Сергей Деменок

Неофеодализм (Ренессанс символизма)

Моему сыну, мои наблюдения

Новый манифест символизма

Призрак возрождается на Западе – призрак символизма.

Средневековый символизм оборвался на самой высокой ноте. Это случилось, когда стрельчатые крыши христианских соборов устремились за пределы земной реальности. Пламенеющая готика ознаменовала пик европейского символизма. Цепная реакция умножения символов взорвала Средневековый мир. Мысль не успевала наделять знаки смыслом. Знаки, как сорные травы, заполонили реальность…

Возрождение греческого наследия очистило ландшафт от бессмысленных знаков. Наука и просвещение запустили череду технических революций. Одна из них – цифровая революция – сделала цепную реакцию знаков управляемой. И это стало основанием для возрождения символизма.

Предвестником этого возрождения стал манифест поэтов-символистов, опубликованный 18 сентября 1886 года в газете «Le Figaro». Поэты первой символической волны «дерзко и страстно» придавали чувственно постижимую форму идеям. Столетие спустя пришел настоящий символический вал. Новая формация символистов – цифровые технократы и биржевые игроки. Они с головой погрузились в символическую стратосферу – в сферу прогнозов, ожиданий и симуляций. Они стали той силой, которая обеспечила триумфальный успех цифровой революции.

Цифровая революция совершилась под лозунгом:

свобода, равенство, братство – битам!

Биты получили свободу. С появлением сети биты обрели независимость от людей и свое место – виртуальную реальность. Под виртуальной реальностью можно понимать любую воображаемую конструкцию, построенную на основе той или иной логики. Термин «виртуальная реальность» по аналогии с понятием виртуальной частицы (переносчиком взаимодействия) указывает на самое главное – на акт взаимодействия. Если есть взаимная реакция – есть реальность. Вот новое определение реальности:

реально то, что производит ответную реакцию.

Вокруг нас реальность облаков, водоворотов, пены и молний. Что ни возьми, есть символ. Символ есть в каждом фрагменте вещества и в каждом акте действия. Символы есть своего рода узлы сетевой структуры, которая все проницает и всем проникается. Само пространство, согласно новейшим представлениям, есть трехмерная сеть с планковским размером ячеек 1,616252… X 10—35 м. В каждой ячейке храниться бит информации. Английское слово bit («бит») – сокращение от binary digit – означает «состоящий из двух частей». Бит представляет одну из двух возможностей, которые традиционно записывают как «О» и «1». Бит – это двуликий Янус. В каждой ячейке пространства он либо «О», либо «1». В каждый момент времени содержимое ячейки пространства может изменяться. Согласованное изменение битов может распространяться по решетке пространства и вызывать ощущение волны света. Плотные скопления битов могут вызывать ощущение вещества.

Сам по себе отдельный бит не имеет никакой структуры. Он либо «О», либо «1». Его размер не превышает фундаментальный квантовый размер Планка. Меньше, чем атом, меньше, чем кварк, меньше даже, чем глюон, отдельный бит есть первооснова всего сущего, или, словами Джона Уиллера:

«It from bit».

Что ни возьми, все состоит из битов. Бит – реален. Вычислительная техника все настойчивее погружает нас в мир битов. Операции над битами хранятся и передаются также посредством битов.

Биты соединяются битами. Биты формируют символические структуры. Бит – это элементарный знак, который стоит в одном ряду с элементарной частицей вещества и элементарным квантом действия.

Элементы вещества, элементарные взаимодействия и выраженная символически организация реальности подобны огню, свету и пламени. Они существуют вместе и сразу. И если огонь укоренен в вещественном, свет представляет собой динамический поток, то пламя есть некая символическая форма. Все три ипостаси равноправны. Ни одна из них не может быть признана исходной или фундаментальной, ни одна из них не может быть признана производной или вторичной.

Это новая информационная парадигма реальности. Благодаря информационной трактовке энтропии символическое становится в один ряд с вещественным и динамическим. Этот переворот воззрений напоминает тот, который привел к механистической парадигме. Тогда в свете идей Галилея, Декарта и Ньютона появилось понятие энергии (энергия потенциальная и энергия кинетическая). Благодаря понятию энергии вещественное и динамическое стали восприниматься как различные и одновременно связанные ипостаси единой физической реальности. С опорой на механистическую парадигму совершалась индустриальная революция. Индустриальная революция предопределила установление капитализма.

В процессе перманентных революций капитализм трансформировал ремесленное производство вещей в оборот трудовых операций. Эта трансформация ускорила оборот капитала и оборот денежных знаков. Постепенно денежный знак утратил свою привязанность к вещественному началу – золотому эталону, и затем к своему движущему началу – производству. Денежный знак оторвался от любой материальной или операциональной опоры. Теперь он провоцирует игру с плавающими курсами валют, инфляцию и спекуляцию. Он все чаще остается целиком на символической стороне и жалит физическую реальность по наводке биржевых операторов.

Измена денежного знака материальному и операциональному символизирует завершение индустриального капитализма. То состояние, которое за неимением ясности назвали «постиндустриальным капитализмом», приобретает четкие очертания. Эту новую формацию можно назвать «символическим капитализмом» на том основании, что наиболее вознаграждаемым становится символический обмен. Он реализуется в символической стратосфере. Не в отрыве от физической реальности, но в стороне от нее.

В символической стратосфере нет трения, нет инерции. Здесь все происходит на сверхвысоких скоростях online. Акт наблюдения и акт рефлексии сливаются в одно действие, производя химеру наподобие волны-частицы – некий «акто-факт». При таком положении дел теряет смысл старая триада: наблюдать, осмысливать, вмешиваться. Приходится игнорировать осмысление: наблюдать и тут же вмешиваться. Финансовые рынки, быть может, одними из первых вышли на этот режим. Сверхскоростная реактивная рефлексия на финансовых рынках приводит к тому, что не столько события, сколько текущие ожидания влияют на будущие события. Изменение текущих ожиданий изменяет результат.

Правдоподобные галлюцинации изменяют текущие ожидания и, следовательно, влияют на результат. Этот эффект стимулирует желание конструировать галлюцинации, подозрительно похожие на реальность. Средства массовой информации все реже фиксируют события, все чаще их режиссируют. Информационные агентства не только передают, но еще и фабрикуют новости. Политики не столько отражают «чаяния масс», сколько навязывают массам свои «автономные» взгляды. Реклама не столько информирует, сколько провоцирует. Она всё реже указывают на продукт и его свойства, всё чаще отсылает к символическому – к торговой марке.

Знаковое потребление захватывает. Удовлетворение материальных потребностей отступает на второй план. На рыночных площадях и в торговых молах идет массовая охота за символическими вещами. С их помощью мы означаем самих себя. Так мы самовыражаемся. Мы, словно оборотни, превращаем себя в персонифицированные символы.

И тут же фиксируем их в социальных сетях. Ведь символ есть элемент связной сетевой структуры.

Мы признаем символические структуры частью реальности. Частью реальности мы признаем символический обмен. Символический обмен – это обмен полезной информацией с эмоциональным фоном. Эмоциональный фон служит для захвата и поддержания внимания. Подобная смесь рационального и эмоционального нам хорошо знакома. Это любовный соблазн. К его естественной искусности стремятся политики и промоутеры, чтобы навязывать другим свой выбор. Они еще не нашли «эликсир соблазна», но уже почуяли кровь от смеси сексуального, социального и сенсуального. Реклама учится дозировать это снадобье в эффективных дозах.

Часто передозировка приводит к обратному эффекту – к отторжению и раздражению. Но дайте время, и массовая культура оседлает эмоциональную составляющую символического обмена.

Уже сегодня близость к символическому сулит высокие дивиденды. Когда-то самым вознаграждаемым занятием была охота, потом – земледелие, за ним – индустриальное производство. Но это все в прошлом. Сегодня самое вознаграждаемое занятие – участие в символическом обороте, будь то спекуляция на обновлении гаджетов, манипуляция массовой информацией или игра на бирже.

Капитализм новейшего времени, вступая в свою символическую стадию, погружает в символическую атмосферу все общественное устройство. Символический капитализм, как общественная формация, возвращает к истокам феодальной цивилизации. Феодальная цивилизация отличается от других цивилизаций по образу мышления и по способу восприятия таких важнейших аспектов бытия, как пространство, время, событие.

Мир средневекового человека был невелик, понятен и удобно обозреваем. Этот небольшой по размерам и целиком обозреваемый мир был необыкновенно насыщенным. Всё в этом мире было упорядочено, распределено по местам; всем и всему было указано собственное дело и собственная честь. Нигде не было пустых мест, но не было также и ничего ненужного и лишнего; каждый голос вливался в общую гармонию, и всякая тварь, вплоть до чёрта и до злого язычника Магомета, выполняла предначертанную ей в программе Провидения роль, отбывала положенную ей повинность. В этом мире небо было изучено так же хорошо, как и земля, и нигде нельзя было заблудиться. Сбившийся с дороги путник попадал в преисподнюю или в рай и находил здесь родные места, встречал знакомые лица. Приятно и легко было оглядывать этот мир и воспроизводить его в целокупности – весь без остатка, – во всех его проявлениях, со всеми его «царствами», сокровищами и диковинами. Радостно отражать его в «картах мира» и в энциклопедиях, высекать его в тысячах мелких фигурок, что жмутся к стенам соборов, выписывать его золотом и яркими, чистыми красками на фресках… И невозможно отказать себе в наслаждении лицезреть неисчислимые отражения «трансцендентных форм Бытия». Каждый средневековый автор с восхищением возвращается к теме полифонии и слаженности вселенной. Вот, к примеру, Гильом Овернский пишет:

«Восхищаясь красотами и величием вселенной… замечаешь, что сама вселенная подобна прекрасной песне и что разнообразные творения находятся в удивительном соответствии между собой и пребывают в очаровательнейшей гармони».

Новейшие взгляды созвучны этим средневековым представлениям. Мы живем в расширяющейся, но ограниченной Вселенной. Наше пространство неотделимо от времени и от события. Само пространство есть многомерное образование, состоящее из свернутых на разных масштабах измерений. Оно довольно просторно. В нем для всего есть место, но нет пустоты. Пространство тесно связано со временем. Все события в пространстве и времени относительны. Любое событие допускает абсолютно не связанные друг с другом интерпретации. Любое событие вызывает отражение в каждом направленном на него взгляде. Мы живем в мире, где отражающий экран встроен в экран, встроенный в экран. Плотность отражений достигает критического уровня. Отражения уже начинают отражаются от отражений. Объективность освобождается от объекта. Воображаемые конструкции, отражающие реальность, сами становятся реальностью. Реальность распространяется за пределы физического – в область виртуального. Отрываясь от липкого и тягучего физического основания, реальные процессы ускоряются. На высоких скоростях факты сталкиваются с фикциями. После столкновения появляются новые факты и новые фикции. Теперь факт неотличим от фикции. И тот, и другой сохраняются и передаются посредством виртуальных битов. Скорости виртуальных частиц и виртуальных процессов преодолевают все мыслимые барьеры. Фотоны могут достигать цели раньше, чем отправятся в путь, и могут находиться в двух точках пространства одновременно. Информационный сигнал получают до того, как он был отправлен. И если это фантастика, то мы живем в самой гуще этой слаженной и согласованной фантастики.

Символический обмен вышел из тени и ставит под свой контроль производство товаров и услуг. Символические товары стимулируют рефлексии и создают прецессию спроса. Всё служит новому тренду на установление глобального символического строя – неофеодализма. Неофеодализм сегодня приобретает позитивный смысл.

Неофеодализм – это не феодализм средневековой Европы, но новый мировой порядок, созвучный феодализму.

Государственные границы стираются. Вместо них в спешке возводятся границы цифрового контроля. Сервы прикрепляются к серверам. Феод становится не столько земельным или денежным, сколько облачным. Облачный феодализм становится планетарным. Во всех сферах и стратах социальной реальности формируются неофеодальные отношения. На их основе определяются и выделяются неофеодалы новой символической формации. Их общий девиз лаконичен и прост:

Определяйся: отличайся и выделяйся!

Глава 1

Символический капитализм

1.1. Символ и капитал

Капитализм сформировался в XIV–XVII веках, прежде всего как экономическая система производства товаров, основанная на рынке и на частной собственности в общественных отношениях. Массовое изготовление вещей и предметов в XVII веке ознаменовало начало индустриального капитализма. С этого момента, словами Манифеста коммунистической партии,

«всё возникающее оказывается устарелым, прежде чем успевает окостенеть».

В череде беспрерывных социально-производственных переворотов в производстве капитализм заменял символическую систему феодальных отношений холодным расчетом и чистой рациональностью. Однако, едва рациональный расчет захватил всё пространство хозяйственной деятельности, как капитализм изменил своему курсу против символического, но сохранил свой статус перманентной революции. В очередной раз капитализм произвел «новейшую формацию». Эту формацию можно назвать «символическим капитализмом» на том основании, что наиболее вознаграждаемыми являются сферы производства и воспроизводства функций, операций, программ; далее – знаков, в том числе денежных, и, наконец, фантастических виртуальных образов.

Новый поворот капитализма предопределен всей логикой его развития от изобретения полезных вещей и предметов к процессу их производства и, наконец, символизации, пронизывающей вещественное (предметы и факты) и опреациональное (функции и алгоритмы). Начало выхода капитализма на символический уровень мы находим в конце XX века, когда повышение производительности за счет разделения труда, внедрение конвейера и стандартизации процессов и процедур приблизилось к насыщению: значительные усилия производили незначительный результат. В это же время переход от массовых потребностей к индивидуализации потребностей (консьюмеризм) ознаменовал завершение индустриального капитализма и переход капитализма в новую стадию, которую за неимением дефиниций обозначили термином «постиндустриальный» капитализм. Если смыслом индустриализации было удовлетворение массовых потребностей, то смыслом постиндустриального производства стало создание новых потребностей, заранее не существующих. Новые потребности приходится постоянно изобретать «в духе времени».

Дух времени (Zeitgeist) – новый императив, согласно которому «быть современным» означает быть уникальным, – сегодня это основное достоинство, с которым соотносятся все остальные ценности и которое стимулирует неуемную тягу ко всему новому. Представление о «новизне» появилось сравнительно недавно, в конце XVIII века. Средневековый человек подобными категориями не мыслил. Ларе Свендсен в «Философии моды» указывает, что в средневековой живописи библейские персонажи изображаются в одежде Средних веков. Святое семейство облачают в одежды, вполне подходящие членам семьи итальянского купца. Маловероятно, что тогда существовало какое-либо ясное понимание того, что эти персонажи на самом деле носили «старую» одежду, в то время как их изображали в «новой».

Естественно, люди всегда понимали, что определенные предметы новее других.

Мы можем обнаружить примеры употребления латинского выражения «modernus» (которое значит «новый» или «новее» и от которого происходит понятие «современность») уже в VI веке. Тогда оно употреблялось для обозначения разницы между эпохой язычества и новым христианским периодом. Однако различие между «новым» и «старым» получило широкое применение гораздо позже, в эпоху просвещения.

Новизна привлекательна.

Этот тезис Канта стал актуальным, когда городская буржуазия укрепила свои позиции и начала завоевывать власть, принадлежащую феодальной аристократии. В этой борьбе буржуазия находит опору в технической модернизации и моде. Техническая модернизация девальвирует ценность земельных наделов, а мода обесценивает знаки принадлежности к аристократии. Модернизация и мода стимулируют отход от традиций, освобождение от авторитетов и авторитаризма, девальвацию патриархальных укладов. В XX веке этот отход от традиций ускорился. Появление средств массовых коммуникаций привело к сближению и столкновению ранее автономных культур. Возникла поп-культура, стирающая любые культурные и культовые знаки. Когда модернизация, мода и поп-культура поставляют изменения ради изменений, они под видом иррационального проводят рациональный курс на глобализацию и гомогенизацию социальной среды. В череде перманентных технологических революций, в атмосфере непрерывной смены стилей и модных коллекций, в бесконечной комбинаторике тривиальных мэшапов (mesh-up) поп-культуры можно рассмотреть существенное – то, что символическая реальность утверждает себя по всему фронту общественно-производящей деятельности. И прежде всего растет символическое производство – серийный выпуск различительных знаков. Серийное производство девальвирует символическую ценность вещественных знаков.

Символический капитал, как и любой другой, подвержен инфляции.

Идентичность, основанная на символических ценностях, так же нестабильна, как и эти символические ценности. Потребитель, пристрастившись к новизне, впадает в зависимость от чувственных стимуляторов – новых товаров и новых впечатлений. Элементом привлекательности товара новой волны становится обещание того, что он скоро будет заменен, – обещание новой дозы эмоционального возбуждения. Сбытовая политика компании Apple служит тому иллюстрацией – iPhone 3, iPhone 4, iPhone 4 s…

Квантовое излучение модельных рядов производит возбуждение по всему пространству символического обмена. К символическим товарам относятся те, которые вполне могли быть абсолютно иными. Однако потребительское пространство, искаженное символическим товаром, провоцирует появление сходных символических товаров. Так, популярность модельного ряда Apple привела к появлению аналогичного модельного ряда от Samsung – линейки продуктов Galaxy. Символический обмен между объектом и пространством искажает пространство потребления уже на стадии представления товара.

Когда, в середине XIX века, появились первые торговые центры, они создавались таким образом, чтобы основным стало переживание процесса покупки. Поэтому в их богато украшенных залах проводились выставки произведений искусства и концерты живой музыки. В 1909 году в Лондоне открылся магазин Selfridges. Процесс приобретения в нем был организован таким образом, чтобы избежать прямого приобретения столь тривиальных предметов, как товары. Прежде всего продается не столько продукт, сколько представление о продукте, а потребитель платит заоблачные цены за собственную принадлежность к этому представлению. Предметы в большей степени становятся символами, нежели традиционными товарами. Люди покупают не вещь, но символ.

Современные торговые площадки организованы словно лыжная трасса: подъемы, спуски и виражи. Изысканные рестораны, разнообразные кафе, гастрономы в стиле купца Елисеева – все это встроено в торговые залы без барьеров, где вся атмосфера расчетливо подчинена климат-контролю. Освещение, музыка, запах – все призвано снизить порог расчетливой сдержанности и ввести человека в импульсивное состояние покупательского драйва. Постиндустриальный рынок напоминает базар, на котором человек может легко потеряться. Но этого не происходит. Покупатель не кажется растерянным и не теряет самоконтроль. Он не покупает больше обычного, но и не изменяет своим предпочтениям. Покупательское поведение легко адаптируется к сложной топологии торговых пространств прежде всего благодаря символам, облегчающим навигацию. В процессе потребления символических товаров навязывается представление о такой реальности, которую сами символы и реализуют в реальности. Уклониться от этого захватнического символического потока можно только уклонившись от реализации самого себя. Но об этом не стоит и говорить.

Индивидуальность и креативность – это современные мантры.

Никто не имеет сил заявить о потере своей индивидуальности или признать себя плагиатором. Человек персонализирует себя, заявляя себя миру своим внешним видом. До «выхода в свет» мы погружаемся в процесс тщательного отбора коллекционной одежды, выбора модных аксессуаров и поиска своего модельного ряда гаджетов. Выбор фиксирует покупка. Через этот процесс создания себя как витрины мы все вовлечены в сферу интенсивного символического потребления. Выбор вещей стал частью процесса личной персонализации. Мы не можем доверить выбор слуге или жене. Мы вынуждены обслуживать себя сами. Самообслуживание нарастает, деформируя сложившееся разделение труда, стирая раздел между рациональным и эмоциональным. Теперь, в процессе самообслуживания, мы не только отбираем и взвешиваем свой товар в универсаме, но вовлекаемся в гонку за новейшими моделями – символами моды. Этот добровольный и неоплачиваемый труд распределяется в обществе «по потребностям», и в него вовлечены все «по способностям».

Результат этого труда – формирование связного, гетерогенного, фрактального по своей структуре общества, в котором эмоции неотделимы от расчета. Приоритет образа – вот отличительный признак новой стадии капитализма. В условиях массового производства и массового обмена ориентиры, создаваемые рекламой, служили для опознания продукта, произведенного определенной компанией. В новой экономике рекламные ролики и постеры, изображающие красивое тело, желанную мечту или пугающий недуг, всё реже указывают на продукт и его свойства, всё чаще отсылают к бренду. Эфирное, эфемерное, виртуальное всё чаще становится предметом приобретения. Рынок нового типа требует большого объема работы с образами. Компании и потребители теперь взаимодействуют не в условиях конкуренции отдельных продуктов и их производителей, а в условиях конкуренции брендов.

Бренд – это яркий и броский символ. Благодаря рекламным ассоциациям, он воспламеняет эмоции. Он – огонь. Собственно, само слово «бренд» произошло от древнескандинавского «brandr». Это слово означало раскаленное на огне тавро, которым владельцы скота помечали своих животных. Каждый независимый хозяин имел свой brandr. Сегодня каждый независимый производитель стремится иметь свой бренд. Независимых производителей становится все меньше, а брендов все больше. В отличие от материальной реальности со свойственным ей «сопротивлением материала», в среде виртуальных фантазий и фикций нет сопротивления, нет трения, нет инерции. Здесь образы строятся и перестраиваются легко и свободно. Ничто не тормозит измышление новых потребностей. Феерия фантазийных потребностей ведет в новую страту, эфирную и эфемерную, – в «страну чудес без тормозов».

Так называется роман Мураками – «Страна Чудес без тормозов и Конец Света». Атмосфера невесомости провоцирует отрыв образа от его праобраза. Марка создается для навигации потребителя в потоках товаров и производителей. Но она тут же отрывается и от товара, и от производителя. Марка превращается в символический знак и начинает функционировать согласно своей собственной логике. Показательным примером является торговая марка «Jil Sander», названная по имени дизайнера Жиль Сандер. В 1999 году «Prada» приобрели уЖиль Сандер контрольный пакет компании. Пять месяцев спустя дизайнер Жиль Сандер покинула компанию «Jil Sander», a «Prada» продолжила производить новые коллекции под маркой «Jil Sander», хотя Жиль Сандер в этом никакого участия не принимала. Марка полностью потеряла связь со своей прародительницей.

И это всего лишь частный случай того общего тренда, который описал Жан Бодрийяр в «Символическом обмене и смерти»:

«В постиндустриальном обществе надстройка определяет базис, труд не производит, а социализирует, представительные органы власти никого не представляют, денежный знак легко порывает с производством и даже с золотым эталоном, пускается в ничем не ограниченные спекуляции, провоцирует инфляцию, плавающий курс валют, утверждает зыбкость, стирает любую материальную или операционную опору».

Пределом ловкости бренд-менеджеров, маркетологов и рекламистов выглядит продажа мотоциклов и детской одежды с одним логотипом – «Harley-Davidson» или туфель, мобильного телефона и аксессуаров с общим логотипом «Dolce&Gabbana». Приобретая такую одежду или гарнитуру, потребители платят премию не за качество кроя или функциональность, но за имидж «богатых и сильных, красивых и успешных». Пластичность «зонтичных» брендов позволяет охватить длинную линейку разнородных продуктов, но эффективность таких глобальных брендов линейна: чем больше ресурс, тем больше результат. Наряду с глобальными брендами повсеместно вспыхивают новые, яркие, сиюминутные бренды, которые оттягивают деньги покупателей и инвесторов нелинейно, благодаря тонкой игре на чувствах и эмоциях потребления.

Ричард Аведон, фотограф журнала «Vogue», в 1984 году декларировал, что его цель

«в продаже мечты, а не одежды».

А Ренцо Россо из «Diesel Jeans» заявляет:

«Мы продаем не продукт, мы продаем стиль жизни».

Оторвавшись от реальности, бренды возносятся к облакам. И происходит то, чему следует быть, – возврат аутентичности (греч. αυθεντικός), «правильности начал» – расчетливости, функциональности, целесообразности.

Приземленное «Das Auto» от Volkswagen становится привлекательнее, чем эфемерная «Toyota Dream».

Дискаунтеры, производители лекарств-дженериков, поставщики copy-cat косметики, пираты стали преуспевающими игроками на рынках, поскольку предлагают потребителям товары и услуги с оптимальным сочетанием: не очень высокое качество и очень низкая цена. Эта цена исключает взвинченную без оснований виртуальную наценку, ограничивает рост сверхприбыли, возвращает бренд в поле притяжения реальности.

Винтаж – вот новая мода (mode), символизирующая возврат к «старому, доброму, вечному». Само слово «винтаж» (фр. vintage) стало означать предметы обихода прошлого в современной интерпретации – в стиле ретро.

Противоположные тенденции – воспарение и конденсация – приводят к концентрации брендов в тонком турбулентном слое между фантазией и фактом – в виртуальном пространстве. Физики ввели понятия «виртуальных перемещений» и «виртуальных частиц». «Виртуальные перемещения» настолько малы, а «виртуальные частицы» настолько мимолетны, что их невозможно наблюдать.

Фрагмент из статьи в российской газете «The Moscow Tmes» о Пиратской партии России

Остается их воображать. Именно на этом основании понятие «виртуальной реальности» стало применяться ко всему «воображаемому и изображаемому». В своем истоке понятие «виртуальное» отсылает к возможному и вероятному. Виртуальное означает вымышленное, но не всякое вымышленное виртуально. Только вымышленное по правилам явно сформулированной логики может стать виртуальным. Это не обязательно должна быть программная логика компьютеров. Это может быть логика создания имиджа, дизайна, маркетинга, политологии и прочих процессов производства соблазняющих целей. Именно логика связывает ряд брендов в единый согласованный кластер – тренд.

Слово «тренд» происходит от английского trend и означает «общую направленность».

Появление тренда есть результат действия петли обратного влияния, которая возникает там и тогда, где и когда продукт перестает быть означаемым и становится приманкой к соблазняющему символическому ряду.

Товарный знак перестает означать товар и производителя. Он становиться своего рода дорожным указателем в направлении тренда. Тренд захватывает любые новые потребности, навязывает продукт из своей коллекции и одновременно программирует потребности покупателя в продукте «своего» ряда. Тренд соединяет расчетливость и эмоциональность. Как заметил Бодрийяр,

«наши слова и жесты возвращаются в пустоту, но некоторые, прежде чем исчезнуть, улучают миг и в предвосхищении конца вспыхивают ярчайшим соблазном».

Тренд нельзя предсказать и тем более гарантировать, но его можно стимулировать. Яркие символы восхищают, захватывают внимание, увлекают, вызывают ответную реакцию, которая тут же становится новым стимулом. За то короткое время, которое отведено символу, он успевает произвести сдвиг бытия, память о котором останется в Бытии навеки. Так, эфемерное искусство актера, резонируя, посредством миллиона маленьких поступков его поклонников, изменяет течение жизни.

Формулу Уотсона «стимул – реакция» (S – R) следует рассматривать как фрагмент серии (S – R) – (S1 – R1)… (Sn – Rn).

Однако каждый фрагмент этой серии окружен символическим пространством, в котором, словами Хюбнера из его книги «Смыслв бес-СМЫСЛЕННОЕ время»:

«свое-нравие, свое-волие и свое-корыстие придают знакам автономный смысл».

Автономные смыслы стягивают знаки смежных серий, производя знак, стягивающий смежные автономные смыслы. Мы оказываемся в поле действия петли обратного влияния. С самого начала человек был захвачен символической петлей. Свидетельства тому мы находим в архаические времена. Первые люди оставили наскальные рисунки. Эти изображения переводили индивидуальное восприятие в общинные представления. Они устанавливали племенной норматив для автономных помыслов. Сокровенные мысли о сексе, смерти, вакханалии отменяются сакральным изображением убегающей лани на стене пещеры – устанавливается объединяющее все племя стремление – охота.

Племена охотников уступили место поселениям земледельцев. Объединяющим символом стали новые знаки. Например, священная корова. По мере накопления материальных ценностей грабеж и защита от грабежа, захват и оборона вышли на передний план, и им сопутствовали новые символы – орёл и лев. В Средние века символизм проник во все поры социальной материи, и символический способ восприятия достиг наивысшей плотности и пошел на убыль. В эпоху Возрождения и Просвещения установилось верховенство естественнонаучного метода.

Развитие естественных наук шло рука об руку с ростом индустриальной формации. В рамках этой формации зародился новый способ управления процессами и процедурами – менеджмент в его исходном смысле. Таким образом, в конце XX века все три магистрали воздействия на реальность – символическая, научно-техническая и операциональная оформились, но так, что символическая оставалась несколько в стороне от столбового пути капиталистического производства. В этот период капиталисты индустрии мод, быть может, первыми почувствовали, что «деньги делаются не на продукте и даже не на бренде, а на тренде». Если бренд может сформироваться по случаю как результат мимолетного увлечения (соблазнения), то тренд есть результат группового поведения, в котором соблазн неотделим от расчета. Искусное комбинирование брендов позволяет манипулировать трендом.

Стремление влиять на тренды производит спрос на бренды. Бренды теперь представляют нематериальный, но реальный актив. Так, основанное в 1974 году агентство InterBrand стало первым оценивать бренды как ценные нематериальные активы. По оценке агентства, в 2010 году наиболее дорогим оказывается бренд Coca-Cola, оцененный в 70,452 млн. долларов. За ним следуют IBM ($64,727 млн.), Microsoft ($60,895 млн.), GoogleMicrosoft ($60,895 млн.), Google ($43,557 млн.), General Electric ($42,808 млн.), McDonalds (33.578 млн.), Nokia ($29,495 млн.), Packard ($26,867 млн.).

Тренд сильнее бренда, его капитализация выше настолько, что он не подпадает под контроль ни одной из корпораций, но может оказаться под властью более сильных структур, государственных или транснациональных.

Тренд формирования брендов указывает на доминирующее влияние США: девять из десяти лидирующих брендов являются американскими.

Если бренд берет свое начало в логотипе компании, превращая его в символ, означающий продукт, качество, сервис, то тренд берет свое начало в потребности покупателя, продолжает вектор желания, увлекает, навязывает, стимулирует новые желания из своего собственного ряда. Если бренд наполняет знак определенными автономными смыслами, то тренд сводит автономные смыслы к стильным, модным, имиджевым тенденциям. Тенденции развиваются в сопровождении отличающих их знаков – символов. Символы, возникшие на одной смысловой волне, подобно индуцируемому излучению в лазере, усиливают влияние друг друга по всему фронту автономных смыслов, устанавливая верховную власть собственного ряда. При этом каждый отдельный символ, «будто случайно пробежавший по лесу зверь», захватывает внимание и стимулирует произведение автономного смысла. Автономные смыслы в форме желаний, ожиданий, прогнозов изменяются по мере их собственной реализации.

В такой атмосфере притворство неотличимо от намерения, а прогнозы перманентно изменяют сами себе. Обмана не существует. Истина непотаенна. Случай, эмоция и арифметический расчет находятся в одинаково близком родстве с истиной, и нет оснований предпочитать беспристрастность, избегать соблазна и обольщений. Тут мы вплотную подходим к той точке, в которой символ и символический обмен становятся частью реальности.

1.2. Символизм

Символ в его исходном значении – священен. Он есть связующее звено между божественным миром и миром людей. В Древнем Египте существовала особая должность – пастофор – «хранитель священных символов». А в Древнем Китае «хранителем символов» называли самого императора.

По учению Пифагора – символ – связующее звено между мирской и божественной реальностями бытия. Наше восприятие символа зародилось в Средние века. Средневековый символ многослоен. Идейное, художественное и знаковое соединяются в символе.

Символ – это, прежде всего, знаковый код, отводящий всему свое место; во вторых это кодекс поведения, ритуалы и турниры; в третьих, – это божественное кредо, указывающее на вектор поведения.

Символизм нового времени появился в конце XIX века. В 1886 году в газете «Le Figaro» был опубликован манифест французского поэта Жана Мореаса «Le Symbolisme». В манифесте заявлено, что символ облекает идею в чувственно постижимую форму и противится ее замыканию на самой себе. Сто лет спустя философы-постмодернисты открыли, что абсолютной, вечной и трансцендентной истины не существует. Любая автономная идея, поддержанная верой, эмоцией или расчетом, может стать истиной. Реалистичная идея не просто неотличима от истины, но она и есть истина. Объективность освободилась от объекта. Объект стал активным и маневренным отражателем осматривающего его взгляда.

В интенсивном настоящем между намерением и результатом исчезает демаркационная черта. Так, в коконе, из которого вот-вот выпорхнет восхитительная бабочка, нет ни границ, ни страт, ни структур – только однородная масса. В таком волшебном состоянии теряют смысл анализ и осмысление реальности. Остается одно – с упорством на грани абсурда, с верой в успех производить свою собственную реальность.

Финансовые рынки одними из первых вошли в этот режим. Брокеры по факту оперируют вне реального сектора экономики – в сфере прогнозов, ожиданий, технических манипуляций. Средства массовой информации уже не столько фиксируют события, сколько их режиссируют; реклама не информирует, но формирует желание; политики не столько выражают идеи, сколько заражают идеями.

Истинно то, что искренне, что впечатляет, волнует и вдохновляет других.

И в этом нет ничего неожиданного. В IV веке до и. э. китайский мудрец Чжуан-цзы в притче «Рыболов» заметил:

«Истинное – высшая искренность, высшее чистосердечие. Вез искренности, без чистосердечия нельзя взволновать других».

Нет оснований избегать соблазна и обольщения. Беспристрастность не приближает к объективности. Объективной реальности всё равно, что сопутствует ее реализации – случай, эмоция, арифметический расчет или вера. Фиктивное может влиять на формирование фактического. Иллюзия, даже будучи иллюзорной, остается фактом реальности. Окончательной, трансцендентальной, совершенной истины не существует. Приходится отказаться от идеи сокрытой реальности и вместе с этим от реальности трансцендентального Бога. Приходится даже отказать Науке в ее способности открыть сокрытую истину. Отказ этот ведет к радикальному пересмотру отношений человека с окружающим миром. Отказ этот возвращает к самому раннему пониманию реальности, к тем временам, когда рациональное сознание еще не было развито настолько, чтобы подчинить себе чувственное восприятие реальности. В мифах мы находим фрагменты, которые не просто созвучны, но ясно и точно выражают новейшие взгляды. Вот, например, небольшой фрагмент из древнего мифа индейцев Колумбии, в котором творение мира называется «творением чистой видимости»:

«В начале не было ничего, кроме чистой видимости, ничего по-настоящему не существовало. Наш отец прикоснулся к призраку', к иллюзии; то, за что он взялся, было чем-то таинственным. С помощью сна наш отец, Тот-который-только-видимость, Найнема, прижал призрак к своей груди, а затем погрузился в думу. Не было даже дерева, которое могло бы поддержать этот призрак, и только своим дыханием Найнема скреплял эту иллюзию нитью своего сна. Он попытался узнать, что находится на самом дне, но не нашел ничего. ”Я скрепил то, что не существовало” – сказал он. Ничего не было. Тогда наш отец попробовал снова и исследовал дно этого ничто, и его пальцы ощупывали пустой призрак. Он привязал пустоту к нити сна и прижал к ней магическое клейкое вещество. Так с помощью сна он вцепился в дно призрака и принялся его толочь, так что в конце концов он смог опереться о землю, которая ему снилась».

В этом фрагменте нет ничего сказочного. Реальность создается и может быть создана на основе воображения. Но прежде воображаемое должно оформиться – «стать сном». Воображаемое хранится, передается и преобразуется посредством символов. К восприятию символической реальности воображаемого ближе всего подошла средневековая цивилизация. Медиевисты давно обратили внимание на средневековое имагинарное. Термин «имагинарное», конечно же, восходит к слову «imagination». Собственно сам корень этого слова «imago» означал в Средние века «образ». Не только видимый образ, но и образ речи, образ мышления, образ снов и видений.

Имагинарное имеет отношение к символам и представлениям, но только к тем из них, которые обладают «творящей силой». Имагинарное увлекает в фантастические миры. Чудесное сопутствует легендам и мифам для того, чтобы удивлять, задевать эмоцию, «отворять повсюду глаза и рты». Феи, валькирии, единороги обитают в мире кудесников, королей, рыцарей, трубадуров и труверов, жонглеров и скоморохов. Имагинарное стоит ближе всего к иллюзорному и мечтательному.

Имагинарное, отчетливо явившее себя в Средние века, Средними веками не ограничено.

История имагинарного – это история произведений, побуждающих людей к мыслям и действиям. Имагинарное неотделимо от чувственного ощущения событий и устремлений. Жак Ле Гофф в своей книге «Герои и чудеса средних веков» пишет:

«Имагинарное можно определить как систему снов общества, снов цивилизации, трансформирующих реальность во вдохновенные духовные видения».

Во все времена имагинарное было поставщиком «производящих реальность произведений». Производство имагинарных идей и образов – высокое искусство.

Талант и харизма, прозрение и вдохновение – неотъемлемые атрибуты имагинарного.

Радикальный переворот произошел в середине XX века. Техническое моделирование и проектирование, маркетинг и пропаганда поставили производство имагинарного на поток. Техника производства имагинарных моделей реальности стоит в ближайшем родстве с тем, что исходно обозначало греческое слово тгууг\. «Техне» – название ремесленного мастерства, но и высокого искусства. В «техне» эмоция, интуиция, наитие способствуют произведению нового и даже невообразимого.

Техническая манипуляция становится реальностью.

Всё фиксируется, адаптируется и ретранслируется в режиме реального времени. В «Символическом обмене и смерти» Бодрийяр приводит пример:

«Пилоты разбившегося в Ле-Бурже “Туполева” могли на своих мониторах наблюдать собственную гибель в прямом эфире».

Когда скорость рефлексий в системе достигает и даже превосходит скорость физических процессов, событие и ожидание события становятся неотличимы по своему воздействию на систему. Помните, реально то, что вызывает ответную реакцию. При таком положении дел истина становится неотличимой от ее интерпретации. Модель события (фикция) может заместить реальное событие (факт). По всему современному пространству беспрерывно запускаются пилотные проекты, разворачиваются художественные инсталляции. Повсеместно изготовляют модели, имитируют фрагменты, разыгрывают ситуации, извлекают опыт, избирают тактику воздействия на реальность. Но на этом не остановиться. Копирование, имитация, фальсификация остаются за спиной. Нас затягивает мир симуляций, которые больше не нуждаются в оригиналах. По наблюдению Бодрийяра,

«Мир симуляции, бесконечно репродуцируя эфемерные образы, в конце концов, сам научается творить вещественное».

1.3. Симуляции и симулякры

В древнем толковании, восходящем к Платону, совершенный образ (эйдос) есть образец подражаний.

Верные подражания характеризуются своим сходством, а неверные подражания – своим отличием от оригинала. Неверные подражания Платон назвал симулякрами (simulacrum). Надолго позабытый, симулякр Платона реинкарнировал Жиль Делёз в 1967–1969 гг. По Делёзу, симулякр есть не просто фантом, способный к реализации, но симулякр есть сама реальность. Жан Бодрийяр развил идеи Делёза. Понятие симулякра Бодрийяр приписал Екклезиасту:

«Симулякр – это вовсе не то, что скрывает собой истину', – это истина, скрывающая, что ее нет».

Эту мистификацию (ссылку на Екклезиаста) никто не опроверг. Фикция была воспринята как факт. И это великолепно иллюстрирует саму идею освобождения симулякров от привязанности к праобразу. Эта идея сформулирована Бодрийяром в известном афоризме:

«Симулякр есть копия, оригинал которой безвозвратно утерян».

В «Символическом обмене» Бодрийяр описал эволюцию симулякров: от подделки – к серийному производству – к симуляции. Лепной ангел Возрождения – апофеоз подделки – уже не подделка. В храмах и дворцах лепнина принимает любые формы, имитирует любые материалы: бархатные занавеси, деревянные карнизы, округлости человеческой плоти. Пластика материала позволяет не столько копировать образец, сколько фантазировать на тему образца. Здесь все формы выводятся из моделей путем модулирования отличий посредством симуляций.

Фантазии на тему образа тяготеют к реальности и однажды принимают такие формы, которые легко и естественно воплощаются в реальности. Например, замок баварского короля Людвига II «Нойшванштайн», созданный как символическое выражение феодального замка, стал символом киностудии Уолта Диснея и многократно воссоздан как сказочный символ Диснея по всему свету. Но нельзя совсем отрываться от притяжения Земли. Фантазия призвана создавать вихрь воображения у поверхности земли, возносящий вверх. Беспочвенная фантазия ничего общего не имеет с конструктивной симуляцией. Перефразируя Бодрийяра («Simulacres et simulation»), определим симуляцию так:

Симуляция – это порождение псевдо-реальности посредством символического моделирования реальности, без копирования и повторения реальности.

Моделирование и расчет позволяют найти такую симуляцию реальности, которая может воплотиться в реальности. При этом исчезает самое существенное – различие между симуляцией и реальностью, между реальностью и концептом реальности. Заблуждений, в таком случае, нет и быть не может. Роскошь блуждания есть привилегия субъекта, которого нет.

Истина – продукт симуляции. Реальность – это не более чем эффект симуляции.

Реальное производится и может быть воспроизведено несметное количество раз. Симуляция, в отличие от имитации и фальсификации, не имеет ничего общего с воспроизводством реальности. Симуляция не просто предваряет реальность, но направляет реальность на свой путь:

«Симуллкр столь хорошо симулирует реальность, что начинает эффективно ее регулировать» (Ж. Бодрийяр).

Реальность стимулирует появление симулякров, а симулякры регулируют изменение реальности. Эта петля есть суть современной производящей деятельности человека. В своем исходном значении слово «производить» («producere») вовсе не означало изготавливать нечто материальное. Согласно Бодрийяру («Забыть Фуко»), оно значило «делать видимым», «показывать», «выделять» или «предъявлять». Найти, выследить, схватить – вот смысл добывающей деятельности первобытных охотников. Позже слово «producere» стало означать изготовление по образу и подобию оригинала. В Библии говорится, что Господь создал человека «по образу Своему и подобию». Такое воспроизведение не имеет ничего общего с подделкой. В давние времена никакая копия не была подделкой. Любая вещь представляла собой хорошее или плохое воспроизведение того, что так или иначе есть в природе.

Однако со временем производство отдалялось все дальше и дальше от природных аналогов. Наконец, и вовсе от них оторвалось. Теперь, все чаще, исходный образец не имеет аналогов в природе. Сдвиг от открытия к изобретению изменил отношение к копии. До XIX века изготовление копии представляло собой вполне законную практику.

Однако все переменилось. В наши дни копия – вне закона. Она угрожает серийному производству. Весь смысл серийного производства – производство массы одинаковых вещей. Отличия между массовым продуктом и его прототипом не допускаются. Если так, то прототип обретает ценность. За него надо платить.

Пиратское производство подделок наносит удар по конкурентной способности легального производителя, но одновременно с этим ограничивает его жадность. Уйти от пиратского преследования можно только прибавив скорость. Товар устаревает и заменяется новым быстрее, чем появляется пиратская копия товара. Скорость внедрения нового товара растет и приближается к скорости процессов производства, продвижения и распределения товаров.

Происходит перехлест. Мы видим новый товар уже до того, как он внедрен в производство, и задолго до того, как мы найдем его на полках магазинов. Всё происходит не просто в режиме реального времени, но еще быстрее. При этом впечатление от продукта интерферирует с процессом разработки продукта.

Любая ситуация, едва будучи осмысленной, приводит себя в состояние перерождения.

Раньше, стоя перед зеркалом, мы видели свое физическое зазеркальное отражение. Сегодня мы стоим перед отражающими поверхностями – перед экраном, монитором или плазмой. Через них мы наблюдаем процесс, в котором мы сами физически участвуем. Не столько объект, сколько процесс оказывается в центре внимания. Сдвиг от производства вещей – к производству процессов и операций стал отличительной чертой современного производства. Процессы и операции символически фиксируют формулы и формулировки, программы и алгоритмы, товарные знаки и марки, патенты и know-how, технологические регламенты и даже законодательные акты.

Процессы и алгоритмы вовлекаются в прямое рыночное обращение. Они становятся товаром. Но это особый товар. Он «материализуется» в символической форме. Это, прежде всего, программы и алгоритмы. Но, всё чаще, хорошо организованные процессы и процедуры выражают свою операциональную ценность через торговые марки и бренды. Это своего рода сигнальные маяки, которым можно доверять. Они экономят время навигации в товарных джунглях. И в этом их ценность.

Ценность нематериальных активов все чаще котируется выше, чем ценность активов материальных. Нематериальные активы включают в себя операциональные и символические активы. Таким образом, материальные, операциональные и символические активы формируют триаду ценностей пост-капиталистического капитализма.

В современном капиталистическом производстве приходится играть одновременно на трех досках – выигрывать в росте материальных активов, наращивать операциональные активы и заботиться о символических активах.

Все три партии связаны между собой так, что успех одной из них способствует успеху другой только при посредничестве третьей. Материальные ценности становятся неотделимы от процесса их производства вследствие добавочной стоимости бренда. Ценность процесса производства неотделима от бренда благодаря надежному качеству производимой продукции. Качество производимой продукции неотделимо от самого процесса производства.

Круг замкнулся. Бренд, товар и процесс производства есть одно неразрывное целое. Когда-то самым первым и важным активом был плодородный надел земли, потом таким активом стал товар, позже – деньги.

Сейчас всё иначе. Первоактива больше нет. Но есть сеть, в узлах которой материальный, операциональный и символический активы образуют активную ячейку – современное капиталистическое предприятие. И эта ячейка не парит в невесомости.

Она является частью глобальной многомерной связной глобальной сети.

1.4. Сингулярность и глобализация

Всё началось 13,7 миллиардов лет тому назад. Большой взрыв привел к появлению материи, времени и пространства. Всё возникло из сингулярности.

Здесь сингулярность – это точка бесконечно малого радиуса, с бесконечно большой плотностью и бесконечно большой температурой.

Прежде всего из сингулярности в момент большого взрыва появились элементарные частицы вещества. Хаотическое движение элементарных частиц в ранней и еще очень тесной Вселенной вело к интенсивному взаимодействию между ними. Частицы «задевали» друг друга.

Элементарные частицы вещества – это маленькие отражающие экраны.

Всякое воздействие на них приводит к ответной реакции с их стороны. В череде реактивных взаимодействий по случаю появляются устойчивые петли обратного влияния. Едва сформировавшись, петли обратного влияния закрепляют себя в устойчивых материальных структурах. Эти структуры сохраняют свою метрику и топологию, несмотря на хаос, царящий вокруг них.

Эти структуры ведут себя как единое неделимое целое, хотя и состоят из отдельных элементов. Они представляют собой «сингулярность» в исходном смысле этого слова.

Сингулярность есть совокупность структурно связанных между собой индивидуальных элементов.

Сегодня мало кто знает, что термин «sigularitas» для обозначения целого, состоящего из неделимых частей, ввел в XI веке французский схоласт Гильберт Порретанский (Gilbert de la Рогге).

Для того, чтобы связать отдельные части в одно целое, нужно иметь «нечто» связывающее. И мы повсюду обнаруживаем недостающее связующее – петли обратного влияния. Они не просто соединяют, но, подобно плотной шнуровке, стягивают разобщенные и обособленные элементы в одно связное целое. Единое целое («сингулярность») возникает внезапно, как бы из ничего.

Петли обратного влияния есть связующее элементов сингулярности в одно целое.

Появление петель обратного влияния происходит внезапно. В начале 20-х гг. XX века теоретики эмерджентной эволюции ввели термин «внезапные свойства». Этим термином обозначают свойств сложных систем, которые отсутствуют на более низком уровне системной иерархии. Например, из атомов углерода, водорода и кислорода может образоваться молекула сахара. Вкус сахара – новое качество системы. Его нет ни в атоме углерода, ни в атоме водорода, ни в атоме кислорода. Температура есть у всякого тела. Но на молекулярном уровне этот параметр отсутствует.

Еще пример. Двухмерное существо видит точку на плоскости своего обитания. Но двухмерному существу не увидеть того, что эта точка есть лишь след от линии в трехмерном пространстве.

Переход от двухмерной системы координат – к трехмерной связан с появлением дополнительного измерения (нового параметра порядка), которое качественно изменяет систему.

Новые свойства выделяют систему из ее окружения. Они возникают как бы внезапно, вследствие появления новых устойчивых петель обратного влияния. Петли обратного влияния существуют не в отрыве, но вне материального. Присущие материи трение и сопротивление к ним отношения не имеют. Петли появляются и исчезают, не нарушая законы сохранения вещества и движения. Однако их появление или исчезновение не остаются незамеченными, поскольку при этом изменяется энтропия системы. И это еще раз указывает на то, что

вещественному и динамическому в природе сопутствует символическое.

Отличительная черта символа – его уникальность. В разных местах пространства по воле случая появляются уникальные структуры. Они обособлены и самоорганизованы. Они представляют собой сингулярности. Рано или поздно они вступают во взаимодействие друг с другом. Между ними формируются петли обратного влияния. Эти петли стягивают обособленные структуры в одно целое.

Такой процесс идет в логике булевой алгебры:

1+1=1.

Объединение двух сингулярностей есть сингулярность.

Сингулярность имеет отношение, прежде всего, к представлениям о единстве и цельности. Само слово «сингулярность» происходит от латинского singularis – единственный, особенный. Сингулярность как состояние неотделима от сингулярности как процесса. Сингулярность как процесс представляет собой «вертикальную фазу» трансформации системы. Эту фазу предваряет экспоненциальный рост. Экспоненциальный рост довольно обманчив. Вначале он мало отличается от линейного роста. Затем он становится лавинообразным.

Сингулярность – это обособленная система, это «вертикальная фаза» экспоненциального развития и это знамение непредсказуемых преобразований системы.

Лавинообразное развитие системы создает заслон для наблюдения за горизонтом сингулярности. В процессе перехода через сингулярность система радикально изменяется. Появляются новые параметры порядка. Из кокона, в который погрузилась гусеница, вылетает – вдруг – яркая бабочка.

Вид Homo sapiens появился на Земле более 100000 лет назад. Люди научились обрабатывать землю и создали первые оседлые поселения 10000 лет назад. Последние 300 лет происходит быстрый экспоненциальный рост населения и капитала.

В 1972 году был опубликован доклад Римскому клубу под названием «Пределы роста». Доклад был посвящен ключевым параметрам поведения системы «население – капитал»: численность населения Земли, индустриализация, производство продуктов питания, истощение природных ресурсов и загрязнение окружающей среды. Каждый из этих параметров имеет свою динамику развития и влияет на остальные параметры.

Последняя обновленная версия доклада была опубликована в 2004 г. под названием «Пределы роста: 30 лет спустя». В обновленном докладе показано, что количественные параметры роста в основном ведут себя так, как это было предсказано в 1972-м году. Согласно этому прогнозу в 2020-х параметры количественного развития окажутся в фазе «вертикального роста». Количественное развитие достигнет предела. В системе появятся новые параметры порядка. Система радикально изменится.

Мы приближаемся к сингулярности. Нас подстерегают многочисленные угрозы. Технический прогресс – источник опасностей. Он же – наша надежда на спасительное. В 1983 году писатель фантаст Вернер Виндж писал:

«Скоро история человечества достигнет своеобразной сингулярности и мир выйдет за границы нашего с вами понимания».

Скорость технического прогресса увеличивается. Мощность информационных технологий растет экспоненциально и в настоящее время удваивается каждый год. Нарушение закона Мура предрекают на регулярной основе, но каждый раз появляются новые технологии. Современные технологии открывают даже больше возможностей для поддержания закона Мура, чем это было раньше. Графеновые и квантовые процессоры повысят тактовую частоту и снизят энергоемкость компьютеров. Потом, на горизонте, – появление квантового компьютера.

Настоящий технический переворот произойдет с появлением наномашин. Представьте себе робота размером с клетку человеческого тела. Они способны к самовоспроизводству. Это – та самая серая слизь, которой пугали нас фантасты. Представьте себе, что эти нанороботы будут внутри вашего тела и будут уничтожать болезнетворные бактерии, ускорять заживление ран, уничтожать вредные вещества внутри организма, постоянно сообщать доктору о вашем здоровье для скорейшего лечения. Нанороботы будут работать в связке с нашими нейронами. Виртуальная реальность будет создаваться внутри нервной системы.

Фантастика? Не совсем. Для людей, связанных с искусственным интеллектом, это не кажется далеким и невозможным. Всё чаще говорят о сверхчеловеческих образованиях, будь то ноосфера, коллективный разум (hive mind) или цифровое облако. Интернет становится книгой знаний и интерпретаций. В процессе несчетных мешапов и референций авторство растворяется, придавая интернет-текстам сверхчеловеческую достоверность. В цифровом облаке формируется новая иерархия.

Считается, что веб-страница представляет собой более высокий уровень описания, чем буква, а мозг – более высокий уровень, чем веб-страница. Всё более распространенным расширением такого представления является идея о том, что сама сеть уже занимает более высокий уровень, чем мозг, – ну, или скоро займет. Веб-технократы верят в то, что компьютеры эволюционируют, порождая новую форму жизни, которая будет понимать людей лучше, чем люди понимают сами себя. Вернер Виндж полагал, что мы создадим разум могущественнее нашего собственного. Тогда наступит «технологическая сингулярность». Но это далеко не единственная возможность. Технологии скорее могут изменить наше биологическое тело. Наш вид может расщепиться на множество разумных, но биологически различных видов разумных существ. Такое распространение разума не менее реально, чем техническое моделирование собственно разума.

Сегодня человек выходит за границы своего биологического тела. Предвестники этого – современные протезы и импланты, которые встраивают по медицинским причинам. Они являются своего рода заменителем естественных органов. Но уже сейчас некоторые из них лучше их естественных прототипов. Совсем скоро можно будет заменить свою ногу на искусственную не хуже настоящей. Всё это техническое развитие отражает наше приближение к точке сингулярности.

В состоянии сингулярности многочисленные риски и разнообразные возможности уравновешиваются небывалой сплоченностью системы. Система в состоянии сингулярности становится в высшей степени однородной. Так, в коконе, из которого сформируется бабочка, все органы гусеницы еще размыты и там нет ничего, кроме однородной массы. Глобализация есть прежде всего гомогенизация всего национального, этнического и расового. В результате глобализации мир становится более однородным, более сплоченным и в высшей степени взаимозависимым. Впервые слово «глобализация» ввел Карл Маркс. В одном из писем Энгельсу он писал:

«Теперь мировой рынок существует на самом деле.

С выходом Калифорнии и Японии на мировой рынок глобализация свершилась».

До глобализации существовали локальные рынки. Они были погружены в локальную культуру. Неписанные правила, по большей части, регулировали хозяйственную деятельность. Но все смешалось. Интенсивный обмен товарами и трудовыми ресурсами перемешал локальные «универсальные ценности». Неписанные правила потеряли свою былую строгость и перестали эффективно регулировать хозяйственную деятельность. Их заместили регламенты, стандарты и сертификаты. Теперь нормативы стали более явными и более четкими. Нынешняя глобальная культура заменила разнообразные этические нормы универсальным штрих-кодом. Мы все оказались в одной сети.

1.5. Сетевая реальность

Основоположник теории информации Клод Шенон в 1987 году придумал модель киберпространства:

«Представьте все возможные зеркальные комнаты, расположенные со смыслом, так, что когда вы, находясь в одной из таких комнат, посмотрите в любом направлении, то пространство окажется разделенным наряды комнат. При этом вы будете находиться в каждой из этих комнат, и так до бесконечности, без противоречий».

Шенон надеялся построить такую галерею зеркал в своем доме, но так этого и не сделал. Впрочем, сама идея зеркального лабиринта Шенона напоминает знаменитую сеть Индры, о которой мы знаем из «Аватамсака-сутры». В пересказе сэра Чарльза Элиота фрагмент «Аватамсака-сутры» звучит так:

«В небесах Индры есть жемчужная сеть, и жемчужины эти расположены таким образом, что~, посмотрев на одну из них, узришь в отражении на ее поверхности все остальные».

Представьте бриллиантовую сеть, в каждом узле которой находится бриллиант: в его гранях отражаются все бриллианты, и сам он тоже отражается во всех остальных бриллиантах. Бриллианты находятся в движении, но их движение согласовано таким образом, что в любой момент каждый бриллиант отражается во всех остальных бриллиантах. Эта фантастическая бриллиантовая паутина нависает над дворцом бога Индры. Справедливости ради, надо сказать, что существует старая китайская притча о Царице, попросившей даосского мудреца объяснить ей устройство мироздания. Мудрец велел зашторить окна в одной из палат царского дворца, разместил множество зеркал, зажег свечу в центре палаты и пригласил царицу. Осталось самое сложное, – сказал он ей в окружении мириады отражений свечи и зеркал друг в друге, – представьте, что все вокруг вас находится в движении. Древние образы сочетают ясность и привлекательность. Они волнуют душу уже потому только, что они правдивы.

Перечитайте слова из первой главы Библии (Быт. 1:1–4):

«В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безводна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. И увидел Бог свет, что он хорош, и отделил Бог свет от тьмы».

Эти слова восхитительны. Но старые трактовки неповторимы. Мы снова и снова оказываемся под новыми небесами. Мы живем в сетевом мире, в потоке цифровой информации.

Мы живем на планете, обращающейся вокруг звезды во внешнем рукаве спиральной галактики Млечный Путь. Со стремительной скоростью 120 км/с к нам приближается галактика Андромеды. Но лобового столкновения не случится. В каждой из галактик больше пустоты, чем вещества. Произойдет сцепление и проникновение галактик друг в друга. Однако столь глобальная метаморфоза может разрушить нашу среду обитания.

Впрочем, для мира это совсем не фатально. Пространство вокруг причудливо изгибается и сворачивается. Вещество пропадает в черных дырах и снова возникает из квантового вакуума. Мы живем в квантовом мире. Всё состоит из атомов. Существует множество разных атомов. Однако любой атом состоит из электронов, протонов и нейтронов. Протоны и нейтроны состоят из адронов. Адроны состоят из адронов!

Точнее, при расщеплении адронов появляются другие адроны. Они отличаются друг от друга, и эти отличия можно моделировать, представляя адроны в форме композиций кварков и глюонов, поведение которых имеет одну странность. Кварки и глюоны не могут существовать автономно. Их ассоциации строго регламентированы. Но этого мало. Элементарные частицы вещества (такие, как кварки и электроны) и элементарные взаимодействия (такие, как глюоны и фотоны) могут поменяться местами так, что ничего вокруг не изменится.

Такая возможность была предсказана в Московском математическом институте им. В. Стеклова доктором Ю. А. Гольфандом и его аспирантом Е. П. Лихтманом в 1970 году и получила название суперсимметрии. Идея суперсимметрии в том, что из множества возможных отношений между элементами вещества (бозонами) и элементарными взаимодействиями (липтонами) реализуются только те, которые допускают замену кванта вещества квантом взаимодействия при сохранении свойств и качеств системы в целом. Неизменность системы относительно преобразований физики называют инвариантностью, а математики предпочитают говорить о симметрии.

Так, если в уравнении х^2 = 4 вы замените л: на – х, то от этого ничего не изменится – это уравнение симметрично или инвариантно относительно преобразования я: → – х. Если вы повернете равносторонний треугольник на 120° относительно его центра, то перед вами останется все тот же треугольник.

При этом, чтобы «видеть» симметрию, нужна ось, перпендикулярная (ортогональная) плоскости треугольника. Нужен своего рода взгляд со стороны, «взгляд извне».

Суперсимметрию между веществом и взаимодействием обнаружили математики. Они рассматривали вещество и взаимодействия с ракурса к веществу и взаимодействию ортогонального, отстраненного и от вещества, и от взаимодействия. Они изучали формулы. Формулы состоят из символов, означающих величины и связывающие их операции. В этом смысле суперсимметрия есть символическая симметрия – симметрия символов.

Свойство симметрии накладывает существенное ограничение на отношения между элементами системы. Малейшее изменение длины одной из сторон равностороннего треугольника нарушит условие симметрии.

Возьмем уравнение х·у = 4.

Это уравнение имеет бесконечно много решений. Однако, если мы добавим условие симметрии х = у, то решений останется только два: 2 и -2.

Точно так же, выполнение условий суперсимметрии ограничивает структуру возможных отношений между элементами вещества и элементарными взаимодействиями. Ограниченность можно интерпретировать как связность кванта вещества и кванта действия в одно целое. Такая интерпретация сложилась в теории струн. В масштабах порядка 10-35 м, то есть на 20 порядков меньше диаметра протона, и при столь высоких энергиях взаимодействий, что это и представить немыслимо, элементы вещества и элементарные взаимодействия превращаются в серию или сеть стоячих волн, подобных тем, что возбуждаются в гитарной струне. Чем выше вибрация струны, тем выше ее энергия и тем выше масса наблюдаемой частицы. Такова в первом приближении идея теории струн. Элементарные частицы – вовсе и не частицы, а микроскопические тончайшие струны. То, что физики фиксируют как траекторию движения частиц, может оказаться траекторией возмущений, проходящих по струнам.

Эта модель совмещает вещество, имеющее протяженность в пространстве, и действие, имеющее протяженность во времени. Еще в 1908 году Генрих Миньковский, развивая идеи теории относительности Эйнштейна, декларировал:

«Отныне пространство само по себе и время само по себе должны обратиться в фикции, и лишь некоторый вид соединения обоих должен еще сохранить самостоятельность».

Если теперь потребовать, чтобы поведение струн подчинялось условию суперсимметрии, то окажется, что в четырехмерном пространстве-времени это невыполнимо. Зато вполне реально во многомерном пространстве. Модель многомерного физического пространства в начале XX века предложил Теодор Калуц и усовершенствовал Оскар Клейн. Суперсимметричные струны – суперструны – могут существовать в пространстве одиннадцати измерений. Мы едва привыкли к четырехмерному пространству, которое содержит три пространственных и одно временное измерение (влево-вправо, вверх-вниз, вперед-назад, прошлое-будущее), как нам предложено свыкнуться с причудливым одиннадцатимерным пространством. Для этого нам советуют представить, что «лишние» измерения туго свернуты (или, выражаясь научным языком, «компактифицированы») в масштабах порядка 10-35 м.

Более того, подобно гитарным струнам, суперструны закреплены своими концами в многообразиях, напоминающих гибкие поверхности – мембраны. Мембрана – гибкая двумерная пластина. Многомерные мембраны физики называют бранами. Браны разнообразны, их размерность может изменяться от 1 до 9.

Митно Каку в предисловии к книге «Гиперпространство» пишет:

«Всё, что мы видим вокруг, – от деревьев и гор до самих звезд, – не что иное, как "вибрации в гиперпространстве”. Если это верно, значит, у нас появляется возможность элегантно и просто описать Вселенную средствами геометрии».

И далее, тридцать страниц спустя:

«Материя во Вселенной и силы, которые не дают ей разлететься и придают ошеломляющее, бесконечное разнообразие замысловатых форм, могут оказаться не чем иным, как различными вибрациями гиперпространства».

Шаг за шагом мы втягиваемся в геометризацию физики. Элементы вещества и элементы взаимодействия представляют собой части сложной многомерной структуры, геометрию которой мы еще не знаем. Более того, классическая геометрия не в состоянии описать физику на квантовом уровне. Новая квантовая геометрия еще не создана, но совершенно ясно, что она должна совмещать гладкость пространства в больших масштабах и его рифленость в масштабе планковской длины. Идея квантовой пены, как ее представил Дж. Уиллер еще в 1957 году, иллюстрирует предчувствие того, как новая геометрия должна описать переход от гладкого пространства на больших масштабах к рифленому пространству – на малых масштабах.

Спустя полвека наши представления о квантовой геометрии стали несколько более определенными. Квантовая геометрия должна быть построена как геометрия многомерных пространств с объектами, структура которых топологически связана и имеет фрактальные качества. Более того, она должна объединять геометрическую точность с неопределенностью. Такая геометрия вполне может оказаться не совсем четкой. Нечеткая логика и нечеткая геометрия все чаще выходят на первый план.

Майкл Барнсли и его единомышленники развивают теорию суперфракталов, комбинируя идеи из хаотической динамики и топологии, с целью геометрически описать системы, способные непрерывно создавать и пересоздавать себя. Они обнаружили, что стохастические процессы позволяют склеивать в одно единое целое не связанные друг с другом системы уравнений. Теперь становится ясным, что случайность не противостоит, но сопутствует единству разнообразий.

Однако, какова бы ни была квантовая геометрия, квантовые частицы должны потерять свою фундаментальность – они часть вибрирующей сети. Свойства, которые они демонстрируют, это вовсе не их индивидуальные качества, но качества сети, частью которой они являются. Они – в зависимости от ракурса обзора – то узловые точки, то связывающие их нити сети. Они то появляются, то исчезают. Всё вокруг мерцает.

Весь этот квантовый фейерверк, тем не менее, строго и точно согласован. Силы слабого и сильного ядерного взаимодействия проявляют себя в том, что повсеместно формируются скопления квантовой пыли – атомы и молекулы. Они, в свою очередь, влияют друг на друга, и это обратное влияние описывает поле электромагнитного взаимодействия. Кластеры из атомов и молекул – планеты и звезды – тоже влияют друг на друга. Их влияние выражается силами гравитационного взаимодействия.

Наше тело ощущает гравитацию. Гравитация не позволяет нам воспарить, оторваться от Земли, испариться. У нас есть твердая опора под ногами. У Земли ее нет. Она каждую секунду падает на Солнце. И это состояние Земли устойчиво. Устойчивость сетевого мира не нуждается в фундаментальном основании. Достаточно узлов концентрации и связей между ними. И еще необходима структурная организация сети.

Этот третий элемент сетевой реальности присутствует в существующих теориях ad hoc – по умолчанию. Его никто не выделяет. Он как бы проистекает из логики поведения вещества и взаимодействий, которую подтверждают в изощренно поставленных экспериментах. Между тем структура эксперимента искажает геометрию сетевых отношений ровно так, как масса искажает структуру пространства.

То, что наблюдатель в момент наблюдения изменяет наблюдаемое, – признанный факт. Современная научная мысль ощущает потребность описать влияние структуры эксперимента (пространственная организация и последовательность операций) на структуру объекта исследований. Но все наши попытки сделать это упираются в «мягкую стену» неопределенности. Эксперимент отражает подстроившуюся под эксперимент реальность. В процессе эксперимента реальность маневрирует. Эффект реактивно изменяющейся, подлаживающей себя под эксперимент реальности выходит из тени. Этот эффект оказывается в центре внимания.

Мы видим, как результат биржевых операций формируется ожиданиями биржевых игроков. Подобным образом результат физического эксперимента отражает ожидания экспериментатора, которые встроены в структуру и технику проведения эксперимента.

Действительность пластична, при том, что она строго и точно регламентирована.

Источник слаженной пластики реальности в том, что она не только пребывает в пространстве, будучи материальной, и не только совершается во времени, будучи действенной, но она также присутствует в облаке отражений. Каждый элемент вещества и каждое элементарное действие отражаются от всех остальных элементов вещества и элементарных действий. И это облако отражений активно. Оно оказывает влияние на вещи и на действия. Облачная сеть организует элементы вещества и элементарные взаимодействия в единую слаженную структуру, напоминающую мифическую сеть Индры.

1.6. Символическая парадигма: суперстрата

На языке философов постмодернистов – Делёза, Гваттари, Бодрийяра – прежде всего существуют страты – «феномены сгущения», во-вторых, есть сборки – «силы и функции», в-третьих, есть форма – ризома. В известной книге «Тысяча плато: капитализм и шизофрения» Жиль Делёз и Феликс Гваттари так описали ризому:

«Ризома, как подземный отросток, абсолютно отлична от корней и корешков… Ризома разветвлена во всех направлениях, кончая конкретизацией в луковицах и клубнях… Животные в форме стаи – это ризомы. Норы – тоже. В ризоме есть наилучшее и наихудшее: картофель и пырей, сорняк, ползучий сорняк – crab-grass. Ризома сделана из линий стратификации. В ризоме нет начала и нет основания. Ризома состоит также из плато. Плато – непрерывный, сам по себе вибрирующий регион интенсивности. Плато – любое множество, соединимое с другими посредством близких к поверхности подземных стеблей. Ризома не сводится к локальным отношениям, идущим от одного к другому и обратно; в ней есть ортогональный план – движение и силы, создающие сборку каждой точки ризомы с любой другой ее точкой. Ризома не воспроизводит себя, но подвергает себя метаморфозам и становлению. Становление ризомы происходит благодаря интенсивности омывающего ее потока, но также благодаря ”захвату или уколу”…

Ризома прирастает ризомами».

Ризома служит для иллюстрации того, что вещественное и динамическое организованы в единое целое. Признание организующей структуры объясняет эффекты «невидимой руки», самоорганизацию и «лад в сущем». И это возвращает нас на орбиту Хайдеггера. Ведь лад в сущем был тем основанием, по которому Хайдеггер измыслил «Бытие». Бытие Хайдеггера поставляет лад и согласие в сущее. Лад и согласие стимулируют воображение, а воображаемые цели захватывают внимание настолько, что воздействуют на сущности вещей и явлений, производя новый лад и согласие в сущем.

В современной реальности идеи становятся актуальными настолько, что нельзя больше выводить их из сущего, но приходится, наоборот, производить из них сущее посредством точных, эмоциональных, запоминающихся заклинаний. Именно заклинания – слова, знаки, символы – производят захват внимания и на следующем шаге трансформацию сущего. Новый «переворот» в понимании реальности утверждает равенство неоспоримого факта, конструктивной операции и яркого символа. И это ведет к новой трактовке пост-хайдеггеровского Бытия.

Бытие есть результат взаимодействия трех ортогональных друг другу (и в этом смысле автономных) «суперстрат» реальности. Прежде всего есть вещественная суперстрата, во-вторых, динамическая суперстрата, в третьих – символическая суперстрата.

Делёз и Гваттари указывали «на порыв, увлекающий по ту сторону страт». Они использовали термин «мета-страты», но никак его не расшифровывали. Вместо слова «метастраты», на мой взгляд, целесообразно использовать слово «суперстраты». С одной стороны, термин «суперстраты» имеет прямое отношение к стратам Делёза и Гваттари (физико-химическая; органическая; антропоморфическая). С другой стороны, термин «суперстрата» созвучен с понятиями суперструн, суперсимметрии и суперфракталами.

Суперстрата есть многообразие. Большинство измерений туго свернуты (компактифицированы) и вложены друг в друга. Они раскрываются, развертываются, проявляют себя на разных масштабах. Эти измерения обеспечивают простор для многочисленных вложенных в суперстрату автономных страт.

Суперстрата состоит из страт. Страты встроены друг в друга так, что образуют одно единое целое. Иллюстрацией этому может служить суперструна. Суперструна есть одномерный объект. Согласно теории суперструн все элементарные частицы состоят из свернутых и соединенных концами в петли струн микроскопических размеров. Аналогично струнам музыкальных инструментов, моды колебаний элементарной струны порождают ее свойства, которые мы можем наблюдать: массу и константы различных взаимодействий, присущих элементарным частицам.

Элементарные струны сворачиваются в петли, имеющие различные моды колебаний. В отличие от обычных трехмерных петель и морских узлов, элементарные струны могут формировать петли в пространстве одиннадцати измерений.

Суперструна – некий одномерный объект, в котором стянуто много измерений на разных масштабах его структуры.

Большинство этих измерений «компактно упакованы» и не обнаруживают себя в обычных экспериментах. Так называемый эффект компактификации пространственных измерений обнаруживает себя в масштабах планковской длины. Согласно теории струн каждая точка пространства-времени раскрывается как компактно свернутое на малых масштабах многообразие типа многообразия Калаби-Яу.

Теория струн объясняет квантовые свойства вещества. Ансамбли струн, управляемые квантовой механикой, создают более крупные частицы – атомы, молекулы – ив конечном итоге вещи. Вещественную Вселенную пронизывает ритм струнных колебаний. Поющая струнная Вселенная подобна космической симфонии, в которой все созвучно, связанно и согласовано между собой. Эту элегантную Вселенную описал Брайан Грин. По его образному выражению, элементарные частицы возникают из «тумана», расстилающегося над «ревущим океаном» энергичных и четко организованных струн.

Аналогия с туманом очень удачная. В тумане, как и в атмосфере, имеется распределение массы и энергии частиц по уровням плотности. Между любыми двумя плотными слоями всегда найдется место для нового слоя. А пространство между крайними уровнями от 10-33 см до 10^27 см составляет 60 порядков! Здесь всему хватает места. Естественно предположить, что суперстраты, по аналогии с суперструнами, обладают свойством суперсимметрии. Это означает, что существуют преобразования, в результате которых элемент одной суперстраты замещается элементом другой суперстраты без изменения реальности.

Квант вещества может быть замещен квантом действия или символическим элементом так, что при этом замещении ничего в реальности не изменится.

Это звучит фантастически, но мы живем в самой гуще этой виртуальной фантастики. Суперстраты взаимодействуют между собой, но не смешиваются друг с другом. Это как длина и ширина на двухмерном листе. Они неотделимы от листа. И вместе с тем они различны. Ортогональные оси координат математики называют некоммутативными в том смысле, что они не зависимы друг от друга. Суперстраты также по отношению друг к другу некоммутативны. Это означает, что они не могут влиять друг на друга непосредственно. Элементы любых двух суперстрат взаимодействуют при посредничестве элементов третьей суперстраты.

Взаимодействие любых двух суперстрат реализуется при посредничестве третьей суперстраты.

Наличие третьей отражающей суперстраты есть необходимое условие взаимодействия любых двух суперстрат.

Суперстраты уклоняются от прямого действия друг на друга. Взаимное влияние двух суперстрат всегда осуществляется посредством отражения от третьей суперстраты. Отражения элементов суперстрат пронизывают реальность. Там, где отражение, там и повторение.

Но всякое отражение содержит хоть мельчайшее отличие от отражаемого. Древние с надеждой и тревогой наблюдали, как реальность повторяет себя не вполне. Ограничение Гераклита запрещает точный повтор событий. И все же в атмосфере тотальной неповторимости есть и то, что повторяется. И это повторяющееся есть общий лад всего, что становится реальностью. Этот лад и строй вне предметного и вне операционального.

Организующая реальность структура формируется вне вещественного и вне динамического. Она проявляет себя в законах. Закон – это символическая категория.

Законы стратифицированы. Они вложены один в другой. Между соседними стратами законов всегда достаточно места для новых законов. Закон есть своего рода манифест сложившейся устойчивой петли обратного влияния. Верно и обратное. Петля обратного влияния есть производная своего закона.

Окружающий мир постоянно меняется, поэтому в нем могут успешно жить лишь те, кто быстро и целесообразно отвечает на эти изменения. Механизм формирования новых ответных петель обратных связей в живой материи открыл Иван Петрович Павлов. Он показал, что новый условный стимул может сформировать петлю рефлекторных связей. Например, если собаке дать понюхать мясо, то у нее выделяется желудочный сок (это уже существующая рефлекторная петля – безусловный рефлекс). Если же одновременно с появлением мяса звенит звонок, то нервная система собаки ассоциирует этот звук с пищей, и желудочный сок будет выделяться в ответ на звонок, даже если мясо не предъявлено.

Эти идеи лежат в одной канве с идеями психоанализа, основы которого примерно в то же время заложил Зигмунд Фрейд. В одной из своих ранних работ Фрейд описал случай невроза у девушки, которая много лет перед тем должна была ухаживать за больным отцом, обреченным на смерть, которого она очень любила и старалась поэтому казаться веселой, скрывая от него опасность болезни. Психоанализом Фрейд установил, что это легло в основу позже развившегося невроза. Рассматривая это как трудную встречу процессов возбуждения и торможения,

Иван Петрович Павлов как раз и положил в основу метода вызывания экспериментальных неврозов на собаках это трудное столкновение двух противоположных процессов.

Фрейд узнал об этом интересном факте от нейрофизиолога Ральфа Джерарда. В своей публикации последний свидетельствует:

«Я посетил Павлова незадолго до его кончины, и он сказал мне, что его эксперименты по изучению условнорефлекторно вызываемых неврозов были стимулированы чтением одной работы Фрейда».

На это Фрейд сухо ответил:

«Это могло бы мне чрезвычайно помочь, если бы он сказал это несколькими десятилетиями раньше».

Между сознательным и бессознательным нет пропасти. Формирование устойчивых петель обратного влияния пронизывает и то, и другое. Бессознательный опознавательный знак ничем не отличается от преднамеренного и осознанного опознавательного знака. Оба служат отражающей поверхностью для формирования устойчивой петли обратной связи. Устойчивая петля усиливает рефлексии своего ряда, которые с ней не конфликтуют и ее поддерживают.

Иллюстрацией этому механизму может служить лазер. Усиление света через стимуляцию излучения (лазер) предсказал Эйнштейн еще на заре квантовой теории. Луч света состоит из элементарных волн различной частоты. Световые волны, проницая атомы, активируют (возбуждают, индуцируют) электроны. Электроны переходят на новые орбиты. В результате электронных переходов высвобождается, излучается энергия, которая усиливает волны. Прежде всего система подвергается стимулирующему излучению. Атомы излучают энергию на частоте, близкой частоте стимулирующей это излучение волны. Волны предпочитают излучения атомов на частотах, близких к их собственной частоте. Волны различной частоты конкурируют за получение энергии электронов. Случайным образом формируется предпочитаемая волна.

Оказавшись в роли распорядителя, она заставляет все вновь активированные электроны колебаться вместе с ней с той же частотой. Процесс ее усиления отныне идет лавинообразно. В этом примере исходный импульс поступает в систему извне. Окружающую нас реальность черпает исходный импульс из себя самой. Из собственного хаоса. Хаос, конечно, исключает всякую регулярность. Но, по иронии, хаос производит алеаторные возмущения с завидной регулярностью.

Хаос – вечный двигатель случая.

Всё случается из хаоса. Но не всё, что случается, становится реальностью. Случившееся делает существующим отражающая поверхность. Только в ходе многократных рефлексий случай становится событием. В процессе многократных рефлексий то, что случилось, трансформируется, мутирует, прилаживаясь ко всему, стоящему в наличие. Событие включается в строй событий, резонирует, поддерживает общий тренд. Теперь оно будет влиять на становление нового события, будет искажать и склонять любой и всякий случай к своему тренду.

Петля обратного влияния может появиться, только если есть отражающая поверхность – экран. Словами Джилла Пурели, консультанта IBM,

«экран есть экран есть экран».

Мы уже погрузились в общество, где экран встроен в экран, встроенный в экран. Такая общественная организация копирует природную. Это естественно, поскольку наш мозг, будучи приспособлен к восприятию природной организации, воспроизводит ее в общественном устройстве.

Подобным свойством обладает голограмма. Голограмма создается двумя когерентными лазерными лучами и объектом – яблоком, например. Один луч падает на яблоко, рассеивается, отклоняется и отражается от него. Другой луч рассеивается линзой и взаимодействует с рассеянным первым лучом, создавая на экране интерференционный узор.

Реальность реализуется на пересечении суперстрат – вещественной, динамической и символической. В узловой области пересечения суперстрат формируется нечто подобное интерференционному узору – структура реальности. При этом сама реальность вне материального (яблока), вне динамического (луч света) и вне символического (интерференционный узор). В этом смысле реальность есть четвертый элемент, существование которого определено и связано с материальным, динамическим и символическим.

Реальность реализуется в петлях суперстрат. Петля – наиболее удачная геометрическая интерпретация для трехмерного многообразия, каждый фрагмент которого есть своего рода сплетение вещественной, динамической и символической ипостасей. Эти ипостаси проницают друг друга так, что между любыми двумя из них всегда обнаруживается третья. И между любыми двумя всегда есть просвет. Просвет этот достаточно просторен. В нем довольно места для расширяющейся реальности. В просветах всегда хватает места для хаоса. Хаос регулярно производит случайные возмущения, которые в петлях суперстрат преобразуются в неслучайные события. События в реальности совершаются по случаю, но повторяются не как попало. События происходят с разной вероятностью. Суперстраты формируют своего рода активную матрицу, которая позволяет неслучайным образом комбинировать случайные возмущения.

Для примера сошлемся на теорию каталитических циклов Манфреда Эйгена, нобелевского лауреата и директора Института физической химии имени Макса Планка в Геттингене. В начале 1970-х гг. Манфред Эйген разработал модель, согласно которой катализатор создает топологию воздействия, результатом которой является пространственная организация материи. Катализатор есть некая матрица, которая позволяет неслучайным образом суммировать случайно попавшие на нее частицы. Благодаря определенной пространственной организации каталитической поверхности инициируется редупликация, например, ДНК. Ферменты или энзимы – катализаторы метаболических процессов в клетках – очень чувствительны к состоянию окружающей среды. Постоянно изменяющаяся окружающая постоянно изменяет каталитические циклы. Это приводит к деформации катализатора, который меняется постоянно, каждое мгновение, словно сито, отверстия в котором постоянно меняют свое расположение.

Суперстраты демонстрируют аналогичную реактивность и маневренность по отношению к алеаторным возмущениям. Квантовые события происходят не «а бы как», но с определенной вероятностью. Вероятность, как и любая другая мера, выражается числом. Порядок в реальности имеет вероятностную (символическую) природу. Сильное алеаторное возмущение может деформировать или разрушить страту. Такие события называют чудом или апокалипсисом. Но суперстраты сохраняют инвариантность относительно любых алеаторных возмущений, и это подтверждает целая серия универсальных констант. Прежде всего таких, как число Пифагора π, основание натурального логарифма е, золотое сечение Фидия Φ и другие.

Возьмите четвертый том Берклеевского курса физики (издательство «Наука», 1977 г.), и на стр. 84 вы найдете то, что при первом чтении рекомендовано пропустить, – перечень фундаментальных инвариантов – безразмерных комбинаций, не связанных друг с другом физических констант: инвариант тонкой структуры α = е^2/ħ с = ≈ 1 / 137; отношение масс электрона и протона β = m / M ≈ 1 / 1836; гравитационная постоянная в естественных атомных единицах , и прочие.

Мировые константы не принадлежат ни к вещественному, ни к динамическому. Они просто числа. Числа есть символы, элементарные символы третьего символического плана реальности.

Окружающая нас реальность непрерывна и одновременно дискретна; она разнообразна при том, что сохраняет подобие частей и целого; ограничена так, что границу невозможно определить; она имеет множество форм, оставаясь незавершенной. Всё вещественное пронизано силовыми полями, которые обнаруживают себя только опосредованно, в динамике. Динамическое связано с вещественным. Эта связь обнаруживает себя в символической структуре реальности. Эта структура стратифицирована наподобие русской матрешки: меньшее встроено в большем. Эта структура не просто симметрична, но суперсимметрична: наибольшее может совпасть с наименьшим. Представьте жизнь между двумя конгруэнтными поверхностями ленты Мёбиуса. Оптика этого пространства такова, что в направлении выгнутой поверхности явления предстают в космическом масштабе, а в направлении вогнутой поверхности – уменьшаются до микроскопических масштабов.

Один и тот же объект, совершая движение вдоль ленты Мёбиуса, видится треком элементарной частицы на экране осциллографа и позже – хвостом новой кометы на экране телескопа.

Целая и единокупная реальность состоит из фрагментов. Однако нет ни завершенного целого, нет и завершенных фрагментов. Нет фундаментальных элементов, но есть универсальная сетевая структура реальности. И эта структура имеет символическую природу.

1.7. Символ – опознавательный знак

В своей рациональной ипостаси символ есть пароль. Греческое слово symballein означает «бросать вместе»: две части единого целого как бы разлетаются в разные стороны, но остаются частями единого целого. В Древней Греции symbolon – опознавательный знак. Монету или кусок кости – пароль, знак, символ – разламывали и передавали незнакомым людям, чтобы они, встретившись, могли распознать друг друга, чтобы отличать своих от чужих. Опознавательные предметы различить могут те, кто их назначал, а другие их даже не увидят. Издавна символ служил для того, чтобы отличать людей своего племени от всех прочих. Один из племенных символов дошел до нас под названием «тотем» (на наречии североамериканских индейцев «его род»). Тотем – это зверь-родственник. Он же – магический защитник человека. Человек носил при себе оберег – фигурку или изображение своего зверя или птицы. Вот наиболее распространенные типы зверей и птиц, используемые в племенной символике:

лев – символ власти, силы, храбрости, отваги, великодушия; бык – символ плодородия, труда и терпения, а также скотоводства; конь – храбрость льва, зрение орла, сила быка, быстрота оленя и ловкость лисицы; собака – символ преданности и повиновения; кошка – символ независимости; овца (ягненок) – символ кротости; лань – символ робости; волк – символ злости, прожорливости и алчности; медведь – символ предусмотрительности и силы; олень – символ воина, перед которым бежит неприятель; кабан (вепрь) – символ мужества; слон – символ долгой памяти; орёл – символ власти и господства, великодушия и прозорливости; павлин – символ тщеславия; пеликан – символ родительской любви; ворон – символ долголетия; журавль (с камнем в одной лапе) – символ бдительности; сова – символ мудрости.

В Римской империи при императоре Августе каждый легион получил свое имя и свой номер. Это был яркий и выразительный знак – символ, который шел, летел впереди войска. Символ не просто отличал своих от чужих, но делал человека причастным к сильному и гордому племени – к легионерам. В 467 году Римская империя пала, и Европа погрузилась в «темные века». Именно тогда появился новый герой – воин-всадник (riter по-германски), всегда готовый к бою, – рыцарь.

В рыцарском мире герб представляет человека. Это своего рода художественный двойник рыцаря. Слово «герб» произошло от немецкого Erde – наследство. Герб и в самом деле наследство, причем самое надежное в неспокойные времена. Его никто не может украсть, его нельзя потерять. Только героическими поступками его можно приумножить, и только низкие поступки его могут умалить. Герб не просто рассказ о человеке, а символическая его характеристика. Герб еще и символ социального статуса. Гербы изображали на всём, чем только можно: на доспехах, на рыцарском оружии, на рыцарском замке. Гербы вскоре заполонили весь мир. И чтобы не ошалеть в этом символическом буйстве, пришлось принять геральдические правила и ограничения. Геральдика регламентирует всё – геометрию, образы и даже цвет фрагментов герба. Всё имеет смысл и значение. Вот, например, как трактуются цвета:

красный цвет символизирует юность и красоту, богатство, здоровье, войну; синий цвет символизирует возвышение, бессмертие; зеленый – это цвет жизни, радости, согласия и природы; желтый – цвет солнца, разума и проницательности; чистый желтый цвет означает истину; бледно-желтый символизирует гордость и предательство; черный цвет – нетленный цвет, прочный, надежный и печальный; белый – цвет чистоты и святости; коричневый – благородный цвет плодородной земли.

Символ состоит из означающего (signifciant) и означаемого (signifie), связанных нормативным правилом. Нормативное правило представляет собой явное или неявное соглашение о приписывании чему-либо (означающему) какого-либо определенного смысла (означаемого).

Так, между фасоном одежды и его значением складывается определенный знаковый норматив, без которого не понять, что костюм с галстуком имеет более «официальное» значение, чем костюм без галстука, в то время как галстук сам по себе не является знаком «официального» характера.

Или, например, в 90-х популярными стали «неформальные пятницы», когда нужно было оставлять дома свои костюмы и приходить на работу в «свободной одежде». Интересным является тот факт, что правило, предписывающее эту предположительно свободную форму одежды, было столь же строгим, что и другие нормы.

Между символом и знаком есть существенное отличие. Ваш персональный страховой или идентификационный номер (PIN) – это цифровой знак. Отпечаток вашего пальца для пограничного контроля – это образный знак. Но вот изображение рыбы на жилищах первых христиан – это символ. Изображение серпа и молота на футболке – это символ. Символический знак или знаковый символ – это уже не просто знаки. Знаки, встроенные в структуру логически связанных идей, – есть символы. Знак производится в процессе выделения или отделения – означивания. Символ формируется в процессе обратном, в процессе связывания идеи символа с системой идей.

Символ есть опознавательный знак, встроенный в систему опознавательных знаков. Символ содержит не только означающее и означаемое, но еще ядро – сердцевину символа, – логическую нить, которая соединяет символ со всей символической структурой.

При этом в самой сердцевине выбора опознавательного знака притаилось нечто чувственное, персональное – то, на основании чего предпочитают один предмет другому. Из этого чувственного начала вырос средневековый символизм. Наше понимание символа сформировалось в Средние века, и оно отличается от греческого тем, что выражает эмоциональное восприятие мира.

Благодаря чувственной ипостаси символического представления идея обретает высокую проникающую способность. Она становиться легко узнаваемой и доступной. Идея включается в символический обмен сразу на двух регистрах: рациональном и чувственном. Обратной стороной этой медали является то, что символическая идея допускает множество интерпретаций.

Различие интерпретаций приводит к столкновению идей, их расколу на новые идеи. Это возможно благодаря присущей символу способности дробления на фрагменты и фракции, ведь символ многозначен, стратифицирован и фрагментарен. Различное, вне зависимости от степени различия, подлежит обмену.

1.8. Символический обмен

Фрагментарность служит основанием для обмена. Символический обмен возможен благодаря дроблению, когда истории распадаются на фразы, фразы – на слова, слова – на знаки. Процессы распадаются на отдельные операции. Стиль поведения распадается на позы и жесты. Строй мысли дробится на точки зрения. В известной книге «Символический обмен и смерть» Жан Бодрийяр приходит к выводу, что в символическом мире всё подлежит обмену – факт и фикция, объект и субъект, добро и зло, жизнь и смерть. Любой гаджет, жест и мнение – все становится simbolo de estatus social – символом социального статуса. Эмблемы и другие статусные знаки существовали всегда и всегда «растекались вниз». Представители более низких социальных слоев всегда пытались подняться до уровня вышестоящих, используя для этого отличительные знаки последних. Это наблюдение мы можем найти уже у Адама Смита в «Теории нравственных чувств» (1759):

«По причине нашей склонности к восхищению богатыми и великими, а следовательно, и к подражанию им последние имеют возможность определять то, что зовется модой. Их одежда, стиль языка, который они используют в своем общении, выражения их лиц и позы являются определяющими в вопросах моды. Даже их сумасбродства и пороки обусловливают моду; и большинство людей суверенностью подражают им и приобретают те же качества, которые позорят богатых и великих».

Появляясь в высших слоях, символы статуса распространяются и на низшие в силу того, что последние стремятся достигнуть положения первых, однако более низкие социальные слои всегда в этом процессе отстают. Нескончаемый символический поток сверху вниз не исчезает, но разбивается у нас на глазах. От удара о поверхность возникают реверсивные потоки символов. Мы оказываемся в атмосфере у подножия Ниагарского водопада – в тумане из символов.

Ничто не является столь низким, чтобы не вознестись, ознаменовав собой нечто возвышенное.

Стратификация статусных символов рассеивается у нас на глазах. Прежде всего, из-за стратификации классов на множество социальных слоев. Каждый новый социальный строй взвинчивает потребление знаковых товаров своего ряда и своего стиля. Оргия потребления, в свою очередь, стимулирует появление новых потребительских слоев, но одновременно этому сопутствует их истончение. Потребительский слой становится всё тоньше, всё фиктивней. Вырождаясь в плоскость, он достигает границ индивидуального – последнего социально неделимого элемента. В пределах столь тонкого слоя индивиду становится тесно, и происходит сдвиг, диффузия, дрейф потребления товаров смежного слоя. В этом процессе восстанавливается трехмерное потребление – потребление материального, потребление в сфере услуг (операциональное потребление) и, наконец, потребление знаков и символов. Параллельно происходит радикальный сдвиг потребительского поведения.

Индивидуализм приходит на смену коллективизму.

Когда-то общество было стратифицировано по сословиям, потом – по классам. Класс – это довольно просторная страта, которая оставляет достаточно места для самовыражения отдельного человека. Но вот классы рассыпались на множество социальных слоев. Каждый социальный слой поддерживает потребление знаковых товаров своего ряда и своего стиля. Это ограничивает индивидуальное самовыражение, которое по Маслоу есть высшая и самая сильная естественная потребность человека. Стремление к самовыражению взрывает социальный слой изнутри. Он распадается на части. Эти части представляют собой слои все более тонкие. Чем тоньше социальный слой, тем строже кодекс знаковых символов. В пределах истонченного социального слоя индивидуальности становится тесно. И слой снова дробится. Наконец, естественный процесс социального дробления достигает своего предела – последнего социально неделимого элемента – индивидуума. В этой точке происходит радикальный сдвиг потребительского поведения от идентификации – к индивидуализации.

Потребительский индивидуализм пришел на смену потребительскому коллективизму, и вместе с этим символ пришел на смену знаку. Покупки теперь совершаются не для того, чтобы удовлетворить физические потребности, и не для того, чтобы идентифицировать себя, но, более всего, чтобы создать свою идентичность – самого себя изобрести. Фуко утверждает, что теперь каждый из нас создает самого себя как произведение искусства. Индивид, как социальная конструкция, обладает способностью конструировать сам себя. Стиль поведения, внешность, характер потребления приобретают решающее значение для персонализации. В процессе персонализации центральное место занимают символы, будь то крест с распятием, английская булавка, торговая марка или модный фасон платья.

Эти символы не столько реферируют к социальному статусу, сколько подчеркивают индивидуальную уникальность их обладателя. Пусть каждый из этих отличающих предметов производится серийно, их комбинация сохраняет уникальность – идентифицирует личность. Спрос на символическое ведет к тому, что цена товара определяется его символическими качествами наряду с полезностью и функциональностью, присущими вещам. Ларе Свендсен в «Философии моды» пишет:

«Мы покупаем не для того, чтобы удовлетворить уже возникшие потребности, но для того, чтобы создать определенную идентичность… Мы покупаем не для того, чтобы соответствовать, но, скорее, чтобы формировать индивидуальность».

Обвал цен на вещественное и сопутствующий ему взлет цен на символическое мог нанести удар по серийному производству. Но этого не случилось. Символическое, реализовав себя в торговых марках, стало поддерживать рост серийного производства. Уникальные платья (от кутюр) заменяются бесконечным множеством репродуцируемых копий (прет-а-порте). Платье от кутюр обладает аурой, которая отсутствует у прет-а-порте. Но фактически продаются и покупаются модели из коллекций прет-а-порте, которые имитируют эффект присутствия ауры «от кутюр» через торговую марку.

Если раньше одежда массового производства была запоздалым вариантом «настоящей» моды, то есть моды от кутюр, то начиная с 60-х годов XX века прет-а-порте становится «полноценной» модой, несмотря на то, что речь идет об одежде массового производства.

Власть моды имеет своим основанием массовый захват эмоций и их конвертацию в желание воспроизвести ту эмоцию восхищения, которую провоцирует модель, идущая по подиуму «летящей» походкой. Технически эмоция влечения и наслаждения конвертируется в символический обмен денежных знаков на символический предмет, способный повторить эмоциональную провокацию подиума. Стратегически механизм массовой моды напоминает механизм власти. В их основе – отрицательная петля обратного влияния. На смену пламенному ажиотажу приходит ледяная апатия.

Сами по себе торговые марки не имеют никакой ценности, если они не вовлечены в символический обмен. Само по себе неуемное потребление не имеет никакого смысла, если оно не служит символическому обмену. Значение и смысл приобретает всё, что вовлекается в символический обмен. Бодрийяр еще в 1968 году заметил:

«Если потребление вообще имеет какое-нибудь значение, то значение это состоит в систематической манипуляции знаками. Объект сначала должен быть трансформирован в знак, с тем чтобы стать объектом потребления. Квинтэссенция такова: суть объекта – его марка».

Теперь в процессе обмена образы стоят в одном ряду с вещами, факты – с фикциями, виртуальное – с реальным, воспроизведение – с игровой симуляцией, симулякры становятся символами. Это новое восприятие реальности в поле трех ортогональных суперстрат – вещественной, операциональной и символической, быть может, более всего созвучное тому символическому восприятию, которое средневековое сознание освоило в совершенстве. Нам следует прислушаться к истине, которая заключена в словах Послания апостола Павла к Коринфянам:

«Видим нынче, как бы в тусклом зеркале и гадательно, тогда же лицеем к лицу».

В эпоху позднего Средневековья формализм подавил символическое причинно-следственное мышление, которое позже возродилось в формате рационального научного метода. Рационализм сопутствовал индустриальной цивилизации, в рамках которой зародился и развивался капитализм. Однако в самой глубине эта прагматичная, рациональная формация, всегда хранила чувственное восприятие реальности. Со второй половины XX века рационализм индустриального производства постепенно уступает место чувственному началу в производственно-производящей деятельности, чему сопутствует трансформация капитализма индустриального в капитализм символический.

Пионеры дизайна и цифровых технологий уже вторглись и совершили молниеносный захват (Blitzkrieg) части символической территории. В зоне нашей технической оккупации теперь пространства медийной и виртуальной реальностей. Их колонизация идет полным ходом. Трафик символических знаков возрастает год от года по экспоненциальному закону. Большие числа всё труднее обрабатывать и осмыслять. Логистика данных становится «узким горлышком». Возникает опасение, что нам не справиться с этим потоком символов.

Тысячу лет тому назад наш первый средневековый «крестовый поход» в область символического захлебнулся. Тогда символы, как сорняк, просто заполонили реальность. Им уже не успевали придавать смысл, их не успевали встраивать в существующий порядок вещей.

На горизонте новейшего времени уже ясно обозначилась по существу та же опасность. Огромные массивы данных надо успевать осмыслить и обработать. Создание алгоритмов обработки данных требует огромных интеллектуальных ресурсов. Ресурсы надо сконцентрировать. Демократический режим правления очень эффективен в зоне неопределенных внешних угроз. Но когда возникает главная опасность, ему на смену приходят другие режимы правления.

Логика перехода к новому режиму обнаруживается в последовательном смещении акцентов от вещественного, к деятельному (операциональному) и, наконец, – к символическому. Так, эллинская цивилизация известна, прежде всего, своим внимательным отношением к вещественному миру. Римская цивилизация была прежде всего деятельной цивилизацией. Средневековье выделяется расцветом символизма. В эпохи Возрождения и Просвещения естественно-научный метод возобладал, и внимательное отношение к материальному миру вышло на передний план. В период развитого индустриального капитализма в фокусе внимания оказались процессы и процедуры. Согласно этой логике, мы можем ожидать ренессанс символизма и формирование неофеодализма.

Неофеодализм – вот та социальная формация, которая «становится ближе с каждым днем».

В основании этого строя лежит тот тип мышления, который господствовал в Средние века. Средневековое мышление сформировалось под влиянием прагматического реализма, эмоционального восприятия и персонифицирования. Все три волны снова набирают силу и предвещают новый символический вал.

В средневековом понимании символ – это, во-первых и прежде всего, знаковый код, «облекающий идею в чувственно постижимую форму».

Во-вторых, символ есть своего рода «кодекс поведения», «чистая функция, интегратор опыта, динамическое начало».

Наконец, в-третьих, символ есть определенное направляющее кредо, указывающие на то, чему должно быть. Такое триединое понимание символического в Средние века создавало атмосферу слаженного символического универсума, в которой воображению было легко и свободно.

После эпохи индустриального рационализма и сопутствующего ей процесса десимволизации мы повсеместно ощущаем «недостаток символизма». Дело в том, что мы воспринимаем символы как логические знаки и считаем, что они существуют, чтобы пополнять наши знания. Мы переводим «символы сознания в знаки культуры». Превращаясь в знак, символ утрачивает свою направленность. Теряя свою ориентацию, символ становится знаком «неизвестно чего». В итоге символов становится всё меньше и меньше. Возникает естественная тяга к эпохе, в которой символов было более, чем достаточно.

Средние века входят в моду.

Они еще не стали блистающими, но уже перестали быть темными. И это не случайно. Свет проникает из будущего. Вступая на зыбкую почву, открывая виртуальные джунгли, мы сталкиваемся с тем, что средневековый человек освоил в совершенстве. Речь идет о способности так приспособить свое зрение, чтобы воображаемое искусно соединялось с действительным, не отвлекая, но питая воображение, побуждая и стимулируя деятельность, которая чудесным образом преображает действительность. Референция к феодализму обещает открыть в прошлом смутные контуры будущего и затем, если повезет, инкорпорировать из прошлого стратегии и тактики успешного поведения в будущем.

Глава 2

Неофеодализм: воспоминание о будущем

2.1. Феодальный ландшафт

Феодализм складывался в VI и VII вв. как общество, в котором соединение бенефиций и вассалитета, собственности и власти, землевладения и администрирования привело к формированию эффективной социальной и политической организации. Локальное землевладение стало основанием мини-государств для проживающих, по большей части зависимых, крестьян. На этом основании появилось множество структур, имеющих черты разом и хозяйственного, и государственного организма. Эти структуры были подвластны, но только в определенных пределах, государю более высокого, чем местный землевладелец, ранга. Но и этот государь является вассалом государя еще более высокого ранга, а тот, в свою очередь, подвластен монарху. Возникает феодальная лестница или, лучше сказать, пирамида. Гельмут Кёнигсбергер, описывая Средневековую Европу, заметил, что в ее структуре

«наличествует множество центров, причем центров разного уровня, от высшего, короля или императора, до низшего, простого рыцаря, причем с понижением уровня таких малых центров становится всё больше».

Устойчивость такой пирамидальной структуры не исключает высокой степени локальной свободы и нестабильности. Нестабильность поддерживается стяжательством – естественным стремлением захватить чужие фьефы. В этом бурлящем вареве формировалась наследственная аристократия – слой честолюбивых, отважных и ненасытных рыцарей, готовых поспорить с королем. Поздние Каролинги уже принуждены идти на уступки аристократии. В свою очередь, вассалы могущественных региональных князей перед лицом слабой королевской власти, угрозы набегов и гражданских войн стремились укрепить отношения со своими непосредственными сеньорами и также, как последние, пытались сделать свои фьефы наследственными владениями.

Отношения верности между господином и вассалом были связующей основой феодального общества.

Но эта тонкая субстанция нередко страдала от еще более фундаментальных человеческих инстинктов – зависти, алчности и честолюбия. Важным условием верности была щедрость господина, то есть необходимость вознаграждать своих вассалов. В VIII и IX вв. отношения вассалитета не только между королями и могущественными представителями власти, но и в среде землевладельцев различного ранга обрели законченную форму и распространились почти по всей Европе. В отличие от отношений земельного сеньора и крестьянина, вассалитет всегда устанавливался только между свободными людьми. Жизнь, полная превратностей, побуждала людей невысокого положения искать покровительства более сильных, а честолюбие побуждало этих последних преумножать свое могущество. В этом смысле важнейшую роль в формировании отношений такого рода сыграли нападения викингов и венгров, а также гражданские войны между поздними Каролингами.

Крах империи Карла Великого в 843 году и последующий раздел Западной Европы между тремя сыновьями Людовика I Благочестивого были закреплены Верденским соглашением. Согласно договору Лотарю I отошли центральные области, Карл Лысый получил земли к западу от Рейна, а Людовику Немецкому – земли к востоку от Рейна. Деление шло по географическому признаку, языковой или национальный признаки были чужды той эпохе. Скорее, наоборот, принятые в Вердене политические границы с течением времени стали основой для формирования национального самосознания двух отделившихся друг от друга королевств. «Срединное» королевство Лотаря, крайне уязвимое в военном отношении, рухнуло. В X веке короли из новой династии Капетингов, герцоги Нормандии или Аквитании, графы Фландрии, Анжу или Блуа вели жестокое соперничество за Франкское королевство. Аналогичные жестокие войны за территориальную верховную власть шли по всей Европе. Создавались и разрушались многочисленные временные коалиции, земли переходили из рук в руки.

Это было время, когда усилиями одного-двух поколений правителей быстро создавались обширные державы, обреченные на распад уже во втором или третьем поколении. Это было время рифления политического пространства Европы. Это было время насилия и внезапной смерти; время, когда жизнь становилась богаче и насыщенней и вместе с тем таила в себе больше риска и больше неопределенностей. В таком состоянии находилась христианская Европа на пороге тысячного года от Рождества Христова. Не удивительно, что она была охвачена ужасом перед грядущим концом света. Отмеченные около 1070 года многочисленные знамения – кометы и затмения, – как считалось, предвещали бедствия и перевороты, падение великих людей или их смерть. Планеты, казалось, вступили в войну друг с другом, а дьявол и его демоны ополчились против сил света. Монахи XI в., писавшие хроники, не замедлили отметить моральный и религиозный упадок эпохи. Наступили «темные века».

Темные века в Европе X–XI веков – закат эпохи Каролингов. Это время упадка городов и запустения деревень, недородов, чужеземных вторжений, эпидемий чумы, преждевременных смертей. За неурожаем следует голод, угнетение приводит к бунтам, бунты порождают новое угнетение – и так до бесконечности. Доведенные до отчаяния крестьяне сбиваются в шайки и также занимаются грабежом, отчего общая нищета только увеличивается. Ремёсла – за редчайшим исключением – приходят в полный упадок. Земледелие также. О передаче каких бы то ни было познаний – пусть хоть навыков ручного труда – не может быть и речи: этих познаний нет более. И документов этого времени почти не сохранилось.

«Темные века» – смутное время, сумеречная атмосфера – «Twilight».

Создается впечатление, что всё общество погрузилось в атмосферу рассеянности, неопределенности, в атмосферу сфумато. Итальянское слово «sfumato» буквально означает «подобное дыму».

Смутное время разделило европейский феодализм на два периода – ранний и поздний феодализм.

По законам подобий и совпадений турбулентный XX век разделил капитализм на два периода – индустриальный и символический.

По существу в X веке сформировалась новая форма феодализма – символический феодализм. Спустя тысячелетие, в XX веке, на смену индустриальному капитализму пришел символический капитализм. Существенное сродство эпохи символического феодализма и настоящего времени состоит в значении и в отношении к символу.

Появление поэтов-символистов стало предвестием символического ренессанса. Поэты-символисты интуитивно ощущали, что жесты и символы соединяют в себе чувственное и рациональное. Пх творчество ознаменовало начало культурного декаданса, ставшего выражением невротического страха перед предстоящими потрясениями. Само появление этой невротической ноты говорит об атмосфере тревоги и глубинной неуверенности. Такой же невротический страх стал лейтмотивом смутного времени Средних веков. Люди того времени, пусть неосознанно, были участниками и свидетелями гибели одного мира и становления другого мира.

Глядя из своей клюнийской обсерватории, монах Рауль замечал «убыстрение жизни», которое вызывало резкие толчки, хотя и слабые на фоне череды потрясений, неурожайных лет и опустошительных войн. Поверх преходящих всплесков и спадов жизни монах ощущал некую едва уловимую, но самую глубинную перемену:

«В тысячный год после Страстей Господних дожди, грозы ослабли, повинуясь божественным доброте и милосердию… вся поверхность земли покрылась приятной зеленью и изобиловала плодами».

В интервале нескольких поколений около тысячного года происходит какое-то медленное, смутно различимое глубинное движение: сельские местности всё энергичнее заселяются. Рост населения питает энергией всё общество. Последние Каролинги покидают авансцену «европейского театра». Наступает сумеречное время. Эдмон Поньон пишет («Повседневная жизнь Европы в тысячном году»):

«Когда ”сумерки” начали постепенно рассеиваться, а полностью они рассеялись лишь к концу XI века, – занимающаяся заря осветила уже совершенно иной пейзаж».

Когда монах Рауль говорит о мирской суете, он подчеркивает появление обширного срединного слоя людей, находящихся между «знатными», «богатыми» и «совсем малыми». Судя по внешним признакам, именно внутри этой промежуточной страты и замышляются в начале XI века заговоры, создаются союзы сопротивления. Здесь наверху – сеньоры, внизу – те, кто трудится, подневольный народ; наверху – «сильные люди», внизу – «бедняки»; наверху – те, кто обладает законным правом носить оружие, внизу – те, кто отныне такого права лишен. И в самом центре этого, напряженного до предела, социального пласта – слой mediocres – средних людей. В этом среднем слое сошлись два потока, произведя сильную турбулентность. Один шел снизу от крепнущих сельских структур. Другой – сверху от дробления королевских пространств. Что касается первого потока, то он усилился в результате процесса, который Роббер Фоссье назвал «оклеточиванием» – «encellulement».

Основанием «оклеточивания» Фоссье видит «рождение деревни» в период между 990 и 1060 годами. Жилища, которые до той поры были разбросаны, соединяются внутри пространства, иногда огороженного и часто получающего особый правовой статус. Эти жилища не раз придется перестраивать в соответствии с нуждами разрастающихся семей и требованиями производства. Но их уже невозможно будет перемещать с места на место, ибо они сооружены из более прочных, чем прежде, материалов. Однажды родившись таким образом, скопления жилищ сами станут ядрами «округи». Эту округу, скрепляемую сетью дорог, постепенно упорядочит разумное размещение пахотных участков, пастбищ, виноградников и площадей, предназначенных для общего пользования. Такое «отвердение» произойдет вокруг какой либо-точки притяжения. Иногда ее роль играет большое укрепленное, поместье, замок, чаще всего – приходская церковь и ее atrium – предхрамие.

Слово «оклеточивание» указывает на присутствие более или менее твердых ядер, пусть и состоящих по большей части из «плебса» – «черни». В большинстве провинций такие клетки уже были достаточно прочными на пороге XI века, когда люди Церкви вознамерились найти в них опору своей мирской власти. Приход превращается в один из центров крестьянского мира. В 1038 году Эймон, архиепископ Буржский, повел крестьян против «плохих» господ. В потрясениях, сопутствующих процессу «оклеточивания» феодального общества, было много спонтанного и пугающего.

Такие слияния и дробления феодального уклада поддерживали второй транссословный людской поток. В начале XI века, с ослаблением Каролингов, военные стропы (страх и сила), которые обеспечивали лояльность вассалов, ослабли.

Лояльность можно было купить, но на поверку оказалось, что это слишком дорогой товар.

Вассалы, отрываясь от своих сеньоров, сами становились сеньорами на небольших земельных наделах. Они не всегда могли удержать свой феод и оказывались перед необходимостью искать свое счастье на новых, неведомых поприщах. Так по воле случая или по воле обстоятельств человек отрывается от своей общинной ячейки и пополняет слой средних людей. Между X и XII веками большое число мужчин и женщин стали свободными. Люди теперь жили малыми семьями и использовали деньги, по крайней мере, для определенных сделок. Многие, хотя бы раз в жизни, отправляются в паломничество к отдаленным местам, иногда оставляя позади пол-Европы, а некоторые проходят весь путь и до Иерусалима. Многие перебираются в города и овладевают редкими ремеслами.

Каждый располагает своим кошельком. Сын не ждет более, что получит всё от своего отца, клирик – от настоятеля, рыцарь – от своего патрона-кормильца. Все могут самостоятельно «попытать счастья» пойти на риск, выйти из своей общественной группы. Каждый вассал и министериал мечтает стать сеньором. Жизнь становится цепью приключении. В XI веке «пером и шпагой» производятся союзы и заговоры. Некоторым из средних людей удается получить выгоду от перемен, но большинство, служа помыслам сеньоров, оказывались в отчаянно трудном положении – войны, насилие и преждевременная смерть оставались повседневной реальностью.

Сносное существование большого слоя людей теперь поддерживают надежда и вера, которые питает уверенность в том, что Творец – Он рядом. Нет ничего лишнего и нет ничего случайного. Чтобы найти свое место в земной обители и заслужить небесную награду, следует внимательно воспринимать и верно трактовать знаки, которые Создатель сообщает через лишения и испытания. И следует больше заботиться о своей вечной душе, чем о бренности земного существования. Средневековое сознание пребывает в сумеречной атмосфере (Twilight). Бога не видел никто и никогда. Но Божественный свет заполняет всё пространство. И это веское основание считать, что потусторонний мир не менее реален, чем всё, что есть вокруг. В «Игре в бисер» Гессе пишет:

«Мир этот существовал не только где-то вдалеке, в прошлом или будущем, нет, он был рядом и был деятелен, он излучал свет, он посылал гонцов, апостолов, вестников…»

Потусторонний мир средневековый человек воспринимал так, как мы воспринимаем виртуальное пространство. Оно – рядом. Мы постоянно обращаемся к нему за помощью. Мы играем с ним. Мы побаиваемся его, но не настолько, чтобы от него отгораживаться. Подтверждением подобного отношения к потустороннему миру в Средние века может служить факт приближение кладбища к церкви. Теперь церковный атриум становится местом захоронения. И это воспринимается естественно. Ведь смерти нет. От Бога исходит Белый Свет. Самого Бога не видел никто и никогда. Но символы веры – «белые одеяния новых церквей» – появляются по всей Европе.

Христианский храм становится вместилищем знаний, подлинной

«книгой и картиной» – liber etpictura (лат)!

Например, в X веке на месте старой базилики Святого Амвросия в Милане строится новый собор в романском стиле. Святой Амвросий обладал таким даром красноречия, что, как говорят,

«пчелы сами залетали к нему в рот, привлеченные его медовым языком».

Теперь, в X веке, базилика Св. Амвросия привлекала языком символов и аллегорий. Средневековый архитектор смело и открыто помещает в храм римские колонны, в стены и порталы встраивает фрагменты римских статуй. Римские камни – белые на красном фоне средневековой кладки – символы того, что нет и не было ничего лишнего в диалоге человека с Богом. Память – вот то, что возвращается к средневековому сознанию. Теперь стремление увековечить себя в мире воплощается в строительстве храмов и соборов. Вслушайтесь в то, что говорит Рауль Глабер, монах святого Бениня из Дижона:

«Когда минул второй год после тысячелетия, во всём христианском мире, а более всего в Италии, люди принялись восстанавливать церкви».

Некоторые церкви даже и не нуждались в замене. Однако же христиане возводили вместо них другие, еще более красивые. Казалось, что

«мир стряхнул пыль со старых одежд своих, дабы облачиться в белую ризу оных своих церквей».

До тысячного года было мало или не было вовсе талантливых зодчих. Живительно, что внезапно нашлись не только многочисленные ремесленники и художники, но и зодчие, способные возвести базилику. Мастера средневековья получили эти познания совершенно внезапно. Словно по наитию или по наущению свыше. Храмовники, проникшие в тайны «вселенских уравнений», занялись возведением по всей стране величественных готических соборов в честь Богоматери. И этот импульс зодчества не иссякает вплоть до XIII века. По всей Западной Европе ведется грандиозное строительство: сооружаются соборы, монастыри, аббатства и церкви. И речь идет не о каких-то крохотных сооружениях. В их число входят аббатство в Клюни, собор в Шартре, Йоркский собор, Вестминстерское и Каннское аббатства. К тысячному году в Европе существовало 1108 романских аббатств, и почти все они были построены после 950 года, а в новом тысячелетии реконструированы. В XI веке появится еще 326 аббатств, в XII веке – 702.

В Европе, задыхающейся от нехватки средств, нашлись огромные денежные ресурсы. Источником денег не могла стать добыча драгоценных металлов. Их месторождения в Германии, Чехии и России еще не были открыты. Источником этих средств стали торговля и расширение общего европейского рынка. Расширению единого европейского пространства предшествует и сопутствует

идея консолидации всей Западной Европы под единой христианской религией и под единой властью.

Эта идея сформировалось еще в эпоху раннего средневековья при Константине, а затем стала доминирующей при Карле Великом. Под вектором объединения в 1066 году Вильгельм Завоеватель присоединил к Нормандии Англию. В результате торговля оживилась как по одну, так и по другую сторону Ла-Манша. Однако в целом процесс объединений путем завоеваний встречал непреодолимое сопротивление европейских элит. В результате трений и яростных баталий к тысячному году сформировалась

новая Европейская идея объединении Европы на платформе общей Христианской веры с сохранением независимости отдельных королевств.

Это идейное стремление находит свое воплощение в папской политике Римской церкви. Бенедектинский папа тысячного года Сильвестр II призывает всех знатных сеньоров, занятых только разбоем и грабежом, принять «божье перемирие». Призыв к «божьему примирению» Сильвестр II уравновесил планом «крестового похода». Этот план через сто лет осуществил другой бенедиктинский папа Урбан II. Как бы там ни было, начиная уже с Сильвестра II Иерусалим становится целью для бенедиктинцев. Однако цель эта еще не провозглашена. Ее провозгласят, когда всё будет подготовлено, – в 1096 году. И это будет сделано в формате превосходно спланированной пропагандисткой акции. Прежде всего будет брошен клич: «Освободите святые земли!» Клич усилят авторитетом: «Так хочет Бог!» И придет войско, и вооруженная знать захватит Иерусалим. И падет Иерусалим после долгой осады и чрезвычайно кровопролитного штурма в июле 1099 года. И у подножия Иерусалима, на возвышении, где стоял храм Соломона, появится монашеский орден новой формации – орден Храмовников (Тамплиеров).

Орден построен по законам строгой иерархии. Еще в IX в. Иоанн Эриугена перевел на латинский язык трактат Псевдо-Дионисия Ареопагита, согласно которому ангельская иерархия Серафимов, Херувимов и Престолов, Господств, Сил и Властей, Начал, Архангелов и Ангелов представляла собой прообраз земной иерархии. Вслед за Иоанном Эриугеной эту точку зрения усвоили все мыслители средних веков. Идея иерархии, как некой слаженной рациональной символической структуры, соблазняет чувственное средневековое воображение своей рациональностью.

Но всякая рациональная идея нуждается в апробации. И на монастырских подворьях был развернут масштабный социальный пилотный проект. Превратности и спонтанность мирской суеты компенсировал успокоительный уклад монастырской жизни. Монашество стало оплотом стабильности и порядка. Монастырь стал местом, отстраненным от мирских смут. Святой Бенедикт Аньянский так предписывал устройство монастыря:

«Монастырь же надо устроить так, чтобы всё нужное, как-то: вода, мельница, сад, хлебня, разные мастерские находились внутри монастыря, чтобы монахам не было необходимости выходить за ограду и блуждать, ибо это совсем не полезно для душ их».

В начале X в. зародилось «Клюнийское движение» – введение новых строгих монастырских правил. Эти правила, прежде всего, направлены на возрождение дисциплины в монастырских стенах, строгого соблюдения устава, роста числа рукоположенных монахов, единство планировки монастырей и – что особенно важно – их независимость. В 910 г. Гийом Благочестивый, герцог Аквитанский, дарит аббату Бернону монастырь Клюни (Бургундия), указывая в акте об основании монастыря, что новая обитель будет свободна как от светской, так и от духовной местной юрисдикции и подчиняется непосредственно папскому престолу.

Мирская политика церкви – есть политика крупного феодала. Церковь борется за верховное положение в обществе, за превосходство над европейскими монархами, и в этой борьбе – все средства хороши. Папа Григорий VII вводит обет безбрачия священства (целибат). Этот акт почти полностью исключает назначение королевских ставленников «светских аббатов» в качестве фактических управляющих церковными приходами, но вызывает новую волну недовольства. На войне как на войне.

Это яростное бурление на поверхности средневековой жизни не оказывает сколь-либо значительного влияния на структуру феодального общества. Духовенство, светские сеньоры, вассалы, крестьяне, ремесленники – все имеют свое достойное место в средневековой иерархии:

«Крестьянин кормит, ремесленник создает орудия труда, торговец распределяет путем обмена, воин охраняет имущество, не имея к нему прямого доступа».

Те, кому положено заботиться о душе, в монастырях и под сенью соборов приступают к освоению богатого культурного наследия Карла Великого, Людовика Благочестивого и тех других, кто в эпоху «Каролинского Возрождения» спас и сохранил античные рукописи, снабдил их комментариями с мечтой перестроить европейское общество. На этой платформе новая система распространится по всему средневековому пространству. Жорж Дюби в «Истории Франции…» пишет:

«Порывы прогресса, всё более сильные, выводят земли из дикости, они всё яснее предстают перед взором историка. Однако исследователю очень трудно понять, что представляли собой властные институты и как они взаимодействовали вплоть до порога XIIIвека».

В XIII веке туман развеялся и открылась новая, геометрически правильная конструкция феодального устройства, которая не могла не радовать глаз. Внизу крестьяне, ремесленники, над ними дворянство, затем духовенство, и, наконец, король. Всё так продумано, устойчиво, гармонично. Это восторженное упоение порядком чудно описали братья Стругацкие в романе «Трудно быть богом»:

«Чему еще меняться в этом отточенном кристалле, вышедшем из рук небесного ювелира? Нет зданий прочнее пирамидальных, это вам скажет любой знающий архитектор. Зерно, высыпаемое из мешка, не ложится ровным слоем, но образует так называемую коническую пирамиду. Каждое зернышко цепляется за другое, стараясь не скатиться вниз, – также и человечество. Если оно хочет быть неким целым, люди должны цепляться друг за друга, неизбежно образуя пирамиду».

Феодальная система достигла расцвета. Это означало, что в европейском обществе господствует класс людей, которых с детства готовили к военной профессии. Рыцари-вассалы приносили своему феодальному господину клятву верности за пожалования – земли и почести. Рыцари-феодалы чтили своих господ – королей, герцогов, графов, даже архиепископов и епископов, особенно если последние были доблестными полководцами. Повсюду возводились рыцарские замки – грандиозные сооружения с высокими стенами и еще более высокими башнями.

Большой сеньор мог добиться успеха тремя путями. Во-первых, завоевать другие страны: это повышало королевский престиж и давало ему земли для дарений приближенным. Во-вторых, заключить брачный союз, который позволил бы королю или его преемникам наследовать новые владения. Наконец, связать определенными обязательствами влиятельных людей, целые семейства или организации, а также усовершенствовать механизмы управления.

В XII веке появляется новая форма самоуправления – ремесленный цех. Такой цех не был похож на современные профсоюзы, поскольку в него входили и работодатели, и работники, причем тон всегда задавали работодатели – квалифицированные мастера. Цех принимал свой устав, составлял письменные отчеты о своей деятельности, регулировал коммерческую жизнь ремесленной общины.

Заметные перемены происходят в торговле. Венецианцы и генуэзцы всё больше вытесняли своих конкурентов. Именно итальянцы развивали самые сложные формы торговых операций: разнообразные варианты торговых товариществ позволяли им привлекать значительные оборотные капиталы, необходимые для строительства и оснащения кораблей, покупки товаров и платы команде во время заморских плаваний, длившихся порой месяцами. Появление «товариществ» вызвало необходимость ведения регулярной отчетности, которая позволяла каждому участнику в каждом торговом предприятии получить свою долю прибыли или понести свою долю убытков. Так возникла система двойной бухгалтерии. А поскольку всегда существовала опасность стать жертвой штормов, пиратов и военных действий, купцы завели морское страхование.

Почти все купцы использовали кредит. Торговля в XIII веке, вероятно, не возросла бы столь значительно, оставайся в силе принцип оплаты по факту. В наличном обращении просто не оказалось бы достаточно денег. Гораздо удобнее и надежнее было покупать и продавать в кредит, выдавая долговые обязательства, нежели постоянно расплачиваться значительными – в том числе и по весу – суммами в серебре и золоте. Эти долговые обязательства, или векселя, можно было использовать и для того, чтобы скрыть проценты на займы и не перечислять их «живыми» деньгами.

Церковь с неодобрением относилась к взиманию процентов. Теологи придерживались теории Аристотеля, согласно которой деньги являются только средством обмена и сами по себе не приносят блага. Тем не менее запретить взимание процентов по ссудам оказалось невозможно. И церковь смотрела на это сквозь пальцы.

2.2. Средневековый космос

Феодализм есть и формация, и цивилизация. Феодальная цивилизация отличается от других цивилизаций по образу мышления, по способу восприятия таких важнейших аспектов бытия, как пространство, время, событие. Современный смысл этих понятий созвучен более всего, быть может, именно средневековым представлениям. Расширяющая Вселенная, в контексте нашей картины мира, ограничена.

Пространство неотделимо от времени и от события.

На протяжении всей истории можно выделить два представления о пространстве. Для Платона пространство – вместилище тел – непрерывное, неограниченное, трехмерное пространство само по себе. В таком пространстве отсутствует какое-либо различение точек. Для Аристотеля пространство – это отношения между телами, их взаимное расположение. Понятие расположения Аристотель связывает с представлениями о двух телах, одно из которых, «объемлющее», является необходимым условием для второго «объемлемого»:

«Тело, снаружи которого находится какое-либо другое объемлющее его тело, находится в некотором месте. Тело, у которого этого нет, – не находится».

Средневековая христианская идея существенно модифицировала понятие пространства, введя понятие места.

Тварный мир есть совокупность мест.

В процессе творения и одновременно с самим творимым творится его место в пространстве. Бог всё творит.

Бог – вне мирского пространства и вне времени. Созданный Богом мир – Земля, небо и все населяющие их существа – представляется Августину очень большим, но не безграничным. Он писал:

«Это "нечто”я представил себе огромным… и всюду ограниченным. Ты же, Господи, со всех сторон окружал и проникал его, оставаясь во всех отношениях бесконечным».

Само пространство неотделимо от времени. Данте, «последний поэт Средневековья», ясно выразил идею пространственно-временного континуума. Герои древности – библейской, античной и христианской – соседствуют в аду с современниками или непосредственными предшественниками поэта. И этому есть основание. Временная категория жизни tempus соседствует с божественной категорией вечности aeternitas. Гонорий Августодунский интерпретирует эти временные понятия следующим образом. Aevum – вечность, она существует «до мира, с миром и после мира» (Aevum est ante mundum, cum mundo, post mundum), она принадлежит одному лишь Богу, который не был, не будет, но всегда есть (non fuit, пес erit, sed semper est). «Земное же время – это тень вечности» (Tempus autem mundi est umbra aevi). Бог же превыше всех времен и пребывает вне времени в вечности, по сравнению с которой самое длительное время ничего не значит.

«Когда Бог создал время, Он сотворил его достаточно».

Таково средневековое отношение к длительности времени. Земное время и вечность не столько противостоят, сколько дополняют друг друга. Наряду с оппозицией «время – вечность» в средние века причудливым образом соседствовали мифические представления о времени как о повторяющемся цикле и христианские представления о неповторимом времени. Августин, например, отвергал цикличность времен. Его словами:

«Здравый разум разрывает вращающиеся круги [времени]».

Из Ветхого Завета средневековые теологи и философы выводили свое понимание времени. Если пространство есть совокупность мест, то время есть совокупность событий. По просьбе Иисуса Навина Бог остановил солнце, чтобы битва завершилась в тот же день. Таким образом, время неотделимо от события. Гонорий Августодунский пишет:

«Время – не что иное, как череда событий».

В такой трактовке уже не пространство и время первичны, но событие предшествует им. Августин говорит, что

«Святая Троица движима не пространством и временем, но Своими творениями во времени и пространстве».

В средневековых представлениях события, словно фантомы, пронизывают пространство и время. Протекшие века ничего не означали. Крестоносцы в конце XI века были убеждены, что карают не потомков палачей Спасителя, но самих этих палачей. Интуитивно средневековый человек чувствовал, что любая цепочка событий есть лишь субъективная трактовка, уловка, самообман. В многочисленных описаниях жития святых причинно-следственная связь событий, приведших человека к святости, отсутствует. Он либо внезапно перерождается, сразу и без подготовки переходя из одного состояния (греховности) в другое (святости), либо его святость дана заранее (человек уже родился святым) и постепенно только раскрывается. И отдельный человек, и Вселенная пребывают в данном состоянии, изменения внезапны и подчинены божественному Провидению. События, пространство и время оказываются «дискретными», «точечными», «скачущими».

Пространство представляется как кластер из разрозненных «мест», которые связывает, собственно, только человеческий взгляд. Перспектива и масштаб событий, в которых их рассматривает автор, всё время меняются; создается впечатление, что средневековые сюжеты передвигаются в пространстве скачками, как фигуры на шахматной доске. Ландшафт рыцарского романа – лишь место странствия рыцаря. Сад есть только место его любовного приключения или беседы, поле не более, чем место поединка и т. и. валенное описывается так, как если бы оно было видно вблизи. В живописи позднего Средневековья далекое изображается как уменьшенное близкое. Герои рыцарской поэзии не стареют. Ланселот, Персеваль, Гавэн и сам король Артур всегда остаются юными и мужественными, постоянно готовыми к подвигу. Общего времени нет, для каждого героя оно протекает по-разному. В «Повести о Граале» Кретьена де Труа пять лет в жизни Персеваля оказываются всего несколькими днями в жизни Гавэна. И это совсем не смущало ни автора, ни его читателей. Не смущало и то, что в романе одновременно действуют люди разных эпох. При таком ракурсе прошлое и будущее – лишь тени вечности. В поисках Грааля, который воплощает его будущее, Персеваль обретает свое собственное прошлое. Грааль – вот инвариант, объединяющее начало для событий, пространства и времени в артурианском цикле. Этот символический инвариант – источник жизни – полагалось найти, узнать и обозначить.

Обозначить – значить знать.

Такова формула средневековой мысли. В «Искусстве и красоте в средневековой эстетике» Умберто Эко заметил, что «символический космос Средневековья» уступил место естественнонаучному универсуму, который более на заключал в себе знаков. Но пришла пора, и средневековая формула «назвать – значить знать» снова становится актуальной и современной. Присвоение символа смыслу, прикрепление знака к вещи, явлению или контенту становится актуальным, ведь знаки и символы служат целям навигации, целям соблазна и целям выбора. Современное представление о пространстве-событии-времени созвучно средневековым представлениям. Однако, в отличие от средневековых представлений, современная интерпретация пространства-события-времени восходит не столько к христианскому мировоззрению, сколько к натуральной философии. Готфрид Лейбниц выводил пространство как феномен, вытекающий из существования других явлений. Его современник Исаак Ньютон относился к пространству как к бесконечно протяженной арене, на которой достаточно места для всех явлений. Ньютон декларировал:

«Абсолютное пространство, по самой природе своей и независимо от внешних факторов, всегда остается неизменным и неподвижным».

Это означало, что все физические явления происходят в трехмерном пространстве. Это протяженное пространство было нормировано тремя ортогональными декартовыми осями координат и осью времени. Индустриальный капитализм формировался в этих координатах. Сочетание гладких линий и прямых углов использовалось повсеместно. Кривые стены и неправильные углы – обычное дело в средневековые времена. Но в архитектуре индустриального периода они под запретом. Не удивительно, что трудовые процессы организуются по такой же линейной логике. Вместе с тем постепенно и повсеместно идет слияние пространства и процесса. Генри Форд организует конвейер согласно внутренней логике процесса производства, даже если при этом потребуется больше машин. Французский философ Анри Бергсон в «Творческой эволюции» пишет:

«Само основание – пространство и время – создается по мере бега, и бег как бы отмеряет его под собой… Рождающиеся таким образом пространство и время, как и само движение, уже неотделимы друг от друга».

Пространство сливается с процессом и теряет свою гладкость. Гладкая ткань пространства становится всё более рифленой. По мере проникновения в микромир на смену гладкому пространству приходит изрезанное и изломанное многомерное образование, причудливо изогнутое и компактно свернутое на разных масштабах. И социальная реальность становится всё более фрагментарной. При этом она покрывается сетевыми структурами. Сетевая идея становится доминирующим фоном нашего повседневного быта. И не только в пространстве Интернета. В новом сетевом мире весь ландшафт состоит из «складок и трещин». Нет ни прямых, ни прямоугольников, ни кругов. Есть замысловатый рельеф в процессе его перманентного рифления.

Расширение простора за счет рифления есть своего рода высвобождение места, пригодного для того или иного обитания. В складках и изгибах всему найдется место. Пространство, сколь угодно плотно насыщенное событиями, допускает просвет между ними. Просвет – не пустота. Просвет есть «допускание места». В этом Хайдеггер хорошо разобрался и пришел к выводу, что именно в просвете

«дает о себе знать, и вместе таится событие».

Для иллюстрации рифленого пространства фрактальная геометрия подходит лучше всего. Фракталам присущи изрезанность, шероховатость, пористость или раздробленность, причем «в одинаковой степени и в любом масштабе». Во фрактале нет и не должно быть ничего лишнего. Однако всему хватает места. Чем меньше пространства, тем больше места. Фрактал смещает фокус внимания от отношений формальных к отношениям между формой и функцией, структурой и процессом, ведь элементы фрактала никогда не отделены от его структуры, не отделены от процесса непрерывного дробления, к которому сводится функционирование фрактала. В известном смысле фрактал возвращает к тому, что предшествовало геометрии, к «протогеометрии», в которой фигуры еще не были отделены от процесса их построения: линия от своего становления. Уже были «округления», но не было круга, было «выравнивание», но не было прямой. Фрактал строится от точки – к точке. И это указывает на ключевое отличие между гладким и рифленым.

В гладком пространстве точки подчинены траектории, в рифленом пространстве у линий и траекторий есть тенденция подчиниться точкам: мы идем от одной точки к другой.

Сегодня математики определяют пространство как множество каких-либо объектов, которые называются его точками. Точками могут быть геометрические фигуры, функции, состояния физической системы. Отношения между точками определяют «геометрию пространства». И таких пространств появилось множество: векторное пространство, гильбертово пространство, функциональное пространство, топологическое пространство и прочие.

В современном понимании пространство может быть физическим или виртуальным. Физическое пространство представляет собой одиннадцатимерную матрицу, большинство измерений которой, согласно теории струн, компактно свернуты. Виртуальное пространство есть множество битов, отношения между которыми определяются конфигурацией вычислительной системы. Общим элементом физического и виртуального пространства можно считать событие. Будучи фиксированным как файл, любое событие становится точкой среди множества таких же событий. Событие может быть фактическим или фиктивным. В этом нет разницы. Гёте писал:

«Не всегда обязательно, чтобы истинное телесно воплотилось; достаточно уже, если его дух веет окрест и производит согласие, если оно как колокольный звон с важной дружественностью колышется в воздухе».

Мы создали виртуальное пространство «по образу и подобию». Виртуальная реальность не ограничена тремя измерениями. Она многомерна. Цифровые потоки оказываются чрезвычайно пластичны. Они легко сворачиваются и ко всему прилаживаются. По ним можно скользить, как по ленте Мёбиуса. В них внешнее и внутреннее, субъект и объект, прошлое и будущее легко меняются местами и больше не могут служить ориентирами. Свобода воли почти ничем не ограничена. Всё дозволено, хотя и не всё разрешено. В виртуальном пространстве любая утопия находит себе место.

Утопия буквально означает «место, которого нет». После появления книги Томаса Мора «Утопия» (1516 г.) само слово «утопия» стало означать логически обоснованный проект идеального общества и государства. Томазо Кампанелла продолжил эту традицию. В 1602 году был опубликован его проект идеального общества «Город Солнца». Спустя два столетия Карл Маркс сделал научно-философский анализ возможности построения идеального общества всеобщего труда и изобилия. Коммунистическая утопия Маркса и логична, и обоснованна. Она кажется реализуемой. И она такой является, но только в пределах виртуальной реальности. Сегодня утописты новой волны пророчат нам жизнь в глобальной деревне, живописуя «локальную глобализацию». Но мы уверены в том, что

глобальная деревня – это утопия, глобальные джунгли – это настоящая реальность.

Справедливости ради скажем, что у средневекового человека был свой вариант виртуальной реальности. Между мирским и божественным мирами располагался «Тот Свет». Он был не менее реальным, чем мир земной, более того – он был нетленным. Пространство того света изображается средневековыми авторами как рай и ад. Они максимально отстранены друг от друга. Рай – на небесах, а ад расположен в подземном царстве. Вместе с тем ад и рай оказываются в близком соседстве, так что муки обитателей преисподней усиливаются от созерцания райского света.

Естественные оппозиции «Ад – Рай», «Тварь – Бог», «Земля – Небо» воспринимались как отражения одного в другом. Идея отражения высшего в низшем, макрокосма в микрокосме пронизывает средневековое мировосприятие. Эта идея высшей симметрии находит свое символическое выражение в представлениях о небесных сферах. Вселенная в сознании средневековых людей – «луковица сфер».

О числе сфер можно было спорить: Бэда Достопочтенный, опираясь отчасти на древних, писал, что землю окружают семь сфер: воздух, эфир, олимп, огонь, звездная сфера, небо ангелов и небо Троицы. В XII в. Гонорий Августодунский различал три небесные сферы: телесную, или видимую, духовную, или ангельскую, и интеллектуальную, где избранные блаженные созерцают святую Троицу. Схоласты, ссылаясь на схему Аристотеля, насчитывали пятьдесят пять сфер, к которым они добавляли еще одну – сферу божественного перводвигателя. Как и в Средние века, современный человек окружен сферами. Это биосфера, техносфера, сферы семейных, кастовых и классовых отношений. И многие другие. Все эти сферы как бы встроены в ноосферу. В средневековом понимании миром и человеком управляет космическая музыка – «музыка сфер». Она символизирует гармонию целого и его частей. Музыка подчинена числу. Число есть символ. Изображая святого – покровителя монастыря или церкви, живописец рисовал храм в руках святого. Средневековый мастер, как и зритель, не видел здесь чистой условности, – изображение было сопричастно прототипу. Символ в какой-то мере воспринимал свойства символизируемого, и на символизируемое переносились свойства символа. В сознании средневековых людей изображение было внутренне едино с изображаемым, духовному приписывались материальные свойства, а часть могла представлять целое.

Осматривая современную реальность, легко заметить многочисленные внешние сходства с эпохой европейского феодализма. На наших глазах в глобальном цифровом облаке формируется новый социальный формат реальности, и он поразительно напоминает средневековый феодализм.

В Интернете, как и в средневековой общине, – всё на виду.

Обыватели и даже подростки вынуждены заботиться о своих высказываниях в Интернете так же тщательно, как это привыкли делать публичные политики. Любой проступок оставляет пожизненное пятно во Всемирной паутине. К 2005 году оформилась концепция облачных технологий. Вкратце ее суть в следующем. Большие вычислительные ресурсы могут быть доступны удаленным пользователям через Интернет.

Между пользователем и компьютерным ресурсом построена «зеркальная стена».

Обращаясь к облачному ресурсу, пользователь воспринимает этот ресурс как свой собственный компьютер. Но люди по ту сторону «зеркальной стены» могут наблюдать за пользователями, даже не подозревающими, что за ними наблюдают. Мониторинг пользователя, организация контекстной рекламы и манипуляция пользователем, обеспечивает владельцам сетевых ресурсов растущие день ото дня доходы. К некоторым владельцам вычислительных облаков относятся Google, Microsoft, IBM, Total и различные государственные агентства. Их усилиями виртуальное пространство современного человека лишено конфиденциальности. Частная жизнь человека становится общедоступной, как это уже было в средневековой общине.

Современный человек обнаруживает себя всё крепче привязанным к определенному месту при том, что никто не ограничивает свободу перемещений. Вход в облачный ресурс уже сегодня локализован. Без доступа к облачным ресурсам, как и без доступа к банковскому счету, человек не может активно существовать. И уже сегодня стропы контроля затягиваются всё туже. Открытие банковских счетов уже по большей части привязано к месту уплаты налогов. Ужесточить условия доступа к облачным ресурсам – дело времени и дело техники.

В Средние века творческие люди перемещались относительно свободно по всей Европе. Их труд оплачивался весьма скромно. Те, кому посчастливилось, находили знатного и богатого патрона. Патронаж – это средневековая форма отношений, которая дала нам Баха и Микеланджело. Сегодня, как и тогда, креативные люди формируют слой «вольных художников» – фрилансеров (от англ, freelancer). Термин «фрилансер» ввел Вальтер Скотт в романе «Айвенго» для описания «средневекового наемного воина». Фрилансер, находясь вне штата какой-либо компании, может выполнять заказы разных клиентов. Он может работать через Интернет on-line. Но даже в условиях свободной интернет-коммерции креативные люди всё реже торгуют сами по себе, всё чаще они обменивают свободу на гарантированные доход и защиту.

Фрилансер, как и свободный ремесленник, отдает себя под патронаж лорда.

Мы постепенно, но верно втягиваемся в новую формацию и в новую цивилизацию. Она во многом будет напоминать феодальную цивилизацию, но о повторе и речи быть не может. Неофеодализм – это не феодализм средневековой Европы, но новый мировой порядок, созвучный феодализму.

2.3. Символический универсум

Эпоха XII–XIII вв. обладает чарующим воздействием на воображение. Бесчисленные мифы и легенды, полные исторических подробностей, словно по взмаху, зазвучали из всех земель. Забытая технология совмещения истории с мифом возродилась загадочно, спонтанно, вдохновенно. Сказания бриттов и лэ о Мерлине, короле Артуре и Круглом столе, пришедшие через уста кормилиц и жонглеров, покорили Францию, потом Европу. И явились сказители: Уэйс, что из Джерси, Мария Французская, Тома и Беруль, Кретьен де Труа, Роббер де Борон и прочие. Они искусно плетут паутину артурианских романов о поиске Грааля на основе реальных событий и персонажей, взятых большей частью из V столетия от Рождества Христова, в самом начале эпохи Меровингов, во времена крещения Хлодвига. «Книга о Граале» – это не что иное, как Книга Блэза. В ней происходит то, что Блэз услышал от Мерлина и написал в книге, где написано, что Блэз услышал от Мерлина и написал в книге… И книгу эту чувствуют и понимают, кладут на пергамент, и она – чистый симулякр – обретает ракурс некоего оригинала. Она сама по себе – дар, который граф Филипп Фландрский преподнес Кретьену де Труа, и тот поведал об этом в прологе.

Сквозь леса символов, населенные единорогами, василисками, грифонами, путешествуют странствующие рыцари. В сказочном Логрском королевстве легко заблудиться. Передвижения рыцарей, как и топография королевства, следуют странным законам деформаций. На неразличимых тропинках взаимозаменяемых мест, меж замков, что названы, но никак не расположены, маршруты рыцарей пересекаются и совпадают причудливым образом; и каждый рыцарь движется, сокрытый латами. Друзья не узнают друзей и с ними бьются, они меняются доспехами, их считают убитыми и принимают за других.

В этих путешествиях проверяется рыцарский характер и проявляется рыцарская этика поведения. Когда рыцарь погибает, в легендах и сагах сохранялось его имя – символический знак. Символ – это, прежде всего, сократительный знак. Символ возникает для идентификации и персонализации, он уникален, неповторим, обмену не подлежит. Однако, едва оформившись, символ утрачивает свою исходную персонификацию. Новые рыцари принимают или присваивают имя-знак и тем самым клонируют его без ограничения. Их мирские поступки могут не только дополнять, но даже полностью изменять смысл символического имени.

Символы изменяют своему значению легко и пластично. В конце концов, пройдя через многие руки, символическая функция имени-знака стирается. Знаки теперь могут цепляться за первую попавшуюся связь с любым предметом, с любым замыслом, с любой мыслью, производя новые образы, метафоры и аллегории. Этот дайджест сам по себе теряет смысл, становится пустой забавой.

Но тут, вдруг, происходит нечто странное. Сама собой формируется иерархия знаков. И это указывает на присутствие некоторого организующего начала, которое вне знаков и вне правил их обмена. Это организующее начало – вне предметного и вне динамического планов реальности. Оно – в символическом плане. Гавейн непревзойден, но он равен Ивейну. Иное дело король Артур. Он всегда над игрой, подобен Богу. Он возводит в рыцарское достоинство, но рыцарству никак не принадлежит, он не состязается на турнирах, он щедр, доброжелателен, бездеятелен. И он присутствует в каждом рыцарском действии. Артур – не просто знак, но единственный, всё соединяющий символ. В одном ряду с ним чаша Грааля и Остров Авалон. Они всегда вместе. Остров Авалон – то место, где предположительно похоронены (сохранены) король Артур и чаша Грааля.

Эпоха Высокого Средневековья была пропитана культом символов. Символическое толкование всему находило смысл. Так, из поучений преподобного отца аввы Дорофея мы узнаем назидательное значение монашеских одежд: куколь, подобно детскому чепчику, выражает незлобливость и незлопамятность инока, пояс – готовность к подвигу, а также умерщвление плоти, коль скоро он изготовлен из шкуры мертвого животного. А вот шарф на шее византийского эпарха символизирует длинный ряд его трудов, белый конь – возвышенность и добродетель, желтые сапоги – светозарный путь. Всякой детали находилась своя правдивая и точная интерпретация.

Феодализм – мир жестов и символов.

Каждая вещь со своими разнообразными свойствами может быть символом множества других вещей, и одно и то же свойство может обозначать различные вещи. Это связное восприятие создает образ мира, пестрый и строгий в своем единстве и внутренней обусловленности благодаря тому, что символ многослоен.

Средневековое мышление воспринимает абстрактные понятия столь же осязаемо и конкретно, как чувственно постигаемые вещи. К примеру, если существуют теплые дни, теплые руки или теплые камни, то есть и собственно теплота – самая теплая вещь на свете. Возьмем для примера фразу из артурианского цикла:

«Алые и белые розы цветут в окружении шипов».

Эта фраза имеет строгий символический смысл:

«Девы и мученики сияют красою в окружении своих преследователей».

Символ создается в процессе селекции признаков. Красота, нежность, чистота, кровавая зрелость роз те же, что и у дев и мучеников. Красота, нежность, белизна, будучи качествами различными, все-таки друг с другом ассоциированы: всё прекрасное, или нежное, или белое должно быть взаимосвязано. В символическом мышлении каждая вещь со своими разнообразными свойствами может быть символом множества других вещей, и даже одно и то же свойство может обозначать различные вещи; символы же, которыми наделяются вещи более высокого ранга, просто неисчислимы. Такое символическое восприятие полифонично.

И эта полифония есть отражение окружающей нас реальности. Когда появилась «Википедия», ее редакторы почти сразу столкнулись с тем, что у многих названий есть различные значения. Таких примеров сотни тысяч и даже больше. Например, при поиске по слову «Вавилон» можно обнаружить собственно древний город Вавилон, легендарную Вавилонскую башню, одноименную иракскую газету, фильм, остров в Австралии, две разные горы в Канаде. И это не всё. Пути неоднозначности разветвляются. Например, «Вавилонская башня» – это и история из Ветхого Завета, и полотно Брейгеля, и гравюра Эшера. Это и игра, и песня, и книга. Оказывается, вокруг нас множество «Вавилонских башен». Мы всё чаще сталкиваемся с параллельной множественностью смыслов.

В Интернете текст распадается на фразы, фразы – на слова, слова – на знаки. Знак, вовлекаясь в систему знаков, становится символом. Возьмите для примера приставку «ЭКО». Это сочетание букв воспринимается сознанием, как указательный знак на нечто экономичное или экологичное. Обе ассоциации способствуют продвижению товара на современном глобальном рынке. Символическая логика языка позволяет легко и свободно совмещать совершенно разные ассоциации в одном и том же знаке.

Подобное нелинейное мышление для средневекового сознания было вполне естественным. Господь может одновременно иметь в виду многое, но человеку присуще линейное восприятие. Потому он принужден «переключаться» с одного линейного восприятия на другое. Присматриваясь к одному и тому же с разных ракурсов, человек может ухватить отдельные грани единой мысли Создателя. Никому из смертных не дано знать, какими глазами смотрит на мир Всевышний. Обычным толчком к «переключению» внимания служили «темные места» библейского текста. Сталкиваясь с ними, привычное восприятие давало сбой и пробуждало вопрос о смысле, который Творец вкладывал в текст, имеющий разные смыслы. И средневековое сознание находилось в напряженном молчаливом осмыслении Писания:

«чтобы многоразлично понимать то, что мы неясно вычитываем в одном выражении».

Сосредоточенное молчание предваряет деятельное слово. В молчании происходит концентрация слова. Если не все из смертных, то христианские светочи непосредственно ощущали, что, собрав воедино мысль, чувство и вложив их в свое высказывание, они были способны влиять на положение дел в обществе и даже в природе. Явить Слово ко времени – великое дело. Слово способно врачевать. Словом можно изменить мир. Сам Христос обещал Своим ученикам, что словом они смогут сдвинуть горы. Афанасий Великий призывал:

«Всё совершать только словом».

Для всего Дальнего Востока с конца XVII века великой православной святыней является чудотворная Албазинская икона Божией Матери, именуемая

«Слово плоть быстъ».

Само символическое название иконы стало отражением евангельского повествования от Иоанна (Иоанн. 1; 1, 14):

«И Слово стало плотию…»

И Климент Римский на заре христианской эры утверждал:

«Словом владычества Своего Он всё создал, словом же может и разрушить его».

Магическую силу деятельного слова средневековое восприятие ставило в ранг высшего христианского принципа. Люди той эпохи молились, заклинали, давали клятвы и обеты с верой в действенную силу слова. Эта вера угасла в последующие эпохи. И эта вера возрождается сегодня. В современной лингвистике появился новый термин – «перформатив». Перформатив – это высказывание, эквивалентное действию или поступку. Средневековому сознанию привычен своего рода «суперперформатизм». События совершались духовным усилием. Слово имеет магическую силу, когда ему сопутствует вера. Прежде всего, вера тому, кто произнес Слово.

С появлением Интернета появился контент. Слова, фразы, высказывания, попадая в Интернет, превращаются в анонимные биты. За такую информацию уже никто не отвечает. В виртуальном пространстве можно выразить всё, что угодно, без всяких последствий для себя. Там, где нет персональной ответственности, нет и доверия. Отсутствие доверия убивает «перформативность». Но без этого дара («словом мир изменять») существование человека невозможно. Этим объясняется популярность блогеров – тех, кто берет персональную ответственность за контент. Так, в самую сердцевину рационального обмена информацией проникает персонифицированное чувственное начало.

2.4. Чувственное основание символа

Эмоциональное восприятия жизни – вот отличительная особенность Средневековья от других эпох. Нидерландский историк культуры Йохан Хёйзинга пишет («Осень Средневековья»):

«Когда мир был на пять веков моложе, все жизненные происшествия облекались в формы, очерченные куда более резко, чем в наше время. Страдание и радость, злосчастье и удача различались гораздо более ощутимо; человеческие переживания сохраняли ту степень полноты и непосредственности, с которыми и поныне воспринимает горе и радость душа ребенка… Как правило, нам трудно представить чрезвычайную душевную возбудимость человека Средневековья, его безудержность и необузданность… Издевательская безжалостность по отношению к обездоленным и калекам соседствует с трогательной сердечностью к убогим, больным, безумным, которое, наряду с жестокостью, так хорошо знакомо нам по русской литературе. Удовольствие, которое люди испытывают при виде казни, по крайней мере, понятно и не в малой степени даже оправдано их стремлением к удовлетворению чувства справедливости… Этот дух, пылкий и грубый, твердый и одновременно слезообильный, постоянно колеблющийся между мрачным отвержением мира – и наслаждением его пестротой и красотами, не мог бы существовать вне системы жизненного уклада, обусловленного строжайшими формами».

Яростную атмосферу Средневековья умиротворяло христианское созерцательное отношение к жизни. В Средние

«события в жизни становились неким прекрасным спектаклем, где при искусственном освещении разыгрывались патетические сцены страдания или счастья».

Эта театральная атмосфера была насыщена символами. Символ служил сократительным знаком как для рационального, так и для чувственного восприятия. При этом чувственная составляющая обеспечивала высокую проникающую способность символа. Проникая в сознание, символ подключал его ко всей структуре символических связей и отношений. Встроенные в символ, рациональные интерпретации вещей и явлений входят в сознание естественно, как это происходит со всяким чувственным восприятием.

Средневековый символизм выявил высокую притягательную способность любовного соблазна. Любовный соблазн сам по себе во все времена осуществляется по большей части естественно, интуитивно, инстинктивно, и это указывает на его глубинные корни. Наши планеты притягиваются к Солнцу по «закону природы», наши тела притягивают нас друг к другу по законам секса, наши желания формируются по законам соблазна. Смесь чувственного и рационального делает соблазн приворотным зельем, «любовным напитком». Символ этот, повторенный многократно, фиксирует средневековая легенда о Тристане и Изольде. Легенда эта восхитительна. Вот она.

Когда Тристан собрался в путь, король вручил ему Изольду и с нею множество девушек из ее свиты, чтобы она не скучала. И знайте, что, покидая Ирландию, Изольда взяла с собой столько нарядов и драгоценностей, что по ним всякому было видно, сколь знатного она рода. И король с королевой плакали при расставании. Королева призывает проверенных слуг Гувернала и Бранжьену и велит им взять серебряный сосуд с волшебным питьем, что был приготовлен ее собственными руками. Питье это предназначено испить только королю Марку и Изольде, когда они возлягут вместе в первую брачную ночь. Остаток надлежит выплеснуть. Питье это именуется любовным напитком: как только изопьет его король Марк, а вслед за ним и Изольда, полюбят они друг столь дивной любовью и никто не сможет их разлучить. И Бранжьена с Гуверналом клянутся, что исполнят наказ королевы. Пришло время отплытия; Тристан и его сотоварищи вышли в море и с великой радостью пустились в путь.

Три дня дул попутный ветер, а на четвертый Тристан играл в шахматы с Изольдой, и стояла в ту пору столь нестерпимая жара, что захотел он пить и попросил вина. Гувернал с Бранжьеной пошли за вином, и попался им на глаза кувшин с любовным напитком, что стоял среди других серебряных сосудов. И взяли они его по ошибке и оплошности. И Бранжьена подала Гуверналу золотую чашу, а он налил в нее питья, что было похоже на прозрачное вино. Оно и в самом деле было вином, но было к нему подмешано колдовское зелье. И Тристан осушил полную чашу и приказал, чтобы налили этого вина Изольде. Ей подали чашу, и она выпила. Так ступили они на путь, с которого не сойти им вовеки. Каким добрым и сладостным показался им этот напиток! Но никогда еще сладость не была куплена такой ценой. Сердца их дрогнули и забились по-иному. Ибо не успели они осушить чашу, как взглянули друг на друга и остолбенели и забыли о том, что делали раньше.

Тристан думает об Изольде, Изольда – о Тристане, и не вспоминают они о короле Марке. Ибо Тристан не помышляет ни о чем, кроме любви к Изольде, а Изольда не думает ни о чем, кроме любви к Тристану. И сердца их бьются в лад, и так будут биться до конца их дней. Тристан любит Изольду, и ей это в радость, ибо кому, как не этому прекраснейшему из рыцарей, могла она подарить свою любовь? Изольда любит Тристана, и ему это в радость, ибо кому, как не этой прекраснейшей из девушек, мог он отдать свое сердце? Он пригож, она прекрасна. Он благороден, она знатного рода: они под стать друг другу по красоте и благородству. Пусть король Марк поищет себе другую невесту, ибо Изольду влечет к Тристану, а Тристана – к Изольде.

И так долго не сводят они глаз друг с друга, что каждому становятся ясны помыслы другого. Тристан знает, что Изольда любит его всем сердцем, Изольда знает, что она по душе Тристану. Он не помнит себя от радости, и она тоже. И говорит он себе, что не бывало еще рыцаря счастливей его, ибо он любим самой прекрасной девушкой на свете. Смотрит Тристан на Изольду и всё сильней влюбляется в нее, так что не хочет ничего, кроме Изольды, а Изольда – ничего, кроме Тристана.

И Тристан открывает ей свое сердце и говорит, что любит ее, как никого на свете. И она отвечает ему тем же. Что вам здесь сказать? Видит Тристан, что Изольда готова исполнить его волю. Они наедине друг с другом, и нет им ни в чем ни помехи, ни препятствия. И делает он с ней всё, что хочет, и лишает ее звания девственницы. Таким образом, как я вам рассказываю, влюбился Тристан в Изольду, да так сильно, что уже больше никогда не разлучался с ней и не любил и не знал других женщин. М из-за того напитка, что он выпил, пришлось ему вынести столько мук и тягот, сколько не выпадало на долю ни одного влюбленного рыцаря…

Любовный напиток исключает протяженность и длительность процесса соблазна, моментально завершая его согласием обоих сторон и лишением невинности. Взаимное влечение есть новая связь, установление которой сразу преобразует весь окружающий мир. События теперь не станут идти так, как шли бы в отсутствие этой связи. В этом смысле соблазнение преображает мир. Петля соблазна формируется из чувственного импульса. Однако, появившись, она включает целый регистр рациональных смыслов в восприятии новой реальности.

Божественные вещи символизируются весьма неожиданными образами, такими, как образ льва, медведицы, пантеры. Причудливость символа делает его осязаемым и привлекает к нему внимание.

Захват внимание – вот тот принцип продвижения идей в массы, который в Средние века был усвоен в совершенстве.

Средневековое мышление постоянно тренируется постигать отношение соответствия между различными явлениями. Усилия по истолкованию соответствий доставляют средневековому человеку эстетическое наслаждение. Чтобы захватить внимание и доставить возможность создать свое толкование, средневековый текст всегда говорит нечто отличное от того, что может показаться на первый взгляд. Формула средневекового «бестселлера» —

говорить одно, а показывать другое – Aliud dicitur, aliud demonstratur (лат).

Средневековый символизм представлял собой нечто вроде «умственного короткого замыкания». Причина легко оказывалась следствием. Символ, указывавший на трансцендентную реальность, сам становился реальностью. Хёйзинга пишет («Осень Средневековья»):

«Как только Богу придан был представимый образ, всё\ что от Него исходило и обретало в Нем смысл, должно было также сгуститься, кристаллизоваться в сформулированных идеях».

Всякий исторический или литературный эпизод тяготел к кристаллизации в притчу, всяческое высказывание стремилось к сентенции. И появились девизы. Это уже не кристаллизация мудрости, но кратко и точно сформулированное кредо – личное правило. Эмоциональную скупость кредо компенсирует обрамляющая его эмблема. Они вместе – девиз и эмблема, – стянутые петлей взаимного влияния, представляют собой символ. Трансформация эмблем в результате династических браков – обычное дело, но не простое. Эмблема должна быть лаконична настолько, чтобы, будучи выражена на всех языках, она все же оставалась невыразимой, а девиз должен быть конкретен в той степени, которая позволяет ему оставаться двойственным и недостижимым.

При таких требованиях аллегорическое изображение заводит фантазию в тупик: эмблема ограничивается смыслами девиза, а девиз – образами эмблемы. Решение было найдено путем установления формальных правил геральдики. Теперь геральдический символ обрёл структуру, состоящую из ядра (кредо), периферии (эмблема) и геральдических канонов (формальных процедур). Формализм, как жесткий рациональный принцип, утвердил себя во всех аспектах средневековой деятельности.

Из чувственного средневекового восприятия возникает благородный и величественный образ мира, который представляется единой огромной символической системой.

Ощущение вибрирующей сопричастности, проникновения, слаженности при взгляде на мир возникает вдруг при самых обычных обстоятельствах. Это подобно разнице между тем, как смотришь на кого-либо – беспристрастно или со страстью во взгляде. В такие моменты даже самые обычные вещи исполняются смыслом. Для средневекового сознания любая вещь была бы бессмыслицей, если бы значение ее исчерпывалось функцией и ее внешней формой. Символическое восприятие ведет от отдельных импульсивных и чувственных решений к постоянным жизненным убеждениям. И эти убеждения складываются в связную рациональную символическую систему.

Средневековые христиане умели трезво и расчетливо осматривать земное в констексте небесного, чудесного и магического. Самые разные диковины – mirabilia – возбуждали интерес и служили неким основанием для удержания расчета и фантазии в связном, дееспособном состоянии.

2.5. Рациональное основание символизма

Средневековое воображение стремилось рассмотреть порядок и строй за яростным бурлением средневековой жизни. Окружающие вещи не вызывали доверия – они случайны, они быстротечны, – и они вовсе не таковы, какими кажутся. Незыблемость, порядок и гармония – вот та модальность на которой Господь Бог собеседует с человеком.

Из потребности в таком диалоге с Богом появилась схоластика. Слово «схоласт» происходит от латинского scholasticus – ритор, учитель красноречия, студент. По какой-то причине образованные горожане или духовные лица посвящали большую часть своей жизни написанию ученых книг и продвижению своих идей. Они были движимы внутренней потребностью в ясных и определенных представлениях. Эти представления формируются из авторитетных источников (auctoritates): в первую очередь – из канонических книг Библии, представлявших аргументы «надежные и неопровержимые» (proprie et ex necessitate), затем – из учений отцов Церкви, представлявших аргументы «надежные», но лишь «вероятные», а также из трудов «философов», представлявших аргументы «не вполне надежные» (extranea) и по этой причине не более чем вероятные.

Из Аристотеля схоласты заимствовали рациональную классификацию по сущностям, в отличие от естественной эмоциональной классификации по свойствам. Объясняя ребенку, что за зверь тигр, родители могут сказать, что это четвероногое существо, похожее на большую полосатую кошку. Они могут сказать, что тигр по имени Шерхан был врагом Маугли в «Книге джунглей» Киплинга. Они также могут сказать, что существуют различия между сибирским, бенгальским или малайским тиграми. Они могут рассказать, что гладиаторы сражались с голодными тиграми на арене Колизея. Всё это будут определения по случайно подобранным свойствам или ассоциациям – по акциденциям, как говорят философы. Аристотель выделял из случайно отмеченных свойств только те, которые были существенны, и на их основании классифицировал предметы и явления.

Греки придумали «категории» для классификации животных, насекомых и рыб.

Благодаря этому подходу появилось дерево наподобие генеалогического – упорядоченная система классов и подклассов, в которой по своим местам распределены частные факты и категории – иерархически строго и точно. Этот принцип поступенчатого дробления действовал по нарастающей в любом деле. В эпоху раннего Средневековья книги начали разделять на нумерованные главы, а с XIII века солидные трактаты стали оформляться по общему плану (secundum ordinem disciplinae), с тем, чтобы шаг за шагом вести читателя от одного суждения к другому и постоянно информировать его о ходе развития этого логического процесса. Целое разделяется на части (partes), которые могли подразделяться на более мелкие partes, те – на еще более мелкие membra (части), quaestiones (вопросы) или distinctiones (разделы), а эти – уже на articuli (пункты). В пределах articuli рассуждение ведется в соответствии с диалектической схемой, предполагающей последующее подразделение, причем почти каждое понятие распадается на два и более смысла в соответствии с его изменяющимся соотношением с другими понятиями. Данте в «Новой жизни» (Vita Nuova) усердно разлагает текст каждого сонета и каждой канцоны (canzone) на «части» и «части частей».

Тот же принцип – в архитектуре. Опоры теперь разделяют и подразделяют на основные столбы, большие колонны, малые колонны и совсем маленькие колонки; узорные переплеты окон, трифории и декоративные аркады – на первичные, вторичные и третьестепенные тяги и профили, а нервюры и арки – по типам лепных украшений. При этом все части, находящиеся на одном «логическом уровне», осмыслялись теперь как элементы одного класса. Американский историк и теоретик искусства Эрвин Панофский пишет («Перспектива как ’’символическая форма”»):

«В Средние века от богатого разнообразия в очертаниях балдахинов, в орнаментовке цоколей, архивольтов, в форме столбов и капителей стали отказываться в пользу стандартных типов, допускающих лишь незначительные отклонения, подобные тем, что встречаются в природе среди особей одной породы».

Основой средневекового рационализма стал принцип подобия. Его в наиболее общем виде сформулировал Фома Аквинский (Sum&Theol., 1,16, 1):

«Никто не станет сомневаться в том, что предметы гораздо охотней познаешь, если они представлены в подобиях… Вещи истинны в той мере, в какой они обретают подобие тех образов, которые суть в Божественном уме».

Григорий Богослов учил, что человек есть

«как бы некий второй мир, великий в малом».

Прочитывая мироздание как единый символ, средневековый человек, словами Максима Исповедника, сводит

«в себе воедино то, что по природе удалено на большое расстояние».

Человек отражает в себе Космос, Человек вмещает в своей душе всё небесное Царство. И потому всякий, стремящийся познать Бога, должен, прежде всего, углубиться внутрь самого себя.

В средневековой Европе ходило множество трактатов на латинском языке, приписываемых Гермесу Трисмегисту. Он – и маг, и философ, и пророк. Он, Гермес, посланец богов, оставил «Изумрудную скрижаль», состоящую из тринадцати заповедей. Заповеди выгравированы на изумрудной пластине, найденной Аполлонием Тианским в первом столетии нашей эры. Как бы то ни было, текст появился на заре христианской эпохи и чудесным образом оказался в ладу с христианской доктриной и с произведениями платоников. В первой заповеди «Изумрудной скрижали» сказано:

«Это верно, без обмана, истинно и справедливо. То, что внизу, как то, что вверху, пребывают в соответствии, чтобы совершать чудеса каждой единственной вещи».

Согласно Евангелию от Матфея, когда ученики приступили к Иисусу и спрашивали, что больше в Царстве Небесном, Иисус, призвав дитя, поставил его посреди них и сказал:

«Истинно говорю Вам, кто умалится, как это дитя, тот и больше в Царстве Небесном». (Мф. 18:3; 18:4)

И еще сказал Иисус:

«Истинно говорю вам, что вы свяжете на земле, то будет связано на небе; и что разрешите на земле, то будет разрешено на небе». (Мф. 18:18)

Это великое указание, которое в Средние века было понято и прочувствовано в полной мере. В средневековом мире Бог творит природу. Человек создан «по образу и подобию» Бога. В определенных духовных условиях человеку, Богом сотворенному, самому позволено природой повелевать. Иоанн Златоуст говорил:

«Бог не только положил на природе стихий знак их несовершенства, но и соизволил рабам своим – человекам повелевать. И вот Иисус Навин говорит: да станет солнце прямо Гавеону, и луна прямо дебри Елон… И Моисей повелевал воздуху, и морю, и земле, и камням…»

Процесс творения как бы замыкается на самом себе. Творение происходит из творения. Согласно средневековой доктрине о «преобразовании» (богословской типологии) многие события, описанные в «Ветхом Завете», являются символическими прообразами фактов новозаветной истории, а те, в свою очередь, могут пророчествовать грядущие события. По определению Василия Великого («О Святом Духе к св. Амфилохию, епископу Иконийскому»):

«Преобразование есть выражение ожидаемого уподобления, которым знаменательно предсказуется будущее».

В соответствие с типологической доктриной Иисус Навин, один из великих вождей древних евреев, служил прообразом Иисуса Христа. Совпадение их имен указывает на сходство их миссий: если первый ввел избранный народ в обетованную землю, то Господь вводит новый Израиль в Царство Небесное. Евсевий Памфила писал:

«Моисей по внушению духа Божия, предвидя имя Иисуса, счел Навина достойным особого отличия… Иисус, сын Наве, был образом Спасителя нашего».

Принцип подобия и доктрину о «преобразовании» дополняет принцип бережливости, получивший название «бритвы Оккама». Его сформулировал монах-францисканец, родом из деревушки Ockham, что в графстве Суррей, Англия. Кратко этот принцип гласит:

«Не должно множить сущее без необходимости».

Однако одним из важнейших схоласты считали принцип триединства. Триединство – древний концепт. Средневековые философы заимствовали его от греков. В свою очередь, греки заимствовали его у древних жрецов и магов. Индуистские боги – Брахма, Вишну и Шива – существуют в триединстве – тримурти (санскр. , «три лика»).

Тримурти – «три лико»

На основе первого христианского догмата о Троице схоласты сознательно стремятся свести всякую тему к тринитарной форме. И не случайно к любой интерпретации схоласты предъявляют три требования: завершенность, четкая логическая структура и ясность изложения предмета. К этим основным требованиям Фома Аквинский добавлял ряд приемов: сжатость речи, параллелизм частей (parallelismus membrorum) и рифму слога. Он писал:

«Чувствам приятны вещи в должной степени со-размерные – как нечто себе подобное, ибо и чувство есть своего рода разум, как и всякая познавательная способность».

Простота изложения, воздействие на чувства и легкость запоминания оттачивались в нескончаемых диспутах, которые схоласты вели по всей Западной Европе. Цель диспута – «финальное определение» – убедительный вывод. Получить логический точный и чувственно ощутимый вывод следовало путем выдвижения аргументов и контраргументов – sic et non – «за и против». Роджер Бэкон, трезво проанализировав различные истоки этого метода, свел его к трем следующим компонентам:

«разделение на множество частей, как у диалектиков; ритмические созвучия, как у грамматиков; принудительное согласование, как у юристов».

Всё это отнюдь не означает, что схоласты мыслили более упорядоченно и логично, чем Платон и Аристотель, но это означает, что, в отличие от Платона и Аристотеля, они чувствовали себя обязанными сделать ход своей мысли доступным и понятным. Важен был сам процесс «разъяснения ради разъяснения». Не открытие, но интерпретация является целью средневековой мысли. Результатом этого процесса популяризации идей становится Manifestatio – проявление идеи в доступной форме.

Нельзя не заметить, что в Средние века во всех стратах общественной жизни доминирует универсализм. И среди книг есть одна – та, которая вмещает все знания, настоящие и будущие, – книга, созданная коллективным сознанием, – Библия. В ней нет ничего сокрытого, всё явлено и всё имеет право на новые и новые интерпретации. На свете есть много уникальных вещей. Но схоласты без устали сводят их в бесконечные древовидные классификации наподобие генеалогического дерева – упорядоченные системы классов и подклассов, а средневековые философы стремятся свести многообразия к универсалиям.

Универсалии есть символические линии, общие многим вещам.

Последователи Платона считали, что общее есть идея. Идеи существуют до вещей (ante res) и вне их. Номиналисты полагали, что общее существует после вещей (post res). Их кредо: «Назвать – значит узнать». Последователи Аристотеля считали, что общее существует лишь в вещах (in rebus), но не вне вещей. Фома Аквинский признает все три рода универсалии: ante res (до вещей) – поскольку они суть мысли Бога, in rebus (в вещах) – поскольку они составляют общую сущность вещей, и post res (после вещей) – поскольку ум человека извлекает их из предметов и образовывает понятия.

Теологи с беспокойством размышляли над тем, не ведет ли признание извечной умопостигаемой структуры творения к отрицанию безграничной творческой мощи Бога.

И на этот вопрос отвечали различно. Согласно Дунсу Скоту, воля Божья свободна лишь в выборе возможностей (Идей), предсуществующих независимо от воли в Божественном мышлении. Согласно Уильяму Оккама, воля Бога не ограничена ничем. Правда, Богу присуща «интеллектуальная интуиция идей» и потому всё, что делает Бог, существует в гармонии между собой и со всем миром.

В XV веке несчетные диспуты на тему универсалий зашли в тупик. Никола д Отрекур подвел итог:

«Нельзя утверждать, что какая-то вещь является причиной другой; мы не можем обнаружить иерархии степеней бытия; не существует вещей более или менее совершенных относительно других; суждения об иерархиях выражают лишь наши личные предпочтения. Нет никакой возможности проповедовать органичность, гармоническую взаимозависимость вещей, соответствие предназначению, пропорциональный порядок, причинную зависимость совершенства вторичного (perfectio secunda) от совершенства первичного (perfectio prima) или же возможность усовершенствования одного через другое».

Универсализм элитарной прослойки образованных и квалифицированных людей мог сохраниться в Европе лишь при условии экономического застоя и интеллектуальной стагнации. Успешное экономическое развитие европейского общества стимулировало отход от универсализма. Экономический и культурный рост способствовали рифлению Европы и подрывали элитарный универсализм. Рифление проявлялось в образовании новых региональных центров, которые усиливали динамизм и ускоряли развитие феодальной цивилизации за счет интенсивной конкуренции, вынуждающей жертвовать традицией в пользу рациональности и изобретательности.

Уникальность стала универсальным качеством реальности.

Рациональные древовидные классификации, линейные, сухие и мертвые, всё меньше соответствовали средневековому восприятию «цветущей сложности Бытия». В эпоху Высокого Средневековья осознание скудости древовидных классификаций побудило к поиску альтернатив. И средневековый символизм открыл новый тип классификаций.

Сегодня мы бы поставили его в один ряд с сетевыми классификациями. Суть его в том, что каждый образ со всеми своими свойствами может быть символом множества других образов и каждое свойство может обозначать различные вещи.

Эммануэле Тезауро в трактате «Подзорная труба Аристотеля» (1665) описывает «подлинно секретный, чудодейственный метод». Тезауро предлагает модель метафоры как способа раскрытия неприметных связей между известными явлениями. Суть метода – в умении уловить аналогии и сходства, которые остались бы незамеченными, если бы каждый предмет оставался в той категории, куда попал при классификации. Этот метод иллюстрирует Джузеппе Арчимбольдо. Он берет элементы возможного списка (все существующие фрукты и овощи, или же все плоды) и облекает их в форму, но не ту, которой ждут. При таком подходе, помимо линий «вид – род», моделью классификации выступает уже не древо, но нечто, весьма напоминающее ризому Делёза и Гваттари или фрактал.

Случайность теперь – это не просто досадная ошибка или результат неосведомленности. Регулярная случайность – это одно из самых рациональных качеств реальности. В XV веке итальянский поэт Доменико Буркьелло (Domenico di Giovanni) прославился «насмешливыми» сонетами «alia burchia». Название указывает на французскую традицию «лодочных» стихов («burchia» означает «суденышко», «лодка»), т. е. буквально слова, «набросанные как попало», как товар на речных судах.

Кортино-перевертыш Джузеппе Арчимбольдо

В этих сонетах поэт «собирает» воедино самые разные предметы, расположенные произвольно и соединенные между собой в тексте при помощи «правильных» синтаксических связей. Предметы описания у поэта являются фрагментами расчлененной реальности, перечисленные совершенно произвольно, лишенные их естественного контекста – в беспорядке. «Иль буркьелло» – буквально это и значит: «в спешке, в беспорядке». Этот стиль предполагает импровизацию, допускает жаргон и жонглирование идеями из самых разных сфер, почти несовместных. В нем могут соприкасаться и перемешиваться «Грета Гарбо, жареная картошка, ситроен DS-19 и Ролан Барт».

Нонсенс оказывает сильное стимулирующее действие на воображение.

Столкновение понятий однажды производит эмоцию (удивление, восхищение или раздражение). Эмоция запускает процесс внимательного созерцательного осмысления, в результате которого производится идея. В этом смысле метод «иль буркьелло» напоминает «игру в бисер» – игру со всеми смыслами и нелепостями человеческой культуры, с параллельным синтезом методик и стилей, естественных и гуманитарных наук, музыки, искусства, мастерства, мистики. Игрок проявляет почтение ко всему, что можно обнаружить при поверхностном наблюдении, разумеется, если это наблюдение достаточно продолжительно и беспристрастно.

В конце XX в. вирус «иль буркьелло» проник в самую сердцевину научного метода. Во времена охоты за кварками стало привычным наделять эти неуловимые частицы свойствами цветов и ароматов, привнося эмоцию. Очаровательная странность элементарной материи в том, что, исчезая, она оставляет чистую геометрию – паттерн – форму, приятную для восприятия в любом и всяком масштабе. При таком положении дел метод восприятия реальности, сформулированный Фейгенбаумом, не выглядит чудачеством. Митчелл Фейгенбаум – один из тех, кто создал теорию хаоса, – выразил весь смысл метода кратко и поэтично:

«Можно сосредоточиться на чем угодно, на островке водяной пены, на облаке, на морской волне, на любом объекте. Если быстро поворачивать голову, можно разглядеть всю внезапно ставшую различимой структуру поверхности и как бы почувствовать ее внутри себя… любой, кто хоть немного понимает в математике, при взгляде на бурную воду, или на облака, клубящиеся одно над другим, или на море во время шторма чувствует, что на самом деле не знает ровным счетом ничего».

Это чувственное различение структуры реальности основано на ощущении ее элементов. Зернистость структуры сетевой реальности не нуждается в фундаментальных основаниях – элементарных частицах. Структурная зернистость, согласно новейшим представлениям, имеет своим основанием петли взаимного влияния. Любое наше действие находится под контролем петель обратной связи. Хайдеггер напрасно опасался, что, выбирая направления развития на основе краткосрочных предпочтений, мы блокируем альтернативные возможности и можем стать на гибельный путь. Спасительное в том, что не всякий результат нашей деятельности остается в памяти системы. Мы можем творить всё, что угодно. То, что грозит системе гибелью, будет безжалостно стерто и забыто. В памяти системы сохранится только то, что безопасно и благоприятно для системы. То, что сохранилось, поддерживает символические петли обратного влияния. Эти петли слаженно вложены друг в друга, и все вместе функционируют как одно единое целое, уникальность которого определяется даже самой маленькой петлей обратного влияния. Эти воззрения были бы легко восприняты средневековым сознанием, привыкшим видеть великое в малом.

2.6. Буква и число – элементарные символы

Во избежание гонений первые христиане изображали Спасителя с помощью криптографии как рыбу. Ихтис (Ίχθύς – рыба, древн. греч.) – это тайный опознавательный знак – символ веры. Это древняя монограмма имени Иисус

Христос. Она состоит из начальных букв греческих слов: Ἰησοὺς Χριστὸς Θεoὺ Υιὸς Σωτήρр – «Иисус Христос Божий Сын Спаситель».

Одной из первых и самой распространенной монограммой Христа считается ХР (Хи-Ро), или христограмма, представляющая собой две первые буквы греческого написания имени Христос: «хи» и «ро». Сочетание этих букв сразу дает форму креста. Более того, поскольку «ро» напоминает «р», а «хи» напоминает «х», эту монограмму можно прочитать по-латыни как «рах», что означает «мир».

На заре христианства Святому Бернардино Сиенскому явилось видение, в котором на Солнце, ярче самого Солнца, сияла надпись IHS – Iesus Hominum Salvator – «Иисус – Спаситель Человечества». В Средние века эта латинская аббревиатура понятна всем христианам. Она изображается на иконах и стенах соборов. И все понимают, что она означает Спасителя.

По законам символической логики у этой надписи появляются другие интерпретации. Одна из них, наиболее распространенная, соотносит инициалы IHS с первыми буквами латинской фразы «In Hoc Signo». Эта историческая фраза из легенды, согласно которой Константина накануне битвы, состоявшейся перед его крещением, посетило видение знамени, на котором были начертаны слова: «In Hoc Signo Vinces» («Сим знаком победишь»). Одержав победу в этой битве, Константин обратился в христианство.

Не менее распространенной в Средние века становится аббревиатура INRI. Эти четыре буквы являются начальными буквами слов латинской фразы «Jesus Nazarenus Rex Judaeorum», означающей «Иисус Назорей, Царь Иудейский». Согласно Евангелию от Иоанна, после того, как Христос был распят,

«Пилат написал и надпись и поставил на кресте.

Написано было: Иисус Назорей, Царь Иудейский»

(Ин. 19:19).

Еще одна древняя монограмма, символизирующая Христа Победителя, – IС ХС NICA. I и С – первая и последняя буквы греческого слова lhcuc (Иисус); X и С – первая и последняя буквы слова Xpictoc (Христос); Nika – по-гречески означает «победа».

Буква в средневековом понимании представляла собой экстракт чистого символа.

В XII веке Иоанн Сольсберийский служил секретарем и переписчиком архиепископа Кентерберийского. Он искусно владел пером и пытался изучить сам процесс письма и свойства слов. Он писал:

«В основе своей буквы – это голоса, облеченные в формы… Часто они беззвучно говорят об отсутствующем».

Письменная речь всё еще оставалась неотделимой от речи устной. Из-за смешения видимого и слышимого возникали трудности. Трудности письма возникали из-за смещения прошлого и будущего: речь шла об отсутствующем.

Пренебрежение буквой Писания не поощрялось, так как скрывало в себе угрозу уклонения в ересь. Нельзя искажать слова, «нельзя разорять и буквы» Писания. Алфавит рассматривался как своего рода код, служащий ключом к пониманию Творца. Поэт-иезуит Роберт Саутвелл незадолго до того, как был повешен и четвертован в 1595 году, поучал так:

«Читай Eva наоборот, и Ave обнаружишь».

Когда в IX веке равноапостольный Кирилл создавал славянскую азбуку, он сделал так, что символическое обозначение Христа стало началом славянского алфавита. Крестообразная «аз», первая буква глаголицы, символически знаменовала своей формой распятие, а созвучие с первым слогом первого слова в Евангелии «Исконни» (…было Слово) перекликалось с сокращенной записью слова «Иисус». Во всяком случае, на это указывает А. В. Карабыков в замечательной монографии «Логос и глагол». Высоко ставя символический смысл буквы, человек Средневековья не мог пренебречь числом. Исидор Севильский учил (Etym., Ill, 4):

«Нельзя пренебрегать значением (ratio) чисел».

В Средние века мы обнаруживаем особое, почти мистическое восприятие чисел.

Числа, согласно средневековым представлениям, организуют Вселенную.

Светила и планеты, вращаясь согласно математически точным правилам, создают сладчайшую гармонию, которую может уловить ум. И если бы кто-то смог изъять число из творения, мир бы рухнул, утонув в какофонии. Согласно схоласту первой половины XII века Теодориху Шартскому,

«сотворение чисел и есть сотворение вещей».

Одним из важнейших цифровых символов христианства становится «ТроицаЖивотворящая».

Учение о Святой троице стало первым догматом христианства. Потребовались недюжинные усилия мысли, чтобы преодолеть соблазн субординации и признать единство и равенство Бога Отца, Бога Сына и Бога Святаго Духа. До сих пор в христианстве нет полного согласия по вопросу эманации божественных Лиц. Православное христианство считает источником Святого Духа лишь Бога-Отца. Святой Августин к формуле из «символа веры»

«Дух исходит от Отца»

добавил слова

«и от Сына».

Именно это добавление слов «и от Сына» стало позднее частичной причиной и поводом для разделения христианства на западную (римско-католическую) церковь и восточную (греко-православную) церковь.

Блаженный Августин пришел к пониманию Бога как Отца, Сына и Святого Духа. Но в конце своего труда «О Троице» Августин восторженно признал, что потерпел славное поражение и не постиг Самого Бога. Постигнуть Бога, согласно Августину, мы сможем только после того, как покинем этот мир. Цель жизни – вне жизни. В свою очередь, по жизни, следует принять Божественную Троицу за начало и конец религиозного пути.

В XV веке в русской православной трактовке Троицы происходит радикальный поворот. Постановление Стоглавого собора (1515 год) устанавливает:

«Писати иконописцам иконы како греческие иконописцы писали и как писал Ондрей Рублев, а от своего замышления ничтоже предтворяти».

Сравните икону XIV века – «Троицу Новозаветную» и икону XV века кисти Андрея Рублева – «Троицу Животворящую». Первая содержит три Лица. Их соотнесение друг с другом и эманация – в центре внимания иконы. В центре иконы Андрея Рублева – Чаша. Это новый – четвертый элемент.

Слева: икона «Отечество (Троица Новозаветная)». Новгород. XIV в.

Над плечами Бога-Отца в сфере над голубем повторена надпись ІСХС. Это, возможно, попытка обхода запрета на изображение Бога-Отца: Христос-старец, существующий предвечно во Отце.

Справа: икона «Троица Животворящая», Андрей Рублев, ок. 1410 г.

Образ Святой троицы Андрей Рублев выразил равенством трех фигур, изображенных в полном единстве (почти зеркальном), при том, что лица Их и одежды на Них разные. И все Их внимание замыкается на Чаше. Ангелы образуют круг так, что взгляд не может остановиться ни на одной из трех фигур и пребывает, скорее, внутри того пространства, которое они собой ограничивают. В центре – Чаша, но силуэт, напоминающий чашу, образуют также фигуры левого и правого ангелов. Вокруг чаши разворачивается безмолвный, недвижный диалог жестов. Левый ангел, символизирующий Бога Отца, благословляет чашу и как бы передает ее. Центральный ангел, символизирующий Бога Сына, как бы благословляет и принимает чашу, но тут же позволяет ей уклониться и обратиться к правому ангелу, символизирующему Бога Святого Духа. Жест третьего ангела обозначает точку завершения цикла, после которой Чаша недвижимо соскальзывает в поле внимания Левого ангела. Изображение палат Авраама над Левым ангелом символизирует творящую способность Бога Отца. Гора – символ «восхищения духа» указывает на Бога Духа Святого. Дуб Маврийский символизирует дерево жизни и указывает на Бога Сына. Форма дерева не совсем обычна. Она напоминает крест, указующий за пределы видимого, и содержит фрагмент, который напоминает форму всего дерева. Идеи встроенное™, подобия и тонкой согласованности пронизывают всю композицию иконы.

При такой трактовке начало и конец как бы оказываются вне композиции. Первопричина не имеет значения. Ее и вовсе может не быть. Нет фундаментального элемента, но есть универсальный символ – Троица. Символическая Троица одновременно есть и Единица. Одно и то же соединено и раздельно. Догмат о Пресвятой Троице есть догмат таинственный и на уровне бытовой логики непостижимый, ведь

«Единица одинаково и Троица».

Этот теологический тезис противоречит повседневному опыту. Богословие призывает нас изменить наш ум так, чтобы он стал способен к созерцанию Божественной логики. И современное естествознание вплотную подошло к той же необходимости. По законам булевой алгебры верно то, что

1 + 1 + 1 = 1.

Эта запись показывает, что три базовых ипостаси вместе образуют четвертый элемент. Этот элемент отделен и выделен. Он сам по себе уникален и он Един. Этот уникальный четвертый элемент имеет свою собственную структуру. Его структура не сводится к структурам исходных элементов.

И если мы вернемся к модели трех равноправных суперстрат – вещественной, динамической и символической, то придем к заключению, что четвертый элемент возникает в узловой точке пересечения суперстрат. Это «Чаша Бытия», которую мы видим на иконе Андрея Рублёва. И это представление оказывается продолжением более раннего, интуитивночувственного понимания мира, восходящего к «Изумрудным скрижалям» Гермеса Трисмегиса. Тайны нет. Суть вещей проста. Есть три сферы. Одна из них – сфера вещей и явлений, оформленных материально; вторая – сфера движений вверх и вниз, по кругу, по спирали в пространстве ограниченном и беспредельном; третья – сфера символического, божественного, солнечного. В средневековой традиции Солнце – это не просто знак божественного света, это сам Бог.

Sic et simpliciter – Так и без оговорок.

Новая интерпретация реальности оказывается всё тем же более ранним, чувственным, интуитивным пониманием мира, который никогда и не был потаен, напротив, всегда открыт перед нами.

Новая интерпретация, будучи в ладу со старым воззрением, не отрывает нас от земли, не лишает точки опоры, позволяет «держаться корней» и тем уже заслуживает право «быть».

Операциональная реальность стоит в одном ряду с вещественной реальностью предметов и явлений. Их связность реализуется при посредничестве третьей суперстраты, им обеим ортогональной, – символической реальности. Таким образом, теперь каждая из суперстрат реальности взаимодействует с любой другой при посредничестве третьей, производя при этом Бытие. В этой точке следует указать на созвучие новой трактовки старым идеям и прежде всего идее четвертого элемента. Уже в XV веке был символически фиксирован факт: животворящая чаша (бытие) в поле трех друг другу равных в своем единстве ипостасей Бога.

2.7. Осень средневековья

Золотая осень Средневековья поражает своим творческим изобилием. Люди, которым порой не хватает хлеба, тратят значительную часть своих сил на строительство и перестройку церквей. Бродячие артисты собирают толпы зрителей на базарных площадях. Ученые устраивают публичные интеллектуальные турниры. И это вызывает массовый интерес. Растет число монахов, вовлеченных в переписывание книг. Религиозность есть основа средневековой духовности. Самыми большими тиражами выпускается Библия. Среди светских книг самые большие тиражи у чувственных изданий. Это иллюстрированное эротическое оккультное приключение «Любовное борение во сне Полифила» и «Декамерон». Такая поляризация интересов не только не нарушает, но скорее усиливает христианский вектор в духовной жизни средневекового человека.

Высокие духовные устремления выражают себя в стрельчатых сводах многочисленных Соборов, возникших по всей Европе словно из-под земли, по взмаху волшебной палочки. Собор – символ средневековой Вселенной. Структура Собора мыслилась во всем подобной космическому порядку. Собор – это образец целостности христианского мира, каждая мельчайшая частица которого несет в себе благодать и гармонически воплощает божественную славу, являясь подобием совершенного Бога. Готический Собор великолепен в своем многообразии форм, в своей завершенности и в своей ограниченности.

Строительство соборов соединяло в себе эмоциональную и рациональную составляющие средневекового миропонимания. Эмоциональное выражало себя в религиозном рвении. Власть имущие даром поставляли на стройку необходимые стройматериалы. Зачастую на строительстве Собора трудились бесплатно, будь то строители из подневольных людей, безвозмездно выделенные сеньорами, или из свободных, посвящавших свой труд Богу. Это эмоциональный порыв.

Рациональное проявило себя в деловой сфере. Во Франции появились fabrica, а в Италии – opera. На fabrica возлагались задачи инкассировать подати и пожертвования, в основном нерегулярные и разного размера; обеспечивать регулярную оплату стройки; разрабатывать бюджет, определявший общие контуры и уточнявший детали последних статей. Постройка больших соборов обходилась дорого. Регулирование финансовых поступлений и трат в условиях довольно анархической реальности представляло собой сложную экономическую задачу.

Экономика в средневековом обществе была как бы встроена (embedded) в лабиринт социальных отношений. Собственно, самого понятия «экономика» в Средние века еще не существовало. Было понятие «домашней хозяйственности», унаследованное от Аристотеля.

И были деньги. Вокруг денег концентрировались отношения «по расчету». Деньги еще не столько «капитал», сколько «оборотные средства». Различных денег было множество. Обычный средневековый человек в повседневной жизни сталкивался с разнообразными монетами. И всякий имел представление о «курсе валют». Постепенно деньги становились важным активом, как надел земли. Церковь смягчила свое отрицательное отношение к деньгам. Использование денег всё чаще оправдывалось идеей справедливой цены.

Но, даже перестав быть проклятыми, в течение всего Средневековья деньги неизменно вызывали подозрения. Окончательно отношение к деньгам переменилось только в капиталистическую эпоху. Деньги окончательно обрели статус капитала наряду с плодородной землей и индустриальной фабрикой.

Однако интенсивная деловая активность постиндустриального капитализма требует от денег высокой мобильности. Только отрываясь от инерционного материального основания денежные потоки могут оборачиваться со скоростью электронных трансакций. Утратив свою привязанность к материальному, деньги теряют свое значение капитального актива и возвращаются к своему средневековому статусу «оборотных средств». Они служат скорее для обмена, чем для накопления. Отрыв денег от материального основания есть главный тренд современной финансовой системы.

Джарон Ланир, автор термина «виртуальная реальность», как-то заметил, что между элитным инвестором технологичного хэдж-фонда и реальными событиями так много уровней абстракций, что инвестор больше не имеет никакого понятия о том, что реально было сделано в результате инвестиций. Абстрактные, никак не связанные с реальностью категории становятся актуальными. Абстрактное мышление было свойственно средневековому образу жизни. Средневековая мысль демонстрирует настойчивую потребность обособлять каждую идею, объединять одни идеи с другими в иерархические сочетания.

Средневековый человек постоянно строит и перестраивает соборы и храмы, подобно тому, как это делают дети при игре в кубики. Средневековые схоласты играют с отдельными знаниями, как с бисером, собирая из них, как из бусинок, то одно, то другое ожерелье. Проистекая вначале из поэтического воображения и упоения, символизм, отрываясь от земли, становился пустой забавой, комбинаторикой поверхностных знаков, аллегорий, метафор.

В Средние века происхождение вещей земного свойства рассматривалось в свете принципа причинно-следственной непрерывности, при том, что вещи духовного свойства обладали прерывистостью.

Постоянные религиозные и мистические упражнения провоцировали отказ от кропотливого поиска скрытых витков причинной зависимости в пользу внезапного прозрения смысла и цели соотношений между вещами и явлениями. Как только две вещи обнаруживают общее свойство, которое соотносится с некоторыми всеобщими ценностями, логика их связи считается установленной. Любая ассоциация может служить установлением скрытой связи на том основании, что у Бога нет ничего ни пустого, ни лишенного знаменования. В практической плоскости такое ассоциативное мышление позволяло экономить массу времени для обоснования управленческих решений. Хёйзинга приводит этому чудную иллюстрацию:

«Почему фрухтмейстер наряду со своими обязанностями ответствен еще и за освещение, потому как воск добывается пчелами из цветов, из коих также созревают и фрукты».

На поверхности средневековому мышлению привычна пластичность и расплывчатость границ. Пластичность, ибо каждая вещь со своими разнообразными свойствами может быть символом множества других вещей, и даже одно и то же свойство может обозначать различные вещи. Расплывчатость, ибо всегда можно выбрать логическую линию, позволяющую продолжить всякую вещь, приближая ее к идее. Самое ничтожное и будничное рассматривается не иначе, как в связи с универсальным, в согласии со всеми остальными символами. Однако в самой сердцевине символического мышления тотальное интегрирование символов сталкивается с ограничением. Равноценные вещи не могут быть символами друг друга; взятые вместе, они могут указывать лишь на третью, стоящую на более высокой ступени, ибо всякая символическая связь необходимо предполагает наличие низшего и высшего. Вертикальная иерархия становится универсальным принципом Средневековья.

Этот принцип символически выражает архитектурный стиль Высокого Средневековья – «пламенеющая готика». В нем всё настолько плотно сплетено и связано, что не остается места ни для пустоты, ни для простора. Во всём есть просветы для света, но нет пустого пространства. Когда исчез простор пустоты, наступила осень Средневековья. Символы, как сорная трава, заполонили всё пространство. Символическое мышление оказалось замкнутым само на себя. Куда бы ни указывал очередной символ, там обнаруживалось скопление символов. Как заметил Йохан Хёйзинга в книге «Осень Средневековья»:

«Весь мир уже покрылся каменными цветами символов».

Символы стало трудно отличать друг от друга. Одинаковость – верный признак вируса формализма. И не только в архитектуре, но и повсеместно: в благословениях, заговорах, в языке судопроизводства, в мышлении, наконец. Франсуа Рабле восстает против какофонии отвердевающих символов. В LVI главе «Гаргантюа и Пантагрюэль» он опишет, как Пантагрюэль бросит на палубу полные «пригоршни замерзших слов, похожих на разноцветное драже»:

«Слова эти, красные, зеленые, голубые, черные и золотистые, отогревались у нас на ладонях и таяли, как снег, и мы их подлинно слышали, но не понимали, оттого, был язык тарабарский… Как бы то ни было, Пантагрюэль бросил на палубу еще три-четыре пригоршни. И тут я увидел слова колкие, слова окровавленные, которые, как пояснил лоцман, иной раз возвращаются туда, откуда исходят, то есть в перерезанное горло, слова, наводившие ужас. И другие, не весьма приятные с виду…»

Наступило время, когда формальная комбинаторика символов, основанная на чувственном восприятии, не могла добавить ничего нового к уже сказанному. Требованием нового времени становится познание связей вне чувственного опыта! Но символическое мышление не могло отказаться от непосредственного чувственного восприятия. Понимая, что взору представала загадка, ее тем не менее трактовали и так и эдак, пытаясь разобрать изображения в зеркале, объясняя одни образы посредством других и ставя зеркала друг против друга.

Чувственное восприятие всё меньше помогает концентрации внимания, всё больше распыляет устремления средневекового человека. Потребность в массовой ориентации и синхронизации всё реже находит опору в чувственном восприятии, всё чаще находит опору в рациональном или причинно-следственном мышлении. Рациональное мышление и раньше не было столь уж чуждым для Средневековья, как это порой представляется. Но на закате эпохи оно выходит на передний план. При этом рациональное восприятие не вытесняет, но как бы произрастает из чувственного.

Формализм уже не поддерживал живое дыхание средневекового символизма, но доминировал над ним. Позже, в эпоху Ренессанса, пристальный и внимательный поиск скрытых линий причинной зависимости между вещами и явлениями послужит развитию естественных наук. Идея непрерывности и причинно-следственное мышление в XVII веке станут само собой разумеющимися. Но на закате Средневековья символическое мышление стремится разорвать путы формальной логики.

Быть может, последним аккордом живого символизма была «пламенеющая готика» – безудержное прорастание формы за пределы идеи.

Изящные детали переплетаются и становятся узором, покрывающим все доступные взору поверхности храмов. В этом стиле словно господствует страх пустоты.

Такой же отрыв от земли и страх пустоты ощущается в позднем барокко на закате эпохи Возрождения. Эти «отрыв и страх» – словно предвестники осени духовных периодов. И если так, то наш культурный барометр еще не предвещает осень. Искусство нашего времени еще только заигрывает с пустотой. «Черный квадрат» Малевича или инсталляция «Memory» Аниша Капура (Anish Kapoor) в музее Гуггенхайма, Нью-Йорк (2009) не вызывают массового страха. Быть может, потому, что они еще не встроены в ассоциативный ряд с черными дырами, белыми карликами и коричневыми шумами, знаменующими исток и конец реальности. Подобным творческим артефактам еще предстоит стать символами, вокруг которых со временем еще появится область массового страха пустоты. Страх – сильная эмоция. И средневековый дух вынужден постоянно противостоять страху.

2.8. Массовые напасти: эпидемии и вирусы

В эпоху позднего Средневековья к неурожаям, кострам инквизиции и крестовым походам добавилась еще одна напасть – крупные эпидемии. Одна за другой вспыхивают «горячка», проказа, чума и черная оспа. Где-нибудь вспыхнув, эпидемия шла по земле, как огонь.

Столь крупные эпидемии древнему миру неизвестны. Тому есть несколько причин. Прежде всего – это ставшее регулярным перемещение товаров между Западом и Дальним Востоком, великое переселение народов с Востока на Запад и крестовые походы с Запада на Восток (восемь походов за период с 1096 по 1291 г.). Во-вторых – это высокая плотность населения. В сжатых со всех сторон крепостными стенами городах, за которыми во время осад укрывалось также и население предместий, плотность населения достигала того уровня, при котором инфекции распространяются подобно лавине. Наконец, это полное невежество в отношении гигиены при высокой скученности людей в городах, не имевших ни канав, ни мостовых.

В конце X века возникла эпидемия «горячки». Считается, что ее вызывало употребление в пищу зерна, испорченного грибком спорыньи. Именно горячечная болезнь привела к основанию нового монашеского ордена госпитальеров. Представление об этой страшной болезни может дать «Хроника» Сигеберта Жамблузского, в которой говорилось следующее:

«1090 год был годом эпидемии, особенно в Западной Лотарингии. Многие гнили заживо под действием "священного огня” который пожирал их нутро, а сожженные члены становились черными как уголь. Люди умирали жалкой смертью, а те, кого она пощадила, были обречены на еще более жалкую жизнь с ампутированными руками и ногами, от которых исходило зловоние».

На рубеже XI–XII вв. эпидемия «горячки» постепенно сошла на нет. Однако на смену горячечной болезни пришла не менее страшная эпидемия другой болезни – проказы или лепры. Проказу принесли в Европу крестоносцы, заразившиеся ей на Востоке. Из прокаженных крестоносцев образовался рыцарский орден святого Лазаря для призрения прокажённых. Отсюда – лазареты.

Страшные следы, оставляемые на теле болезнью, и необъяснимые причины выбора жертвы вызывали мысли о Божьей каре. Болезнь никого не щадила, ни сирых и убогих, ни сильных и знатных. Ничто не спасало. Ни богоугодные дела, ни чистые помыслы. Это вызывало ужас и безумный протест. Мистический страх охватил Францию в 1320-е годы. По всей стране прокатилась волна отравления колодцев. Жертвой этого «безумия» пал, как свидетельствуют хронисты, и король Филипп V, напившийся во время охоты из отравленного колодца.

Следствием распространения проказы стало появление специальных изоляторов для больных – лепрозориев, организованных специально учрежденным католической церковью орденом св. Лазаря. Всего в Западной Европе в XIII в. насчитывалось около двадцати тысяч лепрозориев для больных проказой. Лепрозории устраивались хотя и за пределами городской стены, но невдалеке от нее. Больные представляли опасность, но их не выпускали из поля зрения. К прокажённым общество испытывало двойственное чувство – христианское сочувствие и страх.

Вот что пишет по этому поводу Мишель Фуко:

«Начиная с эпохи Высокого Средневековья и до конца Крестовых походов количество проклятых селений – лепрозориев по всей Европе неуклонно росло. Согласно Матвею Парижскомув христианском мире в целом их насчитывалось до 19 тысяч. Во всяком случае, во Франции к 1266 г., когда Людовик VIII ввел в действие свои правила для лепрозориев, их было более двух тысяч.

В одном только Парижском диоцезе их число доходило до 43; среди них были Бур-ла-Рен, Корбей, Сен-Валер и зловещий Шан-Пурри, Гнилое Поле; к ним принадлежал и Шарантон. Два самых крупных лепрозория – Сен-Жермен и Сен-Лазар находились в непосредственной близости от Парижа…»

В конце XII века по Европе распространилась черная оспа. Неделями лежали люди в жару, покрывались болячками, слепли и очень часто умирали. А кто выздоравливал, у того на всю жизнь оставались следы этого страшного заболевания – обезображенное, как бы исклеванное лицо. Эта эпидемия то стихала, то снова вспыхивала на протяжении трех столетий! Европа превратилась в сплошную оспенную больницу, так что английский врач Кильвай в своем трактате об оспе (1593 год) считал

«излишним вдаваться в подробное описание этой болезни, так как она хорошо известна почти каждому».

В середине XIV в. в Европу пришла еще более страшная болезнь, поставившая западный мир на грань жизни и смерти, – чума. Европа обезлюдела, прекратились войны, так как некому стало воевать. В крупных европейских городах вымерло тогда от половины до девяноста процентов населения. Морис Дрюон в книге «Когда король губит Францию» пишет:

«Чума, великая чума, пришедшая из глубины Азии, обрушила свой бич на Францию злее, чем на все прочие государства Европы. Городские улицы превратились в мертвецкие предместья – в бойню. Здесь унесло четвертую часть жителей, там третью. Целые селения опустели, и остались от них среди необработанных полей лишь хижины, брошенные на произвол судьбы… У Филиппа Валуа был сын, но его, увы, не пощадила чума…»

По утверждению личного врача папы Климента VI, Гюи де Шолиака, в Европе были распространены две формы чумы: лёгочная и бубонная. Де Шолиак дает яркое описание этих недугов:

«Лёгочная форма свирепствовала два месяца, сопровождаясь постоянной лихорадкой и кровохарканьем, и через три дня больной умирал. Бубонной формой люди страдали до конца эпидемии, она также сопровождалась постоянной лихорадкой, нарывами и карбункулами на теле, в основном под мышками и в паху. Заразившись этой формой болезни, человек умирал через пять дней».

Очаг «черной смерти» вспыхнул в 1320 г. в пустыне Гоби. Путь чумы – это путь караванов. Вместе с купеческими караванами она шла на Запад. Все европейские хроники того времени сходятся в том, что чуму в Европу занесли гэнуэзские корабли. О том, как это случилось, существует рассказ очевидца, генуэзского нотариуса Габриеля де Мюсси (Gabriele de‘ Mussi). В 1346 году он оказался в генуэзской фактории в Каффе (ныне Феодосия в Крыму). В ходе осады в лагере монголов началась эпидемия чумы. Монголы были вынуждены прекратить осаду, но предварительно они начали забрасывать трупы умерших от чумы за крепостные стены, и эпидемия распространилась внутри города. Осада окончилась ничем, так как ослабленное болезнью войско вынуждено было отступить, в то время как генуэзские корабли из Каффы продолжили плавание, разнося чуму далее по всем средиземноморским портам.

В начале ноября 1347 года часть генуэзской эскадры нашла приют в Марселе, распространив чуму в гостеприимном городе. Уже в середине следующего 1348 года на западной части парижского неба взошла необыкновенно яркая звезда. Она стала предвестием чумы. Именно в расположении планет усматривали причину эпидемии врачи медицинского факультета Парижского университета. Они были бессильны остановить бедствие.

Все попытки остановить «черную смерть» были безуспешны, поскольку никто не знал, как передается это заболевание. Большинство понимали, что контакт с больным или с его одеждой опасен. Некоторые боялись даже взгляда тех, кто был заражен! А жители Флоренции винили в этой болезни кошек и собак. Истребляя этих животных, они не подозревали, что тем самым дают полную свободу истинным виновникам эпидемии – крысам.

Многие в панике спасались бегством. Бежали знатные, богатые и образованные люди. Духовенство запиралось в монастырях. В самый разгар паники Папа Римский объявил 1350 год святым. Паломникам в Рим обещался прямой путь в рай, минуя чистилище! Сотни тысяч паломников отозвались на этот призыв – по пути разнося инфекцию.

Многие пытались найти «противоядие» в талисманах, изображениях Христа и церковных амулетах. Другие прибегали к суевериям, магии и псевдомедицинским средствам. Считалось, что ароматы, уксус или особые микстуры способны защитить от болезни. Кровопускание стало еще одним излюбленным способом лечения.

Когда нависла угроза смерти, люди привычно обращались за помощью к Богу. Многие жертвовали церкви всё свое имущество, надеясь, что Бог защитит их и дарует им жизнь на небе. Так в руках церкви скапливались несметные богатства.

Другие, напротив, потеряли доверие к церкви, поскольку священники не смогли предотвратить «черную смерть». У многих появилось чувство, что церковь их предала. Мораль пришла в страшный упадок. Очумелые и полуголодные люди естественно впадали в состояние «блуждания разума». В галлюцинациях и видениях им являлись дьявол, ангелы, святые и сам Бог. Всё это для них происходило как бы наяву, без посредничества и без участия духовников. Авторитет Католической церкви пошатнулся. По мнению французского историка Жаклина Броссолле,

«упадок важнейших религиозных и образовательных центров стал одной из причин, вызвавших Реформацию».

Дух Реформации способствовал развитию индивидуализма и предпринимательства, а также сделал общество более подвижным социально и экономически, что стало предпосылкой для перехода к капитализму. Сопутствующее капитализму естественнонаучное познание раскрыло бактериальную природу страшных эпидемий. Когда враг налицо, мы можем использовать средства защиты: щит против стрелы, кольчуга – против копья, крепостная стена – против ядра, броня – против снаряда, антибиотик – против бактерий. Все эти средства хороши при фронтальном противостоянии.

Сложнее, когда враг – диссидент. Ваш лагерь – и их лагерь. Они обитают в «просветах и щелях» вашего дома. Их можно дезинфицировать и депортировать, но прежде всего их нужно выявить. В Средние века люди столкнулись с таким скрытым врагом – бактериальной инфекцией. Они оказались беспомощны. Фронтальная атака не имеет смысла. Нет фронта. Однако борьба становится еще более запутанной, когда сущность врага не столько материальная, сколько функциональная.

В 1981 году был обнаружен синдром приобретенного иммунного дефицита (СПИД). Носитель СПИД пришел к нам от африканских обезьян. Он пересек биологическую границу и вторгся в нашу страту. За последние тридцать лет от СПИД умерло 50 миллионов человек. И еще 50 миллионов стали носителем этого страшного вируса.

Если бактерия – это еще настоящая клетка, пусть и без ядра, то вирус – это уже даже не клетка. Вирус – это упакованный в белковую оболочку генетический код (ДНК или РНК). У вируса нет собственного метаболизма. Белковая оболочка прикрепляется к мембране живой клетки, и вирус «вводит» в нее свой генетический материал. Там вирусная ДНК или РНК «размножается» с помощью клеточных ферментных систем, а на ее матрице клетка начинает синтезировать вирусные белки. Из нуклеиновых кислот и белков происходит сборка новых вирусных частиц и их высвобождение путем разрушения клетки. Новое поколение вируса поражает новые клетки, вызывая лавинообразный процесс копирования вирусных структур.

Вирус, умножая одни и те же клетки, убивает организм. Единообразие – идеальная среда обитания вируса. Создавая глобальное общество, мы поощряем единообразие и тем привлекаем вирусы. Глобализация поддерживает однообразие не только во вкусах и в моде. Глобализация формирует одинаковое техническое окружение, одну платформу виртуальной реальности. Здесь, на границе материального и виртуального, мы всё чаще сталкиваемся с техногенными вирусами.

Вирус есть, прежде всего, программа. Компьютерные вирусы создает программист. Будучи созданным, вирус способен копировать себя, заражая компьютеры посредством заражения программ. Простые вирусы могут уничтожать или портить файлы.

Компьютерные «черви» – это такие вирусы, которые распространяются с одного компьютера на другой по сети. Они не столько портят файлы, сколько используют захваченные компьютеры для рассылки спама или для DDoS-атак.

«Трояны» – это вирусы, которые прячутся в других программах для проникновения в компьютеры. Трояны созданы, чтобы воровать пароли.

История компьютерных вирусов довольно туманна. Возможность создания компьютерной программы, способной к размножению, предположил Джон фон Нейман еще в 1949 году в статье «Теория и организации сложных автоматов».

Автором первого вируса, возможно, был калифорнийский студент Фред Коэн, который в 1983 году создал программу, способную к размножению. Скорее всего, Фред Коэн стал автором термина «компьютерный вирус». По мнению «The Times», сегодня он считается одним из наиболее авторитетных специалистов в области компьютерной безопасности. В 1987 году он доказал, что невозможно создать алгоритм для 100 %-ного обнаружения всех возможных компьютерных вирусов.

Первые вирусы, распространяемые по сетям, создали пакистанцы, братья Амджат и Базит Алви. Они создавали и продавали программы. В 1986 году для того, чтобы их программы не распространялись незаконно, они написали небольшую служебную программу BRAIN, которую они незаметно вставляли в свои продукты. Эта программа активизировалась при попытке незаконного копирования. Обнаружили вирус спустя год после его запуска, когда вирусом оказалось заражено свыше 18 тысяч компьютеров.

С тех пор количество вредоносных программ растет подобно снежной лавине: «Brain», «Vienna», «Cascade», «Code Red», «Morris» и t. д. Все вирусы похожи друг на друга – лезут в память, цепляются к файлам, периодически убивают программы и воруют пароли. Всё это неприятно, но еще не смертельно. Только в процессе глобализации и растущей зависимости от сетевых сервисов опасность вирусных атак может стать смертельной угрозой. Но когда глобальное однообразие достигает опасной черты, петли обратного влияния запускают процессы, обратные глобализации. Наряду с унификацией и стандартизацией набирают силу толерантность и маргинальность.

2.9. Феодальная открытость

Собор и рыцарский замок – вот архитектурные символы феодальной эпохи. И если Собор символизирует открытость (его двери всегда открыты для всех и каждого), то замок, напротив, есть символ закрытости и замкнутости (он неприступен).

Символический замок Средневековья – это крепость. Это жилая крепость сеньора, которую предпочитают возводить на природных возвышенностях – на холмах и на скалах. Замок неотделим от окружающей его среды. Французский историк-медиевист Жак Ле Гофф в книге «Герои и чудеса средних веков» пишет:

«Замок укореняет феодализм в самую почву».

Замок легко отличить и невозможно спутать. Укрепленный замок выставляет напоказ свою символическую мощь и заставляет признать себя средоточием силы и власти. Замок отделяют от его окружения глубокий ров и высокие стены. И если замок соединен с внешним миром, то только посредством подъемных мостов, а свет попадает в него через узкие окна – бойницы. Впрочем, к XV веку замок эволюционирует. Помимо функций власти и обороны, он теперь служит куртуазносги – искусству жить в роскоши и с наслаждением. Уже в «Часослове Герцога Беррийского» мы видим замок, в нижней части которого протяженные рвы и суровые стены, а на верхнем ярусе – изящные окна, щипцы крыш с коньками, изразцы с гербовыми символами герцога Жана Беррийского: лилией, медведем и раненым лебедем. Замок конца средневековья всё больше открывается во внешний мир, и дневной свет проникает в него уже через настоящие окна, пусть с решетками, но решетками скорее декоративными.

Поэтические устремления и куртуазные отношения есть своего рода инверсия жестокой и коварной средневековой реальности. Христианский мир Средних веков не был ни особенно милосерден, ни особенно человеколюбив. Замкнутость и защищенность – это естественный идеал в феодальных представлениях. Идеал, поскольку в реальной жизни не хватает безопасности. Причина не только и не столько во внешних врагах, сколько во внутренних напряженных отношениях. Всё феодальное общество построено на примате феодальной верности. Но человек – лишь человек. Любой человек грешен. И феодальной верности неминуемо противостоит предательство. И феодальное общество, весьма трезво оценивающее реальность, отдает себе в этом отчет. Предательство – вот великий грех, который тревожит Средневековье. Феодальная эпоха конструирует своих героев по формуле:

Великому образу – великий грех.

Сам король Артур – грешник, и Артура предают. Поддавшись вожделению, Артур впал в грех с собственной сестрой, и от этого инцеста родился Мордред. И он – Мордред – предает Артура. И он – Мордред – заслуживает смерть. Артур познает и предательство своей жены Гениевры, изменившей ему с его же вассалом Ланселотом, но и сам он не единожды предавал Гениевру.

Феодальная раздробленность берет свое начало не из внешних условий, но из глубинных эгоистических побуждений. К X веку феодальная раздробленность достигла своего предела. Европа покрылась густой сетью маленьких замков. Вся структура землепользования напоминала лоскутное одеяло. Дробление шло вширь, но не менее и вглубь за счет отмежевания и отделения. Королевская власть ослабла. У короля остались в подчинении лишь ближайшие вассалы.

В X веке повсюду (в Италии и в Германии в 911 г., во Франции в 987 г.) Каролинги уступили свои троны. Большие сеньоры – крупные феодалы – равняют себя по достоинству с королями. Они теперь зовутся пэрами, то есть равными королю. Эти олигархи своего времени великолепно ориентируются в феодальных джунглях, где наиболее важным и срочным делом каждого стало

«избавляться от врагов, одерживать верх над равными себе и притеснять нижестоящих».

Три принципа феодального поведения можно сформулировать следующим образом:

• все против всех;

• свои против чужих;

• мой дом – моя крепость.

В XIII веке маятник изменил направление движения. Дробление феодальных наделов прекратилось, и началось укрупнение владений. Теперь экономический рост стал определяться обширностью территорий, находящихся под одной властью. Изменение внешней среды всё чаще оказывалось благоприятным для выживания и процветания еще очень редких предвестников капиталистических структур.

Символом грядущих перемен стала Венецианская республика. Появившаяся в конце VII века, республика достигла высшей степени своего могущества в XIII веке, когда дож Энрико Дандоло при содействии французских крестоносцев завоевал в 1204 году Константинополь. Последовавшая война между Венецией и Генуей велась с переменным успехом 130 лет и завершилась в 1381 году победой Венеции. Венеция получила торговую монополию на Востоке. Вот что пишет по этому поводу французский историк Фернан Бродель:

«Венеция съела слабеющую Византию изнутри так, как термиты съедают деревянный каркас. Успех IV-го крестового похода на Константинополь стал основой величия Венеции. После нейтрализации Генуи в 1381 г., Венеция становится госпожой торговли на Востоке, то есть международной торговли той эпохи».

До конца XV столетия Венецианская республика была богата, могущественна, внушала страх своим врагам. И это при том, что Венецианская республика – своего рода мутант среди феодальных образований. Венецианская мутация – провозвестник капитализма. Она стала соблазняющим символом еще только зарождающихся капиталистических ценностей:

«свободы, равенства, братства».

Венеция не имеет крепостных стен и защищена только водой, слишком мелкой для того, чтобы к городу смогли подойти тяжелые военные корабли. Город, которым столетия управлял олигархический «совет десяти» аристократов, был пропитан духом индивидуализма, купеческой любознательности и ремесленной пытливости. Этот город был открыт всем ветрам и веяниям Нового времени.

Новая волна, провозвестником которой была Венеция, накрыла Европу. На плечах третьего сословия по всей Европе формировались капиталистические отношения. Венеция постепенно утрачивала свое исключительное преимущество. Залп Наполеона завершил славную эпоху венецианского процветания. Капитализм пришел на смену феодализму. На смену феодальным замкам пришли капиталистические компании и корпорации. При этом корпоративная культура унаследовала феодальные принципы:

• Все против всех.

• Все конкурируют со всеми.

• Свои против чужих. В зависимости от обстоятельств, «свои» может означать группа компаний, компания, отдел и т. д., вплоть до меня лично.

• Мой дом – моя крепость. Полагаться на свои ресурсы безопаснее, чем попасть в долговую кабалу.

В условиях, когда покупатель, поставщик, конкурент – соседи в экономическом пространстве и враги в деле максимизации дохода, единственный способ преуспеть – построить сильный корпоративный замок. Поддержание высоких, крепких и защищенных стен между компаниями, конфиденциальность и контроль информации, безусловно, обеспечивают безопасность, но увеличивают стоимость продукции. Однако для покупателя значение имеет лишь стоимость товара или услуг. И компании вынуждены подводить под свои стены всё больше и больше смежных процессов и структур. При этом возрастает стоимость контроля и управления, снижается гибкость. «Феодальная замкнутость» капиталистических корпораций всё чаще дает сбои. Майкл Хаммер, автор концепции реинжиниринга, в книге «Beyond reengineering» пишет:

«Когда покупатель и продавец рассматривают свои активы как совершенно секретную информацию, активы взлетают вверх. Когда заказ, пройдя рутину согласования в отделе снабжения, попадает к поставщику, ему предстоит пройти рутину согласований в отделе сбыта до принятия его к исполнению. При этом задержки и сбои неизбежны. Когда поставщик сырья не имеет ни одного грамма информации о моем продукте и не предоставляет ни одного грамма информации более, чем указано в спецификации, то возможности для интеграции потеряны».

Крупные корпорации одними из первых стали создавать группы компаний или холдинги. Внутри холдингов речь не идет о понимании партнерства как неэгоистичных отношений. Напротив, движущей силой остается забота о собственных интересах. Речь идет о партнерских формах взаимодействия, обеспечивающих взаимовыгодные соглашения между компаниями. Такая кооперация делает внутрихолдинговые корпоративные границы проницаемыми. Это позволяет снизить агрессивность конкуренции через кооперацию – слабая, но защита, в условиях эскалации конкуренции.

Ослабление внутрикорпоративных барьеров высвобождает производственные мощности. Джек Уэлш выдвинул концепцию «организации без границ». Он «разрушил стены» внутри и вокруг бизнеса, стер границы между отделами (по горизонтали) и установил проницаемые «полы и потолки» (по вертикали). Для этого были задействованы управленческие и информационные технологии.

Развитие информационных технологий облегчило поиск наиболее выгодного предложения и тем снова разожгло конкуренцию. Конкуренция раскаляется, сжигая мосты сотрудничества. Симбиоз не смирил борьбу за существование.

Александр Бард и Ян Зодерквист в книге «№тократия» описали суть вопроса лаконично и точно:

«Сотрудничество – это то, как мы создаем материальные ценности: как мы печем пирог. Конкуренция – это то, как мы получаем материальные ценности: как мы отрезаем свой кусок пирога. Значимость юридических границ компании теряется (так выгоднее создавать), но не исчезает (пирог надо делить). Матричные организационные формы развиваются (так выгоднее создавать), но вступают в противоречие с инстинктами примитивного человека и, часто, проигрывают (пирог надо делить). Информация становиться открытой (так выгоднее создавать), но информационный разрыв между ”по священными” и ”непосвященными” растет со страшной быстротой. Только информация, полученная с опережением, позволяет выгодным образом пирог поделить».

Информация лишь в тот момент представляет реальный интерес, пока она известна только узкому кругу избранных. Так называемые хеджевые фонды (от англ, hedge – ограждение) появились в XX веке с целью задержать распространение информации и оградить богатых инвесторов от рядовых клиентов банков и от государственного контроля. Это пример возвращения средневековых представлений о замке, высокие стены которого обеспечивают безопасность и процветание. Сегодня эти феодальные стены всё чаще появляются на пространствах виртуальной, информационной реальности.

Поборники накопления информации понимают, что их одурачили, что важна не столько информация сама по себе, сколько своевременность информации, ее контекст, ее трактовка. Информация есть, прежде всего, живая субстанция. Информация обретает жизненное начало в эмоциональных интерпретациях. Эмоциональная трактовка всегда сиюминутна, но при этом способна оказывать влияние на реальность. Эта возможность влияния на реальность есть основа коммерческого успеха и основа власти. Поэтому обработка эмоциональной и чувственной информации оказывается в центре общественного внимания. Такое новейшее отношение к информации как к чувственной субстанции оказывается вполне «в духе Средних веков».

Тоталитаристы от кибернетики уже наделили машины, с которыми они работают, чувственным началом. Они даже не рассматривают предположения о том, что информационные потоки лишены жизненного начала. Они скорее готовы допустить, что машинам присущи собственные мысли и амбиции. И это уже совсем не та объективная информация индустриальной эпохи, которая существует вне зависимости от человека. Это не та информация, которая сводится к энтропии и ничем не отличается от кирпича, встроенного в кладку и обладающего потенциальной энергией. Мы оказываемся в самой гуще потока чувственной и эмоциональной информации и дезинформации. В таком положении значение приобретает информационный фон – легко узнаваемый цвет, ритм или образ. Одним словом, – символ. И этот фон распространяется поверх всех барьеров. Сегодня информационный фон объединяет и синхронизирует всё, от революций до очередей у магазинов в день первой продажи раскрученного товара.

На фоне информационных войн происходит радикальная трансформация корпоративной культуры. Организации последнего поколения индустриального капитализма, по образному выражению Томаса Питерса, представляли собой «флотилию кораблей или стаю дельфинов». Они превратились в «кипящие спагетти». Сетевые организации похожи больше на лианы, чем на шахматное поле. Сетевая сложность – вот новая феодальная стена, которая надежно отделяет лордов от сервов. Новые лорды – те, кто владеет поисковыми системами, сетевыми ресурсами и цифровыми облаками. Они, владельцы удачных сетевых фьевов, получают растущий день ото дня доход от тех оброков, которые платят пользователи ресурса – новые крестьяне.

Крестьяне и лорды виртуальных пространств («Peasants and Lords of the Clouds») – это современная реальность.

В новой реальности лучше следовать средневековым инстинктам, чем линейной логике индустриального капитализма. Стереотипы феодализма возвращаются. В сети каждый ощущает себя «своим среди чужих и чужим среди своих», в корпоративной паутине всякому понятен девиз «мой процесс – моя крепость», а на поле конкурентной борьбы – «один за всех, все за одного и каждый сам за себя».

Мы представляем себя не столько в массе, сколько в стае.

В стае каждый остается наедине с собой, будучи, однако, с другими. Каждый заботится о себе. Каждый имеет свой интерес, с которым согласуется интерес группы, компании, стаи. В этой точке уже формируется новый порядок и формулируются новые принципы рациональных отношений.

Один за всех, все за одного и каждый сам за себя. Сотрудничество и конкуренция – «две вишни на одном черенке».

Свой среди чужих, чужой среди своих. Деловая сеть с участием конкурентов становится естественной, а эгоистичный инстинкт остается логичным.

Мой процесс – моя крепость. Старые стены и барьеры необратимо разрушены. На открывшемся пространстве мы начинаем различать новую линию обороны – разрыв во времени получения информации.

2.10. Открытое общество

Открытость современного мира не подлежит сомнению. Мы живем на открытом пространстве. Свободное движение товаров и услуг, идей и капиталов повышает всеобщую взаимозависимость. В череде взаимных влияний, словно под воздействием «невидимой руки», формируется глобальное пространство, на котором процветает универсализм. Универсализм предполагает открытость – условность национальных границ и проницаемость социальных барьеров. Благодаря универсализму открытость стала главным нравственным предписанием.

Каждый живет открыто – у всех на виду.

Идея открытого общества была высказана Анри Бергсоном. Карл Поппер в книге «Открытое общество и его враги» обосновал идею Бергсона следующим образом. Абсолютная истина и модель идеального общества человеку недоступны. Следовательно, мы должны довольствоваться хотя бы такой формой организации общества, которая пусть несовершенна, но открыта для улучшения и совершенствования.

Открытое общество – есть общество, открытое для совершенствования.

Открытое общество – естественная организация социальной материи. Естественная, поскольку общественные структуры появляются из биологического материала, а биологические структуры являются открытыми системами. Такое понятие, как «жизнеспособность» общественных структур, заимствовано из биологии.

Жизнеспособность биологических структур обеспечивается иммунитетом. Иммунная система отражает вторжения. Она повышает температуру тела, чтобы затруднить жизнь агрессоров, и вырабатывает смесь антител и клеток-убийц. Ваше тело автоматически переходит в режим сопротивления и отторжения. Вы испытываете жар, усталость, головную боль и расстройство пищеварительной системы. Сопротивление и отторжение могут нарушить биологическое равновесие организма настолько, что это приведет к тяжелым хроническим последствиям и даже к смерти самого организма.

Это положение дел так же справедливо для общественных структур, как и для отдельных людей. Организации постоянно атакуют внутренние и внешние враги. Атаки изнутри исходят от отдельных личностей или групп лиц, которые не желают подчиняться режиму. Неважно, насколько их цели благородны или бесчестны. Атаки исходят извне. Всё чаще для захвата и подчинения конкурирующей организации используются инсайдеры и рэкет, диссиденты и вирусы. Новая тактика агрессора – развал конкурента изнутри. Слом порядка и организация локального хаоса – вот новая техника захвата.

Идея открытого общества есть идея свободы воли. Хайдеггер и Гейзенберг видели в этом опасность. Их тревожило то, что наши технические решения принимаются по случаю. Такие случайные решения, встроенные в сеть технических решений, формируют платформу, которую практически невозможно изменить. Мы оказываемся замкнутыми в скорлупе, которую мы сами создали. Мы лишаемся свободы навигации.

Гейзенберг сравнил созданный человеком мир с большим металлическим кораблем, в котором столько металла, что магнитная стрелка уже не реагирует ни на что, только на сам корабль. Лишенные навигации, мы можем оказаться в эволюционном тупике. Когда мы это осознаем, может так случиться, что единственным выходом окажется переформатирование самой платформы нашего существования. Но это может означать уничтожение всего, что мы создали, вплоть до самих себя.

В ответ на это опасение парадигма «открытого общества» утверждает, что вокруг нас всегда есть простор. Нет тупиков эволюции. Всегда найдется свободное пространство – среда обитания. Вокруг нас нет границ, есть только горизонт. Мы никогда не упремся в стену потому, что все наши решения, реализованные в реальности, прилажены к реальности петлями обратных влияний.

И сами петли обратного влияния прилажены друг к другу так, что петли более высокого, более абстрактного уровня агрегируют петли предыдущих уровней, вплоть до самой абстрактной и самой иллюзорной петли, напрямую соединяющей часть и целое – суперпетли обратного влияния.

Элементарные петли обратного влияния встроены в современные представления об окружающем мире. Они, быть может, представляют собой единственное основание той зернистой структуры реальности, которую замечали древние атомисты и которую изучают специалисты по квантовой механике.

Петли обратного влияния производят квант милосердия, градус доверия, ступень карьеры.

Эти представления могли бы быть легко и свободно восприняты в Средние века. Для средневекового сознания привычно выделять фрагменты так, чтобы, будучи различными, они все-таки оставались ассоциативно связанными. Для средневековой культуры анаморфоз, анаграмма или афоризм – естественные образования. Они представляют собой отдельные символические фрагменты, ассоциированные в структуру всей реальности.

Сегодня таким фрагментом стал файл. Первоначально в Англии XVI века файл был проволокой, на которую навешивали для сохранения и простого поиска квитанции, счета, записки и письма. Потом появились папки файлов, ящики файлов и шкафы файлов. Как только кусочек информации попадает в файл, статистически маловероятно, что человеческий глаз на него наткнется…

Слово «файл» происходит от file, что по-английски значит «папка».

Однокоренное французское слово filer означает «нанизывать (документы) на нить для сохранения их последовательности». Файл – это некий завершенный и сохраненный фрагмент. Файл легко может быть вложен в файл или встроен в сеть файлов. Между файлами формируются отношения и петли обратного влияния. Они определяют положение файла в сети файлов. Файл – фрагмент.

Но это такой фрагмент, в котором обособленность и открытость сосуществуют в чудном единстве.

2.11. Феодализация, фабрикация, фрактализация

Мир всегда был фрагментарным. Фрагментарным всегда было общественное устройство. Особая зернистая структура феодального общества сложилась в процессе «оклеточивания». Наличие множества феодальных центров притяжения, совершенно различного уровня и масштаба, но при этом подобных, есть основная черта феодальной организации.

Феодальная организация фрактальна.

Фрактальная геометрия появилась и оформилась в конце 70-х годов прошлого века с появлением достаточно мощных компьютеров. По определению Лаверье:

«Фрактал – это геометрическая фигура, в которой один и тот же фрагмент повторяется при каждом уменьшении масштаба».

Еще в 1990 году в статье «Язык фракталов» (Юргенс X., Пайтген X. О., Заупе Д.) было замечено, что:

«фракталы выражаются в первичных геометрических формахно также, в равной мере, в алгоритмах, наборах математических процедур».

Основные дефиниции фрактала – транс-масштабное подобие, вложенность, асимметрия. Фрактал организует свое пространство так, как фуга Баха организует звуки, в строгой и точной гармонии. Фрактал, конечно, геометрический объект, но такой, который неотделим от процесса, создающего фрактал по заданному алгоритму. Из фрактала невозможно исключить форму (конфигурацию), формулу (операцию) и число (символ) – фрактальную размерность.

Пыль Кантора: между разрывным и бесконечно делимым не существует противопоставления – канторова пыль представляет собой и то, и другое. Ковры и сыры Кантора

Рассмотрим, например, фрактал «пыль Кантора». Георг Кантор в 1877 году построил «математическую пыль». Он использовал идею построения геометрической формы путем «перезаписи» или замены частей начального объекта по некоторым правилам. Для начала возьмем отрезок единичной длины (исходный шаг п = 0), затем разделим его на три части и изымем среднюю треть (n = 1). Далее будем поступать точно так же с каждым из образовавшихся отрезков. В результате бесконечного количества повторений операции получаем искомое множество – пыль Кантора.

В результате бесконечного количества повторений этой операции получаем разрывное множество, причем между любыми точками этого множества обязательно есть точка этого же множества! Более того, множества Кантора совсем не занимают места! Удивительно, но это факт!

Стрела, пущенная наугад, вряд ли поразит хоть один элемент этого бесконечного множества.

Обратите внимание на то, что при построении пыли Кантора повторяется одна и та же операция раз за разом.

Собственно разрыв заложен в самом процессе. Мы совершаем построение первого шага. Стоп. Разрыв. Затем мы совершаем построение второго шага. Снова – стоп, разрыв и т. д. Операциональный разрыв отражается в разрыве формы. Благодаря непрерывному повторению по кругу одной и той же операции обеспечивается ассоциативность пыли Кантора. Результат предыдущей операции становится начальной точкой следующей операции. И это по определению представляет собой петлю обратной связи.

Петля обратной связи лежит в основании структурной зернистости фрактала.

Фрактальные формы напоминают природные формы (облака, пена, молния или лист папоротника), в которых естественно совмещаются непрерывная дискретность, ограниченная беспредельность, разнообразная цельность. Подобные логические «несуразности» чрезвычайно занимали умы людей в Средние века. В романе «Маятник Фуко» герои Умберто Эко фантазируют об «университете сравнительных ненужностей» с кафедрой оксюмористики. В качестве предметов изучения этой кафедры автор приводит «урбанистику кочевых племен», «народную олигархию», «новаторские традиции», «диалектику тавтологии» и пр.

Средневековому сознанию было бы легко освоить фрактальную оксюмористику. Фрактальная логика близка средневековому сознанию. В той мере, в которой общественные отношения копируют отношения в природе, феодальная организация копирует ветвистое дерево или паутину прожилок на кленовом листе. Во фрактале каждый фрагмент состоит из подобных фрагментов. И в феодальном обществе каждый сеньор обычно был сервом своего сеньора. Каждый из сервов имел свой надел, который, если не считать податей и отработок в пользу сеньора, он эксплуатировал так, как если бы был его хозяином. И весь этот порядок был словно окольцован единой петлей веры:

«Многие же будут первые последними, и последние первыми» (Мф. 19: 30).

Земное положение человека причудливо и нелинейно отражается в Царстве Небесном. Вселенная отражалась в человеке. Бог отражался в природе. И, всматриваясь в природу, человек легко находил в ней человеческие черты, порядок и подобия.

Средневековый человек жил в турбулентное время. Мы, как и люди Средних веков, попали в зону турбулентности. Мы вышли на турбулентные поля. Эпидемии, локальные войны, социальные потрясения – обычное дело. Турбулентность вокруг нас повсюду. Турбулентность обнаруживается в капризах погоды, и в биржевых сводках и в том, как струится нефть по нефтепроводу. Ураганы и торнадо – вихри бешено вращающегося воздуха – перемещаются на огромные расстояния и высвобождают разрушительные силы, не проявляя значительных изменений в собственной структуре. Вода непрерывно проходит сквозь водоворот, и все же его характерная форма, хорошо известные спирали и сужающаяся воронка остаются замечательно устойчивыми. Когда Льюис Ричардсон всматривался в турбулентные потоки воды, он замечал:

«В больших круговоротах – малые, рождающие скорость, а в малых – меньшие и меньшие, рождающие вязкость».

Размеренное (ламинарное) течение жизни – в прошлом. Впереди – напряженная турбулентная альтернатива. И безальтернативный выбор очевиден:

лучше быть быстрым, чем мертвым.

В 90-х годах прошлого века вышла книга Майкла Хаммера и Джеймса Чампи «Реинженеринг корпорации: манифест революции в бизнесе». Реинжинеринг сразу стал модным течением. Бизнесс-процесс оказался в фокусе внимания. Но после первой эйфории стало ясно, что бизнесс-процесс есть не единственный, но только один из ключевых ингредиентов успеха. Новая книга Хаммера «Beyond reengineering» уже своим названием указывает на это. Рациональный подход к организации труда фокусирует внимание на трех магистральных линиях деловой активности – производство продукта или услуги (вещественное), управление бизнес-процессами (операциональное) и на символическом обмене (символическое).

На первой линии оказываются те подразделения компании, которые разрабатывают, производят и внедряют продукцию, на второй линии – те подразделения, которые организуют, управляют и контролируют деятельность компании, наконец, на третьей линии – те подразделения, которые реализуют продукцию или снабжают компанию сырьем и расходными материалами.

Анри Бергсон в «Творческой эволюции» заметил, что картезианская парадигма производства сводится к фабрикации:

«Фабрикация идет, следовательно, от периферии к центру, или, как сказали бы философы, от множественного к единому».

В процессе роста серийного производства и сетевого накопления капитала произошел сдвиг от фабрикации кфрактализации.

Фрактал начинается в одной, почти математической точке и распространяется вовне, образуя единый кластер. Фабрикация ведет к монополизации, стягиванию идей и ресурсов от периферии к центру. Фрактализация, напротив, начинается в одной, определенной по случаю, точке и распространяется вокруг этой точки концентрическими и постоянно расширяющимися волнами.

Если капиталистическая организация начиналась с фактории, то символическая организация начинается с фрактории™.

Термин «фрактория» созвучен словам factor (лат.) – «деятель»; factory (англ.) – «фабрика»; factori (лат.) – «пункт для скупки добычи и снабжения охотников» и, конечно, слову fractal. Фрактория представляет собой новую организацию производственных отношений, в известном смысле мануфактуру XXI века. Фрактория, таким образом, есть организованное скопление самостоятельно действующих сетевых единиц (предприятий), удовлетворяющих трем признакам, любые два из которых, по-видимому, производят третий:

• единство цели;

• самоорганизация;

• фрактальное подобие.

Признак: единство цели. Современные организации имеют ограниченные ресурсы, материальные (капитал, товар, активы) и нематериальные (идея, патент, know-how). Это сдерживает их естественную экспансию. Организации вынуждены определять и переопределять свою систему целей. Цели отделов и подразделений могут быть различны. Отдел продаж может быть нацелен на увеличение сбыта, а контролирующие службы бухгалтерии – на повышение доходности и оборачиваемости. Но в системе целей они согласованы. Краткосрочные цели дополняют стратегические цели. Все эти цели формируются внутри организации, и все они служат для достижения цели всех целей – суперцели. Суперцель одна, и центр ее формирования – вне организации.

В качестве примера рассмотрим командование регулярными войсками и координацию «спецназа». В первом случае только высшее руководство знает цель того или иного перемещения войсковых частей – это секретная информация. В случае со «спецназом» каждый знает конечную цель операции, каждый свободен в выборе тактики ее достижения, формируемой в зависимости от обстоятельств. Стратегическая цель при этом формируется в политической сфере, куда военные имеют лишь ограниченный доступ.

Признак: самоорганизация. Любой, кто пытался составить команду в соответствии с предварительным планом, определяющим роли каждого участника, знает, как трудно это осуществить. Гораздо проще сказать команде, что делать, и предоставить людям право самим распределить роли и определить способ достижения цели.

В основе эффекта самоорганизации лежит обратная связь, которая предполагает наличие общей знаковой системы. Люди спонтанно координируют свои усилия, ориентируясь на установленные знаки. Так, после трех-четырех хлопков аудитория аплодирует в такт. Если предоставить организацию самой себе, она сформируется достаточно эффективно – но в своих собственных интересах, стремясь к равновесному состоянию, увеличится в размерах и обрастет жиром, что сильно затрудняет достижение поставленных перед ней экономических целей. Таким образом, процесс самоорганизации необходимо направлять. Такое направляющее воздействие достигается постановкой суперцели «извне».

Признак: фрактальное подобие. Единство цели и ресурсов обусловливает структурное подобие элементов фрактории. Подобие допускает отклонения, и во фрактальной геометрии всегда имеются лишь похожие структуры, редко – те же. Всё должно быть сделано для того, чтобы отдельные части организации отражали целое.

Фрактория – это сетевая структура. Фрагмент фрактории – «бизнес-фрактал» вводится для обозначения самостоятельно действующих структурных единиц (предприятий), которые, как и фрактория, в целом удовлетворяют следующим признакам: общая цель, управляемая самоорганизация и структурное подобие.

Глава 3

Сфера сознания – символическая реальность

3.1. Истоки символизма

«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» (Иоанн 1:1).

Слово может означать вещь или действие или всё, что угодно. Слово своим появлением извлекает информацию из окружающего мира. Благодаря слову информация обретает свою собственную ткань. Слово есть символ.

В Древней Греции «symbolon» – опознавательный знак. Монету или кусок кости разламывали и часть ее передавали незнакомым людям, чтобы они, встретившись, могли распознать друг друга, чтобы отличать своих от чужих.

Знак предназначен для хранения и передачи информации. Состоя в близком родстве со знаком, символ все-таки не знак. Как и знак, символ производится в процессе обозначения чего-либо кем-либо. Но далее, в отличие от знака, символ предполагает интерпретацию как-то и кем-то. Оба процесса – означаемое и означающее – связаны между собой. Эта связность указывает на то, что символ содержит не только означающее и означаемое, но еще ядро – сердцевину символа, логическую нить, которая соединяет символ со всей символической структурой реальности.

Символ есть элементарная частица смысла, встроенная в сеть символов.

Язык есть символическая структура. Комбинация слов может содержать и выражать информацию. Посредством слов человек может оформить и выразить довольно сложные мысли. Другой человек смысл слов может понять. Что значит понять? А это значит интерпретировать – выбрать тот смысл, который будет в ладу с опытом, с окружением и с намерением человека. У одного и того же словесного утверждения может быть множество значений. Язык неоднозначен. При передачи информации посредством слов смысл и значения информации зависят от ее интерпретации. Отсутствие четкости в естественном человеческом языке оказывается полезным преимуществом. Оно обеспечивает своего рода естественный отбор смыслов и эволюцию мысли.

Этот механизм передачи смысловой информации сродни гендерному механизму передачи наследственной информации. Успешная бактерия, размножаясь бесполым путем – почкованием, передает потомству точную копию своего генетического кода. Но если окружение изменится, бактерия внезапно оказывается во враждебном окружении. Ее потомку, в точности похожему на нее, теперь будет сложно выжить.

Единственный способ адаптации для бесполой бактерии – мутация, вызванная репродуктивной ошибкой или вредными факторами окружающей среды. Если бы мутации были целенаправленными – тогда другое дело. Случайные же мутации по большей части своей неудачны, и они делают бактерию еще менее успешной. Но если гены организма смешиваются с генами партнера, то их потомок получает новый набор генов. Этот процесс называется рекомбинацией. Рекомбинация генов приводит к большой изменчивости, и при этом поддерживается генетическая целостность.

Символы, как знаки различия, привлечения и предупреждения существуют в природе. Цветы распускаются с восходом солнца. Бабочка летит на распустившийся цветок. Привлекающий или отпугивающий знак, будь то свет, цвет, звук или запах, со временем включается в структуру отношений и становится символическим знаком.

Бессознательные символы формируются в природе сами по себе на поверхности вещественного и явленного. Их образования служат тем основанием, на котором формируется сознание.

Из символического бессознательного проистекает сознание, которое начинает производить осознанные символы, способные влиять на физическую реальность. Джарон Ланир, создавший первого аватара для помощи хирургам, пишет в известном бестселлере «Вы не гаджет»:

«По определению сознание не теряет своего смысла от того, считаем ли мы его объективной реальностью или иллюзией».

Символы производит наше воображение. Символы закрепляются в ходе непрерывных столкновений с физической реальностью. Символическое и физическое нельзя больше по-настоящему абстрагировать друг от друга. Они образуют единое неделимое целое.

Появившись на свет, человек научается дышать, пить, есть, ползать, ходить и говорить. До сих пор, строго говоря, непонятно каким образом, за первые четыре года человек научается языку. Все попытки воссоздать логику начального освоения языка пока были безуспешны. Можно допустить, что освоение языка повторяет путь формирования языка.

Возникая естественным образом, язык сам по себе есть объект реальности.

Язык складывался в ходе столкновения сознания с реальностью, в процессе прилаживания к реальности. И это позволяет думать, что логика языка есть естественная логика вещей. Существует много разных логик. Естественная логика языка не отличается четкостью. Между тем в практической деятельности людей всегда есть потребность обмениваться информацией в такой форме, чтобы ее интерпретация была однозначна и предсказуема.

Практическая деятельность людей сформировала потребность четкой передачи информации, когда информацию можно интерпретировать только так и никак иначе.

Эта потребность стала основанием для появления математического языка.

Математический язык отличается от естественного тем, что его логика четко и явно определена.

Первые математические знаки – зарубки, сделанные кремниевым ножом на лучевой кости волка – появились в эпоху палеолита, более тридцати тысяч лет тому назад. Четкий формат передачи информации начинался со счета. По латыни «calculus» значит «галька, камешек». И первыми носителями четкой информации были царапины на кости и пригоршня камешков. Элементы таких множеств похожи один на другой, как две капли воды.

Считать люди научились раньше, чем научились писать. При счёте, видимо, очень долго обходились цифрами «1» и «2». Число «3» появилось позднее. Спустя время появились и другие числа – первые математические знаки. Первоначально использование математических знаков было ограничено узким кругом задач счёта и учёта. Со временем математические знаки проникали во все сферы познавательной деятельности людей. Постепенно, на их основе, сформировался универсальный символический язык для описания реальности. Яков Эммануилович Голосовкер пишет:

«Самая поразительная и самая потрясающая революция, которая произошла в XX веке, та, что мы не сможем более выражать наше знание о мире и о нас самих только средствами человеческой речи, словесно… В точных науках мы уже выражаем наше знание условными знаками: числами или математическими формулами. Уравнения выражают истину…»

Уравнение есть некая символическая конструкция. Любое уравнение может быть записано с помощью знаков (цифр, букв и их комбинаций) или представлено геометрически. Собственно, само слово «уравнение» происходит от слова «уровень», так же как и его латинский аналог aequare (лат. уровень). Уравнение – символическая запись, содержащая информацию о структуре связей. Набор уравнений одного уровня формирует согласованную систему уравнений – своего рода символическую страту. Далее мы можем говорить о системах, состоящих из систем уравнений.

Множество всех систем уравнений, всех символических записей о структуре связей естественно назвать символической сверх-стратой или на интернациональном языке суперстратой.

Вещественная суперстрата объединяет все страты вещества: элементарные частицы, атомы, молекулы, метеориты, планеты, звезды, галактики и скопления галактик. Динамическая суперстрата состоит из страт поведения: флуктуации, пульсации, вибрации, вращения и перемещения. Организация вещества и взаимодействий представляет собой символическую матрицу, которая преобразует случайные возмущения в предопределенный результат. Это как сито, на которое попадают случайные песчинки и за которым формируется регулярная система песчаных холмов.

3.2. Квантовый бит

Абак и счеты – первые цифровые машины. Они оперируют целыми числами. Это первый технический уровень четкой логики. Следующий прорыв в технике вычислений связан с появлением аналоговых счетных машин.

В XVII веке Джон Непер нашел способ заменить умножение сложением. Он вырезал из слоновой кости палочки, нанес на них логарифмические отметки, соответствующие десятичным числам, и стал выполнять умножение, сдвигая палочки друг относительно друга. Суммарная длина двух палочек в логарифмических единицах давала произведение двух чисел. Это была первая логарифмическая линейка.

Двумя столетиями позже, в начале XIX века, Чарлз Бэббидж создал механическую вычислительную машину. Положение каждой шестерни задавало то или иное число, вращение шестерен позволяло обрабатывать информацию непрерывным образом.

В 1940-х годах появились счетные электронные машины на основе цифровых переключателей – электронных ламп и цифровых реле. Первую простую счетную электронную машину в 1941 году создал немецкий ученый Конрад Цузе. Затем появились большие компьютеры, построенные в США и Великобритании.

В 1960-х годах электронные лампы заменили транзисторами – полупроводниковыми переключателями, которые были надежнее, меньше по размеру и потребляли меньше энергии. С этого времени компьютеры уменьшались в размерах примерно вдвое каждые восемнадцать месяцев благодаря развитию фотолитографии – технологии изготовления сложных интегральных схем.

В 1965 году соучредитель компании «Интел» Гордон Мур предсказал, что мощность компьютера будет удваиваться каждые восемнадцать месяцев. И это предсказание подтвердилось настолько точно, что его стали называть законом Мура.

Каким-то мистическим образом новые технологии появлялись как раз вовремя, обеспечивая точное выполнение закона Мура.

В настоящее время магистральная технология – это создание миниатюрных интегральных схем с помощью все более тонкого и точного лазерного ножа и использование арсенида галлия вместо кремниевых и силиконовых чипов. По мнению профессора Ал-Халили (Университет Суррея, Англия), мощность полупроводниковых компьютеров достигнет своего логического насыщения к 2020-му году. К этому времени точность микросхем достигнет молекулярных размеров. Закон Мура сохранит свою силу только в том случае, если к этому времени будут открыты совершенно новые компьютерные технологии.

Сегодня толщина соединений в обычных схемах электронного компьютера составляет 1000 атомов. В обозримом будущем технология потребует локализовать бит информации в пределах атома вещества. И это полностью изменит вычислительную технику.

Нас ждут перемены настолько радикальные, что к ним лучше заранее подготовить свое сознание.

Тем более, что процесс разработки «квантового компьютера» уже идет полным ходом. Еще в 1985 году Дэвид Дойч, физик из Университета Оксфорда, опубликовал статью, которая показывала, как на практике можно создать атомный транзистор.

Такой транзистор представляет собой электрон, помещенный в «квантовый колодец», размер которого не больше размера атома.

На сегодня созданы еще очень маленькие квантовые компьютеры. Самые большие из них содержат от семи до десяти квантовых битов. Они могут выполнять тысячи логических операций в секунду. В 2011 году компания D-Wave Systems объявила о создании коммерческого компьютера со 128 квантовыми битами. Эту волну человеческой изобретательности уже ничто не остановит. Закон Мура имеет все шансы пройти ограничения атомного барьера.

Прежде чем описать суть «квантового компьютера», мы должны вернуться к истокам.

Информация в ее техническом понимании соткана из битов – четких альтернатив (горячий/холодный, черный/белый, сильный/слабый). Бит представляет собой знак, который принимает одно из двух значений – либо «0», либо «1». Бит – это самая маленькая и неделимая единица информации. Бросив монету, мы получим один бит: орёл или решку. Два бита представляют немного больший фрагмент информации. Подбросив монету два раза, мы получим одну из четырех (два раза по две) альтернатив: орёл-орёл, орёл-решка, решка-орёл, решка-решка.

Три броска монеты дадут нам одну из восьми альтернатив (два раза по два раза по две). Как видно даже на этих простых примерах, если мы будем продолжать бросать монету, то количество возможных исходов серии бросков быстро растет. С каждым последующим броском количество альтернатив удваивается. Поэтому, чтобы вычислить количество различных исходов в определенном сценарии, мы просто умножаем два на два столько раз, сколько у вас битов.

Например, десять битов – это два умножить на два десять раз, или 1024 варианта:

2х2х2х2х2х2х2х2х2х2 = 2^10 = 1024,

что близко к одной тысяче, или 10^3. Иначе говоря, десять битов соответствуют приблизительно трем цифрам нашей

обычной десятичной системы счисления, которая обозначает единицы, десятки и сотни.

Измерение количества информации – просто вопрос подсчета. Вести счет в битах проще, чем в десятичных цифрах, хотя этот метод знаком нам меньше.

Счет от 0 до 9 очень прост: 0,1,2,3,4, 5,6,7, 8,9. Но тут наши привычные цифры кончаются. Для продолжения счета мы используем абстракцию – ноль.

Следующее после 9 число – это 1, после которого следует 0, то есть 10. Число 10 – это 1 в столбце десятков и 0 в столбце единиц. Следующее число, 11 – это 1 в столбце десятков и 1 в столбце единиц. Так можно продолжать считать вплоть до 99.

Следующее число – 100. Это 1 в столбце сотен, 0 в столбце десятков и 0 в столбце единиц.

Счет в битах ведется сходным образом. Начнем: 0 = нуль, 1 = один. На этом двоичные цифры заканчиваются. Но мы продолжим счет по аналогии с десятичными цифрами. Следующая комбинация битов – 10, которая равняется двум: 1 в столбце двоек и 0 в столбце единиц. Следующая комбинация – 11, она соответствует трем: 1 в столбце двоек и 1 в столбце единиц. Комбинация цифр – 100, естественно, обозначает число четыре: 1 в столбце четверок, 0 в столбце двоек и 0 в столбце единиц. Затем – комбинация 101, которая обозначает пятерку (1 в столбце четверок плюс 1 в столбце единиц), 110 = шесть, 111= семь.

Число восемь представлено уже четырьмя битами: 1000, где у нас есть 1 в столбце восьмерок и 0 в столбцах четверок, двоек и единиц. Мы видим, что длина двоичных чисел увеличивается много быстрее, чем обычных.

Записывать цифры в двоичной системе утомительно. Однако вести счет в двоичной системе легко, легче, чем в десятичной. Вся таблица сложения выглядит так:

0+0=0; 0+1=1; 1+1=10.

А таблица умножения выглядит еще проще:

0x0 = 0; 0x1=0; 1x1 = 1.

Прелесть, правда?

Такая операциональная простота и стала причиной лавинообразного развития цифровых технологий.

В электронном компьютере биты хранятся в электронных устройствах, например, в конденсаторах. Конденсатор похож на ведро, в котором лежат электроны. Чтобы наполнить ведро, к конденсатору прикладывают напряжение. При нулевом напряжении конденсатор не содержит электронов. Такой конденсатор находится в состоянии 0. При подаче напряжения конденсатор заполняется лишними электронами и переходит в состояние 1.

Как всегда, любое устройство, у которого есть два надежно различаемых состояния, может хранить один бит. Некоторые биты просто хранят информацию. Другие биты являются инструкциями или командами. Функционирует ли бит как бит памяти или как бит команды, зависит от контекста, в котором он используется.

Квантовый компьютер отличается от обыкновенного компьютера. Вместо привычных битов квантовый компьютер оперирует кубитами. Что же такое кубит? Сам термин кубит (qubit) происходит от словосочетания «квантовый бит» (quantum bit). Если обычный бит может находиться в одном из двух состояний, 0 или 1, то квантовая система, такая, как атом, может находиться в двух состояниях одновременно. Покуда квантовая система изолирована от внешнего воздействия, она находится в состоянии 0 и в состоянии 1 в одно и то же время. Один изолированный кубит абсолютно бесполезен. Однако несколько связанных между собой в единую систему кубитов демонстрируют удивительные способности.

Например, три связанных в систему кубита могут хранить восемь комбинаций одновременно: 000, 001, 010, 011, 100, 101, 110, 111. Четыре кубита хранят одновременно 16 комбинаций, пять – тридцать две комбинации и т. д.

Если кубит находится в контексте хранения данных, то его способности просто чудесны. Но еще чудесней способности кубита, который находится в контексте команды. Кубит находится в двух состояниях 0 и 1 одновременно. При этом квантовый компьютер совершает два действия одновременно, а квантовый бит памяти хранит оба полученных результата.

Но у квантового бита есть еще одна черта, которая делает квантовый компьютер уже совершенно удивительной машиной. Согласно свойству суперсимметрии квантов кубит может находиться в регистре команд и в регистре хранения данных в зависимости от того, как его регистрирует внешний наблюдатель. Не стоит упускать из вида, что кубит дискретен, но вместе с тем кубит также и непрерывен, из-за своей волновой природы. Поэтому в квантовом компьютере стирается грань между аналоговыми и цифровыми вычислениями.

Квантовый компьютер аналоговый и цифровой одновременно.

Квантовая логика такого компьютера радикально изменяет характер вычислительного процесса. Квантовый компьютер способен выполнять две операции одновременно, а квантовый кубит способен хранить одновременно результаты этих операций. Эта способность делать две вещи сразу присуща именно квантовой механике. В двухщелевом эксперименте фотон проходит через обе щели сразу. Способность фотона проходить две щели сразу связана с его волновой природой. Волновая природа квантов позволяет им интерферировать друг с другом, производя качественно новые формы и явления.

Сет Ллойд, профессор Массачусетского технологического института, так иллюстрирует суть квантового компьютера:

«Классическое вычисление похоже на сольную партию одного музыкального инструмента – отдельные строки чистых тонов. Квантовое вычисление похоже на симфонию, состоящую из множества тонов, интерферирующих друг с другом».

Когда квантовому компьютеру подают на вход суперпозицию нескольких инструкций, он начинает выполнять их одновременно. Теперь мы спросим компьютер, делающий несколько вещей сразу: что он делает? Как и с любой квантовой системой, когда мы проводим измерения в суперпозиции нескольких возможных состояний, результат измерений дает одну из потенциальных возможностей с некоторой, соответствующей этой возможности, вероятностью.

Продолжая метафору квантового компьютера как симфонии, можно сказать, что, прерывая квантовый компьютер в ходе вычислений, мы теряем звучание оркестра и слышим лишь один голос, выбранный по случаю.

То же самое случается с фотоном в двухщелевом эксперименте. Когда мы проводим измерения, чтобы выяснить, через какую щель проходит фотон, он обнаружится в одной или во второй щели, случайным образом. Если мы хотим увидеть интерференцию в эксперименте с двойной щелью, нужно подождать, когда фотоны достигнут экрана. Также и в процессе квантового вычисления не следует его прерывать. Нужно позволить всем действиям проинтерферировать друг с другом и дать новый интерферационный результат.

Это возвращает нас к смысловой неоднозначности слова. Смысл слов нельзя моделировать посредством четкой логики. Логика смыслов нелинейна. Она зависит не только от значения исходных слов, но и от их смыслового восприятия. Цифровая революция приближает нас к интуитивному пониманию нечеткой и нелинейной логики, свойственной языкам и искусству.

3.3. Цифровая революция

Цифровая революция совершилась. Бит стал реальностью. Бит – это самая маленькая и неделимая единица информации. Сколь угодно большие массивы данных и любые операции с данными могут быть представлены записью или строкой, состоящей из битов. Бит может просто хранить информацию. Бит может быть элементом инструкции или команды по обработке и передаче информации. Функциональная значение бита зависит от контекста, в котором он используется.

Сам по себе отдельный бит не имеет никакой структуры. Он либо есть, либо его нет. И, если он есть, то его размер не превышает фундаментальный квантовый размер Макса Планка:

1,616252 (81) × 10-35 м.

В первом приближении пространство представляет собой трехмерную решетку с планковским размером ячеек. В каждой ячейке может храниться бит информации. Бит либо есть в ячейке, либо его нет. В каждый момент времени содержимое ячейки пространства может изменяться. Бит либо появляется в ячейке пространства, либо покидает ее. Волны битов распространяются по решетке пространства, сопутствуя волнам света, а уплотнения битов сопутствуют скоплению вещества.

Один изолированный бит есть элементарный знак. Знак предназначен для хранения и передачи информации. Хранение, обработка и передача битов реализуется посредством битов. Биты соединяются битами. Биты образуют символические структуры. Став частью символической структуры, бит перестает быть знаком и становится символом.

Элементарный символ стоит в одном ряду с элементарной частицей вещества и элементарным квантом действия.

Все три ипостаси реальности (символ, вещество и действие) неотделимы друг от друга. Вещественное нельзя отделить от динамического. Вместе они представляют собой физическую реальность. Символический обмен связывает физическую и символическую реальности. Под символической реальностью можно понимать любую воображаемую конструкцию, построенную на основе той или иной логики. Благодаря вычислительной технике мы начинаем понимать и воспринимать реальность символов. Современная техника все настойчивее погружает нас в мир программ и алгоритмов. Алгоритм не материален. Алгоритм недвижим. В этом смысле его нельзя «ухватить пальцами». Алгоритм представляет собой набор знаков и символов, и он реален. Реальность алгоритма проявляется в эффектах, которые он производит.

В 1989 году Джарон Ланир, один из известных деятелей киберкультуры и хакерского движения, ввел словосочетание «виртуальная реальность». Этот термин сразу стал популярным потому, что ассоциировался с уже существовавшим в физике понятием виртуальной частицы (переносчика взаимодействий) и благодаря этой ассоциации указывал на самое главное – на логику взаимодействия.

Появление виртуальной реальности ознаменовало техническую революцию. Наряду с элементарными частицами вещества и квантом действия символический бит стал третьим элементом реальности. Символический обмен занял свое место в одном ряду с обменом веществом и обменом количеством действия.

Сегодня полное погружение в виртуальную реальность – дело техники. Программное обеспечение позволяет мозгу легко контролировать виртуальный аватар. Мозг быстро адаптируется и принимает аватар за свое тело. Ланир уверен, что виртуальные фантазии ничем не ограничены:

«Если вы пошевелите пальцами на ногах, облака на небе могут покачаться».

Есть только одно условие:

все фантастические эффекты виртуального мира должны быть запрограммированы.

В виртуальном символическом мире почти нет инерции, нет и трения. В виртуальном мире возможно всё, что имеет явную логическую структуру и может быть описано алгоритмом. Даже «дикий хаос» симулируют генераторы случайных чисел. На тренажере можно моделировать прохождение самолетом грозового фронта. Эта модель может совпадать с тем, что происходит на самом деле. На том же тренажере можно создать фантастический полет сквозь гору. И такая якобы фантастика есть тоже реальность, коль скоро она захватывает и порождает ответную реакцию – пусть даже гримасу ужаса на лице. Искусство во все времена создавало такую воображаемую реальность, которая порождала ответную реакцию. Виртуальная реальность еще не может сравнится с искусством по силе воздействия на человека.

Сегодня виртуальная реальность все еще населена простейшими битами. Она еще слишком примитивна. На всех уровнях, а не только на самом нижнем, она демонстрирует тенденцию давать только двоичный выбор. С появлением квантовых компьютеров этот формат «плоской» виртуальной реальности изменится. Хранение, обработка и передача данных с помощью кубитов (квантовых битов) придаст виртуальной реальности новую степень свободы.

Но уже сегодня виртуальная реальность освободилась из-под нашего контроля. Всемирная паутина существует сама по себе. Мы не можем контролировать поведение цифровых пакетов в сети. Мы не можем локализовать сервер, на котором выполняется обработка цифрового пакета. Мы не можем предсказать траектории пакетов в сети. И это означает, что огромное сетевое вычислительное облако мы вынуждены рассматривать снаружи, как если бы оно было частью природы. Мы не можем осматривать его изнутри, как мы поступаем с машинами, постройками или с бухгалтерской отчетностью предприятия. Мы должны изучать его так, как будто это неизведанная территория или одна из страт нашей «ноосферы». Уже оформилась вычислительная парадигма. Она сменила парадигму механистическую. Суть механистической парадигмы в том, что вещественное и динамическое воспринимаются как различные и одновременно связанные ипостаси физической реальности. Это различение стало возможным благодаря понятию энергии.

Энергия – это оборотень.

Подобно оборотню, способному превращаться из человека в животное, энергия может превращаться из кинетической в потенциальную. Благодаря понятию энергии люди смогли моделировать превращение тепла в работу. Благодаря понятию энергии совершалась индустриальная революция. Техника стала использоваться повсеместно.

В рамках механистической парадигмы во второй половине XIX века Бэббидж спроектировал первую вычислительную машину, а графиня Лавлейс составила для нее первые программы. Это стало выстрелом «Авроры», началом цифровой революции.

В ходе цифровой революции «энтропия» вышла на передний план. Если понятие «энергии» указывает на связность вещественного и динамического, то понятие «энтропии» – на связность символического (информационное, математическое) и физического (вещественное, динамическое). Энергия и энтропия дополняют друг друга.

Энергия заставляет физические системы что-то делать, а энтропия говорит, что именно нужно делать.

Эпитафией на могиле австрийского физика Людвига Больцмана служит знаменитая формула:

S = klog W.

Это просто означает, что энтропия пропорциональна числу битов, равных числу возможных микро со стояний системы. Энтропия – бесполезная информация. Она связана с бесполезной теплотой. Наши сервера, обрабатывая информацию, поглощают все больше энергии и выбрасывают все больше теплоты в окружающую среду.

В процессе обработки информации биты организуются. Описание структуры организации битов может быть сведено к некоторой строке или матрице битов. Эта строка – полезная информация о системе. Неосмысленная и необработанная информация бесполезна. Бесполезная информация равна энтропии системы. Она относительна. Разные наблюдатели могут обладать разной долей полезной информацией. То, что известно одному наблюдателю, может быть неизвестно другому наблюдателю. Но сумма недостающей полезной информации и энтропии одинакова для любого наблюдателя. В этом суть известного принципа Шенона:

сумма недостающей полезной информации и энтропии есть величина постоянная.

Отсюда следует также, что прирост полезной информации равен приросту энтропии. По мере получения полезной информации о системе величина недостающей полезной информации о системе уменьшается, а энтропия системы растет в полном соответствие со вторым началом термодинамики.

Весь смысл понятия энергии в том, что материальное может быть конвертировано в динамическое и наоборот. Понятие энтропии, в свою очередь, указывает на возможности перехода символического в материальное или динамическое и наоборот. Применяя к таким замещениям принцип суперсимметрии, естественно заключить, что символ может быть так замещен вещью или действием, а вещь или действие могут быть так заменены символами, что в реальности ничего не изменится. Символ, вещь и действие представляют собой равноправные элементы реальности.

Символ укоренен в реальности безотносительно к человеческому сознанию, подобно тому, как любая вещь есть в реальности вне зависимости от человеческого восприятия.

Такую трактовку объективной реальности символа мы находим в книге Мераба Мамардашвили и Александра Пятигорского «Символ и сознание», вышедшей в свет еще в 1982 году. В третьей части этой книги, в параграфе «Символ – вещь» сказано:

«Мы не только полагаем, что есть такая вещь, как символ, но и полагаем, что символ есть вещь, а не условие рассмотрения или правило описания».

Смысл этого высказывания в том, что символ имеет такую же реальную плотность как и вещь. Вещь имеет такую же реальную плотность, как и действие. Эта логика вела к появлению новой цифровой интерпретации Вселенной.

В эпоху Возрождения люди практического склада ума сравнивали Вселенную с часовым механизмом. Сегодня пионеры цифровых технологий все чаще сравнивают Вселенную с огромным цифровым компьютером, который обрабатывает информацию. Каждая молекула, атом и элементарная частица содержат информацию. В любом взаимодействии между частицами эта информация преобразуется. Вселенная вычисляет саму себя. И это вычисление реализуется согласно логике квантовой механики.

Такая Вселенная открыта для новых программ. Кажется, что она предлагает нам неограниченные возможности и ни с чем не сравнимое чувство свободы. Но программисты знают, что создавать маленькие, оторванные друг от друга программы со своими независимыми кодами бесполезно. Все они будут выстроены на одной стартовой платформе. Сколь бы много таких программ ни было создано, система таких программ остается «плоской» и слишком примитивной, чтобы быть по-настоящему полезной. Чтобы сделать что-то полезное, приходится предпринимать трудное погружение в уже существующую большую программу. В большой программе свобода программиста оказывается связанной паутиной кода этой программы. Сам код быть может формировался по случаю и фиксировался шаг за шагом. Этот код не имеет ни материального, ни динамического воплощения.

И всё же он реален. Код новой программы должен быть прилажен и согласован со всей системой уже существующих программных кодов. В этом смысле любой

код в системе кодов есть символ.

Так с технической стороны мы подходим всё ближе и ближе к территории символов. И уже сейчас совершенно ясно, что символические земли щедры, стихийны и жестоки. Они скорее похожи на земли «дикого запада», чем на «небеса обетованные». В Средние века люди, быть может, более всего проникли в область символического, но отступили. Новый технический поход на территорию символов набирает обороты. Освоение виртуальной реальности начинается в стиле вестерна.

Хакеры, эти сталкеры виртуальных Зон, уже давно делают вылазки на чужие наделы. Они, если повезет, крадут информацию или конвертируют игровой азарт в эмоциональный капитал.

Вслед за ними подтягиваются пользователи социальных сетей. Они усекают себя рамками социальной сети. Они упрощают себя, приспосабливаясь к сетевым стандартам. Попав на виртуальную платформу, всякий становится четким, эффективным и программируемым. Но люди, в подавляющем своем большинстве, всё же остаются артистами, пиратами, провокаторами. Они остаются первопроходцами.

Золотая лихорадка затягивает тысячи старателей в цифровой сектор. Близость к символическому сулит высокие дивиденды. Когда-то самым вознаграждаемым занятием была охота, потом – земледелие, за ним – индустриальное производство. Но это всё в прошлом. Сегодня самое вознаграждаемое занятие – участие в символическом обороте, будь то спекуляция на обновлении гаджетов, манипуляция информацией, игра на бирже, раскрутка брендов или поддержание трендов.

Жан Бодрийяр описал феномен «символического обмена». В череде симуляций происходят искажения исходной формы или образа и возникают симулякры – копии, оригиналов которых никогда не существовало. Такие, например, как «улыбка чеширского кота». Многократно повторенные симулякры обретают культовую плотность и сами начинают стимулировать воображение в русле своего смысла.

Теперь не только бытие стимулирует воображение, но и воображение трансформирует бытие.

Современная философская мысль в тишине и без рекламной суеты совершила революционный переворот. Она поставила имагинарное в один ряд с материальным и действительным. Еще в 1970-х в марксистско-ленинской школе ленинградских философов робко звучала тихая «ересь»:

«бытие определяет сознание, а сознание определяет бытие».

Сегодня даже отрицающий само хайдеггеровское понятие Бытия ученик Хайдеггера, Бенно Хюбнер пишет:

«Идеи становятся настолько действенными, что нельзя более выводить их из сущего, но приходится, наоборот, производить из них сущее».

Символический обмен – это, прежде всего, обмен полезной информацией. И это – первая волна символического обмена. За ней следует вторая волна – волна эмоционального обмена. Смесь рационального и эмоционального нам хорошо знакома. Это любовный соблазн. К его естественной искусности стремятся, чтобы навязывать другим свой выбор. «Эликсир соблазна» еще не найден, но дайте время, и смесь сексуального, социального и сенсуального станет волшебным зельем.

И очень возможно, что для этого потребуется квантовая логика. Ведь квантовая логика не где-то там далеко, за пределом разрешения наших приборов. Квантовые эффекты всё решительнее проявляют себя в нашей повседневной реальности. Мы живем в интенсивном мире. В медиапро-странстве на немыслимых скоростях факты сталкиваются с фикциями. После столкновения появляются новые факты и фикции. Информационные агентства не только передают и фабрикуют новости. Они конструируют галлюцинации, подозрительно похожие на реальность. И эти галлюцинации изменяют реальность.

Фикции прирастают фактами, а факты обрастают фикциями.

Теперь факт всё труднее отличить от фикции. К тому же и тот, и другой сохраняются и передаются посредством битов. Граница между фактом и фикцией, между наблюдаемым и воображаемым становится очень тонкой, почти эфемерной. Построенные в воображении воздушные замки, маниловские фантазии и реалити-шоу ведут не за пределы, но в самую гущу реальности. Конструкции, возникающие в воображении, оказавшись в ладу со структурой физической реальности, всё чаще реализуются. И в этом нет ничего странного. С архаических времен известно, что идея проистекает из мира, который она преображает. И эту мысль в Древней Греции стали понимать так, что идею можно родить самим и поселить в мир.

Идея мир преобразует. Происходит чудо.

3.4. Греческое чудо

Великий перелом произошел в разных местах почти одновременно – в VI в. до н. э. Внезапно появились разбросанные по Земле группы людей, идей, мысленных и духовных построений, устанавливающих способы жизни. Это стало называться потом мировыми религиями. В Персии, в Индии и в Китае возникают религии в новом метафизическом формате.

Новые религии отличаются от этнических, локальных, архаических религий тем, что в исходном своем пункте являются религиями личностного спасения. Эти религии фиксируют имена их создателей – Заратустра в Персии, Будда в Индии, Лао-цзы в Китае. Примерно в это же время в Греции возникают философские школы. Прежде всего – Элейская (Ксенофан, Парменид, Зенон). Парменид из Элеи был политическим деятелем. Свои взгляды он выразил в поэме «О природе». Суть его учения лаконична:

«Бытие есть, а небытия нет».

Размышляя и взвешивая, он пришел к выводу, блестяще и неопровержимо доказанному в сорока апориях его учеником Зеноном: истинно сущее не наблюдаемо, наблюдаемое не существует. Простая логика языка – бытие есть, небытия нет – влечет к неопровержимому выводу: всё, что причастно к небытию, к смене форм, к движению, всё, что бренно, текуче, всё, что то есть, то нет, всё, что различно, множественно, – всё немыслимо, внелогично, в конечном счете, неистинно. Есть поистине лишь бытие, пусть потаенное, но вечное, неизменное, целокупное, бесчастное, однородное. Остальное – иллюзия. Видимое не есть бытие, бытие невидимо. Вещественное и явленное не могут свидетельствовать о существовании бытия. Остается уповать на то, что бытие умопостигаемо.

Учение Фалеса из Милета положило основание ионийской или милетской философской школе (Фалес, Анаксимен, Анаксимандр). Фалес был философом. Но в реальной жизни он был купцом, инженером, изобретателем астрономических приборов. Он прославился в Греции тем, что сделал удачное предсказание солнечного затмения 585 г. до н. э. Его последователь Анаксимандр был профессиональным картографом. Первые философы, как видим, люди практические. В отличие от пророков, шаманов и жрецов, мыслители Древней Греции не были уполномочены своими общинами активировать потайные силы природы и духа. Цицерон («О государстве» 1, 7) утверждал:

«Те семеро, кого греки называли мудрецами, почти все, как я вижу, вращались в центре государственных дел».

Зная цену расчету не понаслышке, они игнорировали строгость прямолинейной логики. Они интуитивно чувствовали, что логика нелинейна и много сложней логики здравого смысла. Их высказывания часто недосказаны и звучат, скорее, как вдохновенные пророчества. Их прозрения, еще не оформленные в системы, их допущения, логически едва обоснованные и часто противоречивые, сходятся в одном пункте.

Хаос – это то, что само по себе возможно, а порядок – почти невозможен. Но он бывает.

Их главное прозрение в том, что под хаосом наших ощущений лежит единый порядок и, более того, что этот порядок можно почувствовать и понять. Мир пластичен, и, помолившись богам, его можно прогнуть. Можно изменить этот мир «под себя». Законы можно познавать и можно их устанавливать. В процессе многократных заклинаний и повторений могут появится и закрепиться новые устойчивые связи. В этом смысле закон способен изменить мир. И, главное, такое изменение создает условия для новых законов, о которых и помыслить до того было невозможно.

Интерпретация реальности изменяет саму реальность.

Учение о становлении Гераклита продолжает это направление греческой мысли. По традиции считается, что благодаря Гераклиту появилась диалектика. Греки понимали, что есть такие явления, которые не могут возникнуть как звено причинно-следственной цепи. Словом «диалектика» они обозначали те условия, при которых явление возникает в воронке, окруженной натяжениями противоречий. Противоположности сопрягаются в вихревом движении. Вихрь производит просвет, проблеск, в котором может случиться вспышка. И если вспышка случается, то только целостно – всё и сразу предстает в новом свете. Гераклит считал, что мысль нельзя разложить на фразы, мысль можно только навеять. Гераклит – философ для философов. Он не формулировал мысли, но как бы подготавливал акт понимания, используя все средства для активизации мыслительной деятельности. Он ошарашивает, он озадачивает, он выбивает опору из-под ног.

Гераклит оставил короткие афоризмы. Он говорил:

«Из всех вещей одно и из одного все вещи. Единство – по ту сторону всего».

«Нельзя дважды войти в одну и ту же реку: на входящих в одну и ту же реку течет в один раз – одна, в другой раз – другая вода».

«Ослы солому предпочитают золоту».

Всё видимое относительно, всё зависит от ракурса обзора. Наблюдаемое переменчиво. И все же по ту сторону всего есть нечто единокупное. В этой точке учение Гераклита соприкасается с учением Пифагора.

Пифагор был первым мыслителем, кто по преданию назвал себя «любителем мудрости» – философом. Пифагорейцы нашли опору в числе. Они замечали, что одно и то же число воплощается во многих вещах и во многих явлениях. Более того, вещи и явления не бытуют «а бы как». Они случаются сообразно некоторой внутренней организации, которая выдает себя тем, что повсеместно обнаруживаются и повторяются регулярные цифровые ряды. Ряд цифр в числе Пифагора тг, например.

Пифагорейцы, быть может, первыми осознали силу числа – символа в его самом чистом смысле. Числа не имеют веса, присущего веществу. У чисел нет импульса, присущего всему деятельному. При этом числа присутствуют во всём материальном и во всём деятельном. Пифагорейцы обнаружили числа в геометрических формах и в музыкальных произведениях. Пифагор, по свидетельству Ксенократа, определил «самую совершенную гармонию» звуков.

Она задается четверкой простых чисел 6, 8, 9, 12. Здесь крайние числа образуют между собой октаву, числа, взятые через одно, – две квинты, а края с соседями – две кварты. Половина струны звучит в октаву, 2/3 – в квинту, 3/4 – в кварту с целой струной. В представлении Пифагора числа связаны с геометрическими формами. Треугольники со сторонами, кратными числам 3:4:5, называли в древности Божественными. Еще одна известная в древности тройка—5:12:13.

Для этих троек справедлива теорема Пифагора: сумма квадратов сторон прямоугольного треугольника, прилежащих к прямому углу, равна квадрату третьей стороны – гипотенузы. Эта связь была известна, по крайней мере, за 1200 лет до Пифагора. Она приводилась в клинописных текстах Междуречья.

Однако пифагорейцы открыли в этой истине «второе дно». И это открытие пифагорейцы хранили в тайне. По легенде карой за разглашение тайны было предусмотрено погружение в «пучину возникновения, не знающую покоя». Столетия спустя Евклид в X книге «Начал» поведает пифагорейскую легенду о гибели при кораблекрушении Гиппаса Месопотамского. Последний нарушил запрет и выдал тайное знание пифагорейцев. Что же так строго пифагорейцы держали в тайне? Нечто необычное. Они обнаружили, что есть числа, которые нельзя выразить посредством пригоршней из камешков или конечным набором цифр. Сегодня мы называем эти числа иррациональными. Иррациональные числа проявляют себя повсюду.

Рациональное пронизано иррациональным.

Рациональные числа неотделимы от чисел иррациональных. Они образуют непрерывный ряд действительных чисел. Эту связность иллюстрирует теорема Пифагора. Как? Всё просто. В прямоугольном равнобедренном треугольнике квадрат гипотенузы равен удвоенному квадрату любой из сторон. Предположим, что каждый катет равен единице. В этом случае длина гипотенузы равна л/2.

Эту величину нельзя выразить дробным числом. Значит, какую бы единицу длины мы ни выбрали, существуют отрезки, которые не находятся в точном числовом отношении к этой единице. Также несоизмеримы длина окружности и ее радиус – число it нельзя представить отношением двух целых чисел. Ряд рациональных чисел не пересекает ряд чисел иррациональных. Они проницают друг друга.

И это отсылает ко второму наблюдению пифагорейцев. Занимаясь геометрией, пифагорейцы открыли то, что сегодня мы называем ортогональными (некоммутативными) измерениями. Они заметили, что круг и квадрат – фигуры несовместимые (проблема квадратуры круга) на двухмерном листе бумаги.

Но они могут совмещаться в трехмерном пространстве. Сделайте цилиндр. Его поверхность в развороте может иметь форму квадрата, а в сечении цилиндра мы видим круг. Стоит только добавить всего лишь одно измерение, как

вещи несовместные – вдруг – совмещаются.

Это высказывание звучит как парадокс. Его нельзя реализовать в поле плоской реальности. Но если выйти за пределы плоской реальности, то всё становится на свои места. Появляется логически строгий и точный алгоритм, который снимает этот парадокс.

Наконец, третье, и самое сокровенное открытие пифагорейцев сводится к открытию символической реальности. Геометрия имеет дело с точными окружностями, но ни один чувственный объект не является точно круглым; и как бы мы тщательно ни применяли наш циркуль, окружности всегда будут до некоторой степени несовершенными и неправильными.

Из этого следует, что мысль имеет дело с объектами идеальными, отличными от чувственных объектов. Можно сделать следующий шаг и предположить, что мысленные объекты не менее реальны, чем объекты чувственного восприятия. Так с Пифагора начинается идея, согласно которой существует недоступная чувственному восприятию сторона реальности.

Пифагорейцы верили, что элементами этой реальности являются числа. Пифагорейцы видели числа во всем и все сводили к числу. Они открыли техническую возможность моделировать реальность посредством символов, числовых и геометрических. С помощью символов они выражали идеи о связности вещей и явлений. Всякая идея есть символ, а самый элементарный символ – есть число.

Символическое бестелесно и недвижимо, но при этом оно реально.

Это открытие изменило рациональное восприятие мира. Не вода (Фалес), не апейрон (Анаксимандр), не воздух (Анаксимен), а число является первоначалом сущего.

Такой революционный поворот мысли Пифагор хранил в узком кругу посвященных. Известно, что сам он ничего не писал. Посвященные давали клятву о неразглашении его учения.

Спустя годы современник Сократа и Демокрита Филолай впервые опубликовал три книги, излагающие основные положения пифагореизма. Из них мы знаем, что Пифагор создал гармонику – учение о гармонии. Строй чисел служит основанием гармонии:

«Где нет числа – там хаос, где нет меры – там химеры».

Греки, эти великие законодатели, ввели понятие сущности, противопоставив его чувственному восприятию – видимости. Сущность вещей и явлений – вне вещей и вне явлений. Такой смелый взгляд переменил всё вокруг. Греки не открыли, но утвердили сверхчувственную, трансцендентную истину. Пифагор утвердил реальность символа. Парменид установил организующее начало – Бытие. Платон ввел представление об эйдосе как умопостигаемой структуре реальности. Эйдос вы не обнаружите в изменчивом вещественном мире. Эйдос – вне вещей и вне явлений. Его можно разве что помыслить в том смысле, что припомнить.

Гераклит учил, что помыслы реальны. Его, Гераклита, становление связывает мыслимое и физическое в одно неразделимое целое. Пз символического восприятия мира проистекает «греческое чудо».

Выразителем и оформителем греческой идеи стал Платон. Он сравнил мир с пещерой, на стенах которой мелькают тени – отражения совершенных образов (эйдосов), существующих в идеальном, высшем, умопостигаемом мире. Видимое есть только тень истинно сущего. Истинно сущее ненаблюдаемо. Наблюдаемое не существует. Ощущения есть тени эйдосов, а идеи есть отпечатки эйдосов в представлениях людей. Платон оторвал эйдосы от вещей и явлений. Он создал собственно мир эйдосов. Эйдосы, эти умопостигаемые сущности, можно выразить не иначе как геометрически. Отсюда платоновская доктрина, согласно которой Бог есть Геометр.

Платон, такой же обитатель пещеры, как и все прочие, припомнил, что видимое есть тень сущего.

Ясность и отчетливость притягивают нас не к действительному, но к иллюзорному, не к сущему, но к тени его: то, что видимо есть заблуждение, и мы подходим тем ближе к истине, чем ближе мы к эйдосу. До Платона древнегреческое слово £1§о<; означает вид, облик, образ. После Платона эйдос есть вид организации бытия. Платон полагал, что элементы вещества и действующие между ними силы есть всего лишь отражение скрытых от нас геометрических форм – элементов некой колоссальной геометрической суперструктуры. Эти геометрические формы нельзя увидеть и нельзя почувствовать. Но их можно постигнуть путем внимательного наблюдения, перекрестного тестирования и абстрактного мышления.

На этом основании Платон придавал метафизический смысл пяти многогранникам, получившим название платоновских тел.

Напомним, по Платону, земля состоит из крошечных кубов, воздух – из октаэдров, огонь – из тетраэдров, а вода – из икосаэдров. И еще Платон ввел пятый элемент – додекаэдр. В «Тимее» Платон пояснил, что

«его [додекаэдр] Бог определил для Вселенной, прибегнув к нему в качестве образца».

Тела Платона симметричны. Не случайно вокруг любого платоновского многогранника можно описать сферу, которой будет касаться каждая вершина.

Не случайно в каждой вершине платоновских тел сходится одно и то же количество ребер. И не случайно углы, под которыми сходятся ребра в вершинах многогранников, всегда одинаковы. Эти качества обеспечивают платоновским телам высокую степень симметрии. Икосаэдр и додекаэдр, например, можно повернуть шестьюдесятью способами, сохранив их вид неизменным. Симметрия, полагал Платон, должна лежать в основе любого правдоподобного описания природы.

Традиционная интерпретация древнегреческой философии выделяет три магистральные линии греческой мысли: бытие (Парменид), становление (Гераклит) и гармония (Пифагор). Первая линия тяготеет к вещественному, вторая – к динамическому и третья – к символическому.

На самом деле все три линии сводятся к одному и тому же: бытие есть то, что требует понимания, согласованной, гармоничной интерпретации и что только в проблеске понимания и становится.

Греки, эти великие мыслители, исключив все возможности найти первооснову в веществе, нашли точку опоры в законе.

Законы производятся в природе сами по себе. Человек может закон природы распознать. Эта возможность восхищает дух. Осознание условия, что у нас есть законы, подготовило следующий шаг. Законам можно не только следовать, но законы можно производить самим, по своей воле, но не как попало.

Мераб Мамардашвили в «Лекциях по античной философии» скажет об этой греческой сверхидее:

«Народу надобно биться за закон… Закон, за который нужно биться, не есть конкретный закон, а есть условие, или закон законов, в том смысле, что это условие того, что вообще у нас есть законы и что они у нас будут, если мы бьемся за становящийся закон».

Пифагор и Евклид утверждали, что зрительное восприятие осязаемо: из глаза постоянно исходят «зрительные лучи», которые, как пальцы, ощупывают окружающую среду Атомисты полагали, что от предметов постоянно отделяются бесконечно малые частицы материи (флюиды), которые распространяются в пространстве. Проникая в глаз, они отпечатываются на сетчатке. Следовательно, ощущение – пассивно.

Фактически здесь говорится о том, что есть на самом деле само движение законообразующей мысли, которое производит законы, а не какой-нибудь конкретный закон, за который нужно было бы догматически биться. Пока есть законопроизводящий пафос, будут законы.

3.5. «Познаю, подобно как я познан»

От Платона к Плотину оформилась традиция, согласно которой чувственно воспринимаемую действительность нужно довести до такой степени прозрачности, чтобы узреть за ней иную трансцендентную реальность – неизменную, вечную и неприкосновенную. Сквозь пестрый камуфляж событий надлежит видеть знаковые символы, по ним – знамения. Но далее на пути к эйдосу – пробел, просвет, пустота.

Гулять по воде или по радуге – дело обычное для пророков и провидцев, но даже им не под силу ходьба по пустоте.

Остается проложить гать из прозрений, идей и интерпретаций. Созданная Плотином интерпретация укоренилась в средневековом сознании. Великий философ еще в начале III века основал одну из самых загадочных и глубоких философских школ. Он создал учение, в котором идеи Платона предстали в свете христианского миропонимания. Умберто Эко в «Баудолино» так описал представления Плотина:

«Мир – эманация бога. Бог – это Уникум, и он до того совершенен, что не подобен ничему, что есть, и ничему, чего несть. Уникум, по причине своего великодушия, склонен распространяться и расширяться на все более объемные сферы подобно свечке, жертве распространяемого ею же света, чем больше светит, тем меньше ее остается. Бог расточается в тени себя самого и превращается во множество демонов, Архонтов, Тиранов, Сил, Светил, а также тех, кого христиане именуют ангелами или архангелами.

Они не творение, но эманации Уникума».

Плотин вел на путь поиска божественной красоты. Красота рождает в душе человека любовь. Когда-то наша душа соприкасалась с прекрасным, жила рядом с ним, и теперь, когда она созерцает что-то красивое, ее тревожит смутное воспоминание. Душа стремится к слиянию с прекрасным. Мы ищем красоту в телах, вещах и помыслах. Согласно Плотину:

«Есть души, для которых земная красота – это поводырь, ведущий их дорогой воспоминаний к истинной красоте горних сфер; такие души любят земную красоту как образ красоты небесной».

В центре философии Плотина – учение о Едином в триаде, восходящей еще к Платону: «Ум-Душа-Единое». Единое есть трансцендентное начало, которое превышает всё сущее и мыслимое и ему предшествует. Единое, нераздельно присущее всему сущему. Из Единого всё «изливается», «произрастает» по природе, без убыли прародителя и без его сознательного волеизъявления, но исключительно по необходимости его собственной природы:

«Единое не есть сущее, но родитель его, и это – как бы первое рождение, ибо, будучи совершенным, так как ничего не ищет, ничего не имеет и ни в чем не нуждается, Оно как бы перелилось через край и, исполненное Собою, создало иное».

Единое есть источник всего сущего, сам не имеющий никакого начала, но являющийся

«началом всех рек, которые еще не вытекли оттуда, но уже знают, откуда они начнут вытекать и куда потекут».

Учение Плотина стало тем основанием, на котором в Средние века сформировалась привычка «зреть сквозь» чувственную реальность и видеть за ней реальность настоящую – ту, которую нельзя ощутить, но можно отобразить символически – в словах, в живописи, в музыке, в жесте, в поступке.

Хейзинга в «Осени Средневековья» пишет:

«Для средневекового сознания любая вещь была бы бессмысленной, если бы значение ее исчерпывалось ее непосредственной функцией и ее внешней формой; с другой стороны, при этом все вещи пребывали целиком в действительном мире. Подобное безотчетное знание присуще также и нам, и оно просыпается в такие мгновения, когда шум дождя в листве деревьев или свет настольной лампы проникают вдруг до таких глубин восприятия, до каких не доходят ощущения, вызываемые практическими мыслями и поступками. Порою такое чувство может представляться гнетуще болезненным, так что все вещи кажутся либо преисполненными каких-то угрожающих, направленных против нас лично намерений, либо полными загадок, отгадать которые необходимо, но в то же время и невозможно. Это знание, однако, способно – и чаще всего так оно и бывает – наполнять нас спокойной и твердой уверенностью, что и нашей собственной жизни также отведена ее доля в прикровенном смысле мира».

Нет большей истины, которую дух Средневековья усвоил бы тверже, чем истина, которая заключена в словах Послания к Коринфянам:

«Видим ныне как бы сквозь [тусклое] стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан» (1 Кор. 13:12).

Слова «подобно как я познан» применены в значении того, что Бог познал человека с полной ясностью. Это заветный и недостижимый горизонт познания. Любая познавательная активность человека – это не мельтешащее туда-сюда, но целенаправленное движение к Богу. На пути к Богу мир проясняется.

В IX веке византийским иконоборцам показалось, что к истине есть путь и короче, и проще, чем напряженное проникновение сквозь завесу вещей и явлений. Они отказались от изображения фигур и лиц, чтобы дать истине раскрыться во всем блеске. Ведь сказано в Ветхом завете:

«Не сотвори себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху… не поклоняйся им и не служи им» (Hex. 20:4–5).

И еще, ведь говорил Тертуллиан:

«Когда дьявол ввел в мир творцов статуй, картин и изображений всяческого рода, с тех пор источником идолопоклонства стало всякое искусство, каким бы образом оно ни создавало своих идолов».

Однако, стирая изображения, пространство не обмануть. Ничего, кроме пустоты, не открылось, даже знаки бытия – и те без следа исчезли в мистических созерцаниях. Пелена вдруг словно спала с глаз.

Средневековый номинализм трактует реальность в новом, в радикальном смысле: видимость бытия и есть само бытие; видимость явления и есть явление.

И вот уже святой Фома восстанавливает реальную власть знака:

«Господь расположил события таким образом, чтобы все приобрело должное значение».

У Бога нет ничего ни пустого, ни лишенного знамения. Всё, что от Бога исходит, – сгущается, уплотняется и обретает символический смысл. Символ придает идее чувственно постижимую форму. Благодаря этому человек начинает видеть Божественную истину, хоть бы как «сквозь тусклое зеркало, гадательно».

В Средние века много спорили о том, как возможно в земной жизни созерцание Бога: только ли через созерцание его творений или, в пределе, еще и непосредственно, «лицом к лицу». Обе возможности признавали допустимыми. Впрочем, признавалось, что непосредственное познание Бога без какого-либо посредства чувственных знаков, если и происходит, то только неизлечимым образом и лишь немногими из смертных. Созерцание Бога «лицом к лицу» доступно душам в Царствие Божием. Для большинства смертных открыт только один путь познания творения и Творца – символическое прочтение мира. Создатель обнаруживает Себя под покровом символов, посредством зримых и чувственных переживаний, являющихся знаками Его трансцендентной сущности. На этом основании средневековое знание имело дело не с вещами, а с символами. Бернар Клервосский в XI столетии определял науку как

«мудрое и тщательное осмысление знаков божественной деятельности в мире».

Божий помысел прозревают избранные, да и то при редком стечении обстоятельств. Прочим дозволено верить и доверять. Один из прочих, далеко не самый последний, Дунс Скот выразился эмоционально:

«Верую, Господи, но, если можно, хотел бы и знать».

Те, кто хотели знать, создали экспериментальный метод. Ньютон сформулировал новое кредо:

«Hypotheses non lingo» – «Гипотез не строю».

То, что невозможно наблюдать, хорошо только для праздных размышлений. То, что невозможно повторить на опыте, не стоит и внимания. Синева неба неповторима. И экспериментально установлено, что никакой синевы в небе не существует. Синева есть лишь видимость и чувственная интерпретация – репрезентация.

Само пространство есть репрезентация, априорная форма представления (Кант). Любое познание – экономная систематизация чувственных восприятий и не более того (Мах). Любая «интерпретация есть установление истины» (Ницше). Сама истина есть условное соглашение относительно элементов и правил игры (Эйнштейн).

В атмосфере релятивизма смена мнений подобна танцу порядков и перспектив, которые перестраиваются в зависимости от точки обзора, от любых новоявленных фактов. Это лишает истину божественной поступи и наделяет толкование законодательной функцией. Наблюдение, опыт и тест – вот картезианские критерии реальности. Несмотря на такую определенность, сознание всегда держало в памяти древнейшую, умудренную опытом бытия-как-присутствия традицию греческой мысли, согласно которой истинная структура мира вне чувственно воспринимаемого, она – в области умопостигаемого.

В середине XX века к этой сакральной истине философ Мартин Хайдеггер воззвал как к оплоту веры, как к последнему спасению, возврату к утраченным истокам. Хайдеггер воскресил забытое и погребенное Бытие как ту силу, которая основывает всё сущее и воздействует на него, как лад, который всё слаживает и к которому всё должно приладиться.

В середине XX века появилась квантовая механика. С самого начала она стала генератором парадоксов. Старые представления об абсолютной истине мешали квантовым интерпретациям.

Большинство прикладных специалистов укрылись за непробиваемой стеной математических формул – в «башне из слоновой кости». Они могли точно рассчитать и предсказать разнообразные эффекты в электронной оптике, атомной и ядерной физике, микроэлектронике. Но они не смогли найти одну, простую и ясную модель, пригодную для описания всех этих эффектов и явлений. Многие физики стали позитивистами. Они признавали, что одно и то же явление может быть описано различными, логически друг с другом не связанными моделями. Иными словами, физическая модель не обязана вписываться в единую систему представлений о реальности. Физическая модель может быть какой угодно, коль скоро позволяет верно и точно предвычислять тот или иной аспект события. Физики-позитивисты провозгласили:

Физическая модель не может и не должна стремиться к абсолютной истине.

Защищая свою цитадель, физики даже выступили «против философии». Нобелевский лауреат Мюррей Гелл-Манн высказался против философии:

«Философия мутит воду и затуманивает важнейшую задачу теоретической физики – отыскивать согласованную работоспособную структуру».

Эта фраза, точно по Фрейду, выдает интуитивную веру физиков в существование единой структуры организации реальности или «всеединого Лада».

В этом суть физического реализма.

Альберт Эйнштейн вибрацию квантовых частиц подчинял ладу Бытия. Нильс Бор, напротив, из неопределенности квантового варева делал позитивистский вывод. Нет никакого смысла задаваться вопросом о том, какова реальность на самом деле. Вместо этого можно лишь спросить, сколь хорошо модель реальности согласуется с наблюдениями или сколь хорошо модель реальности становится самой реальностью.

Сейчас эту дискуссию продолжают Роджер Пенроуз, занимающий сторону Эйнштейна, и Стивен Хокинг – на стороне Бора. Суть дискуссии в ответе на вопрос: играет ли Бог в кости? Или иначе, существует ли структура реальности, которая ограничивает произвол и свободу воли? Заметим, что это всё тот же старый вопрос, который беспокоил средневековых теологов: не ведет ли признание извечной умопостигаемой структуры творения к отрицанию безграничной творческой мощи Бога?

Подобно вопросу о том, сколько ангелов может уместиться на острие швейной иглы, эти вопросы теряют актуальность. Техническое развитие и научный прогресс погрузили нас в пестрые и опасные джунгли, где всё – в избытке и всё быстротечно. В окружении разнообразных и быстро сменяющих друг друга фактов, событий, идей нам просто необходим инструмент их оценки для быстрого реагирования. Нам необходима слаженная и цельная парадигма реальности – система представлений о связях между всем. Это может быть миф или любое другое простое и понятное представление о реальности.

Для быстрого принятия решений в интенсивном настоящем необходима единая и связная система представлений о реальности. Необходим здравый смысл, старая английская добродетель.

Пророки и философы давно поставили принципы связности и единокупности во главу угла своих мировоззренческих систем. Поэтому позитивистам приходится сразу отказать этим системам в праве на существование. В свое время Ницше провозгласил конец религии:

«Бог мертв».

Сегодня физик Хокинг ставит смертельный диагноз философии:

«Сейчас философия мертва».

Однако, перефразируя слова Марка Твена, слухи о смерти философии сильно преувеличены.

Наука XX века отличается от предшествующей науки тем, что мы начинаем понимать то, что не можем вообразить. Мы не можем вообразить квантовое событие таким, как оно есть. Оно несоизмеримо с тем, что мы можем на себя распространить. Человеческое воображение есть именно и только ограниченное человеческое воображение. Еще Кант в «Критике чистого разума» говорил, что мы на себе познаем что-то и через это познаем не столько наше естество, сколько познаем природу.

Классическая физика отделяла наблюдение от инструмента наблюдения и зачисляла инструмент наблюдения в ту же категорию, что и наблюдаемый мир. В классической физике было две категории объектов. Инструмент наблюдения и наблюдаемый объект. Наблюдающий и процесс наблюдения. В новейшей физике происходит осознание «влияния наблюдателя». Осмысление обратного влияния друг на друга сознания и физической реальности возвращает нас на орбиту философской мысли.

Идея в греческой традиции есть истинная копия эйдоса. Ложную копию эйдоса греки называли симулякром. Определить истинность идеи рациональным путем невозможно. В идею можно только верить. На этом основании позитивисты предлагают оценивать идею по степени ее полезности и эффективности в практическом применении. Философы постмодернизма и вовсе предлагают освободить истинную идею от ее трансцендентного эталона – эйдоса. Они аннулируют различие между идеей и симулякром. Нет никакой трансцендентальной реальности. Нет Бога, нет и Дьявола, никогда и не было. Идея, оторванная от ее физической первоосновы, может существовать без первопричины. И, более того, сама идея может стать первопричиной всего.

3.6. Диктатура закона

В общественной практике мы привыкли сталкиваться с ограничительными и запрещающими законами. Ограничительная функция – суть любого закона. В естественных науках понимание того, что наиболее общие закономерности представляют собой скорее неравенства, чем уравнения, произошло совсем недавно. Примерами таких наиболее универсальных законов служат второе начало термодинамики, уравнение неопределенности Гейзенберга, установления предельной скорости света и другие. Такие универсальные законы не просто запрещено нарушать, но их просто невозможно нарушить.

В этом суть символической диктатуры, самой строгой диктатуры на свете. В основе механизма столь строгих диктаторских ограничений лежит петля обратной связи. Легко представить, что в череде случайных взаимодействий типа «оклик/отклик», вдруг, по случаю возникают такие ответы, которые провоцируют повторение запроса. Если возникающая цепочка взаимодействий поддерживается, закрепляется, фиксируется окружающим положением дел, то появляется устойчивая петля обратного влияния:

акт завершается пактом.

Пусть, например, вследствие спонтанной флуктуации скорость фотона приблизится к скорости света. Фотон, сколь бы он ни казался свободным, связан многочисленными петлями обратных связей. Эти петли обратных связей приводят к затуханию этой флуктуации скорости фотона и снижению ее скорости. Теория относительности ясно указывает на механизм обратной связи: скорость частицы растет, со скоростью частицы растет ее масса, с ростом массы скорость частицы падает. Таков механизм «законного ограничения».

Заметим, что этот механизм никак не исключает случайность. Случиться может всё, что угодно. Даже флуктуация, в которой скорость элементарной частицы превысит скорость света. Но любой случай проходит тест на соответствие реальности. Тест состоит из двух тактов. На первом такте случившееся сталкивается с реальностью. На втором такте случившееся либо захватывается реальностью, либо игнорируется. Здесь нет и намека на насилие, нет даже повода для сделки. Событиям, которые остались незамеченными, ничто не угрожает. Они просто не будут сохранены в памяти системы. Они произойдут и забудутся. Этот вердикт равносилен смертельному приговору. Событие, выдержавшее системный тест, навечно остается в памяти системы. В этом смысл древней мудрости:

«Смерти нет».

Обмануть тест нельзя, но к нему можно приспособиться. Тест не ограничивает событие, но устанавливает ему горизонт – «горизонт события» в терминологии Стивена Хокинга. В пространстве, ограниченном горизонтом, всему хватает места. Свидетельством тому служит всё, что нами создано на земле. Но не следует задирать нос. Мы можем творить чудеса только в пределах ограничивающих законов. Эти законы не наблюдаемы, но умопостигаемы. Их невозможно наблюдать потому, что устанавливаемые ими горизонты недостижимы. К ним нельзя даже близко подойти, не то что их нарушить. Законы, содержащие знак равенства, всегда действуют в определенной локальной области. Локальные законы конкретны. Фундаментальные законы содержат знак неравенства и тем обеспечивают простор. В этом просторе можно конструировать реальность. Словами Делёза:

«конструировать – значит заполнять отсутствие».

Петля обратного влияния определяет устойчивость и жизнеспособность закона. На первый взгляд Власть может установить любой закон. Но если этот закон не будет поддержан существующими социальными петлями обратного влияния, то он не приживется. Мудрый правитель приказывает Солнцу вставать только в час утреннего рассвета. Надо сказать, что академик Иван Петрович Павлов поступал мудро. На территории своего института он давал возможность сотрудником ходить по газонам. За несколько месяцев они протаптывали тропинки, которые только после этого Павлов распоряжался замостить и превратить в дорожки.

В результате естественного отбора выживают только те символические структуры, которые оказываются в ладу с физическими структурами.

Существующие вокруг нас символические структуры претерпели так много столкновений с физической реальностью, что их нельзя совершенно отделить друг от друга.

Зазор между символическим означающим и физическим означаемым истончается. Такое положение дел мы обнаруживаем во всех сферах естественнонаучного познания. Например, общая теория относительности Эйнштейна не отменяет законы тяготения Ньютона, но отводит им место упрощенного и несколько менее точного приближения. Но, что из этого следует? Прежде всего то, что всегда можно сконструировать символическую структуру, почти неотличимую от реальности.

Такая модель реальности может заслужить доверие и захватить внимание настолько, чтобы объединить вокруг себя массовые усилия людей. И эта масса ничтожных усилий может смещать огромные пласты физической реальности в сторону благоприятного развития. Естественно спросить – благоприятную для кого? На этот естественный вопрос есть естественный ответ. В сторону, благоприятную для общественной элиты. Элита, побеждающая в столкновении элит, первым делом берет под свой контроль символическую реальность. Не декретами о земле, труде и налогах, но символическим ритуалом инаугурации начинается вступление во власть.

Вступление во власть сопровождает та или иная формула референдума – массового одобрения.

Рассмотрим референдум по сути. Идея референдума в том, чтобы заранее выявить желание большинства. В реальности референдум очень редко служит этой цели. Обычно референдум – это организованный ультиматум: односторонний вопрос, который сам сразу навязывает некоторый ответ.

В режиме такого референдума ответ предопределяется вопросом. Между вопросом и ответом почти нет зазора. Вопрос сам по себе представляет некоторую символическую конструкцию, столь искусно подогнанную к реальности, что ответ на него проистекает из реальности сам собой.

Аналогичный прием всё чаще используют в рекламе и новостях. Прообраз предваряет событие, затем производится зрелище. Новости конструируют некую галлюцинацию реального, подозрительно похожую на реальность. Зазор столь мал, что его и заметить невозможно. Реклама утрачивает смысл информационного сообщения и становится пророческим оповещением. Искусная рекламная интрига предшествует появлению товара и создает ажиотаж. Реклама и новости становятся пророческим словом в той мере, в какой они предлагают не понять или изучить, а поверить. Потребитель своей покупкой закрепит мифическое событие, предсказанное рекламной компанией. Избиратели на референдуме ответят на поставленный вопрос так, как и предполагали составители вопроса.

Что это? Магия? Чудо? Да нет. Это самая реальная реальность. В этой реальности цель формируется в символическом плане. Символический обмен сам по себе есть динамический процесс. Контент пророческого сообщения и средство внедрения сообщения равноправны и неотделимы друг от друга. Их соединяет третье равноправное им обоим начало – цель сообщения. И если само сообщение предметно, способ его продвижения представляет собой операциональную последовательность мероприятий, то цель сообщения есть существующий в воображении символ. Благодаря ему сообщение означает и воспринимается как означаемое – так как надо. Предметное и операциональное в сообщении неотделимы от символической цели сообщения. Эту слитность заметил и декларировал канадский философ и теоретик медиа Маршалл Мак-Люэн (McLuhan):

«medium is message» – средство есть сообщение.

3.7. Пламенеющая истина

Мартин Хайдеггер учредил современное представление о Бытии. Он написал бестселлер для философов «Время и Бытие». Собственную фантазию – Бытие – Хайдеггер не просто провозгласил, но изящно и тонко встроил в ряд категорий, отсылающих к истокам философской традиции, крайним философам, «которые еще сознавали бытие, жили в сознании и сознанием бытия». Хайдеггер поднял забытое, погребенное бытие к «раскрытости», а «раскрытость» в его интерпретации и есть греческое «άλήθεια» – истина. Бенно Хюбнер пишет:

«Хайдеггер основал Бытие как ту силу, которая основывает все сущее и воздействует на него как лад, который слаживает людей и к которому они должны приладиться».

Связь между фактом («лад в сущем») и фикцией («Бытие») я когда-то пояснял примерами водоворота и пламени в предисловии к книге Хюбнера «Хайдеггер – одержимый Бытием».

Водоворот не может существовать без отдельных, составляющих его вихрей, строго и точно слаженных между собой. Пламенем прилаживаются языки огня, возникающие в том положении и в том ритме, который задает присутствие пламени. В этом смысле Бытие именно присутствует, но не существует. В этом смысле Бытие пронизывает всё сущее. В этом смысле Бытие «придает сущему вид». В этом смысле Бытие воздействует на сущее. В этом смысле «Бытие есть не раньше, чем сущее, но одновременно с ним». В этом смысле Бытие отражает и отражается в сущем.

Истина Бытия, таким образом, в том, что вдохновенные заблуждения, которые считаются истинами, истинами и являются.

Отказ от абсолютной истины и признание истины пламенеющей, истины автономной, изменчивой, прилаженной ко всей системе парадигм и представлений о реальности возвращает нас к символическому восприятию реальности. Символ связывает означающее и означаемое посредством идеи. Идея, в ее исходном, восходящем к древнегреческим философам, смысле (ἰδέα), – есть образ, отпечаток эйдоса. Этот отпечаток может быть верным или ложным. Философы-постмодернисты высвободили идею от ее привязанности к эйдосу и тем самым лишили идеи трансцендентного эталона. Теперь истинный образ эйдоса неотличим от его ложной копии.

Совершенной, вечной и трансцендентной истины не существует.

При таком положении дел любая автономная идея, поддержанная верой, эмоцией или расчетом, может стать символической, образовать рефлективное сцепление с вещественным образом. Символическая идея не просто неотличима от истины, но она и есть истина. И этот новый поворот мысли ставит интерпретацию реальности в один ряд с элементом вещества и с элементарным действием. Первый шаг в этом направлении сделал сам Хайдеггер, когда он, утвердив Бытие, добавил к нему Бога. Это не совсем привычный Бог.

Бенно Хюбнер подчеркивает, что Хайдеггер ввел

«последнего, окончательного, совершенно иного по сравнению с бывшими, Бога, который подчиняется фуге Бытия».

И далее Хюбнер замечает:

«Хайдеггер встраивает в свою имманентную метафизику Бытия потусторонних метафизических богов, которые требуют, чтобы бытие, их бытие предшествовало бытию какого угодно сущего и мира».

Тут же Бенно Хюбнер указывает путь разрешения этой логической складки. Он пишет:

«Я различаю означающее и означаемое, чего Хайдеггер, рассуждая о Бытии и богах, никогда не делал, и говорю, что боги существуют в качестве означающих, как знаки, как представление о могуществе, всемогуществе. И как такие представления они обладали большим могуществом, оказали большее влияние, чем все знаки могущества на земле, вместе взятые: кесари, короли, диктаторы, которые зачастую Божьей милостью правили во имя богов».

Указывая на «знак проходящего мимо последнего Бога», Хюбнер наполняет его своим, новым смыслом.

Последний Бог Хайдеггера тем отличается от всех бывших богов, что он – символический образ.

И затем, просто следуя логике языка, Хюбнер выходит на орбиту идеи «обратного влияния». Он пишет, что Бог-образ неотделим от существующего в действительности самого Хайдеггера. Не только в том смысле, что Бог имеет человеческий образ, но и в том смысле, что Бог имеет санкцию творить в Бытии. Эта санкция была дана Ему самим Хайдеггером. И с этого момента Бог – образ – заместил Хайдеггера в пространстве Бытия. С этого момента

«уже не Хайдеггер мыслил Бытие, но, наоборот, Бытие мыслило Хайдеггера. Шли точнее: Хайдеггер мыслил себя самого и всё сущее, исходя из Бытия».

Этот прыжок в Бытие есть salto mortale – смертельно опасный переворот в пустоте без опоры. Ведь Бытия нет среди вещественного, его нет среди явленного, его нельзя ни увидеть, ни услышать. В этом смысле его не существует. В этом смысле следует понимать формулу Хюбнера:

«Метина Бытия – Бытия не существует».

Но это не означает, что Бытия и вовсе нет. Бытие не материально. Бытие не деятельно. На память приходит изящная метафора Мейстера Экхарта из его «Духовных проповедей и рассуждений»:

«Я вижу лилии в поле, и их светлое сияние, и их цвет, и их листы. Но их запаха я не вижу».

Сотворенное в символическом пространстве, Бытие в нем и бытует. Проницая действительное и им проникаясь, вымышленное Хайдеггером Бытие поставляет лад и согласие в сущее. Лад и согласие стимулируют мысль. Мысль производит истину, смысл и цель. Цель захватывает внимание настолько, что производит новый лад и согласие среди вещей и явлений. Осуществленные вещи и явления находят свое место в структуре Бытия. Само по себе Бытие всегда остается вне сущего, в символическом пространстве идей, слов, символов.

Бытие есть прежде всего символ.

Такой вывод может быть сделан из открытия Хюбнера. В современной реальности идеи становятся актуальными настолько, что нельзя более выводить их из сущего, но приходится, наоборот, производить из них сущее. При таком перевороте воззрений новая, актуальная функция философии, открытая Хайдеггером, состоит в том, чтобы не столько «описывать сознание человека, сколько заклинать Dasein в человеке». Именно заклинания – точные, эмоциональные, запоминающиеся – производят захват внимания и на следующем такте становление новой реальности.

3.8. Постав: фрактальная интерпретация

В своей книге «Время и Бытие» Хайдеггер определил «постав» как технику становления реальности:

«То, что изначально складывает извилистые линии берега, нанизывая на себя их сложную совокупность, в береговую линию, есть собирающее начало, которое мы называем побережьем. Мы называем то изначально собирающее начало, из которого развертываются разнообразные способы, какими мы ведем себя, поведением. Назовем теперь тот захватывающий вызов, который сосредоточивает человека на поставлений всего, что выходит из потаенности, в качестве состоящего-в-наличии, – поставом».

Постав – по Хайдеггеру – «опредмечивание представления» (факт), путь раскрытия потаенного (процесс), но также миссия – «захваченность поставлением действительного», посылающая человека на опасный и рискованный путь раскрытия потаенности.

Постав – есть и факт, и процесс, и миссия.

Захват внимания – затравка – вот та точка, в которой постав берет свое начало. Произведения ремесленника и художника

«берут начало своей произведенности не в самих себе, а в другом (έν άλλώ), в мастере и художнике».

Писатели, художники, поэты многократно указывали на то, что, начав творить, в процессе творчества они теряют контроль над творимым, словно становятся лишь проводником, инструментом, артикулятором в руках неведомой силы, называемой вдохновением, озарением, музой. Приходится признать, что воля творящего запускает процесс творения и, быть может, вмешивается в него время от времени, но только в импульсном режиме. В процессе творения вымыслы (фикции), сталкиваясь с материальным, словесным и образным (с фактами), высвобождают энергию разнообразной тональности. Энергия синхронизируется и достигает критической массы влияния, обеспечивающей возможность произвести новое произведение – событие или явление. Это напоминает естественную синхронизацию световых волн в лазере.

Хайдеггер обращает внимание на то, что постав «не только выведение к явленности и изображенности», но также «самобытное вырастание» per se – Φύσις. То, что присутствует «по природе» φύσις, несет начало про-из-ведения в себе самом (έν έαυτω). Например, распускания цветов при цветении. Здесь необходимо обратить внимание на то, что само деление на «самобытное вырастание» и технический постав зависит от ракурса обзора – «извне» или «изнутри». Диалектика учит необходимости удерживать в сознании оба взгляда «извне» и «изнутри» одновременно. Техника вплотную подводит нас к той точке перехлеста, в которой наложение чувственных восприятий, полученных с разного ракурса, производит цельное представление о реальности.

Посмотрите на развитие средств передачи изображений. Сегодня, если мы находимся в гуще событий, нас окружает трехмерная картинка реальности. Но если мы наблюдаем событие «извне» (на экране монитора), то всё происходит для нас на одинаковом расстоянии – мы видим плоскую картинку, но можем угадать размеры и положение предметов, владея навыками пространственного мышления. Чтобы получить стереоскопическое изображение, техника должна обмануть свой мозг – дать ему два разных изображения, которые он воспримет как реальные и создаст иллюзию, ничем не отличающуюся от восприятия «изнутри».

В 1989 году Кристофер Тайлер изобрел стереограммы. Принцип работы стереограммы основан на совмещения картинок, полученных от обоих глаз, и угла, под которым сходятся линии наблюдения. На основании этих данных мозг и определяет степень удаления объекта от смотрящего.

Стереограмма фактически обманывает мозг, подставляя ему для анализа фальшивое изображение, составленное с учетом особенностей человеческого восприятия. Для этого объект фотографируется два раза со смещением в 6 см (расстояние между человеческими глазами). Получаются два изображения, имитирующие то, что должны видеть глаза по отдельности. Техника обмана зрительного восприятия интенсивно развивается. Технология IMAX 3D Real D Full HD 3D еще нуждаются в очках для обмана зрения.

Но уже развивается новое направление «безочковой» технологии 3D-телевизоров. Экран телевизора покрыт микролинзами, которые преломляют свет от нужных участков изображения в направлении к нужному глазу. Разделение одного кадра на два полукадра теперь смещается с поверхности очков на поверхность экрана.

Технический трюк уже не обманывает, но стирает различие постава «по природе» от постава «в ремесле или искусстве». Само искусство ремесла сводится теперь к тому, чтобы соблазнять, совращать и стимулировать желания, при том, что арифметически рассчитать отклик на провокацию невозможно. Причина этой неопределенности в том,

что факт неотделим от процесса, а процесс неотделим от цели процесса.

Бодрийяр замечает:

«Только художник может сегодня легально копировать себя. В ”Factum I“ и ”Factum II“ Раушенберг два раза повторил одно и то же полотно с точностью до каждого мазка, то есть буквально. То, что кажется следом или потеком, на деле является хорошо изученным жестом, который может быть повторен Раушенбергом по его собственному желанию».

Роберт Раушенберг и Энди Уорхол объявили себя художниками серийности жеста.

«Я хотел бы быть машиной» – сказал Энди Уорхол. И эта метафора указывает на симбиоз объекта производства, процесса производства и цели производства. Объект есть факт, процесс есть функция, цель есть фикция.

Подлинная реальность реализуется в координатах факта, функции и фикции.

В этой точке фрактал становится своего рода технической интерпретацией постава, ведь фрактал геометрически строго и ясно иллюстрирует сопряжение вещественной формы, операциональной функции и символической формулы. Заметим замечательное совпадение.

Мандельброт иллюстрирует фрактал примером извилистого побережья (Великобритании), а Хайдеггер, вводя понятие «постав», напомним, также иллюстрирует его побережьем – извилистой береговой линией.

Возможность технической интерпретации постава фракталом поддерживает то, что процессы производства постава и фрактала разложимы на похожие элементарные операции. Так, постав сводится к случайной или преднамеренной стимуляции целей, синхронизации усилий и, наконец, их воплощению в действительность – становлению. Фрактальная форма реализуется также в процессе повторения цепочки операторов: выбор начальных условий; исчисление результата; фиксация формы.

У фрактала есть конкурирующий образ – ризома. Этот образ ввели Делёз и Гваттари в книге «Тысяча плато: капитализм и шизофрения». У модели ризомы есть то преимущество, что она менее «четкая», и это делает ее более гибкой.

Ризома напоминает запутанную корневую систему, в которой неразличимы отростки и побеги. Жгутики и волоски ризомы регулярно отмирают и заново отрастают. Ризома находится в состоянии постоянного обмена с окружающей средой. Ризома может быть разорвана в любом месте, всё равно связь продолжается по другой линии. Любая точка ризомы соединена с любой другой ее точкой.

Ризома не имеет центра, не имеет ни начала, ни конца. Она напоминает облако или пену. Ризому не так-то просто описать формулой.

Ризома – объект, который развивается в атмосфере случайных внешних возмущений по определенному алгоритму на основе своего собственного кода – ДНК. Сам код – вне вещественного тела ризомы. Он вне операциональных механизмов, по которым растет ризома. Он в области, им обоим ортогональной.

В этом ракурсе ризома великолепно иллюстрирует единство формы, процесса и его символического кода.

Фундаментальным свойством ризомы является ее спонтанное разнообразие при сохранении целостности. Она разделяет и прерывает цепочки связей, бросает их и соединяет вновь.

Ризома агрессивна. Она вторгается в чужие эволюционные цепочки и образует поперечные связи между разными линиями развития.

Ризома абсолютно нелинейна. В процессе роста ризома сталкивается с окружающей реальностью и приспосабливает к ней свою форму. Наблюдая исчезновение границ, детерриториализацию и дестратификацию, философы постмодернизма вводят понятие «линии ускользания» (lignes de fuite).

В живой ризоме невозможно выделить фиксированные точки, ибо каждая из них в своей динамике фактически предстает перед наблюдателем в качестве линии – прочерченной траектории собственного движения. В свою очередь, эта линия и сама ускользает от жесткой фиксации, но не изменяет своєму ДНК и сохраняет свой вектор развития. Этот вектор становится все короче, но сохраняет свое направление.

Хорхе Луис Борхес пересказал старую китайскую легенду о скипетре императора Лянь, который укорачивается с каждым новым правителем наполовину. Умаленный до неузнаваемости многими династиями, скипетр этот существует и поныне. Обнаружить его теперь можно только в символическом плане.

С укорочением своего вектора развития ризома теряет свое начало и конец. И это дает основание Делёзу заметить, что

«у ризомы не может быть ни начала, ни конца, только середина, из которой она растет и выходит за ее пределы… ризома развивается, варьируя, расширяя, захватывая, схватывая, внедряясь».

Фрактал, напротив, определен ясно и четко. Гибкость и гетерогенность фрактальной интерпретации обеспечивается за счет разнообразия фракталов – древовидные, связные и пылевые, стохастические, алеаторные, многомерные и другие. Ахиллесова пята фрактала в том, что он «берет начало своей произведенности не в самом себе», но в конструирующем его сознании.

Однако, коль скоро процесс запущен, фрактал моделирует его вполне адекватно. Алгоритмы фрактальной сборки определены, они известны конструктору, тогда как у ризомы нет конструктора, ее алгоритмы сборки никому неизвестны. Это ставит ризому ближе к реальности, но удаляет от технического анализа.

Фрактал, как и ризома, наглядно демонстрирует единство формы, функции и формулы. При этом, в отличие от ризомы, фрактал позволяет математически точно моделировать процесс роста изломанной, изрезанной и даже разорванной сетевой структуры как единого целого. Зная формулу, можно варьировать ее параметры, имитировать, фальсифицировать и симулировать.

У фрактала три ипостаси – форма, алгоритм и символический код.

Что есть фрактальный код? Это – фрактальная размерность. Фрактальная размерность есть число, характеризующее «плотность» фрактала в целом и плотность любого его фрагмента. Это своего рода «квант масштабной трансформации» фрактала. Фрактальную размерность нельзя вывести из геометрических пропорций фрактала. Ее нельзя вычислить из алгоритма построения фрактала. И, тем не менее, это символическое число существует.

Благодаря этому, фрактальная интерпретация есть иллюстрация парадигмы связности трех суперстрат реальности – вещественной, динамической и символической.

3.9. Парадоксы и парадигмы

Самые потрясающие парадоксы науки – те, которые изменяют парадигмы.

Парадокс в его исходном смысле означает «неожиданный, странный» от греческого слова παράδοξος.

Если апория – это такая ситуация, которая не может существовать в реальности, но логически не противоречива, то парадокс – это ситуация, которая может существовать в реальности, но не имеет логического объяснения.

Парадокс есть сигнальный знак, который указывает на то, что принятые представления перестали соответствовать действующей реальности. Парадокс указывает на разрыв между реальностью и ее парадигмой.

Слово «парадигма» относительно недавно вошло в обиход. Греческое СЛОВО «παράδειγμα» имеет сложную этимологию. Оно складывается из двух слов – «παρά» (para), что значит «вне» (за пределом), и слова «δείκνυμι» (deiknumi), означающего «показывать» или «указывать».

Парадигма ведет за пределы того, что мы знаем наверняка, и позволяет принимать быстрое и верное решение в незнакомой обстановке. На первых страницах «Структуры научных революций» Томас Кун, американский историк и философ науки, дает определение научной парадигмы:

«Научная парадигма – это то, что объединяет членов научного сообщества, и наоборот, научное сообщество состоит из людей, признающих парадигму».

Термином «парадигма» Томас Кун обозначил хорошо известное явление. Задолго до работы Куна оно было описано Вернадским:

«Философское миропредставление в общем и в частностях создает ту среду, в которой имеет место и развивается научная мысль. В определенной мере она ее обусловливает, сама меняясь [в результате] ее достижений».

При этом не следует умалять значение правильно найденного термина. Верно подобранное слово упрощает язык, порождает новые метафоры, создает ясность и определенность. Пуанкаре в статье «О науке» писал:

«Одно хорошо подобранное слово осуществляет огромную экономию мысли».

Представления о действительности (парадигмы) и сама действительность стянуты петлей обратной связи. Парадигма – интерпретация мира – способна изменять мир. Мы свидетели того, как одновременно, влияя друг на друга, изменяются производственные отношения и ключевые представления о реальности – парадигмы.

Джордж Сорос в книге «Кризис мирового капитализма» пишет о том, что наши настоящие мысли могут повлиять на будущие события, но будущие события могут влиять на наши решения в настоящем через ожидания того или иного события:

«Наши ожидания будущих событий не являются пассивными в отношении этих событий, они могут изменяться в любой момент, изменяя при этом результат… Именно это явление и происходит постоянно на финансовых рынках. Изменения текущих ожиданий влияют на будущее. Это рефлексивное, или ответное, отношение на финансовых рынках».

Мы мыслим мир, нормируем его собственной мерой и кроим его по собственным лекалам. Новому миру мы находим новую интерпретацию, новую меру и новые лекала. Новые интерпретации приходят в мир спонтанно. В основе религиозного, мистического, а более всего научного познания мира – просветления, открытия, озарения – эффекты внезапного проявления реальности.

Вдруг, точно скорлупа спадает с глаз, возникает новая картина реальности. Она возникает внезапно, тотально, согласованно, как изображение на гештальт-рисунке.

Обмануться при этом нетрудно. На Земле нас семь миллионов человек. Мы видим мир по-разному. Относительность, как свойство парадигмы, проявляет себя во множестве примеров.

Смотря на луну, Птолемей видел планету, а Коперник – спутник. Когда Аристотель и Галилей наблюдали качание подвешенного груза, первый видел сдерживаемое цепочкой падение, а второй – маятник. Свет представал потоком частиц Ньютону и волной – Гюйгенсу. Пристли и Лавуазье – оба видели кислород, но свои наблюдения они интерпретировали различным образом.

Парадигм много. Они разнообразны, но не произвольны. Парадигма – продукт итераций и рефлексий. На символическом экране субъективное отображение пересекается с коллективным представлением о реальности. Индивидуальное впечатление прилаживается к коллективной системе представлений о реальности. В результате появляется новая парадигма.

Это напоминает голограмму. Такая интерпретация познания возвращает нас на орбиту Платона. Мы видим тени на стене пещеры. За нашими спинами горит огонь. На его фоне мы сами создаем тени. В зависимости от нашей собственной интерпретации тени либо страшат, либо вдохновляют. Наша ответная реакция изменяет тени на стене пещеры.

Многие из нас имеют опыт того, как представления о мире изменяются целиком и сразу. То, что прежде было нелогичным и несвязным, становится логичным и связным. Новая картина возникает отчетливо и ясно. Эффект ясной определенности (clare et distincte) соблазняет и захватывает всего человека целиком, все его чувства. В этот миг молниеносное озарение есть истина. Спустя время оно окажется очередным заблуждением. Ницше этим чудом был будто очарован:

«На моем небе среди звезд сверкает также бесконечная цепь заблуждений, которые до сих пор считались счастливейшими вдохновениями человечества».

Процесс познания есть чередование парадигм.

Таким образом,

парадигма познания есть парадигма парадигм – суперпарадигма.

Множество всех множеств есть весьма незаурядное множество. Оно может быть сконструировано только в процессе выхода за пределы рассматриваемых множеств. Парадигма процесса познания не может появиться в череде парадигм познания. Смысл и логика процесса познания не могут быть выведены из ряда парадигм познания. И если парадигмы познания представляют собой отношения «объект – субъект», то собственно процесс познания есть внутренние отношения объекта: «объект – объект».

В чем смысл формулы «объект – объект»? Прежде всего, в том, что внутри самой системы («объекта») возникают отражающие поверхности, наподобие очень гибких и реактивных зеркал, между которыми возникают петли обратных влияний. Реактивным зеркалом может стать любой элемент системы, который проявляет ответную реакцию при воздействии на него. Среди нескончаемых взаимодействий типа «оклик/отклик» иногда по случаю формируются устойчивые петли обратного влияния, связывающие взаимодействующие элементы в структуру. Устойчивые петли обратных влияний трансформируют отношения между отражающими их элементами.

Это изменяет структуру организации элементов системы. Изменение структуры, в свою очередь, может изменить набор петель обратного влияния в системе. Система самоорганизуется. В процессе постоянного столкновения с окружающим миром система, состоящая из элементов и обратных связей, эволюционирует.

Эволюционируют галактики и созвездия. Здесь элементами являются космические тела, а петли обратной связи формируются в процессе искривления пространства около массивных тел.

Вещество говорит пространству, как искривляться, а пространство указывает веществу, куда двигаться.

Эволюционируют экологические системы.

С ними эволюционируют и усложняются «отражающие экраны», достигая высокого уровня сложности в биологических системах. С появлением жизни стремительно растет скорость ответных реакций, ускоряется процесс организации и реорганизации вещества. По мере сгущения рефлексий формируется бессознательное сознание. Бессознательное представляет собой скопление отражающих экранов (нейронов) в плотном облаке ответных реакций, которые организуют нейроны в слаженную структуру. Теперь на поверхности бессознательной материи под воздействием окружающей реальности конденсируются символы. Символы становятся отражающими экранами, и это выводит рефлексии за пределы вещественного, в область символического. Сознание начинает отражать само себя. И обнаруживается, что сознание представляет собой символические экраны и отражающие петли обратного влияния, объединенные друг с другом посредством филигранно точной структуры их пространственного распределения. В череде непрерывных взаимодействий с реальностью структура сознания прилаживается к структуре реальности настолько, что их и различить невозможно.

Сознание, ускользая из физической реальности, остается частью реальности.

Теперь не требуется отсылки к внешней действительности, которая по Канту – «вещь в себе», а по Ницше – упразднена и заменена интерпретацией. Истина и ее интерпретация равноправны. Они реальны ровно в той степени, в которой влияют на становление реальности.

И это находит свое отражение в языке. «Правда» – то, чему правильно было бы быть. Правда отличается от истины. Истина – то, что есть на самом деле. Правда – это символическая конструкция, которая может стать истиной после ее реализации в реальности. Верно и то, что многое в устройстве физической реальности организовано по правде, так, как тому и следует быть.

Парадигма – это связующая петля между тем, что есть, и тем, что может быть на самом деле.

Петли обратного влияния всегда сопутствовали целенаправленной деятельности. Напомним об известном предсказании, данном Дельфийским оракулом лидийскому царю Крезу.

Когда Кир стал царем Персии, Крез хотел идти на него войной. Но сначала Крез решил спросить совета у оракуле в-прорицателей. Самым знаменитым оракулом считалась пифия – жрица храма Аполлона в Дельфах. Крез отправил своих послов со щедрыми дарами в Дельфы с вопросом: победит ли он Кира, если начнет против него войну? Дельфийская пифия ответила: «Если ты перейдешь Галис, ты разрушишь великое царство». Крез решил, что великое царство, крушение которому пророчествует пифия, – Персия, и начал войну. Персы наголову разбили войско Креза, а потом осадили и штурмом взяли его столицу. Сам Крез попал в плен. За то, что Крез первым начал войну, Кир приказал сжечь его на костре, но потом передумал и даровал Крезу жизнь. Крез послал жрице храма Аполлона свои оковы, в которых его возводили на костер, чтобы пифия устыдилась своего предсказания. Но дельфийская пифия ответила, что ее предсказание верно. Крез начал войну против персов и сокрушил великое царство, только не Персию, а свое собственное – Аидию.

Результат зависит от выбора самого вопрошающего. Результат может радикально отличаться от намерения. Результат непредсказуем, даже если он предопределен. Абсолютной истины не существует.

Не существует и авторитета, обладающего абсолютным знанием. Приходится отказать Науке в ее способности открыть потаенную истину И этот отказ ведет к радикальному пересмотру ценностей. В новом свете простая, креативная, захватывающая воображение идея может стать реальнее самой реальности.

По всему фронту целенаправленной деятельности человека происходит сдвиг от конспектирования универсальной реальности к становлению уникальной реальности.

Делёз в «Переговорах» заметил:

«Как древние узнавали богов по тому знаку, что они не касались ногами земли, так и истину можно отличить по тому, что она не допускает признания всех».

Познание есть цепь вдохновенных идей. Их всегда отличает эмоциональность. И всё же есть нечто, объединяющее эти идеи. Многие ученые главным критерием истины ставят красоту научной мысли. Красота есть то, что привлекает и захватывает внимание. Красота есть истина. Познание есть процесс производства красивых символических структур. Наши далекие предки выделили «красивые» комбинации звезд из звездного тумана на ночном небе. Они назначали «знаки зодиака». И эти символические ориентиры привносили порядок и строй в реальный быт племени.

Красота не просто присутствует в мире. Она ведет мир. Она правит миром. Красота, наконец, словами Федора Михайловича Достоевского, «спасет мир».

3.10. Символ и сознание

Название этой главы есть название замечательной книги философа Мераба Мамардашвили и психолога Александра Пятигорского «Символ и сознание. Метафизические рассуждения о сознании, символике и языке», опубликованной в 1982 году в Иерусалиме. В этой главе будут использоваться понятия, представления и цитаты из этой книги.

Прежде всего, что есть «сфера сознания»? Мераб Мамардашвили и Александр Пятигорский вводят «сферу сознания» как понятие, которое замещает «картезианского человека»:

«Классическая философия оперировала посылкой допущения субъекта как некоторого универсального Божественного модуля наблюдения в рамках какой-то рефлексивной процедуры. Сфера сознания вбирает в себя часть свойств наблюдения, которые приписывались наблюдающему субъекту как Божественному модулю, и часть свойств, которые приписывались объекту наблюдения, но без того, чтобы приписывать этому модулю какие-либо свойства рефлексии».

В сфере сознания обозначаемое, обозначающее и сам процесс обозначения наличествуют, но не улавливаются как отдельные во времени и пространстве. Можно предположить, что существует непрерывная связь между обозначаемым и обозначающим, когда невозможно отделить одно от другого. Символическая система есть универсальная структура, которая упраздняет субъективно-объективное членение.

«Решительно безразлично, – говорит Мамардашвили, – наблюдаю ли я знаковую систему, или она наблюдает меня в той мере, в которой я функционирую внутри нее».

И я припоминаю эту мысль, когда слышу ее поэтическую интерпретацию в словах замечательного персидского мыслителя и одновременно талантливого американского экономиста, профессора Манучера Парвина:

«Я вижу сознание во всем. Кажется, что все сущее смотрит мне в глаза и из моих глаз… Жизнь не бинарна, не разделена на существ, которые действуют только инстинктивно, и тех, которые действуют преднамеренно, как утверждают догмы. Я подозреваю, что обезьяны знают, собаки чувствуют, деревья улавливают, ручьи хихикают, а камни более терпеливы и спокойны, чем лучшие из нас».

На этих высотах сознание становится некой мистической субстанцией. Но и от материального основания не следует отрываться. Сознание есть, прежде всего, психофизиологический материал. И Манучер Парвин в книге «Out of the gray» пишет:

«Наш мозг – серый кусок мягкой материи, который весит около трех фунтов, содержит более 100 миллиардов нейронов и многочисленные другие клетки. Каждый нейрон связан синапсами с тысячами других нейронов. Эти синапсы позволяют нейронам вступать в связи многочисленными способами. Благодаря особым нейронам, расположенным в шесть слоев, мы видим, ощущаем прикосновения, слышим, испытываем чувство равновесия, совершаем движения, даем эмоциональные ответы, благодаря им имеют место все возможные достижения познания или познавательной способности.

Аксон, нервное волокно, проводит и передает электрохимические сигналы из ядра нейрона, сомы, к другим нейронам. Дендриты – это древовидно разветвляющиеся отростки нервной клетки, они подобны пальцам, которые вытягиваются для получения сигналов от других нейронов через соединения, которые называют синапсами. Синапсы – это проводники для химических сигналов между нейронами, и они ускоряют такие функции, как восприятие, память, эмоции и мышление. Но синапсы скорее напоминают провода или скоростные шоссе. Синапсы соединяют нейроны, чтобы те играли, как команда, строили нас, чтобы мы были такими, какие мы есть, или они разрушают нас, и мы становимся кем-то другим – из-за душевных расстройств. Они хранят информацию, закодированную нашими генами – отложения эволюции, – и хранят информацию, закодированную нашим опытом – отложения наших контактов и связей, истории нашей жизни. Наш опыт стимулирует новые синапсы на подсоединение большего количества нейронов, точно так же, как наши мускулы растут от физических упражнений. Поскольку наши гены и наш опыт – это совместные творцы наших синапсов, то мы в некоторой степени являемся продуктом наших генов и нашего опыта. Формируются новые синапсы, а неиспользуемые синапсы постоянно сокращаются. Как говорится, если не будешь пользоваться, потеряешь.

Мозжечок координирует физическую и умственную деятельность. Он реагирует на опыт, как, например, обучение. Последним развивается участок мозга, который рассматривает решения типа ”Я закончу работу перед тем, как идти развлекаться”. Развитие нейронов идет на протяжении жизни, как и подобных ветвям дерева дендритов, и аксонов. Это называется нейропластичностью. Химические сигналы трансформируются в электрические сигналы и наоборот – подобно тому, что происходит в аккумуляторах сотовых телефонов – по мере движения от одного нейрона к другому. Наконец, клетки глии обеспечивают энергией мозг и избавляются от отходов, произведенных мозгом. Но эти клетки глии не только управляют мозговым кафетерием и системой канализации. Клетки глии влияют на интеллект. В мозгу Эйнштейна процентное содержание клеток глии по отношению к нейронам в два раза превышало обычное.

В мозгах гомо сапиенсов гораздо больше синапсов, чем в мозгах крупных человекообразных обезьян. Большее количество синапсов между нейронами подразумевает больше командной работы, больше памяти и больше творчества. Мозг сам по себе волшебник и творец. Он может не только восстановить из ощущений объект, но также создавать, синтезировать новые объекты. Мозг может из ничего придумывать новые слова, концепции, гаджеты или миры. Этот процесс создания всё еще представляет собой загадку. Но первые шаги в ее разрешении уже сделаны. Появление функциональной магнитно-резонансной томографии и позитронно-эмиссионной томографии дало нам новые инструменты для исследования нервной платформы языка. Зона Брока, расположенная в лобной доле головного мозга, и область Вернике в задней части височной доли головного мозга играют важную роль в обработке языка и памяти. Зона Брока активируется, когда мы слышим, как другие говорят, а у глухих – когда другие люди говорят или делают жесты. Мы примерно знаем, как формируется память и где в мозге живет язык. В целом, используя особые участки коры головного мозга, мозг разбирает язык на части и обрабатывает его в различных секторах точно также, как видеосистема разбивает визуальный образ на цвета, контуры и движения, точно так же, как наши телевизоры принимают сигналы электромагнитных волн и трансформируют их в формы и цвета.

Память может быть поразительной; она может усилиться при помощи концентрации и напряжения. Есть люди, которые помнят, что происходило с ними каждый день на протяжении их жизней с отрочества. Также воспоминания отличаются привкусами, цветами, запахами, звуками, формами – они на самом деле мультисенсорны. И они меняются. Изменение в химии мозга может исказить воспоминания или зафиксировать их, если они уже искажены. Радостные эмоции цементируют воспоминания, потому что человек хочет повторить события, которые их вызвали.

Молекулы в нейроне удерживают память бит за битом в бинарном коде. Группы нейронов связывают эти биты вместе, чтобы закодировать опыт. Каждая группа помнит какой-то аспект опыта. Например, изначально такие случаи, как автокатастрофа и взрыв бомбы, закодированы как пугающие события. Но затем особые группы определяют два события: автокатастрофа – это удар и остановка движения, а взрыв бомбы – это большой шум и огненный шар. Событие зарегистрировано в памяти, чтобы его вспомнить позднее перед тем, как оно может быть трансформировано в передаваемую мысль и/или эмоцию…

Гиппокамп, центр памяти в мозге, интегрирует группы нейронов. Мы можем раскрыть правила, которыми пользуется мозг, чтобы придать смысл нашим опытам. Нелегко расшифровать природу, в особенности, когда исследователь и то, что нужно исследовать, – это одно и то же, человеческий мозг!»

Нейроны, синапсы, дендриты, аксоны и клетки глии – это своего рода элементы, оборудование наподобие того, из которого состоит вычислительная машина – hardware. Вместо реле мозг содержит нейроны. Эти клетки находятся в одном из двух состояний в любой момент времени: активны (сигнал) или в покое (отдых). Они соединены друг с другом в точках контакта, известных как синапсы. Они передают сообщения. Для хранения сообщений у мозга есть память. Всё напоминает вычислительную машину. И мозг, и вычислительная машина для выполнения логической работы используют энергию, которая вся тратится и рассеивается в виде тепла. Некоторые конфигурации нейронов способствуют формированию алгоритмов обратного влияния – рефлексов.

Все три момента – нейроны, сигналы и их конфигурация образуют одно единое целое – сознание.

Это тот случай, когда в узле трех ипостасей формируется новая сущность, для идентификации которой вводится термин «сфера сознания».

Я помню солнечный сентябрьский день. Мы с Манучером пьем кофе на открытой веранде, устроенной на самой крыше питерского центра «Stockmann». И он снова и снова повторяет разными словами то, что уже есть в его книге:

«Нас делает людьми или нелюдьми не только аппаратное обеспечение – размер мозга при рождении, – но также и программное обеспечение – культура, установленная в мозге. Язык, религия, национальность, идеология, история, искусство, науки, этика, право и привязанности всех видов – это элементы этого установленного программного обеспечения, которое стало нашей памятью – нами».

Слушая Манучера, в какой-то момент я осознаю, что понимаю далеко не всё, о чем говорит мой собеседник. Я понимаю древнюю, еще Сократу и Платону известную истину, что сознание не телепортируется из головы в голову. И знание не перекачивается из головы в голову, как вода из полного ведра – в пустое. Никто вместо другого не может ничего понимать. Понять должен сам. Более того, если уж не понял, то вообще не поймешь сообщаемое. Понять можно лишь то, что уже понял. В этом смысле понимание есть припоминание. Техническая причина этого онтологического парадокса (знание есть воспоминание) в том, что для понимания мысли нужна соответствующая этой мысли структура сознания. Когда структура сознания оформлена, подготовлена и настроена на восприятие мысли, мысль может возникнуть, и возникает от любого внешнего импульса. Она появляется вся и сразу. И этот скачок более всего напоминает внезапное припоминание, в котором вспоминается все и сразу. И я снова «слышу» и понимаю слова Манучера:

«Мозг при рождении не является пустой доской, это сеть с многочисленными подключениями, но не жестко спроектированная, то есть с перестраиваемой программой».

Сознание – это процесс психической переработки любой попавшей в сферу сознания информации. В этом смысле сознание есть своего рода вычислительная машина, которая непрерывно извлекает информацию из любого материала, в том числе и из отраженных структур сознания в самом сознании. Эта работа с отражениями ведет за пределы психофизиологического материала. Когда в сознании происходит фиксация своего сознательного состояния, сознание изменяется. Оно переходит на новый уровень. Прежнее сознательное «я» уже не «я», и так до бесконечности.

Атман в индуистской традиции – это абсолют, осознающий свое собственное существование.

В «Брихадараньяка-упанишаде» сказано:

«Жизненные силы, миры, боги и все существа выходят из Атмана, как паутина из паука, или искры из пламени» (1.2.1).

Анатман – один из центральных догматов буддизма, постулирующий отсутствие атмана. Или более точно, словами Чандракирти, те, кто стали буддами,

«сами понимали, что атман не является ни реальным, ни нереальным».

В этом суть современного понимания сознания. Оно не сводится ни к физическому, ни к символическому при том, что оно и физическое и символическое. В процессе восхождения сознания совершается отрыв его структур от психофизиологического материала и формирование символических структур сознания.

Символы не изобретают. Они как бы проистекают в процессе рефлексий из психофизиологического материала. Символы образуют символическую атмосферу, в которую человек как бы погружен. В процессе обработки попавшей в сферу сознания информации человек обнаруживает символы и фиксирует их в своей памяти:

«Всякое знание всегда есть знаковая структура».

Символ, прежде всего, фиксируется как вещь. Однако символ – это такая вещь, которая неотделима от акта сознания:

«Символ – это такая вещь, которая одним своим концом "выступает” в мире вещей, а другим "утопает” в действительности сознания».

Если вещь стала символом, то это означает присутствие чего-то в сознании или, на самом деле, в бытии. Это нечто есть символическая структура реальности. Эта структура реальна, хотя она не является ни вещественной, ни динамической. Она – за пределами физической реальности. Символические структуры – это трансцендентные образования. Они – за пределами чувственного опыта. Они, разве что, умопостигаемы. В процессе сознательной обработки информации эти символические структуры проявляют себя в форме символических вещей или символических явлений.

Среди символических вещей и явлений выделяются универсальные для всех времен и культур архетипы. Само понятие архетипов Карл Юнг ввел на том основании, что наша психика в процессе эволюции наследует некую «структуру психики», которая заставляет нас переживать наш «жизненный опыт» вполне определенным образом. Структура нашего психического восприятия, развивавшаяся сотни тысяч лет, так часто сталкивалась со структурой реальности, что их и различить почти невозможно.

Некоторые факты, явления, впечатления сигнализируют об их узловом положении в структуре реальности. В процессе рефлексий они закрепляются в сознании, как узловые точки структуры сознания. Эти точки стоят

«как бы на линиях, которые пронизывают любые эпохи, любые человеческие структуры – культурные, социальные, личностные».

Возьмем такой пример, как «потоп». Это, прежде всего, событие – разлив реки или морское наводнение. Но «потоп» в сфере сознания есть символическое событие. «Потоп» отражен в разных мифологиях совершенно по-разному, в разных словах и в разных контекстах. Но это одно и то же символическое событие. Оно находится в одной точке и на одной линии структуры окружающей нас реальности.

Вещь становится символом, а факт становится мифом, когда они оказываются на пересечении магистральных потоков реальности. В тот момент, когда они становятся узловыми точками структуры сознания. В мифах и символах, таким образом, зафиксирована вся наблюдаемая Вселенная.

В этом ракурсе гипотеза Платона об идеях, которые предшествуют вещам, обретает новый смысл. У Платона не идеи являются обозначением предметов, а предметы служат обозначением идей.

«У Платона идеи есть символы сознания».

И этому есть рациональное обоснование. Символическая идея есть своего рода узловая точка в структуре сознания. Идея истинна, если эта узловая точка сознания соответствует узловой точке в структуре реальности. Когда сознание начинает обрабатывать такую идею, то обнаруживается, что осознанная идея (обозначающее) ничем не отличается от своего реального двойника (обозначаемого). Сознанию приходится ранжировать два одинаковых символа, и оно, естественно, отдает приоритет внешнему источнику символа, полагая его первичным.

Структура реальности есть какая-то сложная пространственная конфигурация, которая нам неизвестна. Структура сознания стремится соответствовать этой пространственной конфигурации. Топология непрерывного четырехмерного пространства-времени не совпадает со структурой сознания:

«Структуры сознания дискретны в пространстве и недискретны во времени».

Вопрос о структуре реальности остается в центре современного естествознания. И прежде всего встает вопрос о размерности окружающего нас мира. В теориях струн и супергравитации рассматривается многомерное гиперпространство. Мы не можем вообразить четвертое пространственное измерение. И это, вероятно, следствие эволюции. Выживали те люди, которые лучше представляли себе изгибы и повороты в трех измерениях. Развитие четвертого измерения не имело стимулов естественного отбора:

«Львы и тигры не бросаются на нас через четвертое измерение».

Естественный отбор сыграл свою обычную шутку. Он идеально приспособил нас к выживанию в пределах нашей естественной ниши обитания и одновременно поместил нас в клетку нашей среды обитания. Наше сознание трехмерно, и оно не способно отразить или вообразить пространства высших измерений. Посредством логических вычислений мы можем манипулировать многомерными объектами и выводить на экраны наших мониторов их двухмерные тени. Платон, быть может, первым обратил на это внимание, сравнив людей с обитателями пещеры, обреченными видеть только тени многомерного мира за пределами пещеры. Единственным методом познания гиперпространств является логос – умопостижение.

При этом структура нашего сознания позволяет при минимальном напряжении логического мышления представить наглядно такие качества, как непрерывная дискретность – пыль Кантора, например. Причина этого в том, что структура нашего сознания развивается именно в этом направлении.

Структура сознания проявляет себя через структуру языка. Лингвисты давно обращали внимание на то, что словесное изложение имеет дело с какими-то сложными словесными и стилистическими конструкциями. При восприятии словесной информации сознание проявляется в установлении ранга текста, в установлении текста внутри текста и т. д. Эта способность сознания сформировалась в процессе эволюции, в процессе прилаживания структуры сознания к структуре реальности.

Структура сознания не существует сама по себе, как некая обособленная структура субъекта. С одной стороны, эта структура определяет и определяется системой отражающих поверхностей в психофизиологическом и символическом материалах. С другой стороны, структура сознания постоянно прилаживается к окружающей реальности и стремится ей соответствовать. Отсюда можно сделать вывод:

«Дуализм знака и обозначаемого, дуализм языка и жизни не есть что-то специфически человеческое (психологическое), но есть что-то объективно фактическое, что еще ждет своего понимания».

Но это тема другой книги…

Монограммы Христа

Собор Пресвятой Богородицы. Шартр, основан в 1194 г.

Собор Рождества Девы Марии. Милан, основан в 1386 г.

Собор Парижской Богоматери. Основан в 1163 г.

Собор Святого Петра. Йорк, основан в 1220 г.

Кёльнский кафедральный собор. Основан в 1248 г.

Собор Святого Вита. Прага, основан в 1344 г.

Воздух

Земля

Огонь

Вода

Джузеппе Арчимбольдо

”Стихии”

Зима

Лето

Весна

Осень

Джузеппе Арчимбольдо

”Времена года”

Икона «Отечество (Троица Новозаветная)». Новгород. XIV в.

Икона «Троица Животворящая», Андрей Рублев, ок. 1410 г.

Замок Нойшванштайн (нем. SchloЯ Neuschwanstein, буквально: «Новый лебединый утёс)») – романтический замок баварского короля Людвига II

Content

Сергей Деменок
Неофеодализм (Ренессанс символизма)

Новый манифест символизма

Глава 1 Символический капитализм

1.1. Символ и капитал

1.2. Символизм

1.3. Симуляции и симулякры

1.4. Сингулярность и глобализация

1.5. Сетевая реальность

1.6. Символическая парадигма: суперстрата

1.7. Символ – опознавательный знак

1.8. Символический обмен

Глава 2 Неофеодализм: воспоминание о будущем

2.1. Феодальный ландшафт

2.2. Средневековый космос

2.3. Символический универсум

2.4. Чувственное основание символа

2.5. Рациональное основание символизма

2.6. Буква и число – элементарные символы

2.7. Осень средневековья

2.8. Массовые напасти: эпидемии и вирусы

2.9. Феодальная открытость

2.10. Открытое общество

2.11. Феодализация, фабрикация, фрактализация

Глава 3 Сфера сознания – символическая реальность

3.1. Истоки символизма

3.2. Квантовый бит

3.3. Цифровая революция

3.4. Греческое чудо

3.5. «Познаю, подобно как я познан»

3.6. Диктатура закона

3.7. Пламенеющая истина

3.8. Постав: фрактальная интерпретация

3.9. Парадоксы и парадигмы

3.10. Символ и сознание