В руках тлела наполовину скуренная сигарета.

– Тебе лучше пойти в кровать, Джем.

Я опустилась вниз, на ковер, поджав ноги, и затрясла головой.

Дядя присел на корточки рядом со мной:

– Джем, знаешь что? Я думаю, что тебе не стоит этого видеть. Сколько тебе лет?

– Четырнадцать.

– Четырнадцать? – произнес он с явным удивлением. – Черт, как же летит время. Коротко затянувшись, он обернулся назад, на маму. – Я не думаю, что тебе нужны эти воспоминания, детка. Это не то, что хочется помнить всю свою жизнь.

Он не понимал, что это – лишь капля в океане. Лишь еще одно плохое воспоминание, которое встанет в ряд вместе с зареванным лицом Дикси и постоянными ссорами. Я не пошевелилась.

– Что, если сегодня я увижу его в последний раз? – еле слышно прошептала я.

Его рука легонько коснулась моих волос и взъерошила их.

– Ну и что? Даже если и так. Ты будешь в порядке, Джем.

Я вглядывалась в его профиль, пытаясь найти в лице хотя бы тень неуверенности, хотя бы намек на то, что эти слова – всего лишь сладкая ложь. Такая же ложь, как и мои обещания плачущей сестре, что все будет хорошо. Как мы вообще могли знать это наверняка?

На ковер осыпалось немного пепла, тут же исчезнув под большим пальцем дяди.

– Даже если это последний раз, когда ты увидишь его, ты точно не захочешь запоминать отца таким. В будущем с тобой случится достаточно плохого, и все это будет тянуть тебя вниз. Не нужно тащить за собой еще и этот камень. Поверь мне, я знаю, о чем говорю.

– Иван, – окликнула дядю мама, успевшая отойти к окну, – мне кажется, он идет.

Дядя сжал мои плечи и медленно встал, и я тоже. Позвав Ринго, я увела его в нашу с Дикси комнату и закрыла дверь. И встала, прижавшись к ней ухом. В конце концов папа ушел почти бесшумно. Наверное, он сразу увидел Грега, Ивана, свои вещи и понял, что отступать уже некуда.

Я прислушивалась, пытаясь различить свое имя. Надеясь, что он позовет меня или Дикси, чтобы попрощаться. Но этого не произошло. Я продолжала прислушиваться, пока лежала в кровати и пока не уснула. Наутро башня из коробок исчезла без следа, как и папа. Исчез и дядя Иван. Он улетел обратно в Айдахо, вернувшись к своей жизни и работе.

Оказалось, что мама и Иван нашли далеко не все вещи отца.

Парой дней позже я нашла коробку, когда рылась на кухонных полках в поисках еды. На коробке была пометка «Вещи со свадьбы».

Я нетерпеливо открыла ее, горя желанием узнать, что же хранили в ней родители, но внутри не оказалось ничего, кроме сигарет. Пачки мексиканских сигарет, с изображением мужчины в красном пончо на фоне желтого солнца. Они назывались «Асьенда». Я отнесла коробку в мою комнату и спрятала под кроватью.

Скорее всего, сигареты принадлежали отцу. Но напоминали они мне о дяде Иване, о том, как он сидел рядом со мной в холле, ерошил мои волосы и курил, оставляя хлопья пепла на нашем ковре.

Именно тогда у меня появилась странная привычка носить одну из пачек в кармане куртки. Когда мне было тревожно или одиноко, я запускала руку в карман и ощупывала этот твердый прямоугольник с острыми краями, плотно обернутый скользким и гладким целлофаном. Я изучила эту пачку вдоль и поперек. «Асьенда» с испанского означало что-то вроде «дом». Каждый раз, когда я пристально вглядывалась в лицо мужчины в красном пончо, мне казалось, что я вижу, как блестят на солнце глаза дяди Ивана. Как он смотрит прямо на меня, произнося это короткое слово на испанском.

Я научилась курить – по-настоящему, как взрослые. Каждый, кто видел, как я прикуривала, ни за что не догадался бы, что я курю всего одну сигарету в день: так уверенно я это делала. Всего одна сигарета в обед, по дороге из школы домой. Я рассказала мистеру Бергстрому об этом. О том, как каждая сигарета напоминала мне об отце и дяде Иване. Каждый раз, когда я курила, мне казалось, что они рядом. Что именно они протягивают мне эту сигарету.

– Если отвлечься от того, что мне бы не очень хотелось, чтобы ты курила, – сказал мистер Бергстром, – я рад, что у тебя появился такой ритуал.

Он добавил, что, как и со всеми моими ритуалами, я его прекращу, когда я буду готова.

Прочитав папино письмо, я отправляюсь в маленький тихий парк неподалеку от дома, чтобы немного собраться с мыслями. Я быстро нахожу свою любимую скамейку, с которой мне открывается прозаичный вид на переполненную мусорку и на улицу, идущую вдоль парка.

Я прикуриваю «Асьенду» и затягиваюсь.

«Мои старые мечты были куда лучше новых», – написал отец.

Что это значит? Он говорит о нас, его семье? Каждый раз, когда они с мамой ссорились, он говорил ей о том, что их свела вместе сама судьба, что ему никто не нужен, кроме нее. Или он имеет в виду клуб, о котором он так мечтал?

«Мы назовем его „Джем"».

Я закрываю глаза и вижу выведенное неоном мое имя на одной из вывесок где-то в глубине укрытого туманом Сиэтла. Внутри – грохот усилителей и рев гитар, на сцене – его любимая рок-группа. И папа, скользящий в толпе. Проверяющий, все ли в порядке, все ли довольны. И мама… Интересно, что бы делала мама. Работала в баре? Я открываю глаза и глубоко затягиваюсь.

Клуб. Какая же нелепая идея для людей без гроша в кармане, которые пытаются бросить пить и принимать наркотики. Его старые мечты были не просто старыми, а давно просроченными и ядовитыми.

А какие мечты у меня? Если они вообще есть. Я никогда не задумывалась о будущем. Не мечтала о нем, как другие школьники, как коллеги на прежней работе. Я хочу подать документы в колледжи Калифорнии. Я мечтаю увидеть Лондон. Я коплю на квартиру.

Эти мечты звучат выполнимо, это реальные цели. А мечты моих родителей были похожи на сказки.

В любом случае, даже если отец и откроет клуб, теперь он точно назовет его «Дикси».

В какой-то момент с ветки срывается капля и тушит мою сигарету. Я тщетно чиркаю зажигалкой, но она вспыхивает и гаснет снова и снова. Я вспоминаю о пачке спичек, которую дала мне мама. Я зачем-то ношу ее с собой, как будто она действительно что-то значит.

Я чиркаю спичкой пару раз, прикуриваю и возвращаюсь к своим мыслям.

Его слова обо мне застряли в голове, как навязчивая, надоевшая песня. Дикси была его маленькой девочкой, не я. Я? Осуждающая переживальщица.

«Ты же знаешь, какая она».

Да пошел он. Он совсем не знает меня и каково мне.

Никто не знает.

Краем глаза я замечаю приближающегося ко мне человека, похожего на бездомного. Десяток кофт и футболок, надетых одна на другую, поношенью штаны – такие типы часто слонялись здесь, надеясь стрельнуть сигаретку-другую. Но я никогда не делилась. Я не хотела делиться единственным, что действительно было только моим. С чего они вообще взяли, что у меня есть за душой хоть что-то, чем можно было бы поделиться?

Я делаю короткую затяжку, вызывающе смотря на бездомного. Почти вынуждая его попросить.

Но он не просит. Опустившись на противоположный край скамьи, он кутается в свои многочисленные одежки и смотрит на мусорку. Тот факт, что он даже не пытается со мной заговорить, даже хуже, чем попытки попрошайничать. Я поворачиваюсь и пристально смотрю на него, надеясь, что он почувствует это, обернется и заметит меня.

Он не двигается. Мои глаза начинает щипать от накатившего на меня острого, обескураживающего чувства.

Я докуриваю сигарету, прячу пачку в карман и нащупываю там несколько монет – сдача от покупки тех пончиков. Сама не понимая, что делаю, я подхожу к бездомному и протягиваю ему четвертак и два пятака.

Он наконец-то поднимает на меня глаза и смотрит остекленевшим, отсутствующим взглядом.

– Бери, – говорю я.

Его руки вцепляются в поношенную ткань одежды, и он замирает на месте.

– Это деньги, держи.

Может, он сумасшедший? А может, он просто ослеп и не видит.

– Мне они не нужны, – отвечает он хрипло и коротко.

Мелочь в моей ладони наливается свинцом и становится невыносимо тяжелой. Мне так отчаянно хочется, чтобы он захотел взять их. Мне так хочется, чтобы кому-нибудь – кому угодно! – хоть что-то было от меня нужно.

Он молча отворачивается и продолжает сверлить взглядом мусорку.

Я кладу холодные монеты на скамейку и ухожу.

5

Дикси рассказывает все маме почти сразу. Как я и думала.

В ночь понедельника я долго ворочаюсь в кровати, не в силах уснуть. В этот день я вела себя в школе еще более странно, чем обычно, и теперь мысли об этом жалят меня, как рой диких пчел. О чем я только думала, когда спрашивала Питера Чина, откуда у него кроссовки? Кто тянул меня за язык? Это же были просто кроссовки, пусть и новые, пусть и с необычным дизайном. Но я, непривыкшая к шопингу, не имела ни малейшего понятия, где такие можно найти. И просто выпалила первое, что пришло в голову. Естественно, он меня проигнорировал.

Когда Дикси возвращается домой, я притворяюсь спящей. Я понятия не имею, где ее носило на этот раз, да мне и неинтересно, если честно. С тех пор как мама стала работать в ночную смену, сестра решила, что теперь ей можно все. Она уходила и возвращалась, когда ей вздумается. Мама ничего не знала о ее ночных похождениях: каждый раз Дикси оказывалась дома до ее возвращения.

Лежа в кровати с зажмуренными глазами, я слышу, как Дикси переодевается в пижаму. И уходит, оставив дверь в комнату открытой. Через пару минут из гостиной доносятся звуки включенного телевизора. Я сама не замечаю, как отключаюсь под бормотание очередной передачи. Меня будит новый громкий звук – хлопок входной двери, за которым следуют короткие щелчки закрывающегося замка и звон брошенных на стол ключей.

– Привет, детка. – Голос мамы, доносящийся из гостиной, звучит устало, но отчетливо: она явно трезва.

За их коротким разговором следует шуршание пакетов. Она что, купила еды?

Накрывшись одеялом, я прислушиваюсь к их голосам, пытаясь представить, что же они делают. Дикси, должно быть, снова устроилась на диване, закинув ноги на мамины колени. А может, сегодня на диване разлеглась мама и ее рука снова ласково гладит по шее Дикси, расположившуюся на полу у ее ног.

– В школе все хорошо? Ты же ходила?

– Ага.

– Хорошо. Меня бесят их звонки, так что уж постарайся все утрясти, хорошо?

Дикси отвечает так тихо и низко, что я не могу разобрать. Они перешептываются какое-то время, и голос мамы вдруг становится громче:

– Показывай!

Гостиная погружается в тишину.

И снова слышится крик мамы:

– Ты что, издеваешься?

Голос Дикси срывается и становится тонким.

– Мам, просто…

– Джем! Немедленно сюда!

Я съеживаюсь под одеялом, боясь сделать вдох. План притвориться спящей разлетается вдребезги: мамины шаги уверенно направляются к комнате.

– Джем!

Ее голос звучит все ближе, я уже слышу шуршание ее джинсов в коридоре. Она подходит к кровати, в руках – злополучное письмо.

– Подъем!

Одно движение руки – и с меня одним махом слетает одеяло.

– Твой папаша снова вешает лапшу нам на уши. Нам нужно поговорить об этом прямо сейчас, немедленно.

Я покорно плетусь за ней в гостиную. На полу, скрестив ноги, сидит Дикси, злая, раздраженная, сверлящая меня взглядом так, будто я, и только я, причина всему, что сейчас происходит.

– Чего? – не выдерживаю я. – Это ты показала ей письмо, не я.

– Так ты в курсе? – набрасывается на меня мама. – И ничего мне не сказала? Похоже, я не могу верить ни одной из моих дочерей. Буду знать.

Я сажусь на пол напротив Дикси. Рядом лежит открытая коробка с пиццей, а точнее, с тем, что от нее осталось: три кусочка маминой любимой, греческой. Взглянув на сестру, я беру один кусок. Кажется, Дикси скоро заплачет. Я всегда могу определить, что она вот-вот расплачется.

Мама опускается на диван и вглядывается в папино письмо:

– Какая же чушь. Я знала, что он идиот, но не думала, что настолько. Он хочет сделать мне сюрприз? Какой еще, к черту, сюрприз? Осточертевший бывший муж на пороге? Спасибо, не надо.

– Он завязал, – подает голос сестра.

Мама только смеется в ответ:

– Ну, может, он и писал на трезвую голову. Может, он действительно завязал с наркотиками. Но он не завязал с передрягами, уж поверь мне. Я знаю этого человека.

Фыркнув, она швыряет письмо на пол. Дикси мгновенно подбирает его и снова злобно смотрит на меня, слезы льются по ее щекам.

– Да что я-то тебе сделала? – огрызаюсь я.

– Ничего. Продолжай запихивать в себя пиццу, не отвлекайся.

Голос мамы звенит гневом, когда она поворачивается к Дикси:

– Почему ты так мерзко ведешь себя с сестрой?

Это обескураживает нас обеих. Дикси утыкается в колени и молчит, вытирая слезы рукавом кофты.

– Слушай, Дикс, мне это надоело. Завязывай с этим. Достало видеть, как вы ведете эту идиотскую, абсолютно непонятную мне битву каждый день. Довольно. – Теперь она смотрит на меня: – Вы же так хорошо ладили раньше. Я понятия не имею, что случилось, но пора бы уже повзрослеть, вам обеим…

Мы повзрослели, мам. В этом-то и проблема.

– Знаете что, девочки, – продолжает она, – если бы у меня был хоть один шанс ответить вашему отцу, единственное, что я бы ему сказала, – держаться от нас подальше. Я не верю ему ни на секунду. И вам советую то же.

– Почему ты не хочешь просто дать ему шанс, мам? Почему ты сразу же его осуждаешь? – тихо спрашивает Дикси.

Устало вздохнув, мама запускает руки в волосы:

– Дикс, я знаю его намного лучше. Он не изменился, уж поверь мне. Он возвращается только потому, что ему что-то нужно. А может, потому, что у него проблемы в Остине и ему больше некуда деваться. Я тебе гарантирую.

Я беру еще один кусочек пиццы. Подтолкнув к себе коробку, мама забирает последний. Откусив немного, она продолжает.

– Клянусь, ноги его здесь не будет. И вы обе должны мне пообещать, что будете держаться от него подальше. Если он будет писать, предлагать встретиться – да что угодно! – вы немедленно рассказываете мне.

Дикси мгновенно надулась и скрестила руки на груди:

– Ты хочешь сказать, что я не имею права увидеться с собственным отцом?

– Да ради бога, встречайтесь с ним, если вам это нужно. Но не пускайте его в свое сердце, не верьте ему. – Она отправляет в рот еще один кусочек и тыкает оставшимся огрызком в сестру. – Тебя это особенно касается. Ты слишком на нем зациклена.

– Неправда, – мямлит она.

У мамы вырывается нервный смешок:

– А почему, по-твоему, он написал не Джем, не мне, а тебе? Он прекрасно знает, что может обвести тебя вокруг пальца. Ты всегда смотрела на него сквозь розовые очки, Дикс. Ты переплюнула даже меня в те годы, когда я его встретила.

Ничего не ответив, Дикси встает и уходит в нашу комнату, сжав письмо в руке.

Ей вслед летит мамин крик:

– Не обольщайся, детка, он обманет и тебя.

Я жду, что мне станет легче от ее слов. Станет легче от того, что папа написал Дикси только потому, что ее проще одурачить, как и сказала мама. Но какая-то маленькая часть меня все еще хочет быть на ее месте. Я была бы так счастлива, если бы это письмо было адресовано мне. Я так хочу, чтобы это меня он пытался обвести вокруг пальца.

Мама тихо опускается на пол рядом со мной:

– Хорошая пицца, правда?

Я киваю, наблюдая, как она вытягивает ноги, прижавшись спиной к дивану.

– Знаю, тратить деньги на какую-то пиццу – очень плохая идея. Но мне так хотелось. Знаешь, это тот самый момент, когда тебе это просто необходимо. Понимаешь?

Да, мам. Прекрасно понимаю.

– Приглядывай за ней, Джем.

Как будто мне нужно напоминать об этом.

– В школе она притворяется, что мы вообще не знакомы.

Мама жмурится, потирая виски, так, словно от нашего разговора у нее разболелась голова:

– Все равно присматривай, Джем. Как только можешь.

6

Всю следующую неделю Дикси практически не разговаривает со мной. В школе это всегда было обычным делом, но теперь пытка молчанием продолжается даже дома. Странно было и то, что мама проводит эту неделю с нами, уходя только на работу, и будучи абсолютно трезвой. Складывается ощущение, что она почти сторожит наш дом, напряженно ожидая дня, когда на пороге появится отец. Она покупает нам немного продуктов – жареного цыпленка, соус для спагетти, рис в пакетиках для быстрого приготовления. Спрашивает меня, как прошел мой день в школе. А в выходные даже готовит нам завтрак – далеко за полдень, но все же.

Я понимала, что это долго не продлится.

Все, чего мне хочется, как можно скорее увидеть мистера Бергстрома и поговорить. Но на нашей встрече в понедельник я не могу выдавить ни звука. Слова застревают в горле, мысли путаются в моей голове. Он просит меня нарисовать свои переживания на доске, но я отказываюсь. Он спрашивает, прочитала ли я письмо, но я вру и говорю, что нет.

Привычно откинувшись в кресле, мужчина ерзает и снова подается вперед, скрестив руки на столе перед собой:

– Честно говоря, ты меня очень беспокоишь, Джем. Ты явно расстроена, и я бы очень хотел знать почему. Твоя мама узнала, что мы оформили заявку на обеды? Она разозлилась?

– Нет.

– Скажи, почему ты не хочешь мне довериться? Я сделал что-то не так?

Я качаю головой. Он и вправду не сделал мне ничего плохого. Проблема в другом: я не доверяю никому. Даже тем, кто явно этого заслуживает.

– Ладно. Я не собираюсь на тебя давить. С кем-то это работает, но ты явно не из них. Но все же… – Задумавшись, он долго молчит и продолжает: – Джем, пойми, что я на твоей стороне. Мне не наплевать. Да, слушать тебя – моя работа, но дело не в этом.

Некоторое время мы сидим в полной тишине. Я спрашиваю у него разрешения уйти. Он соглашается, и впервые на его лице не появляется привычной успокаивающей улыбки. У меня такое чувство, что я его подвела.

Неделя тянется медленно, каждый день похож на предыдущий. Я ем в школе и дома. Я делаю домашнюю работу, убираюсь в своей части комнаты, курю свои сигареты. Каждый мой день проходит в напряженном ожидании. Я нутром чувствую, что вот-вот случится что-то очень важное.

Интуиция меня не обманывает.

В следующий вторник меня вызывают с самого утра, прямо на уроке английского.

– Джем, тебя вызывают в кабинет, – произносит миссис Кантрелл, повесив телефонную трубку.

Некоторые оборачиваются на меня, в том числе сидящая прямо передо мной Хелена Мафи.

– Что же ты натворила, Джем?

– Ничего.

Стоит мне подняться, как меня тут же одергивает миссис Кантрелл:

– Лучше захвати свои вещи.

Минутная стрелка напоминает, что до конца урока всего десять минут. И я слушаюсь.

Конечно же отец не мог придумать ничего лучше, чем заявиться вот так – прямо в школу посреди учебного дня. Если он планировал обратить на нас столько внимания, сколько вообще возможно, у него это явно получилось.

Я увидела его уже на подходе к кабинету мисс Бихейри, заведующей по посещаемости. Отец, увлеченный разговором с заведующей, стоял ко мне спиной. Но я смотрела не на него. Я смотрела на лицо Дикси. Она сияла, широко распахнутые, блестящие детским восторгом глаза смотрели на отца не отрываясь. Холодная, слишком крутая для общения со мной в школе, Дикси исчезла, будто ее никогда и не было.

Вот почему мама просила меня приглядывать за ней. Стоило отцу появиться на горизонте, как Дикси мгновенно превращалась в самую обычную девчонку, которая хочет, чтобы папа любил ее.

Так что моя работа – не быть ею. Не быть обычной девчонкой.

Я вспоминаю, как он врал нам, как оставил нас, как ловко он пудрил нам мозги. Это не сложно.

Отец оборачивается, сверкая своей фирменной, широкой и обаятельной улыбкой. Так улыбаться умеет только Расе Тру. Я вглядываюсь в его лицо, такое родное и чужое одновременно. С тех пор, как мы виделись в последний раз, проседь успела коснуться его волос и короткой бородки. На короткостриженой голове поблескивают солнечные очки. Ноги обтягивают явно слишком свежие и опрятные для безработного джинсы, из-под фланелевой куртки выглядывает футболка с логотипом одной из его любимых групп. На плече небрежно висит небольшой коричневый рюкзак.

– Джем, детка, – только и произносит он. И раскрывает объятия.

В один момент все воспоминания, все слова мамы, даже это чертово письмо, в котором не было ни слова обо мне, – все это вдруг теряет всякое значение. Хриплый, прокуренный голос произносит мое имя – и я делаю шаг вперед. Еще один шаг – и я прижимаюсь лицом к мягкой ткани его фланелевой куртки. Склонив голову, отец прижимается к моему лицу колючей щекой, и я слышу его шепот:

– Видишь, я здесь.

Проходит секунд десять, прежде чем я наконец-то отстраняюсь. И замечаю, что в офисе уже стоит мистер Бергстром. На его лице – самая широкая и неестественная улыбка, какую я только видела.

– Это твой отец, Джем? – Повернувшись к нему, он протягивает руку. – Майк Бергстром.

– Расс Тру. – Отец отвечает рукопожатием, улыбаясь психологу в ответ. – Вы директор или кто?

– Он школьный психолог, – встревает Дикси.

Мистер Бергстром поворачивается на ее голос:

– Кажется, мы тоже не были официально представлены?

Дикси неловко пожимает протянутую ей руку, и отец продолжает:

– Я хочу забрать девочек пораньше, просто прогуляться.

– Конечно, без проблем. – Лицо психолога снова озаряет фальшивая улыбка, – Джем, можно тебя на пару слов?

Многозначительно уставившись на меня, он кивает в сторону коридора, ведущего к кабинетам администрации школы. Я не двигаюсь с места.

– Это по поводу нашего расписания, – объясняет он.

Я бросаю на отца вопросительный взгляд, и он кивает:

– Иди. Только побыстрее, нам пора.

Отец многозначительно подмигивает мисс Бихейри, но, судя по каменному выражению лица, она явно не разделяет его настроения.

Я следую за Бергстромом по коридору, пока он не приводит меня в пустой кабинет. Прикрыв за нами дверь, он поворачивается ко мне:

– Мисс Бихейри позвонила мне, как только он пришел. Что происходит?

– Ровно то, что вы и слышали.

– Ты ничего мне не рассказывала об этом, Джем.

Он произносит это с явным укором, а может, мне это просто кажется.

– Мне нужно идти.

– Не нужно, если ты не хочешь. Вот почему ты была такой подавленной на последнем сеансе, верно? – Немного помолчав, он продолжает, не дождавшись моего ответа. – Фактически мы не имеем никаких оснований запретить ему появляться в школе, но если ты не хочешь идти или просто хочешь рассказать мне что-нибудь, сейчас самое время, Джем.

В моей голове крутился всего один вопрос: почему он не верит, что это может быть правдой? Почему он думает, что мой отец не из тех, кто забирает дочерей из школы? Почему, не зная даже половины того, что происходило в моей семье, он решил, что мой отец – явно не из тех, кого можно назвать любящим? Как будто я не заслуживала этого по умолчанию, как Дикси.

Да, я не верю в это, но почему в это не верит и мистер Бергстром?

– Все в порядке, – бросаю я, посмотрев прямо в глаза психологу. – Я в полном порядке.

– В общем, слушай, – начинает отец, как только мы отходим на порядочное расстояние от школы. – Дикси сказала, что мамы не будет весь день. Значит, сейчас дома точно никого нет, так?

Его слова звучат так, будто они с Дикси продолжали общаться с тех самых пор, как она получила его письмо. Но как это возможно?

– Может быть, – только и отвечаю я.

– Сейчас у нее встреча, – обращается ко мне Дикси, – потом она перехватит одну из ранних смен Марго вдобавок к своей.

Кажется, отношение мамы к Дикси испортилось не так сильно, как мне казалось, раз она все еще продолжает доверять ей свои планы. У Дикси есть мама. У Дикси есть папа. Я делаю шаг в сторону, отдаляясь от них, пока мы идем по улице. Какая-то часть меня шепчет на ухо, что все могло бы быть совсем по-другому, и я изо всех сил стараюсь отмахнуться от этих навязчивых мыслей. Мне страшно замечтаться и потерять бдительность.

Не замечая моего смятения, отец продолжает:

– В общем, давайте зайдем домой. Идти, конечно, долго, но мне так хочется! Я сто лет там не был. Мы вместе уберемся, потом зайдем в магазин и забьем едой холодильник, морозилку – все!

Похоже, Дикси уже успела ему пожаловаться и на жизнь, и на голодные времена. Но она скрыла от отца самое главное: мама знает, что он возвращается. И я прекрасно знаю почему. Если бы он знал о том, что все идет не по его плану, он бы так не радовался. Поняв, что снова себя накручиваю, я отметаю все лишние мысли и сосредоточиваюсь на происходящем, превратив его в набор сухих фактов. Мы идем домой, а затем – в продуктовый. На этом все.

– Можно нам купить бекон? – спрашиваю я.

Папа только смеется:

– Конечно. Все, что захотите. – Притормозив, отец оборачивается ко мне. И протягивает ко мне руку. – Иди-ка сюда, Джем. Давай.

Я нерешительно подхожу, почти кожей ощущая, как на глазах превращаюсь в такую же обычную девчонку, как и Дикси.

– Дай мне посмотреть на тебя.

Не успеваю я и глазом моргнуть, как его руки касаются моих висков. Осторожно убрав в сторону пряди моих волос, он смотрит прямо мне в глаза:

– Ты так выросла, Джем. Ты повзрослела.

Всего на пару секунд время остановилось и мир погрузился в тишину. Переполненная людьми и машинами улица исчезла. Остались только мы.

Я была первой. Я напоминаю это себе и безмолвно повторяю это Дикси. Целых два года я была их единственной дочерью, единственной, кого они любили.

Удерживая одну руку у меня на плече, отец притягивает к себе и Дикси:

– Мы всё как следует подготовим, дождемся маму и удивим ее. Она придет и увидит нас, увидит чисто убранный дом и заполненный холодильник. Уверен, она будет счастлива.

– Ну, это вряд ли, – фыркаю я.

Опустив руки, он кивает:

– Справедливо. Она вряд ли будет рада меня видеть. – У него вырывается такой смешок, будто перспектива разозлить маму кажется ему смешной. – Но, прежде чем я уйду, ей нужно увидеть нас вместе. Она должна задуматься об этом. Вы же знаете, в моем сердце никогда не было никого, кроме вашей мамы.

Может, в сердце-то и не было, а вот в постели – еще как. Да и в повседневной жизни тоже. Папа умудрился заменить всех – любовь, семью, дом и даже город.

– Это все твои вещи? – спрашиваю я, кивая на его рюкзак.

Он поправляет лямку на плече:

– Нет. Здесь только самое необходимое.

– А где же остальное?

– У моего друга. У меня не так уж и много вещей. Я решил начать все с чистого листа. – Прервавшись, он делает такой глубокий вдох, словно хочет заполнить этим холодным воздухом все свои легкие. – Черт, я так скучал по этому городу. Мой вам совет: никогда не ездите в Техас.

Обогнув угол улицы, мы продолжаем путь.

В какой-то момент отец тянется и обнимает за плечи и меня, и Дикси:

– У меня была пара успешных месяцев. Дела налаживаются. И на этот раз все будет хорошо, договорились?

Откуда-то с другого конца улицы до нас долетает еле слышный крик:

– Расс, эй, Расс!

Едва уклонившись от машин, дорогу перебегает коротышка с жидкими волосами. Широко улыбаясь, он направляется прямо к нам. Отпустив нас, отец подается вперед, закрыв собой меня и Дикси, как будто хочет защитить:

– Я тебя знаю?

– Конечно же ты меня знаешь, засранец, – смеется в ответ низкорослый. – Я Бонго, забыл?

Отец вглядывается в него пару секунд и кивает:

– Да, точно. Привет.

– И это все, что ты можешь мне сказать? Серьезно?

Коротышка бросает взгляд на нас, и отец оборачивается к нам:

– Я отлучусь на минутку. Ждите здесь.

Они отходят на несколько шагов вперед и останавливаются на углу улицы.

– Ты уже сказала маме, что он вернулся? – шепчу я Дикси, не сводя глаз с фигуры отца.

– Нет.

– А надо бы. Напиши ей прямо сейчас.

Ее рука нашаривает в кармане телефон.

– Это только все испортит.

– Что тут портить-то? Ты и правда думаешь, что его дурацкий план сработает? Ты прекрасно знаешь, что будет, когда мама увидит его в нашем доме.

Прислонившись спиной к кирпичной кладке дома, мы молча наблюдаем за отцом. Я бросаю беглый взгляд на сестру. Она все еще смотрит на отца с восторгом и счастьем, будто перед ней рок-звезда. Но я-то вижу, что она чувствует на самом деле. Ей никогда не удавалось скрывать свои чувства от меня. На ее лице уже появляется неуверенность. Дикси начинает сомневаться – в том, как мама это воспримет, а может, и в других вещах.

– Чувак, с которым он разговаривает, – продолжаю я, – похож на торговца марихуаной.

А может, отец просто должен ему денег. Бонго больше не улыбался.

– Все не так ужасно, Джем. Хорошие вещи тоже случаются. – Дикси обхватывает себя руками и делает пару шагов в сторону. – Почему ты так уверена, что все обязательно должно закончиться плохо?

– Потому что я это знаю.

Отец возвращается спустя пару минут. Бонго уходит.

– Простите, – говорит он. – Просто неудачник из моего прошлого. Я решил убедиться, что он будет держаться подальше от меня и моих девочек.

Дикси поворачивается ко мне, и на ее лице явственно читается: «Видишь? Я же говорила!»

Начинает моросить. Отец смеется, задрав голову к небу:

– Чертов Сиэтл в своем репертуаре!

Я смотрю, как он снова кладет руку на плечо сестры, и делаю пару шагов в сторону. Мне отчаянно хочется покурить. Просто остаться наедине с собой и подумать. В моей голове все еще звучит голос мистера Бергстрома: «Ты ничего не должна, если не хочешь». Никто не заставляет меня идти с ними под дулом пистолета. Единственный человек, наставивший на меня это дуло, – я сама. И дело даже не в том, что я поклялась не сводить глаз с Дикси. Причина всему, что сейчас происходит, – крохотная часть меня, та самая обычная девочка.

Поэтому я просто толкаю свои ноги вперед, шаг за шагом. Папа идет впереди, то и дело подмечая знакомые местечки, спрашивая, что случилось с пиццерией, с музыкальным магазином, которых тут уже сто лет как не было.

Когда мы подходим к нашему дому, отец задирает голову, разглядывая этот уродливый, заляпанный грязью бежевый цвет штукатурки. Голуби облепили дом со всех сторон, они сидели на крыше и пожарных лестницах. Если где-то был хотя бы один свободный квадратный сантиметр, там уже сидел голубь. Завершал печальную картину переполненный мусоропровод, извергающий пакеты мусора прямо перед входом.

Отец чертыхается, отдернув руку от Дикси.

– Здесь всегда было так паршиво? – произносит он так тихо, будто разговаривает сам с собой.

– Да, – отвечаю я, – всегда.

– Внутри все не так плохо, правда, – произносит Дикси.

Ухватившись за лямки рюкзака, отец переворачивает его к себе на грудь и обхватывает двумя руками. Ворота оказываются закрытыми, впервые на моей памяти. Прислонив магнитный ключ, я открываю их, и мы заходим внутрь. До нашей квартиры – три лестничных пролета.

– Здесь всегда так воняло? – спрашивает папа.

С каждым лестничным пролетом его шаги становятся все медленнее и медленнее. И останавливаются на втором этаже. Шаги Дикси тоже затихают, и, сделав пару шагов по лестнице, я поворачиваюсь назад:

– Ну, чего?

Отец всегда был подтянутым и жилистым, преодолеть ступеньки для него – плевое дело.

– Я не знаю. – Его пальцы судорожно перебирают бородку, а глаза заметно краснеют. – Я даже не думал, что…

Не в силах закончить предложение, он пожимает плечами.

Дикси снова бросает на меня этот победный «я-же-говорила» взгляд. Что она была права, а я ошибалась и отец на самом деле чувствительный герой, вернувшийся спасти нас. Я вглядываюсь в эти покрасневшие глаза, понимая, что сыграть такое отец бы точно не смог. И позволяю себе поверить Дикси, всего на мгновение. Где-то над нами раздается хлопок двери, и череда чужих шагов направляется вниз по лестнице. Отец вздрагивает, придя в себя, и мы продолжаем путь. Разминувшись с соседом, он здоровается, натянув неестественно широкую улыбку.

Когда мы заходим внутрь квартиры, отец оглядывается по сторонам, проводит рукой по стене:

– Да, все так, как я и помню. А вот это что-то новенькое, – добавляет он, ткнув в сторону дивана.

Предыдущий, совсем старый, был весь в крохотных дырочках – прожжеными в ткани случайно упавшими окурками и пеплом. Но потом маме сделал выговор домовладелец, и она перестала курить в квартире.

– Подержанный, – отвечаю я.

– Он достался нам… – начала Дикси, но тут же замолкла. – Из вторых рук.

Она хотела сказать, что диван достался нам от Лена. Лен, с которым мама встречалась около месяца, работал в мебельном магазине и раздобыл нам этот диван прямо перед их расставанием. Мы никогда не видели Лена собственной персоной. Он оставался безликим персонажем маминых рассказов ровно до тех пор, пока не оставил свой первый и последний след в материальном мире нашей жизни в лице двух парней из службы доставки с диваном наперевес.

– Ну что ж, кажется, уборка тут особо не требуется, – разводит руками отец. Даже и не знаю, что еще он ожидал здесь увидеть. Свалку и полный хаос? – Давайте вызовем такси и поедем в магазин.

7

Шопинг проходит ровно так, как и обещалось: отец покупает нам все, что мы хотим, не считая денег. Хлеб и яблоки, арахисовое масло и яйца, хлопья, сыр, молоко – продуктовая корзина заполняется продуктами прямо на глазах. Мы с Дикси берем все, что нам хочется, и отец не возражает, когда в тележку отправляются пакеты чипсов и крекеров, консервы с чили, супами и тунцом. Закончив с едой, мы набираем тампонов и прокладок, а также обезболивающие таблетки. Дикси кладет в корзину кое-что из косметики. Последовав ее примеру, я беру шампунь, кондиционер и сыворотку для волос, обещающую превратить мои жидкие тусклые волосы в пышную шевелюру с упаковки. Наша корзина уже напоминает маленький Эверест, когда Дикси кладет на самую ее вершину большущую упаковку печенья и улыбается мне – впервые за всю неделю. Она чуть ли не прыгает от радости рядом с тележкой, и я вспоминаю, когда же видела это выражение на ее лице в последний раз. Много лет назад, когда мы были маленькими. Папа помогал нам выбирать покупки, то и дело отпуская комментарии: «Возьми этот попкорн с сыром, Джем, ты же его так любишь».

Но почему я не чувствую того же восторга, что и Дикси? Я пытаюсь сфокусироваться на этой удивительной, непривычной мысли о том, что теперь, открывая холодильник, мы будем видеть не пустые полки, а еду, много-много еды, которой хватит на несколько недель. Пытаюсь думать о том, как здорово, что отец все еще помнит, что я люблю. Но чем больше продуктов летит в корзину, тем мрачнее я становлюсь, будто эта гора коробочек и пакетов отбрасывает на меня большую и очень печальную тень. Все кажется мне неправильным. Все идет не так, как должно. Мы же не в каком-то дурацком шоу из телика, где главный приз – поход в магазин с возможностью купить все, что ты захочешь. Почему заботливый, внимательный отец, покупающий нам поесть, это событие и праздник, вроде Рождества или поездки в Диснейленд? Почему то, что мы с Дикси всегда должны были получать по праву, доставалось нам так редко? Мы всегда имели право на поддержку. Кто-то должен был заботиться о нас, следить за тем, чтобы у нас все было в порядке и дома, и в школе. Кто-то должен был следить за тем, чтобы мы вовремя ложились спать и не оставались одни дома ночью. Кто-то должен был помогать нам и давать нам советы, и эти советы уж точно должны были быть получше, чем «Никогда не ездите в Техас».

Я двигаюсь вслед за тележкой дальше и дальше, словно во сне, и останавливаюсь, только когда кассир пробивает все наши продукты. Общая сумма близится к четырем сотням долларов, и я внутренне сжимаюсь, представив, как разозлится отец, как нам придется возвращать все назад. Но, к моему удивлению, этого не происходит. Отец молча протягивает кассиру наличные, и я отчетливо понимаю, что не хочу даже думать, откуда у него такие деньги.

Мы отправляемся домой на такси, забив продуктовыми сумками весь багажник. Дикси устраивается между нами. Прижавшись к отцу, она берет его под руку и склоняет голову ему на плечо. Поморщившись, я прислоняюсь к двери.

Ужин они готовят вместе. Папа решил приготовить мясной рулет, макароны с сыром и зеленые бобы. На десерт – шоколадный пирог.

– Самый лучший ужин, – говорит он, – тот, что приготовлен дома.

– Но мама – вегетарианка, – пытаюсь напомнить ему я, когда он откладывает овощи в сторону. Как будто мясо на столе – самая большая проблема, которая ждет нас, когда мама вернется домой.

– Она может просто не есть мясной рулет, вот и все.

Дикси протискивается мимо меня, неся в руках по банке чили.

– Могла бы и поблагодарить его, вообще-то, – цедит она сквозь зубы.

Объявив, что я отправляюсь делать домашнюю работу, я выскальзываю из кухни, прихватив с собой пачку арахиса, которую я планировала убрать на полку в кухне. Прикрыв дверь в комнату, я набрасываюсь на орехи, проглатываю их горстями, едва успевая дышать.

Я все еще не могу поверить в то, что там, на кухне, прямо сейчас находится он. Мой отец.

Человек, который уходил и возвращался так много раз, что мы уже давно сбились со счета. Человек, который был настолько ненадежным, насколько это возможно. Именно отец, не глядя оплативший наш счет на дикую для нас сумму, был единственным, кто заставлял нас голодать все это время. Именно он заставил маму мечтать о большем, заставил ее поверить, что мы все будем счастливы, чтобы позже разрушить все это собственными руками. Возвращаясь снова и снова, он давал одни и те же обещания, которые в итоге не стоили ни гроша.

С чего он решил, что может вернуть нас по щелчку пальца? С чего он решил, что имеет право снова обнимать нас, называть по имени, приходить в наш дом и покупать нам еду? Какая-то крошечная часть меня хочет поверить в эту красивую картинку, в то, что на этот раз все будет иначе, хотя бы на мгновение, хотя бы на минуточку. Но мне плевать на все его слова, на все его попытки играть с нами в идеального папочку из телешоу. Я нутром чувствую, что это не принесет ничего хорошего. Я всем сердцем не хочу находиться с ним в одной квартире.

«Ты не обязана, Джем».

Я мысленно спорю с мистером Бергстромом, который явно понятия не имеет, насколько это сложно – идти наперекор своей семье.

– Могу поспорить, вы и не подозревали, что я умею готовить.

Усевшись напротив меня, отец отрезает огромный кусок мясного рулета и кладет мне на тарелку, рядом с горсткой зеленых бобов и горкой макарон с сыром. На самом деле бобы были консервированными, макароны – замороженными, а мясной рулет не казался чем-то фантастически сложным в приготовлении. Но скажу честно, бывало и хуже. Ладно, бывало намного, намного хуже. Ужин оказался не просто съедобным. Он был вкусным! Даже несмотря на то, что во мне уже было полпачки орехов, я сметаю свою порцию в считанные минуты – то ли потому, что это вкусно, то ли потому, что хочу заглушить сжимающий мой желудок страх. Скрытый, тихий ужас в ожидании того, что случится, когда мама вернется и поймает нас с поличным. Я прекрасно знаю, что все, что мне нужно сделать, – встать, отворить входную дверь и уйти. Но ноги отказываются меня слушаться, и я молча их ненавижу.

– Кстати, ты же еще не знаешь. Я уже подыскал работу в Сиэтле.

– Уже? – Я поворачиваюсь к отцу. Как он успел? Как давно он приехал сюда на самом деле?

– Ну, мне повезло. Ничего особенного, просто вышибалой в баре «У Родди». Осталось только встретиться с менеджером. Платить много не будут, но суть не в деньгах, суть в связях. – Он отрезает себе еще немного мясного рулета. – Раньше у меня было много связей по всему городу, и теперь их нужно восстановить. «Родди» сейчас на пике популярности. Все говорят, что «Вельвет» скатился.

Я накладываю себе добавки. Все, что происходит сейчас, кажется мне таким сюрреалистичным и нереальным. Отец сидит за нашим столом и болтает, так, будто был здесь всегда, а я сижу и слушаю так, будто это в порядке вещей.

– Эта работа – еще одна ступенька в лестнице. Заполнение пробела. В этом весь смысл, – улыбается он, ковырнув еду вилкой. – Я очень предусмотрителен, не правда ли?

Мне не хочется в сотый раз выслушивать сказки о его планах и о том, какой он замечательный, и я встаю из-за стола, сказав, что займусь посудой. Пока папа отходит в ванную, Дикси включает телик и достает тетради с домашней работой. Я стою перед раковиной, словно оцепеневшая, и наблюдаю, как она заполняется горячей водой, источающей мандариново-апельсиновый ароматизированный пар купленного отцом мыла.

Я закрываю глаза и представляю, как подхожу к двери, спускаюсь по подъездной лестнице и выхожу за ворота. То, что придется пережить перед этим, мне даже представлять не хочется. Я могу только догадываться.

А что, если мне всего лишь нужно пойти в парк, выкурить сигарету и дождаться завтрашнего дня? Ведь это так привычно. Каждый мой день – всего лишь ожидание его завершения.

Я мою тарелки и представляю, как выхожу из квартиры и больше не возвращаюсь. Снова и снова. Тряхнув головой, одергиваю саму себя, понимая, что это невозможно. Хотя бы потому, что это невероятно глупо. С девчонками, сбежавшими из дому, не происходит ничего хорошего. Чем только им не приходится заниматься ради денег, пока не подоспеет помощь.

Пока я мою посуду, папа слоняется по квартире и болтает без остановки – о том, как он использует работу в баре для того, чтобы побольше узнать об управлении собственным клубом, о том, как много поменялось в Сиэтле с его отъезда.

– Сколько же хипстеров развелось, – слышу я краем уха, когда он возвращается в гостиную. – Говорят, они вытеснили даже рокеров и панков! Но я в это не верю, они остались, они где-то есть. Дикс, надеюсь, ты-то не слушаешь эту хипстерскую чушь, а?

Откуда-то из комнаты доносится тихое «нет».

– А что ты слушаешь? Поставь-ка мне что-нибудь. Где проигрыватель?

– У нас его больше нет, – отвечаю я.

– Я обычно слушаю музыку с телефона, – добавляет Дикси.

Мы решаем не говорить отцу о том, что, когда нам нужны были деньги, мама продала не только проигрыватель, но и всю коллекцию дисков. С тех пор единственным источником шума в доме стал телевизор.

Закончив с посудой, я возвращаюсь в гостиную. Папа и Дикси сидят на диване. Он тыкает куда-то в тетрадь с домашней работой, словно пытаясь помочь. В желтоватом вечернем свете наполненная ароматом мясного рулета квартира кажется такой уютной, что сердце щемит. Наверное, так он все и задумал. Именно это и должна увидеть мама. Все это – спектакль для нее одной. По желудку прокатывается волна спазмов – то ли от нервов, то ли оттого, что я переборщила с едой. Меня окатывает волной дрожи и холодного пота, и я бросаюсь в ванную. Рухнув перед унитазом, я наклоняюсь, и живот мучительно скручивает. Когда все заканчивается, я обессилено опускаюсь прямо на пол, положив голову на сидушку унитаза. Хорошо было бы выплакаться прямо сейчас, выплеснуть накопившееся, но я не могу. Просто не могу. Ни сейчас, ни вообще, будто слезные каналы забило намертво так, что ни одной слезинке больше не просочиться. Я понимаю, что, если не уйду из дома сейчас, мне не останется ничего, кроме как спрятаться и ждать. Поэтому я просто чищу зубы, возвращаюсь в гостиную и объявляю, что иду спать.

Папа удивленно поднимает на меня глаза:

– Ты что, шутишь?

– Я устала.

– Она вечно так делает, – закатывает глаза Дикси. – Каждый раз, когда назревают проблемы, Джем просто прячется под одеялом.

– Я устала и хочу спать, – повторяю с нажимом.

– Ты можешь просто прилечь на полу, рядом с диваном, и подремать, – отвечает отец. – Давайте держаться вместе, когда мама вернется. Единым фронтом.

Стащив с дивана одну из подушек, он устраивает ее на полу и кивает мне. Мои колени наливаются свинцом, словно их заколдовали, и я снова начинаю его ненавидеть за все, что он делает. За все, что он сделал со мной всего за несколько часов. Стоило ему вернуться – и вот я уже делаю то, что не хочу делать. Стоило ему вернуться – и вот я уже соучастник в этом дурацком обмане. Я ложусь на пол, поворачиваюсь спиной к дивану и всматриваюсь в экран телевизора.

8

Первое, что я чувствую, когда просыпаюсь, это острые пятки Дикси, упершиеся прямо мне в ребра. Скрежет ключей в замочной скважине приводит меня в чувство моментально. Мама уже здесь.

– Джем, быстро на диван! – шипит отец и, не дожидаясь моей реакции, хватает меня за ворот футболки и тащит вверх, на подушки. Он всегда был сильным, даже слишком, и это пугало.

Когда дверь распахивается, мы трое вытягиваемся по струнке – я, Дикси и папа, втиснувшийся между нами. Приобняв меня за талию, он сжимает пояс моих джинсов: если я попытаюсь хотя бы дернуться, он быстро усадит меня обратно. Сбежать невозможно.

Эмоции на лице мамы говорят за нее. Первый шок сменяется замешательством, затем изумлением. Ослабив хватку, отец широко улыбнулся. Судя по всему, он принял ее растерянность за восторг и всего на пару секунд поверил, что план сработал. Что мама действительно счастлива видеть нас вместе. Но я-то знаю, что это не так. Мы влипли.

Мама швырнула ключи одним быстрым движением, явно целясь в отца. Пролетев через всю комнату, они задели мое плечо и упали где-то позади.

– Какого хрена?

В отличие от мамы, я прекрасно знаю, что сейчас случится, и встаю с дивана, надеясь убраться отсюда как можно скорее.

– Он заявился прямо в школу.

Пропустив мой ответ мимо ушей, мама тыкает пальцем в сторону Дикси:

– Что я тебе говорила?

Дикси подскакивает как ошпаренная:

– Ты же сама сказала, что не можешь запретить мне видеться с ним!

– Я сказала тебе держать дистанцию! Я не разрешала тащить его в наш дом!

На лице отца появляется тень замешательства, когда он поворачивается к сестре:

– Ты ей рассказала?

Браво, Дикси. Теперь на тебя злятся оба. Лицо сестры заливает краской, кажется, она вот-вот заплачет.

– Дикс, я тебя спрашиваю, ты ей рассказала?

– Оставь ее в покое, Расс, – говорит мама.

Поздно. Слезы бегут по щекам Дикси одна за другой. Что-то мерзко проворачивается под моими ребрами. Я и сама не понимаю, почему мне ее жаль.

Поднявшись с дивана, отец делает пару шагов к маме.

– Не смей ко мне приближаться, придурок, – шипит она.

– Ох, точно, я же придурок. Я и забыл. Я идиот, а ты великолепна. – Махнув рукой, он указывает ей в сторону кухни. – Иди и загляни в холодильник, Адри. Поройся в шкафчиках.

Я молча смотрю на маму, сгорая от стыда. Мне бы так хотелось, чтобы ее юбка была не такой короткой, а вырез на топе – не таким глубоким. Чтобы подводка на глазах была не такой жирной, а татуировок было бы меньше.

Но она здесь. Вот что я сказала себе в этот момент.

Лицо мамы краснеет от гнева.

– Ну и что, ты купил еды? Посмотрите, какой герой! – кричит она. – Что же ты будешь делать, когда она закончится? Где те четыреста долларов в месяц, которые ты обязан был мне присылать? Где они, я тебя спрашиваю?

– Вот они, Дри, забирай.

Вытащив из кармана большущую пачку наличных, отец протягивает деньги маме. Она только смеется:

– Ага, конечно.

Она ставит сумку на пол, раздраженно стаскивает с себя ботинки и отшвыривает их в сторону. Не обратив ни малейшего внимания на протянутые ей деньги, она отправляется на кухню.

– О, у нас сегодня шоколадный торт? Шикарно! – цедит она.

– Ну спасибо, Дикс, – говорит отец. – Я-то думал, что на тебя можно положиться.

Дикси не поднимает глаз, уставившись под ноги. Мой первый импульс – дать ей пострадать, насладиться ее болью. В конце концов поймет, что же представляет собой отец. Но я на ее стороне в этой ситуации.

– Какая разница, кто и что кому сказал, – говорю я ему. – Мама не хочет видеть тебя при любом раскладе. И Дикси тут ни при чем.

Вытерев слезы, сестра поднимает на меня глаза.

– Дело не в этом, дело в доверии, – парирует отец.

Доверие. Снова это проклятое, потерявшее свою цену в нашей семье слово. Уж кто-кто, а папа – последний человек, который имеет право рассуждать о доверии.

Сделав пару неловких шагов к отцу, Дикси тянет его за руку:

– Мама получила твое письмо раньше меня. Это единственная причина.

– Она его открывала?

– Нет, но…

– Да ты просто гений, Расе! – кричит мама из кухни, стуча дверцами шкафчиков. – Хочешь втайне прислать письмо и посылаешь его прямо в мой дом.

– Не надо было рассказывать, о чем оно, – тихо говорит отец. Он никогда не выходит из себя, когда злится. Крики и битье посуды – не его стиль. Скорее, умеет заставить почувствовать себя виноватой, знает, что это сработает лучше. Взглянув на маму, он тихо продолжает: – Я просто хочу знать, можно тебе доверять или нет, понимаешь?

– Можно, – отвечает Дикси. Она больше не плачет.

– Отлично. Нам нужно держаться вместе. Я очень хочу, чтобы ты помогла мне с клубом, – улыбается он и поворачивается ко мне: – Твоя помощь мне тоже пригодилась бы, если хочешь, Джем.

Похоже, он думает, что я поведусь на эти глупые улыбочки и поверю, что для него есть разница, хочу я ему помогать или нет.

Мама возвращается, держа в руках телефон:

– Мне ужасно жаль прерывать ваш разговор о столь грандиозных планах, но в твоих интересах исчезнуть раньше, чем я вызову копов, Расе.

– Адри, – тихо произносит он, – возьми деньги, и я уйду. Просто возьми деньги, а я раздобуду еще. Я расплачусь с тобой за все, что обещал.

В улыбке мамы читается «да пошел ты».

– Нет уж, спасибо.

– Мам, – говорю я, – это серьезные деньги. Только в одной пачке несколько сотен долларов, может, даже больше.

– Бери, Джем. – Он протягивает деньги мне.

Я тянусь к ним, но мама перехватывает мою руку:

– Нет.

– Но…

– Поверь мне, Джем. Это грязные деньги. – Она поворачивается к сестре: – К тебе это тоже относится, милочка. Только попробуй взять – и я их найду и сожгу все до последнего доллара, тебе понятно?

Покачав головой, отец обращается к сестре:

– Ваша мама все такая же… Не удивлен. – Пачка купюр неохотно скрывается в его кармане. – Что ж, кажется, мне пора идти.

– Ты сегодня удивительно догадлив, Расс.

Сделав шаг к входной двери, мама многозначительно распахивает ее прямо перед отцом. Он выходит молча, не попрощавшись ни со мной, ни с Дикси. Что-то в нем неуловимо изменилось. Словно за этот короткий вечер дома он успел постареть и осунуться. Похоже, он просто сдался.

Как только дверь за ним закрывается, мама оборачивается к нам:

– То есть вы хотите сказать, что сами впустили его в наш дом и ели его еду.

– Он…

– Как будто все, что я вам говорила, вы пропустили мимо ушей. – Мама кивает в сторону Дикси и обращается уже ко мне: – Ни для кого здесь не секрет, что Дикси становится абсолютно бесхребетной, когда дело касается отца, но ты-то, Джем! От тебя я такого не ожидала. Вот и поможешь мне прибраться на кухне.

– Но я уже убралась там.

Мама выдыхает короткий смешок:

– Ты меня не совсем поняла. Иди в кровать, Дикси.

Дикси открывает рот, но, словно передумав, отворачивается и уходит в нашу комнату.

– Пойдем, – произносит мама.

Я иду вслед за ней на кухню и смотрю, как она достает рулон мусорных мешков из-под раковины и, оторвав один, сует его мне в руки:

– Раскрой и держи. Начнем с холодильника.

Так вот что она имела в виду под «прибраться».

– Мам, не надо. – Как бы я ни старалась, мой голос дрожит, выдавая панику. – Давай оставим продукты, он же нам должен.

– Ты просто не понимаешь.

Я молча смотрю, как в мусорный пакет отправляется сыр, мясо для сэндвичей. Затем туда летят яблоки. И хлеб.

Мама ошибается. Я все понимаю. Весь этот спектакль, который отец устроил для нас, – все это было ложью. Его порыв купить нам поесть и оставить нам денег был всего лишь притворством. Это не любовь, а всего лишь игра в примерного папочку. Это было не по-настоящему. Но купленная для нас еда и протянутые нам деньги были самыми что ни на есть настоящими. И мы в них нуждались. Я смотрю в мусорный мешок и молчу, словно лишившись дара речи. Я не знаю, как объяснить маме, что, даже несмотря на эту ложь, мы должны что-то есть и на что-то жить. Нам нужна эта еда. Но я не нахожу нужных слов.

Взяв кастрюлю, мама вываливает в мешок остатки макарон с сыром. Та же участь постигает и мясной рулет. Вцепившись в мусорный пакет, я силюсь придумать, как же ее остановить. Может, мне стоит сказать, что мы можем оставить консервы на черный день? Может, стоит напомнить, что утром она может передумать? Что ей нужно как следует поспать и подумать еще раз?

Но я прекрасно понимаю, что это бесполезно. Все, что купил отец, было лишь мусором в ее глазах. А значит, она остановится, когда полки снова опустеют.

Она продолжает швырять еду в мусорный пакет, пока он не грозит разорваться.

– Тащи еще один, – бросает она. Я не двигаюсь с места. – Ну хорошо, я принесу его сама.

Подхватив мешок, она тащит его к задней двери и открывает ее. Я слышу, как этот огромный пакет скользит по трубе мусоропровода и плюхается где-то далеко внизу. Этот звук волшебным образом возвращает мне голос.

– Мам, ты можешь не есть эту еду, я могу отнести ее в продовольственный фонд завтра. Или просто отдам нашей соседке, миссис By, положу пакеты перед ее дверью.

Про себя я прикидываю, сколько банок может поместиться под моей кроватью.

Еще один пакет отправляется вниз по мусоропроводу.

Взяв рулон с мусорными мешками, я прячу его за спиной, надеясь спасти хотя бы то, что осталось. Мама оборачивается, – маленькая, хрупкая, испуганная. Моргая, она с растерянностью осматривает кухню. Она уже жалеет о том, что сделала. Уже позже, когда буду вспоминать об этом, я буду дорисовывать в своем воображении кое-что еще. Там, в этом выдуманном воспоминании, я подхожу к ней и крепко обнимаю. Там я говорю ей о том, как мне жаль и как бы мне хотелось, чтобы все было иначе.

Но этого не происходит. Я продолжаю тихо стоять, неподвижная, онемевшая. В дверь врывается порыв холодного воздуха, и мама захлопывает дверь. И обхватывает себя руками, словно пытаясь согреться.

– Ты не представляешь, насколько сильно я его любила, Джем. Мы словно были созданы друг для друга, понимаешь? Я была готова прожить с ним всю жизнь. Я бы любила его всю жизнь. Но он все испортил. Я могла бы смириться даже с наркотиками. Мы бы справились с этим вместе. Но он начал мне лгать. Он не был таким, когда мы встретились. Он никогда не был таким… – Затихнув, она уронила руки. – И все эти женщины. Надеюсь, ты никогда не столкнешься с этим, Джем. Это дерьмовое ощущение, – продолжает она. – В какой-то момент ты начинаешь сомневаться, было ли хоть что-то правдой. Тебе начинает казаться, что ты – самая большая дура на этом свете. И это сводит тебя с ума. Ты и глазом не успеваешь моргнуть, как оказываешься на полу, готовая рвать на себе волосы от отчаяния. Ты думаешь, что сама во всем виновата. Гадаешь, что же сделала не так. Только потом ты начинаешь понимать, что дело не в тебе. С самого начала дело не в тебе, дело в них.

И тут на меня накатывают воспоминания. Давным-давно, когда мы еще были маленькими, еще до того, как отец ушел, мама могла целыми днями лежать в кровати, совершенно трезвая, но с разбитым сердцем.

И я все понимаю. Мне знакомо ощущение вины за то, чего не делал.

– И после всего этого он решил снова вернуться? – Наклонившись, она поднимает упавший на пол пакет с салатом. – После всего этого он действительно думает, что имеет право входить в наш дом с полными пакетами, как чертов Санта-Клаус, и выставлять себя в самом выгодном свете на моем фоне? Как будто он спаситель, а я – исчадие ада.

– Все не так, мам, – я пытаюсь ее успокоить, – он далеко не Санта.

– Но Дикси ему верит, Джем. Понимаешь? Она верит.

– Но я-то нет, – отвечаю я.

Она продолжает, как будто не слышит меня.

– Я вижу это в ее лице. Она думает, что он исправился.

– Это не так.

– Но ты впустила его сюда. Ты же старше, Джем. Ты должна быть умнее. Ты должна была присмотреть за ней.

Я понимаю, что она хочет сказать на самом деле. Что это моя вина.

Поправив юбку, она трет под глазами, пытаясь вытереть размазавшуюся тушь. Я следую за ней в гостиную. Подняв кошелек, она роется в нем и достает немного денег:

– Здесь десять долларов. Этого хватит на обед вам обеим, верно?

Я киваю и молча беру деньги. Сейчас точно не время говорить ей, что Бергстром помог мне с обедами, а Дикси давно нашла свой способ за них расплачиваться.

– Я в состоянии о вас позаботиться, Джем.

В ее голосе снова слышатся слезы. Схватив меня за руку, она сжимает ее так, будто больше всего на свете хочет, чтобы я ей поверила. Будто знает, что я все равно не поверю.

Так оно и есть, но я оставляю это между строк. И говорю ей то, что она хочет услышать:

– Я знаю, мам. Ты можешь.

Не проходит и секунды, как на ее лице появляется странное отсутствующее выражение. О, я слишком хорошо его знаю.

Отпустив мою руку, она говорит – тихо, словно себе под нос:

– Мне нужно подумать, Джем. Мне нужно немного личного пространства, понимаешь? Мне… Просто оставь меня в покое, хорошо? Сделай вид, что меня нет. Мне нужно побыть одной. Я хочу исчезнуть.

Она хочет исчезнуть. Я прекрасно знаю, что это значит на самом деле. Мне нужно остановить ее, не дать ей сделать еще один неверный шаг, но я остаюсь на месте, молчаливая, уставшая и истощенная. Во мне больше нет ни любви, ни сочувствия. Она почти прямо сказала, что она собирается принять дозу, а я уже ничего не чувствую.

– Спокойной ночи, мам.

Она проскальзывает мимо меня, и я оборачиваюсь, смотря ей вслед. Ее фигура становится все меньше и меньше, пока окончательно не исчезает во мраке коридора. Съеживается в ничто.

9

Дикси сидит на кровати. Единственный свет в комнате – проникающие сквозь окно огоньки фонарей, крадущиеся длинными полосами по потолку. Одеяло, простыня и подушки разбросаны по ее кровати, словно в нашей комнате только что прошел маленький ураган. Как же ей повезло. В отличие от меня, Дикси умеет плакать вот так, по-настоящему, выпуская наружу абсолютно все свои чувства. Я никогда так не умела. Все мои слезы остаются где-то глубоко внутри и копятся, копятся, копятся. Когда я представляю их, вижу только горку маленьких острых камешков внутри меня. День за днем они копятся, постепенно заполняя кончики пальцев, руки, ноги, живот. И тянут меня вниз, к земле.

Сегодня мне определенно нужно покурить.

Я надеваю куртку, нащупываю в кармане пачку сигарет и натягиваю ботинки.

– Ты куда? – тихо спрашивает Дикси.

– На пожарную лестницу.

– Можно с тобой?

Ее голос срывается, и она всхлипывает, не договорив.

– Имей в виду, в парке темно.

– И что?

– Ты же всегда боялась темноты.

Она всегда боялась темноты, странных звуков и теней. А еще долгих, слишком долгих часов, которые мы коротали за игрой в побег после школы, когда мама была на работе, а отцу было не до нас. Если честно, меня это тоже пугало. Но я не подавала виду, изо всех сил стараясь отвлечь сестру.

«Нарисуй мне динозавра, Дикси».

«Нарисуй мне принцессу».

– Все дети боятся темноты, – отвечает она.

– Наверное.

Мы выбираемся наружу. Металлическая решетка пожарной лестницы оказывается влажной и скользкой. Идея сидеть на мокром уже не кажется мне такой радужной, и, заглянув в окно нашей комнаты, я вытаскиваю плед. Ненароком коснувшись сигарет, я отчетливо понимаю, что моя маленькая тайна вот-вот развеется пеплом. Если я закурю при Дикси, я потеряю единственное, что мне принадлежит, – мой секрет, мой тайный ритуал. Но соблазн удивить Дикси слишком велик. Показать ей, какая я на самом деле. Снова стать старшей сестрой.

Медленно засунув руку в карман, я извлекаю на свет картонную коробку:

– Будешь?

Глаза Дикси становятся круглыми, как плошки.

– Ну? – Я усиленно делаю вид, что ничего особенного не происходит.

– Цитируя маму, – поднимает на меня глаза Дикси, – спрошу: ты что, меня разыгрываешь?

Я не двигаюсь с места, и короткий нервный смешок вырывается у Дикси прежде, чем она успевает прикрыть рот рукой. Она спародировала маму настолько похоже, что я почти вижу ее, смотрящей на меня с сигаретой в руках, уперев руки в бока. И сама не удерживаюсь от смеха. Мы изо всех сил стараемся не смеяться слишком громко, но наши руки все равно трясутся, когда мы поджигаем наши сигареты. Этот смех – странный, нездоровый, оставляющий тяжесть в груди – больше похож на плач.

Судя по тому, как Дикси затягивается, это не первая ее сигарета. Я не показала ей ничего нового.

Я решаюсь заговорить только после того, как мы делаем еще пару затяжек:

– Мама все выбросила.

– Что выбросила?

– Еду.

– Остатки с ужина?

Я затягиваюсь, выдыхаю белесый дым и наблюдаю, как он извивается призрачной змеей и уплывает сквозь решетку пожарной лестницы. Она так верит в мать.

– Всю еду, Дикси. – Я даю ей время осознать услышанное. – Я пыталась ее остановить, правда.

Мы обе замечаем странного мужчину на нашей улице, таращившегося на нас, и замолкаем, пока он не уходит. Дикси тушит наполовину сгоревшую сигарету прямо о пруты лестницы и бросает вниз так непринужденно, будто проделывала это сотни раз. Ее пробивает легкая дрожь.

– Она еще не спит? – тихо произносит она.

– Не знаю. Она ушла в свою комнату, – произношу я, выкинув свою сигарету. – Она сказала, что ей нужно побыть одной.

– Я хочу забрать все наши вещи из ванной, прежде чем она и их выкинет.

Сестра явно имеет в виду купленные отцом шампуни, тампоны и косметику. Когда она поворачивается, собираясь залезть обратно в окно, я думаю, что наш момент единения закончен. Но она оборачивается на меня и говорит:

– Пойдем.

Мы крадучись пробираемся вдоль по коридору. Дверь в ванную приоткрыта, свет включен. Затаившись, мы ждем и только через несколько секунд, окончательно убедившись, что мамы там нет, ныряем внутрь. Опустившись на колени, я копошусь в ящиках, вываливая наружу разноцветные упаковки. Тампоны, прокладки, шампунь и кондиционер с яркой надписью «Сияние и увлажнение» на этикетке – все летит на пол. Нагнувшись, я достаю банку с маской для волос, которую купила Дикси, бритвы, сыворотку для волос, которую я хотела попробовать. Через несколько минут все это исчезает в недрах найденного сестрой полиэтиленового пакета.

Тишина, стоящая в холле, режет уши. Мы чувствуем это одновременно. Протянув мне сумку с вещами, Дикси направляется к комнате мамы и тихо толкает дверь. Я следую за ней.

– Дикси, – шепчу я, – пойдем спать.

Мама лежит на кровати, раскинув руки. Она полностью одета, вокруг – хаос неубранной постели. Ее поза выглядит так неестественно, что по коже прокатываются мурашки. Что-то не так. Почему ее тело выглядит так, будто из него вынули все кости?

– Мама?

Дикси делает пару шагов к ней, но я тут же ее останавливаю:

– Она сказала, что ей нужно исчезнуть.

Дикси прекрасно знает, что это значит, но делает еще один шаг. Я стою в проходе, чувствуя, как ноги заливает свинцом.

– Я просто хочу проверить, дышит ли она, – тихо произносит сестра.

Я наблюдаю за тем, как сестра тщетно пытается добиться от мамы хоть какой-то реакции. Вглядываясь в фигуру сестры, склонившейся над мамой, мне на какой-то момент кажется, что я вижу себя, ту девочку, которой я была когда-то и которая пытается привести маму в чувство. В то время мы обе были всего лишь двумя маленькими девочками, которым было очень страшно.

Сейчас, много лет спустя, мама отталкивает от себя уже не мои руки, мямля что-то непереводимое.

– Мам, что ты приняла? – спрашивает сестра и повторяет, не дождавшись ответа: – Мам?

Я делаю еще один шаг вперед, и Дикси оборачивается:

– Все в порядке, она дышит. Помоги мне осмотреться.

Вздохнув, я наконец-то переступаю порог. В комнате стоит неприятный затхлый запах. Из приоткрытого на пару дюймов окна по полу расползается холод. Мы обыскиваем комнату молча, перебираем одежду, украшения, косметику. Один за другим мы обшариваем каждый ящик, каждую декоративную коробочку на комоде и на прикроватном столике. Дикси наконец-то находит то, что мы ищем, – небольшой полиэтиленовый пакетик с остатками порошка.

– Что это? – щурюсь я.

– Наверное, окси. Может, даже чем-то разбавленный.

Мы продолжаем поиски. Вытянув руку, Дикси шарит под матрасом до тех пор, пока не нащупывает еще что-то. На свет показываются несколько пакетиков, на этот раз пустых.

– А вот и старые. Видимо, ее запасы совсем опустели.

– Почему ты столько знаешь об этом? Откуда?

Дикси отвечает не сразу:

– Я принесла это для нее. Из школы.

Склонившись над мамой, она укрывает ее, натянув одеяло до самого подбородка, и уходит. Я следую за ней. Наверное, сейчас я должна быть шокирована, потрясена до глубины души. Но наша семья уже ничем не может меня удивить. Все, что я вижу, – всего лишь логичное звено в цепочке событий, которая тянется даже слишком долго.

Когда мы заходим в нашу комнату, Дикси присаживается на кровать и устало выдыхает:

– С ней все будет в порядке, правда. Я достаю товар для нее время от времени. Только не ори на меня, хорошо?

– Даже не собираюсь. – Я приглушаю свет. – Она не так давно зашла в комнату. Он так быстро действует?

– Да, если нюхаешь. Не знаю, может, она приняла что-то до этого, еще на работе. А может…

– Какая разница, мне плевать.

И мне действительно, реально наплевать.

В этом тусклом свете наша комната выглядит еще грязнее и грустнее, чем обычно. В воздухе все еще стоял еле уловимый запах табачного дыма. Я сама успела пропитаться им насквозь, и запах дыма перемешался с запахом пота на моей одежде. До рассвета оставалась всего пара часов, а значит, совсем скоро нам нужно будет собираться в школу.

– Я в душ.

– Прямо сейчас? – вскидывает бровь Дикси.

– Ага.

Пакет с нашими вещами отправляется в ванную вместе со мной. Новый шампунь приятно пахнет кокосом, и я размазываю его по всему телу. Побрила ноги новым бритвенным станком. Втерев в волосы кондиционер, я стою под душем до тех пор, пока горячая вода не заканчивается. Потом я еще долго сижу на закрытом крышкой сиденье унитаза, пропитывая сывороткой мои секущиеся кончики. Как бы я ни старалась, я не могу забыть о том, что горка маленьких острых камушков внутри меня продолжает расти. Мои руки тяжелеют и падают, забитые ими до отказа.

Когда я возвращаюсь в комнату, Дикси лежит на спине, закрыв лицо рукой.

– Я не сплю, – зачем-то говорит она. – Я проверила маму. Без изменений.

Ее голос дрожит, а на кровати снова использованные салфетки.

– Мне плевать, – повторяю я.

Полотенце соскальзывает на пол, я начинаю собираться в школу. Руки и ноги двигаются медленно, неохотно.

– Никого не волнует, что с ней, кроме тебя, Дикси. Или что, чувствуешь себя виноватой?

Сестра садится в кровати и поднимает на меня красное, опухшее от слез лицо. Я замираю, залюбовавшись ее покрасневшими губами, влажными огромными глазами. Дикси Тру шли даже слезы.

– Она говорила, что оксикодин – всего лишь мелочи, Джем. У нее болело плечо после смены в баре, а времени идти ко врачу совсем не было. А она знает, что в школе можно раздобыть все что угодно. Она не умоляла меня, не выглядела… отчаявшейся. Ну, ты знаешь. Она казалась…

– Я же сказала, что мне плевать. Избавь меня от подробностей.

Она откидывается набок:

– Папа вел себя со мной как настоящий придурок.

– Не с тобой одной, Дикс.

Подхватив пакет с шампунем и прочей косметикой, я опускаюсь на пол рядом с кроватью.

– Я спрячу все под кровать, идет?

Теперь их место будет в коробке, когда-то битком забитой «Асьендой». Нагнувшись, я шарю рукой под кроватью, силясь ее нащупать, и мои руки вдруг натыкаются на что-то еще. Мне приходится лечь на пол, чтобы дотянуться. Немного попыхтев, я наконец-то вытаскиваю на свет странный коричневый продолговатый предмет. Мне требуется несколько секунд, чтобы узнать папин коричневый рюкзак.

Сон как рукой снимает. Приподняв рюкзак, я таращусь на сестру:

– Это ты его сюда положила?

Перекатившись по кровати, она свешивается с самого края, чтобы рассмотреть:

– Не-а.

– Ты видела, как он его прятал?

– Нет, ты что!

Сестра резко садится, на лице – смесь возмущения и растерянности. Она точно не врет.

– В таком случае когда он мог успеть зайти сюда? Когда я мыла посуду, а ты смотрела телик?

– Джем, я не знаю! Наверное.

Я рассматриваю потертую коричневую ткань, представляя, как отец влетает в нашу комнату и нервно оглядывается в поисках укромного местечка, где его рюкзак может остаться незамеченным. Мамины слова звенят в моей голове: «Он точно что-то задумал. Я уверена в этом». И скорее всего, это связано с наркотиками. Так вот в чем могут заключаться его новые большие планы! Он вполне мог закупить товар в Мексике или Техасе и привезти в Сиэтл с единственной целью – продать, и подороже. Просто еще один лихой поворот в полном хаосе, в который превратилась наша жизнь.

Я тянусь к молнии. Дикси оказывается рядом мгновенно и вырывает рюкзак из моих рук:

– Стой! Нам стоит позвонить отцу. Я наберу ему.

Всего на секунду я задумываюсь над тем, замешана ли она в этом. Особенно если учесть то, что она лично достает наркотики для мамы. Мозаика начинает постепенно складываться в моей голове, и начавшая проступать картина мне совершенно не нравится. Что, если отец собирается заставить ее продавать наркотики в школе? Может, именно поэтому его так волновало, может ли он довериться Дикси? Похож ли он на человека, который может провернуть такую сумасшедшую схему? Определенно.

Я пристально вглядываюсь в лицо сестры, но, к моему удивлению, она не отводит взгляд. Что, если она и вправду ничего не знает?

– Нет уж. Сначала мы его откроем. Если там наркотики, я вызываю полицию. После этого можешь звонить ему сколько угодно.

– Полицию? Джем, о чем ты? Мама до сих пор в отключке! Ты не представляешь, какие у меня будут проблемы, если они обо всем узнают!

Таких проблем я бы никому не пожелала, даже ей.

– Я просто хочу, чтобы отец ушел и больше не появлялся.

Что ж, это не совсем так. В глубине души я очень хочу, чтобы отец был рядом. Но чтобы при этом он был другим человеком.

Дикси обхватила сумку руками с таким рвением, будто сжимала ребенка:

– Но он ведь…

– Ладно, хорошо, – прерываю ее я, понимая, что Дикси вот-вот обрушит на меня целую лавину оправданий. – Набери его и спроси, что в рюкзаке. Думаешь, он такой замечательный? Так давай спроси. Спроси его, правда ли он устроил все это представление только для того, чтобы в нужный момент пробраться к нам и спрятать этот рюкзак.

Дикси молчит, прижав сумку к груди. Ее телефон валяется рядом на полу.

Нагнувшись, я беру его в руки.

– Или это сделаю я. Я сама все у него узнаю.

Рюкзак медленно сползает на пол. Посмотрев на меня пару секунд, Дикси протягивает его мне:

– Только открывай сама. Я не хочу, чтобы мне от него попало.

Наверное, все дело в том, что она и вправду младше меня. Именно это и заставляет ее искренне переживать, что о ней подумают. Четырнадцать, пусть и близкие к пятнадцати, и семнадцать лет разделяет обманчиво маленькая на первый взгляд пропасть. А может, дело в том, что отец всегда уделял ей намного больше внимания, чем мне. Отец из ее воспоминаний – совсем другой человек. И, в отличие от меня, ей все еще было что терять.

Застряв пару раз, молния открывается с протяжным скрипучим звуком. Открыв сумку, я заглядываю внутрь.

– Что там, Джем? – нетерпеливо ерзает на месте сестра.

Протянув руку, я раскрываю сумку пошире и замираю, пытаюсь хотя бы прикинуть, на сколько это тянет. Подняв взгляд на Дикси, я молча вытряхиваю на пол все содержимое рюкзака.

Широко раскрыв рот, она падает на колени и наклоняется:

– Черт подери! Офигеть.

10

Все мы играли в побег, когда были маленькими. Кто-то начинал свое приключение не выходя из дому, всего лишь притворяясь, как делали мы с Дикси. Кто-то мог сбежать на улицу, в парк или соседский дом, если соседи были порядочными, а район – благополучным. Но «Побег» – всего лишь игра, из которой со временем неизбежно вырастаешь. По мере взросления ты осознаешь, что твоя одежда очень даже неплохая, твои родители на самом деле тебя любят. И конец света не наступит, если ты не будешь лопать сладкое на ужин или делиться своими игрушками. Но среди нас есть и те, кто хочет убежать по-настоящему. И первое, что им нужно сделать, – тщательно взвесить свои шансы на выживание. Им нужен план, нужна чья-то помощь. Им нужны деньги.

– Как думаешь, сколько здесь? – тихо произносит сестра, не отрывая глаз от разлетевшихся по полу купюр.

Я видела такие груды денег только в фильмах, вот только в нашем случае тайник не был наполнен аккуратно сложенными, одна к одной, пачками новеньких чистеньких долларов. В папином рюкзаке царит полный хаос. Какие-то из купюр скреплены, какие-то валяются поодиночке, некоторые довольно сильно смялись. Бегло осмотрев кучу, я замечаю и десятки, и двадцатки. Среди них есть и пятаки, их больше всего. Все они валяются здесь, прямо под нашими ногами, словно груда мусора.

Подцепив одну из пачек, я одним движением переворачиваю стопку банкнот:

– А вот и двадцатки. – Нагнувшись, ворошу еще одну. – А это десятки.

Я и сама не замечаю, как горло сжимает невидимой рукой, а сердце начинает биться так, будто я пробежала кросс. Прямо здесь, на нашем полу, валяется космическая сумма. По закону случая мама должна прийти в себя именно сейчас и вломиться в нашу комнату. Либо это должен сделать отец, непонятно как раздобывший ключи от нашего дома. Не издав ни звука, я начинаю запихивать купюры обратно в рюкзак.

– Подожди, – одергивает меня Дикси, выхватив деньги из моих рук. – Я хочу пересчитать.

Я присаживаюсь на корточки и жду. Мысли путаются в моей голове, стремительно сменяя друг друга. Изо всех сил стараюсь себя успокоить, вспоминая дыхательную технику, которую советовал мне мистер Бергстром. Я заставляю себя думать медленно и спокойно. Что мы имеем? Огромную кучу денег прямо на полу нашей комнаты и отца, не придумавшего ничего лучше, чем спрятать это прямо под моей кроватью. Дикси все еще доверяет папе и готова в любую секунду позвонить ему и рассказать о нашей находке. Или настучать обо всем маме, которой она тоже доверяет.

А еще есть я. И одному Богу известно, что может сделать с этими деньгами такой человек, как я. Чтобы получить все это, мне достаточно сделать только одно: придумать, как заставить Дикси не говорить родителям о нашей находке.

– Ты вроде хотела позвонить папе, не так ли? – мягко спрашиваю я. – Зачем считать, если можно просто спросить у него.

Дикси отдергивает руки. Ее телефон лежит совсем рядом, на полу. Я с трудом подавляю импульс схватить его раньше нее, но это явно не принесет ничего хорошего.

– Или, – продолжаю я, – ты хочешь дождаться, пока проснется мама, и все ей рассказать? Она сказала, что сожжет все деньги отца, помнишь?

– Она бы не стала.

– Ты просто не видела, как она вышвыривала пакеты с едой прямо в мусоропровод, Дикси. Впрочем, делай как знаешь. Уверена, мама, заставляющая собственную дочь покупать ей наркотики, плохого не посоветует.

Дикси мгновенно мрачнеет:

– Почему ты так говоришь?

Я поднимаюсь с пола и встаю:

– Потому что после всего, что мы пережили, ты все еще делаешь вид, что наши родители – самые обычные, из тех, что заботятся о своих детях и помогают им решать их проблемы. Они далеко не такие. Достаточно взглянуть на все, что случилось за сегодняшний день. Про нашу жизнь я уже и не говорю. – Указав пальцем на кучу денег, я продолжаю: – Подумай об этом, Дикси. Какой отец в своем уме решит спрятать заработанные на наркотиках деньги в комнате своих детей?

– Ты думаешь, что он торгует наркотиками?

– Да какая разница, чем он торгует. Ты серьезно можешь представить, что он заработал это? В смысле, на обычной, нормальной работе? В нашей семье так не бывает.

Сестра с отстраненным выражением лица поправляет съехавшую набок пачку банкнот:

– Уверена, у него есть объяснение.

– О да, объяснение у него точно есть.

Я опускаюсь на кровать, почти задыхаясь от волнения, и смотрю на Дикси. Она смотрит куда-то мимо меня остекленевшим, отсутствующим взглядом. Проходит несколько секунд, прежде чем она наконец-то наклоняется и начинает медленно складывать купюры в рюкзак:

– Ладно, я ничего не расскажу. Но что мы теперь будем делать?

Я выдыхаю с тайным облегчением. Сработало.

– Дай подумать.

Присев на подоконник, я устремляю взгляд в открытое окно. Тяжелый утренний туман укутал стекло блестящим покрывалом капель. Где-то далеко, во влажном, плотном сумраке, проносятся машины, раздаются чьи-то голоса, глухо, словно за стеклом. Что ж, у меня получилось. Я отговорила Дикси рассказывать все родителям, и теперь она готова следовать за мной, как в детстве. Всё снова на своих местах. Единственное, что меня беспокоит, – время. Как быстро отец вернется за деньгами? Сколько времени у нас есть на разработку идеального плана? И как разработать этот самый план, если я абсолютно измотана и мой мозг не способен думать ни о чем, кроме сна?

– Здесь просто дохрена денег, Джем.

– Знаю.

Я молча смотрю на рюкзак. Интересно, что бы я сделала, если бы нашла его в одиночку?

– Давай пока вернем все под кровать, как было. Только ничего не говори отцу.

Дикси сидит, прижав колени к груди:

– Джем, может, он хотел отдать эти деньги нам? Может, он и правда их заработал и хотел о нас позаботиться? Он же купил нам еды на деньги из этого рюкзака, верно?

Я поднимаю глаза на сестру и снова вижу маленькую девочку из своего прошлого. Я вижу ее лицо, слышу ее голос. Голос маленького ребенка, так отчаянно надеющегося получить то, что принадлежит ему по праву с самого начала.

– Все может быть, – отвечаю я, моментально превращаясь в заботливую старшую сестру, которой нужно срочно успокоить младшую. – Но ничего ему не говори, хорошо?

Я засовываю рюкзак обратно под кровать.

– Я не скажу. Обещаю.

Поднявшись с колен, Дикси возвращается в кровать и забирается под одеяло.

Выключив свет, я ложусь поверх одеяла и молча смотрю на потолок прямо перед собой. До подъема остается около двух часов. Я чувствую страшную усталость, но понимаю, что спать нельзя. Мне нужно убедиться в том, что Дикси не позвонит и не напишет эсэмэску отцу, тем более не пойдет рассказывать все маме. Несмотря на то что сестра дала мне обещание и на то, какой взрослой, умной и зрелой она себя считает, когда дело доходит до родителей, она превращается в ту самую маленькую сестренку, какой я всегда ее знала, доверчивую, хрупкую и ранимую. В девочку, побыть которой у меня никогда не было шанса.

11

Я рассеянно скольжу взглядом по страницам романа Стейнбека «Гроздья гнева», почти не читая. Сначала строки, а потом и целые абзацы сливаются в расплывчатую кашу букв и проплывают мимо, оставшись непрочитанными. Концентрация – не мой конек, а уж когда дело доходит до такой тяжелой, насквозь пропитанной пылью фермерских дорог книги, то и вовсе надеяться не на что. Глупо надеяться, что за несколько минут, оставшихся до урока, я успею написать сочинение по прочитанной книге, заданное на дом, но мистер Бергстром всегда напоминает мне о том, как важно прикладывать все усилия для того, чтобы закончить школу. Я решила хотя бы попытаться.

Поставив ноги прямо на покоящийся под партой рюкзак, я нервно постукиваю пальцем по пружинкам тетради. Мне удалось выжать из себя всего два предложения, прежде чем поток мыслей унес меня прочь от романов и сочинений. Интересно, мама уже пришла в себя? Эта мысль не дает мне покоя. Когда я уходила в школу, Дикси принимала душ, а мама все еще лежала в кровати.

На спинке стула прямо передо мной висит знакомый пиджак. А вот и Хелена. Не скажу, что мы друзья, но если бы мне позволили выбрать, на чью спину я буду вынуждена таращиться каждый божий день, я бы выбрала именно ее. Мой взгляд всегда притягивали ее блестящие черные волосы.

– Привет.

Услышав мой голос, девушка оборачивается. Брови изгибаются в немом вопросе.

– Ты ведь прочитала? – спрашиваю я, немного приподняв книгу.

– Ага.

Она усаживается за парту, и через мгновение в ее руках появляется такой же томик.

Миссис Кантрелл отходит к дверям, призывая опаздывающих поторопиться, и я наклоняюсь к соседке:

– О чем там?

– Ну, в двух словах и не расскажешь.

– На какой главе мы остановились?

Моя нога начинает нервно подергиваться, пальцы мнут страницы. Что, если прямо сейчас Дикси рассказывает обо всем маме? Оставлять ее с ней было очень рискованно, но я слишком боялась опоздать в школу и лишний раз привлечь к себе внимание учителей, которое мне точно ни к чему. А может, я просто не хотела видеть маму.

– Вот здесь. – Хелена листает мою книгу и останавливается на нужной странице. – Ты бьешь ногой прямо по ножке моего стула, Джем, – цедит она, возвращая мне книгу, – это раздражает.

Я тут же останавливаюсь:

– Прости.

Мое сердце колотится где-то в горле, и я делаю три медленных глубоких вдоха. Это не особо помогает, и я пробую сосредоточиться на книге. На странице, которую показала мне Хелена, не происходит ничего хорошего. В этой главе дети, голодные, босоногие и грязные, смотрят на мужчину, поедающего сэндвич. Кажется, в этой книге нет и не будет ничего, кроме пыли, грязи и голода.

Подняв голову, я тихонько касаюсь плеча соседки.

– Что?

– Прости, пожалуйста, – шепчу я, краем глаза наблюдая за учительницей. – Я правда не хотела трогать твой стул.

– Я поняла. Ты уже извинилась.

– Мне правда очень жаль.

Я повторяю это, надеясь, что Хелена запомнит меня именно так. Тогда в этой школе появится хотя бы один человек, который сможет помянуть меня добрым словом.

Девушка оборачивается:

– Все в порядке, Джем. Ничего страшного не случилось.

На следующей странице маленькие оборванцы едят жареное тесто и слушают, как какой-то бедняк рассказывает им о том, каково быть бедным, и о том, как он хочет убить тех, кто сделал его таким.

Нащупав под партой рюкзак, я ставлю на него ноги и прижимаю посильнее, как будто он может куда-то деться.

Когда наступает время обеда, я подхожу к кабинету мистера Бергстрома. Мне хочется показать ему, что, несмотря на возвращение отца, я в полном порядке. И просто увидеть его спокойное, улыбчивое лицо. Дверь в кабинет открыта, и я вижу фигуру психолога с прижатым к уху телефоном. Заметив меня, он прикрывает рукой телефон:

– Здравствуй, Джем! Зайди немного позже, у меня есть для тебя минутка.

– Все в порядке.

Он отворачивается, прижав телефон к плечу, а я продолжаю стоять как вкопанная. Что, если я больше никогда не вернусь в этот офис, не сяду в это кресло и не увижу его лицо напротив?

Он бросает на меня быстрый взгляд поверх очков.

– Подожди минутку, – говорит он человеку на проводе и обращается уже ко мне: – Слушай, мне нужно поговорить с этим парнем о довольно личных вещах.

– О'кей.

– Зайдешь после обеда?

– Не могу. Мне не стоит опаздывать на урок.

– Даже на физкультуру?

Он улыбается той особенной улыбкой, которая обещает, что со мной не случится ничего плохого.

– Не сегодня.

Махнув ему рукой, я покидаю кабинет. Если бы он не был занят разговором, я бы все ему рассказала. Может, даже спросила бы совета. Но не в этот раз.

В столовой мой выбор падает на брауни и бургер с индейкой. Сжав в руке чек на пять долларов, я подхожу к Луке.

– Имей в виду, Джем, за брауни придется заплатить отдельно.

– Знаю, знаю, – отвечаю я, протянув ему деньги.

– Смотри-ка, у тебя все наладилось? Сегодня ты на меня даже не кричишь.

– Я ни разу не кричала на тебя, Лука!

По моему лицу прокатывается волна жара. Я не хочу, чтобы Лука думал обо мне плохо, как и Хелена.

– Ладно, может, ты и не кричала на меня буквально. Но твои слова кричали за тебя… – Вернув мне сдачу, он ловит мой взгляд: – Эй, не кисни. Я всего лишь шучу. Все в порядке.

– Спасибо, что поговорил с мистером Бергстромом. Ты был не обязан.

Махнув мне рукой, он только улыбается:

– Обращайся!

Взглянув на сдачу, я отодвигаю эту горстку монет:

– Возьми себе.

– Ты что? Я не могу! – смеется он.

– Отдай Люсии, – киваю я в сторону фотографии на кассовом аппарате.

Но Лука только качает головой и кладет мелочь обратно на лоток:

– Не могу. Хорошего дня, Джем!

Я нервно оглядываю столовую, почти физически чувствуя каждое движение секундной стрелки. Прямо сейчас, в эту минуту, отец может вернуться в наш дом в надежде найти и забрать то, что он оставил. Прямо в эту минуту Дикси может набрать его номер или рассказать все маме. Торопить события мне совершенно не хочется. К тому же я понятия не имею, что мне делать.

Сначала мне нужно увидеться с Дикси.

Поправив рюкзак, я подхватываю поднос и направлюсь к столику Денни и Адама, радуясь, что с ними никогда никто не сидит. Опустив поднос с едой, я устраиваюсь рядом и, покопавшись в карманах, вытаскиваю доллар – сдачу, которую так и не забрал у меня Лука. Подумав, я протягиваю его Денни:

– Спасибо еще раз.

– Ты уже все вернула.

Я притворяюсь, что забыла, и пожимаю плечами так, словно я из тех людей, которые таскают в карманах деньги пачками.

– Тебе нужен доллар? – спрашиваю я Адама.

– Мм… нет. – Взглянув на Денни, он прочищает горло. – Чувак, пойдем к Мартину и тем парням.

И без того красное от прыщей лицо Денни становится малиновым. Я молча смотрю на него, поедая свой бургер. Он еле слышно мямлит что-то на ухо Адаму, и тот хватается за поднос с явным намерением встать и уйти, но по столовой вдруг прокатывается чей-то вопль:

– Джем!

Дикси несется прямо ко мне, сжимая в руках телефон. Похоже, что-то случилось. Может быть, я упустила свой шанс?

– Это моя сестра, – поясняю я Адаму.

– Ага, ты уже говорила.

Он пялится на Дикси, следя за каждым движением, за каждым мягко пружинящим по линолеуму шагом. Так умеет двигаться только она. Шея Адама заливается алым.

– На что ты уставился, Джонсон? – чеканит Дикси, приблизившись к столу.

Адам моментально испаряется, прихватив свой поднос. Обернувшись к Денни, сестра бросает на него многозначительный взгляд, и тот следует за другом.

Дикси сует свой телефон прямо мне в лицо. На экране – эсэмэска от отца.

«Привет, я забыл кое-что в квартире, а твоя мама меня точно не пустит. Напиши, когда придешь домой и убедишься, что горизонт чист, я зайду».

– Что мне ему ответить? – спрашивает она, присаживаясь рядом со мной. – Просто согласиться и притвориться, что я ничего не знаю, так? Как мы и договаривались?

Я откусываю от брауни, который оказывается липким и слишком сладким. Съеденный до этого бургер в одну секунду превращается в тяжелый камень в моем желудке. В столовой прохладно, но капли пота одна за другой стекают по моей спине.

– Ты сказала маме?

– Нет, ты что? – хмурится сестра.

И я верю. Иначе она бы ничего мне не показала и уж тем более не спросила бы совета. Сейчас все совсем по-другому. Если Дикси действительно снова увидела во мне старшую сестру, именно ту, какой я всегда хотела для нее быть, мне нужно учитывать это, решая, что же нам делать.

– Спроси его, что именно он забыл.

Я хочу, чтобы Дикси своими глазами увидела, что отец – лжец. Чтобы она поняла, что я права.

Положив пальцы на клавиатуру, Дикси что-то быстро печатает. Ответ приходит через несколько секунд. Я вглядываюсь в экран телефона.

«Просто деловые бумаги и документы».

– Я же говорила, – тихо произношу я.

На экране появляется новое сообщение:

«Это очень важные бумаги, мне нужно забрать их как можно скорее. Ты сможешь уйти сегодня пораньше из школы?»

– Наверное, он просто не хочет ничего рассказывать в эсэмэске, – говорит Дикси, но уже не настолько уверенно, как прошлой ночью.

– Смотри. – Я протянула руку к телефону, но она его отодвинула. – Ладно, сама давай. Позвони ему. Прямо сейчас.

По столовой разносится первый звонок на урок. Ученики начинают собираться и покидать кафетерий.

Несколько мгновений Дикси задумчиво смотрит в телефон, а потом отправляет еще одно сообщение.

– Я спросила, могу ли я сама принести все ему. Чтобы он не приходил в наш дом. Я спросила, где именно он все оставил.

Столовая уже почти опустела, и по залу прокатывается еще один звонок.

Висящий на спине рюкзак кажется мне пугающе легким, когда я поднимаюсь из-за стола, захватив свой поднос.

– Он будет врать, все время, – говорю я Дикси. – Он не хочет, чтобы ты видела или трогала его рюкзак. И уж точно не хочет, чтобы ты узнала, что в нем.

Ее телефон снова вибрирует, и она склоняется над ним так, чтобы я не смогла увидеть экран. Я выбрасываю то, что осталось от моего брауни, и отношу поднос.

– Что он пишет?

– Ничего. – Дикси прячет телефон в карман и встает, направляясь к дверям.

Догнав ее, я касаюсь ее плеча:

– Он соврал.

– Да это даже не от него!

Она ускоряет шаг и врезается в дверь, ведущую во двор столовой. Я хочу догнать ее, я боюсь, что она расскажет отцу, что мы уже нашли рюкзак. Подобравшись достаточно близко для того, чтобы схватить сестру за куртку, я вцепляюсь в ткань. Куртка сползает с ее плеч, и я быстро выхватываю телефон из ее кармана, прежде чем она успевает меня остановить.

– Джем, нет!

Она хватается за телефон в моих руках, но поздно. Я уже успела все прочитать.

«Хотя кто знает, может, они даже не у вас. Мне нужно самому все проверить. Забудь и не парься, о'кей? Я напишу тебе через пару дней, когда мама успокоится».

Ей наконец-то удается отобрать у меня телефон.

– Никогда. Так. Не делай. – В ее голосе слышится дрожь. Поправив куртку, она продолжает: – Если бы мама не устроила ему такой скандал, он бы все нам объяснил, я уверена.

– Да мы пробыли с ним целую вечность, у него было море времени на объяснения!

– Он хотел, чтобы мама была с нами!

– Дикси, он… – Я останавливаю себя усилием воли.

Какая, к черту, разница! С ней бессмысленно это обсуждать. Весь этот бардак, устроенный отцом, не имеет для меня ни малейшего значения. Меня не беспокоит даже то, откуда он достал столько денег, почему они оказались у него и что он планирует с ними делать. Меня не волнует, правильно он поступает или нет, легально то, что он задумал, или нет. Мне плевать.

Единственное, что меня волнует, – Дикси. Дикси, которая ждет от меня ответов. Дикси, которая верит, что уж я-то точно придумаю, как нам поступить. Маленькая Дикси с рюкзаком, полным мелочей для пикника. Готовая играть в побег. Я снова слышу ее голос: «Куда мы пойдем на этот раз?»

И все, что мне нужно сделать, – взять ее за руку и увести за собой.

Стащив со спины рюкзак, я озираюсь по сторонам. Удостоверившись, что мы одни, делаю шаг к сестре.

– Смотри. – Я тяну за язычок молнии и приоткрываю рюкзак так, чтобы ей было видно содержимое.

Заглянув внутрь, Дикси отшатывается и нервно смотрит по сторонам:

– Какого черта ты принесла деньги в школу! Ты же сама решила спрятать его там же, где мы его нашли! Я проверяла рюкзак с утра, он был на месте! Ты же сказала, что…

– Пойдем со мной.

Я застегиваю рюкзак и забрасываю его на плечо.

– Погоди, – неуверенно произносит она, – куда ты собралась?

Ассистент директора выйдет на свой пост с минуты на минуту. У меня нет времени что-то объяснять Дикси. Я пересекаю двор, направляясь к выходу за территорию школы. Сердце бешено бьется где-то в горле. Что, если я совершаю ошибку? Может, было бы намного правильнее испариться с рюкзаком в одиночку раньше, намного раньше, чтобы никто даже не успел заметить, что что-то не так?

– Куда ты идешь? – Голос Дикси раздается у меня за спиной.

– Я не знаю.

Я продолжаю шагать. Все, что нам нужно сейчас, – как можно скорее убраться с территории школы.

– Джем, подожди. Постой!

Остановка автобусов, идущих в центр города, находится в соседнем квартале, так что я направляюсь к ближайшей, прямо рядом со школой. Притормозив, я оборачиваюсь.

– Давай сядем на тот автобус, – говорю я. – Давай просто сядем в автобус и поговорим.

На лице Дикси написано все. Она злится. Она чувствует себя преданной.

– С чего это я должна это делать?

В моей голове крутится столько ответов.

«Потому что мама попросила меня позаботиться о тебе».

«Потому что там, на той детской фотографии, ты сидишь в коляске, а я везу тебя вперед».

Я слежу глазами за приближающимся автобусом.

«Потому что если ты не пойдешь со мной, ты точно позвонишь отцу и расскажешь о том, что я задумала».

– Ты что, доверяешь отцу больше, чем мне? Серьезно? – Мой голос начинает звенеть. – Кто всегда был рядом и заботился о тебе? Я!

Прибывший автобус тормозит прямо перед нами.

– Если хочешь, можешь выйти на следующей остановке. Мне просто нужно поговорить.

Двери медленно открываются. Я делаю шаг внутрь, стараясь двигаться спокойно и не выдавать свой страх. Дикси медлит, пока водитель не высовывается наружу:

– У меня, вообще-то, график, милочка!

Сестра следует за мной. Двери закрываются, и мы трогаемся с места.

12

Мы занимаем место в самом конце салона. Дикси не выходит ни на следующей остановке, ни на второй, ни на третьей. Она избегает смотреть на меня. Помимо нас в автобусе всего несколько человек, все в передней части салона.

– Ну, говори, – наконец-то произносит она.

Я кладу руку в карман, провожу пальцами по острым уголкам пачки «Асьенды».

– Если отец и правда придет только через пару дней, как и обещал, у нас есть немного времени.

– Немного времени? Для чего? – бурчит Дикси, обращаясь скорее к окну, чем ко мне.

– Для того, чтобы решить, что нам делать.

Сестра поворачивается ко мне:

– Решить? Все уже решено. Уберем рюкзак на место и притворимся, что ничего не видели.

– Я же сказала «пока что».

– Ты дура, Джем. Ты же знаешь? – произносит она через секунду.

Я была бы дурой, если бы оставила деньги дома с Дикси и спокойно ушла в школу.

– То есть ты действительно собираешься начать новую жизнь и думаешь, что отец позволит тебе забрать деньги и жить счастливо до конца своих дней?

– Нет, не думаю.

Точно не до конца своих дней. Я не загадываю так далеко.

Она снова отворачивается:

– А что насчет мамы?

Мама – последнее, о чем мне хочется думать сейчас и тем более говорить. Дикси не понимает, что это не мы должны волноваться за нее, а она за нас, как и говорил мне мистер Бергстром. Я не понимала этого до тех пор, пока не увидела, как она выбрасывает купленную для нас отцом еду. Пока не увидела, как она уходит в свою комнату, чтобы принять очередную дозу, совершенно не подумав о том, как сильно была нам нужна в тот вечер.

– Мама никогда не изменится.

– Я не об этом, – возражает Дикси, – ты не можешь просто уехать. Она с ума сойдет, если ты не вернешься домой к вечеру. Она точно вызовет копов.

– Ты что, действительно так думаешь? Да она даже не заметит.

Дикси издает короткий смешок:

– Мама, конечно, далека от идеала, Джем, но она точно заметит твое отсутствие.

– Кто знает.

– Да точно.

Приоткрыв окно на пару миллиметров, сестра подставляет лицо порывам холодного ветра.

– Можешь написать ей кое-что? – спрашиваю я. – Скажи ей, что сегодня ночью я ночую у подруги.

– У какой еще подруги?

– У Хелены. У кого угодно. Она все равно понятия не имеет, кто все эти люди.

Дикси уже достала свой телефон.

– И скажи ей, что сама остаешься ночевать у Лии, – добавляю я.

Дикси останавливается. Конечно, взять ее с собой было рискованно, но я хочу знать, когда и что она будет говорить родителям.

– Что мы будем делать на самом деле?

Автобус несет нас в глубь города. За окном проплывает центр, наполненный туристами. Где-то за домами виднеется конференц-центр, чуть поодаль – пристань. Если бы я была одна, я бы ехала и ехала – до тех пор, пока не выбралась бы из штата. Но со мной Дикси. Я не могу забрать ее так далеко. Особенно если она сама этого не хочет.

– Пока не знаю, – признаюсь я. – Мы выйдем на следующей остановке.

Пальцы Дикси резво выстукивают по кнопкам, набирая сообщение.

– О'кей. Я сказала ей.

Мы ступаем на тротуар. Вокруг – оживленная улица, полная туристов и бизнесменов. Дойдя до угла улицы, я оглядываюсь по сторонам. Дикси терпеливо ждет, когда же я скажу ей, что мы собираемся делать.

– Пойдем, – зову я и веду ее к пристани. Там мы можем спокойно посидеть, наблюдая под крики чаек за скользящими по водной глади лодками и паромами.

– Умираю с голоду, – ноет Дикси.

– Пойдем, там впереди есть где перекусить.

Я нахожу для нее кафе, где продаются ее любимые бэйглы с маком, обжаренные в масле. Раньше, когда мы были маленькими, я давала ей такие на полдник после школы, а летом – на обед, когда мама уходила на работу и оставляла нас одних.

Мы садимся на скамейку неподалеку от причала.

– Мама ответила? – интересуюсь я.

Дикси качает головой, разворачивая свой бэйгл. Прямо перед нами к причалу медленно и величественно скользит огромный, как дом, паром, прибывший с одного из островов.

– Помнишь, как в детстве мы играли в побег?

Дикси жует, не отрывая глаз от воды.

– Конечно, – отвечает она. – Как тут забыть.

– Давай притворимся, что мы снова играем. Только на этот раз мы не заперты в квартире. Мы можем делать все, что нам захочется.

Я и сама понимаю, насколько наивно звучат мои слова, но мне нужно выиграть немного времени. Совсем чуть-чуть. Маленькая Джем, прячущаяся внутри меня, снова хочет поиграть, и я не могу ей отказать.

Телефон Дикси снова появляется из кармана. Прочитав, она передает его мне.

«Я только что проснулась. Эта дурь свалила меня с ног».

– Что ж, она хотя бы не притворяется, что просто устала, – заключаю я.

– Это не такая уж и большая проблема. Все принимают таблетки.

– А вот и нет.

Телефон в моих руках снова вибрирует.

«Моя спина меня убивает. Ты можешь достать мне еще? Завези таблетки перед тем, как отправишься к Лии».

Сунув телефон Дикси, я наблюдаю за тем, как паром подходит к причалу. Мама и папа вряд ли догадывались, насколько сильно упростили мне задачу. Но Дикси вдруг вскакивает, положив бэйгл на скамью:

– Я позвоню ей.

– Но, Дикс…

– Я не собираюсь ей ничего рассказывать.

Мама берет трубку уже через секунду.

– Мам, попробуй сходить к доктору, – уговаривает ее сестра. – Таблеток ни у кого нет.

Пауза.

– Я знаю, но здесь и правда… – Бросив на меня взгляд, она отходит на пару шагов. – Это не так просто, как ты думаешь! – Обхватив себя одной рукой, Дикси опускает голову и смотрит себе под ноги. – Извини, правда… Тогда сходи ко врачу!.. Ты хотя бы спрашивала?.. Хорошо, прости. Я попробую достать. Прости.

Повесив трубку, Дикси отворачивается. Вместо того чтобы вернуться ко мне, она отходит к воде и замирает, оперевшись на перила ограды. Я поднимаюсь, захватив остатки ее бэйгла:

– Держи.

– Доедай, если хочешь.

Отщипнув кусочек хлеба, я бросаю его прямо в стаю чаек. Взмахнув крыльями, они ныряют за хлебными крошками. И смотрят на меня в ожидании добавки. Я кидаю им кусок за куском, пока от бэйгла ничего не остается.

– Я хочу домой, – внезапно произносит Дикси.

– Почему? Нет.

– Это глупо.

– Не нужно было звонить ей, Дикс, – успокаиваю ее я. – Она заставляет тебя чувствовать вину за все, что она творит. Это ее вина, не твоя.

Спрятав руки в карманах куртки, Дикси пересекает улицу и уходит назад, туда, откуда мы пришли. Я спешу за ней. Рюкзак хлопает по спине в такт каждому моему шагу.

– Разве ты не видишь, как далеко все зашло? – спрашиваю я.

– Ей просто нужно… – Дикси не может закончить предложение. Вместо этого она ускоряет шаг, словно пытаясь убежать от меня.

Мы уже успели взобраться на крутой холм, причал остался далеко позади. Я чувствую, как меня накрывает тревога. Мысли путаются, сплетаясь в один большой комок.

Что, если мне и правда нужно дать ей уйти? Без нее будет намного проще. Если нашим путям суждено разойтись, сейчас самый подходящий для этого момент.

Но практичная часть меня возражает. Сейчас вовсе не подходящий момент. Я не смогу начать свою жизнь с чистого листа, если Дикси уедет и расскажет о моем плане родителям. Но я бегу за Дикси не только из-за этого.

– Дикси!

Она замедляет шаг.

Как жаль, что только я вижу, что же не так с нашей семьей. Дикси видит, но мельком, урывками. Она собирает детали пазла, не видя всей картины. Но я-то вижу. И может, это последнее, что я смогу дать ей. Может, это последний шанс подарить ей немного заботы – сыграть с ней в побег еще разок.

– Всего одна ночь, – произношу я, догнав ее.

Она наконец-то оборачивается. Мы обе задыхаемся от слишком быстрого подъема на холм. Я вдруг понимаю, что улыбаюсь.

– Давай проведем эту ночь так, как мы всегда хотели, – продолжаю я. – Найдем классную гостиницу, закажем еду в номер. Ты права, это дурацкая идея с побегом. Я явно переборщила, но давай подарим себе хотя бы одну ночь. А завтра вернемся домой и положим деньги туда, где взяли. Мы же заслуживаем этого, разве нет?

Я прекрасно понимаю, что манипулирую ею. И в этом я ничуть не лучше отца.

– Но что скажет отец? Он рано или поздно вернется и все узнает, – бурчит Дикси, скрестив руки на груди, – и жутко разозлится.

– Мы просто притворимся, что ничего не знаем, и все. Ну давай же, Дикс.

Я продолжаю убеждать себя в том, что делаю это только ради нее, но внутренний голос мне не обмануть.

«Выбери меня, Дикси, – шепчет он в моей голове, – выбери меня, а не отца. Покажи, что я нужна тебе. Давай убежим в лес. Давай убежим в космос».

– Он должен нам, – продолжаю я, понимая, что у меня почти получилось. – Они оба должны нам. За все эти годы.

Обернувшись, Дикси сверлит глазами автобусную остановку. И тихо отвечает:

– Я просто хочу, чтобы все стало как раньше.

– Раньше когда?

– Ну, помнишь, когда отец собирался купить клуб и мы все танцевали, все четверо, и… – Ее голос срывается, но она продолжает: – Не знаю. Так, как было в те дни.

Я знаю, что она имеет в виду. Знаю, откуда это появилось в ее голове. Проблема была не в том, что нам лгали родители. Мы врали себе сами, ничуть не меньше, чем они. Сбегая от боли, дети всегда прячутся в сказках.

Вытянув руку, я касаюсь запястья Дикси и крепко смыкаю пальцы вокруг него. Я жду, что она отдернет руку, но этого почему-то не происходит. Я знаю, что мне придется ей сказать.

– Дикси, – тихо говорю я. – Раньше никогда так не было.

Когда я сказала Дикси «никогда», я действительно имела в виду никогда. Вторая часть истории нашей семьи, которую я написала мистеру Бергстрому, была о наших бабушках. Прежде чем прочитать ему написанное, я предупредила, что это – конец нашей истории. Все, что я знаю о них, я слышала от мамы, папы и дяди урывками. Иногда они рассказывали о родственниках мне, иногда я просто подслушивала их разговоры.

– Кажется, тебе явно есть что рассказать, – только и ответил психолог, кивнув на целую стопку листков в моих руках.

– Я даже не знаю, правда ли это, – ответила я. – Это все, что я о них слышала.

Мама моей матери, бабушка Элис, растила двух детей в одиночку.

Она работала в банке. Жили они в маленьком доме в пригороде Портланда. По вечерам моя мама и ее брат Иван обычно ужинали замороженной готовой едой, которую покупала им бабушка Элис, а потом получали от нее список домашних дел, которыми им предстояло заняться, пока она отдыхала после рабочего дня. Когда бабушка возвращалась с работы, она брала выпивку, задирала ноги на диван и устраивалась перед телевизором. Она пропускала стакан за стаканом, пока не проваливалась в сон. А по пятницам и субботам она ходила на свидания. Иногда по воскресеньям она водила маму и Ивана в греческую ортодоксальную церковь, но чаще просто предоставляла их самим себе, разрешая творить что угодно до тех пор, пока они не начинали мешать ей спать. А вечером она звонила своей матери и давала детям поговорить с ней. Обычно эти разговоры заканчивались ее громкими криками на греческом и слезами. После этого она уходила в свою комнату и не появлялась до утра. Так проходили дни и недели, одна за другой, не отличимые друг от друга.

Я не думаю, что все это делало ее плохой матерью или человеком. В смысле еда из микроволновки, свидания по выходным и все такое… Она заботилась о своих детях намного больше, чем мои родители когда-либо заботились о нас с Дикси. Она никогда не срывалась на них. Но все же она их бросала. Она бросала их на произвол судьбы каждый раз, когда уходила в свою комнату и напивалась. Каждый раз, когда молча проглатывала свою боль и не давала им узнать, как можно помочь другому, когда ему плохо. Каждый раз, когда она ругалась со своей матерью на греческом и отказывалась объяснить детям, почему она плачет после этих разговоров. Из-за нее мама и дядя чувствовали себя брошенными.

Я знаю это чувство.

Когда мама привела в дом моего отца, бабушка Элис возненавидела его с первого же взгляда. Потертая одежда, длинные патлы, помятый вид… Бабушка оглядела парня с головы до ног и сразу сказала, что он бросит маму так же, как ее бросил дедушка. Но мама ее не послушала. И вышла за папу замуж. Впрочем, лучше относиться к нему после этого бабушка не стала. Три года спустя у нее обнаружили рак желудка. Она умерла через четыре месяца.

Вот и все, что я знаю о маме моей матери.

Мать моего отца, бабушка Джейкобс, никогда толком не работала. Она полностью зависела от своих мужчин, которые то уходили, то приходили, оставляя ей немного денег. Один из них – отец моего отца, мой дедушка. Папа всегда светился гордостью, когда рассказывал о том, что бабушка буквально выгрызала деньги на существование. Лишь иногда его слова звучали так, будто он ее всем сердцем ненавидит.

Еще я слышала о том, что, в отличие от бабушки Элис, бабушка Джейкобс много готовила. Каждое утро она лично готовила завтрак для папы. Он был ее единственным ребенком. Она собирала ему обеды в школу и готовила ужин.

И если бабушка Элис не рассказывала детям о себе абсолютно ничего, бабушка Джейкобс поступала ровно наоборот. Если честно, я и сама не знаю, что хуже. Когда очередной мужчина бросал ее, вся забота о ней ложилась на плечи моего отца.

– У меня никого нет кроме тебя, Расти, – говорила она обычно.

Она составляла длинные списки профессий, которые могли бы гарантировать сыну солидный заработок. Конечно же, для того, чтобы он мог ее обеспечивать. Пилот. Дантист. Инвестиционный банкир.

– А как же рок-звезды? – спрашивал отец. – Не забудь упомянуть и их.

Он говорил, что бабушка всегда отвечала, что ему никогда не хватит на это ни таланта, ни удачи. Она старела, и мужчин становилось все меньше, и почти все они оказывались женатыми. Ей было одиноко, и отцу приходилось оставаться дома и сидеть с ней, даже если ему хотелось погулять с друзьями. Вот что значило для отца быть единственным мужчиной в доме. Единственный мужчина в доме – это значит, что ты пропустишь свой выпускной только потому, что твою мать отшил очередной ухажер и ты нужен ей дома. Это значит, что именно ты должен думать о деньгах и доставать их откуда угодно просто потому, что счета не умеют ждать.

Когда бабушка Джейкобс злилась на людей, она рвала с ними все связи. Именно так она поступила с собственными родителями. Если отец расстраивал ее, она наказывала его молчанием. Обычно это происходило, когда отец уделял ей недостаточно внимания. Или когда он начинал беспокоиться о всех, кроме нее. Мне кажется, она страдала от недостатка любви. Ей хотелось, чтобы ее любили, и хотелось любить самой, но ей вечно не хватало то одного, то другого.

Когда отец встретил маму, бабушка Джейкобс поняла, что ее единственная любовь вот-вот ускользнет. Для нее моя мама была ужасным человеком, решившим отнять у нее сына и разрушить его жизнь, поддерживая его нелепые мечты стать рок-звездой. После того как мама и папа поженились, бабушка Джейкобс больше никогда не разговаривала с отцом. Мне кажется, она понятия не имеет, что мы с Дикси вообще существуем.

Мужчины всегда уходят, а женщины остаются, даже если сами не хотят этого. Это все, чему научились мои родители от своих. И даже если они и хотели бы быть другими, рядом не оказалось никого, кто мог бы научить их этому.

13

Мы шли вперед, улица за улицей. На каждом углу я поворачивалась и смотрела туда, где между домами виднелась блестящая полоска водной глади. Наверное, вы думаете, что человека, который провел в Сиэтле всю жизнь, должно тошнить от воды. Только не в моем случае. Наш район был слишком далеко от нее. Вода существовала, но точно не для бедных. Блестящие волны перекатывались и блестели на солнце для туристов и местных рабочих, для людей, чьи кошельки были забиты банкнотами до отказа. Мы никогда не входили в их число, до сегодняшнего дня. Сегодня мой рюкзак забит деньгами. Мы купили себе этот вид. Эти сине-зеленые волны, эту тонкую полоску ясного неба – ровную, словно кто-то решил провести карандашом грань между водой и слоем густых, пушистых, как стеганое одеяло, облаков.

Дикси незаметно замедляет шаг. Я оборачиваюсь, только когда понимаю, что шагаю вперед одна. Она стоит, прижав к уху телефон. Мне приходится вернуться.

– …так что я сказала ей, что сегодня останусь у тебя, о'кей? – Должно быть, это Лия. – Спасибо. Она вряд ли спросит, но все же.

Дикси замолкает и слушает, подняв глаза на меня.

– У нас с сестрой есть одно дельце. Завтра нас не будет, но не переживай. Просто скажи, что мы приболели, если кто-то будет спрашивать.

После этих слов она долго молчит, прислонившись спиной к одному из зданий. И затем издает громкий смешок.

– Я знаю. Что? О боже!

Дикси смеется, беспечно болтая с подругой, и я задумываюсь. Когда же у меня был лучший друг? Кажется, классе в седьмом. В те дни я частенько заходила в гости к Мириам Рид. Мы обожали запираться в ее комнате, включать музыку, танцевать и кривляться, представляя, что держим в руках микрофоны. Мы покупали столько сладостей, что могло бы хватить на десятерых, и съедали их в один присест. Позже, летом, перед самым поступлением в восьмой класс, она почему-то перестала меня звать. Потом я узнала, что у нее появилась новая компания. Я до сих пор периодически сталкиваюсь с ней в школе, но она делает вид, что не знает меня, как и все. Словно кто-то пришел и стер всю нашу историю дружбы ластиком – до последнего воспоминания.

– Я наберу тебя завтра, – прощается Дикси, вешает трубку и кладет телефон обратно в карман.

– Только не рассказывай ей про деньги.

– Да ну?!

Мы продолжаем свой путь.

Нам попадается отеля три прежде, чем Дикси снова открывает рот:

– Так каков наш план? Где мы остановимся?

– Я пока присматриваюсь, – отвечаю я.

Конечно же, это ложь. Каждый раз, как мы подходим к очередному отелю, я не могу решиться и затормозить. Я ни разу не останавливалась в отелях и понятия не имею, что нужно делать дальше.

– Мы должны выбрать правильное место, понимаешь?

– Ну хорошо. Мы находим подходящий отель. Что дальше?

– Заходим и заказываем номер.

– Мы не можем просто зайти туда и попросить номер.

Я останавливаюсь от удивления:

– Почему это?

Дикси вздыхает, закатив глаза:

– Это же отель, Джем. Ты что, ни разу не была в отелях?

Конечно, я ни разу не останавливалась в отелях, и она прекрасно это знает.

– А ты?

Раскрыв свою сумку, она роется внутри и наконец-то достает на свет водительские права со своей фотографией. На них указано, что ее зовут Эми Кинг, ей девятнадцать и она живет на побережье.

– Откуда ты это взяла?

– У Лии тоже такие есть. Как еще, по-твоему, мы можем проходить в клубы, если туда не пускают никого моложе восемнадцати? Мама с папой раньше делали так же. Пошли.

Развернувшись, Дикси направляется назад. Я следую за ней.

– Ну что ж. Он должен быть не слишком пафосным. Не слишком деловым, но хорошим. Подожди-ка.

Сестра отходит в сторону и снова роется в школьной сумке. На свет появляется сначала расческа, которую она тут же отдает мне, а затем и шарф.

Дикси оборачивает его вокруг своей шеи пару раз, прикрыв v-образный глубокий вырез.

– Мы же не хотим, чтобы нас приняли за малолетних проституток, верно? А их здесь достаточно, уж поверь мне.

Все, что мне остается, – причесать волосы и стряхнуть крошки от бэйгла, застрявшие в складках свитера. Дикси убирает в сумку расческу, и мы продолжаем идти. Я плетусь за ней, ощущая себя абсолютно беспомощной и бесполезной. Дикси вышагивает по улице так же уверенно, как и в школе. Будто ничего особенного не происходит. Я даже не знаю, была ли эта походка скопирована у кого-то или эта чуть ли не искрящаяся вокруг нее в воздухе уверенность исходила откуда-то изнутри. Все, что я знаю, – она точно взяла ее не от меня.

– Давай вернемся на пару кварталов назад. Там был один отель, помнишь? Тот, что с фонтаном в лобби, – бросает Дикси мне через плечо.

Если честно, я его даже не заметила.

– Я сама с ними поговорю, – добавляет сестра.

Дикси приводит нас к отелю. Он выглядит так, что сомнений не остается: наличку здесь точно принимают. То, что она назвала фонтаном, оказывается всего лишь каменной скульптурой. Мы обходим ее стороной, и Дикси подходит к стойке регистрации. Я мнусь сзади, готовая достать пачку пятидесятидолларовых банкнот.

Женщина за столиком одета в узкий синий костюм, на голове – аккуратный пучок блестящих черных волос. Лицо обрамляет аккуратный, покрытый лаком завиток.

– Чем могу помочь?

– У вас есть свободные номера? Мы не бронировали.

– Сколько ночей?

– Одна, на сегодня.

Женщина смотрит на Дикси и переводит взгляд на меня, потом снова на Дикси.

– Мы опоздали на паром, – объясняет сестра. – Оплатить можем только наличными.

– Еще довольно рано, вы можете сесть на другой. Паромы ходят до поздней ночи.

– Понимаете, мы опоздали на тот, на который договаривались сесть. Теперь никто не сможет встретить нас до завтрашнего дня.

– Что ж, обычно мы так не делаем… – Женщина опускает взгляд на экран компьютера. – Вам придется внести триста долларов в качестве залога.

Она говорит это таким тоном, что становится понятно: она уверена, что у нас точно нет таких денег. Но как бы не так.

– Хорошо, – улыбается Дикси.

Женщина приподнимает одну бровь:

– И мне понадобятся ваши документы.

Права Дикси моментально оказываются на блестящей черной стойке.

– Сколько с нас в итоге?

Взглянув на водительские права, женщина вглядывается в лицо сестры. Не знаю, поверила ли она, что Дикси и правда девятнадцать лет, но я все равно делаю пару шагов вперед, готовясь достать деньги. Пометив что-то в компьютере, женщина продолжает:

– Итак, с депозитом и счетом за номер… с двумя королевскими кроватями, верно?

– Да.

– Итого, с учетом налогов и отчислений… – она зачем-то снова поднимает взгляд на меня, – пятьсот девяносто семь долларов.

Я замираю. Так много! Дикси оборачивается на меня и кивает.

– Добавь немного сверх, – говорит она тихо, – за обслуживание номера и прочее. В любом случае, нам вернут залог.

– Только если номер будет в отличном состоянии на момент проверки, – встревает администратор. – Курить в номере запрещено. И в ванной в том числе. Учтите, что проверка номера займет некоторое время.

Она протягивает Дикси форму для заполнения и подписи. Я наблюдаю, как сестра аккуратно выводит имя «Эми Кинг» и заполняет строки с адресом. Пересчитав купюры, я кладу их на стойку, и они тут же исчезают, а взамен на свет показываются два ключа-карты.

– Спасибо, мисс Кинг. Приятного отдыха!

Дикси прищуривается, и я понимаю, что что-то не так. Я что-то упустила.

– Мне нужен чек. О залоге.

– Что, простите? – Администратор смотрит на нас с непроницаемым лицом.

– Чек, – повторяет Дикси, повысив голос.

Я чувствую позади какое-то движение, и мое сердце екает. Вот и все, мы попались. Но когда я оборачиваюсь, то не нахожу позади никого, кроме парочки с двумя чемоданами. Встав поодаль, они спокойно ждут своей очереди на регистрацию.

Дикси оборачивается и машет им рукой:

– Простите! Мы просто ждем, когда нам дадут чек за оплату наличными!

Взглянув на них, администратор расплывается в натянутой улыбке:

– Простите. Конечно.

Дикси дважды проверяет данные чека, прежде чем мы направляемся к лифту. Как только мы оказываемся внутри и двери закрываются, сестра выругивается:

– Черт, эта мерзавка только что пыталась присвоить себе наш залог.

Я растерянно смотрю на нее. Я и подумать не могла, что в таком месте с нами может случиться что-то подобное. Чего еще я не знаю?

– Так где ты раздобыла эти права?

– Нигде. Просто получила. Ну, знаешь, тебе нужно просто спросить нужных людей, найти свободные имя и адрес, и – вуаля!

Дикси пожимает плечами, как будто в этом нет ничего особенного.

Двери лифта открываются на девятнадцатом этаже, и мы отправляемся искать наш номер. Остановившись у нужной двери, Дикси проводит карточкой и делает шаг внутрь. Прежде чем я успеваю хоть что-то увидеть, она оборачивается и расплывается в довольной улыбке:

– Ладно, ты права, это была блестящая идея!

14

Стены в нашем номере обклеены обоями в кремовую и золотую полоску. В жизни ничего подобного не видела. Обе кровати, чуть ли не вдвое больше наших, завалены подушками, по обе стороны – небольшие прикроватные столики со стеклянными лампами. У окна уместилось уютное кресло-качалка с пуфиком для ног, чуть поодаль – затейливый деревянный столик. Над комодом угрожающе навис впечатляющих размеров плазменный телевизор, в черном экране отражается бежево-коричневый ковер, расшитый цветами.

– Чур, эта моя! – выпаливает Дикси и бросает свою сумку на ту кровать, что поближе к окну. Раскрыв шторы, она произносит: – Вот это вид!

Я прилипаю к стеклу. С девятнадцатого этажа все побережье видно как на ладони. Колесо обозрения и залив Эллиотт, зелень парков, а на другой стороне – омываемая волнами россыпь островов. Я вдруг осознаю, что не помню названий островов да и остальных объектов, на которые смотрю. Я знаю о своем городе не больше среднестатистического туриста.

Ботинок Дикси касается моего.

– Что скажешь?

Мне бы так хотелось чувствовать то же, что и Дикси. Но, глядя в окно, вместо счастья и восторга я ощущаю только растерянность и опустошение. Красота открывшегося пейзажа меркнет под грузом навалившихся на меня мыслей.

Я тихонько касаюсь стекла.

– Мы прожили здесь всю свою жизнь, а родители так ни разу и не свозили нас на колесо обозрения. Или в торговый центр.

Дикси смотрит на меня, и через мгновение я слышу ее голос:

– Папа как-то водил меня покататься на колесе. Ничего особенного, поверь мне.

Внутри меня что-то болезненно екает и сжимается где-то в солнечном сплетении.

– Когда?

– Я не помню… Какая разница! Я была маленькой. Наверное, в те дни ты уже училась в школе, а я еще не начала.

Я молча смотрю на сестру, и, судя по выражению лица Дикси, на моем сейчас отражаются абсолютно все мои чувства.

Вздохнув, сестра плюхается на кровать:

– Вот только не нужно снова сводить все к негативу, Джем. Заметь, это была твоя идея. Ты предложила устроить нам королевскую ночь, и лично я хочу в полной мере ею насладиться. Надеюсь, ты не планируешь ныть весь день?

Свесив ноги с края кровати, она выскальзывает из ботинок.

Дикси и папа. Перед моими глазами стоят их счастливые лица на колесе обозрения. Наверное, потом он повел ее в торговый центр, а потом еще куда-нибудь.

Отвернувшись от окна, я подхожу к своей кровати. Стащив рюкзак с плеч, я снимаю куртку и отправляюсь исследовать наш номер. В прихожей я обнаруживаю специальный уголок, куда можно было бы убрать чемодан, будь мы обычными туристами. На стене – подробная инструкция по чрезвычайным ситуациям, и я с интересом ее изучаю.

– Не пользуйся лифтом, если начнется пожар, – бросаю я Дикси через плечо.

– О'кей, – бормочет сестра, переключая каналы телевизора с приглушенным звуком.

Я раскрываю шкаф. В нем оказываются запасные одеяла и подушки, утюг, гладильная доска и два белоснежных пушистых халата. Я немедленно натягиваю один прямо поверх одежды:

– Смотри!

– Чего тебе?

– Да посмотри же!

Дикси поворачивается, чтобы увидеть, как я с широкой улыбкой вожу руками по плюшевой ткани, словно история с колесом обозрения уже нисколько меня не заботит. Я кручусь перед ней ровно до тех пор, пока она не закатывает глаза, воскликнув, что я выгляжу максимально глупо. Но уже через минуту она тянет ко мне руки:

– Я тоже хочу халат.

Достаю из шкафа второй и кидаю ей.

– Какой же он мягкий, – тянет Дикси, укрывшись им, словно одеялом.

Спрятав руки в просторных рукавах, я отправляюсь в ванную комнату. На мое удивление, она оказывается не такой огромной, как я представляла. Единственное, что притягивает взгляд, – чистейший белый цвет. Пол, раковина, туалет, тумбочка, душ – все это чуть ли не светится этим ярким, отполированным до блеска белым.

– Я приму ванну! – кричу я сестре.

– Мм… ладно, – бормочет Дикси. Устроившись на кровати, она прикрывает глаза под тихие звуки телевизора.

Сняв халат, я раздеваюсь и надеваю его обратно. Сложив джинсы, свитер, нижнее белье и носки в аккуратную стопочку, я выхожу из ванной и убираю их в тумбочку у кровати. Именно тогда мне в голову приходит мысль забрать рюкзак с деньгами с собой. Не то чтобы я боюсь, что Дикси будет в нем рыться, просто… А может, и правда боюсь. В любом случае, я хочу, чтобы он был при мне. Положив его на пол ванной, я поворачиваю кран и слушаю шум воды. В небольшой корзинке рядом с раковиной я нахожу четыре мочалки и маленькие бутылочки с кондиционером, шампунем, лосьоном и гелем для душа. Открыв гель для душа, я принюхиваюсь. Лимон. Повернувшись к ванне, я выливаю всю бутылочку прямо в воду и настраиваю температуру. Пока ванна наполняется мыльной пеной, я запираю дверь, вешаю халат на крючок и погружаюсь в воду. Я позволяю ей бежать, пока все мое тело не исчезает под густым одеялом пузырей. Я закрываю глаза и снова вижу папу и Дикси, счастливо смеющихся где-то высоко на колесе обозрения, под самыми облаками. Я не могу избавиться от этой навязчивой картинки, которая, словно яркое солнце в летний день, ослепила меня и оставила свой отпечаток прямо у меня на сетчатке. Почему именно оно? Со мной произошло столько плохого за этот день, за эту неделю, за всю жизнь в целом. Почему именно эта мелочь застряла шипом в моем сердце?

Открыв глаза, я расслабляюсь, позволив ногам всплыть на поверхность. Лак на ногтях потрескался и облез, зато ноги все еще были гладкими и шелковистыми после бритья свежими лезвиями. Я и сама понимаю, насколько глупо злиться на сестру за то, что отец проводил с ней намного больше времени, чем со мной. Она была всего лишь ребенком. Если и стоит винить кого-то в этом, то только его.

Проблема в том, что отца никогда не было рядом. Он не мог принять на себя груз всех накопившихся в моем сердце обид. Рядом была только сестра.

Приподняв бедра, я погружаюсь в воду с головой. Помассировав волосы у самых корней, я слегка приподнимаюсь, высунув из воды только нос и рот. Кровь пульсирует в ушах гулкими ударами, словно волна, бьющаяся о прибрежные скалы где-то очень-очень далеко. Прямо сейчас, под водой, для меня не существует ничего, кроме этих размеренных ударов, и я прислушиваюсь. Прислушиваюсь и думаю. И понимаю, что злюсь не только на отца. Я злюсь на себя.

Сегодня рано утром, пока Дикси еще спала, в моей голове родилась идея, лишенная каких-либо деталей, но предельно ясная. Потом я задумалась о том, что было бы неплохо появиться в школе хотя бы в первой половине учебного дня, чтобы не вызвать никаких подозрений у мистера Бергстрома. Мне хотелось, чтобы он лично убедился в том, что я в порядке и со мной ничего не случилось после того, как отец забрал нас из школы. Потом мне захотелось поблагодарить Луку. А после я хотела видеть Дикси. Только Дикси. Для того чтобы убедиться, что она не заметила пропажи денег и никому ничего не разболтала. Из нас двоих мне лучше было знать, что с ними делать.

Как только подушечки моих пальцев начинают смешно сморщиваться, я выбираюсь из ванны и сливаю воду. Остатки пузырей на моей коже еле слышно шипят и лопаются, когда я оборачиваюсь полотенцем. Замотав мокрые волосы вторым полотенцем, я опускаюсь на белый пушистый коврик спиной к двери и одним движением вываливаю на пол все содержимое рюкзака. По коврику разлетаются пачки денег, томик «Гроздьев гнева» и несколько пачек «Асьенды». Из школьных принадлежностей – только мой дневник чтения. Обычно я ничего не ношу с собой в школу, но мне очень хотелось, чтобы последнее впечатление у миссис Кантрелл обо мне было хорошим.

Сосредоточившись, я сортирую все купюры по номиналу и складываю их в аккуратные стопочки прямо на белой полке под раковиной с такими же белыми, как и все вокруг, полотенцами. Сначала мне кажется, что я нахожу одни пятерки. Я даже не пыталась угадать сумму, спрятанную отцом, но теперь она уже не кажется мне фантастически большой. Затем мне попадается несколько пачек сотен, куча пачек двадцаток. Некоторые валяются по одной, смятые и потрепанные. Что ж, по крайней мере, они не похожи на фальшивку. Именно отсюда отец брал деньги, оплачивая наши продукты. Да и оплата в отеле прошла гладко. Ни одна купюра не вызвала повышенного внимания ни в отеле, ни в магазине. Эти деньги пахнут и выглядят как настоящие. Я в жизни не видела так много денег, но мое сердце бьется так же размеренно, как и всегда. Я смотрю на них и вижу всего лишь груду бумаги. Груду бумажек, которые, в отличие от отца, были рядом и так долго поддерживали меня. А он об этом даже не знает.

Я пересчитываю их три раза. Повесив полотенце и надев халат, я разглаживаю волосы пальцами и мажу ноги лосьоном. Все это время я не спускаю глаз с купюр, пытаясь осознать сумму, которая у меня вышла: двадцать семь тысяч долларов, не считая пятерок. Интересно, сколько можно прожить на эти деньги? Должно быть, года два, если быть таким же экономным, как я.

Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть от неожиданности.

– Давай побыстрее, я хочу в туалет!

– Секундочку!

Присев на корточки, я начинаю собирать деньги обратно по пачкам. Стук в дверь повторяется. Оставив деньги на полу, я поднимаюсь. Скрыть то, чем я занималась, невозможно, да и зачем, если это лишь подорвет доверие сестры, которое я так стараюсь заслужить. Повернув замок, я впускаю Дикси.

– Я решила их пересчитать.

Сестра накинула халат на плечи прямо поверх одежды, как плащ, волосы растрепались после сна. Молча уставившись на меня, она переводит взгляд на деньги, часть которых я успела засунуть в сумку.

– Зачем?

– Мы должны знать, сколько здесь.

– Какая разница? Мы все равно вернем их обратно уже завтра. Ты обещала.

Вообще-то, формально я ничего не обещала.

– Неужели тебе даже не интересно?

– Интересно, – кивает она после недолгой паузы.

– Я уже посчитала. – Я поднимаюсь, сжимая в руках две охапки двадцаток. Прямо сейчас я держу в руках четыре тысячи долларов. – Здесь около двадцати тысяч, – тихо говорю я, – не считая пятерок.

– И все? – На лице Дикси появляется тень разочарования.

На секунду у меня перехватывает дыхание. Я не хочу ей врать.

– Что значит «и все»? Это много. Тем более что в пятерках должно быть еще несколько тысяч. – Вытянув из-за плеча пару прядей волос, я начинаю скручивать их, сама того не замечая. – Если хочешь, можешь сама пересчитать их, – добавляю я. – Вдруг я обсчиталась.

– Сначала я схожу в туалет.

– Ладно.

Я кладу двадцатки обратно к остальным стопкам, забираю книгу и сигареты. Рюкзак с деньгами остается лежать на полу, как будто мне все равно. Усилием воли я заставляю себя не оборачиваться.

Когда я захожу в спальню, телевизор все еще включен. Пощелкав каналы, я прибавляю звук. Когда ожидание становится невыносимым, я подхожу к двери в ванную:

– Ты уже пересчитала?

– Давай поговорим, когда я выйду, хорошо?

Минуты тянутся невыносимо медленно. В какой-то момент я начинаю бояться, что там, за запертой дверью, Дикси забирает часть денег себе, пряча их в складках одежды. Дверь наконец-то распахивается, и я подскакиваю к ванной. Заглянув внутрь, я обнаруживаю, что всё на своих местах.

– Я хочу есть, – тянет Дикси, – давай закажем еды.

Я перевожу взгляд на деньги:

– Не стоит оставлять их вот так. Я уберу их в сумку, о'кей?

– Давай, – бросает сестра, протиснувшись мимо меня.

Собрав все деньги в рюкзак, я переношу его в комнату и прячу в узкую щель между кроватью и столиком.

Дикси, усевшаяся на краю кровати, уже листает меню:

– Что будешь?

– А что есть?

– Все, – восторженно произносит она и начинает читать вслух: – Американский чизбургер с домашним жареным луком, приготовленная в печи пицца с сезонными овощами, макароны с местным сыром, трюфелем и беконом. Тут и правда есть все – жареная картошка, салаты, паста, стейки и курица. Я буду лосось, макароны с сыром и горячий шоколад с пломбиром. – Она передает меню мне. – Только не выбирай целую вечность, ладно? Я ужасно хочу есть.

Полистав меню, я останавливаюсь на чизбургере с картошкой фри, десерте и пицце с картофелем и козьим сыром. И кто только додумался приготовить пиццу с картофелем и козьим сыром, в самом деле? Звонок делает Дикси. Она неторопливо озвучивает наш заказ с такой уверенностью, будто заказывает еду в номер каждый божий день.

– Мне бы фальшивые права тоже не помешали, – говорю я ей, как только она кладет трубку.

– Незаменимая вещь, – поддакивает она, переключая каналы. – Давай посмотрим что-нибудь?

Запахнув свой халат, такой огромный, что я могла бы дважды обернуть его вокруг себя, я ложусь на кровать, складываю подушки в большую кучу и устраиваюсь поудобнее:

– Ты когда-нибудь еще останавливалась в гостиницах?

Дикси крутит в руках руководство по обращению с телевизором:

– Да, всего один раз.

– Когда и с кем?

Ее рука, держащая пульт управления, падает на подушки.

– Терпеть не могу, когда ты так делаешь, Джем.

– Что?

– Устраиваешь мне допросы.

– Я всего лишь задала вопрос.

– Да, но ты вечно задаешь их таким тоном, как будто… Не знаю. Словно я обязана тебе отчитываться. Каждый имеет право на свои секреты. В том числе и я.

– Это не приносит ничего, кроме неприятностей. Вспомни, как секреты вышли боком родителям.

– У тебя они тоже есть, Джем. – Подняв пульт, она пролистывает несколько вкладок меню. – Романтическая комедия или экшн?

– Комедия, – отвечаю я.

Дикси выбирает нужную вкладку на экране.

– И как это было? – продолжаю я. – В смысле колесо обозрения.

Сестра вздыхает. И правда, у меня есть свои секреты, и они дают мне чувство защищенности. Например, что я далеко не все рассказываю мистеру Бергстрому. И что у меня есть собственные сигареты. И что никто бы не узнал от меня про деньги, если бы я нашла их одна. Может быть, секреты Дикси дают ей то же чувство?..

– На что это было похоже? – повторяю я. – Было страшно?

– Я же говорю, ничего особенного. Мне не понравилось.

Я представляю сестру и отца, сидящих в кабинке на самой вершине. Напуганное лицо сестры, обнимающий в попытке успокоить ее отец.

– Мама и папа больше ничего не писали?

– Я не знаю. Я выключила телефон. Я забыла зарядку дома, так что нужно поберечь батарейку. – Поставив фильм на паузу, она поворачивается ко мне: – Да расслабься ты уже, наконец, Джем. Вокруг тебя воздух искрит! Мы уже здесь, мы смотрим фильм и скоро объедимся до отвала. Давай подумаем обо всех проблемах завтра, когда вернемся домой. Просто наслаждайся моментом! – Сестра выглядит такой счастливой, что мне не остается ничего другого. – Только представь: никто, ни единая душа, не знает, где мы, – продолжает она, – разве это не потрясающе?

Я так хочу сказать ей, что нам больше никогда не придется возвращаться домой, к этому вечно пустому холодильнику, к требующей очередную дозу дури матери, к отцу, которому на нас наплевать. Но вместо этого я только киваю:

– Да, это и правда очень здорово.

Как только на пороге номера появляется заказанная нами еда, мы забываем обо всем на свете. Мы в жизни не ели ничего подобного. Каждый миллиметр моего бургера выглядит воплощением совершенства, начиная от стекающего по булочке сыра и заканчивая тончайшими кусочками жареного лука. Обжигающе горячая хрустящая картошка с домашним кетчупом выглядит не хуже.

– Почему они все сами готовят кетчуп? – недоумевает Дикси.

– Черт его знает, но этот великолепен.

Я даю Дикси попробовать мою картошку с кетчупом, а она мне – свои макароны с сыром. Через пару минут мы со смехом кладем все тарелки на кровать, чтобы каждый мог есть все, что захочется.

– Ты только посмотри, мы делимся, – смеется сестра. – Мама была бы в шоке!

Она не знает, что мама – последний человек, которого я хотела бы видеть сейчас. Промычав в ответ что-то невразумительное, я сосредоточиваю свое внимание на треугольнике пиццы в своих руках.

– Ты только посмотри, как тонко они нарезали картошку, – выдыхаю я и поднимаю вверх ломтик. Через него можно смотреть телевизор.

– Боже, даже для меня это слишком, – мычит Дикси чуть позже, откинувшись на подушки. Расправившись с шоколадным пломбиром в первую очередь – пока он не растаял, она тщетно пытается доесть блюдо с лососем.

– А для меня в самый раз, – хмыкаю я, не прекращая жевать.

Кажется, я могла бы есть целый день без перерыва. Мой желудок превращается в бездонную бочку, когда дело доходит до чего-то вкусненького. Тем более когда это не замороженные полуфабрикаты из магазина или мясной рулет отца, после которого чувствуешь себя так, будто кто-то засунул в тебя камень.

– Я хотела бы есть вот так каждый день до конца моей жизни, – говорю я.

Застонав, Дикси откладывает недоеденное на край подноса.

– Может, однажды мы найдем хорошую работу и разбогатеем, – бормочет она, – и тогда мы сможем летать по всему миру первым классом и попробуем настоящую итальянскую пиццу.

Я вздрагиваю. Дикси никогда раньше не говорила «мы», когда дело касалось нас. Может, она сказала это всего лишь под влиянием момента? Кто знает? Мне хочется верить, что это короткое «мы» всегда молчаливо пряталось где-то в глубине ее сердца.

Конечно, денег отца вряд ли хватило бы на кругосветное путешествие, но для меня это не имеет никакого значения. Все, о чем я мечтаю, – порвать с прошлой жизнью без чьей-либо помощи. Все, чего я хочу, – обрести настоящий дом. Теплый, уютный, безопасный. Дом, в котором меня не будут ждать плохие сюрпризы. Дом, в котором я смогу быть собой, какой бы я ни была.

Романтическая комедия оказывается такой дурацкой, что комната то и дело оглашается смехом. Все, даже долгожданный поцелуй героев, не вызывает ничего, кроме смеха. Где-то на середине фильма еда все-таки одерживает над нами верх, и мы сдаемся. Собрав все остатки на поднос, мы выносим его за дверь, где его должна забрать уборщица. Когда на экране появляются титры, я замечаю, что за окном вовсю льет дождь. Огни ночного города мерцают и переливаются, отражаясь в каплях на стекле.

Мой желудок до отказа забит едой, голова – мечтами о будущем, где нас с Дикси ждет еще не одно путешествие вместе. Здесь и сейчас, рядом с Дикси, которая так искренне верит, что однажды все наладится, я чувствую такое счастье, какое не могла себе и вообразить.

15

Когда я думаю о том, кто мог бы помочь нам, если все выйдет из-под контроля, в голову приходит только один человек – дядя Иван. Я никогда не смогла бы представить нашу жизнь без него. Конечно, назвать его самым надежным человеком на свете сложно: как и любой взрослый в нашей с Дикси жизни, он имел привычку появляться и исчезать, когда ему вздумается. С той лишь разницей, что дядя неизменно возвращался.

Иногда мама вспоминала детство и рассказывала нам бесконечные истории о том, как они с братом не раз попадали в переплет и чудом выкручивались. Проделывали они это так искусно, что их вечно пропадающая на работе мама даже не догадывалась о том, что творится за ее спиной. Что бы ни случилось, мама и дядя Иван всегда стояли горой друг за друга. Наверное, именно поэтому мама так злилась, когда мы с Дикси в очередной раз ругались из-за какой-то мелочи:

– Девочки, не ссорьтесь. Вы должны быть лучшими друзьями. У вас никогда не будет никого ближе и надежнее друг друга. Однажды вы поймете, что у вас нет ничего дороже семьи, как поняли мы с Иваном.

Раньше мама часами висела на телефоне, болтая с ним. Жаль, что это продлилось недолго. Со временем звонков становилось все меньше и меньше – до тех пор, пока телефон не замолчал окончательно. Дядя встретил свою любовь, переехал в Айдахо и женился. Приглашения на свадьбу мы так и не дождались. Он приехал всего один раз – в тот вечер, когда мама выгоняла загулявшего отца из дому. Это был последний раз, когда я видела дядю Ивана. Говорят, у него уже есть ребенок! Мой двоюродный брат. Я понятия не имею, что случилось между мамой и дядей. Радовало только одно: она явно на него не злилась. В мою голову много раз приходила мысль позвонить ему, но, когда я спрашивала у мамы его номер, она отвечала коротко и односложно:

– Оставь дядю Ивана в покое. Он наладил свою жизнь.

Она говорила это с таким выражением, словно наше присутствие может мгновенно превратить чудесную новую жизнь дяди в кромешный ад. Звучало это настолько убедительно, что я покорно оставила надежду с ним связаться.

Второй человек, на которого я могла бы положиться в трудную минуту, была Роксана, мамина бывшая лучшая подруга. Они познакомились на одной из подработок, и с тех пор мама болтала с ней каждый божий день. Роксана частенько заглядывала к нам в гости, и мама рассказывала ей абсолютно все – о зависимости папы и его новых подружках, о том, как он никак не может найти работу. Казалось, для них в принципе не существовало запретных тем. Все эти вечера начинались и заканчивались одинаково: мама жаловалась, подруга ее жалела, а потом они вместе накачивались какой-нибудь дурью. Время от времени Роксана посматривала на нас с Дикси и улыбалась, иногда даже играла с нами. Я не раз видела, как она одергивала маму во время разговора, напоминая о том, что не все темы стоит обсуждать при нас.

– Потише, Адри, они же могут услышать! – шипела Роксана, кивая в нашу сторону. Волосы, затянутые в тугой конский хвост, ударяли по ее плечам, вторя каждому ее движению.

Каждый год в годовщину смерти Курта Кобейна мама и Роксана собирались у нас, чтобы почтить память своего кумира. Дома весь день звучали песни из их любимого альбома Nirvana «Nevermind», который вышел в год, когда мама и Роксана еще были пятнадцатилетними девчонками. Я помню эти маленькие праздники как сейчас: свет свечей, озарявший комнату тусклым желтоватым светом, голос Курта, звучащий из колонок, мама и Роксана с коктейлями в руках. Иногда к ним присоединялся отец. Как-то раз, когда мама ушла на кухню за льдом, папа воспользовался моментом и стал танцевать с Роксаной под «Lithium». Мы с Дикси восторженно прыгали вокруг них. В какой-то момент его рука скользнула вниз, прямо на ее бедро. Наклонившись к Роксане, папа что-то быстро прошептал ей в ухо. Мама зашла в комнату как раз в то мгновение, когда Роксана резко оттолкнула от себя отца:

– Не смей больше вешать мне на уши эту лапшу, Расе! Тем более перед девочками, придурок.

Отвернувшись от папы, она взяла меня за руки и закружила по комнате. Хмыкнув, отец потянулся за сигаретами и вышел покурить.

– Ты еще не дошла до ручки, Адри? – спросила Роксана маму между песнями.

Взяв ладони Роксаны в свои, мама начала покачиваться в такт песне «Polly» и тихо ответила:

– Не будет об этом сегодня. Это наша ночь. Только ты, я и Курт.

Позже они с Роксаной решили завязать. Они начали ходить на встречи общества анонимных алкоголиков и наркоманов, звонили друг другу, когда тяга становилась невыносимой. По завершении каждого трезвого месяца они заказывали пиццу и садились смотреть любимые фильмы. Обычно это был какой-нибудь с Джулией Робертс или очередной фильм о Терминаторе. В такие вечера они пили колу и объедались шоколадом до одури.

Помнится, однажды, когда я еще была в пятом классе, я сильно простудилась. Мама не придала этому значения, решив, что мы можем обойтись без помощи врача, и моя простуда превратилась в ангину, а позже болезнь добралась и до моих почек. У меня в жизни так не болела спина, как в те дни. К несчастью, именно тогда мой отец решил в очередной раз уйти. Мама постоянно торчала на работе и не могла заботиться обо мне. Роксана была единственной, кто пришел мне на помощь. Забрав меня к себе домой на несколько дней, она лично занялась моим лечением. Я до сих пор помню горячую ванну, наполненную запахом эвкалипта и лаванды, и Роксану, сидящую рядом и читающую мне вслух то книгу, то какую-нибудь глупую журнальную статью, автор которой мог несколько страниц рассказывать о том, как отрастить челку, не уничтожив свой имидж. Роксана каждый день заставляла меня сидеть в горячей воде до тех пор, пока она не остывала. Роксана читала мне, надеясь, что это отвлечет меня от чудовищной боли в пояснице.

Я не хотела возвращаться домой и чувствовала себя виноватой из-за этого. Тогда я и представить не могла, что Роксана может исчезнуть из нашей жизни – совсем как дядя Иван. Когда отец ушел окончательно, мама снова начала пить. Позже она поняла, что алкоголя ей недостаточно. Она все реже ходила на встречи с психологом, все реже звала к себе Роксану. Они по-прежнему созванивались каждый день, но каждый их разговор неизбежно перерастал в ссору. Затаившись, я подслушивала их разговоры, пытаясь понять, что же происходит. До меня долетали смутные, бессвязные обрывки фраз.

«Мне это не нужно, я в порядке».

«Только вино и трава! Никаких тяжелых наркотиков, клянусь тебе».

«Не осуждай меня, Рокс… А как мне еще это называть?»

«Я не могу справиться с этим. Никогда не могла, ты же знаешь».

Со временем мама и вовсе перестала упоминать Роксану. Думаю, эта ссора далась ей нелегко. После она не раз заводила друзей, но никого не любила так, как Роксану. Она любила ее так же сильно, как нас с Дикси, и эта огромная, нерушимая любовь рассыпалась пеплом прямо на наших глазах, сожженная маминым эгоизмом, маминой зависимостью – всем, что не давало маме измениться, стать другим человеком.

В тот период все ее настоящие друзья исчезли, один за другим, и мама заменила их одноразовыми подделками. В основном они просто приходили и слушали, как мама жалуется на отца, других мужчин или на работу и отрывались вместе с ней на вечеринках.

Мне так хотелось, чтобы мама была похожа на Роксану. Или чтобы Роксана была нашей мамой. Она была единственным живым подтверждением того, что люди действительно могут меняться. Она до последнего пыталась помочь, но все рухнуло. Мама была единственной ниточкой, которая связывала нас с ней, и эта нить оборвалась, навсегда отрезав нас от нее. Мама не оставила нам никакого выбора.

Это случается со всеми. Что-то маленькое, что-то незначительное – всего одна деталь, из-за которой рушится все. Иногда эта деталь – человек. Всего один человек, отказавшийся от помощи и лишивший ее других. Человек, не справившийся со своими демонами.

Конечно, одной трещине не под силу разрушить замок. Но как только она разрастается, как только их становится много…

Отрезанная от мира мать.

Пропавший с горизонта дядя.

Бросивший семью пару поколений назад отец.

Дружба, разрушенная недоверием, страхом или зависимостью.

Эта боль проникает в самое нутро и идет дальше, от отца к сыну, от матери к дочери. Она течет в нашей крови.

Однажды она сталкивает двух детей, никогда не знавших родительской любви и так и не ставших взрослыми, и у них появляются свои дети, не знающие родительской любви.

Одно накладывается на другое. Трещина бежит дальше.

16

Стрелка часов останавливается на 3:17 утра, когда я просыпаюсь. Желудок скручивает такой болью, что мне становится понятно: его возможности я точно переоценила. Согнувшись, я бегу в ванную. После уснуть мне уже не удается. Диксит свернулась клубком на своей кровати.

– Эй, Дикс, – шепчу я.

Она крепко спит.

Взяв рюкзак, я на цыпочках пробираюсь обратно в ванную.

– Только семь тысяч, не больше, – говорю я себе, согнувшись над купюрами.

В моих руках мелькают сотни, пятидесятки и двадцатки. В конце концов, это не так уж и много. Всего лишь маленькая подушка безопасности. Завернув банкноты в полотенце, я умываю лицо и наполняю стакан. Прихватив его с собой, я возвращаюсь в спальню и прячу завернутые в полотенце деньги под подушку. Рюкзак отправляется на свое место.

Как оказалось, в лежачем положении живот болит еще сильнее. Моя последняя надежда – кресло у окна. Устроившись поудобнее и обхватив живот руками, я замираю. Где-то далеко, за стеклом, мерцают огни еще не проснувшегося побережья, отражаясь в волнах пляшущими отблесками. Забыв о времени, я сижу до тех пор, пока на горизонте не появляются первые лучи рассвета. Черное небо озаряется сначала синим, затем фиолетовым, но красота расцветающего на глазах дня совсем меня не радует. Будь моя воля, я бы остановила стрелки часов, не дав солнцу подняться над водой ни на сантиметр. Вместе с солнцем начнется новый день, который вернет нас в реальность. В реальность, которая сотрет фильмы, еду в номер и мыльную пену, не оставив ничего, кроме полного непонимания, что же я должна делать дальше.

Из-за спины доносится странный звук – то ли зевок, то ли стон. Дикси просыпается, сладко потягиваясь.

– Ты что, уже проснулась? – бормочет она, подняв на меня сонные глаза.

– Живот болит. Я даже лежать не могу.

Обняв подушку, сестра наваливается на нее всем телом.

– Как же хорошо, – стонет она, уткнувшись в подушку лицом. – Как было бы здорово жить у воды.

– Так мы и так живем!

– Я не об этом. Я бы хотела жить там, где океан видно из окна.

Наверное, если бы я жила на побережье, я бы никогда не чувствовала себя запертой в бетонной клетке. Уходящая за горизонт водная гладь и такое же бесконечное небо над ней – отличное напоминание о том, что мир больше, чем кажется, а ты – свободнее, чем думаешь.

Рассветное небо светлеет с каждой минутой. Где-то внизу к набережной скользит еще один паром.

– Кто знает, может быть, мы однажды переедем, – задумчиво произносит Дикси, – может, однажды ты, я и мама сможем перебраться в местечко поприятнее. – Притянув к себе все подушки и одеяло, она прикрывает глаза и продолжает: – Ей просто нужно найти другую работу. Может быть, в каком-нибудь офисе. Где-нибудь, где будет нормальный график и хорошая зарплата.

Я вглядываюсь в лицо сестры, словно впервые ее вижу. В ее юном, почти детском лице еще сохранилась та невинность, с которой дети верят, что все обязательно наладится, что бы ни случилось. И я осознаю, что ни фальшивые права, в которых указано, что ей девятнадцать, ни то, что она лучше меня знает, как снять комнату в отеле, ни бесконечные тусовки в клубах и общение с парнями – ничто из этого не делает ее взрослее. Ей предстоит узнать неизмеримо больше. Вот что значит невинность – эта наивная вера в то, что наша мама и вправду может устроиться на нормальную, хорошо оплачиваемую работу.

Меня так и подмывает напомнить ей, почему мы оказались здесь. Напомнить, чем занималась мама, когда мы видели ее в последний раз. Что, если это и есть моя миссия – открыть ей глаза? Но я молчу. В конце концов, быть невинным не так уж и плохо. А может, даже лучше, чем быть такой, как я.

– Хочешь заказать кофе? – спрашиваю я.

Приподнявшись в кровати, сестра тянется за телефонной трубкой, потащив за собой одеяло. Мы заказываем кофе, горячий шоколад и завтрак. На мое предложение проверить телефон Дикси только качает головой:

– Они – последние, кого я хочу слышать сейчас. Ничего не хочу знать.

– А как еще мы поймем, что делать дальше?

– А что тут понимать? – отвечает сестра, приподнявшись на подушках. – Мы просто дождемся выселения, доберемся до дому, положим деньги на место и притворимся, что ничего не знаем. Как мы и договаривались.

– Но, Дикси… – Я осекаюсь, не закончив.

– Что?

Сейчас точно не время. Если она разозлится и позвонит отцу, все пропало. Немного подумав, я продолжаю:

– Ты разве не хочешь знать, как обстоят дела, чтобы немного подготовиться?

– Ну ладно. – Взяв в руки сотовый, она нажимает кнопку включения.

Кажется, проходит целая вечность, прежде чем телефон включается и находит сигнал. И начинает вибрировать. Дикси показывает мне экран. В ярком квадратике сообщение от отца: «Мама сказала, что ты на ночевке. Позвони, как только сможешь».

– Он что, приходил в квартиру? – тихо произношу я.

Конечно, возможно, он просто решил позвонить маме. В любом случае, она явно пришла в себя, раз сумела ясно объяснить ему, куда мы делись. Меня пробирает дрожь при одной мысли о том, что отец был в квартире и проверял рюкзак.

– От него еще одно сообщение, голосовое.

– Включай.

Сорвав с плеч одеяло, Дикси хмурится:

– Зачем? Не хочу его слышать.

Мои пальцы до боли сжимают ручки кресла. Я могла бы быть очень далеко отсюда, прямо сейчас. Вместо этого я торчу здесь, всего в трех милях от дома. Только потому, что не могу оставить сестру.

– Какая теперь разница? – продолжает она. – Все закончилось, Джем. Мы возвращаемся домой.

Я сверлю глазами телефон так, словно отец может в любую минуту выскочить прямо из экрана и снова все у меня забрать.

– Как думаешь, он может выследить нас?

– Как?

– С помощью телефона.

Дикси поднимает на меня мгновенно опустевший взгляд. Я не могу понять, что за эмоции написаны на ее лице – страх за отца, разочарование во мне или просто усталость.

– Не знаю, – только и говорит она.

Громкий стук в дверь заставляет нас подскочить на месте.

– Обслуживание номеров! – раздается женский голос по ту сторону двери.

Пока я поднимаюсь, Дикси успевает выключить телефон. Бросив взгляд в дверной глазок, я открываю дверь и пропускаю внутрь девушку, толкающую впереди себя тележку. Присмотревшись, я замечаю, что она едва ли старше нас. Толкнув тележку к столу, она аккуратно расставляет чашки с кофе и горячим шоколадом, рядом появляется корзинка, полная круассанов, рулетов и пирожных.

– Я могу еще что-нибудь для вас сделать? – спрашивает девушка, повернувшись к нам.

Я качаю головой. Подписав чек именем Эми Кинг, я отдаю его ей. Когда дверь захлопывается, мы приступаем к еде. После вчерашнего ужина завтрак уже не вызывает у нас никакого восторга. Меня трясет от мысли о том, что я упустила свой шанс сбежать в одиночку. Судя по лицу Дикси, у нее тоже нет ни малейшего аппетита. Грядущие проблемы с отцом явно ему не способствуют. Решив передвинуть стул к окну, мы устраиваемся там. Перед нами открывается панорама побережья – зелень и океан, острова и снующие между ними паромы.

– Я не могу есть, – тихо говорит Дикси, сжавшись на стуле и сверля взглядом скатерть.

Впрочем, всего через пару секунд она все же берет в руки пирожное и надкусывает. Я подливаю в ее чашку кофе, и она добавляет в него свой горячий шоколад. Добавив сахара, она поворачивается к окну, не переставая жевать. Может, ей просто нужно немного подумать?

– Ты злишься на меня?

– Что мне сказать ему? – Дикси словно меня не слышит. – Мне придется признаться, что мы потратили часть его денег.

Я надрываю круассан. Крошки разлетаются во все стороны, усыпав тарелку, стол и мою одежду. Почему признаваться должна она? Да, отец ни словом не упомянул меня в сообщениях. Но ведь это могу сделать и я. Ведь это я нашла деньги. И я совершила огромную ошибку, показав их Дикси.

– Тебе не обязательно ему перезванивать, – произношу я.

– Мне придется… – Немного помолчав, она смотрит на меня: – Ты должна была оставить деньги там, где они лежали, как и хотела с самого начала. Это так тупо.

«Это так тупо, Джем». «Ты такая тупая, Джем».

А ведь я все-таки показала ей деньги. И с того момента я стала думать о нас как о едином целом, невзирая на то, правильно это было или нет, хотела я этого или нет.

Теперь мы были связаны. И это сковывало меня, будто смирительная рубашка…

– Что это за коробка? – спросил меня мистер Бергстром, когда на одном из сеансов я нарисовала себя – маленького человечка, окруженного квадратом. Вот только это была не коробка, а клетка.

Клетка – это мама. Клетка – отец. Клетка – наша квартира, пустой холодильник, ступеньки, ведущие в темноту прачечной. Клеткой была и Дикси, которую нужно было возить в коляске, водить в школу, кормить, одевать, развлекать, когда ей становилось страшно или скучно. Клеткой была ответственность, которую взвалили на меня с самого начала, лишив меня выбора. Я всегда была в ответе за все в нашей семье. Клеткой были мое чувство вины, непонимание одноклассников, упреки родителей.

Дикси пялится на меня, явно ожидая ответа.

Я сжимаюсь, изо всех сил стараясь держать себя в руках. Только не сейчас. Пальцы нащупывают уголки пачки «Асьенды». Горькие слезы начинают подступать к горлу. Я больше не хочу отвечать за всех.

– Он сам положил туда деньги, Дикси.

– Я знаю, но…

– Это его вина. – Мой кулак с размаху врезается в колено, всего раз, но больно. Достаточно больно. – Это его вина. Только его.

Руки Дикси, сжимающие пирожное, опускаются.

– Хорошо. Но не смей…

– Он виноват во всем. Только он и мама. – Скрестив руки на груди, я изо всех сил вцепляюсь в края халата. – Они никогда не заботились о нас. Всю жизнь. Они совершили слишком много ошибок.

– Джем, – медленно произносит сестра, – не впадай в истерику. Пожалуйста.

– Не знаю, как ты, а я домой больше не вернусь.

– Что?

– Я серьезно, Дикси. Я туда не вернусь.

Я говорю, и с каждым произнесенным словом путы моей смирительной рубашки слабеют. Дикси стихает.

– И что ты будешь делать? Ты же не можешь уйти просто так, в никуда.

– Могу.

Ведь это будет так легко. Совсем просто. Так же просто, как никогда больше не переступить порог этого дома, в котором было пролито столько слез. Мое дыхание выравнивается и становится глубже.

Я буду нести ответственность за себя – и больше ни за кого.

– Ты не заберешь эти деньги, Джем… – Дикси произносит это с нервным смешком. – Если это и был твой план.

– Но я уже забрала их.

– Но я не смогу вернуться домой без денег! Папа никогда не поверит, что я не в курсе, куда они пропали! – Она качает головой, сверля меня глазами. – У тебя не получится. Ты ведь даже не знаешь, как зарегистрироваться в отеле. Ты не сможешь просто взять и уйти.

Я молча встаю. Я легко могу себе представить, как бросаюсь на кровать, прячу лицо в подушках и кричу до тех пор, пока вся горечь не уйдет из моего горла. Но что тогда подумает обо мне Дикси? Поможет ли ей это меня понять? Или совсем наоборот, она поймет, что права и что я – глупая трусиха, у которой не хватает сил вырваться в большой мир и жить самостоятельно.

А может, она и правда права?

Нет, не думай так, Джем. Ты не предашь себя на этот раз.

Я поворачиваюсь к сестре.

– Что ж, если ты и правда хочешь вернуть ему деньги – валяй, – говорю я, ткнув в сторону спрятанного между кроватью и столиком рюкзака. Она ведь понятия не имеет, что я припрятала семь тысяч. – Если ты действительно решила считать себя виноватой за то, что забрала хоть что-то у человека, который всю жизнь обделял нас, если ты действительно думаешь, что за этот рюкзак он тебе в ножки бросится и будет обожать до конца своих дней, вперед. Если ты и правда решила, что после этого он в один момент станет прекрасным отцом и объяснит тебе, какого черта он решил не только вернуться и снова превратить нашу жизнь в полный хаос, но еще и спрятать у нас деньги, заработанные на продаже наркотиков… Что ж, тут я бессильна. Может, ты и права. Может, у него действительно есть хорошее объяснение. Может быть, он действительно чудесный отец. Так что давай включай телефон. Спорю на что угодно, что он уже звонил, для того чтобы с тобой объясниться и рассказать о том, как сильно он тебя любит и как сильно он сожалеет о том, что заставил тебя переживать. Конечно, так он и скажет.

Лицо Дикси каменеет. Пока я говорю, ее глаза наполняются слезами, но чуть позже они исчезают, так и не пролившись. Ее губы больше не дрожат так, будто она вот-вот заплачет. Сестра становится тверда как скала.

Отпустив полы халата, я позволяю ему упасть на пол. Моя смирительная рубашка исчезает, и я встречаю взгляд Дикси смело и упрямо:

– Я в душ. Звони ему, если хочешь. Мне плевать. Звони и знай, что он использует тебя…

Рот Дикси кривится – всего на мгновение.

– Он использует тебя. Пойми же. Я вижу это только потому, что на меня это не действует. Ты – единственная, кто попал в эту ловушку. Кто принимает это за любовь.

Уже в душе на меня накатывает дрожь. Спрятав лицо в полотенце, я зажмуриваюсь и позволяю сдавленному крику вырваться, разорвать меня на части и исчезнуть без следа.

Когда я выхожу из ванной, завернутая в полотенце, с пересохшим горлом, Дикси уже лежит на кровати, держа в руках мобильный.

– Уговорила.

– Ты о чем?

– Об отце. Черт с ним! Я не буду ему звонить.

Я замираю на месте и смотрю, как она поднимает телефон и нажимает на кнопку голосовой почты.

«Где тебя носит, черт подери? Я… В общем, слушай. Я оставил… мм… кое-что в твоей комнате, и я ни на секунду не сомневаюсь, что ты это забрала, и… Да возьми ты чертов телефон, Дикси! Никому не говори, что было в рюкзаке! Это очень, очень плохо кончится. Я попробую найти тебя сегодня в школе. Если мы не увидимся там, только попробуй не встретиться со мной после у вас дома. И… Слушай, не будь дурой. Покажи, что я могу доверять тебе. Набери меня».

Присев на кровать, я разворачиваю плотно стянувшее мои волосы полотенце:

– Если хочешь, забирай рюкзак и иди в школу. Встреться с ним. И все это закончится.

В конце концов, я уверена, что, заметив пропажу семи тысяч, отец точно обвинит в этом меня, а не Дикси. И будет абсолютно прав.

– Пока что я не собираюсь ничего делать. Я не готова. Не в том смысле, что я не собираюсь возвращаться домой. Но к чему мне туда спешить? – На меня накатывает облегчение, но его сразу же сменяет тревога. – И это не моя вина, Джем, – продолжает сестра, – может, ты и права. Может, он действительно меня не любит. – Одно короткое движение – и мобильный летит в сторону, на кровать. – Но я не виновата в том, что он не любит тебя, Джем.

Мне не больно. Совсем не больно это слышать. Я столько раз говорила эти слова себе сама. Я столько раз видела, как отец сам подтверждал правдивость этих слов. Это был всего лишь еще один факт из моей жизни – такой же, как и любой другой, – и это меня не убило. Не превратило в горстку пепла, которую вот-вот унесет ветром. Я все еще здесь. Как и Дикси.

17

С самого начала у меня не было определенного плана. С одной стороны, можно, правда, сесть на паром. Идея, посетившая Дикси у стойки регистрации, не кажется такой уж плохой. Мы вполне можем отправиться на острова и пожить там некоторое время. Но с другой стороны, это не решит ни одну из наших проблем. Мы застрянем там, не в силах понять, возвращаться нам или нет. Это просто еще один способ потянуть время в попытках сбежать от этого выбора.

– Мне нужно раздобыть зарядку, прежде чем мы тронемся с места, – произносит Дикси, – мой телефон почти разрядился.

– Может, проще дать ему умереть?

– Ты что, Джем? А если с нами что-то случится? А если мы потеряемся? Откуда ты знаешь, какие проблемы нас ждут?

Как будто у нас сейчас нет проблем и с нами ничего такого не случилось.

– Лично я прекрасно справлюсь без телефона, – бурчу я в ответ.

– У тебя вечно все не как у людей.

На этот раз Дикси произносит эту свою фирменную фразочку без привычной язвительности.

Если сестре необходима зарядка, нам придется остаться в городе до девяти, чтобы дождаться открытия первых магазинов. Впрочем, если мы будем на связи, мы сможем следить за отцом. Кто знает, может, он и правда пойдет в школу или решит зайти к нам домой? А что будет, когда он поймет, что нас нет ни в школе, ни дома, ни у друзей? Нам точно стоит знать о его планах. Меня успокаивает лишь то, что, похоже, отец даже не догадывается, что мы удрали вдвоем. Он уверен, что в пропаже денег замешана только Дикси. Интересно, он вообще помнит, что я существую?

Пока я молча прокручиваю происходящее в своей голове, Дикси отправляется в ванную. Улучив момент, я вытаскиваю полотенце из-под подушки, разворачиваю его и прячу деньги глубоко в карман куртки.

Приняв душ, сестра выходит из ванной и переодевается в футболку и джинсы, все это время дожидающиеся ее на кровати.

– Ну что ж, раз мы в любом случае идем за покупками, нам определенно стоит купить одежду, – беспечно бросает она.

– Мне кажется или еще вчера ты переживала, что отец выйдет из себя, если обнаружит, что мы потратили его деньги?

Дикси только пожимает плечами:

– Куплю пару трусов и футболок на смену, подумаешь. Я не хочу расхаживать в грязной одежде.

Запаковав все вещи, мы договариваемся, что не будем тратить больше, чем внесли в качестве залога за номер. В конце концов, эти деньги нам вернут, и мы спокойно можем потратить часть на одежду. Надев пиджак, Дикси замирает у дверей, перекидывая лямку школьной сумки через плечо. Шарф покоится на плечах сестры изящной волной, волосы аккуратно прилизаны, черты лица аккуратно подчеркнуты легким макияжем. Она выглядит безупречно в любых обстоятельствах. И как ей только это удается? Могу поспорить, что она не выходит из дому без косметички…

– Что? – спрашивает Дикси, почувствовав мой слишком долгий и пристальный взгляд.

– Ничего. Отлично выглядишь. Это что, твоя суперспособность – всегда выглядеть на все сто?

– Нет, с чего ты это взяла?

– Но это правда. Я вижу тебя каждый день.

Всего на мгновение на ее лице проступает это резкое, вызывающее выражение, которое я видела сотни раз в школе. И тут же исчезает.

– Спасибо.

Напоследок я решила подойти к окну и еще раз взглянуть на побережье. Там, за стеклом, океан, город и зелень смешались в одну пеструю картину, в которой мне только предстоит найти наше место.

Уже на стойке регистрации Дикси протягивает чек внесенного залога. Нам приходится немного подождать, пока наш номер проходит проверку. Оплатив счет за обслуживание номера, мы наконец-то получаем назад наши триста долларов и отправляемся в путь.

– Спасибо за то, что подстраховала нас с залогом, – говорю я сестре, когда мы выходим из отеля. – Я бы не догадалась, что нас пытаются обдурить.

Тротуар блестит от утренней влаги под нашими ногами, над головой – тонкие лучи солнца, лениво выглядывающего сквозь тяжелые облака. После духоты номера приятно подышать воздухом. Дикси указывает в сторону магазинов на холме, где, со слов одного из служащих отеля, мы сможем купить зарядку для телефона.

– Помнишь, ты спрашивала, как я попала в отель впервые? – бросает на ходу сестра. – Так вот. Я была с Лией. Мы решили проверить наши фальшивые удостоверения. К тому же у нее оставалось немного денег, подаренных ей на день рождения. Это было как в кино…

Я промолчала в ответ, так что она продолжила говорить.

– Парень за стойкой регистрации подумал, что мы проститутки. А под конец выяснилось, что он не выдал нам чек за залог. И мы не смогли его вернуть. Он просто забрал наши деньги себе, представляешь? Вот так я и поняла, как тяжело жить без кредитки. И какими подлыми могут быть эти люди.

– Значит, вы провели ночь в отеле? – интересуюсь я, надеясь поддержать разговор.

– Ага, – кивает сестра. – Я сказала маме, что остаюсь на ночь у Лии, а Лия сказала, что остается у меня. Мы частенько так делали.

Когда мы подходим к перекрестку, Дикси тянет меня налево.

Что ж, по крайней мере, теперь я знаю, где же пропадала сестра на самом деле в те ночи, когда ее не было дома.

– Но зачем вам нужно было уходить из дому? Чем вы занимались?

Дикси замолкает, и мы продолжаем идти в полной тишине. Кажется, ее начали раздражать мои вопросы. Наверное, она удивляется, как ее старшая сестра может не понимать, зачем подростки сбегают из дому по ночам. Должно быть, в ее глазах я всего лишь наивная и ничего не понимающая в развлечениях дурочка.

На следующем перекрестке мы останавливаемся и ждем, пока не зажжется зеленый свет. И Дикси наконец-то отвечает:

– Мы просто дурачились, Джем. Мы натворили очень много глупостей, о которых потом пожалели.

Красный свет сменяется на зеленый, и сестра поворачивается ко мне, растерянная и грустная:

– Знаешь, мне кажется, что прямо сейчас я совершаю еще одну глупость.

– Это не глупость.

– Время покажет.

Она никогда не умела говорить то, что действительно хотела сказать.

Мы быстро находим нужный магазин. Я молча жду, пока Дикси оплатит зарядку, но она вдруг наклоняется к продавцу:

– Подскажите, пожалуйста, кто-нибудь сможет узнать, где я нахожусь, зная мой номер телефона?

– Дайте посмотреть, – протягивает руку девушка за стойкой. Внимательно рассмотрев телефон и порывшись в настройках, она кивает: – Да, скорее всего. Это сложно, но возможно. Если вы не хотите, чтобы вас отслеживали, возьмите лучше одноразовый.

– Что это?

– Одноразовый мобильный телефон. Довольно дешевый, с предоплаченным пакетом минут. Никакой регистрации, никаких сим-карт.

– Точно! У меня такой был, когда я работала в магазине подарков, – вспоминаю я.

Девушка склоняется над прилавком, постукивая по стеклу покрытым синим лаком ногтем:

– Я сама пользовалась таким, когда мой бывший парень стал следить за мной. Просто выбросила свою сим-карту и купила кучу одноразовых сотовых. Пришлось быть очень осторожной при выборе тех, кому можно дать свой номер. Если он снова находил меня, я просто меняла телефон или сим-карту. Своего я добилась: этот помешанный просто вымотался и устал играть со мной в кошки-мышки. Вот они, одноразовые. – Она указывает на стойку вдоль стены магазина.

– То есть они не отслеживаются? – подозрительно щурюсь на девушку я.

– Если вы оплачиваете минуты наличными – да. – Продавщица оборачивается к нам и пристально смотрит напряженным, изучающим взглядом: – Надеюсь, у вас нет проблем с законом? В этом случае даже телефон не поможет.

Ничего не ответив, я двигаюсь вслед за Дикси к нужной стойке. Недолго думая, она достает первый приглянувшийся.

– Давай возьмем один, – уговариваю я. – Тогда у нас будет возможность вызвать помощь и без твоего телефона.

– Свой я не выброшу. Даже не думай, – отрезает сестра, сунув мне в руки цветастую коробку с телефоном.

Я оплачиваю его на кассе, прихватив три карточки с пакетами предоплаченных минут – так много, что, кажется, я за всю жизнь бы столько не наговорила. Уже после Дикси устанавливает мне одну из них.

– Удачи, – хихикает она, вернув мне телефон.

Покинув магазин техники, мы выходим на улицу и озираемся в поисках торгового центра или магазинчика, в котором можно было бы запастись новой, чистой одеждой. Оглядываясь по сторонам, мы и не замечаем, как рядом с нами материализуется странноватого вида паренек.

– Что ищете, дамочки? У меня найдется все – косячок, травка, крэк, экстези. Все, что пожелаете!

Не сговариваясь, мы прибавляем шагу и не оборачиваемся.

Такое чувство, что этот парень обладает рентгеновским зрением и прекрасно видит, что прячется в моем рюкзаке. Потому и не отстает:

– Дамы, я понимаю, что еще слишком рано, но у вас впереди явно очень длинный день. Давайте немного поможем друг другу.

Дикси поворачивается и показывает ему средний палец.

– Ладно, хорошо, мы можем договориться, – продолжает парень, не отставая от нас ни на шаг.

В какой-то момент он вдруг резко разворачивается и продолжает идти рядом задом наперед, так, чтобы мы видели его лицо. На поверку оказывается, что он едва ли старше нас. Вязаная шапка, белый пушок, пробивающийся на подбородке, мешковатые джинсы – типичный подросток.

Оглядев на с Дикси, он удивленно вскидывает брови:

– Вы что, сестренки?

Мы стоически храним молчание.

– Миленько, – хихикает парень, – очень даже миленько.

– Ты не мог бы сделать нам одолжение и катиться к черту? – говорит Дикси, схватив меня за руку и прибавляя шагу.

Некоторое время он продолжает следовать за нами, болтая без перерыва, но надолго его не хватает. Соскучившись, он бросает эту безнадежную затею и отправляется донимать других случайных прохожих. Дикси почти силком тащит меня в придорожную аптеку. Там мы находим то, что искали, – комплект несуразного вида трусов.

– О боже, они же закрывают пупок. – Закатив глаза, Дикси указывает мне на изображенную на упаковке модель, которую дизайнеры предусмотрительно оставили безголовой. – Я ни за что такие не надену.

– Какая разница? Тебя не увидит в них никто, кроме меня!

– Не в этом дело, Джем. Вся суть одежды не в том, как она выглядит, а в том, как ты чувствуешь себя в ней. Лично я не хочу, чтобы мою задницу обтягивали бабушкины панталоны из полиэстера, а ты?

– Скорее нет, чем да.

Двинувшись к проходу, я останавливаюсь, заметив похоже упакованный комплект из трех одинаковых футболок разного цвета.

– Даже не думай. В них ты будешь потеть как свинья. А еще они колются, – тут же бросает сестра.

– Зачем ты вообще нас сюда притащила, если тебе не нравится абсолютно все?

– Не знаю.

Потянувшись к прилавку, Дикси достает упаковку с одинаковыми носками и сует мне в руки.

– Нужно распихать по ним деньги, чтобы они не болтались просто так в твоем рюкзаке, – шепчет она. – Пойдем.

Оплатив носки, мы покидаем магазин и проходим пару улиц. Впереди виднеется огромный торговый центр, тот самый, в котором сестра частенько пропадала вместе с друзьями. Внутри он оказывается именно таким, каким я его и представляла: целый лабиринт замысловато изогнутых сияющих стекол, эскалаторов и колонн, чудом поддерживающих все это великолепие. Дикси сразу же затаскивает меня в один из магазинов, где мы выбираем пару одинаковых черных футболок и две упаковки довольно милого нижнего белья, которое понравилось даже сестре. Расплатившись, я смотрю на часы и с ужасом понимаю, что уже десять тридцать.

– Нам нужно вернуться, и как можно скорее, – говорю я, слыша, как дрожит мой голос, – иначе мы не успеем на паром!

– Успокойся, Джем. Отец не сможет найти нас здесь так быстро, даже если очень захочет.

Заметив что-то симпатичное, Дикси бросается к стойке с пальто:

– Тебе просто необходима новая куртка!

– Но мы же решили, что не будем тратить…

– Ой, к черту! Если папа действительно хотел, чтобы его деньги остались в ценности и сохранности, ему точно не стоило оставлять их в нашей комнате. Смекаешь?

Как я ей всегда и говорила. Наверное, ей просто нужно было время, чтобы действительно понять и признать это.

Набрав целую охапку одежды, Дикси заставляет меня примерить не только куртки, но и джинсы с футболками. Все, что мне понравилось или хотя бы показалось неплохим, она уносит, скривив лицо, чтобы вернуться с охапкой другой одежды. Раньше мы всегда носили вещи из секонд-хендов, но, в отличие от меня, Дикси умудрялась отлично их сочетать. Все, что доставалось мне, – растянутые прошлыми владельцами джинсы, рубашки с торчащими из них нитками и свитера. Пожалуй, самым ужасным были именно свитера. Сколько бы я их ни стирала, сколько бы ни проветривала, они продолжали пахнуть чужими телами и «Гудвиллом». В итоге я всегда выглядела так, словно мой имидж был результатом целой череды очень плохих решений. Мне всегда хотелось, чтобы Дикси помогала мне с одеждой так, как она делает прямо сейчас.

Когда я натягиваю, кажется, уже двадцатую пару жестких темных джинсов, она наконец-то кивает:

– Вот эти.

– Но они слишком длинные!

– Нет, они идеальны!

Нагнувшись, сестра подворачивает края моих штанин и поворачивает меня лицом к зеркалу. Из отражения на меня смотрит все та же Джем, но она выглядит жестче, взрослее. Джем, которая выглядит так же уверенно, как Дикси.

– Ну, не знаю…

– Они – то, что надо, поверь мне, – уговаривает сестра, – но теперь тебе нужна новая обувь.

Наши глаза встречаются в отражении – всего на пару секунд.

– Но, Дикси…

– Послушай, если ты и правда собираешься скрываться в лесах, тебе определенно понадобится пара хороших, крепких ботинок. И этот свитер мы тоже берем.

Она поднимает со стойки серый шерстяной свитер с капюшоном и молнией и кладет его в стопку одобренных ею вещей, где уже лежит легкое пальто мужского фасона. Я понимаю, что возражать бесполезно. В любом случае это все обойдется нам всего в несколько сотен долларов из тридцати тысяч. Подумаешь.

В раздевалке мы распределяем наши деньги по пачкам и прячем их в носки. Мы оставляем в карманах только сумму, необходимую для оплаты, и еще немного мелочи, чтобы не приходилось лазить в рюкзак каждый раз.

К сожалению, в этом магазине обувь не продается, и нам приходится уйти. Стрелка часов медленно ползет к полудню, когда Дикси подводит меня витрине, забитой обувью.

– Это будет наша последняя остановка, договорились? – только и успеваю сказать я, когда сестра затаскивает меня внутрь магазина.

В итоге Дикси примеряет примерно столько же пар, сколько и я.

– Что, ты уже собралась покорять леса вместе со мной? – смеюсь я, наблюдая, как сестра натягивает очередную пару. Это всего лишь шутка, но в глубине души мне действительно интересно, сбежала бы она со мной или нет.

– Ну, покорять я буду разве что каменные джунгли.

На этот раз я выбираю сама и останавливаюсь на ботинках из темно-коричневой замши с узким голенищем чуть выше лодыжек и крепкой толстой подошвой. Крепкие и жесткие снаружи, они оказываются мягкими и теплыми внутри. Мне кажется, что они будут отлично смотреться с уже купленной одеждой, да и ходить в них оказывается очень удобно.

– Они классные, – одобрительно кивает Дикси и протягивает мне еще одну коробку, – но тебе обязательно нужно примерить эти.

– Нет. Мне нравятся вот эти.

На лице сестры расцветает улыбка.

– Как скажешь, Джем.

Нагнувшись, она достает пару ярко-голубых ботинок от «Доктора Мартинса» – уже для себя.

– Черт, я мечтала о таких целый год, – восхищенно выдыхает сестра.

Я даже думать не хочу о том, во сколько нам все это обойдется, и поручаю оплату Дикси. Немного пошатавшись по торговому центру, мы находим уборную. Заняв соседние кабинки, мы распаковываем все, что накупили, и переодеваемся. Покинув кабинку, я было начинаю сворачивать старые джинсы, чтобы убрать их в рюкзак, но что-то меня останавливает. Нет!

– Им самое место в помойке, – говорю я себе, не замечая, что произношу это вслух.

Дикси молча наблюдает за тем, как я сворачиваю сначала джинсы, затем свой поношенный свитер из «Гудвилла», а напоследок сбрасываю старые ботинки. И бросаю все это в огромный мусорный бак у раковин. Сестра продолжает хранить молчание, пока я разглядываю себя в зеркале. Там, в блестящей отполированной поверхности стекла, отражается и смотрит на меня совсем другой человек. Джем, которую я никогда не видела. Джем, которой к лицу черный и серый, деним и дорогая, хорошая шерсть. Сестра тихонько подходит ко мне сзади, ее руки невесомо касаются моих волос. Вытащив пару невидимок и распустив свои локоны, она начинает колдовать над моей шевелюрой. Закрутив пару прядей, она закалывает их заколками. Ее прикосновения мягкие и нежные – совсем не похоже на нее. Через пару секунд она наклоняется ко мне, и я чувствую ее легкое дыхание на шее.

– Все.

– Все, – эхом повторяю я, глядя в лицо самой себе.

18

На пути к пристани я наконец-то понимаю, что имела в виду Дикси: важно не то, что ты носишь, а то, как ты себя чувствуешь. В новой одежде я ощутила себя совершенно другим человеком – уверенным, крепко стоящим на ногах. Сильным. Убранные назад волосы обнажили мое лицо перед взглядами прохожих, и я с удивлением поняла, что их взгляды меня больше не смущают. Давайте, рассматривайте каждый мой недостаток, каждый угол. Мне больше не за что извиняться.

В последний раз я была на пароме классе в седьмом, когда мы с классом отправились на экскурсию в морской парк развлечений, находившийся на одном из островов. На удивление, мне не запомнился ни парк, ни сам остров. Единственное, что врезалось в память, – морской ветер, продувавший палубу парома насквозь, крик чаек над нашими головами и Мириам Рид. Мириам, которая все еще была моей подругой. Я никогда не чувствовала себя такой свободной, как в тот день.

Сегодня все было иначе. Мы с Дикси расположились на скамейках в крытой части палубы, выбрав место рядом с розеткой. Поставив одноразовый сотовый на зарядку, я стаскиваю с плеч рюкзак и устраиваю его рядом с собой, ближе к окну. За огромным окном простирается бескрайняя гладь океана, и я слышу где-то глубоко внутри себя эхо той самой свободы – я чувствую, как открываюсь миру, хотя раньше была сжата в маленький комочек.

Похоже, это странное чувство коснулось не только меня.

– Джем, – выдыхает Дикси, пялясь на меня широко распахнутыми глазами. – Ты бы себя видела!

Не сводя с меня глаз, она нагибается и достает из сумки запакованную зарядку для телефона.

– Почему ты не сделала этого раньше? Я же и раньше просила тебя помочь мне с одеждой.

– Дело не в одежде, Джем.

Пожав плечами, Дикси начинает расковыривать цветастую упаковку.

– Да, но…

– Я не знаю, правда, – перебивает она. – Наверное, потому что я конченая эгоистка?

– Заметь, не я это сказала, Дикси.

– И что, теперь ты так и будешь злиться на меня до конца дней своих за то, что я не оправдала твоих ожиданий?

Мои брови ползут вверх. Я и не думала, что она видит все в таком свете.

– С чего ты это взяла?

Упаковка с зарядкой с грохотом шлепается на пол.

– Черт! Вот зараза!

На пальце Дикси выступает капля крови. Присмотревшись, я понимаю, что она сорвала ноготь. Схватив ее руку, я осматриваю рану, как делала сотни раз в детстве.

– А знаешь, – тихо говорю я, – когда ты была совсем маленькой, я тебе нравилась.

– Джем! – Дрогнув, Дикси осекается и прижимает к себе больную руку. – Не надо.

Я хочу остановить эту минуту. Редкую минуту честности и близости между нами. Мгновение, которое вот-вот исчезнет без следа.

– Я знаю, Дикси. Я не нравлюсь тебе такой, какая я есть, – медленно произношу я, – но мы можем поладить. Просто говори со мной. Доверься мне.

Сестра сжимает пораненный палец, пряча глаза:

– Мне нужно сходить за бумажными полотенцами.

Поднявшись, она уходит.

Рядом с окном пролетает чайка, покачивая гладкими белыми крыльями. Всего на секунду мне кажется, что птица смотрит прямо на меня, и я вспоминаю, как видела такую же в седьмом классе, во время поездки в парк. Тогда мне казалось, что чайки нарочно жмутся к парому, пытаясь подобраться поближе к людям.

Я смотрю на рюкзак, тихо покоящийся на скамейке прямо под окном. Наверное, с этими деньгами я могла бы плавать на паромах сколько угодно. Потратить все, пересаживаясь с одного на другой, изредка оплачивая еду и ночлег, когда это понадобится. Интересно, на сколько хватило бы этих тридцати тысяч? На месяцы? Как скоро мама и папа меня бы нашли? И стали бы вообще искать меня, а не деньги?

Махнув крылом, чайка исчезает из поля зрения.

Вернувшись из уборной, Дикси сама возобновляет наш разговор, к моему искреннему удивлению:

– Знаешь, Джем, ты сама не очень хороша в вопросах искренности.

– Было бы о чем рассказывать.

Уставившись на меня, Дикси издает громкий смешок:

– Ну да, ты права. Ты живешь совершенно обыкновенной жизнью. Вот только когда я пришла в среднюю школу, выясняется, что у тебя нет ни одного друга, и я не имею ни малейшего понятия почему. Потом ты вдруг начинаешь целыми днями торчать в кабинете Бергстрома, и один черт знает, о чем вы там так долго разговариваете. А в конце концов я выясняю, что ты еще и куришь! О, да, действительно, о чем тут рассказывать!

Отсоединив свой телефон от зарядки, я кладу и то и другое в рюкзак.

– Как палец?

– Больновато, но не смертельно.

– Давай поднимемся на палубу? – Мне просто необходимо выйти на воздух.

Забросив на плечи сумки, мы взбираемся по ступенькам. Паром ощутимо качает, и я хватаюсь за перила, боясь поскользнуться. Уже наверху я веду Дикси к самому носу парома. Новое пальто на поверку оказывается очень теплым и надежно защищает меня от порывов ветра, которые бьют сильнее, чем я ожидала. Крепкая подошва ботинок прочно удерживает меня на месте, и я больше не боюсь упасть. Я чувствую себя такой сильной, как никогда. Подставив лицо ветру, кусающему щеки холодом, я бросаю взгляд на побережье, на медленно и неумолимо отдаляющийся от нас город, полный людей. Мы больше не там. Мы больше не среди них.

Постояв немного на носу, мы проходим в конец палубы и наклоняемся, рассматривая тянущийся за паромом пенистый след.

– Я соврала тебе, – ни с того ни с сего произносит Дикси, – о поездке на колесо обозрения.

Сначала я не понимаю, о чем она. Мне кажется, что она имеет в виду то, что соврала о своих впечатлениях, боясь меня расстроить.

– Папа не возил меня на колесо обозрения, – продолжает сестра, – ты хотела моей искренности? Вот, получай.

Дикси смотрит на меня с вызовом бойца, готового принять удар. Это так похоже на нее. Вот только ей невдомек, что я совершенно не хочу наносить этот удар. Я не злюсь на нее. Просто не могу. Огонек обиды во мне тухнет, не успев как следует разгореться. Как я вообще могла злиться на Дикси за то, в чем она не виновата? Правда всегда режет глаза. Наша семья далека от идеала настолько, насколько это возможно, и нам обеим сложно это принять. Нашим родителям всегда было плевать на нас, вот только мы в этом точно не виноваты – ни я, ни тем более Дикси.

Порыв ветра взлохмачивает волосы сестры, и огонь вызова в ее глазах потухает. Мгновение – и я прижимаю ее к себе. Где-то внутри я почти уверена, что Дикси тут же меня оттолкнет, но этого не происходит. Вжавшись в меня, она прячет лицо в вороте моего вязаного свитера и плачет – без всхлипов, без громких рыданий, как это случалось, когда ей было шесть. Раньше она любила превращать свои слезы в целое представление. Но все изменилось. Четырнадцатилетняя Дикси плачет тихо. Вцепившись в мой свитер, она сжимает меня в своих руках и дрожит. А я лишь тихонько глажу ее по спине, чувствуя, как ледяной воздух покусывает пальцы.

Отстранившись, она поднимает на меня раскрасневшееся, мокрое от слез лицо. Шмыгнув носом, вытирает щеки рукавом:

– Я совсем замерзла. Пойдем отсюда.

Спустившись вниз, мы возвращаемся на свое место, где я наконец-то разделываюсь со злополучной упаковкой зарядки. Подсоединив телефон, Дикси включает его, и мы обе прилипаем к экрану. Сообщения появляются на экране одно за другим, целый поток, изредка прерывающийся сигналом полученной голосовой почты. Все это – сообщения от отца, в которых грубость и попытки извиниться за нее слились в один огромный неразборчивый поток текста: «Ответь на чертово сообщение, Дикс! ЭТО ВАЖНО!»

И затем: «Я не злюсь, просто звякни мне при первой возможности».

В следующем он спрашивает: «Джем с тобой?»

Надо же! Он впервые упоминает меня с тех пор, как все началось.

В следующем сообщении он пишет, что Лия интересуется, почему Дикси не в школе. И сразу же за ним следует еще одно сообщение: «Она рассказала, что у тебя какие-то дела, которые нужно разрулить. Какие еще дела?!»

Помимо сообщений отца, пришли и сообщения от мамы. Судя по текстам, она понятия не имела, что происходит. Задав сестре вопрос о том, как проходит ее ночь у Лии, она поинтересовалась, не беспокоит ли ее отец. Завершаются ее письма сообщениями о том, что сегодня она отрабатывает смену в баре и надеется увидеть нас вечером.

– Прослушай голосовые, – подгоняю я сестру. – Мы должны знать, что он думает.

– Я не хочу знать, что он думает. Мне наплевать на то, что он думает. Я не хочу это слушать. Ни секунды больше не хочу слышать его дурацкий голос. А если он вздумает позвонить, я просто брошу трубку.

Посмотрев какое-то время в окно, покачивая ногой, она говорит:

– А дай-ка мне свой. Твой телефон.

Я даю телефон Дикси и вижу, как она начинает выстукивать по кнопкам.

– Что ты задумала?

– Я добавляю новые контакты. Маму, папу и Лию. – Бросив на меня беглый взгляд, она продолжает: – Не знаю, вдруг понадобится. Это просто резервное копирование. На всякий случай. Просто представь: что, если они найдут твой номер и решат позвонить, а ты случайно возьмешь трубку, ни о чем не догадываясь?

– Вот уж нет, мой номер они никогда не получат.

А даже если это случится, я уже знаю, что делать. Спасибо советам продавщицы из того магазинчика сотовой связи.

Закончив возиться с телефоном, Дикси возвращает его мне. Над нашими головами оживает громкоговоритель, оповещая туристов о том, что мы прибываем через пять минут и всем водителям лучше вернуться к своим машинам. Я понимаю, что мне нужно срочно принять решение, но я понятия не имею, что же делать.

– Давай прослушаем голосовую почту. Мы должны быть в курсе всего, что происходит дома, – наконец произношу я.

– Как только сойдем на берег, – кивает Дикси.

Вокруг нас суетятся пассажиры парома. Кто-то собирает вещи, кто-то выкидывает пустые стаканчики из-под кофе. Часть людей начинает продвигаться к выходу для пешеходов, другая спешит к автомобилям. Жизнь кипит вокруг нас, а мы сидим, сверля глазами подключенный к розетке телефон и надеясь, что он успеет зарядиться. Там, за окном, к нам медленно приближается громада острова. Прижавшись к стеклу, Дикси обводит взглядом деревья и маленькие лодки, рассыпавшиеся по гавани. И тут на стекле появляются первые капли дождя.

Тихий вздох вырывается из горла Дикси.

– Ну почему с нами никогда не происходит ничего хорошего?

Я понимаю, о чем она. И дождь тут совсем ни при чем.

19

Как только мы сходим с парома, Дикси отправляется в небольшой терминал, чтобы воспользоваться уборной. Я остаюсь ждать снаружи. Прячась от капель, натягиваю на голову капюшон свитера и отхожу чуть в сторону от терминала – там и вид получше, и пара от готовящегося отплыть назад парома меньше. Притормозив, я оглядываюсь по сторонам. Вокруг меня раскинулись холмы, буйно поросшие вечнозелеными деревьями. Даже в дождь от этого вида захватывает дух. А хотя… может, все дело как раз в дожде? Я улыбаюсь, вспомнив шутку Дикси о том, что в таких ботинках, как у меня, можно сбежать жить в лес.

А почему, собственно, нет? И я сейчас совсем не про походы с палатками, нет. Может быть, однажды я куплю трейлер или коттедж. Не большой, совсем крошечный: мне с лихвой хватило бы одной комнаты и небольшой уборной. Я непритязательна и вполне могу довольствоваться малым. Если бы только я могла потратить все эти деньги… Но я не могу просто взять и обрубить все концы. Мне придется ждать, пока Дикси определится, чего же она хочет. У нее нет шансов понять это прямо сейчас. Ей ведь даже не пятнадцать. Но что бы она ни говорила, я нутром чувствую, что мама даст мне уйти. Даст мне исчезнуть из их жизни. Через несколько месяцев мне исполнится восемнадцать, и я получу полное право распоряжаться собственной жизнью, в отличие от Дикси. С ней мама так просто не расстанется. Само ее присутствие превратит мое освобождение в бесконечный побег. И этот побег уже ничем не будет напоминать ту игру, в которую мы так любили играть в детстве. Вдобавок вся ответственность за Дикси ляжет на мои плечи.

Я не могу так поступить. Все, что мне нужно сделать, – подарить себе свободу. Дикси должна вернуться домой, а мне нужен реальный, серьезный и осуществимый план.

Здесь, с набитым деньгами рюкзаком и Дикси, застрявшей в уборной, я смотрю на готовящийся отплыть назад паром и думаю. Что же лучше: убедить Дикси не ограничивать наши возможности, не звонить отцу и не отдавать ему деньги или… тихо сбежать, забрав с собой все? Ответ очевиден. Обозначив это как «план А», я возвращаюсь к мысли, и без того не дающей мне покоя. Разве я смогу уйти вот так, даже не попрощавшись, зная, что больше никогда ее не увижу?

– С ней все будет хорошо, – говорю я себе.

Она не такая уж и маленькая. Она меня поймет. После нашего шопинга в ее карманах осталось достаточно наличных для того, чтобы вернуться домой. Все, что мне нужно сделать, – сесть на паром. Прямо сейчас. Как только Дикси поймет, что случилось, она возьмет билет на следующий, приедет домой и расскажет отцу все, что захочет. А я просто затеряюсь в глубинах Сиэтла на несколько часов, может, даже на день. Позже я сяду на один из паромов, вернусь на остров и уеду в самую глубь. А может, просто поймаю попутку в Сиэтле и уеду в другой штат. И мне больше никогда не придется отвечать ни за кого, кроме себя самой.

Я представляю, как Дикси выходит из уборной и ищет меня глазами. Я вспоминаю выражение ее лица, когда она спросила меня, почему с нами никогда не происходит ничего хорошего. Когда она говорила, что не может вернуться домой без денег. Она бы почувствовала, что ее предали. На ее месте я бы чувствовала то же самое.

Что ж, значит, мне нужно вернуть ей рюкзак и просто отправить ее домой. У меня в любом случае есть семь тысяч, с которыми я смогу продержаться какое-то время. Засунув руки в карманы пальто, я по очереди нащупываю телефон, пачку «Асьенды», салфетки из отеля и… все.

Мое сердце замирает.

Нет. Не может быть!

Я снова и снова прокручиваю воспоминания в своей голове, как будто это сможет изменить тот факт, что мои семь тысяч так и остались в кармане старой куртки, благополучно отправившейся в мусорный бак торгового центра. Мои уши наполняются гулом, когда Дикси показывается в поле моего зрения. Я не могу вернуться за старой курткой. Не сейчас. Для этого мне придется признаться, что я мало того что украла из рюкзака целых семь тысяч, так еще и выбросила их в мусорный бак. В котором, кстати, их может уже и не быть.

Дикси не сможет вернуться без денег. Я не смогу без них уйти. Мой единственный план отступления, моя страховочная сетка – все рухнуло.

Как только сестра подходит ближе, я понимаю, что с ней что-то не так.

– Что случилось? – спрашиваю я, изо всех сил стараясь скрыть свой ужас.

– Она просто чертова… – Сжав губы, Дикси отворачивается и быстро идет к воде, сжимая в руках телефон.

– Кто? – кричу я, пытаясь ее догнать.

– Мама, кто же еще? – бросает через плечо сестра.

– Дикси! Подожди!

Но она только прибавляет шаг. И тут до меня доходит.

Она прослушала те голосовые сообщения. Вот почему ее так долго не было.

– Что она тебе сказала?

Дикси несется к воде во весь опор, и на секунду в моей голове проскакивает мысль, что сейчас она заберется на перила и бросится вниз. Но я ошибаюсь. Размахнувшись, она швыряет телефон, и тот, взмыв в небо и описав ровную дугу, летит вниз.

Приблизившись, я касаюсь ее плеча, но она отталкивает мою руку.

– Расскажи мне, что она сказала, Дикси.

– Теперь она хочет эти деньги! Папа все ей рассказал, и мама хочет, чтобы я принесла их ей, а не ему.

– Он все ей рассказал? – недоуменно произношу я.

В принципе, это вполне в его стиле: манипулировать мамой с помощью денег. Но сложно было поверить, что он поддастся этому после того, как она и глазом не моргнув вытряхнула всю купленную им еду в мусоропровод.

– Ей вечно что-то от меня нужно. – Дикси поднимает на меня заплаканные глаза. – Она заставляет меня выслушивать все истории о своих отношениях и расставаниях. Она заставляет меня покупать ей таблетки у тех школьников. Она хочет, чтобы я была ее лучшим другом, но она никогда ничего не делала для меня в ответ!

– Да что, в конце концов, случилось?

Я все еще не могу прогнать мысли о набитой деньгами куртке, лежащей в мусорном баке по ту сторону океана. Прямо сейчас истерика Дикси волновала меня меньше всего.

– Она рассказала тебе все это в голосовых сообщениях, так?

– Она позвонила. – Дикси глубоко дышит, пытаясь успокоиться. – Сначала я не хотела отвечать, но ответила, побоявшись, что ей уже звонили из школы и спрашивали о том, почему я не хожу на занятия. Я хотела придумать для этого какое-то объяснение, но…

– Тебе не стоило брать трубку, Дикси. Зря ты с ней поговорила.

Это было слишком рискованно. Мало ли что Дикси могла наговорить ей на эмоциях.

Руки Дикси бессильно падают, повиснув вдоль тела.

– Да, я взяла трубку. И все, что она спросила: «Где деньги, Дикси? Я только что говорила с отцом, и он сказал, что они у тебя. Срочно неси их домой, они нам нужны».

– Может, она просто переживает за тебя?

– Она даже не спросила, в порядке ли я! Я бегаю по городу с чертовой кучей денег, и ее не волнует, все ли у меня хорошо. Она просто злится. Очень сильно злится.

Еще бы она не злилась! Дикси всегда так пугалась, когда мама выходила из себя.

– Ты сказала ей, что мы вместе? – спросила я.

Всхлипнув, Дикси вытирает лицо рукавом:

– Я такая глупая. Как будто это не то, о чем ты всегда меня предупреждала. Что ж, ты была права. Надеюсь, теперь ты счастлива?

– Вовсе нет!

Кажется, Дикси уже начисто забыла обо всем, что случилось между нами на палубе.

– Я сказала ей катиться к черту, – говорит она, подняв на меня глаза, – а стоило сказать, что у меня нет этих дурацких денег! Не я придумала их украсть!

– Знаю.

Я приподнимаюсь на мысках: новые ботинки начинают натирать мне большой палец на правой ноге.

– Если бы ты только оставила все на своих местах и никогда не прикасалась к этому рюкзаку… Тогда ничего этого бы не случилось! Все было бы хорошо, как и всегда!

Дикси замолкает, вытирая слезы.

– У нас никогда не было все хорошо, Дикс.

– Но у меня было!

Мы возвращаемся туда, откуда начали. Бессмысленно спорить о том, на что она так старательно закрывает глаза всю свою жизнь. Опустившись на колени, я открываю рюкзак и вытягиваю из моего запаса «Асьенды» одну пачку. Мне нужно подумать. Мне необходим мой маленький ритуал, прямо сейчас. Я предлагаю сигарету Дикси, и она кивает.

Мы с трудом поджигаем две сигареты злополучными спичками из «Вельвета» и находим укромную скамейку под деревьями. Раскинувшиеся лапы елей скрывают нас от дождя. Уставившись на воду, Дикси затихает, позабыв даже о сигарете, тлеющей в ее руке. Я молчу, подбирая нужные слова, и пытаюсь представить, что будет, когда я признаюсь ей в том, что потеряла целых семь тысяч.

– Сигаретки не найдется?

Раздавшийся над нами голос вырывает меня из размышлений. Сначала мне кажется, что это девушка. Но когда я поднимаю голову, передо мной предстает паренек, наш ровесник, одетый в джинсы, кроссовки и пальто. На его голове красуется трикотажная шапка, из-под которой торчат бритые виски, едва укрытые светлыми пушистыми волосами.

Дикси оглядывает его – или ее? – с ног до головы и стряхивает пепел.

Я молча протягиваю свою пачку.

– Мексиканские?

– Тебе нужна сигарета или нет? – с вызовом спрашивает Дикси.

За этим следует улыбка. Тут я окончательно понимаю, что это все-таки девушка.

– Можно зажигалку?

Я достаю из кармана пачку спичек.

– Ох, черт, спички. Можно я лучше… – Не договорив, она тянется к моей сигарете и, прикурив от нее, возвращает назад: – Благодарю.

Несколько секунд мы просто сидим и курим. И Дикси вдруг выругивается:

– Черт! Я не могу курить под этим идиотским дождем!

Швырнув свою недокуренную сигарету на землю, она поднимается и идет к воде, обхватив себя руками. Девушка присаживается на скамейку, заняв освободившееся место сестры.

– Вы, ребята, что, тоже школу прогуливаете? – интересуется она у меня.

– Не совсем. Ну, точнее, да, только… – вытянув руку, я тыкаю куда-то в сторону оставшегося на другой стороне города, – моя школа там.

Видимо, мой пространный ответ ее вполне устраивает.

– Везет тебе. Я бы хотела учиться в городской школе. В моей учатся одни придурки.

– Ох.

– Увы и ах, – смеется она, – в точку. Меня зовут Кип.

– Джем. В моей школе тоже полно придурков, уж поверь мне.

– Джем? Это от Джемма? Джемайма?

– Нет. Просто Джем. Как драгоценный камень.

– Чего это с ней? – Кип тыкает сигаретой в сторону Дикси, которая успела отойти довольно далеко.

– Это моя сестра, – отвечаю я невпопад.

Кип снова поворачивается ко мне:

– Как ее зовут?

– Дикси.

Обернувшись, Дикси возвращается к нам:

– Тут холодно, а я проголодалась. Каков наш план? – Ее взгляд задерживается на Кип. – Ты отсюда?

– Так точно, мэм. – Бросив сигарету на асфальт, Кип тушит ее носком кроссовки и поднимает глаза на сестру: – Тут неподалеку есть неплохая закусочная. Если вы обожаете гамбургеры и мертвых животных во всех их проявлениях, вам точно нужно туда заглянуть.

– Ты же нас проводишь? – На лице Дикси расцветает довольная улыбка.

– Еще бы.

20

За дверью закусочной нас встречают заманчивые ароматы масла и мяса, бекона, кофе и блинчиков. Внутри не так уж и много людей: окно между обедом и ужином – не самое популярное время для перекуса. Рядом с нами, как по щелчку пальцев, появляется женщина в джинсах, футболке и зеленом фирменном фартуке. Крашеные черные волосы блестят в аккуратно собранном пучке, руки покрыты узорами татуировок.

– Вам за столик или на диваны?

– Диваны, – отвечает Кип.

Это знакомство с самого начала показалось мне очень плохой идеей. Чем больше людей знают о нас, тем больше мы с Дикси рискуем. Может, и я сама в дальнейшем, если удастся забрать деньги, ведь мать с отцом будут продолжать искать меня. Однако запасного плана у меня пока нет, а значит, все, что я могу, – просчитывать, где я прокололась и каковы могут быть последствия. Кто знает, может, Дикси была права. Наша жизнь не задалась с самого начала. Где гарантии, что мои нелепые попытки все изменить не обернутся еще большим провалом?

Официантка провожает нас в мягкую зону, где мы устраиваемся на больших диванах. Дикси и Кип садятся рядом, близко, плечо к плечу. Я занимаю место напротив них. На столе расположились жестяная чашка, полная разноцветных карандашей, и целая пачка бумаги для рисования.

– Кстати, меню завтрака у них в ходу с утра до вечера, – хмыкает Кип, уставившись в меню.

– За прошедшие сутки мы и без того съели целую тонну. Даже не верится, что я снова хочу есть, – отвечает Дикси, сжав в руках бумажный буклет.

Я с трудом могу разглядеть ее лицо. Склонившись, я сверлю ее взглядом, умоляющим не болтать лишнего, но тщетно. Сестра даже не поднимает головы.

– Бери все, что хочешь, – продолжает она как ни в чем не бывало, – за наш счет!

– Вообще-то, я вполне могу себе это позволить, – пожимает плечами Кип.

– Да ладно тебе, не стесняйся!

По моей спине прокатывается неприятный холодок. Строчки меню разбегаются перед моими глазами так, что я не могу разобрать ни слова.

– Ну, что, у вас тут весело? – продолжает Дикси.

– Ага. Как в морге.

Дикси издает странный смешок. С тех пор как мы встретили Кип, что-то в поведении сестры неуловимо изменилось. И дело даже не в том, что она начала меня игнорировать без всякой на то причины.

– Ну, когда погода налаживается, я обычно хожу в парк на той стороне острова. Он большой – целая сотня акров! И там есть абсолютно все – качели, горки, трассы. Даже утки есть.

– Утки! Обожаю их!

Мне наконец-то удается поймать взгляд Дикси. Она любит уток? С каких пор?

– Они такие забавные!

Кип смеется, расплываясь в улыбке. Когда официантка возвращается к нам, я заказываю чизбургер с беконом и картошку фри. Кип останавливается на вегетарианских начос и коктейле. Дикси выбирает бургер с черной фасолью.

– Если поделишься начос, я поделюсь своим, – подмигивает она Кип.

Быстро записав наш заказ в блокноте, официантка уходит. Прищурившись, Кип интересуется, не вегетарианка ли Дикси.

– Да, еще бы!

– Ты не вегетарианка, Дикси.

– Тебе-то почем знать?

– Если память мне не изменяет, вчера ты с огромным удовольствием уплетала лосося, закусывая макаронами с сыром и беконом. Или я не права?

Лицо сестры мгновенно заливается краской.

– Ты спятила, Джем, – бросает она, тряхнув головой. Оперевшись на локти, она наклоняется к Кип и шепчет так громко, чтобы услышала и я: – Джем вечно врет. А еще она воровка.

Всего за мгновение моя сестра превращается в ту самую Дикси Тру, сестру, которая игнорирует меня, высмеивает и не замечает. Дикси, которую волнуют только те, кому она изо всех сил пытается понравиться. Дверь в мою душу, которую я приоткрыла Дикси на последние два дня, начала медленно закрываться.

– Я схожу вымыть руки, – тихо произношу я и поднимаюсь.

Когда я тянусь к лямке рюкзака, Дикси останавливает меня:

– Ты можешь оставить его тут. Мы за ним присмотрим.

– Ну уж нет, спасибо.

Я успеваю провести в туалете всего несколько секунд, прежде чем Дикси влетает туда вслед за мной.

– Что ты творишь, Дикс? – Я поворачиваюсь к ней, не прекращая тереть пропахшие сигаретным дымом пальцы.

– Просто заглянула убедиться, что ты не сбежишь через окно, прихватив с собой все деньги.

– Я не об этом. – Выключив воду, я нажимаю кнопку сушилки для рук. – Ты любишь уток? Ты вегетарианка? И мы оплатим весь заказ? Да что ты вообще…

Дверь с грохотом распахивается, и в туалет заходит женщина с короткими седыми волосами. Склонившись над раковиной, она включает воду. Мы тут же замолкаем, как по команде. Чуть помедлив, Дикси заходит в одну из кабинок. Кажется, ничего толкового я от нее точно не добьюсь. Развернувшись на каблуках, я толкаю дверь и покидаю уборную.

Как только я возвращаюсь на свое место, Кип подается ко мне, опираясь локтями на столик:

– Знаешь, что по-настоящему смешно?

«Ничего, – думаю я. – Абсолютно, совершенно ничего. Мне не смешно уже очень долго».

– Что?

– Твоя сестра уверена, что я парень. Зуб даю!

Наши глаза встречаются, и я вдруг понимаю абсолютно все, что происходило за этим столиком. До меня наконец-то доходит, что же делала Дикси. Флирт, вранье, попытки казаться лучше, чем она есть, – повседневный набор ее уловок. Мы смеемся, и всего на секунду засевшее в моей груди одиночество отступает.

– Как думаешь, мне стоит ей рассказать? – спрашивает Кип.

Я пожимаю плечами и ставлю рюкзак поближе к стене:

– Делай что хочешь, мне без разницы.

Бросив беглый взгляд на дверь туалета, Кип продолжает:

– Знаешь, а ведь у меня тоже есть сестра. И два брата.

– Вы хорошо ладите?

– Не сказала бы. Сестра вечно орет на меня из-за моего имиджа. Она хочет, чтобы я одевалась и вела себя как девчонка. Это, – Кип показывает на себя пальцем, – противоречит всем ее понятиям о нормальности. Если бы ты увидела меня несколько месяцев назад, ты бы вряд ли меня узнала. У меня были длинные волосы. А еще я носила шорты для йоги и эти дурацкие маленькие топики, прямо как у моей сестры. Людям не нравится, когда ты меняешься. Они этого не понимают. – Вытащив из сахарницы несколько кусочков рафинада, Кип раскладывает их на столе в ровную белую линию. – Братья тоже злятся. Они думают, что я пытаюсь быть похожей на них. А это не так, уж поверь мне. В список моих жизненных целей это точно не входит… – Кусочки сахара скользят под ее пальцами, образовав круг.

– Дикси тоже вечно зла на меня из-за… – Я осекаюсь. Дикси злится на меня из-за родителей. Дикси злится на меня из-за денег. На каждую ее вспышку гнева приходится одна из миллиона никак не зависящих от нас двоих причин. – На самом деле дело не только в ней. Мы постоянно ссоримся. В основном из-за вещей, которые нас никак не касаются.

Из уборной наконец-то показывается Дикси. Похоже, там она тщательно приводила себя в порядок: от разводов туши на щеках не осталось и следа, а волосы снова аккуратно зачесаны. Мы с Кип многозначительно переглядываемся, с трудом сдерживая смех.

– Что-то не так? – спрашивает сестра, придвигаясь к Кип.

– Ничего, все в порядке.

Когда на столе наконец-то появляется еда, Дикси придвигает к Кип свою картошку, а сама тянет руку к ее тарелке начос с такой непосредственностью, будто они уже успели стать лучшими друзьями. Пожав плечами, я откусываю кусочек гамбургера. Что ж, не так плохо. Но он явно хуже, чем тот, что я ела в отеле.

– Ну что, расскажете, что у вас случилось? – начинает Кип. – Как вас занесло на острова?

– Мы в бегах, – заговорщически шепчет Дикси.

Кажется, в эту секунду я могла бы испепелить ее взглядом, но она на меня даже не смотрит.

– Мы просто решили немного оторваться, – вмешиваюсь в беседуя. – Взять пару выходных.

Улучив момент, Кип незаметно отодвигает свою тарелку с начос подальше от сестры.

– На самом деле Джем меня похитила, – как ни в чем не бывало щебечет Дикси. – Она посадила меня в автобус, заставила врать маме. И она ни за что не отпустит меня, пока не получит от меня то, что ей, вообще-то, не принадлежит.

И тут до меня доходит. Она осознанно выводит меня из себя. Пытается разозлить, испугать, получить хоть какую-то реакцию. Но что она пытается доказать этим? И кому? Впрочем, какая разница! Уставившись на банку с карандашами, я пересчитываю их один за другим. Впервые за эти дни я считаю что-то, кроме этих проклятых денег. Если бы я могла выбирать, я бы с превеликим удовольствием предпочла карандаши. Их, кстати, оказывается всего восемь. Видимо, придется пересчитывать их снова и снова, чтобы не выдать свое волнение во время этого разговора.

– У нас дома кое-какие проблемы, – произношу я, сосредоточившись на заточенных разноцветных стержнях.

Кип только кивает:

– У меня тоже будут кое-какие проблемы дома, если я не вернусь туда как можно скорее. Вас подбросить? Моя машина припаркована как раз у терминала.

Дикси наконец-то смотрит на меня, и в ее взгляде невозможно прочесть ничего, кроме ехидства.

– Спрашивай у Джем. Это она у нас звезда этого шоу. Я – лишь ее невинная жертва.

Я пересчитываю карандаши еще раз.

– Кип, ты не знаешь какой-нибудь отель неподалеку, в который можно попасть с фальшивыми правами и наличкой?

Меня окончательно перестает волновать, что подумает о нас Кип. Все, что она знает, – что у нас битком набиты карманы. Вероятно, она уже приняла нас за избалованных богатеньких детишек, что неудивительно. Кто еще может расхаживать по незнакомому острову в новой, с иголочки, одежде и сорить деньгами направо и налево? Я с трудом сдерживаю смех при одной мысли об этом.

Немного подумав, Кип отвечает:

– Да, есть тут один. Не совсем отель, скорее мотель. Мне даже не придется вас подвозить: мы проходили его на пути сюда. – Потянувшись к банке, Кип выуживает один из карандашей, зеленый, которому я мысленно успела присвоить седьмой номер, и что-то быстро пишет на уголке одного из листов бумаги. – Это мой номер. Наберите, если вам что-то понадобится, ребята.

Она аккуратно отрывает уголок, явно намереваясь протянуть его мне, но Дикси оказывается проворнее.

Закончив с едой, мы с Кип поднимаемся и начинаем потихоньку собираться, пока Дикси занята оплатой заказа. Дождь успел закончиться, и плотная пелена облаков расступилась, открыв краешек голубого неба.

– Знаешь, хоть ты и мечтаешь жить в городе, – говорю я Кип, пока мы спускаемся вниз с холма, – но мне кажется, что жить на острове намного приятнее. Здесь невероятно красиво.

– Да, здесь и правда красиво. Но на острове ты чувствуешь себя в клетке. Тем более когда никто из местных тебя не понимает. Ненавижу это чувство.

– Почему они тебя не понимают? – беспечно спрашивает Дикси.

Немного помолчав, Кип улыбается:

– Потому что я – самая обычная девчонка, которая с какого-то перепугу решила одеваться как парень.

Дикси замирает на месте. На щеках проступают красные пятна.

– Все нормально, – смеется Кип, – на меня вечно так реагируют. Мне уже давно наплевать на это.

Кажется, Дикси было совсем не наплевать. Прибавив шаг, она отходит на некоторое расстояние от нас, но не слишком далеко на случай, если мы вдруг начнем ее обсуждать. Мы с Кип предусмотрительно замолкаем. У мотеля Кип прощается и порывисто обнимает меня. От неожиданности я отшатываюсь.

– Ой, прости, – мнется она. – Я всех обнимаю.

– Не переживай, я просто не привыкла к такому. Я никого никогда не обнимаю. А может, это меня не хотят обнимать.

– Серьезно, если что-то понадобится – звони. Не то чтобы вы напрашивались на совет, но я хочу предупредить: не задерживайтесь на острове слишком долго. Местные подмечают новеньких намного быстрее, чем там. – Кип кивает в сторону Сиэтла.

Фыркнув, Дикси отходит в сторону и прячется от ветра под крышей парковки.

– А вот она, кажется, точно не станет меня обнимать, верно? – только и смеется Кип.

– Да, это вряд ли.

Дикси берет на себя заботу обо всех проверках при регистрации, как и в прошлый раз. В этом мотеле, конечно, не так красиво, как в отеле Сиэтла, да и обслуживания номеров и в помине нет. Зато залог обходится нам всего в сотню долларов – смешная для Сиэтла цена.

Парень за стойкой регистрации и бровью не повел, когда увидел, что мы платим наличными. Похоже, здесь это обычное дело. Единственное, что его действительно заботило, – как бы мы не прокурили весь номер. По его словам, в этом случае на нас обрушится кара небесная в виде дополнительного счета за уборку.

– Мы не будем курить, не переживайте, – уверяет его Дикси.

Наша комната оказывается довольно простой, просторной и вполне удобной. Из единственного окна открывается незамысловатый вид на парковку прямо перед зданием мотеля.

– Какая твоя? – спрашивает сестра, кивая на кровати.

– Мне без разницы.

В итоге я решаю бросить вещи на ту, что с краю, у двери, как и в прошлый раз.

– Держу пари, вы здорово посмеялись за моей спиной, – произносит Дикси.

– Ничего подобного.

– Ты ведь с самого начала знала, что Кип – девчонка?

– Да. По-моему, это было очевидно.

Развязав шнурки своих «мартинсов», Дикси с трудом стаскивает их с ног:

– Она сказала, что не имеет ничего общего с парнями, но почему она пыталась со мной флиртовать? Ты разве не заметила?

Поочередно избавившись от носков, джинсов и свитера, Дикси устраивается на второй кровати, оставшись в нижнем белье и черной футболке.

Я только пожимаю плечами в ответ:

– Мне кажется, флиртовала только ты. Ты всегда ведешь себя так в окружении парней.

– Что? О чем ты? Откуда ты вообще можешь знать, как я веду себя с парнями? Ты же ни разу не видела меня с ними.

– А как же Наполеон из службы доставки? Тот, что вечно возит тебе сэндвичи и подбрасывает тебя до школы. Не знаю, чем вы там еще занимаетесь, но деньги у тебя почему-то всегда есть.

– Ты что, намекаешь на то, что я зарабатываю деньги через постель?

– Нет. Проехали.

Сняв пальто, я вешаю его в шкаф, за ним отправляется и свитер. Расправившись с ботинками и носками, я осматриваю пострадавший палец, на котором теперь красуется огромная красная мозоль. Порывшись в карманах джинсов, я нахожу телефон:

– Покажи, как добавить номер Кип.

– Сама разберешься.

– В этом телефоне все по-другому. В любом случае, листок с номером у тебя. Дай, пожалуйста.

Картинно вздохнув, Дикси тянется к своим джинсам и, порывшись в карманах, бросает мне смятый клочок бумаги. Он приземляется на пол между кроватями. Я быстро поднимаю его и, немного поломав голову, наконец-то добавляю новый контакт. Пока я занята телефоном, Дикси включает телевизор и лениво перещелкивает каналы.

– Объясни, зачем ты разболтала Кип обо всех наших проблемах, да еще и превратила это в шутку?

– Я ничего не разбалтывала.

– Ага. Особенно когда радостно щебетала, что я тебя похитила, а ты моя несчастная жертва.

– А может, я действительно жертва, Джем? Может, мне пора звонить копам?

Мы обе знаем, что она никогда этого не сделает.

Пока она перелистывает канал за каналом, я сверлю глазами потолок. Из головы не идет мысль о семи тысячах, которые я так легко отправила в мусорный бак. Скорее всего, этот бак уже опустел. Наверное, всего пару часов назад.

Все, что мне остается, – отпустить эту ситуацию, иначе я свихнусь. Просто выкинуть все из головы.

– Прости, что сразу не рассказала, что Кип девушка, – говорю я Дикси. – И за маму прости. Я не хотела, чтобы она на тебе срывалась.

– Со мной не случилось ничего нового, мама вечно срывается на нас, – устало бормочет Дикси.

– Это порочный круг. Ты злишься на маму, а в итоге срываешься на мне. Я тоже срывалась на тебе, но на самом деле злилась на отца. Извини.

Я перевернулась на бок, чтобы видеть ее.

– Я больше так не хочу.

– Ты о чем?

– Я больше не хочу срываться на тех, кто ни в чем не виноват.

Я надеюсь, что она мне ответит, ответит что угодно, и мы наконец-то поговорим по душам. Но Дикси молча смотрит в экран телевизора.

Перевернувшись на спину, я гадаю, простит ли она меня когда-нибудь за весь этот хаос, в который я нас втянула. Поймет ли она когда-нибудь, что единственная причина, по которой все это произошло с нами, – наши родители? Мы просто хотим, чтобы они нас любили, мы хотим, чтобы они о нас заботились. И может быть, когда мы это признаем, мы сможем простить себя за это. Или хотя бы попытаться.

21

Я не успеваю заметить, как мы засыпаем. Меня будит стук капель дождя, стекающих по оконному стеклу. Открыв глаза, я не сразу понимаю, где я нахожусь, с кем я и сколько сейчас времени. В воздухе витает еле уловимый запах хвои.

– Ты не спишь? – шепчу я сестре.

– Нет, – сонно мурлыкает Дикси в ответ.

– Помнишь, как однажды мы ходили в поход вместе с мамой и Роксаной?

Она молчит так долго, что я уже не надеюсь дождаться ответа.

– Да, – задумчиво тянет сестра, – замороженные хот-доги мне всю жизнь в кошмарах будут сниться. Кажется, в те выходные мы питались только ими.

Интересно, она помнит, почему мы туда поехали? У отца была ломка, и мама решила увести нас подальше от дома. Мы не должны были это видеть. Не в этом возрасте. Роксана согласилась сразу. Одолжив палатку у одного из своих друзей, она посадила нас в свой разбитый, ржавый пикап и отвезла в лес Порт-Анджелеса, что в паре часов езды от дома. Во время отлива мы выходили на подсыхающий на солнце влажный песок. Роксана подбирала розовых морских звезд с жесткими шершавыми панцирями и клала их мне в ладошки. Загадочные и странные, они колыхались в моих руках. К вечеру мама и Роксана пытались развести костер, но дерево упрямо не желало разгораться.

Открыв глаза, я поворачиваюсь к Дикси:

– Что еще ты помнишь?

– Холодные маршмеллоу, шоколадные батончики и крекеры.

Помнится, когда мы попробовали поджарить зефир над огнем зажигалки Роксаны, она со смехом назвала это «варварским обычаем».

– А что еще? – Я внимательно смотрю на Дикси. – Что вообще ты помнишь о нас? Ты можешь вспомнить что-нибудь по-настоящему хорошее?

Она поворачивается ко мне, положив под голову сложенные ладони, и смотрит мне в глаза. Точно так же она лежала, когда была еще малышкой и слушала, как я ей читаю.

– Я помню, как мама с папой водили меня на твой школьный концерт. Я была еще совсем маленькой, но родители очень хотели, чтобы я услышала, как ты поешь. Мне понравилось.

Я хмурюсь, пытаясь вспомнить этот день. Кажется, это был второй или третий класс. Наш классный руководитель был помешан на музыке. Он верил, что это единственное лекарство для учеников, находившихся в группе риска. Жаль, что он не додумался не называть нас так в лицо.

– Ты очень красиво пела, Джем.

– Серьезно?

Помнится, в том мюзикле у меня было всего одно короткое соло.

– Да. Я помню, как папа посадил меня на колени и прошептал маме, что ты отлично поешь.

Отец никогда не говорил мне об этом. Он в принципе никогда меня не хвалил.

– Ты что, сама это придумала? – хмурюсь я.

– Ты что? Нет, конечно. – Появившаяся было на лице сестры улыбка исчезает без следа. – Да, я соврала тебе о колесе обозрения. Но я не стала бы врать об этом.

– Странно. Я ведь ни разу не пела с тех пор. Только представь, кем мы могли бы стать, если бы родители были… другими, – задумываюсь я. – Ты никогда не думала об этом? Может быть, я бы занималась постановками школьных пьес. А ты могла бы сколотить собственную группу.

– И кем бы я была? – ухмыляется Дикси.

– Тебя легко представить ведущей вокалисткой.

– А я думала, что мой максимум – бубен.

Приподнявшись на локтях, она бросает взгляд в сторону будильника. Стрелка часов лениво переползает за полпятого: мы проспали чуть больше часа. Наверное, за это время отец успел завалить телефон Дикси тонной сообщений. Где-то там, далеко, на дне залива, загорается и гаснет выброшенный ею мобильный.

Задрав руки над головой и сладко потянувшись, Дикси выбирается из-под одеяла и садится на краешек кровати. Как удивительно: всего за час от нашей ссоры на тему Кип не осталось и следа. Между нами снова воцарился мир, хрупкий как никогда. Мир, который мне так страшно потревожить, особенно сейчас, в день, который, похоже, станет нашим последним днем, проведенным вместе. Совсем скоро я вытащу часть денег из рюкзака или придумаю способ испариться вместе с ним. Скоро, но не сейчас.

Поднявшись с места, Дикси проходит по комнате в одном нижнем белье, наклоняется и вытаскивает из сумки сухую рубашку. Присмотревшись, я вдруг замечаю что-то, чего ни разу не замечала:

– Это что, татуировка?

– Упс. Да, – бросает она.

– Когда ты успела ее сделать?

– На следующий день после того, как получила права. Я же купила их не только для того, чтобы ходить по клубам и отелям.

– Можно взглянуть?

Она подходит ко мне, сжимая в руках охапку одежды, и поворачивается спиной. Аккуратно приподняв рубашку, я рассматриваю рисунок. Слева на пояснице красуется маленькая звезда. Не удержавшись, я провожу по ней пальцем.

– Эй, мне щекотно!

– Ты всегда рисовала такие звезды. В твоих блокнотах они были повсюду. Даже вокруг наших голов, когда ты рисовала нас, помнишь?

– Наверное.

– Больно было?

И как только я не заметила этого раньше? Мы же жили в одной комнате! Должно быть, она хорошо ее прятала. Задумавшись, я с удивлением понимаю, что ни черта не знаю о собственной сестре. Я понятия не имею, есть ли у нее бойфренд, занимались ли они сексом, принимала ли она наркотики – из тех, что она покупала для матери. Я не знаю, чем она занималась, когда ее не было дома, не знаю, что на самом деле значит для нее эта странная дружба с Лией. Сейчас все эти мелочи в один момент стали такими важными, что мне хочется узнать о Дикси все, абсолютно все. Но уже слишком поздно. Всего за несколько лет тонкая нить между нами порвалась, и сестра выросла, изменилась до неузнаваемости, а я так и не успела ее узнать. От этой мысли мне стало очень грустно.

– Да, это было немного больно, – признается Дикси. Сделав пару шагов в сторону, она срывает бирку с новой пары гетр и натягивает их на ноги. – Оказывается, такую татуировку могут сделать всего за десять минут, представляешь? Все прошло очень быстро.

Дождавшись, когда она закончит одеваться, я продолжаю:

– А сколько такая стоит?

– Я не помню, честно. Не особо дорого.

– Я тоже хочу, – выпаливаю я, – такую же. Пусть у нас будут парные татуировки.

Ничего не ответив, она смеется так, будто верит, что я никогда на такое не отважусь. Я опускаюсь на колени рядом с рюкзаком и роюсь в нем в поисках телефона.

– Может быть, Кип подскажет, есть ли тут подходящее местечко.

– Ты что, хочешь набить ее прямо сейчас?

Не поднимаясь с колен, я перевожу взгляд на сестру:

– Если мы не сделаем этого прямо сейчас, я успею струсить и передумать. Ты же меня знаешь.

– Хорошо, – отвечает Дикси, пожав плечами.

– Ты идешь со мной. Я хочу, чтобы моя была точно такой же, как и твоя. Им нужно увидеть твою татуировку.

– Я тебя умоляю, Джем, это же просто звезда! Это же не портрет Моны Лизы!

– Ну пожалуйста. – Я корчу умоляющее выражение лица.

Оставлять ее одну в мотеле будет слишком рискованно. Даже если я заберу телефон и деньги с собой, она может набрать отца или мать. Если, конечно, сможет вспомнить их номера. Им хватит всего пары часов для того, чтобы добраться до острова и найти нас. Но это – не единственная причина.

– Я очень хочу, чтобы ты сходила со мной, – уговариваю я. – Мне очень нужна поддержка. Давай сделаем это вместе, пожалуйста.

Прищурившись, она задумчиво смотрит на меня и наконец-то кивает.

Расспросив Кип, мы узнаем, что на острове есть одна тату-студия, где с нас не станут требовать оплату картой. Она сразу же соглашается подбросить нас. Как только мы забираемся в машину, Кип поворачивается к Дикси:

– Слушай, прости, что сразу тебе не сказала. Мне нужно было с самого начала признаться тебе, что я девчонка.

– Это было ужасно глупо, – бурчит сестра, забираясь на заднее сиденье, – я должна была догадаться сразу.

Кип поворачивает ключ зажигания, и мы трогаемся с места. Она увозит нас в самую глубь острова, где царит такая глубокая тишина, словно наша машина – единственный источник звука на много миль вокруг. Постепенно густой лес подбирается вплотную к дороге. В какой-то момент я с удивлением замечаю, что хвойные деревья обступили нас со всех сторон, выстроившись плотными рядами. Лучи солнца с трудом пробиваются сквозь густые колючие лапы, переливаясь оттенками изумруда и нефрита. Мимо нас, петляя, проносится девушка на велосипеде. Темные волосы собраны в хвост, бьющий по спине и плечам, позади, на бампере велосипеда прикреплена небольшая корзинка.

Повернувшись в кресле, я оборачиваюсь назад и провожаю ее взглядом. На месте этой девушки могла бы быть я. Было бы здорово просто купить велосипед, забить корзинку продуктами и отправиться колесить по всему острову.

– Так что приезжай к нам в город, – говорит Дикси, вырывая меня из моих мыслей. Наклонившись вперед, она разговаривает с Кип, прижимаясь подбородком к ее сиденью. – Я покажу тебе самые интересные места. Наш папа скоро откроет клуб…

Она снова повторяет эту ложь. Но сейчас я почему-то не чувствую ни раздражения, ни злости, ни тревоги. Лучи солнца, окрашенные зеленым, и дующий в окно машины ветер заполняют зияющую пустоту внутри меня. Когда Дикси говорит о своем воображаемом будущем, я думаю о своем – реальном.

Помнится, раньше я никогда не задумывалась о будущем. Когда мистер Бергстром спрашивал о моих планах, я всегда отвечала, что у меня их нет, или пыталась сменить тему. Я была заперта в мире, ограниченном стенами нашей квартиры и парой миль до школы. Каждый день я покидала дом, чтобы добраться до школы, а затем вернуться обратно. Каждый выходной я мечтала вернуться обратно в школу, где был хоть какой-то порядок и где я могла хоть чем-то заняться.

Я хотела представить свое будущее, правда. Но не могла. Я понятия не имела, кем стану и как закончу свою жизнь. Я понимала, что не хочу стать такой же, как родители, но не знала, как мне вырваться из этого порочного круга, затянувшего не одно поколение нашей семьи. Я не знала, каково это – быть другой.

И здесь, прямо в этот момент, я вижу его. Здесь, в этом солнечном свете, ветре и шуме летящего вперед автомобиля. Здесь, где девушка крутит педали велосипеда и мчится вперед. Я не знаю, почему здесь, почему сейчас, но я вижу его – мое будущее. Целый мир, огромный и яркий, раскрывает передо мной свои двери. И впервые в жизни я чувствую, что для меня в нем есть место.

22

Помещение тату-салона оказывается совсем крохотным. Каждый сантиметр от потолка до пола покрыт листами с дизайном татуировок. Здесь работает всего один мастер – средних лет мужчина с густыми усами и татуировкой черной змеи, обвившей его шею и спрятавшей хвост где-то под воротником фланелевой рубашки. Если бы я встретила его на улице, я бы точно перешла на другую сторону, но здесь он смотрится более чем уместно да и ведет себя довольно мило. Документов он не спрашивает, как и обещала Кип.

Внимательно рассмотрев татуировку на пояснице Дикси, он поворачивается ко мне:

– И это все, что ты от меня хочешь?

– Ага, – отвечаю я, – но где-нибудь на видном месте.

Задрав рукав худи, я обнажаю руку до локтя.

– Здесь? – Его измазанный чернилами палец касается моей кожи на внутренней стороне руки, чуть ниже сгиба. – Да, тут будет хорошо. Тебе будет всегда видно татуировку, но и спрятать ее будет очень легко – для собеседования или чего-то в этом роде.

Пока мы беседуем, Кип блуждает по салону, рассматривая эскизы татуировок. По дороге она успела рассказать нам о том, что у нее тоже есть тайная татуировка – красный надувной шарик на плече. Теперь в ее планах было набить еще одну.

– Ты позволишь? – подзывает татуировщик Дикси. – Мне нужно обвести твою татуировку и сделать трафарет. Кстати, меня зовут Элтон. Думаю, стоит познакомиться перед началом работы.

Пока Элтон корпит над трафаретом, я сверлю глазами звездочку. Она кажется мне такой одинокой и простенькой. Мне хочется, чтобы моя татуировка осталась напоминанием об этих днях с сестрой, ведь очень скоро Дикси покинет остров – так же быстро, как и попала сюда.

Я озираюсь, рассматривая стены с эскизами, и мой взгляд падает на один из них. На белом листке бумаги изображены два сердца, сплетенные вместе.

– Дикси, – окликаю я, – что, если мы сделаем так же? Только со звездами. Две соединенные вместе звездочки.

– То есть мне нужно будет сделать еще одну звезду Дикси и две – тебе, верно? – задумчиво тянет Элтон. – А что? Мне нравится! Хочешь, я быстро набросаю этот эскиз, чтобы мы прикинули, как это будет смотреться?

Дикси опускает рубашку. Я уверена, что она откажется и сочтет идею набить на себе татуировку, олицетворяющую нас, крайне глупой.

– Давай, – говорит она Элтону и улыбается.

Присев на скамейку вместе с Кип, мы начинаем ждать.

– А ты не хочешь набить что-нибудь себе? – спрашиваю я у Кип.

– Не сегодня. Я все еще размышляю над эскизом.

Дикси всхлипывает позади меня, и я оборачиваюсь, достаточно быстро для того, чтобы успеть увидеть, как сестра вытирает набежавшие слезы.

– Ты в порядке? – тихонько спрашиваю я.

Пожав плечами, Дикси трет лицо рукавом.

Через несколько минут Элтон возвращается, держа в руках два эскиза – один с двумя звездами, а другой – с одной, для Дикси.

– Выглядит потрясно! – выдыхает Кип.

Эскизы и правда хороши. Мне так хочется, чтобы они понравились и Дикси. Мне так хочется, чтобы прямо сейчас Дикси сказала об этом, улыбнулась и обняла меня. Но она только кивает, что, в принципе, тоже неплохо.

– Я пока немного прогуляюсь, – произносит Кип, поднявшись на ноги.

– Ты можешь остаться, мы не против.

– Там неподалеку есть один книжный магазин, в который я давно хотела заскочить. Я ненадолго.

Махнув Кип, мы договариваемся об оплате с Элтоном. Он принимает наши наличные без лишних разговоров.

Я вызываюсь быть первой. Стянув худи, протягиваю ему руку и с интересом наблюдаю за тем, как сначала он очищает ее специальным лосьоном, а затем проходится по коже бритвой, сбривая все волоски до единого.

Прижав эскиз к моей руке, он переводит его на кожу, а затем поднимает взгляд на меня:

– Ты точно уверена, что хочешь набить именно это? Татуировка останется с тобой навсегда.

Я киваю. Дикси с интересом присаживается поближе, и мы обе зачарованно следим за тем, как игла с громким гудением врезается в мою кожу, оставляя на ней ровные чернильные полосы. Оказывается, это и правда не слишком больно. Элтон работает быстро. Он успевает начать вторую звезду к тому моменту, когда я поднимаю глаза на Дикси и снова вижу слезы в ее глазах.

– Что с тобой, Дике? – тихо спрашиваю я.

– Ничего.

Закончив мои звезды, Элтон очищает мою руку, заворачивает ее в тонкий полиэтилен и объясняет, как ухаживать за заживающей татуировкой.

– Можете немного прогуляться, пока я убираю и подготавливаю местечко для тебя, – говорит он, кивнув Дикси.

Мы выходим, и я достаю пачку «Асьенды» из моей сумки.

– Тебе нужно? – спрашиваю я Дикси.

Она качает головой, и я понимаю, что и сама-то не очень хочу курить. Сестра больше не плачет, но видно, что ей очень не по себе. Моя рука ноет так, будто на ней оставили огромный синяк.

– Что ж, вот сейчас уже больно, – произношу я.

– Да, так будет болеть еще несколько дней, – отвечает Дикси.

Мы медленно шагаем по улице. Уже темно, и путь между нами освещают недавно включившиеся фонари. Воздух стал заметно холоднее. Дикси дрожит, обхватив себя руками.

– Тебе не кажется, что сейчас мама начинает переживать по-настоящему? – спрашивает она. – Может, она уже сообщила в полиции о том, что мы пропали?

– Может быть.

– Я не хочу, чтобы она волновалась. Мы должны просто позвонить и успокоить ее. Можем сделать это с одноразового телефона, чтобы она не смогла увидеть номер.

У Дикси словно случилась амнезия. Она что, напрочь забыла о том, как злилась на маму после ее телефонного звонка? Разве не очевидно, что наши родители беспокоятся не о нас? Папе нужны деньги, мама теперь тоже на них претендует. Возможно, они и хотят вернуть нас домой, но объяснять копам что-то о деньгах никто из них не решится.

– Завтра мы будем в новостях, – продолжает Дикси. – Наши фотографии будут повсюду, так что скрываться будет намного сложнее. Если мы ей позвоним, возможно, она не будет объявлять нас в розыск. Если, конечно, она этого еще не сделала.

Она замолкает, ожидая моего ответа.

– Может быть.

Обойдя весь блок, мы возвращаемся к тату-салону. Не говоря ни слова, Дикси заходит, забирается на стол, задирает рубашку и освобождает джинсы на талии. Положив голову на руки, она отворачивается, пряча лицо.

Все завершается очень быстро. Кип немного опаздывает, и нам приходится подождать ее снаружи. Я очень хочу поговорить с Дикси. О том, как она себя чувствует, или, может быть, о наших парных татуировках и о том, что они будут значить для нас. Но все, что мне остается, – хранящая молчание макушка ее головы, а затем ее раздраженное лицо, когда она поворачивается ко мне:

– Да где она, черт возьми?

Машина Кип показывается из-за поворота всего через минуту.

– Эй, – окликает нас Кип.

Распахнув дверь, Дикси забирается на заднее сиденье. Я устраиваюсь на переднем, держа рюкзак на коленях.

– Кто хочет заглянуть на одну вечеринку неподалеку? – спрашивает Кип.

– Ни за что, – говорю я.

– Что за вечеринка? – интересуется Дикси.

– Да самая обыкновенная.

Кип закрывает окно, чтобы мы вконец не замерзли, и бросает взгляд на Дикси через зеркало заднего вида.

– Нет, если эта вечеринка окажется кружком из пяти человек, сидящих вокруг кальяна и болтающих о людях, которых мы даже не знаем, ни за что.

Обернувшись, Кип с улыбкой смотрит на Дикси:

– Смотрю, ты очень любишь, когда все идет по-твоему.

Дикси с вызовом отвечает:

– Разве не все это любят?

– Не переживай. Там не будет пятерых незнакомцев, сидящих вокруг кальяна. Говорят, собралось действительно много людей. Здесь все знают друг друга. Будет и музыка, и закуски, и, скорее всего, вся выпивка, которую тут только можно достать.

– Мне помнится, ты говорила, что в твоей школе учатся одни придурки, разве не так? – щурится Дикси.

– Это был минутный порыв. В любом случае, даже если они и придурки, эти ребята – мои единственные друзья, и я порядком от них устала. Итак, – Кип слегка касается моего бедра тыльной стороной ладони, – ты с нами, Джем?

– По-хорошему, нам нужно вернуться в мотель, – произношу я. Коснувшись обернутой в целлофан руки, я тут же отдергиваю палец. Больновато. К тому же я сильно устала. Мне просто необходимо отдохнуть, особенно если я решу уйти именно сегодня ночью.

– Ты можешь вернуться в мотель без меня, – поворачивается ко мне Дикси, – а я отправлюсь на вечеринку.

Наверное, сейчас самое время воспользоваться этим неожиданно подвернувшимся шансом уйти: я могу просто попросить Кип высадить меня и отправить Дикси на вечеринку вместе с ней. Но Кип этот план явно не устраивает.

– Я отвезу тебя, только если пойдет и Джем.

– Что за чушь, Кип? Я хочу пойти!

Кип выруливает на более короткий путь. Поход на эту вечеринку может стать одним общим воспоминанием, которое я еще могу успеть сотворить. А после можно будет со спокойной совестью исчезнуть.

– Ну хорошо, – киваю я, – я с вами.

Развернувшись, мы движемся в сторону мотеля около пятнадцати минут. В какой-то момент Кип тыкает в стекло пальцем:

– Я живу вон там, на той улице, в самом низу.

За окном темно, а мы едем слишком быстро, чтобы успеть хоть что-то увидеть, но всего на мгновение я вижу улицу, густо заросшую деревьями, под кронами которых прячутся аккуратные дома с двориками, обнесенные забором. Что ж, я была бы не против однажды поселиться на такой уютной улочке. Я бы жила одна – ни мужа, ни детей, ни соседей по комнате. Только я одна. Там, в моем доме за аккуратным забором, каждое утро было бы одинаково теплым и тихим. Каждый вечер – уютным и мирным.

Вырулив на главную дорогу, Кип проезжает один поворот и притормаживает:

– Теперь нужно припарковаться. Ненавижу это делать. – Кип поворачивается ко мне: – Если у вас найдутся лишние пять баксов, бросьте их в вазу при входе. Мы всегда скидываемся на закуски и напитки, так что ваш вклад здорово поможет.

– Конечно, у нас точно найдутся пять долларов, – смеется Дикси.

Когда мы наконец паркуемся и покидаем машину, я наклоняюсь к сестре:

– Не рассказывай никому ни о нас, ни о том, что мы здесь делаем. Просто скажи, что мы знакомые Кип. Ну или что наши родители дружат.

– Конечно, Джем. Я же не дура.

Вздохнув, я забрасываю рюкзак на плечи, и одна из лямок задевает свежую татуировку. Резкая боль заставляет меня вздрогнуть и поморщиться.

Кип успевает это заметить:

– Тебе дать адвил или какое-нибудь другое обезболивающее?

– Если есть, то было бы здорово.

– Слушай, давай договоримся, что для других мы знакомы через наших родителей, – заговорщицки шепчет Дикси, обращаясь к Кип.

– Звучит вполне правдоподобно, – кивает та в ответ, – у моих родителей всегда было много друзей.

Когда впереди наконец-то показывается нужный дом, Дикси нетерпеливо вырывается вперед и спешит к открытым дверям. Внутри уже вовсю толпятся люди. Их темные фигуры очерчивает яркий мигающий свет.

Кип поворачивается ко мне:

– Ну, что опять между вами приключилось? Вы же отлично общались в тату-салоне всего несколько минут назад.

– Да, – тихо говорю я, – так и было.

23

Первое, что я вижу, когда мы заходим внутрь, – огромное зеркало в прихожей. Вздрогнув от неожиданности, я присматриваюсь к своему отражению, словно впервые увидев новую одежду и обувь. Вот какой меня видят люди. Именно такой меня впервые увидела Кип – жесткой, дерзкой, готовой дать отпор. Девчонка, только что сделавшая татуировку. А ведь это – моя первая вечеринка… Хотя нет, их было несколько – с толпами детей, мороженым и воздушными шариками.

Осмотревшись, я замечаю ту самую вазу, о которой говорила Кип. Фарфоровая посудина уже битком набита купюрами. Порывшись в карманах, я вношу свой скромный вклад.

– Располагайтесь. Пальто и куртки обычно оставляют в одной из спален. Если хотите, можете оставить там и рюкзак.

– Спасибо. Не беспокойся, я потаскаю его с собой.

Вытянув шею, я пытаюсь найти глазами Дикси, но она уже успела исчезнуть в глубине дома. Повернувшись к Кип, я осторожно интересуюсь, где находится ванная. Там я смогу взять несколько пачек банкнот и благополучно спрятать их в недрах карманов. Схватив за руку, Кип тащит меня в глубь дома:

– Пойдем. Тебе нужно выпить. Ты пьешь?

– Нет, я…

– У нас есть вода, сок и газировка, – перебивает меня она. – Угощайся чем хочешь. Не волнуйся, одну я тебя не оставлю. Я понимаю, каково это – быть на вечеринке, где ты не знаешь ни единой души.

Кип приводит меня в огромную гостиную, в которой собралось большинство людей. Я замираю, с удивлением оглядывая комнату. В моем воображении, подпитанном фильмами о подростках, вечеринки выглядели совсем не так. Я была уверена, что попаду в дом, полный орущих и танцующих под громкую музыку людей. Как же я ошибалась. Все, что я вижу, – комнату, полную смеющихся и болтающих друг с другом ребят.

Я не успеваю и глазом моргнуть, как к Кип подлетает светловолосая девушка в джинсах и розовом свитере:

– Где тебя носило весь день? Мама уже с ума сходит!

Вглядевшись в лицо незнакомки, я удивленно выдыхаю: они похожи как две капли воды. Я и не думала, что у Кип есть близняшка.

– Это уже мои проблемы, – отвечает подруга. – Знакомься, это Джем.

– Нет уж, это и моя проблема, Кип. Мне уже осточертело прикрывать тебя. – Обернувшись ко мне, девушка приветственно взмахивает рукой. – Здравствуй. Меня зовут Джессика. Если хочешь пива, на заднем дворе тебя ждет огромный бочонок. Все остальное ищи на кухне, – произносит она, махнув куда-то в сторону других комнат. Вернувшись к Кип, она продолжает: – Джереми и Джонатан тоже здесь. И не говори, что я тебя не предупреждала.

– Великолепно.

– Если соберешься уходить, найди меня. – Теперь Джессика улыбается уже мне: – Приятно познакомиться, Джем. Мой тебе совет: не прикасайся к этому пуншу, если хочешь хоть что-то вспомнить утром.

Махнув рукой, Джессика ускользает на улицу.

– Кто такие Джереми и Джонатан?

– Наши братья. Да, они тоже близнецы. Учатся уже на первом курсе колледжа, а до сих пор ходят на школьные вечеринки – жалкое зрелище! – Взглянув на меня, Кип смущенно опускает глаза: – На самом деле меня зовут Джулия. – Немного помолчав, она продолжает, не дождавшись моего ответа. – Теперь понимаешь, в чем смех? Джулия, Джессика, Джереми и Джонатан. Это какой-то кошмар. Отца зовут Майк, а дядю – Мэтт. Мама и тетя – Алиса и Аманда. Кажется, это какой-то генетический сбой, который передается из поколения в поколение. Мое второе имя – Киплинг, девичья фамилия моей бабушки. Постепенно оно превратилось в короткое «Кип».

– Мне нравится твое имя, Кип. Отлично звучит, – отвечаю я.

– Знаешь, я думаю, что у меня никогда не будет детей. С моей генетикой вероятность того, что они родятся близнецами, просто обалденно огромная. Я на такое не подписывалась. Пойдем пройдемся.

Я следую за ней на кухню. Мы вместе наполняем бумажные тарелки чипсами, крекерами и сыром. Склонившись над столом, Кип удивленно ахает.

– Кто принес сюда сельдерей? – обращается она к парню позади нас. – Кто в своем уме может принести на вечеринку чертов сельдерей?

– Твой брат, кто же еще? – обернувшись, отвечает незнакомец.

Кип закатывает глаза:

– Джереми просто невыносим. В последнее время он увлекся реслингом и, видимо, совсем помешался на своем весе.

Выпив стакан воды, парень поворачивается и начинает рассматривать меня. Высокий и темноволосый, он смотрит на меня с тем самым выражением лица, которое я так часто замечаю, когда меня разглядывают незнакомые люди. Я что, выгляжу странно? Покраснев, я тихо здороваюсь.

Ничего не ответив, парень снова поворачивается к Кип:

– Где ты пропадала? Ты пропустила огромный тест по геометрии.

– Да, так и было задумано, идиот. Кстати, – говорит она, кивнув в мою сторону, – старые друзья моих родителей снова в городе, так что мне пришлось заняться их дочерьми и показать им остров. Они мне как сестры.

– Как тебя зовут? – спрашивает меня друг Кип.

– Джем.

– Джен?

– Нет, Джем, – поправляет его Кип, – как бриллиант или драгоценный камень.

– Ну, будем знакомы, Джем. Я Сеф, – кивает мне он.

– Представляешь, она только что набила свою первую татуировку!

Кип кладет свою тарелку на стол и, схватив меня за руку, задирает рукав моего свитера до самого локтя. Там под тонким слоем целлофана на раскрасневшейся коже красуются чернильно-черные звезды.

Сеф подходит ближе, заинтересованно рассматривая рисунок на моей руке. Рядом с ним я чувствую себя совсем крошечной. На самом деле я пока не хочу никому показывать эту татуировку.

– Больно было? – спрашивает Сеф.

– Не очень. По-настоящему больно стало только после.

– Хочешь немного пунша? Тебе точно полегчает.

Кип ухмыляется, обменявшись со мной быстрым взглядом:

– Нет уж, спасибо. – Я стягиваю рукав вниз. – Мне нужно найти Дикси.

– Иди. Я пока попробую достать тебе обезболивающее для твоей руки, – отвечает Кип. – Через минутку найдемся, о'кей?

Оставив свою тарелку с крекерами и сыром на столе, я выхожу в холл и растерянно останавливаюсь, поправляя рюкзак на плече. Какая же из этих дверей ведет в ванную? И тут кто-то дергает меня за лямку рюкзака. Подскочив на месте, я оглядываюсь и вижу Сефа, стоящего позади меня.

– Ой, прости. – Его явно удивила моя реакция. – Я просто решил пообщаться.

– Мне нужно найти мою сестру, – зачем-то повторяю я.

– Удачи, – отвечает он. – Не переживай, я не слежу за тобой. Мне просто с тобой по пути. Если хочешь, я буду держаться в паре метров от тебя.

– Я понимаю, просто…

– Я тебя напугал?

– Нет, нисколько.

Пройдя за мной по коридору, Сеф выбирается на улицу и подходит к бочонку с пивом. Дикси сидит в самом углу внутреннего дворика в компании незнакомого мне парня, в руках – красный пластиковый стаканчик. Что-то в их позе напоминает мне об обеде в той забегаловке, где Дикси жалась к Кип, не понимая, что это девушка. Я издалека наблюдаю за тем, как она передает стакан парню и, повернувшись к нему спиной, задирает рубашку. Должно быть, она решила похвастаться ему новой татуировкой. Сделав несколько шагов, я присоединяюсь к ним:

– У меня точно такая же.

Задрав рукав, я показываю парню свою руку.

– Круто. – Его взгляд скользит по звездам на моей коже. – Так ты та самая сестра?

Та самая сестра? Что она успела ему рассказать?

– Смотрю, ты обо мне уже наслышан. И что же она тебе наговорила? – спрашиваю я.

Пожав плечами, он растягивает рот в улыбке, не обещающей ничего хорошего. Склонившись, я заглядываю в стакан Дикси и рассматриваю странную жидкость на самом дне:

– Это пунш?

– Нет, всего лишь пиво, – тянет Дикси. – Что тебе от меня нужно?

– Нам пора собираться домой, Дикс.

Я ни разу в жизни не видела сестру пьяной и понятия не имею, что она может выкинуть в таком состоянии. В голове крутятся воспоминания о пьяных вечерах родителей, которые никогда не заканчивались ничем хорошим. Нужно увести ее отсюда, и как можно скорее.

Дикси тянется за своим стаканом:

– Но мы же буквально только что пришли!

– Оставайся. Я подброшу тебя домой, – успокаивает ее незнакомец.

– Точно, так и сделаем, – поднимает на меня взгляд Дикси. – Я пойду с Райаном.

Прижавшись к нему еще плотнее, она молча сверлит меня взглядом.

– Можно тебя на секунду? Нужно поговорить.

Сестра только качает головой:

– Нет. Не сейчас.

Я делаю маленький шаг к ней. Если бы ей было шесть, я могла бы просто взять ее за руку и увести за собой. Но Дикси уже давно не маленькая.

– Джем, покажи Райану, что у нас в рюкзаке.

Я замираю на месте от ужаса.

– Ты с ума сойдешь! Там почти тридцать тысяч долларов!

Посмотрев на меня, Райан смеется, явно думая, что Дикси пошутила. Я делаю усилие и подхватываю этот странный смех, чувствуя, как дрожит мой голос. Дикси пристально смотрит на меня.

– Так и есть, – наигранно хихикаю я, поглаживая лямку рюкзака. – Я обалденно богата.

– Вообще-то, половина этих денег принадлежит мне, – громко шепчет сестра Райану, – это наше наследство!

Я молча смотрю на нее и пытаюсь понять, что же с ней происходит. Сначала эти слезы в тату-салоне, теперь эти странные провокации и попытки меня запугать. Почему, высмеивая меня перед незнакомыми людьми, она всегда выглядит такой печальной и озлобившейся одновременно?

Она злится на маму и папу, напоминаю я себе, злится за то, что они контролируют и используют ее, пытаясь получить то, что им на самом деле нужно.

Подняв глаза, я с вызовом смотрю на сестру в ответ, пытаясь дать ей понять, что провоцировать меня бессмысленно. На самом деле мне отчаянно хочется знать, какой же она видит меня. Кто я в ее глазах после всего, что с нами случилось? Нужна ли я ей? Считает ли она меня хорошим человеком? Я хочу знать правду, какой бы она ни была. И тут я впервые задумываюсь: что, если Дикси злится на меня заслуженно? Что, если она действительно права в этом? Может быть, вот она, та правда, которую я так стараюсь разглядеть в ее глазах прямо сейчас.

Материализовавшаяся рядом со мной Кип протягивает мне раскрытую ладонь. Опустив глаза, я вижу три круглые белые таблетки.

– Ибупрофен.

Сунув в рот таблетки, я тянусь к стаканчику Дикси. Она отдает пиво, продолжая испепелять меня взглядом, и я делаю три коротких глотка.

Мне ни разу не приходилось пробовать алкоголь до сегодняшнего дня. Пиво оказывается отвратительно горькой, напоминающей рвоту жижей. Содрогнувшись, я отдаю стакан Дикси, из последних сил стараясь не морщиться. Затем снимаю рюкзак и кладу его под ноги:

– Можешь забрать его.

Сестра непонимающе моргает, смотря то на меня, то на рюкзак. Кажется, она окончательно запуталась и не понимает, что происходит в моей голове. Пнув рюкзак носком своих голубых «мартинсов», она мотает головой:

– Ты заварила эту кашу. Ты и расхлебывай.

– Просто положи его в комнату со всеми пальто, – вмешивается Кип.

– Пошли купим на них машину, – хихикает Райан.

– Это точно не для тебя, – одергиваю я его, но парень уже тянет руки к рюкзаку:

– Тут что, действительно деньги? Прямо здесь?

– Убери руки, Райан. Да что здесь вообще происходит? – Кип в замешательстве разводит руками.

Оттолкнув от себя рюкзак, Дикси с вызовом смотрит на меня:

– Если под деньгами мы имеем в виду грязное белье Джем, тогда да. Оно все здесь.

В ее голосе слышится едва заметная дрожь, которую не замечает никто, кроме меня.

Она отбрасывает от себя рюкзак одним пинком:

– К черту! Мне это не нужно.

Я сглатываю комок в горле.

– Тогда просто присмотри за ним минутку. Я выйду покурить. – Я продолжаю, повернувшись к Кип: – Выкуришь со мной по сигаретке?

– Джем, – окликает меня Дикси, – подожди.

Поднявшись на ноги, она поднимает с земли мой рюкзак.

– Я просто немного проветрюсь, – останавливаю ее я. – Увидимся.

Коснувшись рубашки Дикси, Райан тянет ее к себе на колени, и, как только сестра опускается, его руки вцепляются в ее талию. Кип крепко берет меня за руку, и мы уходим.

– Черт, это самые дрянные сигареты в моей жизни, – морщится Кип после того, как мы обе поджигаем наши «Асьенды».

Мы уже успели спуститься на полквартала. Эта улица, как и та, на которой живет Кип, сплошь засажена деревьями. На нависающих над домами ветвях едва успели пробиться молодые листья.

– Ох, – тяну я в ответ, не зная, что сказать на это. Я никогда не думала, что сигареты в принципе могут быть не отвратительны на вкус. – Эти сигареты принадлежали моему отцу.

Без тяжелого рюкзака по моей спине растекается удивительная, непривычная легкость. Тело кажется таким легким, словно я могу оторваться от земли, если хорошенько постараюсь.

– В смысле?

– Нет-нет, он жив. С ним все в порядке. Я стащила их после того, как он уехал, так что теперь они мои.

Затянувшись пару раз, Кип выбрасывает свою сигарету, и она, пару раз подпрыгнув на асфальте, катится в сторону.

– Что произошло у вас с Дикси?

Свернув за угол, мы видим показавшуюся из-за деревьев луну – тонкий изогнутый полумесяц.

– Впрочем, тебе не обязательно рассказывать это мне, если не хочешь.

Не то чтобы я не доверяла Кип. Но наша история была слишком длинной и запутанной для того, чтобы рассказывать вкратце. Что уж тут, я сама с трудом понимаю, когда же все это началось.

– Все очень сложно, Кип, даже слишком. – Все, что я могу ей сказать.

Как только мы снова сворачиваем, в лицо ударяет ветер. Моя «Асьенда» тут же тухнет, и я выбрасываю сигарету в сточную канаву.

– На первый взгляд она та еще заноза в заднице. И не очень-то сообразительная, если через две секунды после знакомства виснет на таком парне, как Райан.

Остановившись, я прячу руки в карманы, с силой сжав ткань изнутри:

– Дикси далеко не глупа.

Притормозив рядом со мной, Кип пожимает плечами:

– Как скажешь. Ты явно знаешь ее лучше, чем я. Это – всего лишь мои первые впечатления, и я имею в виду только…

– Мы прошли через очень многое. Мы просто делаем то, что должны, – и она, и я.

– Я не имела в виду ничего плохого, – смеясь, говорит Кип и кладет руку мне на плечо. – Я была уверена, что тебе просто нужно выпустить пар. Но если это не так, мы можем вернуться на вечеринку и повеселиться.

Я не могу вымолвить ни слова. У меня нет сил сделать первый шаг и вернуться. И тем более нет сил уйти. Вот в чем состоит моя единственная проблема: я застряла, безнадежно и глубоко, не в силах сделать один-единственный выбор. Вытащив руки из карманов, я пытаюсь сделать глубокий вдох, но горло спирает.

Рука Кип, крепко сжимающая мое плечо, расслабляется и ласково проводит по ткани моего свитера.

– Ты плачешь?

Я качаю головой, ничего не отвечая.

– Прости, если я скажу что-то не так, – тихо произносит Кип. – Я прекрасно понимаю, что пока очень плохо тебя знаю. Но я не хотела тебя расстраивать. Мне казалось, что все, что тебе нужно сейчас, – это кто-то, кто встанет на твою сторону и сможет тебя поддержать.

Из моего горла наконец-то вырывается глубокий вздох.

– У тебя такая большая семья, но ваши родители всегда за вами присматривают. Они всегда знают, где вы и с кем вы, во сколько вы уходите в школу и во сколько возвращаетесь домой. Да что там: почти вся твоя семья прямо сейчас на этой вечеринке, вместе. – Я киваю назад, в сторону дома.

Кип кивает, внимательно смотря мне в глаза.

– У нас все иначе. Дикси – все, что у меня есть. У нас нет никого, кроме друг друга. Она моя единственная сестра. Моя маленькая сестренка.

– Хорошо, я все поняла. Прости меня, – повторяет она.

Отступив от нее на пару шагов, я вытираю рукавом лицо:

– Дикси единственная, кто понимает меня. Она – единственная, кто знает.

Судя по замешательству на лице Кип, она, должно быть, думает, что я говорю о какой-то огромной семейной тайне.

– Знает что?

Для меня ответ очевиден: «Каково это – быть в нашей шкуре».

24

К нашему возвращению Дикси бесследно исчезает. Пока мы осматриваем весь дом, я пытаюсь морально подготовить себя к тому, что могу увидеть. В конце концов, Райан и Дикси могли уединиться в одной из комнат, а значит, я увижу то, что не хотела бы видеть ни при каких обстоятельствах. Однако все спальни оказываются безлюдными и пустыми. Я проверяю даже гардеробную. Перерыв все пальто, я проверяю под кроватью и в шкафу, а затем роюсь в поисках рюкзака – на всякий случай!

Один из братьев Кип вспоминает, что Райан и Дикси уехали сразу после того, как мы отправились на прогулку.

– Куда они поехали? – допытывается Кип.

– Надо же, не знал, что в круг моих обязанностей входит присмотр за малолетками, – огрызается парень. – Я даже не знаю, кто она такая.

На его лице красуется совершенно такой же нос, что и у Кип с Джессикой: маленький, с чуть приплюснутым кончиком.

Кип явно начинает закипать. Я успокаиваю ее:

– Все в порядке, не кричи на него. Лучше подбрось меня до мотеля.

Люди вокруг затихают и смотрят на нас.

– Как хочешь, – отвечает Кип.

Брат Кип тоже успокаивается.

– Прости, – тихо говорит он мне.

До машины мы идем молча. Кип решает заговорить только позже, закончив протирать лобовое стекло:

– Я не думаю, что тебе стоит волноваться за нее, Джем. Райан – тот еще придурок, это знают все, но он неопасен.

– Я волнуюсь не об этом. Она всегда могла постоять за себя. Не думаю, что ей нужна моя помощь. Я ни черта не понимаю в этих делах.

– Да, я тоже. Ну, почти…

Нетерпеливо фыркнув, Кип трет стекло тряпкой, смоченной незамерзайкой, отчищая последние пятна, и мы сворачиваем вниз, двигаясь дальше по улице.

О чем я только думала, оставив деньги Дикси? Я еще пожалею об этом. Наверное, это была самая большая глупость в моей жизни. Но кто знает, может быть, в мире еще остались вещи куда хуже, чем случайная глупость.

Кип выруливает на главную дорогу:

– Хочешь поискать ее? У тебя есть ее телефон?

– Она не взяла с собой мобильный.

На самом деле телефон у нее есть. Там, в рюкзаке, лежит мой, одноразовый. Но я ни за что не вспомню его номер.

– Я могу попросить у Джессы номер Райана.

– Нет, не нужно, – отрезаю я, – не могла бы ты отвезти меня обратно в мотель?

В конце концов Дикси обязательно появится. А если даже и нет, я придумаю, что делать дальше.

– Как скажешь.

– Я ужасно устала. Ты… – я бросаю несмелый взгляд в сторону Кип, – ты, наверное, решила, что мы сбежали из дому.

– Типа того. Я думала об этом.

– Ты когда-нибудь уходила из дому?

– Нет, – качает головой подруга.

– А хотелось когда-нибудь?

– Было дело, – смеется Кип, – меня хватило всего на несколько часов.

Мы проезжаем еще пару улиц.

– Джем, вы ведь ушли из дому навсегда? Вы в бегах?

Пожалуй, это не самое правильное определение для нас. Для меня – точно. Мне никогда не хотелось убегать от старого. Я просто хотела все изменить и увидеть хоть что-то новое, непривычное, хорошее.

– Если мы и в бегах, то у нас это пока не очень хорошо получается, – отвечаю я. – Наш дом всего в десяти милях отсюда.

– Почему ты ушла? Ты упоминала, что твой папа вас бросил. У вас один из этих отвратительных отчимов? Или, может, слишком строгая мама? – Ее взгляд вдруг резко меняется. – Насилие в семье?

– Нет, я не об этом, просто… Дома плохо. Очень. Я считаю, что мы заслуживаем намного большего.

Я вспоминаю о тех словах Дикси, брошенных мне в отеле: о том, что ей не было так плохо с родителями, как мне. Кто знает, может, она просто пыталась убедить себя саму в этом, а может, и вовсе решила соврать. Я не знаю, как объяснить все Кип, не упоминая о деньгах. Если бы не рюкзак, забитый купюрами, мы бы все еще были дома.

– Все, что происходит у нас дома, всегда ранит меня намного больше, чем Дикси, – признаюсь я.

– Потому что ты старше. Как говорят мои братья, старшим всегда приходится разгребать намного больше проблем, чем младшим.

– Все, что ты видишь, всего лишь малая часть того, что с нами случилось. Но мы с Дикси всегда были очень разными. Я слишком сильно отличалась от нее с самого начала. Иногда мне кажется, что она злится на меня только из-за того, что я другая.

– А может, она злится на себя за то, что ни в чем не похожа на тебя, – задумывается Кип. – У меня проскакивают похожие мысли на этот счет. Почему мне настолько противно быть близнецом Джессики? Будь мы обычными девчонками, Джулией и Джессикой, все было бы намного проще. Но это была бы не я. Я не хочу быть человеком, который ни одного дня в своей жизни не был собой.

Погрузившись в свои воспоминания, Кип рассказывает о том, как решилась отрезать волосы, взять другое имя и полностью поменять гардероб, но я ее почти не слушаю. В моей голове плотно засели ее слова о том, что Дикси может злиться не на меня, а на себя. В этом, конечно, может быть доля правды, но я не могу себе этого даже представить. У Дикси всегда было все, о чем я мечтала: море друзей в школе, милое личико, любовь и внимание родителей. Как я могу сравниться с ней и тем более быть для нее примером?

Уже у мотеля Кип кладет руку на мое плечо.

– Ты уверена, что с тобой все будет в порядке? – спрашивает она. – Если хочешь, можем зайти вместе – на случай, если они окажутся там. Помни, что я могу найти номер Райана…

– Не беспокойся, – прерываю я ее. – Со мной ничего не случится. Все под контролем.

Задумавшись, я толкаю дверцу машины, но Кип хватает меня за руку прежде, чем я успеваю вылезти наружу. Я оборачиваюсь.

– Может, хотя бы попрощаемся? – тихо произносит она. – Ты что, просто хлопнешь дверью мне в лицо и молча уйдешь? Мы же вместе катались по городу весь день и все такое.

– Ой! – Притормозив, я лезу в карман пиджака. – Тебе дать немного налички на бензин?

Расхохотавшись, Кип поворачивается ко мне и просто смотрит на меня. Здесь, в полумраке, я не могу разобрать выражение ее глаз, но в ее лице нет ни капли злости.

– Брось, мы теперь друзья, Джем. Но больше не выпрыгивай из моей машины не попрощавшись, договорились?

– Спасибо тебе, – выдыхаю я, – правда.

– Звони, если тебе понадобится моя помощь. И если не понадобится – тоже. Ну, или пиши эсэмэски. В общем, держись на связи. Я хочу быть в курсе всего, что с вами происходит.

– Хорошо, обещаю. До скорого, Кип.

Наклонившись, она обнимает меня – крепче всех, кого я когда-либо знала. Махнув, я произношу про себя эти слова. Мы теперь друзья.

Открыв дверь нашего номера, я обнаруживаю, что он пуст. Вещи Дикси валяются там же, где она их бросила. Конечно, среди них я не нахожу ничего, за чем стоило бы возвращаться. Зачем ей это старье теперь, когда она с ног до головы в новом?

Я выключаю свет и падаю на кровать.

Где-то в соседней комнате, прямо за стеной, на всю громкость орет телевизор. Потолок расчерчивают всполохи фар проезжающих мимо мотеля машин. Механизм обогревателя то и дело дрожит и грохочет, каждый раз заставляя меня вздрагивать всем телом.

Вокруг меня кипит жизнь, но я совсем одна.

Вот что такое жизнь без Дикси, шепчу я себе.

Я ночевала одна сотни раз. Я вспоминаю все одинокие ночи в моей комнате – те, когда Дикси оставалась ночевать у друзей или развлекалась с Лией. Я вспоминаю все ее попытки игнорировать меня и в школе, и дома, все моменты, когда я начинала чувствовать себя невидимкой. Я вспоминаю, как она кричала, чтобы я оставила ее в покое, и не разговаривала со мной неделями. Но она всегда была рядом, даже когда была далеко, даже когда не хотела этого. Потому что она была моей сестрой. Но Дикси исчезла. Действительно исчезла и, может быть, уже не вернется. Она с самого начала говорила, что не может вернуться домой без денег, а я взяла и просто отдала ей рюкзак. Этим я практически сказала ей в лицо: «Иди домой, Дикси».

Я думаю о Дикси, возвращающейся домой. Я думаю о себе, решившейся идти вперед без нее. Я принимаю эти мысли и позволяю им проникнуть в меня, запульсировать в висках, отозваться эхом ударов моего сердца.

Я вспоминаю Кип, отважившуюся стать собой. Она так и не смогла стать частью Джулии и Джессы. А что, если я тоже могу перестать быть частью этого короткого «Джем и Дикси»? Смогу ли я остаться собой без нее? Кип говорила о том, что хочет быть собой, но кто я без Дикси? Кто я без этого желания заботиться о ней, избегать ее, злиться на нее? Кто снова заставит меня чувствовать боль, обиду и ревность, если не она?

Зажмурившись, я представляю эту картину. Я, одинокая и смелая, иду вперед – с прической, которую сделала мне сестра, в одежде, которую она выбрала для меня. Я делаю шаг за шагом, снова и снова, и ухожу все дальше и дальше, повернувшись спиной к единственному человеку, который меня видит. Единственному, кто провожает меня взглядом.

И я понимаю, что это Дикси. Только ее глазами я и вижу себя.

25

Проспав всего пару часов, я просыпаюсь от боли в затекшей шее. Живот громко урчит от голода, а рука с татуировкой пульсирует еще ощутимее, чем вчера. Зря я не попросила у Кип еще парочку таблеток, да и не поела я тоже зря. В конце концов, можно было додуматься и набить сыром карманы.

Оглядевшись, я понимаю, что Дикси до сих пор не вернулась.

«Пока», – почти рефлекторно думаю я. Но что же мне делать после обеда, когда меня выселят из номера? Куда я могу пойти? От тех денег, что мы разделили между собой в раздевалке, осталось меньше двухсот долларов. Это уже не шутки. Теперь мне придется выбрать: идти домой или попробовать выжить в одиночку? Больше оттягивать нельзя.

И я выбираю второе.

Поднявшись, я на ощупь нахожу в темноте письменный столик и включаю свет. Опустившись в кресло на колесиках, рассматриваю покоящийся на столе телефон. На нем всего две кнопки – для внутренней связи и для экстренной помощи. В карточке инструкций, лежащей рядом, подробный перечень цен на личные звонки и услуги. Только на полпути к расчету необходимой суммы я понимаю, насколько же я глупая. Моя проблема – не платные звонки. Моя проблема в том, что этот телефон существует лишь для тех, кто может кому-то позвонить. Для тех, кто знает номера друзей или родственников, на которых всегда можно положиться.

Но я не отступаю. В моей голове вспыхивают воспоминания о Роксане. Пусть мы и не виделись много лет, я уверена, что она обязательно мне поможет, если узнает, в какую историю я влипла. Вряд ли она позовет меня жить к себе, но точно поможет. И явно сможет поддержать. Если бы я только знала ее номер или хотя бы район, в котором она сейчас живет.

Взяв телефон, я звоню в платную справочную с гнетущим пониманием того, что этот звонок будет стоить мне двух долларов.

– Откуда звоните? – коротко спрашивает оператор.

– Сиэтл. Мне так кажется.

– Имя?

– Джем, – отвечаю я на автомате.

– Это фамилия? Произнесите по буквам, пожалуйста.

Только тут до меня доходит, что у меня спрашивают имя и фамилию вызываемого абонента.

– Боюсь, я не знаю ее фамилию.

Голос на том конце провода замолкает на пару секунд.

– Это что, розыгрыш?

– Нет-нет, – быстро говорю я. Роксана всегда была для нас просто Роксаной. Если мама и упоминала ее фамилию, сейчас я ее точно не вспомню. – Вы не могли бы попробовать найти ее по имени? Роксана. Не самое популярное имя в городе.

– Ох, детка! – В трубке слышится вздох, затем – шум клавиатуры. – Подожди-ка. Роксана Адамс, Роксана Чанг, Роксана Крэндл, Роксана Эванс, Роксана Флетчер, Роксана Фанг, Роксана Джордж, Роксана Грейнджер – этих даже две, представляешь? Роксана Гандерсон, Роксана Хаверфорд, Роксана…

– Хватит, я уже все поняла.

Перебирать фамилии бессмысленно. Как я смогу ее узнать, если никогда и не знала?

– Как насчет Айдахо? Иван Костас.

– Ты знаешь город?

– Нет.

Он продолжает говорить мне что-то еще, но я вешаю трубку.

Кажется, обычные службы помощи в моем случае просто бессильны. Эти люди готовы помочь кому угодно, но только не мне.

Только представь это.

Твоя семья рушится – из-за наркотиков, бедности или чьей-то болезни. Твои близкие становятся наркоманами, сходят с ума или не дают тебе есть. Только представь, что у вас дома и в помине нет этой злополучной адресной книги, лежащей на столе в каждом доме. Этого толстенного справочника, годами пылящегося где-то на столе под вазой с цветами. Представь, что твоя мама – далеко не из тех, что говорят: «Эй, девочки, давайте позвоним дяде Ивану! Давайте отправим ему рождественскую открытку! Давайте отправим ему в подарок что-нибудь для его нового дома в Этом Городе, США».

В вашей семье этого никогда не произойдет. Твоя мама будет слепо смотреть перед собой, когда расскажет, что ваш дядя Иван уехал куда-то в Айдахо к своей новой девчонке, которая умудрилась от него залететь. Тебе захочется спросить, куда же он уехал, как проходит беременность, можно ли его увидеть. Но ты будешь молчать, когда заметишь слезы в ее глазах. Ты будешь молчать и тогда, когда она закричит: «Чертова Роксана и этот ее ублюдок! Я никому не позволю указывать мне, что делать! Надеюсь, она получит уведомление, когда я заблокирую ее номер!»

После этого ты никогда не отважишься спросить у мамы ее номер.

Просто представь это, четко и ясно, так, будто это случилось с тобой. Что же ты будешь делать?

Подняв трубку, я снова звоню в справочную. Мне отвечает другой оператор, женщина, и на этот раз я прошу ее соединить меня с администрацией моей школы.

– Школа? Прямо сейчас, среди ночи?

– Да.

С помощью оператора я пробираюсь по всей телефонной линии школы, переключаясь с одного автоответчика на другой, и добираюсь до голосовой почты мистера Бергстрома. И тут меня разъединяют. Звонок просто срывается, сменившись гудками в трубке. И я понимаю, что его номера у меня так и не осталось, потому что нас связывали напрямую. Успокоив себя, я собираюсь снова набрать номер справочной, как вдруг в замок тихо входит ключ-карта.

В номер заходит Дикси.

Я медленно возвращаю трубку на место, не сводя с нее глаз. Уронив на пол рюкзак, сестра поворачивается ко мне. Я не могу прочитать на ее лице ни единой эмоции. Молча развернувшись, она уходит в ванную.

Когда она возвращается, я не двигаюсь, боясь даже шелохнуться. Вытянувшись передо мной во весь рост, Дикси молча стоит напротив меня. Кажется, она ждет, что я сейчас выплесну на нее поток самой страшной ругани, какую она только слышала. Она думает, что я вот-вот выйду из себя и начну кричать на нее. Но все, чего мне на самом деле хотелось все это время, просто еще разок посмотреть на нее. И я смотрю – на эти взлохмаченные, как после дождя или тумана, волосы, на эту подводку, размазавшуюся под ее глазами. И я вижу ребенка, всего лишь маленького глупого ребенка, который решил приодеться, накраситься и нацепить голубые «мартинсы». И теперь этот смешной ребенок стоит и дерзко таращится на меня, засунув руки в карманы куртки.

– Ну, чего ты так на меня смотришь? – наконец-то сдается сестра.

– Ты о чем?

– Ну, как будто… – Не закончив, она медленно вытаскивает руки из карманов. И тут ее наконец-то прорывает: – За эту ночь с Райаном у меня чуть сердечный приступ не случился! Я была как на иголках! Мне все время казалось, что он в любой момент может заставить меня открыть рюкзак, чтобы доказать, что мы соврали про деньги.

– А он спрашивал тебя об этом?

Дикси вертит головой:

– Я просто швырнула его в багажник нашей машины, как будто в нем и правда не было ничего ценнее грязного тряпья. – Сняв куртку, она продолжает рассказывать: – Потом мы проехались по округе. Райан хотел показать мне их школу. Он без умолку болтал о бейсболе и какой-то волшебной лунке на их бейсбольном поле, а потом решил просто отвезти меня туда и лично все показать. Мы просидели над этой проклятой лункой целую вечность, но ничего так и не произошло. Это было ужасно глупо…

Склонившись над кроватью, Дикси поднимает пульт, крутит его в руках и отбрасывает в сторону, так и не включив телевизор.

– Между нами ничего не было, – произносит она. – Я не та, кем ты привыкла меня считать.

Она опускается на кровать и начинает развязывать шнурки. Освободив язычки, она позволяет ботинкам свободно упасть на пол.

– А кем я тебя считаю, Дике?

Развернув стул, я отталкиваюсь пятками и еду на нем по ковру вперед, поближе к ней. Она щурится, наблюдая за мной:

– Что ты творишь?

– Так кем я тебя считаю, по твоему мнению? – спрашиваю я еще раз.

– Ты думаешь, что я… – Замолчав, она вцепляется в подушку и кладет ее себе на колени. – Я думаю, что ты считаешь меня злой и вредной. Я думаю, что ты считаешь меня проституткой. Я думаю, что мое присутствие тебя выводит. Я… – Ее голос срывается, и она изо всех сил сжимает несчастную подушку в руках. – Я думаю, что ты считаешь меня отвратительной сестрой, Джем.

Я хочу остановить ее – немедленно, прямо сейчас. Сказать ей, что это не так, что она ошибается. Но она не дает мне вставить ни слова.

– Я знаю. Я и правда ужасная сестра. Я проторчала с Райаном всю ночь, я терпела все его дурацкие истории только для того, чтобы ты поверила, что я уже не вернусь. Я оставалась с Райаном столько, сколько могла, пока он не наскучил мне до смерти своими глупыми историями, потому что я хотела, чтобы ты думала, что я не вернусь. Мне так хотелось, чтобы ты почувствовала, каково это… – она всхлипывает и вытирает набежавшие слезы, – каково это, когда тебя бросают. Так, как ты собираешься бросить меня.

– Но я не хочу бросать тебя, Дикси. Ты – не то, с чем я хочу прощаться.

– Тогда почему, Джем? Почему ты не можешь остаться? – захлебывается слезами Дикси. – Это все из-за мамы? Ей станет лучше, ты же знаешь. Ей всегда становится лучше. Мы каждый раз находили способ справиться с этим, помнишь?

– Я знаю. – А потом я говорю о том, что действительно чувствую, и это звучит просто ужасно и эгоистично. – Я не могу вернуться туда. Я сама не понимаю, что именно я ищу, но дома я этого точно не найду. Я больше не могу ждать. Я готова изменить и себя, и свою жизнь. Я поняла это с самого начала, когда впервые увидела папин рюкзак.

– Но у тебя его больше нет. Ты не сможешь уйти без него, Джем.

Оттолкнувшись ногами, я придвигаюсь еще ближе, пока наши колени не сталкиваются.

– Почему ты оставила его мне? – шепчет Дикси, снова вытирая лицо.

– Потому что тебе нужно вернуться домой.

– Но что ты будешь делать? Деньги нужны тебе намного больше, чем мне.

Я смотрю на сестру, на это раскрасневшееся, мокрое от слез лицо и понимаю, что это не так. Я хочу, чтобы Дикси вернула эти деньги и пришла домой как герой, отобравший сокровище у слетевшей с катушек Джем.

– Есть еще кое-что, – говорю я. – Я очень хочу, чтобы ты знала: я не такая же, как мама и папа. Ты значишь для меня намного больше, чем эти деньги.

Отодвинувшись от меня, Дикси садится в середине кровати, скрестив ноги. Обняв подушку, сестра поднимает и прижимает ее к себе так, что мне видны только ее нос и глаза.

– Я знаю, Джем. Я вижу, что ты не такая же.

– Если ты не хочешь возвращаться назад, если ты хотя бы чуть-чуть сомневаешься, я могу… – Я собираюсь сказать, что смогу помочь ей, но это неправда. Пока что я понятия не имею, как помочь себе, не то что ей. И я продолжаю: – Я могу найти кого-то, кто сможет тебе помочь.

Покачав головой, она откладывает подушку в сторону:

– Я же говорила тебе: мы всегда находим способ справиться с зависимостью. Маме обязательно станет лучше.

Кажется, этого ей и правда достаточно. Кто знает, может, это я хочу слишком многого. Или просто не нахожу в себе сил справиться со своей жизнью.

Хотя… нет, это не так. Я сильная. Я смогу справиться в одиночку. Я не знаю, что держит меня на плаву – моя сила или слабость, заставляющая меня бежать от проблем. Быть сильным – самое лучшее и безопасное решение, но это далеко не единственный способ выжить.

– Ты больше не будешь покупать эти таблетки в школе, – произношу я, – ни для мамы, ни для кого-то еще.

– Хорошо.

– В следующем году ты сможешь выйти на работу, так что сосредоточься на выпускных экзаменах, и…

– Я знаю.

– И еще кое-что. Об этом ты точно ничего не знаешь.

– Что случилось? – Округлив глаза, Дикси снова притягивает к себе подушку.

– Мы потеряли часть денег, Дикси. И папа с ума сойдет, когда поймет сколько. Пропало намного больше, чем мы потратили. – Немного отодвинувшись на стуле, я делаю глубокий вдох. – Я взяла из рюкзака семь тысяч долларов. И затем случайно выбросила их вместе со своими старыми вещами.

– Боже мой! – Дикси в ужасе прикрывает рот. – Джем, мы влипли по уши!

– Просто скажи ему, что это моя вина. Или я скажу ему это сама. Пусть попробует найти меня. Дадим ему шанс.

И мне нисколько не страшно. После всего, что мы пережили, мне кажется, что меня уже ничто никогда не сможет напугать.

Руки Дикси бессильно падают на кровать.

– Зачем ты взяла эти семь тысяч? Ты ведь не собиралась рассказывать мне об этом?

– Это был мой план отступления.

– О котором ты не собиралась мне рассказывать, – потерянно повторяет она.

– Я знаю. Я… Прости.

И тут по ее лицу медленно расползается широкая улыбка.

– Ну и стерва же ты, Джем. Я и не думала, что ты можешь быть такой коварной. Вся в меня! – Ее улыбка снова гаснет. Сестра опускает глаза: – Черт, я думала, что ты хорошая. Ты – хорошая, я – плохая.

Я касаюсь ее лица, беру его в свои ладони и вспоминаю, какой наивной она была когда-то, как верила мне, когда собиралась идти за мной в Нарнию, лететь за мной на Марс. Как всегда заботилась о том, чтобы наши сухие пайки были одинаковыми. Как мы держались за руки на всех ее рисунках.

– Это так не работает, Дикси.

– Да, – отвечает она. – Похоже на то.

26

Мы решаем попробовать уснуть. До выселения остается несколько часов, но, когда ты понимаешь, что все уже решено, все кончено, тебе уже не хочется общаться, заказывать бургеры или смотреть телевизор. Дикси не отстает от меня, продолжая выпытывать, чем я собираюсь заниматься и где планирую жить. Я не говорю ей ничего конкретного, пытаясь остаться вне зоны ее контроля. Наши пути вот-вот разойдутся, и лучше ей ничего не знать. Так будет спокойнее – и ей, и мне. Утром я дожидаюсь момента, когда Дикси занимает ванную, и вытаскиваю из рюкзака одноразовый телефон. На экране – новое сообщение от Лии: «Рада, что ты в порядке. Целую».

Должно быть, она позвонила или написала Лии накануне, пока я не видела. Немного порывшись в меню, я наконец-то узнаю, как просмотреть последние звонки и сообщения. Мне нужно знать, разговаривала ли сестра с кем-то еще – с отцом, мамой или с кем-то из своих друзей. К счастью, в истории нет ничего, кроме переписок с Лией.

Я бросаю взгляд на список контактов, который мы вместе забили в телефонную книжку. Всего четыре номера: мама, папа, Лия и Кип.

Прокрутив экран до номера отца, я останавливаюсь, не решаясь коснуться пальцем кнопки. Отец всегда казался мне условным, ненастоящим, почти сказочным персонажем, который всегда был где-то очень далеко. После того как он бросил нас, я почти полностью потеряла с ним связь. Были редкие письма, еще более редкие звонки, адресованные по большому счету не мне. Даже когда он все еще жил дома и у нас был шанс пооткровенничать, папа никогда не говорил того, что мне очень хотелось услышать. Он никогда не говорил со мной обо мне. Его не интересовало, как прошел мой день, он не давал мне советов, не читал мне сказок, не пел мне. Он не провожал меня в школу, не говорил, что я хорошая, красивая или умная. Он ни разу не дал мне понять, что я важна для него, что я чего-то стою. Наверное, сам он преподнес бы эту историю в совершенно другом ключе, выставив себя нормальным отцом – не идеальным, но и не тем абсолютным, безнадежным разочарованием, каким он стал в моих глазах. Возможно, он даже нашел бы доказательства своих слов. Взять хотя бы тот школьный концерт, во время которого он сказал маме, что я отлично пою. Или котенка, которого он подарил нам перед тем, как уйти. Но вне зависимости от его поступков, и плохих, и хороших, все, что он сделал на самом деле, – это отрезал нас от себя и спрятался. Он прятался от меня всю свою жизнь. Только сейчас я осознаю, что это не мы были обездоленными и жалкими. Жалким был только он. Ему нужно было верить, что мама всегда примет его обратно, ему нужно было верить, что однажды он станет большим и важным человеком, ему было просто необходимо чувствовать себя важным за счет нас. Он не мог просто быть с нами. Наверное, в этом и заключается разница между мной и Дикси, которая не позволяет мне остаться. В отличие от меня, сестра всегда готова идти на компромисс, мирить маму с папой и подбирать для этого правильные слова. По крайней мере, сейчас.

Но теперь у меня наконец-то появилось что-то, чего отец действительно хотел. Благодаря этим деньгам я снова появилась в поле его видимости. И вот его номер, прямо под моими пальцами, всего в одном коротком касании.

Сделав глубокий вдох, я закрываю глаза и нажимаю кнопку вызова. Прижав трубку к уху, я прислушиваюсь к гудкам. Приподнявшись в кровати, смотрю в окно, считая про себя секунды.

Гудки наконец-то прерываются.

– Да-да?

– Это Джем.

Отец молчит. Интересно, что происходит в его голове прямо сейчас?

– Это Джем, твоя дочь, – повторяю я.

– Да, конечно, Джем, – произносит он. – Дикси с тобой?

– Где ты достал эти деньги? – спрашиваю я, игнорируя его вопрос.

– Так они у тебя? Где ты? Мне нужно их вернуть, Джем.

– Откуда они?

– Они… Я получил их для начала своего бизнеса. Я же говорил вам, что открываю свое дело.

– Ты украл их? Взял в долг?

Он смеется странным, неестественным смехом, словно пытаясь сдержать готовый вот-вот вырваться крик.

– Я позаимствовал их, скажем так. Вот почему они мне нужны. Мне нужно инвестировать их в бизнес этого парня, понимаешь? Где ты, милая?

Милая!

– Не смей винить во всем Дикси.

– Хорошо, – отвечает отец после короткой паузы.

– Это была моя идея с самого начала.

– Просто скажи мне, где ты.

– Ты был нам нужен. Ты всегда был нам нужен. – Мой голос срывается. С трудом проглотив ком в горле, я продолжаю: – Мы нуждались в тебе. Мы очень хотели, чтобы ты исправился.

Он молчит. В трубке не слышно дыхания.

– Ты здесь? – спрашиваю я.

– Да.

– У тебя еще есть шанс постараться все исправить, – тихо произношу я. – Для меня ты уже ничего не можешь изменить, но для Дикси – может быть. Может быть, она даст тебе еще один шанс.

Я отключаюсь прежде, чем он успевает что-то ответить. Назвать меня солнышком, деткой, дочуркой.

Выключив телефон, я убираю его обратно в рюкзак.

Позже, закончив все сборы, мы рассчитываемся за номер и покидаем мотель. Дикси отдает мне наличные, оставшиеся от залога за резерв: сто долларов. В итоге у меня в карманах остается около трехсот долларов – не много, но и не мало.

– Как думаешь, папа сильно на меня разозлится? – спрашивает Дикси, когда мы выходим на улицу и направляемся к гавани.

Паромы едва виднеются под толстым пушистым одеялом тумана, укрывшим все на мили вокруг.

– Какая разница? Просто держи в голове, что все это – только его вина. Спроси его, откуда он взял эти деньги, выбей из него правду. А если он выйдет из себя, недосчитавшись тех семи тысяч, просто предложи ему сообщить об этом в полицию. Он этого не сделает, поверь мне.

Я беру сестру за руку.

– Не позволяй ему обманывать тебя. Научись видеть суть, правду, которую он скрывает за пеленой своей лжи.

– Хорошо, – кивает она.

– Неважно, изменится что-то или нет, не позволь ему превратить свою жизнь в кошмар. Если что-то случится, ты всегда можешь рассказать об этом кому-нибудь. Например, Бергстрому. Или мне.

Она кивает, вцепившись пальцами в лямки своей сумки. Подумав, я отдаю ей свой телефон. Звонки от мамы и папы мне сейчас точно ни к чему. К тому же я в любом случае куплю новый, как только мы вернемся в Сиэтл.

Получив билеты на паром, мы опускаемся на одну из скамеек и ждем. Туман понемногу рассеивается. Мне так спокойно здесь, у воды, на зыбкой глади которой рассыпались разноцветные лодки с такими же пестрыми названиями: «Аврора – Бореалис», «Фишн Экспидишн», «Люсиль». Здесь, где чайки, трепеща крыльями, взмывают вверх прямо над нашими головами и бесстрашно пикируют вниз, прямо в объятия ледяных волн.

Где-то там, вдалеке, последние клочья тумана обнимают кроны деревьев, вплетаясь в изогнутые ветви деревьев гроздьями небесного хлопка.

– Однажды я буду жить на острове, – зачем-то рассказываю я Дикси, – когда-нибудь. В будущем.

– Звучит чертовски занудно, – смеется она в ответ.

– У меня будет маленький дом. Маленький двор. Маленькая собака.

– Я буду приезжать к тебе. – На лице сестры появляется мягкая улыбка. – Но ты меня знаешь. Я люблю город всем сердцем.

– Хорошо. Значит, будешь меня навещать.

Утро оказывается слишком холодным для того, чтобы проводить его на открытой палубе. Забравшись внутрь, мы покупаем по стаканчику обжигающего кофе и усаживаемся у окна. Порывшись в карманах, Дикси вытаскивает из кармана кусочек бумаги – та самая смешная детская фотография.

– Я нашла ее в твоем рюкзаке прошлой ночью, когда рылась там в поисках телефона. И решила забрать себе на случай, если больше никогда тебя не увижу. Наверное, тебе она нужнее.

Должно быть, так оно и есть. Пусть она и была всего лишь нелепой постановкой родителей, это все еще были мы – маленькая правда в океане лжи.

Взяв фотографию за край, Дикси всматривается в наши лица:

– Ты всегда можешь позвонить мне, если тебе понадобится наша помощь, Джем. Ты же не можешь жить на улице.

– Я и не буду жить на улице. Обещаю.

Она передает мне бумажный квадратик. Сложив фотографию, я прячу ее глубоко в кармане пальто. Рука все еще пульсирует, укрытая целлофаном, и я задираю рукав, рассматривая заживающую татуировку.

– Через пару дней она начнет страшно чесаться, – говорит Дикси. – Но не расчесывай ее ни в коем случае. Держи руку в чистоте, увлажняй кожу кремом. Если картинка начнет шелушиться, не волнуйся, она не сойдет. Это всего лишь поврежденный верхний слой кожи, как царапина.

– Какие же они красивые, – выдыхаю я, рассматривая две маленькие звезды, навсегда соединившиеся вместе.

– Да, – отвечает Дикси и улыбается. – Очень.

27

Дикси решает добраться до дома на такси. Мы прощаемся на пароме, потому что у машины, где сидит водитель и тикает счетчик, этого уже не сделаешь. Устроившись в следующем такси, я еду прямо в офис мистера Бергстрома.

Дверь кабинета закрыта. Постучав, я несмело приоткрываю ее. Мистер Бергстром сидит в своем кресле, как и обычно, перед ним – один из его учеников. При взгляде на знакомое лицо меня окатывает волна тепла.

– Привет, – выдавливаю я, с трудом сдерживая выступившие на глазах слезы. – Мне нужна помощь.

Дождавшись, когда он освободится, я выкладываю ему абсолютно все.

– Я нашла огромную сумму денег. Когда я их обнаружила, мне показалось, что именно это поможет мне решить все мои проблемы.

– Ты нашла деньги? Где?

– Я…

– Погоди минутку. – Подняв руку, он понижает голос.

– По закону ты обязана сообщать о найденных деньгах. Для властей они не представляют особого интереса, но в противном случае это посчитают за кражу. Ты ведь нашла не астрономическую сумму, верно?

Если бы он только знал, что я нашла тридцать тысяч долларов под собственной кроватью. Наверное, в такое было бы очень сложно поверить.

– Нет, конечно, – отвечаю я, – не так уж и много.

Всего на мгновение в мое сердце закрадываются сомнения. Правильно ли я сделала, рассказав ему об этом? Проблемы с отцом меня никогда не пугали, но проблем с законом я точно не хочу. И тем более проблем для мамы и Дикси. Хорошо, что я додумалась не рассказывать Бергстрому о проблемах с наркотиками в моей семье. Но обо всем остальном я говорю: о том, что в нашей квартире я не чувствую себя дома, о том, что никто не заботится обо мне, о том, что я – единственная, кто вечно за все в ответе. Единственная, кто пытается удержать нашу семью от полного краха. Многое из этого он уже не раз слышал.

Пока я говорю, Бергстром быстро записывает что-то в своем блокноте. Затем он поднимает глаза на меня:

– Так куда ты уезжала? Ты пропустила несколько дней в школе. Я волновался.

– Сбежала из дому, – отвечаю. – И я не планирую туда возвращаться.

Раньше, еще на острове, мне казалось, что я разучилась бояться. Только сейчас я понимаю, как же я ошибалась. Прямо сейчас, сидя в кресле напротив мистера Бергстрома, я чувствую дикий, просто животный страх. Мне кажется, что в любую минуту на меня, словно на лесную птицу, может упасть клетка-ловушка. А потом меня поймают и силой отволокут домой.

– И если кто-то попытается заставить меня вернуться, я снова найду способ сбежать.

Поднявшись, я подхожу к двери.

Психолог откладывает ручку в сторону, и я вижу, что он вовсе не злится. На его лице светится мягкая, добрая улыбка.

– Джем, если ты будешь продолжать ходить в школу, а родители согласятся не подавать заявление на розыск, тебя никто не тронет. Ты ведь понимаешь это?

– Правда?

– Да.

– Но почему вы никогда не говорили мне об этом?

Немного подумав, он опускает голову и отвечает:

– Я понимаю, что это прозвучит невероятно глупо, но ты никогда не спрашивала. Ты же понимаешь, что я не могу ходить по школе и предлагать ученикам варианты побега из дому? Особенно если я не уверен, действительно ли им что-то угрожает.

Уставившись на свои руки, я стремительно заливаюсь краской. Кажется, мои проблемы – далеко не самые ужасные на свете.

– Иди сюда, Джем. Присядь.

Я качаю головой.

– Я очень хочу, чтобы ты доверяла мне.

Но я не смогу, если он будет продолжать говорить о проблемах с законом. Нащупав за собой ручку двери, я прижимаюсь к ней спиной:

– Я знаю. Со мной не случилось ничего катастрофического. Меня никогда не били и не… трогали. И мне ничего не угрожает.

– Джем, это замечательно. Я очень рад это слышать.

– В конце концов, у нас с Дикси есть своя отдельная комната. Мама иногда подрабатывает. Этих денег вполне хватает на арендную плату. Еда есть не всегда, но мы не голодаем.

В лице мистера Бергстром проступает замешательство.

– Все, о чем я прошу… Неважно. Чуть ранее вы сказали, что не можете решать за учеников, нужна им помощь или нет. Так что же это такое – действительно нуждаться в помощи?

Бергстром молчит какое-то время. Вытерев губы ладонью, психолог вздыхает:

– Сядь, пожалуйста, Джем.

Я не трогаюсь с места.

Наклонившись, он достает из ящика упаковку бумажных платочков:

– Держи.

Я поднимаю на него глаза. Я что, плачу? Прямо сейчас? Коснувшись лица, я чувствую влагу на своих щеках. И отпускаю дверную ручку.

– Я не пропускаю уроки, – продолжаю я, а слез становится больше и больше. Говорить становится все сложнее. – Я знаю, что у меня проблемы в школе, я знаю, что я асоциальна, но я в общем справляюсь.

– Успокойся, Джем. Я тебе верю.

– Я моюсь, стираю одежду. Ложусь спать и прихожу в школу вовремя. А еще… – Голос вдруг изменяет мне, и я с силой тру платком лицо. – Я забочусь о своей сестре. Я всегда заботилась о ней. У меня все получится.

– Я вижу, Джем, – тихо произносит психолог. – Ты молодец.

– Но я не могу понять: что должно случиться с человеком, чтобы он имел право на помощь? Пожалуйста, объясните мне, – наконец-то выдавливаю я сквозь слезы. – Что должно случиться, чтобы кто-то захотел помочь? Неужели жизнь должна превратится в кромешный ад для того, чтобы появился хотя бы шанс сделать ее лучше?

Рука Бергстрома мягко тянет меня к стулу.

– Ты не обязана проходить через такое, Джем. Никто не обязан.

Я опускаюсь в кресло, и мистер Бергстром замирает рядом, сжав мое плечо.

– Прости, Джем, – вздыхает он. – Я так тебя подвел.

И я срываюсь. Я плачу так сильно, как никогда в жизни, но это – слезы облегчения. Обо мне заботятся. Меня видят. Все трещины моего сердца наконец-то осветились солнцем, и их заметили. Я действительно имею значение.

Дав мне успокоиться, психолог продолжает:

– У меня есть одна неплохая идея, но мне нужно немного времени. Прогуляйся пока в классы и собери свои тетради, возьми из своего шкафчика все, что тебе может понадобиться, на случай, если тебе придется уехать на пару дней, пока я все решаю.

– Но зачем?

– Я помогу тебе, Джем. Хорошо, что ты уже взрослая. В случае с Дикси это было бы намного сложнее.

– Она хочет остаться дома.

– И правильно делает. – Задумавшись, он постукивает по столу ручкой. – У меня есть для тебя один интересный вариант. Ты же знаешь, как я люблю дергать за ниточки.

Я киваю, шмыгнув носом.

– Я поговорю с твоей мамой, чтобы избавить тебя от лишних трудностей. А трудности будут – такова система.

– Но я не хочу, чтобы у нее были проблемы из-за меня. Я не хочу…

– Просто позволь мне взять это на себя, – улыбается он. – Я профессионал своего дела. И отлично подбираю слова. Я все улажу.

– Хорошо.

– Возвращайся, когда заберешь все, что нужно. И прикрой за собой дверь, хорошо?

Я нахожу всех учителей, каких могу, и получаю домашние задания. Некоторые смотрят на мои попытки объяснить свое отсутствие с улыбкой: пара дней пропусков – не так уж и страшно. Это точно не повод устраивать бурю в стакане. В любом случае, я извиняюсь перед каждым и на всякий случай отпрашиваюсь у некоторых на пару дней. Миссис Кантрелл сегодня не в школе, поэтому я получаю ее задания от ее заместителя. Я спрашиваю его о своих дневниках читателя, но он понятия не имеет, о чем я вообще говорю.

В моем шкафчике оказывается не так много вещей – лишь пара учебников и толстовка. Когда звенит первый звонок, я иду по коридору, сжимая весь свой нехитрый багаж в руках. Прошедшая мимо Хелена из моего класса по английскому оборачивается и машет мне рукой:

– Привет, Джем!

– Здравствуй.

– Где ты пропадала?

– Болела, – вру я.

– Болела и ходила по магазинам, хочешь сказать? – спрашивает она, указывая на мой наряд. – Классное пальто.

– Ой, спасибо.

Заправив прядь волос за ухо, она продолжает:

– У нас завтра тест по «Гроздьям».

– Каким еще гроздьям? – не понимаю я.

– «Гнева».

– Ой, точно. Спасибо!

– До скорого, Джем! – улыбнувшись, бросает она и вышагивает по коридору так, будто сегодня – самый обычный на свете день.

28

Госпожа Мерфи была старой знакомой мистера Бергстрома. Они познакомились в церкви, которая занималась опекой сирот и детей старшего возраста из неблагополучных семей. Сначала она занималась этим официально, но после ее развода все изменилось. Получив разрешение от миссис Харджо, помощника директора, она временно забирает меня к себе домой. Как выясняется, он получил разрешение на это и от моей мамы.

– Как она это восприняла? – спрашиваю я. – Что она сказала?

Мы вместе садимся в его машину – такую старую, что без слез не взглянешь. Заднее сиденье полностью скрыто под наваленными друг на друга бумагами и коробками.

– Что ж, она расстроилась, как мы и ожидали.

Я провожу пальцем по пыли на приборной панели, оставляя ровную чистую линию:

– Она злится. И очень боится, что ее осудят.

– Нет, нет, Джем, она не злилась. Ей просто было очень грустно. – Он едет осторожно, не превышая допустимой скорости. – Она рада, что с тобой все в порядке. И все поняла. Я предложил ей сделать перерыв в ваших отношениях, как мы обычно это называем. У нас есть один человек, проверенный системой, который сможет присмотреть за тобой, пока твоя мама приходит в себя. Я предложил ей именно это – просто немного отдохнуть.

Я поднимаю глаза на него:

– От меня?

– Я знаю, звучит не очень, но это была самая мягкая формулировка. И она сработала.

– И мне больше не придется возвращаться туда?

Он делает паузу.

– Я не могу тебе этого обещать. Мы должны обставить все так, будто это временно, если, конечно, ты не хочешь проходить сквозь череду судебных разбирательств.

Этого я точно не хочу. И если этого можно избежать, я сделаю для этого все, что в моих силах.

Мистер Бергстром снимает телефон с держателя и протягивает мне:

– Почему бы тебе не позвонить ей? Думаю, она будет рада услышать твой голос.

– Но я… Я не знаю ее номер.

Пошарив в карманах рубашки, психолог вытаскивает записку с аккуратно напечатанным номером и подписью: Адри Тру.

– И что мне ей сказать?

– Я не знаю. Тебе виднее.

Сжав в руках его телефон, я сверлю глазами номер мамы. Там, за окном, сквозь кроны деревьев, густо обступивших дорогу, пробиваются тонкие зеленоватые лучи солнца, как на острове.

– Можно мне просто сказать, что я в порядке и что позже я с ней обязательно свяжусь?

– Конечно, – улыбается он. – Это отличная идея.

Я набираю номер.

– Меня направили на голосовую почту, – шепчу я Бергстрому. В сообщении автоответчика, как и всегда, не было ничего, кроме мелодии песни Stone Temple Pilots «Interstate Love Song».

Я вешаю трубку.

– Хочешь попробовать еще раз? – спрашивает психолог. – Можешь оставить ей сообщение? Думаю, тебе будет легче, если ты это сделаешь.

Я набираю снова, и мама наконец-то поднимает трубку:

– Кто это?

– Мам, это я.

Пауза длится так долго, что я уже готова напомнить ей, как меня зовут, прямо как отцу несколько дней назад. Но мама всегда помнила, как звучит мой голос, и уж точно лучше, чем папа.

– Джем, – только и говорит она.

При звуках своего имени я опять начинаю плакать – не так сильно, как в офисе Бергстрома, но это уже вторые слезы за день после такого долгого периода, когда я обходилась без них.

– Я звоню, потому что… – Мой голос начинает дрожать так сильно, что я не в силах закончить предложение. – С Дикси все хорошо?

– Да, Джем, она в порядке, – отвечает мама. Она вдруг кажется мне до предела уставшей и совсем маленькой. – Она здесь, со мной. Сейчас она спит, но мы дома, вместе.

Я пытаюсь представить Дикси в нашей комнате, маленькую и одинокую, свернувшуюся под одеялом рядом с моей опустевшей кроватью.

– Я собираюсь пожить некоторое время у… у той женщины.

– Думаю, ты права. Мне нужно немного времени на то, чтобы разобраться со всеми накопившимися у нас проблемами, – говорит мама, и я слышу в ее голосе слезы.

Мысли путаются. Я не знаю, что ей сказать, как продолжить этот разговор.

– Мы с Дикси вспоминали тот поход, в который мы ходили с Роксаной.

– Да, – мама громко выдыхает.

– Ты помнишь?

– Конечно.

Нагнувшись к заднему сиденью, Бергстром протягивает мне коробку с салфетками.

Видимо, я снова рискую залиться слезами.

– Я собираюсь попробовать устроиться на нормальную работу, – продолжает мама. – Чтобы приглядывать за Дикси ночью. Я больше не хочу, чтобы… – Она замолкает, но после ее голос начинает звучать звонче, увереннее. – Я не хочу, чтобы ты переживала за нас. И если тебе не понравится жить в чужом доме, если тебе хоть что-то не понравится, знай: у тебя есть дом. И ты всегда можешь вернуться. – Выдержав паузу, она продолжает: – Договорились?

– Ладно, мам.

Подумав пару секунд, я прощаюсь и вешаю трубку, прежде чем все невысказанные слова превращаются в давящее на нас обеих молчание. И возвращаю телефон на место.

– Все прошло отлично, Джем, – подбадривает меня Бергстром. Взглянув на меня, он кивает: – Ты отлично справилась.

Миссис Мерфи живет в небольшом доме с двумя спальнями в Бельвю. У нее два синих попугая, Эдгар и Эдит, которых она держит в гостиной. Пока мы разговариваем, они щебечут без перерыва, то и дело наклоняя головы.

– Им нравятся новые голоса, – говорит миссис Мерфи, высокая статная женщина с тяжелым взглядом. Ее седые волосы стянуты в тугой пучок. На ней обтягивающие джинсы и бежевая футболка с огромным волком прямо на груди. На ногах – грубые сандалии, надетые на носки.

Мы почти не разговариваем после того, как мистер Бергстром уходит.

Знакомство с домом занимает у меня всего несколько минут. Вся мебель простая и удобная, повсюду разбросаны пледы и подушки. Окна плотно завешены шторами.

– Твоя комната будет здесь, – произносит миссис Мерфи, указав в сторону двери рядом с прихожей. – Понимаю, она маленькая. Если подушек слишком много, можешь просто бросить часть на пол.

– На каком из автобусов я смогу добираться до школы? – тут же интересуюсь я.

Мне больше не хочется пропускать учебу. Я помню о грядущей викторине на уроке английского и о том, как Хелена похвалила мое пальто.

Ухватившись за край футболки, миссис Мерфи расправляет ее на груди.

– Я уже предупредила Майка, то есть мистера Бергстрома, что смогу подвозить тебя в школу по пути на работу. Если, конечно, ты сможешь просыпаться с первыми петухами. Правда, возвращаться тебе придется на автобусе. Но если хочешь возвращаться вместе, можешь просто приходить в мою библиотеку. Пока я работаю, ты вполне успеешь сделать домашнее задание, а затем я буду отвозить тебя домой.

Услышав слово «дом», я не сразу понимаю, что речь идет не о нашей квартире, а о ее доме. Этом доме.

Глаза начинает щипать. Отвернувшись, я начинаю поправлять подушки на кровати, чтобы незаметно вытереть лицо рукавом.

– На этом все. Обращайся, если тебе что-то понадобится.

Я киваю, повернувшись спиной к дверям, и не оборачиваюсь, пока она не уходит.

Ночью я почти не сплю: татуировка болит и чешется до самого утра.

На завтрак миссис Мерфи предлагает мне два варианта на выбор – овсянка или яичница.

– Я не люблю все усложнять. Выбор должен быть простым, – говорит она. Сегодня на ней те же джинсы с высокой талией и сандалии с носками, что и вчера. Поменялась только футболка – на этот раз синяя, с лысым орлом.

Мы останавливаемся на овсянке. Попугаи отправляются на кухню с нами.

– Им нравится есть вместе со мной, – объясняет она.

Я наблюдаю за тем, как Эдит и Эдгар клюют семена, ныряя клювами в кормушку, похожие как две капли воды.

– Вы их вообще различаете? – спросила я.

– Не всегда, если честно. Но, кажется, Эдгар немного крупнее. Не так ли, Эдгар?

Птицы чирикают одновременно.

Дикси появляется в школе только на следующей неделе. Я случайно замечаю ее в столовой. Она идет под руку с Лией, на ней новые легинсы, футболка с логотипом Bleach и знакомые голубые «мартинсы». Мне вдруг кажется, что с момента нашего возвращения на пароме успела пройти целая вечность. Я торопливо пересекаю столовую, чтобы подойти к ней. Вряд ли кто-то из друзей Дикси знает, что случилось, кроме, может быть, Лии. По крайней мере, я не чувствую на себе лишних взглядов. Это меня немного успокаивает.

– Привет, – кричу я Дикси и Лии.

– Привет, – отвечает Лия ощутимо дружелюбнее, чем обычно.

– Займи мне местечко в очереди, – говорит ей Дикси, и Лия уходит.

Склонившись над своей сумкой, Дикси роется в ней и вытаскивает до краев набитый пластиковый пакет.

– Я решила, что тебе точно понадобится запас одежды, – улыбается она, протянув мне пакет.

– Спасибо, – отвечаю я, раскрывая пакет, и замираю, не узнавая своих вещей. Внутри – новая одежда, чистая, с яркими бирками. Я вижу целую кучу джинсов, футболок, толстовок и маек. Ничего не понимая, я молча поднимаю глаза на сестру.

– Мы с мамой решили пройтись по магазинам, и я подумала, что тебе новая одежда тоже не помешает, – пожимает плечами Дикси.

– Вы ходили по магазинам? Мы же и без того очень много потратили!

– Мама решила позволить отцу выплатить нам часть алиментов. Точнее, она пригрозила, что, если он этого не сделает, она расскажет полиции о деньгах.

И пусть новая одежда совсем не кажется мне хорошим вложением денег, я молча сжимаю в руках пакет. Все эти проблемы больше меня не касаются.

– Спасибо. Моя одежда в порядке, я стираю ее каждый день.

– Тебе точно понравится то, что я для тебя выбрала. Твой новый стиль стоит поддерживать. – Бросив взгляд в сторону очереди, Дикси заглядывает мне в глаза. – Как тебе живется с новым опекуном?

– Мне нравится. У нее даже живет пара птиц.

Снова склонившись над рюкзаком, сестра роется в нем и вытаскивает фломастер:

– Дай-ка мне свою руку.

Я протягиваю ей ладонь. Задравшийся рукав свитера обнажает краешек татуировки. Ручка прохладно и влажно касается моей кожи.

– Это номер того телефона, что мы тогда купили. Позвони мне, когда заведешь свой, чтобы у меня сохранился твой номер.

Я киваю в ответ.

– Тебе еще что-нибудь нужно принести из дому?

– Нет. Просто избавься от всех оставшихся вещей. Наконец-то у тебя будет собственная комната.

– Скажи, ты когда-нибудь…

Один из друзей Дикси проносится мимо нее и с разбегу хватает ее за плечи.

– Черт! – выругивается она. – Не делай так больше, придурок!

Она смеется, пытаясь оттолкнуть от себя парня.

– Увидимся позже, – бросаю я, прежде чем она успевает задать мне вопрос, на который я пока не хочу отвечать: «Вернешься ли ты когда-нибудь, Джем?»

– Хорошо, – кивает она и улыбается. – До скорого.

29

Я продолжаю дополнять семейную историю по заданию мистера Бергстрома и потихоньку восстанавливаю полную картину. В какой-то момент я замечаю, что ему даже не приходится напоминать мне об этом: каждую неделю я исправно прихожу с новыми страницами. Вспоминаю мелкие детали историй мамы и папы. От некоторых моментов веет таким теплом, что иногда, перечитывая все написанное, я начинаю сомневаться, правильно ли я поступаю. Бергстром отметает все мои тревоги, напоминая, что мир не делится на черное и белое и именно поэтому в нем все так сложно устроено. Также он не забывает напоминать мне том, что мне нужно избавляться от привычки обесценивать мои проблемы или сравнивать их с проблемами других людей. По его словам, такие люди, как я, с похожими травмами, должны учиться быть внимательнее к себе и не подавлять свои желания, считая, что они не имеют значения. Неважно, кажутся ли наши проблемы и желания мелкими или незначительными окружающим. По-настоящему важно лишь то, что они имеют огромный вес для нас самих.

– Тебе очень повезло научиться говорить миру «нет», – улыбается он, – это очень полезный навык.

Вот она, моя суперспособность: это дар уходить, убегать.

Мистер Бергстром считает, что однажды я могу повторить свой побег, но мне с трудом в это верится. Я живу у миссис Мерфи уже целый год, и мне совсем не хочется от нее уходить. Вряд ли в целом мире найдется человек, который сможет заставить меня покинуть ее дом.

В любом случае, я записываю в семейную историю абсолютно все, и мне не важно, счастливые эти воспоминания или нет.

Я помню, как Дикси рассказала мне о том, как в детстве мой папа сказал, что у меня отличный голос. Вряд ли она это придумала.

А еще я помню, как однажды, когда Дикси была еще совсем маленькой, родители решили не будить меня на завтрак, как обычно, а проспать до обеда. Помнится, тогда я пробралась в их комнату. Заметив меня, мама приоткрыла одеяло и поманила меня пальцем. Забравшись в кровать, я перелезла через ее сонное тело и устроилась на подушках прямо между ними с папой. Кажется, в то утро мы проспали вместе целую вечность.

Это маленькие кусочки воспоминаний – все, что у меня есть, но я уверена, что со временем их станет больше. По крайней мере, я на это очень надеюсь.

Однажды я решила написать и о мистере Бергстроме, но вовремя поняла, что не смогу прочитать все это без лишних эмоций. В итоге я просто молча сунула ему в руки эти листочки в конце одного из наших сеансов.

Он успел сыграть не последнюю роль и в моем обучении, работая вместе с моими учителями, и помог мне сдать все экзамены. И я их сдала. Я выпустилась из школы. Помнится, тогда мне так хотелось сделать ему какой-нибудь подарок, но у меня не было ни копейки. После церемонии он вручил мне небольшую коробку, в которой чуть позже я обнаружила пакет предоплаченных минут для моего сотового и кучу подарочных карт, которые можно было использовать в магазинах продуктов и одежды. Не в силах произнести «спасибо», я подняла на него глаза, а он лишь спросил разрешения обнять меня. Кивнув, я расплакалась, и мы крепко обнялись. Кажется, тогда я впервые увидела слезы в его глазах.

Я прожила с миссис Мерфи до самого совершеннолетия. Окончив школу, я приняла решение остаться у нее еще на несколько месяцев, чтобы успеть скопить немного денег. Она помогла мне узнать обо всех программах и пособиях для таких, как я, а также устроила для меня несколько встреч с социальными работниками и монахинями. Однажды она представила меня молодой женщине по имени Алисия, которая жила с миссис Мерфи много лет назад. Теперь у Алисии есть собственная квартира неподалеку от моего старого дома, которую она делит с двумя соседями. Мы стали близкими подругами.

За все это время я так и не нашла ничего, что могло бы не понравиться мне в миссис Мерфи. Мы всегда отлично ладили. Жизнь в ее доме была очень тихой и размеренной. Она обожала рутину, покой и предсказуемость. Все это действовало на нее как отличное успокоительное.

– Что может быть лучше моей домашней рутины и птиц? – говорила она.

Что ж, она была полностью права: на меня все это действовало абсолютно так же.

Однажды я отважилась рассказать ей о том, как я пыталась создать для себя безопасное пространство, раскладывая вещи в особом порядке. Призналась ей и в том, что курила и что в те дни сигареты превратились для меня в единственный ритуал, способный меня успокоить, хотя бы ненадолго, что в условиях полного хаоса было чуть ли не чудом.

– О, детка, я могу представить, каково тебе было в те дни, – отвечала миссис Мерфи. – Ты была рыбой, плывущей против течения.

Забавно, что в итоге все сложилось именно так, как и предрекал дядя Иван в ту ночь, когда предупредил меня о том, что впереди меня ждет еще очень много трудностей, которые однажды начнут тянуть меня вниз.

Мне нравилось болтать с миссис Мерфи, пусть разговоры с ней и не имели ничего общего ни с болтовней Алисии, ни с задушевными беседами мистера Бергстрома. Я долго наблюдала за ней исподтишка, чтобы понять, как она умудряется вести спокойную жизнь. Но даже миссис Мерфи никогда не понимала меня так, как понимает Алисия – сразу, с полуслова, не нуждаясь в каких-либо объяснениях. Именно она помогла мне найти крошечную однокомнатную квартиру с помощью церкви, так же как в свое время сделала и она. Как оказалось, католические организации неплохо подкованы в этих вопросах.

Теперь я учусь планировать свой бюджет в одиночку, рассчитывая только на себя. Часть денег трачу на продукты, если нет возможности раздобыть продовольственный талон для нуждающихся. Стараюсь запасаться едой так, чтобы холодильник всегда был забит до отказа. Я научилась экономить электричество, держа термостат на отметке в пятьдесят два градуса и не зажигая ни одной лампочки до тех пор, пока квартира не погрузится в полный мрак. А если дома холодно, я всегда могу надеть вторую кофту поверх первой.

Все это время я прочно держала в голове свой план переезда на один из островов, но когда я спросила Алисию, что она думает об этом, она лишь покачала головой. По ее словам, пока мне это не по карману, особенно учитывая то, что я работаю в Сиэтле. И я решила отложить этот план до лучших дней.

Также я регулярно посещаю несколько дисциплин в одном из местных колледжей. Не скажу, что мне там действительно интересно: все-таки я до сих пор не понимаю, каким вижу свое будущее. Единственное, в чем я пока уверена, это в том, что однажды буду только и делать, что фотографироваться на острове, прямо рядом с водой.

Но это потом, а сейчас я хочу работать и продолжать экономить, потому что один из моих планов мне вполне по карману. Я очень хочу накопить на билет в Айдахо, чтобы увидеться с дядей Иваном и познакомиться с моим маленьким кузеном. Держу пари, он сможет рассказать мне много нового и о маме, и о нашей семье.

Пока что в моей рабочей неделе всего тридцать два часа. Я работаю в пекарне, в которой продают в основном пончики и кофе. Я прихожу туда с первыми лучами солнца и, повязав фирменный фартук, выпиваю две чашки кофе в один присест, чтобы окончательно проснуться. А затем меня ждет целое море пончиков. Я только и делаю, что запекаю и замораживаю, запекаю и замораживаю, иногда отвлекаясь на работу за кассой.

Иногда к нам заглядывает даже Дикси, и я даю ей свою корпоративную скидочную карту с разрешения моего босса. Ей даже не приходится напоминать свой заказ: маффин с бананом и маком или, если она не в настроении, пончик с двойным шоколадом. Недавно она осветлила волосы и коротко подстриглась, а в прошлый раз я заметила на ее запястье новую татуировку – крошечную русалку с изогнутым хвостом, точно такую же, как у мамы. Интересно, что думает об этом мама? Не думаю, что спрашивать об этом Дикси – хорошая идея, а с мамой мы не обсуждаем ничего, кроме бытовых проблем, с которыми я сталкиваюсь в своей новой, самостоятельной жизни. Разговоры с отцом даются мне намного легче, чем с ней. В тот раз по телефону, когда я просила его исправиться ради сестры, я поняла, что окончательно освободилась от его влияния и, в принципе, мне не так уж и важно, увижу его когда-нибудь или нет. Со мной в любом случае все будет в порядке. С мамой же все всегда было иначе, просто потому, что иногда она действительно была хорошей матерью. В те годы, когда Роксана была ее лучшим другом, все действительно было не так уж плохо. Я с улыбкой вспоминаю тот поход и те замороженные хот-доги. С теплом вспоминаю, как мы танцевали в гостиной, держась за руки. Именно из-за этих добрых, хороший воспоминаний я так и не смогла понять, как же отношусь к маме. Я точно знаю, что не жду ничего от моего отца, но все еще не могу сказать такого о ней. Алисия говорит, что общаться с такими людьми, как моя мать, все равно что пытаться откопать в куче грязи крохотный золотой самородок.

Я продолжала курить и после того, как запас «Асьенды» подошел к концу, что здорово меня удивило. Я сама не заметила, как подсела. Миссис Мерфи не позволяла мне курить в ее доме, но я выделяла на это пару минут на пути к ее библиотеке, а покинув ее, получила возможность курить, когда и где захочу. Но тем не менее я никогда не выкуривала больше одной сигареты в день. Я всегда держала в кармане пару сигарет – одну на сегодня, одну на завтра. Но сейчас я решила отказаться и от этого, осознав, что курила «Асьенду» только потому, что они были единственной ниточкой, связывающей меня с отцом. Когда эта связь окончательно порвалась, курение утратило для меня былое очарование.

Теперь я понимаю, что сигареты не дарили мне ничего, кроме иллюзий, мерзкого запаха изо рта и угрозы рака легких.

Помнится, моему менеджеру, Раулю, потребовалась целая вечность на то, чтобы запомнить, как правильно произносить мое имя – не Джим, а Джем. Когда я только-только устроилась, долго не реагировала на его оклики. После того как немного освоилась, я набралась смелости и объяснила ему его глупую ошибку.

– Джем. Не «и», а «е». Джем.

– Я и так это знаю. Я же так и говорю: Джим, – только и ответил Рауль.

Как оказалось, именно так мое имя произносили очень многие, и со временем я просто смирилась с этим и перестала их поправлять. Мои чувства к собственному имени со временем здорово изменились. Честно говоря, я даже думала о том, чтобы сменить его, особенно когда вспомнила, как это сделали мои родители, как это сделала Кип. Мне хотелось чего-то легкого, почти анонимного, как Мэри. Мэри Смит. Меня остановила только миссис Мерфи:

– Нет, детка, не делай этого ни в коем случае! У тебя же такое красивое имя. Оно необычное, и в нем есть смысл.

– Но мне кажется, что оно совсем мне не подходит, – ответила я ей.

Я всегда чувствовала себя слишком прямолинейной и жесткой для такого изящного слова. Наверное, родители представляли меня совсем другой, когда решили назвать именно так.

– Подумай об этом чуть позже, – посоветовала мне миссис Мерфи.

Раулю слегка за сорок. Это крупный, тучный мужчина, его одежда неизменно покрыта круглыми пятнами пота. Я слегка побаивалась его в первый рабочий день. Меня пугал его громкий, звучный голос, да и улыбался он крайне редко. Но, присмотревшись к тому, как над ним посмеиваются коллеги, изображая его манеру разговаривать, я успокоилась. На самом деле волноваться было действительно не о чем. Постепенно я поняла, что Рауль – один из самых добрых людей, каких мне только доводилось встречать, наравне с мистером Бергстромом.

– Джем, твоя смена закончилась еще десять минут назад! – кричит мне Рауль прямо сейчас.

– Я знаю. У меня назначена встреча с другом. Вернуться домой я не успею, поэтому я решила подождать здесь.

– Тогда бери себе пончик и располагайся.

Сунув в сумку молочный батончик, я присаживаюсь за столик в углу, прямо рядом с Раулем, который продолжает одним глазом приглядывать за работой Джеффа.

– Ты что, даже есть его не планируешь? – спрашивает он, указывая на мою сумку.

– Точно не сейчас.

– Итак, кто же этот загадочный друг, с которым ты сегодня встречаешься? – Рауль тяжело опирается на локти, и стол наклоняется под его весом. – Я думал, что мы – твои единственные друзья. Верно, Джефф?

Джефф высовывает голову из-за стойки и пожимает плечами:

– Она вполне имеет право заводить новых друзей. Не будь таким собственником, Рауль.

Мне всегда нравилось, как они шутили друг над другом. Я не сразу поняла их юмор, но когда привыкла к нему и поняла, что меня никто не пытается высмеять, то сразу почувствовала себя частью большой и дружной семьи.

– Да, имею полное право, – улыбаясь, отвечаю я. – Но не много.

Сегодня Кип впервые едет домой на выходные, впервые с момента начала ее обучения в Эвергрине, что в паре часов езды от Сиэтла. Обычно она остается в общежитии на все выходные. Несмотря на то что у меня есть Алисия, Кип по-прежнему одна из моих лучших подруг. Как я могу забыть человека, который однажды так сильно помог мне в трудную минуту? Сегодня вечером мы возьмем два билета на паром и отправимся на острова. Мы планируем провести эти два дня у нее дома, но кто знает, куда нас может занести в этот раз.

Я все еще люблю паромы всем сердцем и не упускаю ни единого шанса поплавать. Каждый раз, когда моя банка чаевых наполняется чуть больше обычного, я уже знаю, на что потратить эти деньги.

Обычно я провожу все свое время на открытой палубе, прогнать с которой меня может только сильный дождь. Если погода портится, я остаюсь на палубе до последнего, прочно и уверенно возвышаясь над бушующей стихией.

Иногда я все еще переживаю за Дикси. И ничего не могу с этим поделать. Отец продолжает жить в своем излюбленном режиме, то исчезая, то появляясь в ее жизни, и сестре все еще приходится делить проблемы и с ним, и с мамой. Благо Алисия на забывает напоминать мне о том, что я не могу нести ответственность за каждого человека в мире.

– Не за каждого, – обычно отвечаю я ей, – только за Дикси.

– Это не твоя забота, – говорит Алисия. – В любом случае, может быть, твой пример – это лучший способ помочь ей. Покажи сестре, какой может стать ее жизнь, если она сумеет выбраться из родного болота. Просто подумай об этом.

– Может быть, ты и права.

Алисия всегда умела меня успокаивать. Именно она однажды сказала мне о том, что я всегда смогу найти Дикси и помочь ей, что бы ни случилось.

Я и сама это знаю.

Интересно, сможет ли она найти меня сама, когда ей это понадобится?

Когда-то давно я сказала Кип, что Дикси – единственный человек в этом мире, который знает, что это такое: быть нами. Я не знаю, поймет ли со временем Дикси, что я имею в виду, но одно я знаю точно: когда это произойдет, я буду рядом. Я всегда буду рядом, что бы с нами ни приключилось.

И сегодня вечером мы с Кип обязательно это обсудим. Мы можем до посинения болтать о Дикси и Джессе, и неудивительно: кто же еще, кроме нее, знает, что это такое – быть сестрой? Мы будем говорить и говорить до самого утра, и позже я провалюсь в глубокий сон, какой бывает только на островах. И мне будет сниться, что я осталась здесь навсегда – с лодками, велосипедом, водой, моей собакой, бегущей мне вслед, и солнцем, лучи которого окрашены в зеленый.

Примечания

1

Jem – драгоценный камень (англ.). – Примеч. пер.

2

Безалкогольный коктейль. – Примеч. пер.

Content

Сара Зарр
Джем и Дикси

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

Примечания