Владимир Канивец

КРАХ ДИССИДЕНТКИ

РОМАН

Нине, жене моей, — посвящаю

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Из командировки Арсений вернулся около одиннадцати ночи. Взглянул на окна своей квартиры. Темно. Это показалось странным, ведь Вита, как правило, читала за полночь. А когда напряженно работала над новым произведением, то, случалось, просиживала за письменным столом и до утра. Потом спала почти до обеда, что Арсению очень не нравилось, ибо в такие дни приходилось питаться в буфете редакции, где продавались только бутерброды и чай.

Лифт, как это часто случается в старых домах, застрял на каком-то этаже, и Арсений вынужден был подниматься по лестнице. Устал, запыхался, пока одолел четыре этажа. Постоял минутку, чтоб успокоилось сердце, что тревожно стучало в груди, нажал на кнопку звонка. В коридоре весело звякнуло: кум-кум. Сейчас послышатся быстрые Витины шаги, ее хрипловато-заспанный голос, от которого тепло окутает сердце, сладко разольется по всему телу. Но прошла минута, другая, а в квартире тишина. Неужели она так крепко спит, что не слышит звонка? Арсений снова нажал на кнопку. Подержал на ней палец, пока звонок не прозвенел несколько раз. Тишина. Нет дома? Где же она?

Ключ от квартиры был в чемодане. На дне, в футляре от бритвы. Не хотелось распаковывать вещи на лестнице, у дверей собственной квартиры, но деваться некуда: надо доставать ключ, отпирать. Поспешно перебирая аккуратно уложенные вещи, вынул бритву, открыл футляр, но… ключа в нем не было. Надоумил черт прятать ключ в футляре от бритвы! Почему бы не положить в кошелек? A-а, потерял же когда-то и кошелек с деньгами и ключом. После этого стал класть ключ в более надежное место. И вот — положил…

Какой-то миг стоял растерянно — как быть? Внизу вдруг послышалось настойчивое щелканье: кто-то пытался вызвать лифт, но на попытки разбудить его лифт отзывался таким пронзительным звяканьем, что отзвук его прокатывался по всем восьми этажам. Может, это Вита? Слышались веселые — мужской и женский — голоса. Кого же это она ведет в квартиру в такое позднее время?

Его сердце снова, как и тогда, когда поднимался на четвертый этаж, ускоренно и глухо застучало в груди. Вот так встреча будет! Уже представил, как Вита удивленно поднимет тонкие брови, испуганно взглянет на него серыми глазами, как начнет, пряча глаза, объяснять, почему она так поздно возвращается домой и кого ведет…

Удивительно, хотя Арсений ни в чем виноват не был, он почувствовал, как жарко горят уши, как пламенеют щеки, будто не он Виту, а она поймала его на чем-то нехорошем. Не подняться ли этажом выше, не подождать ли, пока они войдут в квартиру? Разумеется, если это Вита. А потом, уже немного успокоившись, позвонить? Да, так действительно будет лучше.

Арсений торопливо схватил раскрытый чемодан, так как не оставалось времени укладывать разворошенные вещи, и на цыпочках, точно вор, только что ограбивший квартиру, зашагал вверх по лестнице. Но не прошел и трех ступенек, как смех и говор затихли, хлопнули на каком-то этаже двери. Упругая легкость, что было появилась во всем его теле, сразу погасла, будто кто-то там внутри выключил свет, оно отяжелело. Неловко держа впереди себя раскрытый чемодан, вслух выругался:

— Чертовня какая-то!

Вынул из кармана платочек, вытер вспотевшее лицо. Надо, наверное, перетрясти все вещи в чемодане — может, ключ где-то там. Арсений постоял, поставил чемодан на пол и принялся перекладывать в нем вещи, встряхивая их, ощупывая. И вдруг — дзинь! Должно быть, и геолог так не радовался, увидев золотой самородок, как обрадовался сейчас Арсений, увидев на грязном цементе ключ от квартиры. Ну слава богу! В дальнейшем будет наука! Арсений неожиданно для себя даже подул на ключ, как дуют на горячую картофелину, перекинул его с ладони на ладонь. Радость была такой большой, что погасила в душе тревогу, возникшую от того, что Виты не было дома. «Не к добру!» — мелькнули в голове слова, которые часто слышал от матери, когда случалось что-либо необычное. Он лихорадочно — только бы кто из соседей не наткнулся! — начал паковать вещи в чемодан, но их стало как будто вдвое больше. Арсений снова выругался, бросил чемодан, побежал открывать дверь. «А что, если дверь на цепочке?» — мелькнула мысль. Может, с Витой что-то случилось? Или у нее кто-нибудь есть? В такие минуты чего только не лезет в голову. Но второе предположение сразу отбросил, верил Вите как себе, хотя и ревновал ее ко всем мужчинам, с какими она дружила. Ревность свою он тщательно скрывал, но, как это часто случается, — лишь сам от себя. Вита все это замечала и, бывало, заигрывала со знакомыми мужчинами, чтоб подразнить его, потешить свое самолюбие.

Один поворот ключа, второй. Перехватывало дыхание — такое волнение охватило Арсения. Осторожно толкнул дверь, и она тихо открылась. Забыв, что на площадке оставил раскрытый чемодан, Арсений, не снимая плаща, прошел в спальню, нажимая на все кнопки выключателей. В спальне никого не было. На Витиной кровати лежал ее халат. На тумбочке — раскрытая книжка. Заглянул в столовую, в свой кабинет. И растерянно остановился в коридоре, не зная, куда дальше идти, что делать. Глянул на вешалку, вспомнил о чемодане, оставленном на лестнице. Побежал, забрал его, бросил в коридоре на пол. В голове будто молотком стучало: «Где она? Что случилось? Где ее искать? В больнице?» И сам испугался того, о чем подумал…

— Вита! — невольно позвал, когда проходил на кухню, — показалось, что в ванной шумит душ.

Но и в ванной никого не было, а когда включил свет на кухне, увидел, что за окном идет дождь. А на кухонном столике, прижатый маленькой баранкой, лежал клочок бумаги, вырванный из блокнота. Арсений схватил этот листок, прочел: «Я уехала. Куда? Зачем? Вернусь — расскажу. Вита». Несколько раз перечитал Арсений эту короткую записку, пытаясь разгадать это: «Куда? Зачем?» В голове возникло столько предположений, что сильно заболело в висках, словно от угара. За окном вспыхивала молния, но так далеко, что грома не было слышно. Дождь перешел в ливень. Арсений открыл окно, жадно вдохнул влажный прохладный воздух. Долго стоял, бездумно всматриваясь в дождливый мрак ночи, который время от времени прошивали далекие молнии — казалось, будто падали звезды. Зазвенел телефон, протяжно, настойчиво, такие сигналы подает только междугородная. Арсений кинулся в столовую, закричал в трубку:

— Алло! Алло!

Где-то там, откуда дошел сигнал, лишь слегка потрескивало — не молнии ли посылали свои волны? — а голос не пробивался.

— Алло! Я слушаю! — кричал Арсений, прижав к трубке ладонь.

В трубке потрещало еще несколько секунд и засигналило: пик-пик, пик-пик… Тот, кто звонил, положил трубку. Неужели звонила Вита, чтоб узнать: вернулся ли он домой или нет? Хотел набрать номер междугородной станции и узнать, кто хотел с ним говорить, но вспомнил, что введена автоматика, а компьютеры умеют хранить тайны. С досады закурил сигарету. Ходил по комнате, поглядывая на черный аппарат: казалось, что вот-вот снова зазвонит телефон. Но прошло пять, десять минут, полчаса, а в комнате царила ночная тишина. И за окном было тихо — дождь перестал. Слышался лишь гул одиноких машин, проносившихся по улице.

Впервые случилось так, что Вита исчезла, не сказав, куда она едет. И впервые почувствовал, какая пустота в квартире, какая мертвая тишина поселилась тут оттого, что не слышно ее быстрых — она не ходила, а почти бегала — шагов, стука печатной машинки, смеха, часовых разговоров по телефону, которые она вела со своими подругами. И, наконец, чтения Витой того, что она написала, споров, а то и ссор, когда он чрезмерно критиковал написанное. Ссоры заканчивались тем, что она запиралась в своей комнате и выходила оттуда утром, когда он уже отправлялся на работу. Потом он звонил ей, они мирились, как она шутила, «не глядя друг другу в глаза». А вечером она читала новую главу романа, хотя тогда, после ссоры, раздраженно уверяла:

— Я тебе никогда больше не прочитаю ни одной своей строчки!

Вспомнив эти бесконечные их творческие споры, Арсений подумал: «А не в Москву ли она поехала? Там планировался перевод ее книги». Но почему же она эту поездку окружила такой тайной? Убедительного ответа на сей счет не было. Хотя Вита не из тех женщин, поведение которых можно угадать заранее: что именно они скажут и что сделают в такой-то ситуации. Вспыхнув, она — от радости или от обиды — могла и в пропасть броситься, совсем не задумываясь о дальнейшем. Арсений называл это вспышками сумасшествия. Вита соглашалась с ним, если у нее было веселое настроение, говорила, горделиво усмехаясь:

— Такой меня создал бог! И я рада, что не похожа на других женщин! А если я умру, как мне пророчили, не своей смертью, то это меня вполне устраивает — если я чего-то боюсь, то только своей смерти.

Был уже третий час ночи. Арсений несколько раз подходил к спальне, но, увидев зеленый Витин халат, лежавший поперек ее кровати, возвращался назад. Спать этой ночью явно не придется, а завтра надо идти в редакцию, сдавать статью о колхозе, в который он ездил. Статья настолько сложилась, что, казалось, достаточно лишь сесть за машинку и напечатать ее. А сейчас в голове была такая пустота, что не только статью, а и вообще ничего не способен написать. «Надо все же лечь. Может, засну», — решил Арсений.

Едва улегся на диване в своей комнате, ощутил себя как в люльке: весь мир словно бы закачался, на него словно бы катились волна за волной, вымывая из души и тела и усталость, и тревогу, и все жизненные заботы…

2

Разбудил его телефонный звонок. Арсений вскочил, подбежал к аппарату, но, когда взял трубку, тот, кто звонил, ее уже положил. Который же час? Ого, десять! А будто только что закрыл глаза и сразу проснулся. Во всем теле усталость, голова свинцовая, точно с похмелья. За окном снова сеется дождь. В колхозе, где он был, конечно, радовались дождю, ведь еще неделя засухи — и урожай бы погиб. Кто чем живет, кто чему радуется! Вспомнилось, как он мальчишкой выскакивал из хаты во двор, когда начинался теплый дождь, и такой сильный, что сразу там, где был вытоптан спорыш, появлялись лужи, усеянные пузырьками. Он бродил по тем лужам, под теплым дождем, и весело напевал: «Дождик, дождик, припусти…»

Не хотелось идти в редакцию, но и дома оставаться не мог. Писать статью? Не то настроение. Во всем теле, в голове и на душе такая вялость, такая слабость, какую испытывал, когда перегревался на солнце. Хотелось снова улечься, закрыть глаза и лежать. Сел на диван, но, преодолев желание, поднялся, пошел в кухню, поставил на плиту чайник. На столе, возле маленькой баранки, еще лежала Витина записка. Он даже вздрогнул, увидев этот обрывок листка. Подумал: «Так спешила, что не было времени аккуратно вырвать…» Прочел еще раз скупые слова, которые уже знал наизусть, потому что они вчера все время вертелись в голове, пока не заснул. И только теперь заметил, что Вита ни слова не сказала про сына. Как отвезла Алешу месяц назад к своей матери в Яворин, так и забыла о нем. Всегда у нее не хватает времени для сына. «Я не способна воспитывать детей, — говорила она в свое оправдание. — Моя мама это лучше умеет…» Действительно, теща любила внука. Вита привезла к ней Алешу в пеленках и лишь изредка забирала, чтоб поиграть с ним. Мальчику шел уже четвертый год, но он никак не мог понять, кто его мама, а кто бабушка. Малыш тянулся к бабусиному сердцу, к ее теплым, ласковым рукам, из которых он несмело сделал первый шаг, а позже и проворно побежал по тому густому спорышу, по которому бегала в детстве его мать.

Повертев записку в руках, Арсений положил ее на стол и зачем-то придавил той же баранкой. Пока пил чай, раздумывал, как лучше сейчас поступить. Может, надо все же зайти в редакцию, сказать, что статья будет сдана. («Ох, не сдам я ее!») А потом взять в гараже машину и поехать в Яворин, поплавать с Алешей в пруду, половить карасиков. Суббота и воскресенье пройдут незаметно. А в понедельник, возможно, Вита вернется. Не уехала же она на месяц! А что сказать теще? У Виты много срочной работы? Лгать он не умеет, старуха заметит его смущение, подумает, что с Витой что-то случилось, начнет расспрашивать. Что он скажет тогда? Покажет записку? Нет, этого не следует делать, ибо в том, что Вита уехала, не сказав, куда и зачем, есть что-то неприятное для него. Как же они живут, если не доверяют друг другу, если играют вот так в жмурки? А и правда: как же они живут? За пять лет Арсений впервые спросил себя об этом. И сделал открытие: прямого ответа на вопрос не было…

Познакомились Арсений и Вита еще в ту пору, когда учились в университете. Были на одном факультете — журналистики, но на разных курсах. Арсений переступил порог альма-матер на год раньше. Он приехал в Киев из маленького полтавского села, а Вита — из небольшого городка Яворина, где был сахарный завод. Витин отец работал на том заводе главным инженером, мать — учительницей в школе. Арсениевы родители — колхозники. И хотя дом в Яворине, в котором родилась и выросла Вита, был так же обмазан глиной, такой же белостенный, как и хата, где родился Арсений, хотя на обоих дворах рос густой спорыш, — но на одинаковом спорыше встали на ноги и вошли в жизнь по-разному. Пять лет учения в университете, жизнь в Киеве немного стерли разницу в воспитании, но они были только шлифовкой, а материал остался тот же. Вита была у родителей одна, Арсений имел младшего брата. Хотя разница в возрасте у них была всего в три года, брат вырос далеким ему по характеру: как подался в Морфлот — плавал по всему свету, — так даже на похороны отца и матери не приезжал.

В университете училось немало красивых девушек, и Арсений не мог определить, какая из них нравится ему больше других. Подвижная, словоохотливая, острая на язык Вита относилась к разряду тех девушек, которым больше импонировала дружба ребят, нежели подруг. Должно быть, из-за этого какое-то время никто из парней не обращал на нее внимания, хотя красотой ее бог не обидел. И характером наделил не кротким, стеснительным, а необузданно-смелым, порой даже дерзким. Первое, что бросалось в глаза при взгляде на нее, — волнистые рыжеватые волосы, лежавшие на голове так, будто Вита шла против сильного ветра; большие серые глаза, опушенные густыми длинными ресницами; пухлые губы под прямым, будто немного коротковатым для ее полного лица носом с чуткими ноздрями. Губы всегда были накрашены ярко-красной помадой, что придавало чертам ее лица необычную привлекательность.

Вита пригласила Арсения в гости на свой день рождения. Сказала, что будет несколько парней и девушек, свои, журналисты. Стояла осень, всюду было море цветов, и Арсений, заехав на Бессарабку, купил целую охапку таких же огненно-красных, как Витины губы, георгинов. Девушка жила не в общежитии, а у какой-то родственницы на Корчеватом, и Арсений плутал около часа, пока нашел этот переулок. Неудивительно, что она часто пропускала первую лекцию: добиралась до университета почти целый час! А поспать, как сама признавалась, любила. Вот и девятый номер дома. Во дворе загремела цепью большая собака, зарычала, будто кто-то схватил ее за горло — и задавить не мог, и отпустить боялся. Выбежала Вита, взяла Арсения за руку как маленького — из ее тонких пальцев струилось ласковое тепло, — провела мимо волкодава в свою комнату. Всплеснула руками, упав в кресло, рассмеялась.

— Чего ты? — смутился Арсений, он не удержался и сжал — правда, легонько — ее пальцы, ощутив, как они пугливо дрогнули.

— Посмотри в зеркало! У тебя от испуга волосы дыбом встали!

Арсений глянул в зеркало и невольно усмехнулся: густые каштановые волосы от ветра стояли торчком, как просяной веник. Арсений пригладил чуб руками, потому что никогда не носил с собой расчески. Но волосы все равно топорщились.

— Ой боже! — смеялась Вита. — Какие же вы, парни, неловкие! А ну давай я тебя причешу!

Она соскочила с кресла, схватила с туалетного столика расческу, подставила ладонь под Арсениев затылок и начала расчесывать — точно пряжу — густые спутанные волосы. Смеясь, спрашивала:

— Ты, наверное, никогда не причесываешься?

Арсений молчал, видел перед собой только Витино лицо, ее ярко-красные, как перезрелая вишня, губы. «А что, если я ее поцелую?» — мелькнула мысль. И его будто кто-то подтолкнул: обхватил руками ее тонкий стан и припал губами к сжатым устам. Вита испуганно отшатнулась, выпустив расческу, повисшую на Арсеньевых волосах. Какой-то миг оба стояли, растерянно глядя друг на друга. Потом Вита отступила от него на шаг и сердито молвила:

— Глупый!

И в ее голосе Арсений уловил слезы. Едва находя нужные слова, он пробормотал:

— Прости, сам не знаю, как это…

Кто знает, чем бы закончилось это «объяснение в любви», если бы не послышался громкий лай собаки.

— Это наши! — испуганно воскликнула Вита. — Посмотри в зеркало, на кого ты похож! Возьми! — ткнула она Арсению носовой платок. — Вытри губы. Господи! И этого не может сделать как следует! Разве же так снимают помаду? Дай сюда! Да быстрее, быстрее! Они уже по двору топают!

После того дня рождения Вита, встречаясь с Арсением, вела себя так, будто между ними ничего не случилось. Сначала Арсению это понравилось: и в самом деле, ведь он только прикоснулся к ее губам. Да, собственно, и не к губам, а к помаде, только и почувствовал, какие те губы жирные от помады. Но проходили дни, и настало время, когда то, что Вита и дальше продолжает относиться к нему так же, как и к другим парням, начало раздражать. Пришлось сделать открытие, о котором уже шептались Витины подруги: он ревнует Виту — значит, любит! Казалось бы, железная логика. Однако, прислушиваясь к чувствам, которые таились в душе, улавливал: ревности все же больше, чем любви. Да, она ему очень нравится! Да, он не мог оставаться спокойным, когда она смеялась где-то поблизости или стояла с каким-либо парнем в коридоре университета. Но он не таким представлял свое чувство к той единственной, какая ему суждена. Не смог бы сказать — каким, но понимал, что не таким…

Напившись крепкого чая, Арсений порывисто вскочил, с грохотом отодвинув табуретку, пошел одеваться. В редакцию! А то в этой пустой квартире замучат воспоминания. А еще надо съездить к Алеше, голосок которого уже веселым звоном наполнял душу. Вообще пора устроить мальчика в детский сад, пусть живет с отцом и матерью. Понравится это Вите или нет, необходимо так сделать. Она, вишь, махнула куда-то, будто и забыла, что у нее есть муж и сын; и не догадывается, наверно, что муж вот так слоняется по квартире, словно неприкаянный. Нет, все-таки она жестокая…

3

В редакции почти никого не было: умер бывший сотрудник-пенсионер, и все, кто его знал, ушли на похороны. Редактор был на месте, читал, как сказала секретарь Люся, «вторую полосу». Арсений решил зайти к нему позднее, но только двинулся к выходу, как в дверях кабинета появился редактор.

— Когда приехал? — крепко пожимая руку Арсения, спросил он.

— Вчера. Ночью, — уточнил Арсений, зная, как не нравится редактору, когда сотрудник газеты, вернувшись из командировки рано утром, является на работу на другой день.

— Ну заходи! Заходи! — довольно промолвил редактор, пропуская его вперед. — Рассказывай, что интересного нашел, — продолжал он, опускаясь в свое кресло. — Когда материал сдашь?

— Возможно, в понедельник… — неуверенно ответил Арсений, заранее чувствуя, что не сдаст статью в обещанный день: в таком душевном состоянии не сможет сесть за машинку.

— А почему «возможно»? — зорко приглядываясь к Арсению прищуренно-улыбающимися глазами, спросил редактор. — Ты же знаешь, что твой материал планируется в праздничный номер? Нет, голубь сизый, давай без «возможно»!

— Постараюсь! — вяло проговорил Арсений.

— Да почему ты будто вареный? Хорошо угощали в колхозе? — поинтересовался редактор.

— Иван Игнатович, вы же знаете, я… — развел руками Арсений, не желая сейчас слышать даже упоминание о выпивке.

— И все-таки вид у тебя какой-то…

В кабинет вошел дежурный по номеру с новой полосой.

— Я хотел бы сегодня поехать в Яворин, — заговорил Арсений, не объясняя причины поездки, так как не впервые отпрашивался у редактора.

— Поезжай куда угодно, но в понедельник положи материал на мой стол! — тоном приказа произнес редактор, не отрывая глаз от полосы. — Все! Я читаю!

Арсений торопливо вышел из кабинета. Хоть не придется томиться до конца рабочего дня в рабочей комнате, не зная, чем заняться, можно сесть в машину и помчаться в Яворин. Забежал в магазин, купил сыну конфет, теще — бородинского хлеба, который она очень любила, положил покупки в багажник и сел за руль. И чуть только двинулся в путь — забыл обо всем: перед глазами была только дорога, машины, светофоры. Вот уже и мост Патона. Там что-то ремонтируют, машины впереди еле ползут. Скорее бы выбраться на трассу. А там «Москвич» полетит как на крыльях. Арсений уже миновал Дарницу, когда вспомнил, что не позвонил домой, поспешив уйти из редакции. А за эти два часа Вита могла вернуться. Зная, что на бензоколонке есть телефонная будка, повернул туда. Будка, и верно, была, но телефон не работал. И с виду был таким, будто по нему дубасили камнем. Странные есть твари: ломают все, что попадает под руку. А когда их задержат и спросят: «Почему? Зачем?» — отвечают, точно малые дети, что сломали игрушку: «А так…»

В дежурном помещении бензоколонки стоял телефонный аппарат. И Арсений подошел к оконцу, хотел попросить разрешения позвонить. Но, услышав, как злобно и грубо дежурная разговаривает с водителями, только вздохнул и вернулся к машине. Такая не только не разрешит позвонить, но еще и обругает. Мог бы показать ей свое корреспондентское удостоверение, сказать, что надо позвонить по служебным делам, и она разрешила бы, — такие наглецы мигом становятся вежливо-улыбающимися, как только заметят, что могут быть наказаны; но он никогда не пользовался своим служебным положением ради каких-либо — пусть мелких — личных дел. По пути в Яворин есть еще одна бензоколонка — может быть, там удастся позвонить. И он покатил к другой бензоколонке, будто и правда Вита уже вернулась, сидит возле телефонного аппарата и с нетерпением ждет, когда в трубке прозвучит его голос. Тот автомат был уже междугородным, и Арсению пришлось просить водителей разменять ему рубль. Но ни у кого из них не было мелочи. Один человек предложил ему пятнадцать копеек, но Арсению неловко было оказаться в положении попрошайки, и он, спрятав неразменный рубль в карман, пошел к машине. И тут его позвали: «Гражданин!» Из «Москвича» высунулась пожилая женщина. Он подошел.

— Вот вам, молодой человек, набрала девяносто семь копеек.

— Огромное вам спасибо! — обрадовался Арсений тому, что есть еще на свете добрые души.

— Неловко, что трех копеек не хватает, но — нет… — говорила женщина, показывая кошелек.

— Да вы мне сделали хорошего на три рубля! — воскликнул Арсений. — Счастливого вам пути!

И здесь телефонная будка была обшарпанной, но аппарат работал. Арсений набрал киевский код, затем — номер своего телефона. Ага, звучат сигналы вызова. Он даже мысленно увидел, как Вита из кухни, где пила свой любимый кофе, спешит к телефону. Сейчас возьмет трубку, и он услышит ее энергичный, глуховатый голос. Но к телефону никто не подходил, и Арсений повесил трубку. Значит, Вита все еще не вернулась. Проклятие! Он ей никогда этого не простит. Арсений сел в машину, но не сразу тронулся с места, постоял несколько минут, прислушиваясь, как гаснет в душе вспышка гнева. И только после того, как выкурил подряд две сигареты, успокоился. Включил скорость, поехал. На спидометре было уже сто десять километров в час, а какой-то черт, словно бы вопреки его воле, еще поддавал и поддавал газу. Сбавил скорость только перед мостом через речку Супий, за которым был поворот на Яворин.

Возле тещиного двора Арсений трижды просигналил и не успел выйти из машины, чтоб открыть ворота, как где-то там, за высоким забором, послышался радостный Алешин голосок:

— Папка! Папка приехал!

Малыш выбежал из калитки и, размахивая ручонками, побежал к Арсению. За ним катился черный как уголь щенок. Арсений присел, расставив руки, и Алеша влетел в отцовы объятия, обхватил его шею, прижимаясь нежной щечкой к колючей отцовой щеке, продолжая восклицать, захлебываясь от радости:

— Папка! Папка приехал!

Щенок бегал вокруг них и азартно лаял. Арсений почувствовал, как пустота, поселившаяся в его душе, заполнялась слезами, они горячим комом подкатили к горлу. Не в силах вымолвить слово, он лишь гладил рукой шелковистые Алешины волосы, которых давно уже не касались ножницы, и думал: «Зарос как цыганенок». В калитке появилась теща Елена Львовна, поправляя большие очки, печально улыбнулась.

— А что ты мне привез? — заглядывая в глаза Арсения, спросил Алеша.

— Конфеток.

— А велосипед?

— Уже подобрал в магазине! Вот поедем в Киев, пойдем вместе и купим!

— Ура! — захлопал в ладоши Алешка. — Я еду в Киев! Бабуся, слышишь?

— Да слышала, — вздохнула Елена Львовна. — А где же Вита?

— В командировке, — поспешно ответил Арсений, боясь, что теща начнет интересоваться, куда Вита поехала. Спросил: — Как тут Алеша себя вел?

— Как вы уехали, так все бегал за ворота высматривать вас… — ответила Елена Львовна, поправляя очки мизинцем. — А от гудка машины и ночью просыпался…

— Надо его подстричь, — перебил Арсений, которому больно было слышать то, что говорила теща.

— Да я Вите несколько раз говорила, — заметила Елена Львовна с явным упреком. — Ей все некогда. У нее на все хватает времени, только не на то, чтоб присмотреть за ребенком.

Арсений был согласен с ней, но молчал: в том, что Алеша жил не в Киеве, а в Яворине, не с родителями, а с бабушкой, была и его вина. И он не стал осуждать Виту в беседе с ее матерью. Они поссорятся и помирятся, а если он скажет что-нибудь неприятное, — ему не простят. Возможно, именно потому, что он придерживался такого правила, и были у него хорошие отношения с Еленой Львовной. Случалось даже, что теща защищала его, а не Виту. А когда жив был тесть, тот прямо говорил Арсению: с такой женой, как Вита, он и дня бы не прожил. Что это, мол, за жена, которая не встанет раньше мужа, не приготовит ему завтрака. И грозил Елене Львовне пальцем: это ты ее так воспитала. Вита не любила отца: он был слишком, как она говорила, деспотично-строгим. Однако и лицом — такое же крупное, такие же правильные черты, такие же большие серые глаза, — и характером была как две капли воды похожа на отца. А талант переняла от матери, которая в молодости писала стихи, преподавала в школе литературу. И до сих пор работала бы, но внезапно умер муж, да и Вита привезла к ней сына, сказав, что загубит свой талант, если мать не поможет. Пришлось Елене Львовне оформлять пенсию и взяться за воспитание внука. Не очень ей это нравилось, ведь она всю жизнь работала в школе (Виту отводила в детский садик), да не могла отказать дочке — собственно, теперь, оставшись вдовой, ради нее только и жила.

— Куда же она опять поехала? — спросила Елена Львовна, когда Арсений, управившись с машиной, вошел в дом.

— Мы разминулись с нею, — ответил он, стараясь говорить правду, но — не всю. — В записке, которую она оставила, не сказано, куда поехала.

— А ты надолго? — поинтересовалась Елена Львовна.

— Завтра вечером поеду или в понедельник рано утром, — Арсений уже понял, что не усидит тут, — не будет давать покоя то, что пригнало его сюда: где Вита? Все время будет думать, что она уже в Киеве, а он в Яворине. Нет, для него спокойнее ждать ее дома. Жаль, что солнце садится, а он не любит ездить при свете фар, иначе взял бы Алешу да и умчался домой. Придется переночевать и ехать завтра. Выпил пол-литровую кружку молока, взял Алешу на руки и пошел к пруду. Алеша кричал, наклоняясь через отцово плечо:

— Бабуся, я тебе лилий принесу! Белых и желтых!

Шарик, весело помахивая свернутым в калачик хвостом, бежал впереди по узкой тропинке, протоптанной в картофельном поле. На берегу пруда ловко прыгнул в лодку, уселся на скамейке, осторожно поглядывая во все стороны: он не раз плавал с Арсением и Алешей, знал, где надо сидеть, как себя вести. Вечер был тихий и теплый, рыбаки уже снимались с якоря. «Завтра, пока Алеша будет спать, надо карасей наловить», — подумал Арсений.

— Папа, утята! — закричал Алеша. — Вон, возле камыша! Видишь?

— Вижу! — улыбнулся отец. — И сиди спокойно, а то упадешь в воду.

— А я уже падал, — похвалился Алеша. — Меня поймали.

У Арсения похолодело в груди: вот так растет его сын. Это же, должно быть, с мальчишками катался в лодке и упал в воду. Могли бы и не вытащить. А Елена Львовна об этом ничего не сказала. Арсений спросил:

— Перепало тебе от бабуси, что искупался посреди пруда?

Алеша оглянулся: не стоит ли бабушка за спиной, погрозил отцу пальчиком.

— Тс-с… Ребята сказали: расскажешь бабусе, никогда больше не возьмем с собой на пруд. И ты ей не говори. Не скажешь?

Арсений кивнул головой: нет, не скажу. Надо, надо забрать мальчика отсюда. Если Вита не захочет, он сам это сделает. Кстати, Алеша о матери до сих пор не спросил. Бабуся и отец, а матери будто и нет. Когда она приезжает, он не бежит к ней навстречу, а стоит, смущенно опустив глаза и втянув голову в плечи, если она, обняв его, осторожно прижимается к нему своими щеками, чтобы не измазать его личико губной помадой. И постоянно поучает: этого нельзя, так не делай. Елена Львовна не признавала ее муштры. Ребенок не может, говорила она, за день научиться тому, что ему надо вкладывать в голову, в душу неделю или месяц. Но Вита упрямо доказывала: он, мол, уже все понимает, поэтому его всему надо учить. Елена Львовна лишь тяжело вздыхала, глядя на такое воспитание внука. Ну и нетрудно догадаться, что, едва только Вита и Арсений уезжали, Алеша сразу забывал материнские уроки. А бабушка, когда он не слушался ее, пугала:

— Подожди! Вот приедет мать, она научит тебя, как надо себя вести!

4

Дом Елены Львовны был просторный, так как муж, работая на сахарном заводе главным инженером, имел возможность и участок взять прямо на берегу пруда, и построиться как хотел. Вначале у Арсения и Виты была одна комната. А после смерти тестя Арсению отдали его кабинет. Это было удобно, поскольку он имел возможность не только отдохнуть здесь, но и поработать. Газетная работа, собственно, не знает выходных: если надо сдать статью, приходится писать и тогда, когда другие отдыхают. После рождения Алеши Вита в редакцию не вернулась: со временем издала книжку рассказов. Потом месяцами сидела в Яворине, в своей комнате, и писала роман. Елена Львовна ходила на цыпочках, чтоб не мешать Вите, первую книжку которой все дружно похвалили. Арсений приезжал только на субботний и воскресный дни. И то если не отправлялся в командировку. Такая полухолостяцкая жизнь ему не очень нравилась, но он, будучи и сам творческим человеком, терпеливо относился к этому, понимая, что у матери Вите работается лучше. Да и Алеша там. А где найти для мальчика такое раздолье, как не во дворе, в саду, на огороде, на берегу пруда? С утра до вечера носился малыш с мальчишками. Босой, серый от пыли, чумазый: там арбузом угостили, там вишнями или медом. В Киеве же ему приходилось сидеть в квартире, на балконе. Разве что побежит за матерью, когда она идет в магазин или на рынок. Да и то не всегда: если торопится — а она чаще всего торопилась! — так и не возьмет.

Арсений привык печатать только на своей машинке, потому и возил ее с собой. Прихватил ее и на этот раз, но не стал вынимать из футляра, чувствуя в голове и на душе пустоту, которая возникла после Витиной записки. Решил что-нибудь почитать. На столе лежало несколько книжек, которые он привез сюда. Полистал одну из них, выхватывая глазами отдельные фразы, отложил. Взял другую. Тот же результат. Оказывается, что в той пустоте не только из своего ничего не укладывалось, но и для чужого не находилось места. Арсений погасил лампу, натянул на голову одеяло: так всегда засыпал быстрее. Ночью несколько раз просыпался. И первой мыслью было: «А может, Вита уже приехала?» Скорее бы наступало утро, уехать бы в Киев. На рыбалку не пойдет, пусть позже как-нибудь, в другой раз. А ночь казалась бесконечной: за окном густая темень, хотя небо усеяно яркими звездами. Где-то там уже летают аппараты, созданные людьми. Показалось, будто одна звезда движется. Присмотрелся: нет, мерцает, как далекая свечка на ветру. Но это только отраженный свет, сама она уже где-то в другом месте небесного пространства, ведь ее свет долетел до этого окна через много лет. Где же эта звезда? Боже, какие только мысли не вертятся в голове, когда на душе неспокойно! Арсений сел на кровати, нащупал ногами тапочки и, вытянув руки вперед, чтоб не разбить лоб, побрел к двери. Открыть дверь тихо не смог, звякнул тяжелым засовом, разбудил тещу. Она даже свет зажгла. Во дворе к ногам подкатился щенок, радостно заскулил, ему, наверное, страшно было одному сидеть в будке такой глухой ночью. Арсений взглянул на восток: на горизонте уже пролегла светлая полоска, предвещая утреннюю зарю. «Может, пойти все-таки на рыбалку?» — заколебался Арсений, утро обещало быть тихим, с прозрачным легким туманом над самой водой.

Но сразу же подавил искушение, сейчас перевешивало другое: скорее вернуться в Киев, узнать, приехала ли Вита. Посидев на пороге, выкурил две сигареты и вернулся в комнату. Не в силах дождаться утра, еще несколько раз выходил во двор, выкурил пачку сигарет, пока взошло солнце.

За завтраком деликатная Елена Львовна, поставив возле него стакан крепкого чая, тихо спросила:

— У тебя какие-то неприятности?

— В понедельник надо сдать статью, а не пишется, — ответил Арсений, это было правдой, но не той, которая определяла его настроение. — Думал, тут поработаю, а вижу, лучше вернуться домой.

— И Лешу возьмешь? — поинтересовалась теща: ее беспокоило то, что Виты дома нет и Арсений не сможет присмотреть за мальчиком как следует.

— Надо же ему велосипед купить! — с заметным неудовольствием произнес Арсений: не понравилось, что теща словно бы не доверяла ему собственного сына.

— Надо, — покорно согласилась Елена Львовна. Помолчав, спросила: — И надолго ты его берешь?

— Видно будет! А вообще пора его в детский садик устраивать. Там, соседка говорит, таких, как он, уже английскому языку учат.

— Да, ему английского языка только и не хватает, — грустно усмехнулась Елена Львовна. Встала из-за стола. — Я его вещи соберу…

«Вот тебе и английский язык, — мысленно ругнул себя Арсений, — схватил вежливую пощечину». Не допив чая, пошел заводить машину.

5

Сердце малыша разрывалось надвое: очень хотелось поехать с отцом в Киев — велосипед же покупать! — и жалко было расставаться с бабушкой, она так печально смотрела влажными от слез глазами, и руки дрожали, когда она одевала и причесывала его.

Мальчик утешал бабушку:

— Только купим велосипед, и я приеду! Правда, папка, ты привезешь меня с велосипедом сюда?

— Привезу! Одевайся быстрее! — управляясь с машиной, пообещал Арсений. В его душе, как и в Алешином сердце, боролись два чувства: и сердился на тещу за то, что провожает внука со слезами — ведь мальчик уезжает всего на два дня! — и не мог не быть благодарным ей, ведь она так привязана к его сыну, именно от нее, а не от матери малыш всем своим существом впитывает тепло, без которого ребенок если и растет, то лишь как травинка без дождя.

— Слышу, Алеша, слышу, радость ты моя, — шептала в ответ Елена Львовна, потому что их разговор был как бы их тайной. — Буду ждать тебя…

А когда выезжали со двора и Алеша, прижав нос к стеклу, махал бабушке рукой, она сняла очки и начала протирать их фартуком, так как из-за слез, застлавших глаза, все равно ничего не видела. И долго стояла у ворот, не закрывая их, будто Арсений поехал только покатать маленького и вот-вот, подняв тучи пыли, возвратится.

— Забрали? — спросила соседка, проходя мимо.

Елена Львовна только грустно кивнула головой, в горле стоял комок слез. Стеснительная, она скрывала их от посторонних глаз.

— С внуками так, — продолжала соседка. — Только ты его вырастишь, только он начнет тебя радовать, как его забирают. Да вам, Елена Львовна, его еще, наверное, привезут. До школы ведь далеко…

Арсений думал заехать домой, а уж потом пойти с Алешей за велосипедом. Но маленький, помня, что ему уже не раз обещали: «Купим, купим», — когда проезжали мимо «Детского мира», закричал, схватив отца за руку:

— Стой! Стой! Велосипеды тут! Я знаю! Мы с бабусей тут ходили!

Пришлось остановиться. К Алешиному счастью, трехколесные велосипеды в магазине были. Он вцепился в один из них, зашептал, умоляюще глядя на отца:

— Этот… Этот самый лучший…

Не хотел идти в кассу, боясь, что, пока отец будет платить, кто-нибудь заберет его «самый лучший». Держась за отцовы штаны, пятился, не отрывая глаз от облюбованного велосипеда. Хотел сам нести, хотя едва подымал его. И пока шли к машине, обеими руками, спотыкаясь, держался за велосипед. Арсений хотел положить покупку, завернутую в промасленную бумагу, в багажник, но Алеша не выпускал руля из рук. Чтобы не огорчать малыша, пришлось застелить заднее сиденье и положить велосипед туда. Алеша пристроился рядом, все еще держась за него.

Так, вдвоем, держа велосипед, и вошли в квартиру. Арсений, закрывая дверь, услышал, как Алеша закричал:

— Мама, а мы велосипед купили!

Арсений так обернулся на этот крик, будто ему выстрелили в спину. В коридоре, в каком-то золотистом халате, стояла Вита, весело, казалось — победно, усмехаясь.

— И звонок есть! — не унимался Алеша. — Послушай!

Малыш позвонил звоночком и залился веселым звонким смехом. Вита подбежала к сыну, прижалась к одной щеке, к другой. И, близко глядя в его серые глаза такими же серыми лучистыми глазами, спросила:

— Соскучился по маме?

Алеша утвердительно закивал головой, зажатой в маминых ладонях.

— Очень?

Мальчик опять ничего не сказал, лишь кивнул головой, он пока что умел говорить только то, что чувствовал сию минуту, а в данный момент все его чувства были отданы велосипеду.

— Ну поцелуй маму!

Вита выпустила голову сына из своих ладоней, и он, обхватив ручонками шею матери, прижался губами и носом к ее щеке. А сделав то, что велела мать, снова ухватился за руль велосипеда.

— Папка сказал, что на нем можно ездить по комнате. Я сейчас попробую…

Алеша потащил велосипед в комнату, а Вита подошла к Арсению — на него повеяло какими-то особенными духами, — прижалась к его лицу щекой. («Проклятая помада! Из-за нее никогда не поцелует!») Тихо сказала:

— Знала, что ты будешь и нервничать, и сердиться! Но иначе… никак нельзя было. Я дала слово, что никто не будет знать, куда я еду.

— Это что-то от детектива…

— Иди сюда! — победно сияя, промолвила Вита. Взяла его за руку и повела (как когда-то через двор) в свою комнату.

На Витином письменном столе стояли бутылки коньяка и шампанского. На закуску — бутерброды: кулинарные способности Виты не шли дальше этого.

— Ты что — премию получила? — удивился Арсений, потому что даже тогда, когда вышла первая Витина книга, она не догадалась так встретить его.

— Почти! — Вита взяла со стола книгу, подала Арсению, держа ее обеими руками и торжествующе усмехаясь. — Можешь поздравить! Меня издали в Америке!

Арсений взял книгу из Витиных рук и почувствовал, как холод лакированной бумаги от ладоней волнами разлился по всему телу. Какой же это роман? Почему Вита никогда не говорила, что ее книга готовится к изданию в Америке? Сама не знала? Арсений пробежал глазами название: «Рубикон». В голове пронеслось столько мыслей, что сразу не знал даже, что сказать. Спросил то, что и так было ясно:

— Это т-о-т роман? — на слове «тот» Арсений сделал ударение.

— Как видишь! — ответила Вита, криво усмехнувшись. — Я даже название не изменила.

Арсению прежде всего хотелось спросить, как же рукопись романа, который был резко раскритикован и в журнале, и в издательстве, оказалась за океаном? Кто ее туда отвез? Почему Вита до этой минуты ни словом не обмолвилась о том, что отослала рукопись в Америку? Она же говорила, что у нее нет от него тайн! Оказывается, последние два года она вела игру — и какую рискованную! — скрывая от него правду. И вот сейчас он стоит, будто на мину наступил. Да, это мина, а не книга. На ней, очевидно, многое подорвется. И у Виты, и у него.

— Ты понимаешь, что ты натворила? — спросил Арсений: ему показалось, что Вита чрезвычайно легкомысленно относится к этому необычайному событию.

— А как ты думаешь? — вопросом на вопрос ответила Вита, холодно прищурив большие серые глаза, отчего они словно бы враждебно потемнели. И поскольку Арсений молчал, продолжала, твердо выговаривая каждое слово: — Я пишу для человечества, а не для тех перепуганных чиновников, которые заполнили наши издательства и журналы! — Вита злорадно засмеялась: — Представляю, как эта ортодоксальная братия будет скрежетать зубами, увидев, что мое произведение, которое они распяли, читает полмира? Если бы я верила в бога, то сказала бы, что он услышал мои молитвы! И красиво же издали, правда? — Помолчав, она заговорила обычным тоном: — Обложка, бумага. — Вита взяла из рук Арсения книгу, развернула. — А посмотри, какая красавица твоя жена! Не знаю даже, где они такое чудесное фото взяли…

Зазвонил телефон. Вита подбежала к аппарату, схватила трубку.

— Да, приехала! Спасибо! Да! Я тебе позвоню!

— Кто это? — спросил Арсений, когда Вита положила трубку. Из ее краткого разговора понял: тот, с кем Вита говорила, знал, куда она ездила и зачем.

— Один знакомый! — уклончиво бросила она, пряча от него глаза. И чтобы не отвечать на дальнейшие расспросы — знала, что Арсений уже ревнует ее к тому знакомому! — взяла мужа за руку, подвела к столу. — Садись, выпьем за мою победу! Ты знаешь, сколько нервов стоил мне этот роман, — наливая в рюмки коньяк, говорила Вита. — И хотя ты тоже не со всем соглашался, но, помнишь, признавал, что в плане художественном это лучшее из всего написанного мной.

— За твое возвращение! — чокаясь с Витой, произнес Арсений. Не поворачивался язык поздравить ее. — Из-за твоего загадочного исчезновения эти два дня показались мне вечностью.

Чтобы снизить нервное напряжение, Арсений выпил коньяк. И хотя с утра ничего не ел, не взял бутерброды, чувствуя, что неприятного, резкого разговора с Витой не избежать.

— Вижу, ты не рад, — заговорила Вита с тем знакомым Арсению напряжением в голосе, когда чувствовалось, что у нее закипают слезы. — Я так и знала! — Вита поставила недопитую рюмку на стол, подкрасила губы. Арсений знал, что все это она делала, стараясь приглушить раздражение, которое едва сдерживала. — Ну, как тебе нравится мой новый халат? — притворно весело улыбнулась она.

— Халат чудесный! — искренне похвалил Арсений, довольный, что Вита круто перевела разговор с книги на наряды.

— А что ты скажешь, узнав, что я купила халат на валюту, которую получила за книгу? — продолжала Вита так злорадно улыбаясь, будто поймала Арсения на чем-то бесчестном.

— Только то, что и за валюту можно купить красивый халат, — ответил Арсений, стараясь, чтобы Вита не заметила, что ее шпилька все же уколола его. — Но, по правде говоря, ты мне больше нравишься в красном халате, чем в этом.

— Спасибо! — нахмурилась Вита, и резкая морщинка прорезалась между тонкими бровями. — Но я не из тех, кто хочет нравиться только своему мужу.

В комнату, толкая перед собой велосипед, ворвался Алеша. Вита кинулась к сыну, взяла его на руки и, прижимая к груди, зашептала:

— Алешенька, солнышко мое! Один ты меня любишь! Один ты меня понимаешь! — Из Витиных глаз покатились слезы. — Пойдем, пойдем ко мне, я тебе джинсы купила!

— Подожди, я велосипед возьму, — откликнулся Алеша. Его мало интересовали американские джинсы, он боялся одного: выпустить из рук дорогую ему игрушку.

— Никуда твой велосипед не денется! — уже сердито бросила Вита. Ее раздражало, что не только Арсений, но и сын не радуется тому, что радует ее.

— Вита, напрасно ты сердишься, — примирительно сказал Арсений, едва сдерживаясь. Понимал, что говорит не то, что следовало бы, но ничего умнее сейчас не мог придумать.

Вита только поморщилась, посадила Алешу на велосипед и покатила его из комнаты. Арсений стоял возле празднично накрытого стола, смотрел на Витину книгу, изданную в Нью-Йорке, и не знал, что ему делать…

6

Мрачною стеной встала меж Арсением и Витой изданная в Нью-Йорке книга, изданная тайком, как вызов общественному мнению. И хотя стена эта была невидимой, они все время натыкались на нее. На другой день после возвращения (а она ездила-таки в Москву) Вита забрала Алешу и подалась к матери. То, что она не захотела, чтоб он отвез их на машине, поехала автобусом, — свидетельствовало уже о страшной обиде. Вообще у нее вошло в обычай: стоило им поссориться, как она бежала к матери. Брала и Алешу с собой, если он был дома, зная, что этим больше всего допечет Арсения. Сидела в доме матери, будто в осажденной крепости, пока Арсений не приезжал сам, не выходила и на улицу. Не раз Арсений думал: если бы он первым не шел на примирение — даже тогда, когда Вита была виноватой! — они бы, наверное, уже разошлись. И приходил к печальному выводу: Вита не любит его. А если и любит, любовь эта значительно меньше ее самолюбия. В его же душе с годами не только не угасало чувство, вспыхнувшее, когда он впервые так неловко поцеловал ее, оно стало более глубоким, более уязвимым. Он не мог представить себе, как сможет жить без Виты, хотя многое из того, что она делала, и не нравилось ему. Но то, что ему не нравилось у Виты, почти не влияло на их личные отношения. Лишь иногда Вита, прочитав критическую рецензию на свою повесть или рассказ, говорила, размахивая перед ним скомканной газетой:

— Видел? Читал! Написано все, что ты мне говорил!

— Значит, совпали наши оценки, и это тебя…

— Должно убедить, что правы вы, а не я? — договаривала Вита. — Да? Ни за что! Ни за что не соглашусь, ибо я пишу кровью сердца, а вы меряете все школьными линейками! Вам, ортодоксам, подавай опус, который не выходит за рамки выработанного шаблона — тогда вы станете бить в барабаны, мол, появилось гениальное произведение.

Но проходило время, Вита клала свое повествование в ящик стола, писала другое — «более гениальное!» — ссора забывалась, не оставляя в их душах того холода, с которого начинается отчуждение. А книгу, изданную в Нью-Йорке, в ящике стола не спрячешь. Ее появление уже свидетельство — для Виты, — что она была права, а не те, кто ее критиковал.

Многие ли советские писатели могут похвалиться тем, что их романы издаются в Америке? А если ей за этот роман, как будто бы сообщило иностранное радио, дадут еще и Нобелевскую премию, то она вообще станет считать себя выше всех. Неприятно, правда, что в той радиопередаче Виту назвали диссиденткой. Она ведь ничего такого не сделала, чтобы заслужить это. Не вела никакой вражеской пропаганды, как это делали те, что сами себя называли диссидентами, не передавала клеветнической информации на Запад, потому что, правду говоря, с презрением относилась к окололитературной бездарной злобно-завистливой публике, которая не могла подняться выше анонимных пасквилей.

— Я пишу то, что думаю, что чувствую. И не боюсь никакого суда, никакого наказания! — хвастливо заявляла Вита.

Прошла неделя, а жена не приезжала. Не писала, не звонила. Арсений нигде не мог появиться, чтоб его не засыпали вопросами: что это за роман у Виты? Почему она его издала в Нью-Йорке, а не в Киеве? Читал ли он, Арсений, рукопись? Что думает о романе?

Словно бы не случилось ничего особенного: произведение написано на том же уровне, на каком и другие Витины творения. Правда, на многих страницах его, как на кактусовых листках, натыкано немало разных колючек. А кое-где и дегтем пахнет. Один знакомый иронизировал: да за наш деготь на Западе сейчас дают — дежка за дежку — самые дорогие французские духи, что является великим соблазном для женщин, которые очень уж рьяно увлекаются искусством косметики.

Редактор газеты учинил Арсению настоящий допрос. Вызвал его в кабинет, велев секретарю Люсе никого к нему не пускать и телефон не включать; долго усаживался в свое кресло, будто искал такую позу, при которой удобнее вести неприятный разговор. Спросил, понизив голос:

— Что это за разговоры о Витином романе? Правда или сплетни?

— Не знаю, что вы слышали, — недовольно ответил Арсений, он страшно не любил слушать сплетни, а тем более принимать участие в их распространении.

— Говорят, Витин роман вышел в Америке?

— Да, вышел, — коротко подтвердил Арсений.

— И ты его видел? — допытывался редактор, который все еще, видимо, не верил, что такое могло случиться.

— Даже в руках держал, — усмехнулся одними губами Арсений.

— Так-так, — промолвил редактор, снова заерзав в кресле, как всегда, когда очень волновался. — Так-так… И ты читал этот роман?

— Я все читаю, что Вита мне дает, — сказал Арсений. — Читали этот роман в редакции журнала и в издательстве. Печатать отказались. Я тоже советовал ей серьезно переосмыслить написанное.

Арсений коротко пересказал содержание романа «Рубикон».

— Такое она там накрутила? Так-так… — Редактор помолчал, постукивая карандашом по столу, будто азбукой морзе излагал свои мысли. — Веселая история! А мы последнюю книжку ее похвалили, — вспомнил редактор и посмотрел на Арсения с таким упреком, словно в том, что Виту похвалили в газете, была его вина. — Конечно, она беспартийная, могла, а как же ты…

— Иван Игнатьевич, вы говорите со мною так, будто это я издал роман в Америке! — проговорил Арсений, скрывая возмущение, которое закипало в душе от иронического тона редактора, его улыбки превосходства.

— Но ты же ее муж! — сердито бросил редактор, опять заерзав в кресле. — Ты тоже несешь за это ответственность!

— Какую? За что? — удивленно спросил Арсений. — За то, что я свою партийную голову не поставил на беспартийные Витины плечи?

— Я на твоем месте, — строго заметил редактор, — с этим бы не шутил. — И встал. — Все. Мне уже, наверное, полосы принесли.

После разговора с редактором Арсений сразу ушел домой, хотя до конца рабочего дня оставалось еще около трех часов. Не хотелось ни с кем встречаться, он понимал: всех будет интересовать разговор в кабинете редактора. Люся уже кое-кому шепнула, что редактор, вызвав Арсения, строго приказал телефон не включать, чего он не делал даже в дни, когда проводил летучки. Все секретные разговоры, которые редактор вел в своем кабинете, вызывали, ясное дело, много комментариев. Были мастера, которые не только угадывали, что сказал редактор, прочитав, скажем, очерк, а как он все это говорил: умели копировать его глухой голос, ерзанье в кресле, как злословил кое-кто, «в поисках мудрой мысли». Это объяснялось не тем, что редактора не уважали. Нет, его любили за доброту, незлобивость, но… осуждали за беспринципность. Мол, кто последним выйдет из кабинета Ивана Игнатьевича, тот и прав. И совсем уж потешались над тем, что сам он, кроме компилятивных передовиц, ничего не мог написать. Да и эти передовицы рождались бедным Иваном Игнатьевичем в таких творческих муках, будто из-под его пера на бумагу высеивался литературный шедевр. В день сдачи передовой в кабинет никто не смел входить, сотрудники разговаривали шепотом, сидели как на иголках, потому что редактор в любую минуту мог вызвать и потребовать каких-либо фактов. А то и суждений. Но попробуй подать такую свою мысль, чтоб она сразу была признана мыслью редактора. Да еще экспромтом. И когда наконец передовую статью секретарь Люся, победно помахивая страничками, относила машинистке, все облегченно вздыхали.

Арсений поднялся на свой этаж, позвонил. «Может, Вита все же вернулась?» Тихо. Открыл дверь своим ключом, из квартиры повеяло пустотой. «Не переселилась ли она к матери насовсем?» — со страхом подумал он, не представляя, как будет жить без нее в этой пустой квартире. Так почему же, если Вита так ему дорога, он сидит и ждет? Вита ведь не в Нью-Йорке, а в Яворине, куда ехать каких-то полтора часа. Возможно, она уже и раскаивается, что напечатала роман в Америке, ведь одно дело иметь намерение что-то сделать и совсем другое — увидеть, что из этого вышло. Она слышала, должно быть, как радуются враги, получившие такую поживу для борьбы против нашей страны.

7

К Витиному роману «Рубикон» было написано (каким-то Джоном Скоттом) предисловие. Назвал он свое слово о романе «Исповедь диссидентки». Арсений читал произведение в рукописи и ничего не видел в нем такого, из-за чего можно его было назвать исповедью диссидентки. Главный герой романа — кинорежиссер, лишенный возможности снимать гениальные фильмы только потому, что перед ним ставят всякие бюрократические препоны, хочет с женой выехать в Америку, но ему не дают разрешения. Не имея возможности проявить гениальность, он сходит с ума. Произведение написано в форме дневника жены режиссера, киноактрисы, которая тоже считала, что могла проявить свой талант только в Голливуде, в тех фильмах, какие мог бы создать там ее гениальный муж.

Автор предисловия, называя статью «Исповедь диссидентки», отождествляет героиню романа с автором романа, ссылаясь на то, что если бы Вита Гурко не разделяла взглядов актрисы, то она не печатала бы свое произведение за границей. Публикация романа в Америке — это, мол, крик отчаяния творческой души, поставленной перед выбором: либо сумасшествие, либо слава в «свободном мире».

Прочитав этот панегирик — Арсений хорошо знал английский язык, — спросил Виту, сдерживая ироническую улыбку:

— И тебе нравится, что мистер Скотт величает тебя диссиденткой?

— А что в этом позорного? — вопросом на вопрос ответила Вита, уловив не столько в его голосе, сколько в глазах эту иронию, которую он старательно скрывал. — Посмотри в словарь. Латинское dissidens означает — несогласный!

— Это дословный перевод, — уточнил Арсений. — А смысловой — и значит, более точный — отступник, отщепенец!

— Тогда уж говори — предатель! Изменник! — нервно засмеялась Вита. И, помолчав, вдруг возмущенно воскликнула: — Чему же я изменила? Кому? Я признаю только одну измену — идти против своей совести, против своих убеждений только потому, что кому-то — и тебе! — мои убеждения не нравятся! А если мне убеждения тех — и твои! — не нравятся? Вы же не называете это изменой? Вы же не хотите подгонять свои убеждения под мои? А почему я должна это делать? Нет, я писала — и буду писать! — каждое слово сверяя только со своей совестью! И если за это вы будете называть меня диссиденткой, то я только гордиться буду таким званием! Вита Гурко — диссидентка. Звучит? Во всяком случае, значительно лучше, чем Вита Гурко — приспособленка!

— В последнее время, Вита, ты прибегаешь к недозволенному методу, — выслушав жену, произнес как можно спокойнее Арсений, хотя то, что она сказала, больно ранило его душу. — Ты приписываешь мне свои мысли и с теми — будто бы моими, а на деле со своими — мыслями споришь. Обвиняешь меня в тех грехах, какие сама придумываешь. Я, во-первых, не сказал, что ты предательница.

— А как же можно быть отщепенцем, не предавая? — допытывалась Вита, для нее сейчас главным было не то, что Арсений говорил, а то, почему он смотрел на нее как на предательницу. Так ей по крайней мере казалось.

— Вита, я мог бы тебе это объяснить, — сказал Арсений, насмешливо усмехнувшись. — Но я этого делать не стану. Сейчас, что бы я тебе ни сказал, ты, не слушая меня, будешь твердить свое!

— Конечно! — обиженно нахмурилась Вита. — Куда уж мне до тебя! Ты кандидат наук! Памфлетист! А для этого жанра нужны всего две краски: черная и белая! Какие проблемы? Где? Все давно решено! Все — о’кей!

— В том, что я пишу не романы, а памфлеты, ничего нет унизительного, как тебе кажется. Памфлет Ярослава Галана «Плюю на папу!» стоит многих романов! И не бездарных, а талантливых!

— Ты хочешь сказать, что я пишу бездарные романы? — уцепилась за слово Вита, гневно сверкая глазами.

— Я не говорю о том, что ты хочешь сказать, — медленно, сделав ударение на слове «сказать», промолвил Арсений. — Я говорю только о том, что ты уже сказала! А сказала ты глупость! Никто и нигде не говорит, что у нас все решено, что у нас все — употребляю твое любимое словечко — о’кей! У нас немало проблем. Но не тех, какие приписывают нам наши враги! Они твердят, что у нас, мол, ущемляют права человека! И кто не побывал в том «свободном мире», может и поверить. А кто там был, кто видел их свободу, тот только плечами пожмет, слушая эту фарисейскую болтовню. Видел я их права…

— Я там не была, — ответила Вита. — Но уже по тому, что мой роман, в котором поднята вечная проблема: деспотия общества и свобода художника, у нас не издали, а там напечатали, — можно сделать определенный неутешительный вывод.

— Вита, чтобы сделать такой вывод, на который ты намекаешь, надо пожить этой «свободной» жизнью, а не только послушать сказки о ней! — возразил Арсений, его всегда раздражало легковерие Виты, когда речь шла о чем-то лучшем, как она говорила, «там.». — Я побывал во многих странах мира, нагляделся на их разрекламированную свободу! Если бы мне давали горы золота, — ни за что не согласился бы там жить!

— Для тебя и отдых самый лучший в родном селе! — уколола Вита Арсения, мол, он — человек примитивных вкусов.

— Что-то мы, Вита, далеко отошли от той темы, с какой начали, — заметил Арсений: спорить с нею, где лучше отдыхать, — напрасная трата времени. — Я, зная оригинал романа, внимательно прочел этот английский перевод. Если память мне не изменяет, в этом тексте есть много такого, чего, сдается, в оригинале не было. Что это: издатели дописывали?

— Да, кое-что вставлено… — нехотя признала Вита.

— И как ты на это смотришь? — спросил Арсений: когда редактировали Витины книжки, она, изматывая редактору нервы, отстаивала каждое слово.

— Ну я не настолько знаю английский язык…

— Странная логика! — засмеялся Арсений, уже не скрывая иронии. — На украинском языке нельзя было ни слова менять, на английском — можно целые страницы дописывать! Вита! Так ты докатишься до того, что на обложке будут печатать только твою фамилию, а текст будет их! Поверь мне, я знаю эту продажную братию!

— Ты думаешь, я уж так популярна, что за меня кто-то будет писать романы, только бы я согласилась поставить на обложке свою фамилию? — с игривою улыбкой спросила Вита.

— А это уже сделано! — воскликнул Арсений, нахмурившись. — И если чужой рукой написаны не все страницы романа, то лишь потому, что он первый. Ты, конечно, пошлешь протест? — с явной издевкой спросил Арсений, зная, что она этого не сделает. А если б и сделала, то никто бы ее письмо не стал печатать, именно из-за этой неограниченной «свободы слова». — Или ты уже послала опровержение? Оно напечатано? Во всех газетах?

— А ты завидуешь мне! — дерзко прищурила серые глаза Вита.

— Да, завидую! И ты знаешь чему? Твоей святой наивности!

— Наивность — составная часть творческой силы! — так же проницательно щуря глаза, ответила Вита. — Без нее романа не напишешь!

— Совершенно согласен! — искренно проговорил Арсений. — Но и на одной составной этой силе далеко не уедешь!

— Ты считаешь, что у меня, кроме наивности, ничего за душой нет? — прикрывая притворно-игривой улыбкой внутреннюю обиду, спросила Вита.

— Я уже сказал: таланта у тебя хватит на двоих, а разума не мешало бы добавить, — ответил Арсений.

— Защитить кандидатскую диссертацию? — пустила шпильку Вита.

— Ученая степень еще ни одного умного человека не сделала дураком! — парировал ядовитую реплику Виты Арсений.

— Как кто-то сказал: «Диссертация — не мешок, ее на спине не носить. А голова от нее на плечах держится надежнее».

— А теперь, наговорив комплиментов друг другу, давай выпьем кофе и поедем навестим Алешу.

— Кофе я сварю, а в Яворин поеду завтра, сегодня у меня важная встреча, — заявила Вита.

— Может, скажешь, с кем? — спросил Арсений, в последнее время Вита все куда-то торопится, вечерами где-то пропадает.

— Кроме святой наивности, о которой ты мне уже сказал, у меня есть еще одна важная черта таланта: я не могу жить без тайн! Они мне нужны как одежда, — бросила Вита, рисуясь. — Ты в кухню придешь или сюда принести?

— В кухню приду.

Вита вышла из комнаты. Не понравился ей этот разговор. Ну ничего: время покажет, кто из них был прав…

8

Всю дорогу до Яворина Арсений вспоминал этот разговор с Витой, думал, как можно будет примириться с ней. И, оказалось, напрасно ломал над этим голову: Виты у матери не было. Елена Львовна, удивленно хлопая глазами, сказала:

— Она только привезла Алешу и сразу уехала. Даже молока не захотела выпить, так спешила, боялась опоздать на автобус.

От пруда, путаясь в картофельной ботве, бежал Алеша — услышал долгожданный сигнал машины.

— Папка! Папка приехал! — кричал он, размахивая камышиной. А оказавшись на руках у отца, сказал, сияя от счастья: — Я так и знал, что ты сегодня приедешь! И бабуле даже говорил! Правда ведь, бабуля, говорил?

— Говорил, говорил, — закивала головой Елена Львовна; после того как она услышала, что Виты нет дома, у нее был какой-то испуганно-виноватый вид.

— А почему ты с мамой не поехал? — спросил Арсений.

— Просился, а она не взяла, — обиженно надул губы Алеша. — Сказала, катайся тут…

— Ты уже научился ездить на велосипеде?

— Научился, да он поломался, — огорченно сообщил Алеша.

— Давал всем кататься, — объяснила Елена Львовна. — Большие мальчишки и свернули колесо. Я виновата, разве же углядишь за ним…

«Похоже, что все начало ломаться», — мелькнуло у Арсения в голове. И так тоскливо стало на сердце, что он не сказал Алеше того, что хотел сказать: «Ничего. Отремонтируем». Алеша сам спросил, заглядывая в глаза:

— А ты отремонтируешь?

— Попробуем…

— Я сейчас его сюда прикачу! — вырываясь из отцовских объятий, закричал Алеша. — Он в сарае.

— Ну давай кати, — Арсений поставил мальчика на густой спорыш. — Да не спеши, а то упадешь.

— Я… Я просто не знаю, где же она… — растерянно начала Елена Львовна. — Сказала, что домой…

— А она говорила вам, куда раньше ездила? — спросил Арсений, сделав ударение на слове «куда».

— Нет, не говорила… — правдиво ответила Елена Львовна. — Она вообще со мной не делится…

— Вот он! Вот! — кричал Алеша, вытолкнув поломанный велосипед из сарая. — У него только переднее колесо не крутится!

— Хорошо, пусть стоит там. Я пойду возьму ключ, и будем ремонтировать.

— Может, чай поставить? — негромко предложила Елена Львовна.

— И покрепче заварите! — попросил Арсений, ему искренне жаль было эту безропотную, добрую женщину, которая из-за бесхарактерности была в полной власти своей дочери.

Отремонтировав колесо велосипеда, Арсений пошел в дом. На столе уже стояли чайник, закуска. Елена Львовна сидела на краешке стула, будто была не дома, а в гостях: так она всегда держалась, когда приезжал Арсений. Не присядет к столу и все суетится, все что-то подает, угощает.

Вита, бывало, сердилась, говорила властно: «Чего ты крутишься! Сядь, ради бога! Поешь», «Сейчас, сейчас», — Елена Львовна садилась на краешек стула, несмело клала чего-нибудь на свою тарелку, но, не доев, снова вскакивала, бежала к плите или в погреб.

Арсений знал, что Елена Львовна — хоть ей и хотелось узнать, куда же ездила Вита, где она сейчас, — не станет из-за своей деликатности расспрашивать, а потому он, выдержав продолжительную паузу, заговорил:

— Вы знаете, Елена Львовна, что я не люблю рассказывать о чужих делах. Тем более когда они тайные. Скажу вам только то, что знает весь Киев. В Нью-Йорке, в переводе на английский язык, вышел Витин роман, который у нас был отклонен. Вы читали рукопись?

— Читала… — покорно качнула головой Елена Львовна. — И не советовала его издавать…

— Я тоже не советовал, — невесело усмехнулся Арсений. — Многие не советовали, а видите, роман вышел. Зарубежные радиоголоса сообщают о нем…

— И что теперь? — испуганно спросила Елена Львовна.

— Поживем — увидим, — уклончиво ответил Арсений. — Так она сказала, что поехала домой?

— Да, домой, — сдерживая слезы, повторила Елена Львовна, поняв, что всю эту неделю Виты в Киеве не было.

Наступило гнетущее молчание. Арсений не знал, о чем еще говорить с тещей, которая, оказывается, ничего не знает. Не мог сразу сообразить, что же ему делать. И вдруг его поразила мысль, которая никогда за пять лет семейной жизни с Витой не возникала: «А нет ли у нее другого?» Ощутил, как на сердце похолодело, а все тело обдало томительным жаром. Уверял себя: «Глупости, она меня любит». Внутренний голос, тот, который не поддается никакой логике, а только чувству, шептал: она живет с другим. Вот-вот придет и скажет, что подала на развод, потому что не может жить с человеком, духовно чуждым ей. И что он ответит? Вспомнился короткий (явно предназначенный не для его ушей) разговор Виты по телефону, когда она заявилась домой. Тот, с кем она говорила, знал, куда она ездила. А он, муж, не знал! От того у нее, значит, тайн нет, а от него есть. Тот, видимо, знает, где она сейчас (если еще не у него), а он, муж, не знает. Какое все-таки коварство, какая подлость! Никогда не думал, что до такого дойдет. Стыдно было встречаться взглядом с Еленой Львовной. Поблагодарив за чай, встал из-за стола, вышел. И каким же все показалось неприветливым, чужим: и дом, и сад, и пруд. Он удивлялся, как это могло ему раньше нравиться, как он мог тут жить по нескольку дней. Скорее, скорее отсюда! Где Алеша? Но куда же он его возьмет? Хочешь не хочешь, надо оставлять сына тут.

— Алеша! Алеша! — позвал Арсений.

Малыша поблизости не оказалось, и Арсений вышел на улицу. Какой-то мальчик — лет двенадцати — ехал на велосипеде, а Алеша, в толпе таких же малышей, как сам, бежал следом. Малыши кричали, махали руками, смеялись: всем было весело! Шарик бежал впереди и, оглядываясь, тоже веселым лаем перекликался с друзьями. «Жизнь бурлит», — невольно усмехнулся Арсений. Кто на чужом велосипеде едет, а кто следом бежит — главное, что всем весело. Алеша и не догадывается, что, возможно, в эти дни может круто измениться его беззаботная, хотя и бродячая, но радостная жизнь.

— Алеша! — позвал Арсений.

Мальчик на велосипеде, увидев его, соскочил с сиденья и дал стрекача, будто Арсений за ним гнался. Другие остановились, Шарик сел, удивленно поглядывая то на малышей, то на Арсения.

— Алеша! Иди-ка сюда! — позвал Арсений, ласково улыбаясь, чтобы сын видел, что он не сердится. И когда Алеша, звеня звоночком, подъехал на велосипеде, сказал: — Я возвращаюсь в Киев. Поедешь со мной?

Алеша оглянулся на мальчиков, стоявших посреди дороги, на Шарика, который, высунув длинный розовый язык, преданно смотрел на него, готовый снова с веселым лаем помчаться за велосипедом, промолвил:

— А можно, я тут буду кататься…

— Ну катайся, — помрачнел Арсений: казалось, что и сын, как и Вита, становится безразличным к нему, чужим.

Когда Арсений завел машину, из дома вышла Елена Львовна. Глаза у нее были красные: плакала. «А если она знает, что у Виты другой?» — внезапно мелькнула мысль, вызвав в душе такую вспышку возмущения, негодования, что у него даже дыхание перехватило. Да, она знает дочкины тайны. Бережет их. Если даже она и осуждает дочь, то все равно ничего не скажет ему, ибо кто он такой для нее? Витин муж? Отец внука? Завтра Вита приедет сюда с другим, и добрая, безвольная Елена Львовна, боясь сделать что-нибудь наперекор дочери, примет его, станет угощать чаем…

— Ты уже едешь? — тихо, но без всякого удивления спросила Елена Львовна.

«Знает! Она все знает!» — снова подумал Арсений. На языке вертелись слова: «Еду, ведь должен же я отыскать вашу дочь!» Но, не желая говорить того, в чем, может быть, потом придется раскаиваться, хмуро проговорил:

— Завтра на работу. Алеша, ты где? Иди, попрощаемся… — И когда сын подбежал, не выходя из машины поцеловал его, включил скорость и газанул так, что машина вмиг вылетела со двора, вздымая пыль, помчалась, подпрыгивая на выбоинах, по улице.

Хотя то, что Вита бросила его, было пока что только предположением, он уже страдал так, будто точно знал, что это произошло. Спрашивал себя: почему? И отвечал: давно уже чувствовал, что между ними чем дальше, тем глубже и заметнее наступало какое-то глухое отчуждение. В последнее время Вита находила тысячи всяких причин, только бы избежать близости. А если ей все-таки приходилось уступать, она холодно принимала ласки и словно бы страдала, что подчинилась его желанию. Вспомнилось, как он хотел еще дочку, и она не только категорически отказалась родить ребенка, но рассердилась так, что несколько месяцев спала в своей комнате, на узеньком диванчике. После того случая он уже и не заикался об этом. Да и сам, видя, как она равнодушна к сыну, понимал, что, кроме славы, Виту, собственно говоря, ничто по-настоящему не беспокоит. Он не только смирился с тем, что ему не суждено иметь дочку, но все чаще думал: «Как хорошо, что у нас только Алеша».

9

В Киев Арсений вернулся, когда уже стемнело. Подошел к своему дому, глянул на окна квартиры и остановился: в Витиной комнате горел свет. Она дома! Стало стыдно за все то, что думал о ней, возвращаясь из Яворина. Постоял на улице, стараясь утишить волнение. Лифт работал, и он, не запыхавшись, хотя и тяжело дышалось, добрался до четвертого этажа. Позвонить? Нет, отопрет дверь своим ключом. Но она оказалась на цепочке. Он трижды, как всегда, нажал на кнопку звонка и сразу услышал в коридоре энергичные шаги. Звякнула цепочка, дверь открылась, и Арсений, переступив через порог, оказался в крепких, горячих Витиных объятиях. Она покрыла поцелуями его лицо — избегая губ! — и, едва сдерживая рыдания, прошептала:

— Боже, как я соскучилась… Как соскучилась…

Арсений держал ее обеими руками за талию так же, как в тот день, когда впервые поцеловал, и думал только одно: «Моя… моя…» И вмиг исчезли все проблемы, над которыми упорно ломал голову. Да и что они, эти проблемы, значат перед слиянием двух душ?

На столе опять, как и тогда, когда Вита вернулась со своей книгой, стояли коньяк и шампанское, только вместо бутербродов — конфеты и виноград. Так же, как и тогда, Вита подвела Арсения к столу, не выпуская его руки из своей. Он легонько пожал ее пальцы, и она ответила, ласково взглянув на него.

Налила полные рюмки, одну подала Арсению и, пристально глядя ему в глаза, — в ее больших серых глазах играли манящие чертики! — торжественно проговорила:

— Давай все отбросим! Все! Выпьем за нашу любовь! Я люблю только тебя! — И, выпив коньяк, поставила рюмку, обняла Арсения, припала губами к его губам. Но вдруг резко отстранилась, упала на стул, заплакала, закрыв лицо руками. — Боже, что я пережила, что пережила за эти дни…

— Вита, дорогая моя, — ласково говорил Арсений, целуя мокрые от слез ее ладони. — Успокойся… Я тоже люблю только тебя…

— И никогда, никогда не откажешься? — пристально глядя на него заплаканными глазами, спросила Вита. — Не бросишь?

— Никогда! — торжественно, точно клятву, произнес Арсений.

Вита облегченно вздохнула, бурно рассмеялась, вскочила со стула, крикнула:

— Давай шампанского! Я хочу сегодня напиться! Пусть враги мои плачут, а я буду веселиться! Ну, за нашу любовь! — подняла Вита бокал искристого вина.

Пили коньяк и шампанское, закусывая виноградом и конфетами, говорили обо всем, только не о романе «Рубикон», хотя в подтексте их беседы это иногда улавливалось. Вита рассказала, что всю неделю, желая избежать неприятных разговоров (вот уже промелькнула тень книги!), провела на даче одной писательницы, которая дала ей ключ от дома, потому что сама там не бывает. Всю неделю не выходила с дачи, питалась сухарями и кофе, и чувство было такое, будто она находилась под домашним арестом. Тут она помолчала, пропуская, что слушала передачи по радио о себе. Пристально посмотрела на Арсения и, поняв, что он угадал, о чем она умолчала в своем рассказе, продолжала:

— Несколько раз подходила к телефону, чтоб позвонить тебе, и не могла преодолеть внутреннее сопротивление. Перечитывала любимую «Анну Каренину», страдала и плакала вместе с нею. А когда Анна бросилась под колеса вагона, почувствовала физическую боль, бросила книгу и выбежала из дома. И не могла уже туда вернуться, потому что казалось — в комнате, где я жила, лежало растерзанное колесами вагона тело Анны. Шла к автобусной остановке, с ужасом думала: «Не схожу ли я с ума?» И так захотелось тебя, только тебя видеть, с тобой, только с тобой говорить, только с тобой быть…

— А если бы я остался в Яворине? — спросил Арсений.

— Я ночью поехала бы туда! — ответила Вита, она и правда собиралась так поступить. — Хотя, честно говоря, знала: ты не останешься ночевать на даче, узнав, что меня там нет. Ты вернешься, ты будешь искать меня. Ведь ты искал меня в эти дни?

— Нет, не искал, — признался Арсений.

— Жестокий ты! — нахмурила брови Вита.

— Давай, Вита, не будем касаться темы: кто добрый, а кто жестокий, а то опять кончим ссорой, — ласково предложил Арсений. — Да, я неуступчивый — можно это назвать и жестокостью, — если дело идет о моих святых убеждениях. Это мой хребет, и я ломать его не могу, чтоб не стать парализованным, прикованным к постели калекой.

— Ну, не будем об этом! — замахала Вита руками, увидев, что разговор приобретает опасный характер. — Не будем! И давай выпьем за нашего Алешу! Чудесного сына я тебе родила! Правда?

— Да, Алеша славный! — просиял Арсений.

— Как он там? Соскучился по мне? — спросила Вита.

— Все его внимание приковано к велосипеду, — не желая говорить, что Алеша ни разу не вспомнил о ней, ответил Арсений. — Он живет в своем мире: бабуся, мальчишки, Шарик, велосипед…

— Поедем завтра к нему? — просительно взглянула Вита на мужа.

— Я дежурный по номеру.

— Отпросись!

— Попробую, — неохотно согласился Арсений, так как нелегко было уговорить редактора заменить день дежурства.

— Если не договоришься, я поеду на автобусе, — недовольно заявила Вита, увидев, что муж без энтузиазма отнесся к ее желанию поехать в Яворин.

— Вита, ты же знаешь нашего редактора, — поморщился Арсений, заметив ее недовольство.

— Конечно, знаю, — вспыхнула вдруг Вита. — Это же он напечатал пасквильный отчет об обсуждении романа в Союзе писателей.

Лицо Виты побледнело, губы задрожали, в глазах заблестели слезы. Как ни обходят они больную тему, все время натыкаются на нее. Вита вытерла платочком слезы, резко встряхнула головой, и густые волнистые волосы упали на лицо, закрыли его. Вита обеими руками, оголяя их до плеч, откинула волосы назад и, обхватив затылок сомкнутыми пальцами, сказала, натянуто улыбаясь:

— Видишь, какая я стала… Вспыхиваю от малейшей искорки… Ну их к бесу, этих умных редакторов! Не они создают духовные ценности человечества! И не тех писателей помнит история, каких хвалят такие редакторы. Льва Толстого проклинали со всех амвонов иуды попы. И где они, эти служители бога на земле? Кто их помнит? А перед гением Льва Толстого почтительно склоняет голову все человечество планеты! И как кончил этот великий мудрец? С торбой за спиной, словно нищий, ушел куда глаза глядят… Нет, так, только так настоящие писатели уходят в вечность…

Арсений и Вита понимали, ведя этот разговор, что они находятся как бы между двух полюсов: духовного и плотского. И пока они были во власти этих чувств, которые возникают только между мужем и женой, желающими интимной близости, — они с полуслова понимали друг друга, умели говорить о самом сокровенном, на какой-то миг встречаясь взглядами. Вита, зная, какое впечатление производило на Арсения — да и на всех мужчин — ее красивое тело, одевалась так, чтобы эти, словно точеные, линии ее фигуры были четко обрисованы. Против этих, как Арсений мысленно называл их, сексуальных чар он был бессилен. Вита знала это и, когда ей надо было, играла с ним, как кошка с мышкой.

— Не пора ли нам спать? — спросил Арсений, взглянув на часы: было уже половина третьего. — В семь вставать…

— Пойдем! — оживленно, будто только этого и ждала, согласилась Вита.

Арсений пошел в спальню, лег, а Вита долго еще звенела посудой, переносила ее в кухню. Прислушиваясь к тому, как осторожно звучат ее шаги, Арсений сердился: не могла оставить все на столе до завтра. И тут она испытывает его терпение. Наконец Вита прошла в свою комнату, где стоял ее туалетный столик, и там сидела, как Арсению казалось, целую вечность. Но вот послышались ее шаги. Пахнув духами, она мигом оказалась возле него, прижимаясь горячим телом, зашептала:

— Я хочу дочку…

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

— Исключили…

Тихо, с трагической ноткой произнесла это Вита, упала в кресло и, закрыв руками лицо, зарыдала. Арсений смотрел, как вздрагивают ее круглые загорелые плечи, и не знал, что делать. Утешать? А как? Он ведь разделял мнение тех, кто исключал ее из Союза писателей. Об этом прямо сказал ей. Сидеть и молчать, когда самый дорогой тебе человек, мать твоего сына, рыдает от боли, — для этого надо быть каменным. Но где найти слова, которые были бы правдивыми и утешили бы Виту? Как ни напрягал он свою память, как ни хитрил, таких слов не смог подобрать.

— И за что они меня выгнали? — стонала Вита, не отрывая рук от лица. — За то, что я нашу литературу подняла до мирового уровня…

Зазвонил телефон. Вита подняла голову, сердито крикнула, будто знала, что это ей кто-то звонил:

— Скажи, что меня нет дома! И вообще, я для всех умерла! Никакого сочувствия! Все иуды! Всех ненавижу!

Арсений взял трубку. Вита насторожилась.

— Алло! — негромко произнес Арсений. — Виты нет. Где? А кто это? — Положив трубку и взглянув на Виту, сказал: — Мужской голос, который я уже не раз слышал. Кто это тебе звонит?

— А почему ты его не спросил? — вспыхнула Вита.

— Я спросил, — спокойно ответил Арсений. — Ты слышала.

— Так я виновата, что он не захотел тебе назваться? — все больше раздражаясь — надо же было на ком-то сорвать злость! — продолжала Вита. — Может быть, один из тех, кто на президиуме молчал, а теперь лезет со своим сочувствием! Хамелеоны! Трусы!

— Тебя послушать, так у нас все бездари, — заметил Арсений.

— Я этого не сказала! — сердито возразила Вита. — У нас были и есть великие писатели, перед которыми я склоняю голову. Независимо от того, голосовали они за исключение меня из Союза или нет, ибо знаю, что не все поднимают руку только тогда, когда им этого хочется.

— Может, кофе сварить? — предложил Арсений, зная, что Вита, нервничая, всегда пьет крепкий кофе.

Он пошел в кухню, а Вита — в свою комнату. Когда кофе был готов, Арсений вернулся за Витой — все приготовил на кухне, — но она, примостившись на своем узеньком диванчике, спала. Красивое лицо ее судорожно подергивалось, губы кривила нервная улыбка. Так она, должно быть, улыбалась, когда сидела на заседании президиума, слушая, как ее критикуют, предлагая исключить из Союза писателей. Арсений присел на пуфик возле трюмо и завороженно смотрел на жену, едва сдерживая желание обнять ее, поцеловать. «Боже, как я люблю ее, — думал Арсений. — И что же мне теперь делать, как сохранить все то, что было?» Ясного ответа на эти вопросы он не находил. Вита застонала во сне, резко повернулась и чуть не упала со своего диванчика. Арсений подхватил ее, она открыла глаза, удивленно заморгала, не понимая, где она, что с нею. Арсений, не выпуская ее из объятий, начал выпрямляться. Вита тряхнула головой, окутав лицо Арсения шелковой, душистой волной своих пышных волос, спросила:

— Я потеряла сознание?

— Заснула, — объяснил Арсений.

— О-о-о… — застонала Вита сквозь стиснутые зубы.

— Голова болит?

— Душа. И не болит, а горит. И горит так, что вот тут, — она взяла руку Арсения, приложила к туго стянутой лифчиком левой груди, — тут жжет. Так жгло, когда я перестала Алешу кормить. А мама сказала: это молоко перегорает. А что же сейчас перегорает?

— Я кофе сварил, — сказал Арсений. Он не поддержал разговора, думая о том, что перегорает в Витиной душе, боясь, что разговор этот сразу перейдет в ссору. Может, сюда тебе принести?

— Неси, — вяло согласилась Вита. Встала, пошатнулась и села. — Нет, я лучше прилягу, а то голова валится с плеч. Наверное, опять давление…

— Так, может, лекарство принести? — предложил Арсений.

— Нет, давай кофе, — попросила Вита, поправляя подушку под головой. — И как можно крепче! Диван качается, как лодка на волнах…

— На нем же тесно, — глядя, как Вита пристраивается, чтоб не упасть, заметил Арсений. — Иди в спальню.

— Ничего, я тут, — умостившись наконец, облегченно вздохнула Вита. — Да и не впервой мне…

Последние слова Вита проговорила с закрытыми глазами, чтобы не видеть, как этот упрек воспримет Арсений. Не впервые она устраивалась тут — в последнее время они часто ссорились, и она ночевала в своей комнате. Арсений на этот укор никак не ответил, хотя и считал, что его вины в их ссорах было значительно меньше, чем ее. А чаще всего она сама была виновата. Неделями спала на этом диванчике, и он уже не мог смотреть на него без лютой ненависти, будто диванчик был виноват в том, что они так долго не могут помириться. И если Вита ложилась тут, в его душе возникал страх, что снова начинается черная полоса в их жизни.

Когда Арсений, приготовив кофе, вернулся в комнату, Вита лежала с закрытыми глазами, в их уголках блестели капельки слез. Арсений молча остановился у порога, придерживая чашку, чтоб не звякала о блюдечко — руки его дрожали, — и затаил дыхание: казалось, стоит ему вымолвить лишь одно слово, как эти слезы боли, страдания оторвутся — они держались на кончиках ресниц — и горячими угольками упадут в его душу. По тому, как шевельнулись Витины брови, Арсений понял, что она слышала: он вошел, стоит рядом, но продолжала лежать неподвижно и молчать. И, только услышав запах кофе, жадно глотнула воздух, промолвила тихо:

— Поставь, я выпью… потом…

Арсений поставил чашку на столик, наклонился к Витиному лицу и осторожно, полный сочувствия к ней, спросил:

— Тебе очень плохо?

Вита утвердительно качнула головой, слезы сорвались с ресниц, покатились по бледному лицу — оно судорожно передернулось — закапали на подушку. Вита облегченно вздохнула — это были первые слезы после перенесенного стресса. Поморгала глазами — из них катились слезинки, — усмехнулась уголками губ, протянула Арсению руку:

— Помоги встать, а то тело такое тяжелое, будто свинцовое.

Рука Виты была холодно-влажной, бессильной. Арсений перехватил руку выше кисти, так как пальцы были точно неживые, потянул к себе, а когда Витины плечи оторвались от подушки, подсунул под них руку и помог жене сесть. Ее тело и правда было тяжелое, бессильно-вялое.

— Ох… — застонала Вита, опершись на спинку дивана. — Такое впечатление, словно голова распухла и вот тут, — она показала рукой на темя, — под черепом, образовалась полная горячего воздуха пустота. Не начало ли это безумия? А значит, духовной смерти?

— Может, врача вызвать? — обеспокоенно спросил Арсений.

— Не надо! Я и без помощи врача помру…

2

У Виты так подскочило давление, что она неделю ходила по квартире держась за стены, как пьяная. Глотала таблетки, прописанные врачом, пила кофе, который тот же врач ей запретил. Без кофе, как говорила, не могла жить. И это было верно, потому что, кроме кофе, она ничего не пила и не ела. Похудела за неделю так, будто несколько месяцев болела, всегда лучистые глаза ее потускнели, под ними залегли черные тени, лицо стало болезненно бледным. И только губы, как обычно, были ярко накрашены. С Арсением почти не говорила, ничего не просила и только коротко, сухо отвечала на его вопросы. Перечитывала своих любимых авторов: Хемингуэя, Маркеса, Сент-Экзюпери. Возле томиков этих авторов лежали ее блокнот и карандаш. Прежде она, написав что-либо, спешила прочитать Арсению — не терпелось услышать его мнение. Теперь же из этого блокнота — хотя карандаш торчал уже в середине — она Арсению ничего не читала. Почему? Пишет что-то такое, что, знает, ему не понравится? Или решила никогда и ничего ему не читать? Это обидно, ведь если записать все их разговоры, которые они вели раньше, так большая часть их — это чтение и обсуждение ее произведений. «Такого критика, как ты, — говорила Вита, — мне не найти. После разговора с тобой хочется глубже окунуться в материал, еще внимательнее проследить все внутренние пружины произведения».

Как-то вернувшись с работы, Арсений увидел на вешалке чужой мужской плащ. Прислушался, не закрывая двери. Из комнаты долетал Витин голос: она что-то читала. «Мне не показывает, а кому-то читает», — мелькнула ревнивая мысль. И кто же это такой? Арсений намеренно громко Стукнул дверью, прикрыв ее. Витин голос оборвался на полуслове. Настала минутная тишина, потом донесся веселый смех. И мужской голос:

— Гениально! Сильнее «Рубикона»!

Раздевшись, Арсений не спешил заходить к ним, хотя и хотелось глянуть, кто там сидит. До сих пор никто из мужчин не приходил к Вите, когда его, Арсения, не было дома. Послышался веселый Витин голос:

— Саня, это ты?

«О, как встречает!» — удивился Арсений, давно уже Вита так ласково не обращалась к нему. Обычно, когда она сердилась, называла его полным именем. Да еще и с ударением на «ар», придавая тем самым его имени архихолодное официальное звучание. Он, случалось, тоже прибегал к официальной форме и называл ее — Виолетта, зная, что она своего полного имени не любит. Слышал даже, как она укоряла мать: «И кто вам посоветовал так меня назвать?» Мать, виновато моргая глазами, уверяла, что ей тоже не нравилось это имя, но отец студентом был влюблен в какую-то Виолетту и потому так назвал…

— Это ты, Саня? — снова крикнула Вита, поскольку Арсений долго не отвечал.

— Я! — отозвался наконец он, не зная, как поступить: идти в свою комнату или к Вите.

— У нас гость! — крикнула так же весело Вита. — Иди сюда!

Дверь комнаты была открыта. Арсений уже из коридора увидел того, кто там сидел, и невольно нахмурился: это был кинорежиссер Мирослав Марчук, Арсений знал его (лично знакомы они не были) как человека, который был очень уж высокого мнения о себе. Выступая на собраниях, этот режиссер, рисуясь, всегда говорил так, будто один он ставит гениальные фильмы, а все остальные — бездари. Высшим образцом для этого «гения» были американские боевики, которым он стремился подражать. Это эпигонство кончилось тем, что его фильмы, прокрутив в нескольких кинотеатрах, клали на полку, потому что зрителей в зале не было. Марчук в этих случаях со своим неизменным высокомерием говорил: «Серая масса не доросла до моих шедевров. Наступит время, меня поймут».

— Вы знакомы? — спросила Вита, увидев, что Арсений узнал гостя.

— Почти, — ответил Арсений, пожимая вялую руку Марчука. — Видел ваши фильмы.

— Читал ваши памфлеты, — Марчук спрятал руку за спину, потому что Арсений так пожал ее, что пальцы слиплись. — Особенно мне понравились ваши репортажи о поездках за границу. Я даже подумал: как жаль, что с вами не было оператора. Прекрасные были бы фильмы!

— Я ему не раз говорила: брось ты газетную публицистику! Напиши политический роман! — заметила Вита.

— А почему бы не сценарий? — поворачивал на свое Марчук. — Я мечтаю снять фильм о какой-нибудь интересной поездке за границу.

Пока шел этот разговор, Арсений, окинув взглядом комнату, отметил: гость давно уже сидит здесь, в пепельнице полно окурков. «А мне Вита никогда не разрешала у нее курить», — вспомнил он. На письменном столе стояла бутылка недопитого коньяка и две чашки кофе. Вита лежала на диванчике в том самом золотистом халате, который привезла из Москвы, прикрыв ноги пледом. Арсений встретился с нею взглядом и сразу отвел глаза, будто наткнулся на что-то постыдное.

— У нас творческий разговор с Мирославом. Он в восхищении от моего романа «Рубикон», предлагает экранизировать его. — Вита печально усмехнулась: — Не знаю только, на какой студии у нас это можно сделать.

— Я прочел американское издание романа, — сказал Марчук, важно растягивая слова, считая, что это придает им особый вес. — Скажу вам без преувеличений: гениальное произведение! Он будет переведен, как и романы Маркеса, на все языки мира!

— Возьми себе рюмку, — предложила Вита Арсению, увидев, что Марчук потянулся к бутылке, чтоб налить в свою.

«А почему же ты, зная, что я должен вот-вот прийти, не поставила рюмку для меня?» — мысленно спросил Арсений Виту. Хотел заглянуть в ее глаза, но вспомнил, какой стыд обжег его, когда встретился с ее взглядом, и пошел в кухню. Шел и думал: «Что же в ее взгляде было такое, от чего мне стало стыдно?» Вспомнил, какими были в ту минуту ее глаза. Дерзко прищуренные, с пугливыми огоньками где-то там, в глубине. Взгляд словно бы говорил: не заглядывай в душу, в ней есть тайны, которые ты не должен знать. Они не для тебя, они для другого…

Ситуация была глупая: не пойти к Вите не мог, а идти туда, пить коньяк с антипатичным Марчуком, слушать его хвастливые разглагольствования — тоже не хотелось. Стоял у стола, вертел в руках рюмку, лихорадочно искал выхода из этого положения. «Надо повернуть разговор так, чтобы он как можно скорее ушел», — решил Арсений, не придумав ничего лучшего. Вернулся в комнату, поставил рюмку на столик и не успел пододвинуть стул, как Марчук налил ему коньяка, поднял свою рюмку, торжественно провозгласил, будто не Арсений, а он был хозяином в этом доме:

— За экранизацию «Рубикона»!

— Где? — спросила, саркастически улыбаясь, Вита.

— А хоть и в Голливуде! — Марчук выпил рюмку до дна, хлебнул кофе, спесиво, как это только он умел, задрал чубатую голову с острым носиком. — Пусть меня пригласят, я сделаю им такой фильм, какого они и во сне не видели! Кстати, — повернулся Марчук к Арсению, — мне итальянцы предлагали контракт на два фильма. Пять лет я должен был жить в Риме. — Марчук развел руками, печально вздохнул: — Не пустили. И почему — никто не мог объяснить.

— Испугались, что ты не вернешься, — сказала Вита.

— Но я ездил на кинофестивали и вернулся! — возразил Марчук. — И фильм мой там хвалили. И именно тот, который наши ортодоксы-бездари критиковали. Нет, причина одна: зависть! Высокие должности имеют, а талантиком бог обошел! Вот и стригут, как садовник подстригает декоративные кусты, под один ранжир. Вы, вижу, не разделяете этих моих мыслей! Почему, если не секрет?

— Было время, я выписывал из писем в редакцию всякие курьезы, — после паузы произнес Арсений. — Часто в них встречалась и та мысль, которую вы только что высказали. Но авторами этой философии были графоманы. И не скромные графоманы, а агрессивно воинствующие! Не только бездарные, а и неграмотные! — Арсений довольно усмехнулся, увидев, что Марчуку не понравилось сказанное. — Вот почему я не могу согласиться с вами.

Наступило напряженное молчание. Нарушила его Вита — не обращаясь ни к Марчуку, ни к Арсению, предложила наполнить рюмки. И хотя она улыбалась накрашенными губами, глаза ее гневно (Арсений понимал: сердилась на него) щурились, а голос звенел как туго натянутая струна. Марчук не встал, как до этого, чтобы наполнить рюмки, сидел надменно вскинув голову и величественно скрестив на груди руки, глядя куда-то в потолок.

Вита сказала, едва сдерживая раздражение:

— Арсений, налей рюмки!

«Ага, уже не Саня, а Арсений!» — отметил он невольно.

— Я очень прошу извинить, но у меня… — Марчук взглянул на часы, — разговор с директором киностудии! И, должен сознаться, очень неприятный. Сердечное спасибо вам, Вита, за минуты творческой радости, которые вы мне, несмотря на болезнь, так щедро подарили! Я — ваш вечный должник! — церемонно целуя Витину руку, закончил он. — Всего хорошего! Выздоравливайте!

— Спасибо! Счастья вам! — улыбаясь, промолвила Вита. — Саня, проводи гостя!

«По инерции плеснула лаской на меня», — подумал Арсений. И вдруг почувствовал, что в его душе из-за неприязни к этому хвастливому самодовольному Марчуку прорвалась, острой иглой уколола ревность. Как только Арсений открыл входную дверь, Марчук выскочил на лестничную площадку и, отступив на несколько шагов, поклонился. Арсений в ответ едва заметно кивнул головой. Подумал: «Не очень мы понравились друг другу. А Вита от него в восторге…» Почувствовал, что с Витой будет неприятный разговор, и не вернулся к ней. Но она сердито позвала:

— Арсений, где ты?

«Вот уже и Арсений», — снова отметил он перемену в тоне жены.

— Я приготовлю кофе! — крикнул он из кухни, ему и правда хотелось выпить кофе.

— Принеси и мне! — попросила Вита. — Слышишь?

— Слышу! — откликнулся он. И с горечью, к которой примешалось чувство ревности, подумал: «Марчуку сама подавала». Нет, разбаловал он ее своим вниманием. Хотелось, чтобы у нее было больше свободного времени для творческой работы. Успех Витиных произведений радовал его не меньше, чем ее, это было нечто их общее, как и Алеша. Вита родила Алешу, но он и его сын. Господи, что там Алеша делает? Две недели Вита болеет, и две недели он не был у тещи, не знает, что там делается. Надо в эту субботу непременно поехать туда. Вита тоже как будто выздоровела, значит, поедут вместе. Если, конечно, еще чего-либо не случится, потому что после этого романа неприятности посыпались как камни из ковша экскаватора, ломая все его планы. Арсений принес две чашки кофе в спальню, но Вита сердито, словно он сделал не то, что она просила, буркнула:

— Я не буду пить! — А так как Арсений не ответил ей, добавила таким же раздраженным тоном: — И хочу спросить тебя, почему ты так грубо ведешь себя с моими друзьями?

— Прости, но я впервые слышу, что Марчук твой друг, — стараясь говорить спокойно, хотя в душе закипала злость, начал Арсений. — А что он твой единомышленник — это я понял. И поскольку я не разделяю ваших взглядов, то высказал свой. Где же тут грубость? Где неуважение?

— Ты всегда прав! — со злым сарказмом воскликнула Вита.

— Так же, как и ты! — отпарировал Арсений, усмехнувшись.

В Витиных глазах заблестели слезы, она отвернулась и замерла, борясь со слезами, которые подступали к горлу. После долгого молчания она глухо произнесла:

— Я хотела откровенно поговорить с тобой, но, вижу, это невозможно.

— Да, сейчас, и с тем настроением, с каким начали разговор, это и правда нам не удастся, — согласился Арсений. — Но необходимость откровенного разговора назрела, и нам его не избежать.

Виту эти слова точно подбросили на диване: она обернулась, оперлась на локоть и, моргая мокрыми от слез глазами, закричала с вызовом:

— Давай! Давай говори! Я готова! Доказывай, что я во всем виновата, а ты во всем прав! Не-на-ви-жу!.. — процедила она сквозь зубы, зло прищурив глаза.

— Спасибо за откровенность, — тихо промолвил Арсений, чувствуя, как дрожит его голос. И вышел из спальни.

Шел по коридору и слышал: Вита рыдает. Вернуться? Но его появление, знал, только подольет масла в огонь, который пылает в ее душе. Арсений вошел в свою комнату, закрыл дверь и почувствовал себя точно заключенный в камере: такое беспросветное отчаяние охватило его.

3

Сидел Арсений в своей комнате и думал: как дальше жить? Может, он в чем-то неправ? Но в чем? Как ни анализировал события, вызвавшие разлад, ни в чем не находил своей вины. Он как любил Виту, так и любит. И если что-то изменилось, то лишь одно: его отношение к ее последним произведениям. Не может он хвалить, как это делает Марчук, то, что не нравится. Больше того: дело не в том — нравится или не нравится. Роман «Рубикон» он считал, считает и будет считать — как бы там ни было! — произведением, которое возьмут на вооружение наши недруги. Так оно и случилось. Видит это и Вита, но для нее главное — слава, а не то, на кого эта слава работает, кто ее использует в своих даже преступных целях.

Вита доказывает свое: «Пишу, чтобы печатали! Критикуют? Чудесно! Писатель по-настоящему становится известным читателям, когда его начинают жестоко критиковать».

В коридоре раздался звонок. «Очевидно, к Вите», — подумал Арсений. Пусть сама открывает. Но Вита не шла. Звонок повторился, и Арсений, поняв, что Вита не выйдет, вскочил, открыл дверь. На пороге стояли Алеша и Елена Львовна. Левая рука мальчика была забинтована и подвязана черным платком. Вид у Елены Львовны был виновато-растерянный, глаза заплаканы, губы дрожали, она едва сдерживалась, чтобы не плакать. Алеша, придерживая перевязанную левую руку правой, пугливо смотрел на отца, будто тот должен был наказать его за какую-то вину.

— Что случилось? — спросил Арсений, хотя уже понял: Алеша сломал руку.

— Упал… С яблони… — глотая слезы, проговорила Елена Львовна. — Не уберегла…

Этого только и не хватало! Арсений присел перед Алешей. Мальчик втянул голову в плечи, сжался, боясь, видимо, что отец прикоснется к сломанной руке и разбудит боль.

— Сынок, как же ты? — тихо спросил Арсений.

— Упал, — опустил голову Алеша.

— Я сразу же забинтовала, подвязала и повезла сюда, — пояснила Елена Львовна.

— Вита! — поднявшись, крикнул Арсений. — Мать Алешу привезла.

Из спальни вышла Вита. Увидев Алешу, подбежала к нему, схватила на руки, как это она всегда делала, когда встречалась с сыном. Алеша задрыгал ногами, заплакал, закричал от боли:

— Руку! Руку!..

— Ой боже! — опустив Алешу на пол, испуганно воскликнула Вита. — Что такое? Мама, как это случилось? Алешенька, любимый мой, — не услышав ответа на свои вопросы, продолжала Вита, перебирая дрожащими пальцами густой чуб сына. — Бедненький мой. Не плачь, не плачь, солнышко мое…

Когда случалось несчастье, Вита лишь в первый момент проявляла растерянность. А потом, преодолев шок, с бурной энергией принималась бороться с напастью. И не успокаивалась, пока не добивалась своего. Или не убеждалась, что ничего уже не может изменить, ничем не может человеку помочь.

— Вызывай «скорую помощь»! — распорядилась она, бросив на Арсения такой сердитый взгляд, будто это он был во всем виноват. — Пойдем, Алешенька, я тебя переодену…

— Не хочу! — отступил от матери Алеша. — Бабуся меня переодевала, так очень больно было…

— Я переодену так, что больно не будет! — пообещала Вита, но Алеша не поверил ей, спрятался за бабушку, ища у нее защиту.

— Да пусть в этом едет, — несмело, жалея внука, промолвила Елена Львовна. — В больнице переоденут.

— Мама, ты как слепая! — с укором воскликнула Вита. — Неужели ты не видишь, какой он замурзанный!

Елена Львовна на этот упрек только обиженно прикусила нижнюю губу. Вот благодарность за то, что она воспитывает внука. Да она его умывает сто раз в день, но он играет с мальчишками в пыли и постоянно пачкается. Могла умыть его, когда прибежал с криком: «Упал! Больно!» — да разве до того было? Она так испугалась, что ничего, кажется, на свете не видела, кроме этой маленькой ручки, к которой мальчик не давал прикоснуться.

— Пойдем, я тебя хоть умою, — сказала Вита и хотела взять Алешу за здоровую руку, но он опять спрятался за бабушку. — Мама! — уже раздраженно крикнула Вита. — Да пойми ты наконец, что твоя жалость только усложняет и без того сложную обстановку!

— Да разве я его прячу, — вздохнула Елена Львовна. — Алешенька, иди к маме, — повернувшись к внуку и положив дрожащую руку на его голову, ласково, со слезами в голосе уговаривала Елена Львовна. — Она ручку не будет трогать, она только личико умоет. Ну? И я с тобой пойду. Все в ванну пойдем, все умоемся… Пойдем, моя детка, пойдем…

Тихонько, ласково подталкивая Алешу — он шел втянув голову в плечи, — Елена Львовна повела малыша в ванную. За нею, сердито хмурясь — сын ее не слушался! — шагала Вита, в душе которой кипел гнев на мать. Разбаловала мальчика, и вот пожалуйста: сломал руку. А сколько раз говорила ей: не позволяй ему лазить на деревья! Хорошо, что так обошлось, а то мог и разбиться. И вдруг ее поразила неожиданная мысль, даже дыхание перехватило: «А что, если бы я и правда потеряла его?» Душу переполнила такая жалость, нежность к сыну, что хотелось стать перед ним на колени и целовать маленькие руки, испачканное, но такое родное, такое единственное в мире личико. Боже, а она еще на мать сердится, что та балует его! Смешным и жалким показалось несчастье, связанное с публикацией романа. Роман и сын! Глупо даже сопоставлять! Нет, какое это счастье, что у нее есть Алеша, что ее чувства сконцентрировались на нем. Если бы не сын, она, должно быть, с ума сошла бы от всех этих мыслей, что мучили ее. Она заберет сына домой, хватит ему носиться у матери по двору! Сама будет воспитывать его! Но голос, что контролировал Витины мысли во время всплеска эмоций, напомнил, что она уже не раз это говорила, а сына не забирала.

В больницу хотел поехать и Арсений, но в машину «скорой помощи» взяли только малыша и мать. Куда повезут — не сказали, мол, не знают, где есть места. Вита пообещала позвонить сразу, как только все устроится в больнице. Дверцы машины стукнули, и у Арсения будто в душе что-то оборвалось: почему-то казалось, что ни Вита, ни Алеша никогда уже не возвратятся…

4

Палата травматологического отделения, куда положили Алешу, была на первом этаже. Возле ее трех окон постоянно стояли люди — взрослые и дети, приходившие, как кто-то удачно сказал, на это «немое кино», ибо за двойными рамами больных можно было только видеть, но не слышать, что они говорили. Каждый день Арсений прямо из редакции ехал в больницу. Алеша уже ждал его, прижавшись носом к стеклу и положив маленькую ручку в гипсе на подоконник. И — боже! Как просили его глаза: папка, забери меня отсюда! Я не буду лазить на яблони! Клубок слез подкатывался к горлу — умоляющий Алешин взгляд пробуждал в душе такую жгучую боль, какую Арсений всегда испытывал, видя, как его сын страдает, а он ничем не может ему помочь. Боль эта усиливалась еще и от того, что он чувствовал себя виноватым перед сыном. Да, Вита не хочет забирать его от матери, считает, что там ему лучше, чем дома, в детском саду. А почему же он сам не сказал своего твердого слова? Хотя это и не совсем так: у них с Витой был неприятный разговор по этому поводу, кончившийся ссорой.

— A-а, по-твоему, я не работаю? — сердилась Вита. — Да я за этот год больше сделала, чем ты! На одну твою зарплату да мелкие газетные гонорары мы бы машину не купили!

— Не купили бы, так и обошлись бы, как до сих пор обходились, — спокойно ответил Арсений, хотя, правду говоря, его задело за живое: то, что они три года жили, пока Вита писала книгу, только на его заработок, она, видно, забыла. — И главное: не сказал, что ты ничего не делаешь, что ты ничего не зарабатываешь! Я сказал, что тебе не надо, как мне, каждый день ходить в редакцию, по нескольку раз в месяц ездить в командировки. Ты можешь распоряжаться своим временем как хочешь!

— И я гуляю! — твердила свое Вита, хотя хорошо понимала, о чем идет речь. — Я не помню, когда была в театре, от всего отказалась, дорожу каждою минутой…

После этого разговора Вита несколько дней дулась на Арсения и при всяком удобном случае вставляла: «Я же не работаю!» Арсений делал вид, что не замечает колючей реплики, хотя, натыкаясь на нее, каждый раз чувствовал, как острая боль пронизывала все тело. Больше он к этой теме не возвращался, заранее зная, что скажет Вита. А теперь она ищет виноватого. И хотя прямо этого не говорит, однако словно бы укоряет его, что не уберег сына. Ну пусть только Алеша выйдет из больницы, теперь он его не пустит в Яворин! Хватит! «А ты, — думал Арсений про Виту, — будешь воспитывать сына! Меньше напишешь таких романов, как «Рубикон», будет только польза для всех».

Общие заботы, вызванные болезнью Алеши, вначале сблизили Арсения и Виту, вернули в ту колею семейной жизни, по какой она катилась до выхода романа в Нью-Йорке. Случилось так: большее несчастье поглотило меньшее, вернуло им те чувства, которые были словно бы приглушены. Но эти чувства стали такими как прежде, и не совсем такими. На них как бы образовались микротрещины, для глаза незаметные, а под микроскопом четко видимые. В отношениях с Витой Арсений этих трещин не замечал, а сердцем (точно под микроскопом) улавливал. И ощущение этих микротрещин вызывало душевную тревогу, лишало его светлого покоя, без которого не бывает счастья, как без солнца ясного дня.

В больнице был карантин и свидания не разрешали. Можно было только что-нибудь передать. Арсений показал Алеше целлофановый пакетик — с апельсинами, конфетами — и помахал рукой: попроси, мол, няню, пусть выйдет, заберет. Алеша, радостно улыбаясь, закивал головой: понял, понял. И куда-то убежал, Вскоре вернулся, замахал здоровой рукой: нашел, выйдет! И правда, вскоре в дверях появилась пожилая женщина в старом белом халате, спросила:

— Кто к Алеше?

— Я! — откликнулся Арсений. Подошел к няне, вручил пакет. — Передайте, пожалуйста.

— Вы Алешин отец? — спросила няня.

— Да, отец.

— Какой же золотой у вас мальчик! — засияли доброй улыбкой мелкие морщинки на круглом ее лице. — Сегодня бабуся приходила к нему. Он, как увидел ее в окно, так и залился слезами. — У няни в голосе тоже зазвенели слезы. — Плачет и просит: забери меня отсюда, бабуся. Забери! Я буду слушаться тебя, только возьми. На яблони лазить не стану…

У Арсения комок подкатил к горлу.

— Он плачет в палате, бабуся за окном, и я с ними. Так мне их обоих жалко стало, ведь и у самой такой внучек. Пусть, думаю, выругает доктор, а я пущу ее. И если бы вы видели, как он обрадовался. Места себе не находил! Жался к бабушке и просил: возьми меня… Ох, горе: ничего нет страшнее, когда детки хворают. Душа перетлевает за одно дежурство… Если хотите, зайдите в коридор, постойте с ним, доктора как раз нет.

— Спасибо, — растроганно поблагодарил Арсений и пошел за няней.

— Подождите здесь, он прибежит, — сказала няня, когда они пришли в широкий, длинный коридор.

Не прошло и минуты, как из палаты выбежал Алеша, оглядел коридор и, увидев отца, радостно закричал:

— Папка! Папка!

Арсений присел и раскинул объятия. Алеша обхватил его одной рукой за шею, заговорщицки зашептал:

— Забери меня отсюда…

— Заберу, Алешенька, — тихонько ответил Арсений. — Как только врачи тебя отпустят… Я сейчас же пойду к ним, буду просить…

— Не отпустят, — понурил голову Алеша. — Я уже просил…

— Отпустят! К тебе бабуся приходила? — спросил Арсений, чтоб перевести разговор на другое.

— Да. Я ее тоже просил…

— И мама была?

— Была. Но она сюда не заходила, а стояла возле окна с каким-то дядей. Дядя маме что-то говорил, а она смеялась. Так ты сейчас пойдешь к доктору?

— Сейчас, — ответил Арсений, думая: «С кем же Вита была? Неужели с Марчуком? И зачем это она его сюда привела?» — Сейчас пойду…

— Только не ходи к тому, что в очках, — шепотом предупредил Алеша. — Он такой сердитый. Иди к тому, что без очков. Он добрый.

Возвращаясь из больницы, Арсений мысленно видел перед собой заплаканное Алешино личико, а в голове вертелись слова: «Дядя маме что-то говорил, а она смеялась». И не мог понять, что же такое дядя (наверное, Марчук) говорил Вите, что она, глядя на несчастное Алешино личико, смеялась. Значит, ей было с ним так весело, что даже страдания сына не гасили смеха. Вспомнилось, что Марчук уже несколько раз приходил к Вите после того, как она выздоровела, по нескольку часов сидел в ее комнате. И хотя Арсений был дома, Вита не приглашала к себе мужа, а сам он туда не шел. У них было правило: если к ней пришел гость — он не заходит, пока не позовут, если у него гость — она не входит, пока не пригласят. Да, по правде говоря, Арсений был рад, что Вита его не звала: не мог без внутреннего раздражения не только слушать Марчука, который всегда плел что-либо весьма архимудрое — а в действительности банальное! — но и глядеть на его самодовольство.

Отперев дверь своей квартиры и войдя в коридор, Арсений услышал громкий смех. Удивленно остановился, так как с того дня, как Алеша сломал руку, в их доме никто не смеялся. Прислушался, задержавшись на пороге, чтобы стуком двери не оборвать смех. И сразу узнал ненавистный баритон Марчука. Острой болью отозвался в душе его смех, будто услышал его в комнате, где лежал покойник. «Значит, я не ошибся, — подумал Арсений, — Вита с ним была в больнице. Они смеялись возле окна, за которым сидел, придавив носик к стеклу, Алеша, умоляюще глядя на них заплаканными глазками. Ну пусть этому «гению» — который, кроме себя, никого вокруг не видит — было смешно смотреть на несчастное дитя, а почему же Вита смеялась? Почему ей весело?»

Арсению хотелось стукнуть дверью так, чтобы в квартире все задрожало, но понял, что этим только насмешит их, и, сдерживая гнев, тихо щелкнул замком. Смех оборвался — неужели услышали? — из комнаты, веселая, разгоревшаяся от возбуждения, в золотистом халате, выскочила Вита. Увидев Арсения, радостно воскликнула:

— О, ты вовремя пришел! Свари, пожалуйста, кофе!

— Я тебя хотел об этом попросить, — хмуро ответил Арсений…

5

Почти каждый день, возвращаясь с работы, Арсений заставал в Витиной комнате Марчука. Жена говорила, что они работают над сценарием фильма. Арсений с горечью отметил: прежде она все, что писала, читала ему, а теперь даже не говорит, какая тема сценария. Марчук вскоре настолько обнаглел, что ходил уже на кухню варить кофе, вел себя так, будто он не в гостях, а дома. Вита видела, что Арсению это не нравится, но не только не ограничивала Марчука, а, наоборот, поощряла, посылая его на кухню даже в тех случаях, когда они сидели в комнате втроем. Марчук, из которого хвастовство сыпалось как мякина из веялки, выдал Арсению тайну, старательно скрываемую Витой.

— Можете нас поздравить, — сказал Марчук, величественно Скрестив руки на груди и вскинув голову. — Мы закончили работу над сценарием по мотивам Витиного романа «Рубикон»! Это будет гениальный фильм, — хвалил сам себя Марчук за то, чего еще не сделал. — Он обойдет все экраны мира! Я уже вижу каждый его кадр!

— Может, вы скажете, на какой студии его будут снимать? — не скрывая иронии, спросил Арсений.

— А какое это имеет значение? — вопросом на вопрос ответил Марчук. — Роман, имевший в Америке большой успех, возьмется экранизировать любая студия мира, так как это и для фильма гарантированный успех! А также гарантированная миллионная прибыль! А это — прибыль — там главное. Это только при системе декоративных кустов никого не интересует, будут ли смотреть фильм пустые стулья или зрители. Государственная казна богатая, неудача будет законно списана, лишь бы в фильме поднималась сугубо правильная идея! Вижу, вы не согласны со мной?

— Требуется одно уточнение, — ответил Арсений. — Нет бездарных идей! Есть бездарные люди, которые берутся за воплощение каких-то идей! Настоящим гениям все подвластно. Вы, должно быть, знаете этот курьез. Станиславский, говоря драматургу, что есть много интересных тем, изложил сюжет: она полюбила ничтожество, вместо того чтобы отдать свое сердце действительно умному, талантливому. Все разочарованно запротестовали: банальная история. А Грибоедов, возразил Станиславский, написал на этот сюжет «Горе от ума».

— Знаю этот анекдот! — снисходительно усмехнулся Марчук. — И могу привести сотни высказываний гениальных художников о том, что не материал, а мастер определяет художественный уровень произведения! Тысячи скульпторов долбили мрамор, но только Микельанджело создал из него «Пиетту», какую я имел счастье видеть в Риме. Ах, Рим! — еще выше задрал голову Марчук, закатывая глаза и приняв позу монаха, ставшего на колени перед высоко повешенной иконой. — Какое это чудо! И как я завидовал Гоголю, который мог поехать туда, там жить и писать свои гениальные «Мертвые души». Это мое личное мнение, но я глубоко уверен, что только в Риме наш великий Гоголь мог создать такой шедевр! — Марчук развел руками, которые все время держал скрещенными на груди, усмехнулся, иронически растягивая сжатые губы. — И никто его из Союза писателей за это не исключал! А какую сатиру он написал! Ого-го!

— Гоголь не только любил свой народ, а страдал его страданиями. Он смеялся сквозь слезы, он… — Арсений остановился, увидев, как свысока иронически усмехается, слушая его, Марчук. Помолчал, хмуро продолжал: — Да, я повторяю прописные истины. Но не все так называемые прописные истины так уж устарели, как это кажется некоторым любителям модных заокеанских новаций! Кстати, эти новации в Америке называют консервативной революцией! Правда, чудесно звучит?

Настало время хмуриться Марчуку: он сложил руки на груди, презрительно поджал толстые губы. Старая, мол, песня! Все у нас прекрасно, у них — плохо. Черное и белое! И никаких других цветов! Хотя и собирался здесь, где ему все не нравилось, ставить фильмы. И Государственные премии за них получать, и призы на международных фестивалях, до которых пока еще не мог дотянуться, объясняя это тем, что идейные тиски не дают ему в полной силе проявить свой гений.

В комнату вернулась Вита.

— Простите, — поднялся Арсений, — завтра должен сдать в номер статью, которая еще в чернильнице. Итак, оставляю вас.

— Жаль! — сказал Марчук. — Я хотел продолжить разговор.

— А о чем вы говорили? — насторожилась Вита.

— О «Горе от ума», — ответил Арсений, улыбаясь через силу, так как на душе было невесело.

— Интересно, — Вита окинула Марчука и Арсения недоверчивым взглядом. — И кто же оказался умнее?

— Грибоедов! — засмеялся Арсений. — «Гениальные» режиссеры, которые экранизируют его комедию, приходят и исчезают в безвестии, а он, едко насмехаясь над их потугами по-своему прочитать, вывернуть ее, перелицевать, переходит от одного поколения к другому таким, каким был.

— Вы, вижу, режиссеров вообще не считаете творцами? — сдвинув брови и глядя куда-то в потолок, обиженно произнес Марчук.

— Не совсем так. — Арсений обрадовался тому, что задел за живое этого величавого наглеца. — Режиссеров я считаю мастерами, но прикладного искусства.

— Спасибо и за это! — саркастически процедил Марчук. Встал со стула, слегка поклонился Вите: — Простите, мне тоже пора идти…

«Прекрасно!» — обрадовался Арсений, хотя Вита сердито глянула на него. Марчук не подал Арсению руки, только кивнул чубатой головой. Вита пошла провожать его. В коридоре они, как показалось Арсению, слишком долго шепотом говорили о чем-то. А когда наконец стукнула дверь, Вита не вернулась в свою комнату, ушла в спальню. «Обидел ее идейного друга», — подумал Арсений. Теперь неделю будет дуться и прятаться. Может, пойти к ней? А что он ей скажет? Что уважает Марчука? Этого он не станет говорить, о другом сейчас напрасно заводить разговор, не то у нее настроение, чтоб другое слушать. Арсений пошел к себе, но тут услышал злой Витин окрик:

— Куда ты? Вернись, нам надо поговорить!

Вита стремительно прошла мимо своей комнаты, села на стул, налила коньяку — рука заметно дрожала, — отпила несколько глотков и, держа хрустальную рюмку на уровне сильно прищуренных глаз, спросила:

— За что ты так ненавидишь Мирослава?

— Я воздержусь от ответа, — сказал Арсений, не желая говорить правду, а значит — и ссориться с Витой.

— О, я сама отвечу! Ты ревнуешь! Ты завидуешь ему! Тебе не нравится, что он открыто поддерживает меня, когда многие — а среди них и ты! — позорите меня за «Рубикон» на чем свет стоит! Это… Это просто подло! — истерически выкрикнула она, еще глотнула коньяка, закашлялась так, что даже посинела. Замахала на Арсения руками: — Уходи! Уходи!

— Ты же хотела поговорить, — напомнил Арсений.

— С тобою скорее подавишься, чем договоришься, — хрипло произнесла Вита. — Может быть, мне лучше умереть… Всех бы обрадовала…

— Вита, ты хорошо знаешь…

— Знаю! — перебила Вита глухо, будто потеряв голос от злости. — Знаю, что ты первый обрадуешься!

— Вита! — властно проговорил Арсений. — Тебе надо лечить нервы.

— А тебе — совесть! — сердито глядя на Арсения полными слез глазами, воскликнула Вита. — Да, совесть, потому что ты все делаешь не так, как хочешь, а как тебе указывают! Ты робот, а не человек! Мне просто страшно, что я с таким человеком жила! — Она вскочила, торжественно произнесла: — Отныне — мы чужие люди!

За пять лет совместной жизни случались уже такие ссоры, когда Вита говорила: «мы чужие люди», поэтому Арсений не очень удивился, услышав эти слова еще раз. Хотя, честно говоря, на сердце от них повеяло холодом, поскольку они уже во многом стали действительно чужими людьми. И, как заметил он, чем дальше, тем все меньше оставалось между ними того, что их сближало. Бесконечно это продолжаться не может, настанет момент, когда они в самом деле станут чужими.

— Может, ты скажешь, как представляешь себе наши дальнейшие отношения? — насильно усмехаясь, поинтересовался Арсений, все же не веря в то, что сказала Вита.

— А очень просто: будем жить как соседи! — притворно улыбаясь, ответила она. — Нынче это модно.

— Где? — спросил Арсений. — У нас или в Америке?

— Во всем мире!

— Начиная с Ирана! — продолжал иронизировать Арсений. — Вита, не говори глупостей! Да, глупостей, потому что не все, к чему ты стремишься, нравится мне!

— Так что ж ты: силою заставишь меня жить с тобою? — оскалила Вита красноватые от помады зубы, что должно было, видимо, означать саркастическую улыбку.

— Но ты же не заставишь меня быть твоим соседом! — ответил Арсений, чувствуя, что эта ссора не такая, какие были раньше, что Вита и правда хочет, чтобы они стали чужими людьми. — Я не тот человек, которого можно, по желанию жены, превратить в соседа по квартире! Придумай что-нибудь поумнее.

— Я подаю на развод! — не задумываясь ни на секунду, выпалила Вита.

Арсений пристально посмотрел ей в глаза. Она их щурила так же, как делала это в тех случаях, когда не хотела, чтобы кто-то заглянул в ее душу, увидел, что там делается. И таким чужим был этот взгляд, даже не верилось, что эти серые глаза могли быть лучисто ласковыми. Не выдержав ее взгляда — он обжигал душу, — Арсений отвернулся и, ничего не сказав, вышел из комнаты.

6

Хоть и не хотелось Арсению «снимать» комнату в собственной квартире, а пришлось, ибо пока что некуда было деваться. Вита действительно подала заявление о разводе, держалась так, будто его в квартире не было. Оказалось, что она умела не только неделями сердиться, но и не замечать его. И не замечать так, как мы не замечаем людей, скажем, на улице или в метро. Проходим мимо них, как мимо деревьев в лесу. Кто и куда спешит, кто чем живет — никому до этого дела нет. И на Арсения Вита смотрела как на прохожего, встреченного на улице. Иногда только спросит что-либо — так спрашивают, как найти незнакомую улицу, — и все. Арсений удивлялся этой железной выдержке, никогда не думал, что его эмоциональная Вита способна быть такой каменной. И раньше часто ездил в командировки, а после этого разрыва с Витой старался как можно меньше бывать дома. Иногда, возвращаясь из командировки, заставал в квартире Марчука. Тот свысока и — как казалось Арсению — презрительно кланялся, если встречались в коридоре, и поспешно исчезал. Вита провожала его и, случалось, не возвращалась до утра. В такие ночи он почти не спал, прислушиваясь, не стукнут ли двери. Иногда такая злоба закипала в душе, что хотелось выйти из комнаты и надавать ей пощечин, но он сдерживался: во-первых, не мог ударить женщину, как бы ни был сердит; во-вторых, понимал, что, кроме презрения к себе, он ничего этим не достигнет.

Позвонили из больницы, сказали, что Алешу можно забрать. Виты уже третий день не было, и он не знал, где она. В последнее время она исчезала из квартиры, когда его не было дома. И появлялась, замечал Арсений, как только он уезжал в командировку. Арсений поехал за Алешей один, не зная, куда теперь его девать. Отвезти в Яворин? Страшно не хотелось, да, наверное, придется, ведь, чтобы устроить мальчика в детсад надо побегать несколько недель — если только найдется место! Времени для этого у него не было. А Вита опять, как и прежде, не захочет этим заниматься — Алеша будет мешать вести «свободный образ жизни», который ей, по всему видно, очень нравится. Бедный Алеша: при живой матери, при живом отце будто сирота. Это сейчас. А что будет, когда суд отдаст его, как обычно делается, матери? Уж лучше об этом не думать!

Принимают в больницу долго, но и выписывают не быстрее. Арсению пришлось больше часа ждать, пока оформили документы и выпустили Алешу. Наконец он явился с целлофановым мешочком в руке, в котором были его пожитки. Подбежал к Арсению, обнял за шею, счастливый, замер на руках, задержав дыхание. И только тогда, когда Арсений понес его к машине, оглянулся, помахал няне, вздохнул, нахмурился: жалко было малышу расставаться со старенькой няней, любившей его, как бабушка. «Все его любят, — подумал Арсений, тоже прощально помахав ей. — Только матери он мешает».

— Мы к бабусе поедем? — спросил Алеша, когда сели в машину, даже не вспомнив, что у него есть мать. — Я ей обещал: больше не буду лазить на деревья.

— Ну как твоя ручка? Не болит?

— Не-е. Уже такая стала, как была! Смотри! — засучил Алеша рукав рубашки. — Правда, такая же?

— Еще лучше! — Арсений поцеловал острый локоток Алешиной руки. — Ты хочешь к бабусе?

— Ага! — просиял Алеша. — А то она там плачет…

Доброе маленькое сердечко болело оттого, что где-то в домике на берегу пруда плачет его бабушка. Ведь он не послушался ее, полез на яблоню, упал, сломал руку. Надо скорее ехать к ней, утешить, что гипса на руке уже нет, он здоров, он любит ее, будет слушаться.

— А велосипед ты никому не отдал? — спросил Алеша, заглядывая отцу в глаза — глазам мальчик верил больше, чем словам.

— А кому бы я мог его отдать? — усмехнулся Арсений.

— Да Миколка просил: дай мне, дай мне, — сдвинув бровки, рассказывал Алеша. — Я ему говорю: пусть тебе отец купит. А он отвечает: у меня нет отца. А я ему говорю… А я говорю… — Алеша смущенно улыбнулся: — Забыл, что я ему говорю…

Бедный Алеша, он и не знает, что его ждет то же, что и Миколку: и у него не будет отца, ведь суд отдаст его маме, которой он будет только мешать свободно жить. Такая мысль не впервые приходила в голову, но в те минуты, когда Алеши не было рядом, она так остро, так нестерпимо больно не ранила сердце. А сейчас так защемило в груди, перехватило дыхание, что Арсений свернул на обочину и остановил машину. Опустил голову на руки, оперся лбом на кулаки рук, стараясь унять боль, что жгла в груди. Алеша обхватил ручонками плечи отца, испуганно зашептал:

— Папа, ты чего? Папа…

Полный отчаяния и сочувствия детский голос стронул с места давящий клубок в горле, и Арсений почувствовал, как из глаз полились слезы на бессильно сжатые кулаки. Арсений впервые плакал взрослым, впервые ощутил полынную горечь тех отцовских слез и того жгучего стыда, каким наполняли душу эти слезы. Его бросила жена, хотя поклялась любить вечно; его бросила мать этого маленького, беззащитного существа, без душевного тепла которой он не представляет своей жизни; он имел все, что требуется человеку для счастья, и все утратил. И почему это случилось? Неужели только из-за того, что в Нью-Йорке издали Витину книгу, что его убеждения, его совесть не позволяли одобрить эту авантюру? «Ты сам виноват, что я тебя разлюбила», — сказала Вита. Может, и правда? Но в чем же его вина, коли он — как ни больно сознавать это — не разлюбил? Больше того: его чувство, казалось, стало глубже, болезненнее. Он не может спокойно слышать ее шаги в коридоре, ибо они отдаются в тех уголках души, которые, точно раны, болят от малейшего прикосновения к ним.

— Папка! Папка! — Алеша плакал и дергал отца за плечи, будто хотел и не мог его разбудить. — Папка…

— Успокойся, сыночек, — проговорил Арсений, закинув мокрую руку назад и обняв малыша за тоненькую шейку. — Мы сейчас подремонтируем машину и поедем…

— Так ты плакал оттого, что машина поломалась? — догадался Алеша; когда мальчишки сломали его велосипед, он тоже плакал.

— Угадал, — невольно усмехнулся Арсений, вытирая платком лицо и руки, которые тоже были мокрыми от слез.

— Колесо согнулось? — допытывался Алеша, вспомнив, что случилось с его велосипедом. — Ты его исправишь?

— Ох, Алеша, — тяжело вздохнул отец. — Колесо, наверное, придется менять.

Арсений остановился недалеко от мостика, где протекал ручеек.

— Папка, можно я к речке сбегаю? — мигом забыв, что только что плакал, обрадованно засмеялся Алеша, соскучившись в больничной палате по полевому раздолью. — Я только посмотрю.

— Беги, я тоже приду, — разрешил отец.

Была середина июня, пора, когда травы стояли в буйном цветении, весело колыхались под ветром, сверкая всеми цветами радуги. День был солнечный, теплый. Арсений смотрел на темно-синее небо, в котором плыли белые, словно тополиный пух, облачка, на бескрайние зеленые поля пшеницы, что, точно море, катили свои колосистые волны куда-то за горизонт, подернутый таким мерцающим маревом, будто там уже начинались другие, загадочные, как сны, миры, и не чувствовал — впервые в жизни! — того радостного волнения, как бывало прежде, от этой волшебной красы. «Не знают эти радужные травы, что не сегодня завтра они, не успев отцвести, упадут на землю». Да думал ли он, гадал ли, что судьба уже клепала и на него косу?

— Папка! Папка! — радостно звал Алеша, махая высоко поднятой рукою. — Смотри, какой красивый камешек нашел!

Вот и все, что ему, несмышленышу, надо для бурной радости: красивый камешек. Да и слава богу, что его печали и радости ограничиваются этими красивыми камешками. Арсений взял полотенце, мыло и пошел к ручейку, чтобы смыть с лица следы слез, которые, казалось, ощущал кожей. Но прежде чем умыться, повертел в руках красивый камешек, который посчастливилось Алеше найти, притворно восхищенно улыбнулся, желая порадовать своим восхищением малыша. Алеша сиял: отцу понравилась его находка. Сказал, пряча свою драгоценность в карман:

— Бабусе покажу!

— А маме? — печально спросил Арсений.

— И маме, — смущенно проговорил Алеша, вспомнив, что мама может строго сказать: «Выбрось эту гадость! И пойди вымой руки!» Так она часто говорила, когда он, найдя что-либо на улице, приносил ей показать. — А где мама? У бабуси?

— Вот приедем, узнаем, — правдиво ответил Арсений, он и сам не знал, где сейчас Вита: она уже несколько дней не приходила домой.

— Я нарву бабусе цветов! Можно? — спросил сын.

«Знает, что бабуся любит цветы, хочет порадовать ее», — растроганно подумал Арсений. Вспомнил, как Алеша залился слезами, увидев, что отец плачет, и горячий клубок, от которого перехватывало дыхание, снова шевельнулся в горле. Арсений поспешно наклонился и плеснул холодной водой в лицо. Долго умывался ключевой водой, настоянной на степных травах, что, весело посверкивая под солнцем, журчала по самым лучшим в мире камешкам, но свежесть ее ощущал только кожей: внутри, возле сердца, все еще перекатывался жгучий клубок. «Вот так еще и плаксой стану, — подумал, сердясь на себя, Арсений. — Нет, хватит! Это первые и последние слезы!» Вытер лицо и шею полотенцем так, что кожа побагровела, позвал Алешу, бродившего по самые плечи в густой траве:

— Сынок, поехали!

— Смотри, каких я насобирал, — протягивая отцу букетик полевых цветов, похвалился Алеша. — Красивые?

— Самые красивые в мире! — невольно проникаясь Алешиной радостью, молвил Арсений. Схватил сына на руки, высоко подкинул, Алеша радостно ойкнул и, оказавшись снова в крепких отцовых руках, залился веселым смехом, Арсений тоже засмеялся.

— Еще! Еще! — в восторге вопил Алеша, ему казалось, что отец подкинул его до самого неба.

Такими, весело взбудораженными, они сели в машину и поехали…

7

Уже возле Яворина Арсению показалось, что во встречной машине он увидел Марчука. Разминулись они быстро, и Арсений только краем глаза заметил лицо того, кто сидел за рулем. Собственно, разглядел не столько лицо, как очертания высокомерно задранной чубатой головы. Он, Марчук, это же его «гениальная» поза. Значит, он уже и в Яворин дорогу протоптал. Почему же один в машине? Привозил Виту к матери? Значит, она сейчас там. В душе шевельнулось двойное чувство: и хотелось ее увидеть и не хотелось с нею встречаться у матери, ибо Елена Львовна, сдается, еще не знает, что вот-вот состоится суд и они станут чужими людьми. Как сказала Вита — соседями по квартире. При всем добром отношении к Арсению, Елена Львовна, как и каждая мать, станет на сторону дочери. Это естественно, он ее не осудит. Если бы жива была его мать — она не дожила до этой трагедии! — тоже бросилась бы на его защиту, не спрашивая, кто из них прав, кто виноват. Она бы знала одно: никто ее взрослого сына, кроме нее, не пожалеет.

Ворота были открыты, Елена Львовна не успела еще закрыть их, и Арсений окончательно убедился, что не ошибся: встретил Марчука, который только что выехал с этого двора. И такая злоба и на него, и на Виту хлынула в душу, что он почувствовал, как пылает гневом лицо, от стыда горят уши. «О проклятие!» — подумал Арсений и газанул так, что машина бешено взревела. «Нашел на чем сгонять злость», — укорил себя Арсений. Заглушил мотор, открыл дверцу, выпустил Алешу. Елена Львовна не вышла во двор, как это всегда делала — должно быть, решила, что вернулся Марчук. И Алеша, размахивая букетом цветов, побежал по густому спорышу к дому, крича:

— Бабуся! Бабуся!..

«Ну хорошо, что он побежал, у меня будет время успокоиться». Арсений вышел из машины, открыл капот, чтоб подольше задержаться во дворе. Проверил щупом масло в моторе и напряженно прислушался, прозвучит ли в доме Витин голос. Но вот выбежал Алеша, за ним вышла, вытирая слезы фартуком, Елена Львовна. Алеша радостно сообщил:

— Папа, и мама здесь! Я и ей цветов дал! Бабуся! — спохватился Алеша, ощупывая карман. — Посмотри, какой я чудесный камешек нашел возле речки! Хочешь, тебе подарю? — протянул Алеша бабушке свою драгоценность.

— Спасибо, дорогой… — почти простонала от радости Елена Львовна. — Самый большой для меня подарок, что у тебя ручка не болит, что ты ко мне приехал…

— Я больше никуда не уеду, — утешил бабушку Алеша. — Только найди мне велосипед.

— Пойдем, пойдем, милый, — заспешила Елена Львовна к сараю, где ждал Алешу его велосипед.

«Почему же Вита не выходит из дома?» — чувствуя внутреннее напряжение перед встречей с нею, думал Арсений. Закрыв капот машины, зашагал в дом. В средней комнате, которая была столовой, Виты не было. Дверь в их — теперь уже бывшую! — комнату была закрыта. Арсений подошел к двери и сразу услышал запах лекарств. Заболела, что ли? И поймал себя на том, что при мысли, что Вита заболела, никакой тревоги, как это бывало раньше, не ощутил. Осторожно постучал в дверь.

— Кто? — донесся из-за двери, как показалось Арсению, притворно слабый голос.

— Я! — тихо откликнулся Арсений.

— Прости… — таким же слабым голосом произнесла Вита. — Я себя плохо чувствую…

Вот так! Уже и в комнату не впускает! Арсений постоял у двери с таким чувством, будто ему дали пощечину, и, не найдя, что сказать, вернулся в столовую. Может, ему только показалось, но за дверью комнаты, где была Вита, послышались приглушенные рыдания. Плачет? И что же это за болезнь у нее? Вспомнил, что Марчук был здесь, подумал с ревнивой завистью: «Его, наверное, пускала в комнату». Чужим, совсем чужим стал он ей, и надо дальше держаться от нее, так будет спокойнее обоим. Если бы не Алеша, это легче было бы сделать. Но сына он не может бросить на произвол судьбы. Вот и приходится встречаться с нею, попадать в такое унизительное положение, как сейчас. Не такая она и больная, чтобы они не могли поговорить. Просто не захотела открыть дверь.

Вернулась со двора Елена Львовна; избегая Арсениева взгляда, спросила:

— Может, чаю попьешь?

И тотчас донесся сердитый голос Виты:

— Мама!

— Что такое? — поспешно повернулась к дверям Витиной комнаты Елена Львовна.

— Войди сюда! — властно, как она умела это делать, приказала Вита.

— Посиди, я сейчас, — тихо, словно боясь, что услышит Вита, сказала Елена Львовна, продолжая избегать его взгляда.

«Да у нее не такой уже слабый голос», — отметил Арсений, думая, как ему поступить. Пить чай с Еленой Львовной не хотелось. Тем более что Вита не захотела видеть его. Оставалось одно: уехать в Киев, не побыв с Алешей. Да, очевидно, надо привыкать к тому, что с Алешей он будет видеться редко. Больно это — и страшно несправедливо! — но что поделаешь? Тут хоть головой о стену бейся, ничего не придумаешь. Закон стоит за то, чтоб дети оставались с матерью.

Дождавшись, когда Елена Львовна вернулась в столовую, Арсений поднялся, проговорил:

— Я поеду…

— Не сердись на Виту, она и правда больна, — попросила Елена Львовна, когда они вышли из дома.

— А что с ней? — поинтересовался Арсений, поскольку ни Вита, ни Елена Львовна не сообщили, что это за болезнь.

— Температура… — сняв очки и протирая их фартуком, как всегда, когда очень волновалась, ответила Елена Львовна.

Арсению показалось, что она говорит правду, но не всю.

— Врач осматривал ее?

— Осматривал, — качнула головой Елена Львовна, все еще не надевая очки.

— И что сказал? — допытывался Арсений, все больше убеждаясь, что Елена Львовна что-то скрывает от него.

— Прописал там всего…

— Так, может, съездить в аптеку? — предложил свои услуги Арсений, он хоть и сердился на Виту, а в глубине души жалел ее. Действовала инерция пятилетней заботы о ней.

— А их уже… э-э… привезли, — запнулась Елена Львовна на этом «э-э», руки ее задрожали, очки выскользнули из фартука на спорыш. Да и было чего старухе волноваться: она сказала то, что не полагалось говорить. — Ой боже, — нагнулась Елена Львовна за очками, слепо щупая руками спорыш.

Арсений поднял с земли очки, подал их теще.

— Возьмите, пожалуйста, и успокойтесь. Вы никакой тайны мне не открыли. И я просто удивляюсь, почему это Вита до сих пор играет с вами в жмурки. Я был уверен, что она вам все сказала. Во-первых, мы уже давно живем как соседи. Так она пожелала. Во-вторых, она подала на развод. Вот-вот должен состояться суд. Я, разумеется, дал согласие, так как мы и в самом деле стали чужими…

— Ой боже… Ой боже… — испуганно заохала Елена Львовна, для которой сказанное Арсением было новостью. — Да что же это такое? Да как же вы?.. Да почему это вы…

— Спросите Виту, — чувствуя, как в душе закипает злость на жену за то, что она и мать обманывает, как и его, ответил Арсений. — Она вам расскажет. Алеша, где ты? — Арсений вышел за ворота, увидел сына и подошел к нему — попрощаться.

— А когда ты опять приедешь? — спросил Алеша. — Завтра?

— Да, завтра, — отвечая так, Арсений знал, что малыш еще не очень разбирался в этих завтра и послезавтра!. — Ну, давай обнимемся. — Он едва сдерживал слезы. — Крепче, крепче! — Алеша обхватил ручонками отцовскую шею, что было силы прижался к нему. — Ну, прощай…

— До завтра? — печально улыбаясь, напомнил Алеша.

— Да, мой дорогой, до завтра…

Уже выехав на трассу, вспомнил, что не простился с Еленой Львовной. Добрая, несчастная женщина — искренне пожалел ее Арсений. За пять лет жизни с Витой, кроме хорошего, ничего от нее не видел. Приезжать в Яворин отныне не станет, не узнав предварительно, где Вита, ибо встречи с нею — мука, которой он не желал и своим врагам. Пусть все немного перегорит, тогда, может, будет легче. А сейчас крайне тяжело. Только бы скорее суд, а то неопределенность так ему осточертела, словно хроническая болезнь, от которой человек и не умирает, и не перестает мучиться.

8

Прошло три дня с тех пор, как Арсений отвез Алешу. За это время ни разу к нему не наведался — не хотелось встречаться с Витой, разговаривать через запертую дверь. Дома он тоже только спал, старался быть на людях: в редакции, в театре, на стадионе, на Днепре, лишь бы не наедине со своими невеселыми мыслями. Вообще квартира ему опостылела, он входил в нее словно в тюремную камеру, пустота комнат просто физически давила на него. Как-то зашел к нему знакомый журналист и, поговорив о всяких новостях, спросил:

— Почему ты в больницу не приходил?

— А я уже Алешу забрал, — ответил Арсений.

— Понимаю, такое принято держать в тайне, — усмехнулся журналист. — Но моя жена лежала вместе с твоей…

— Где? Когда? — удивился Арсений.

— Ну там… — помахал рукой над головою журналист, загадочно усмехаясь. Внимательно посмотрел на Арсения и, заметив, что тот искренне удивлен, спросил: — Ты что — даже не знал? — И поскольку тот растерянно молчал, продолжал: — Ну, женщины это могут!

Вон какая болезнь была у Виты! Аборт! И когда он поумнеет? Когда научится отличать правду от лжи? Какою все же надо быть артисткой, чтоб продолжать жить в одной квартире, носить под сердцем ребенка от другого и спокойно, твердо смотреть ему — отцу ее сына — в глаза. Никогда он не смог бы подумать, что его честная, откровенная Вита — именно такой он знал ее пять лет — способна так лицемерно вести двойную жизнь. Нет, все-таки чужая душа — даже жены, с которой спишь в одной постели, — темный лес. А кто же тот, на кого она променяла его? Марчук? Видимо, он. Так Марчук, значит, и привез ее из больницы; конечно, ей было не до встречи с бывшим — да еще законным — мужем. Почему же она рыдала, закрывшись подушкой? Что, гениям дети не нужны?

От этого известия сердце Арсения остыло, и мысль, что Вита с другим, уже не так обжигала его. Болело внутри, но уже не как открытая рана, а как рубец. И если в эти дни, думая о суде, ждал его, как тяжелое наказание, то теперь смотрел на него как на неприятный фарс, в котором ему придется сыграть жалкую роль брошенного мужа. Так это или нет, но Арсению всегда (теоретически, конечно) казалось, что ничего нет позорного в том, когда муж оставляет жену. Но что он скажет на суде? Что она такая-сякая? Почему же прожил с ней пять лет? И обзавелся сыном? Да и неправдой это было бы. До выхода в Нью-Йорке Витиного романа «Рубикон» они жили так, что кое-кто даже завидовал им: красивые, талантливые, счастливые…

Журналисты, как известно, раньше всех узнают новости. Даже те, которые держатся до поры до времени в тайне. Среди новостей последних дней была и такая: фильм Марчука, который он в интервью и выступлениях сам рекламировал как нечто необычайное, — с треском провалился. Ленту положили на полку, а убытки, как иронизировали шутники, спишут за счет прибылей с будущих гениальных произведений Марчука. Хотя Арсений не был мстительным, все же ощутил, как в душе шевельнулось чувство удовлетворенности — пусть «гений» не задирает нос, ведь в народе говорится: «Пустой колос стоит торчком». Вскоре дошла до него другая новость: Марчука приглашают в Америку ставить фильм по Витиному роману «Рубикон». Он подал заявление на выезд, говоря, что не может дальше жить в стране, где его таланта не признают. Нашелся у Марчука и какой-то девяностолетний дядя, из украинцев, выехавший туда еще до революции, который выслал приглашение, пообещав, что, как только племянник приедет, откажет ему все свои капиталы. Об этих намерениях Марчука Вита не может не знать. Как же она к этому относится? Выйдет за него замуж и уедет вместе с ним? Это было бы находкой для Марчука: какие у того мифического дяди капиталы — неизвестно, а на Витином счете, как она однажды похвастала, уже свыше ста тысяч долларов. «Рубикон», изданный большим тиражом, готовится к переизданию.

Арсений ждал повестки в суд, а его вызвали, оказывается, на собеседование. Симпатичная, приветливая женщина, пригласившая его и Виту в кабинет, посадила их рядом и деликатно начала расспрашивать, что и как случилось. Арсений давно не сидел так близко с Витой и, казалось, чувствовал: не теплом, как раньше, а холодом веяло на него от тела жены. И не духами, как всегда, пахло оно, а лекарствами, как в тот раз, когда он стоял под дверью ее комнаты. Он ни разу не повернул голову к ней — даже когда она плела глупости — и лишь краем глаза видел ее красивый, волевой профиль. Думал: «Эта женщина была моей!» Удивительно, он даже не верил себе: такой она стала ему чужой, незнакомой. Та Вита, которую он обнимал и целовал, была совсем иной. Или, может, он стал другим? Возможно, ведь и Вита поглядывает на него так, как будто впервые видит. Арсений коротко ответил на вопросы судьи «да» или «нет», потом сказал:

— Я ее ни в чем не обвиняю.

— А вы? — спросила судья Виту.

— Я тоже ничего… против него не имею. Но на примирение пойти не могу, потому что… это… это невозможно, — закончила Вита, и в ее голосе зазвенели слезы.

Так и разошлись с тем, с чем пришли на собеседование, только нервы подергали да время потеряли. Когда вышли из помещения суда на улицу, Вита, не глядя на Арсения, спросила:

— Почему ты к Алеше не приезжаешь? Он скучает…

— Приеду, — буркнул Арсений и, хотя машины мчались одна за другой, пошел через улицу, чтобы скорее покончить с этой мукой — быть рядом с Витой, чувствовать, как она дышит на него холодом.

После болезни Вита в Киеве не появлялась, а если и приезжала, так только в те часы, когда его не было дома, и он впервые увидел ее на этом собеседовании. Домой не пошел, хотя рабочий день уже кончился, отправился в редакцию. Хотел дописать статью, но в голове, путая мысли, вертелись вопросы судьи, его и Витины ответы. И вдруг вспомнил: он же может раньше Виты домчаться до Яворина, хоть часок побыть с Алешей и вернуться назад. Бросив рукопись в ящик стола, выбежал в коридор и наткнулся на секретаря редактора.

— А я тебя ищу! — воскликнула Люся. — Быстрее к Ивану Игнатьевичу. Он уже несколько раз спрашивал меня, не пришел ли ты!

«Вот невезучий день!» — с отчаянием подумал Арсений, зная, что от редактора, если он сам вызывает, скоро не выберешься.

— Где это ты гуляешь? — хмуро поинтересовался редактор. Он считал: лучший работник тот, кто всегда сидит на месте.

— В суд вызывали, — сказал Арсений, хотя ему и не хотелось, чтоб Иван Игнатьевич знал об этом.

— О! — поднял палец вверх редактор. — Об этом я и хотел с тобой поговорить. Говорят, ты решил разорвать семейные узы с Витой?

— Да, мы разводимся, — ответил Арсений.

— А не обернется ли это каким-нибудь скандалом? — спросил редактор о том, что его больше всего волновало.

— Заявление в суд подала Вита.

— О, я знаю женщин! — с досадой поморщился редактор. — Вначале они подают заявление в суд, а потом жалуются в партком! Я тебя, Арсений, ценю, уважаю, потому и предупреждаю: смотри, чтобы не заварилась каша… Ну, чего же ты молчишь?

— Я все сказал, — развел руками Арсений, не желая рассказывать, что произошло между ним и Витой — никому до сих пор не говорил об этом.

— A-а… Ну, ну… Ну иди! — недовольно махнул рукой редактор. — И смотри, чтобы утром статья была у меня на столе!

Выйдя, Арсений взглянул на часы: потеряно целых десять минут. Скорее в машину — и в Яворин.

9

Никогда еще Арсений не был ответчиком в суде и думал — не придется, а вот пришлось. Он на одном конце скамьи, Вита — на другом. Кого же судят? Его, раз Вита подала заявление на развод? Или ее, поскольку она не хочет с ним жить? Или обоих за то, что ломают семью, сиротят ребенка? Должно быть, обоих. Странно только, когда они, найдя друг друга в безграничном мире, сходились, никакой суд не интересовало — долго ли они будут вместе жить? А сейчас вот спрашивают: почему так? Их осуждают за то, что они, прожив вместе пять лет, говорят: больше не можем. Им возражают: не можете, а надо!

— Какие претензии вы имеете к жене? — спрашивает, строго щуря глаза, судья, который по возрасту годится Арсению в отцы.

— Никаких! — коротко отвечает Арсений.

— Так почему же вы не хотите с ней жить? — удивляется судья.

— Посмотрите в дело: заявление подавал не я! — отвечает Арсений, стараясь говорить как можно спокойнее.

— Какие у вас причины? — поворачивается судья к Вите.

— Они настолько интимного характера, что я не считаю нужным при людях обсуждать это, — отвечает Вита и смотрит на судью не только смело, а, как кажется Арсению, даже дерзко.

Такая говорильня обо всем, только не о том, что в действительности было, продолжалась два часа. У Арсения уже начало от напряжения гудеть в голове, так как он должен был следить за каждым своим и Витиным словом. Наконец судья спросил:

— Вы не ставите вопроса, чтобы лишить вашу жену материнских прав?

Вита даже дернулась на скамье от такого вопроса — должно быть, не ждала его. «Ага, не хочет со мной жить, не хочет и сына отдавать!» — зло подумал Арсений. Вы держав паузу, произнес:

— Сын наш в таком возрасте, когда ему нужна мать. Поэтому я не возражаю, чтобы он остался с нею…

Вита вынула из сумочки носовой платочек и, низко опустив голову, вытерла глаза. Были на этих глазах слезы или они сверкали радостью — Арсений не видел. А у него, казалось, что-то невыносимо жгучее обожгло душу и, как брошенный в воду камень, погнало волнами жар по всему телу. Все. Алеша теперь Витин, и она свою ненависть к нему передаст сыну. История, разумеется, известная, ибо дети — так уж устроена жизнь — находятся под влиянием тех, с кем постоянно живут, а не тех, кто их время от времени навещает. Да и будет ли он иметь возможность его видеть? Вита может куда-нибудь уехать и забрать его. Выйти замуж и сказать, что отчим не хочет, чтобы отец встречался с сыном и тем самым, мол, настраивал парнишку против него. Короче, есть тысячи причин сделать из родного сына чужого ему ребенка. Либо даже врага.

Наконец судьи ушли в свою комнату совещаться, какое вынести решение. Вита вскочила и куда-то убежала. В зале слышались приглушенные голоса — так говорят в доме покойника — тех, кто ждал своей очереди сесть на скамью подсудимых или стать свидетелем. Арсений продолжал сидеть на своем месте: куда пойдешь? Слоняться по залу, ловить на себе любопытные взгляды тех, кто узнал сегодня интимные стороны его жизни? Стыдно было: ведь его бросала жена, а не он ее. Слышал, как женщина, сидевшая за его спиной, говорила соседке: «Странно, такой хороший муж — не пьет, не бьет, хорошо зарабатывает, а она носом крутит». Верно, те, кто смотрел на них со стороны, слушал их ответы на вопросы судьи, не могли понять, почему эти двое — красивые, образованные, умные — не смогли ужиться? «Что-то, видимо, тайное есть…» — сказала женщина, которая все время комментировала ход процесса. И действительно, ни он, ни Вита не сказали того «тайного», что привело их к разрыву. Но кому это нужно? И кто поверит, что первопричиной их развода явился роман «Рубикон», изданный где-то в Америке?

Хотя Арсений знал, каким будет приговор (его уже определила жизнь!), но все равно полчаса, пока ждал, вытирая платком вспотевшие ладони, появления судей, показались вечностью. Уже и Вита вернулась и эффектно (смотрите, какая я красивая!) уселась на свое место, а дверь комнаты, возле которой стоял, скучая, молодой милиционер, украдкой поглядывая на красивую Виту, не открывалась. «Этому проклятому дню конца не будет», — с отчаянием думал Арсений, не зная, куда девать глаза от стыда. Чувствовал, что вид у него угнетенный, а потому, наверное, несчастный. Расправлял плечи, поднимал голову, по, как только расслаблял мышцы, какая-то пружина, что впилась в тело, когда он сел на эту скамью, упорно сгибала его. Это были еще не испытанные им муки, и причиною их была женщина, которую он любил, которую он и сейчас, проклиная разумом, любит сердцем. Достаточно было ей встать, улыбнуться только ему предназначенной улыбкой, сказать: «Саня, пойдем отсюда» — и он покорно, не чувствуя под собой ног от счастья, пойдет за нею. Но Вита сидела и напряженно ждала момента, когда их разрыв, который давно уже произошел, будет скреплен приговором суда. Арсений видел, как ей не терпелось получить полную свободу. Зачем? Чтоб выскочить замуж за Марчука? Уехать с ним в Америку, где у нее уже есть несколько сотен тысяч долларов? Видимо, это так, иначе куда ей было торопиться? «Ох, Вита, — подумал Арсений. — Мало я знал тебя, но еще меньше ты знаешь Марчука». Хотя они, должно быть, стоят друг друга. Пусть наслаждаются счастьем…

— Встать, суд идет!

Арсений поднялся, увидел, как и Вита встала, поправляя свои пышные волосы. Она и в эту минуту не забывала о том, что должна быть красивою. Судья, нацепив на толстый нос большие очки, принялся, четко выговаривая слова, читать решение суда. Оно было таким, какое ожидал Арсений: дать развод, сына оставить с матерью. Фамилию Вита вернула девичью — Гурко, поскольку оно было и ее литературным именем.

Когда судья сказал, что они свободны, Вита не вышла, а выскочила из зала: такая, видимо, радость бурлила в ее душе. Арсений тоже облегченно вздохнул, почувствовав, как пружина, упорно пригибавшая его на этой скамье, ослабла. Постоял несколько секунд, собираясь с духом — должен был сделать первый шаг в холостяцкую жизнь, и пошел, глядя под ноги, чувствуя, что походка его не такая твердая, как всегда. Солнце на улице светило так ярко, что он зажмурился, но успел увидеть: Вита стремительно шла по аллее скверика. С лавочки поднялся мужчина (так и есть — Марчук!), и она повернула к нему. Взялись за руки, как малые дети, и счастливо засмеялись, откинув головы назад. Потом Марчук взял Виту под руку, и они, влюбленно прижавшись друг другу, пошли по аллее. Арсений смотрел им вслед, и глаза резало так, будто он не моргая смотрел на слепящее солнце. Куда идти? Домой? Там могут оказаться Вита с Марчуком! В редакцию? Начнут расспрашивать о суде. Поехать в Яворин? У Марчука есть машина, они могут опередить его. «Нет мамы, — подумал он как маленький. — Некуда пойти!» И такое чувство одиночества сдавило сердце, что стало трудно дышать…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Как Арсений и предвидел, Вита вышла замуж за Марчука. Сказал Вите, когда они после суда впервые встретились в Яворине, что она может брать из квартиры, что ей требуется. Попросил только сделать это, когда он будет в отпуске. Обстановка их трехкомнатной квартиры была скромной: дешевая мебель, два ковра, доставшиеся Арсению в наследство от матери, библиотека — из того, что имели до женитьбы — по нескольку десятков книг, и из того, что уже вместе приобрели. Книги стояли в Витиной комнате. У него было значительно меньше книг, да и комната меньше — все лучшее отдавалось Вите! — под рукой держал то, к чему часто обращался, работая над памфлетами и статьями: энциклопедические словари, справочники, атласы, книги журналистов-международников, так как его больше всего интересовала политическая публицистика; из печати вышли уже две книги Арсения: сборник памфлетов и воспоминания о поездке на Кубу. Он защитил кандидатскую диссертацию еще по окончании университета, оставшись в аспирантуре, а теперь собирал материал для докторской диссертации, хотя пока что не думал переходить — ему уже предлагали это — на преподавательскую работу. Газетная работа, с постоянной суетой, больше отвечала его характеру. Поездки по стране, за границу, встречи с новыми и новыми людьми — как раз то, что ему пришлось по душе. «Если бы ты меньше писал всяких статей для газет, — говорила Вита, — ты написал бы не две книги». Он, улыбаясь, отвечал: «Либо ни одной!» И, возможно, был прав, потому что именно в газетной суете рождались его книги.

После смерти матери — а прошло уже два года — он ни разу не съездил в родное село, где была и могила отца. Переписывался с двоюродным братом Михаилом, тот писал, что присматривает за могилами его родителей, приглашал наведаться, если будет время. А времени все не находилось: каждое лето Вита настаивала на поездке к морю — купаться, лежать целыми днями под жаркими лучами крымского солнца на диком пляже — это было ее хобби. А он едва выдерживал жару, дикую неустроенность, гуляши и пирожки, которыми питались в столовой, выстаивая длиннейшие очереди. Но не поехать — значит поссориться, и он, валяясь под натянутым возле машины брезентом, читал книги, до которых в Киеве не доходили руки. А когда возвращались из Крыма, было уже не до поездки в село: поглощала редакционная суета. Была еще одна причина, почему Арсений не мог навестить могилы родителей: Вита не просто не любила его мать, а враждовала с нею. И как ни старался Арсений помирить их, ничего из этого не получалось. «Невелика барыня, — ворчала мать. — Все ей поднеси да подай». Говорила, что не о такой невестке мечтала. «О мудрая мама: как точно угадало твое сердце, чем Вита отплатит за то доброе, что для нее делал».

Уезжая в село, Арсений сказал Вите, что будет благодарен, если она заберет вещи и он будет знать, что у него останется. После возвращения поменяет замки; значит, в квартиру она — без его разрешения — не войдет. Больше всего Арсения раздражало то, что во время его отсутствия в квартире, будто у себя дома, хозяйничал ненавистный Марчук.

В село никак не могли проложить асфальтированную дорогу, и надо было двенадцать километров добираться по грунтовой. Арсениев «Москвич» уже несколько раз тащили трактором из села до шоссе, когда его в пути заставал дождь. Полтавский чернозем тогда превращается в кашу, степные балки — в озера. Сейчас это не угрожало, потому что дождей давно не было, все боялись засухи. Из Киева Арсений выехал рано и в полдень был уже в селе, но, пока преодолел эти двенадцать километров, вволю наглотался пыли, лежавшей на дороге пушистым серым слоем. Когда разъезжался со встречной машиной, попадал в такую тучу пыли, что боялся столкнуться, сворачивал на обочину и стоял, пока эта туча не рассеивалась. А так как день был жаркий, безветренный, приходилось долго ждать, пока даль прояснится.

Вот и улица, на которой стоит Михайлова хата. Остановился: навстречу, запрудив узкий, заросший дерезой переулок, двигалась похоронная процессия. Арсений не был суеверным, но тут невольно подумалось: «И надо же, чтоб меня первым в селе встретил покойник. Просто ужас!» Он включил заднюю скорость, выехал из узкого переулка, остановился недалеко от перекрестка. Пусть пройдут. Покойника везли на грузовой машине с откинутыми бортами, за машиной шли, опустив головы, люди. Больше, как всегда на похоронах, было женщин, нежели мужчин. Такая уж, видно, их судьба: стоять возле колыбели и возле гроба. Арсений вышел из машины, снял фуражку, склонил голову, чувствуя в душе такую боль, будто провожал в последний путь родного человека — ведь и сам приехал в родное село точно с похорон. «Кто хоронит мертвых, а кто живых», — горько подумал он. И вдруг вздрогнул: когда похоронная процессия поравнялась с домом на углу перекрестка, послышалась громкая музыка. Во весь голос певец не пел, а вопил — магнитофон работал во всю мощь:

А нам — все равно!..

А нам — все равно!..

Люди, шедшие за гробом, на миг остолбенели, но, увидев, что машина отдаляется, двинулись вслед, с осуждением покачивая головами. Какие-то бабуси руками зажали уши. Один из парней поспешно выбрался из похоронной процессии и побежал во двор. Песня оборвалась на полуслове. Арсений знал, что в этом доме жил пьяница, у которого давно умерла жена, оставив ему дочь и двух сыновей. Девушка вышла замуж, а сыновья уже и в вытрезвителях побывали, и в тюрьме и теперь вот веселятся, как сумасшедшие.

Похоронная процессия исчезла за углом. «Сегодня же пойду на кладбище к отцу и матери», — подумал Арсений. Вспомнил странное чувство, которое охватывало его, когда он стоял возле их могил: в голове не укладывалось, что под этими холмиками земли, обложенными дерном, лежали его отец, его мать. Перед глазами они стояли живыми, приветливо улыбающимися. Казалось, вернется домой и увидит: они озабоченно снуют по подворью, наводя в хозяйстве порядок…

Подъехав к воротам подворья двоюродного брата, увидел: в густой, привядшей от засухи траве сидела девочка и горько плакала. Не теща ли брата умерла? Она все время болела. Случалось, обращалась и к Арсению, просила достать какое-либо лекарство. Он доставал, посылал. В ответ получал из села посылки с салом и семечками. Писал в ответ, что ничего за лекарства высылать не надо, но Лида, жена Михаила, поступала по-своему. Арсений подхватил девочку на руки, теперь он узнал ее: это была младшая дочь Михаила — Зина, спросил:

— Чего ты, Зиночка, плачешь?

— Бабуся на похороны не пустила…

У Арсения стало легче на душе: значит, не в этом доме смерть. Слава богу, хоть в доме брата не будет гнетущего настроения.

— Не плачь, Зиночка, — утешал Арсений малышку, — это печальное дело.

— А если я умру и похороны не увижу? — размазывая кулачком слезы по замурзанному личику, всхлипнула Зина.

И хоть невесело было у Арсения на душе, он невольно усмехнулся. Подбросил девочку вверх (малышка была такой, как Алеша), она испуганно ойкнула. Подбросил еще выше — Зина засмеялась. Арсений дал ей шоколадку, и девочка совсем просияла, вытирая заплаканные глазки, которые уже светились счастьем. Как мало надо детям, чтоб перейти от плача к смеху.

— Ты узнаешь меня? — спросил Арсений, глядя во влажные от слез, но веселые, черные, как у брата Михаила, Зинины глазки.

— Не-е… — искренно призналась Зина, смущенно опустив голову: ей было два года, когда она в последний раз видела Арсения. — А кто вы?

— Дядька Арсений.

— А, папка говорил маме, что вы приедете! Я вас давно высматриваю, — снова улыбнулась Зина.

— Вот спасибо! — обрадовался Арсений. — Хоть ты меня, Зиночка, ждала-высматривала. Пойдем машину во двор загоним.

На похороны пошла, оказывается, только Михайлова теща Прасковья Дмитриевна — умер дед Платон, который еще с ее отцом служил в экономии. До ста дед Платон не дотянул всего три месяца. Никакой родни в селе у него не было. «Всех пережил», — печально говорил дед. Имел двух сыновей, которые погибли на войне, невестки, еще молодые, вышли замуж, никогда в село не приезжали, были родом из других краев. У внуков — дочки старшего сына и парнишки младшего — были теперь другие бабушки и дедушки. «Вот как меня осиротила война», — бывало, тяжело вздыхал дед Платон.

Вскоре с похорон вернулась Прасковья Дмитриевна.

— Крепкий был дед, как сухой корень, — рассказывала она. — Сам со всем управлялся. Только белье я ему стирала да молоко носила, он после смерти жены продал корову. А сено и в этом году косил в лесу. Отдавал нам сено, а мы ему — молоко. И умер на ходу: шел из сарая в хату и упал посреди двора. И такое у человека сердце было: потерял речь, только смотрел на всех и глазами моргал, а неделю еще дышал. Э-э, таких людей теперь нет, — тяжело вздохнула Прасковья Дмитриевна. — Химия всем укорачивает век, кто ее, проклятую, выдумал?

Во дворе затарахтел мотоцикл, Зина выбежала из хаты с радостным криком:

— Папка! Папка приехал!

У Арсения защемило сердце: точнехонько так его встречал Алеша. А ему тут с Зиной весело было бы! Возможно, он сейчас стоит, понурившись, перед Марчуком, который, считая себя гением, свысока, задрав голову, читает ему нотацию о том, как надо себя вести. И от мысли, что ненавистный Марчук, став мужем Виты, стал и отчимом его сына — при живом отце! — душу Арсения охватывал нестерпимый гнев. Из всех болей, причиненных ему Витой, эта, казалось, была самой жгучей.

В дом вошел улыбаясь брат Михаил, обнял Арсения.

— Ой боже! — всплеснула руками Прасковья Дмитриевна, глядя на зятя. — Ты посмотри, какой ты грязный! Пыль с тебя просто сыплется!

— Ничего! — засмеялся Михаил. — Не будет этой пыли, не будет и хлеба! Передал трактор напарнику, приехал на базу, бригадир мне говорит: встретил, мол, серый «Москвич». Должно быть, Арсений к тебе поехал.

— А мне вот дядя шоколадку дал, — похвалилась Зина, показывая отцу подарок, от которого осталась только красивая обертка.

— Надолго? — спросил Михаил.

— Отпуск на месяц, а там видно будет, — ответил Арсений, он сам не знал, долго ли усидит в селе.

— Никаких «видно»! — возразил Михаил. — Живи как дома! Мне лодку выдолбили из осины — как игрушка! И рыба ловится. Я сегодня утром побежал на Псел, двух лещей схватил, а карп сорвался! — Михаил вынул из кармана бутылку водки, поставил на стол. — Выпьем, закусим рыбкой. Бабуля, чего же вы стоите сложа руки? А ну собирайте на стол. Лида на свекле, придет вечером, — пояснил Михаил. — Теперь у нас на одну женщину приходится семь гектаров полки. Всем семейством ей помогаем, а все равно не успевает! Ну а где твоя дама? — Михаил любил это слово, он и жену называл «моя дама». — Почему не приехала? Все творит?

— Творит… — не желая вести разговор о Вите, уклончиво ответил Арсений.

— Ой, смотри, чтоб она чего не натворила! — засмеялся Михаил, сделав ударение на слове «натворила» и подчеркивая, что вкладывает в это слово иной смысл. — Тут один слушал по радио, — Михаил ткнул пальцем в потолок, — так говорил, что слышал ее голос оттуда…

«Она уже натворила», — подумал Арсений, а вслух сказал:

— Да, в Америке издали ее роман.

— И много долларов за него получила? — Михаила всегда интересовало: сколько писателям платят за книги.

— И чего ты к нему пристал? — вмешалась в разговор Прасковья Дмитриевна, заметив, что Арсений неохотно отвечает на вопросы.

— А вы чего лезете в чужой разговор? — рассердился Михаил.

— Вот видишь, Арсений, я ему всегда чужая, — всхлипнула Прасковья Дмитриевна, ставя на стол тарелку с холодцом.

— Родная! Родная! — пренебрежительно махнул рукой Михаил. — Давайте рюмки! Да и себе возьмите, а то скажете — не налил, как чужой! Ну что, брат, — подняв свою рюмку и довольно улыбаясь, проговорил он. — Спасибо, что приехал! — Михаил чокнулся с Арсением и, даже не глянув в сторону тещи, выпил, вкусно захрустел малосольным огурцом. — Жалко, конечно, что твоя дама не приехала, да, может, оно и лучше! Будешь свободней.

«Не знаешь ты, брат, что я совсем уже свободен», — с горечью подумал Арсений. Решил пока что не говорить Михаилу о своих семейных делах.

2

Михаилов дом стоял на крутом берегу реки Псел. Как говорили в селе — на юру. Спустился с кручи узенькой тропинкой, что вилась меж колючих зарослей терна и глода, — и вот уже вода. Но берег реки здесь был топкий, зарос камышом, осокой. Из-под горы журчали чистые, как слеза, ручейки: казалось, где-то там, под кручею, имелись большие колодцы, вода из них переливалась через край. Вязко было, и Арсению пришлось надеть резиновые сапоги. Но именно здесь и стояли лодки, привязанные к толстому осокорю.

— Там много гадюк, мальчишки боятся ходить, — пояснил Михаил, почему он ставит тут лодку. — В другом месте отбою нет: топчутся, как бесенята. Ну, как посудина?

— Чудесная! — похвалил Арсений.

— И знаешь, кто мне ее сделал? Баптистский поп! — засмеялся Михаил. — Пришел с вот таким топором, — Михаил развел руки, показал, какой у попа был топор. — Мах! Мах! Вот такие щепки полетели! — Михаил взмахнул сомкнутыми руками, показывая, какие были щепки. — Веришь или нет, а бог свидетель: за неполный день вытесал лодку. Где ты думаешь ловить?

— Попробую на Щусевой яме!

— Э, там дела не будет. Там сейчас много людей на пляже. Спускайся лучше под Лоташивку, станешь под лозой, что напротив криницы. Я вчера там ловил. Правда, рано. Ну да это у тебя разведка! Завтра подниму тебя на рассвете…

Был уже одиннадцатый час, когда Арсений, оттолкнув лодку веслом, оказался на реке, всеми мускулами своего тела чувствуя, в какой шаткой посудине он сидит.

Вспоминал, как он, будучи студентом, в половодье опрокинулся на такой лодке. И до сих пор не может понять, как удалось, преодолевая течение, доплыть до берега: был в ватнике, резиновых сапогах, а апрельская вода — холодная как лед. После того случая не решался плавать во время половодья в лодке.

Быстрое течение подхватило лодку и понесло как щепку. Арсений только управлял веслом. На броду замедлил ход, любуясь тополями на левом берегу, и едва успел пригнуться и перекинуть через голову толстый провод, протянутый от берега к берегу. Увидел небольшой паром. Это уже прогресс! Можно будет перебраться на луг. Когда-то немного ниже, возле маниловского въезда, был на Псле деревянный мост. Немцы, отступая, сожгли мост, и его уже не восстанавливали.

За бродом начинался пляж: чистая белая песчаная коса тянулась до самой горы Лоташивки. На пляже было полно шумливой детворы, что кишела в воде, носилась по берегу. Лежали, загорая, несколько мужчин и женщин — по всему видно, приехавших, как и он, из города. Арсений гнал лодку вдоль противоположного берега. Кое-кто на пляже приподнимался и, приложив ладонь ко лбу (солнце светило в глаза!), смотрел на него, но, наверное, не узнавал. Не видел и он знакомых. Да и не очень хотел встречаться с ними, пришлось бы отвечать на традиционное: «Как живешь?» Традиционного ответа — правдивого — у него не было, а говорить неправду не хотелось даже посторонним людям. В конце пляжа сидела молодая женщина в расстегнутом халатике и стирала в тазу белье, складывая его на пенек. Возле женщины вертелась девочка лет двух — тоже деловито выполаскивала белый платочек в воде. Женщина была темноволосая и чернобровая, как цыганка. Когда она наклонялась к круглому, полному мыльной пены тазу, ее толстая черная коса падала через плечо в мыльную пену. Женщина отбрасывала косу за спину так, будто отгоняла надоедливую муху. Она была занята своим делом и не смотрела на реку. Подняла голову лишь тогда, когда девочка, увидев Арсения, крикнула:

— Мама, лодка!

Женщина повела головой в ту сторону, куда ручкой показывала девочка, увидела Арсения и, приложив руки в белой пене к черному лифчику, прикрыла грудь. Стыдливо опустив голову, торопливо застегнула верхние пуговицы халата. «Это сельская», — подумал Арсений, чувствуя себя виноватым, что заставил женщину смутиться. И, боясь, что она его узнала (значит, подумает — загордился), громко поздоровался:

— Здравствуйте!

— Здравствуйте, Арсений! — ответила женщина на приветствие с радостной улыбкой, но все так же смущенно.

— Я вас не знаю, — придержав лодку, признался Арсений.

— Лидина сестра, Лина, — назвалась женщина.

Арсений ухватился левой рукой за лозу, что склонилась к воде, остановил лодку: это же двоюродная сестра Михайловой жены Лиды. Арсений последний раз видел ее, когда она еще ходила в школу. Закончив десять классов, она вышла замуж и уехала с мужем на Донбасс — как раз набирали комсомольцев на новые шахты. Да молодым не повезло: Лининого мужа придавило породой, он, вернувшись в село, поболел несколько месяцев и умер. Лина с дочкой снова оказалась у родителей. Все это Арсений знал из писем, которые присылала ему жена Михаила: она, обращаясь к нему с какой-либо просьбой, считала нужным сообщать ему все сельские новости. Вита, читая малограмотные письма, говорила: «Если бы этой женщине дать образование, она стала бы писательницей».

— А я думал, ты на Донбассе, — переходя на «ты», сказал Арсений.

— Нет, здесь живу, — с горечью в голосе произнесла Лина. — Заходи к нам, отец будет рад.

— До сих пор рыбалит? — Арсений знал Степана Дмитриевича как заядлого рыболова.

— И ночами сидит на своей запруде, — сдержанно усмехнулась Лина.

— Хорошо ловит?

— Всякое бывает.

— Скажи, что зайду, — пообещал Арсений и выпустил из руки лозу. Течение подхватило лодку, понесло вниз. Перекидывая весло из правой руки в левую, Арсений оглянулся. Лина все еще стирала, наклонившись над тазом, а ее девочка, стоя по колено в воде, смотрела ему вслед. «Вот еще одна судьба», — подумал Арсений, жалея Лину болезненной жалостью, которая была в душе к самому себе.

Стояла засуха, и воды в Псле было мало — кое-где и дети переходили реку, а потому рыба, как говорили сельчане, плохо ловилась. Вся, мол, «скатилась» в Днепровское море. Если уж подойдет, то, возможно, весной, когда Псел разольется. Первые три дня Арсений, пропадая на речке с утра до вечера — брал с собой хлеб и бутылку молока, — приносил только пескарей котам. А потом все же нашел подходящее место, начал ловить подустов. Несколько раз наживку хватало что-то крупное, даже крючок обрывало. Это, Михаил сказал, должно быть, карп. И начинал рассказывать, как это «что-то» рвало и у него удочки, как он, бывало, все-таки обманывал его, вытаскивал — и в лодку. Пошел как-то Арсений в сельмаг купить сигареты и встретил Степана Дмитриевича. Тот уже взял бутылку водки, буханку хлеба и рассчитался с продавщицей. Когда Арсений, купив сигареты — была только «Прима», — вышел из сельмага, Степан Дмитриевич, дождавшись его, спросил:

— Как рыбка?

— Так себе… — ответил Арсений, похвалиться перед таким рыболовом, как Степан Дмитриевич, было нечем.

— Плохо дело, — согласился Степан Дмитриевич. — Страшная жара, откуда же воде взяться. Под Лоташивкой уже и родники повысохли! Пас я на той неделе стадо — да какое там пас! — стоял со стадом, — так и напиться не мог. И что это с погодой случилось? То заливает, хоть кричи — спасите, то жжет, как вот сейчас. С апреля не было дождей. Продержится такая жара еще неделю — и все сгорит! Будем занимать хлеб на целине.

— А где ваша запруда? — спросил Арсений, переводя разговор на рыбную ловлю.

— На Архиповой яме. Там только и осталась еще глубина. А ты надолго?

— Да еще двадцать дней отпуска.

— Ну, тогда можно что-нибудь поймать. А ты знаешь наш новый метод? Спутник называется. Вот пойдем, покажу! Я таких карпов на того спутника поймал, что — поверишь?.. — леска руку резала… Как хватанет, как пойдет! как пойдет! — ну прямо тебе как тот жеребец, что гоняют на корде! Не балуйся, говорю ему, не балуйся, иди сюда! — с веселой улыбкой продолжал Степан Дмитриевич свой рассказ. — Так пойдем! Пойдем! Баба как раз борщу с уткой сварила! Тебе жена, должно быть, всякие супы варит из концентратов. Помню, когда я бывал у вас, она меня часто угощала. Приехал, говорю бабе: «Ел в Киеве молочный суп с картошкой и морковью!» А она так подозрительно смотрит на меня и спрашивает: «А сколько ты перед этим супом водки выпил?» Так и не поверила, что есть на свете молочный суп с картошкой и морковью…

Степана Дмитриевича хата стояла недалеко от сельмага, дошли быстро. Еще от ворот, закрывая калитку, Степан Дмитриевич крикнул:

— Старуха, встречай гостя!

Из небольшой летней кухоньки, вытирая фартуком руки, поспешно выскочила небольшая чернявая, как Лина, женщина. За ней выкатилась и Линина дочка, схватилась за бабушкину юбку, стеснительно поблескивая черными, как переспелые тернинки, глазками.

— А мне говорят: Арсений приехал, — пожимая своей влажной, заскорузлой, в мозолях рукой руку гостя, приветливо улыбнулась Линина мать. — Да и Лина тебя на лодке видела. Сказала, что приглашала. А я и говорю деду: неужто не зайдет?

— Вот видите, зашел, — весело улыбнулся и Арсений, довольный, что его приветливо встречают и те родственники, с какими уже бог знает когда и виделся. Вспомнил, что в кармане есть конфетки, отдал девочке.

— Мы так дружили с твоими родителями, — печально сказала Линина мать. — Такие добрые люди были, царство им небесное…

— О! О! — громыхнул Степан Дмитриевич. — Ты уже и того… в слезы! Наливай нам борща! Да подожди! Ну прямо бегает, не поймаешь! Возьми вот хлеб. И сала нарежь, луку. А я, Арсений, на старости лет веранду пристроил. Окна и двери мне еще твой покойный отец сделал! Ну и мастер был! Лежал этот набор в повети, лежал; баба бурчала, бурчала. А тут и Лина с больным мужем и ребенком вернулась, в хате стало тесно. Нанял я шабашников. Ну хлебнул я с ними горя! Водку пьют как волы, а работают как телята. Думал, и нас со старухой пропьют. А вот видишь, веранду все-таки сделали. И нам с тобой есть где посидеть, поговорить, заходи. Только пригни голову, а то лоб разобьешь. Входную дверь я поставил от старой повети, там дверь низковата. Ну, я уже новую заказал в мастерской. Вот видишь, как тут светло, уютно. Садись! Сейчас баба прибежит! А там и Лина со свеклы придет! Полют женщины, мучаются на такой жаре, а оно возьмет да и сгорит. Ну дождя, дождя надо — хоть криком кричи.

И верно: Линина мать не пришла, а прибежала. Семенила вслед за нею и девчушка, держась за бабушкину юбку, с интересом поглядывая из своего надежного укрытия на Арсения.

Степан Дмитриевич поднял рюмку.

— Ну, чтоб ты тут отдыхал и рыба ловилась!

— Спасибо, — поблагодарил Арсений.

Выпили, помолчали, закусывая салом и огурцами, потом Степан Дмитриевич, взглянув на жену, спросил (видимо, о том, что хотелось узнать Лининой матери, которая не отваживалась вступать в разговор):

— А где же твоя Вита?

— В Киеве, — ответил Арсений, заметив по тому, как они переглянулись, что им все известно.

— Вот видишь, старуха! — с осуждением вымолвил Степан Дмитриевич. — А ты говорила, что она в Америке!

— Люди говорили, что слышали, так и я… — смутилась Линина мать, пряча от Арсения глаза.

— Ох эти бабы! — насупился Степан Дмитриевич. — Ну как придумают что-то — так только за голову схватишься и скажешь: ай-ай-ай… А вон и Лина со свеклы пришла! Тома, беги встречай маму!

Девочка торопливо выскользнула с веранды, за нею, обрадовавшись, что есть повод уйти, вышла и Линина мать, испытывая неловкость перед Арсением. Мысленно ругала мужа: «И надо было ему спрашивать!» Арсений сидел спиной к окну и не видел Лину. Думал, что она сразу же зайдет на веранду, но они со Степаном Дмитриевичем проговорили и час, и два, а Лина не появлялась. Стало обидно: приглашала, а даже не зашла.

За окном веранды уже сгущались сумерки, и Арсений встал.

— Спасибо, Степан Дмитриевич, за все. Таких карпов, как вы ловите, я, конечно, не поймаю, а что-нибудь помельче, может, и удастся подцепить на крючок.

Арсений вышел во двор и встретил Лину.

— Ты уже уходишь? — удивилась и, как показалось Арсению, поскучнела она.

— Пора. Больше трех часов проговорили…

— А я ходила за околицу стадо встречать, — будто оправдывалась в том, что не смогла побыть с ним, Лина. — Тут пастбище выгорело, так далеко гоняют.

— Степан Дмитриевич дал мне два спутника, — показал Арсений рыбацкое снаряжение Лине. — Как выловлю карпа килограммов на десять, так и принесу!

— А отец правда таких ловил, — усмехнувшись, сказала Лина.

— Поскольку я тоже отец, то, может, и мне, как говорит Степан Дмитриевич, бог позолотит руку! Всего хорошего!

Лина проводила Арсения до калитки, и хотя он шел до самого сельмага не оглядываясь, чувствовал: она стоит за воротами и смотрит ему вслед. Возле сельмага оглянулся. В густых сумерках над воротами что-то белело: это был Линин платок. Сколько добрых красивых женщин на свете, с которыми так жестоко обошлась судьба. А чего Вите не хватало для полного счастья? Любил ее, жалел, берег. Радовался ее литературным успехам как своим. Нет, все ей было не так! Все хотелось чего-то другого! Арсений не раз ставил себя на место Виты и чувствовал, что не мог бы так резко порвать с нею, если бы даже разлюбил.

3

Прошел девятый день, как Арсений жил в селе. Вернее сказать — на реке, ибо приходил к брату только ночевать. В Киев и тянуло, и не хотелось возвращаться, ибо знал, что, кроме неприятностей, душевной боли, которая тут, возле реки, на берегу, где вырос, пригасла, — ничего другого там не найдет. Решил побыть у брата еще неделю, а потом поехать к тетке на Донбасс, повидаться с двоюродными сестрами. У матери было два брата и три сестры. Братья погибли на войне, две старшие сестры умерли, одна из них Михаилова мать, самая младшая сестра была еще жива. Арсений не видел ее с того времени, как она приезжала на похороны его матери.

Но пришлось план менять: под вечер, когда еще был на реке, надвинулись с запада тяжелые тучи, загрохотал далеко где-то гром. Арсений погнал лодку к причалу, поспешно примкнул ее и взобрался на крутую гору. Надо было заводить машину и бежать из села, так как, если дожди зачастят, отсюда не выедешь.

Простился с братом, его женой, тещей, с детьми и, как попало побросав вещи в багажник, выехал со двора. Уже за околицей увидел капли дождя на ветровом стекле. Если бы не хлынул проливной дождь, за пятнадцать минут, нужных ему, чтобы добраться до асфальта, не промочил толстый слой пыли, все бы уладилось. Но дождь, словно заметив, что он бежит, поливал все сильнее. И где-то за километр до асфальта начался такой ливень, что машину начало заносить. И вот наконец — спасительный асфальт. Облегченно вздохнув, остановил машину, ибо щитки не успевали смывать со стекла воду. В океане потоков, что падали на землю, сверкало и грохотало так, будто наверху кто-то ворочал каменные глыбы, и они, ударяясь одна о другую, высекали огромные искры.

Больше часа стоял Арсений и двинулся в путь только тогда, когда первый натиск ливневого водопада немного ослаб. «Вот радуются в селе», — вспоминая, как люди ждали дождя, думал Арсений. Пока он добирался до асфальта, пока стоял, ожидая, что ливень хоть сколько-нибудь утихнет, стемнело. Куда ехать в такой дождь ночью? Надо, видимо, переждать до утра, а потом уж, когда наступит рассвет, двинуться дальше. Вспомнил, что неподалеку стоянка, место отдыха, поехал туда. Пристроился в углу, включил приемник, чтобы послушать, что делается в мире. «Маяк» сообщал о погоде. По всей Украине — грозовые дожди. Ну, коли так, надо ехать домой, а не на Донбасс. В далекую дорогу при такой погоде лучше не трогаться. И машину вести трудно, и опасно. Послушал музыку. Больше откинул сиденье, прилег. Дождь шелестел, хлюпала вода, в небе гремело и сверкало, темнота поглотила весь окружающий мир, оставив ему только эту металлическую скорлупу, словно черепашку морскому моллюску. И такое гнетущее ощущение одиночества охватило Арсения, какого еще никогда, казалось, не знал. Снова включил приемник. Передавали последние новости. Американцы выводят оружие в космос, готовятся к звездным войнам. И мысль сразу же переключилась на Виту: она собирается ехать туда…

Неудобно было лежать, и Арсений всю ночь то засыпал, то просыпался. Гром очень близко громыхал с каким-то шипением — так шипят сырые дрова в печи, когда их бросают на раскаленные угли, — и лишь одна мысль вспыхивала в голове: «Никому, никому в этом темном, грохочущем мире я не нужен». Никто не тревожится: где он? Что с ним? И кто в этом виноват? Вита? Так она дала ему возможность устроить свою жизнь, как он хочет. На белом свете много красивых женщин. А вот он сердцем прикипел к Вите и не может оторваться… Она уже с другим, а он все еще не может поверить, что та жизнь, какой он жил, кончилась, исчезла, точно мираж. Не разумом, сердцем не может поверить, сердцем, которое хранит чувство к Вите, загоревшееся в нем с того дня, когда впервые поцеловал ее. Уговаривал себя: «Надо, надо с этим кончать», — а сердце не слушалось уговоров, упорно держалось своего.

Утром, когда посветлело, можно было трогаться в путь, хотя дождь еще продолжал сыпать. Арсений достал полотенце, вышел из машины, когда полотенце намокло, вытер им лицо, шею, прогоняя дремоту. Надолго — может быть, навсегда — запомнится ему эта грозовая ночь, когда впервые ощутил, что такое одиночество. И не то, внешнее, когда где-то остаешься один, а внутреннее, когда твое «я» словно бы теряет связь с окружающим миром.

До самого Киева Арсения сопровождал дождь. Щетки, смахивая воду со стекла, так долго мотались, что начало рябить в глазах. От напряжения болели шея и спина, немели руки. А надо добираться до дома. Выбралась ли из квартиры Вита? Он не встречался с нею после того, как она выскочила замуж за Марчука. И вот почему: когда ее не видел, злоба, что кипела в душе — да и обида, — будто заглушали любовь к ней, которая и до сих пор жила где-то в уголках его сердца. А как только встречался — чувство, оставив тайные уголки, заполняло всю его душу.

Поднимаясь на лифте, Арсений ощутил, как ускоренно забилось его сердце. А что, если она в квартире? Дрожащей рукой вставил ключ в замок, повернул, толкнул дверь. Глянул на ободранный пустой коридор и понял: Вита выехала. Конец. Прошел в ее комнату — голые стены. Даже гвозди, на каких висели картины и фотографии, вырваны. В спальне пусто. Сняты не только занавески и гардины с окон, а и карнизы. Что осталось в его комнате? Стол, диван, кучка книг — собственно, старые брошюры, которые он собирался сдать в макулатуру. Забрала и книги, нужные ему для работы. У гениального Марчука, должно быть, не было ни одного справочника, потому что он все знал. Арсений представил, как тот, спесиво задрав голову, победно ходил по квартире (а как же, пленил Виту!) — и все, как говорится, с мясом вырывал: на стенах от гвоздей остались большие дырки. Прихватил даже помойное ведро, что стояло на кухне. Возьмут и его, должно быть, с собой в Америку! Удивительно, Арсения не только не расстроил этот гангстерский грабеж квартиры, наоборот, в душе порадовался, что не ошибся: Марчук мелкий, жадный человек. А Вита в полной его власти. Ну что ж, придется ремонтировать квартиру, заново обживаться.

Арсений хотел сварить кофе, да оказалось, что, кроме старой кастрюли, посуды никакой нет. Это уже было смешно! Хорошо, что газовую колонку не сорвали, а то пришлось бы принимать холодный душ. О, и мыла нет. Надо все же съездить в магазин, купить необходимое…

4

Осталось еще две недели отпуска, но Арсений пошел в редакцию: не отдыхалось. Решил вернуться на работу, а потом, когда настроение станет лучше, использовать остаток. На работе, в редакционной суете, когда голова занята делом, время летит незаметно, меньше растравляют душу мысли, как дальше жить. Редактор обрадовался, увидев Арсения, он считал, что сотрудники могут, если они настоящие патриоты газеты, обходиться без отпуска. Хватит, мол, того, что ездят в командировки, дышат там свежим воздухом. Сам же он — непременно вместе с женой — каждый год ездил в Кисловодск, как говорили, «подремонтировать свой мотор».

— Ну чудесно! — радовался редактор, крепко пожимая Арсению руку. — Ну молодчина! Нам как раз нужно несколько публицистических статей на тему контрпропаганды! А еще лучше — памфлетов. Кстати, твою книгу памфлетов выдвинули на соискание премии Ярослава Галана! Я активно поддержал!

— Спасибо, — скептически усмехнулся Арсений, он не верил, что получит премию.

— Будешь благодарить, когда получишь! — заметив его усмешку, махнул рукой редактор. — Так ты был в родном селе?

— Да, у брата… — неохотно ответил Арсений, который личные дела не обсуждал с редактором, тот был вдвое старше него.

— Ну что там, не все выгорело? Спасут урожай эти дожди? — расспрашивал Иван Игнатьевич. Он был из тех руководителей, которые со знанием дела обо всем говорили и писали, хотя знание это черпали не из жизни, а из статей, из рассказов подчиненных. Выехать куда-либо в район, в колхоз, на завод у него не было времени. А главное — желания, ибо смотреть на свет божий он привык только через газетные полосы.

— Должны спасти, — неуверенно ответил Арсений.

— А как рыба ловится? — допытывался редактор. — Вот отдых! Смотришь на поплавок, и ни одной тебе мысли в голове! И засыпаешь, а перед глазами красный поплавок.

— Воды мало в Псле, — произнес Арсений. — Колодцы, родники пересохли.

— Вот беда маленьких речек. Гибнут они! Надо нам ударить в набат. Может, ты возьмешься за эту проблему?

— Можно попробовать. Но проблема эта сложнее, чем на первый взгляд кажется. Вот одна из таких: большие города выпивают маленькие речки. Что прикажете делать? Не давать городам воды?

Зазвонил телефон, редактор поговорил, положил трубку, сказал, не глядя на Арсения:

— Я тогда, помнишь, высказал недовольство, что ты ломаешь семью. А теперь вижу, ты мудро сделал, что вовремя порвал с Витой. Пока ты отдыхал, она тут с этим ненормальным Марчуком такие фокусы выкидывала, что ой-ой! — неодобрительно покачал он головой. Арсений промолчал, и редактор продолжил: — Ездили они в Москву, устроили там, на квартире такого же непризнанного гения, как Марчук, пресс-конференцию для иностранных журналистов. Говорят, они подали заявление на выезд за границу, а их — такие-сякие! — не отпускают! Обращались к самому президенту Америки, чтоб он помог им выехать, как они сказали, в «свободный мир». Ну, все радиоголоса буквально захлебываются — так, мол, у нас попирают права человека! Как это тебе нравится?

После того, как Арсений увидел, что Марчук сделал с его квартирой, он ничему уже не удивлялся. Такой «гений» способен на все.

— Простите, Иван Игнатьевич, но… Я не хотел бы обсуждать поведение моей бывшей жены, поскольку могу быть… Ну, сами понимаете… могу быть не объективным… — не говорил, а выдавливал из себя слова Арсений, ему действительно не хотелось говорить что-либо плохое о жене, с которой прожил пять лет, от которой имеет сына, которую, несмотря ни на что, продолжает любить.

— Понимаю, — закивал головой редактор. — Хотя, правду говоря, и не разделяю твоей деликатности. Речь идет об очень серьезном деле! Радиоголоса, которыми дирижирует ЦРУ, называют ее диссиденткой: она, мол, не побоялась встать на борьбу за права человека в нашей стране.

Наступило неприятное молчание. Арсений спросил:

— Я могу выйти на работу?

— Да. Скажи Люсе, пусть пишет приказ! — Редактор встал, показывая, что разговор окончен. — И на отзыв из отпуска, и на командировку. Поедешь в Донецк, разберешься там в одном деле. Люся принесет тебе письмо. Прислали рабочие. Интересный, думаю, соберешь там материал. — Он добродушно усмехнулся: — И не обижайся, что я задел твое неприятное…

Вернувшись в свою комнату, Арсений подумал: суд выдал ему документ, что Вита не является его женой. Она вышла замуж за другого. А порвались ли все нити, связывающие их? И как долго они будут рваться? И настанет ли такое время, когда они совсем порвутся?

5

После возвращения из отпуска прошло несколько недель. Арсений побывал в Донецке, действительно напал там — по следам письма — на интересный материал. Написал уже вторую статью. Прочитав ее, редактор беспокойно заерзал в кресле: надо было иметь смелость напечатать ее. Теперь он, знал Арсений, станет давать статью членам редколлегии, подстрижет и причешет ее так, что и родной отец не узнает. Спорить? Отстаивать? Пожалуйста! Но ответ будет один: «Я печатаю, я — отвечаю!» И это верно: отвечает за газету он, его и последнее слово… «Был бы ты на моем месте, — доказывал редактор, — мои статьи бы правил!» Трудно было с ним не согласиться, ибо, когда Арсений готовил к печати статью какого-нибудь автора, он редактировал ее как считал нужным.

Арсений очень скучал по сыну, но в Яворин не ехал, не зная — там ли сейчас Марчук и Вита. Встречаться с ними не хотелось. Обидно, что книги, нужные ему для работы, — а Вита никогда их не брала в руки! — нельзя было купить в магазине так легко, как он купил необходимую посуду. У него были книги, ставшие библиографической редкостью. Утешал себя тем, что, потеряв Виту, о книгах нечего печалиться. Со временем насобирает их больше, чем было. А те, что ушли от него с Витой, никогда не возвратятся.

«Пусть немного уляжется волнение в душе, — успокаивал себя Арсений. — Тогда начну ездить в Яворин, будут они там или не будут. Оттуда они Алешу не заберут, не Марчук же будет за ним ухаживать, а Вита, конечно, как мать. Ей хватит раз в неделю наведаться к сыну, осыпать его поцелуями, измазав губной помадой, поиграть. А постоянно пусть мама им занимается, она учительница, она умеет воспитывать детей. Старушке все равно делать нечего».

Домой Арсению, после ухода Виты, почти никто не звонил. Аппарата не забрали, телефон работал, и Арсений не на все звонки отвечал. Сегодня они раздавались не переставая, минуты по три. Кто это так упрямо добивается его? Не Вита ли? Отложил ручку, взял трубку.

— Слушаю!

— Алло! Арсений Андреевич? — послышался в трубке голос, который Арсений сразу узнал: звонил Марчук. — Алло!

— Да, это я! — сдерживая волнение, спокойно проговорил Арсений.

— Вас беспокоит Мирослав Марчук. Возможно, вам не очень приятно, но, знаете… Алло! Вы слышите меня? Нам, Арсений Андреевич, крайне необходимо встретиться и поговорить… — важно, растягивая слова, продолжал Марчук. — Это не только моя мысль, но и Витина. Мы приглашаем вас в воскресенье в Яворин…

— Хорошо, я приеду, — сразу согласился Арсений: в самом деле, тещин дом был лучшим местом, где можно было встретиться двум Витиным мужьям и поговорить.

— Когда вас ждать: в первой половине дня или во второй? — уточнял Марчук, боясь, должно быть, чтобы Арсений не застал их там врасплох.

— Во второй…

Марчук положил трубку. «Мы вас приглашаем!» — мысленно повторил Арсений. Вот и дожил до того, что бывшая жена с новым мужем приглашают в гости. Что им от него надо? Как будто забрали все, что могли. Алименты на Алешу бухгалтерия тоже переводит Вите. И как Арсений ни ломал голову, не смог догадаться, зачем пригласили его на этот разговор. Может, не ехать? Да нет. Надо привыкать к тому, что Алешу можно увидеть только рядом с ненавистным Марчуком. С наглецами надо и держаться наглее! Так говорил себе Арсений, зная, что этого не будет, чтобы проявить такое нахальство, как у Марчука, надо у кого-либо позаимствовать его. Не мешало бы…

Подъезжая к Яворину, Арсений все больше ощущал внутренний протест против этой встречи, согласие на которую, как теперь казалось, поспешил дать. Но не поворачивать же назад? Придется поморгать глазами, хотя из всех троих у него как раз самая чистая совесть. Да, видимо, именно потому, что совесть его была чиста, и мучил стыд.

Подъехав к воротам, Арсений, как и раньше, трижды просигналил. Вышел из машины, чтобы открыть ворота, и остановился: во дворе стояла машина Марчука. «Мое место и тут занято», — невесело отметил он и оставил машину на улице. Алеша не выбежал навстречу — наверное, бегает где-то с мальчишками. Арсений вошел во двор. На пороге дома стояла, сдержанно-холодно усмехаясь, Вита. Не подавая руки, сказала:

— А я думала, ты не приедешь…

— Где Алеша? — спросил Арсений, на миг встретившись с Витой взглядом.

— Мама поехала к знакомым, он увязался за нею. Да она вот-вот вернется.

Арсений, почувствовав фальшь в Витином голосе, пристально глянул в ее серые глаза — какие же они были холодные! — и убедился, что она его обманывает. Пожалел, что приехал. Из дома вышел по-домашнему одетый — в джинсах, в пижамной рубашке — Марчук, поздоровался едва заметным кивком. Вита переглянулась с ним — что-то было в этом взгляде настороженное, — сказала:

— Идемте в дом!

И первой перешагнула через порог. За нею пошел и Марчук. Арсений шел вслед за ними, и ноги не несли его в тот дом, где он много раз бывал, где совсем недавно чувствовал себя как дома. В столовой был накрыт стол: бутылка коньяка, бутерброды. Три рюмки. «На этот раз не забыла поставить рюмку для меня», — отметил Арсений. Когда все сели, Марчук заговорил:

— Мы пригласили вас для очень важной беседы. Дело это мы можем решить только втроем. Но давайте сначала выпьем…

— Я за рулем! — отказался Арсений, пытаясь угадать, что же такое они должны решить втроем.

— Мы интеллектуалы, — Марчук все-таки наполнил рюмки и продолжал говорить с обычным видом превосходства, который так раздражал Арсения, — а потому, надеюсь, и отнесемся к этому вопросу не как обыватели! — Выдержав значительную паузу, глотнул коньяка. — Я хочу усыновить Алешу!

Смотри, как просто, а он, Арсений, не мог додуматься, о чем пойдет речь. «Глупый все-таки я», — выругал он себя. И, видимо, потому, что начал потешаться над собой, ему стало смешно. Ну пусть Марчук слишком уж «гениален», чтоб понять что-то простое, житейское, но — Вита?! Взглянул на мать своего сына. Она сидела так же напряженно, как в суде, когда слушала решение. Марчук, сделав еще несколько глотков коньяка, продолжал:

— Вита согласна!

«Гениальный ты дурень!» — думал Арсений, поняв и по тону Марчука, и по тому, как властно поглядывала на него Вита, что он совсем не хочет того, о чем говорит. Он уже, значит, под каблуком у Виты и делает то, что она ему приказывает. Вспомнилось: Вита, мотивируя, почему она ушла от него, выставляла такую причину: ты очень властный, надоело, мол, быть под твоим каблуком! Ты меня угнетал своею волей, я чувствовала себя рабыней! Это парализовало мою творческую энергию.

— Да, я согласна, — холодно подтвердила Вита, поскольку Арсений, занятый своими мыслями, молчал.

— Ну, что вы скажете? — повернул чубатую голову к Арсению Марчук, глядя куда-то мимо него.

— А что бы вы сказали, если бы оказались на моем месте? — вопросом на вопрос ответил Арсений.

— Я… гм… дал бы согласие, так как гм… де-факто, отец не тот, кто платит алименты, а тот, гм… кто воспитывает…

— Теоретически это так, — усмехнулся Арсений. — А де-факто — совсем иначе. И мне, простите, смешно, что вы, интеллектуал, этого не понимаете.

— Но Алеша все равно не ваш! — обиженный насмешливым тоном, воскликнул Марчук, радуясь, однако, в душе, что Арсений не согласен на усыновление им Алеши.

— А чей же? — спросил он, чувствуя все большую раскованность от того, что не Вита и Марчук ему, как это было прежде, а он им диктует свою волю.

— Наш! — выпалил Марчук, величественно сложив на груди руки.

— Это точно: наш, то есть Витин и мой! А вот, кажется, и Алеша бежит! — услышав под окном мелкие шаги, произнес Арсений. Встал из-за стола — считал разговор оконченным и потому, что очень хотел встретить сына, по которому скучал. В комнату вихрем влетел Алеша, повис у отца на шее, закричал:

— Я знал, что ты приедешь! Я знал!

— Мама, я же тебя просила! — сердито глянула Вита на Елену Львовну.

— Здравствуйте, Елена Львовна! — весело проговорил Арсений, искренне благодарный ей, что она — явно наперекор Вите! — раньше вернулась домой, желая порадовать Алешу встречей с отцом.

— Здравствуй, — тихо отозвалась Елена Львовна.

— А что ты мне привез? — спросил Алеша, когда вспышка радости прошла.

— Не давай ты ему столько конфет! — властно крикнула Вита, забыв, должно быть, что Арсений уже не ее муж.

Так и стояли: Арсений держал на руках счастливого Алешу, Вита сжимала спинку стула, Марчук от нечего делать цедил коньяк, Елена Львовна, опустив голову, покрытую черным платком, концами его протирала свои большие очки. Арсений в душе торжествовал: за время их разлуки это было первое Витино поражение, его победа.

— Мирослав, поехали! — властно подала команду Вита, стукнула стулом и, злобно взглянув на мать, выбежала из дома.

Марчук неохотно поставил рюмку на стол, встал и, высоко подняв голову, покорно пошел за Витой. А прогревая мотор, он газанул так, что стекла в окнах зазвенели. «Рассердились молодые», — подумал Арсений. Машина с ревом вылетела со двора. Елена Львовна облегченно вздохнула, надела наконец очки, ласково взглянув на Арсения, спросила, как всегда, когда он приезжал:

— Может, чаю выпьешь?

— Выпью! — весело ответил Арсений, поняв, что завоевал еще одну победу: эта добрая женщина не приняла Марчука в свое материнское сердце.

6

Вот и опять они сидели втроем — Арсений, Елена Львовна, Алеша, — точнехонько так, как раньше. Деликатная Елена Львовна убрала приготовленное Витой и поставила свое: пирожки с капустой — Арсений любил их, — коржики, клубничное варенье из ягод собственного урожая. Варила варенье Елена Львовна так, что ягоды оставались целыми и вкусными, душистыми, будто только что с грядки. Алеша так соскучился по отцу, что не сходил с его колен, хотя сидеть было и не очень удобно. «Несчастная женщина, — с жалостью думал Арсений о Елене Львовне. — Знает ли она, что Вита собирается с Марчуком в Америку? А оттуда возврата нет, как с того света».

— Я знала, что ты не отдашь им Алешу, — сказала Елена Львовна, с благодарностью глядя на Арсения. — Этот не любит мальчика. Только играет с ним, как Алеша с Шариком. Ой боже, что Вита наделала… — заплакала Елена Львовна, сняла очки, принялась фартуком вытирать глаза.

— Бабуся, не плачь, — проникаясь настроением взрослых, попросил Алеша, моргая глазами, как делал всегда, сдерживая слезы. — Я не уеду от тебя…

— Ох, Алешенька, — тяжело вздохнула Елена Львовна. — Радость ты моя…

Невольно и Арсений вздохнул: жизнь повернулась так, что Алеша стал и для него, и для Елены Львовны не только радостью, но и печалью. И Алешино счастье, что он еще не понимал, какая трагедия произошла в его судьбе. Уютнее устроившись на коленях у отца, с удовольствием ел варенье, облизывая языком ложку, чтоб не испачкать скатерть, а бабуся, сидя напротив, ласково смотрела на него… Все так, как и было! А что бабуся только что плакала, то это с нею часто случается, даже если он и набедокурит, она не ругает его, а плачет. И слезы ее сильнее действуют на Алешу, нежели мамины сердитые нотации. Кто такой этот дядя Мирослав, Алеша не мог понять. И не понял, когда соседский мальчик Ванька, с которым Алеша постоянно играл, спросил:

— У тебя теперь два отца?

— Нет, один! — возразил Алеша, даже не удивившись, почему Ванька сказал такую глупость.

— А моя мама говорит, что у тебя теперь два отца, — пожал плечами Ванька, не зная, кому верить, — матери или Алеше.

— Один! — твердо повторил Алеша. — И он, бабуся сказала, завтра приедет! Вот увидишь!

А вернувшись от соседей, Алеша спросил бабушку:

— У меня один отец?

— Один, — ответила бабушка, и губы ее задрожали.

— А чего же Ванька говорит, что два? — допытывался Алеша, заглядывая бабушке в глаза.

— Он ничего не знает, а потому и говорит глупости! — Елена Львовна сняла очки и принялась протирать их фартуком, чтобы, говоря неправду, не смотреть в правдивые глаза внука. — И ты не слушай его. Отец у тебя один, и он завтра приедет…

— А скоро это завтра?

— Скоро, моя радость, скоро, — привлекла Алешу к себе Елена Львовна, гладя дрожащей рукой вихрастую, давно не стриженную головку…

Арсений пил ароматный чай с вкусным вареньем, ел пирожки с капустой. Алеша все еще сидел у него на коленях, Елена Львовна, как всегда, готова была каждую минуту вскочить и подать на стол то, что он попросит. Все так же, как было. Но только внешне. Ощущение было не то, что раньше, так как мысленно он видел: за этим же столом сидит, победно задрав голову, Марчук и, смакуя, маленькими глотками цедит из рюмки коньяк. Из этой вот рюмки, — пузатенькой, с золотым ободком по краю, — была у Елены Львовны одна такая. Когда Арсений впервые приехал в этот дом, рюмок было шесть, но за пять лет жизни с Витой пять разбилось. Елена Львовна купила новые. Но эту, старую, дорогую, ставила только Арсению, когда он садился за стол. И Арсений думал, что только он будет пить из этой рюмки, пока она не разобьется, а вот служит и другому. Не мог не чувствовать и перемены в душе Елены Львовны. Продолжая относиться к Арсению по-прежнему, она, однако, чувствовала себя словно бы виноватой перед ним. Раньше, слушая Арсения, смотрела ему в глаза, а теперь прятала взгляд.

— Может, ты подстриг бы Алешу? — несмело предложила Елена Львовна. — На вокзале сегодня работает парикмахерская…

Да, мальчика надо было подстричь, а то зарос, пока Арсения тут не было. Марчук, видите ли, горит желанием усыновить его, а не замечает, что мальчик похож на туземца Микронезии. Да как он заметит, если и сам ходит заросшим. Арсений взял ножницы, подстриг сыну ногти. Под ними чернела грязь: малыш копался в земле. Елена Львовна плохо видит и боялась поранить ножницами пальчики внука. Вита никогда не замечала Алешиных рук. Придет, обнимет, прижмет к своей щеке и толкнет в спину: беги, гуляй!

Поехали на вокзал. В парикмахерской была очередь, пришлось подождать. Неусидчивый Алеша, желая все посмотреть на вокзале, то исчезал, то прибегал назад, шептал на ухо:

— А знаешь, папа, я видел…

И, переполненный впечатлениями, взахлеб рассказывал, что он видел. Наконец подошла их очередь, парикмахерша, накрашенная так, что, должно быть, и сама не знала, какое у нее лицо и какие волосы, поставила на кресло стульчик, усадила на него Алешу, окутала белой простыней. Взглянув на Арсения, спросила:

— Побольше снять?

— Снимайте! — разрешил Арсений: зачем мальчику длинные волосы.

— А маме понравится короткая стрижка? — обратилась уже к Алеше парикмахерша.

Мальчик ничего не ответил, Арсений молчал, ему казалось, что эта женщина его знает — Яворин большое село! — знает, что произошло между ним и Витой. А потому ее слова для Арсения звучали так: «А спросил твой отец у матери, как тебя стричь?» Обидно, но то, что Арсений постриг Алешу, и правда вызовет у Виты гнев. Как, мол, посмел без ее разрешения? Попадет и Елене Львовне за то, что разрешила. На кого он будет похож — с маленьким чубчиком спереди, оттопыренными ушами? Марчук, конечно, поддержит ее возмущение. Скажет, что теперь он сам станет возить его в парикмахерскую, — Марчук из тех, кто не задумываясь может наобещать что угодно и сразу же свои обещания забывает. «И никто на таких не обижается: что с него возьмешь, если человек, как говорится, «не обязан».

Вернувшись из парикмахерской, Арсений взял полотенце, мыло, пошел с Алешей купаться. Вода в пруду была зеленая, теплая, и они долго бултыхались, бегали наперегонки по берегу. Под ногами путался и Шарик, которого Алеша несколько раз заносил в воду и выпускал, наблюдая, как он, комично перебирая передними лапками, плыл к берегу. А выскочив на песок, стряхивал с черной шубки воду, сердито лаял на Алешу, будто говорил: «Зачем намочил? Зачем?» Алеша заливался веселым смехом, снова бежал за Шариком, а тот, вместо того чтоб убежать в бурьян, с радостным повизгиванием пританцовывал на берегу, ожидая его.

Арсений, зная, что Вита и Марчук сегодня уже не приедут, не торопился в Киев, наслаждаясь Алешиным смехом, теплым, солнечным днем, теплой водой и тем внутренним покоем — пусть относительным! — который впервые ощущал за последние месяцы. «Хорошо, что я нашел ироничный тон, — думал он, вспоминая разговор с Марчуком и Витой. — Моя ирония щитом прикрывала душу». А душа Арсения до сих пор была сплошной раной.

Пришла к пруду Елена Львовна сказать, что обед уже готов, она не могла их дождаться. Алеша, увидев ее, закричал:

— Смотри, бабуся! Смотри!

И — поплыл, загребая руками так, как Шарик лапами. Не удержался, нырнул. А вынырнув, кричал, протирая руками глаза и выплевывая воду:

— Видела? Видела? Это меня папка плавать научил! Я тебе еще вот что покажу! Смотри!

— Молодец! — похвалила, ласково улыбаясь, Елена Львовна. — Но вылезай из воды, а то уже посинел.

— Совсем не замерз! — лязгая зубами, кричал Алеша. — Посмотри, как я умею нырять!

— Ныряй — и идите обедать, — сказала Елена Львовна, обращаясь к Арсению, который стоял в воде рядом с Алешей. — Я картошку сварила, сала нажарила.

— Посмотри еще, как я с папкиных плеч спрыгну! — не унимался Алеша, ему не терпелось показать все, чему научил его отец. Одного Елена Львовна купаться на пруд не пускала, боясь, что утонет.

— Вот! Смотри! — закричал ей Алеша, став на широкие отцовские плечи и держась руками за его поднятые руки. — Го-оп!

Алеша прыгнул в воду, сразу же вынырнул и очутился в отцовых руках. Арсений высоко поднял его над головой, а он, махая руками и ногами, счастливо вопил:

— Бросай! Бросай!

Но Арсений понес его к берегу: в самом деле, маленькое тельце дрожало от холода. На берегу мальчику стало еще холоднее: он, хотя отец окутал его большим полотенцем, дрожал, как Шарик, который сидел, стряхивая с себя воду, рядом. Над прудом с голодным скулением летали птенцы чаек. И когда их мать — или отец? — ловила, стрелою упав на воду, рыбку, они наперебой кидались, стараясь выхватить из клюва добычу. В камыше, на лодках, стояли рыбаки, помахивая удочками. «Пообедаю и пойду карасей ловить», — решил Арсений. После возвращения из села он ни разу не рыбачил.

7

Марчук и Вита, поставив себе целью выехать в Америку — не это ли главное, что связывало их? — не брезговали любыми способами, чтобы добиться своего. По-прежнему радиостанции вопили: в Советском Союзе не соблюдают прав человека, не разрешают выехать куда он пожелает. И вдруг у всех у них будто язык отнялся: разрешение на выезд Марчук и Вита получили. Но возникла иная проблема: чтобы взять Алешу с собой, Вита должна была получить согласие Арсения. Для нее это было полной неожиданностью — она думала, что, имея решение суда, может распоряжаться судьбой сына как хочет. Так оно, конечно, и было бы, если б она не уезжала в Америку. Мудрый наш закон предусмотрел, что, кроме отца и матери, у ребенка есть еще и Родина, которая тоже имеет на него права.

Когда Арсений узнал, что Вита не может взять с собой Алешу, не получив на то его письменного согласия, он понял, почему Марчук завел речь об усыновлении мальчика. Еще раз убедился: делал это Марчук под Витиным нажимом, для него Алеша лишняя морока, будет мешать творить! Мальчик ему совсем не нужен. Шел на поводу у талантливой Виты «гениальный» Марчук потому, что не он играл в этом концерте первую скрипку, а она. Ничем своей «гениальности» он еще не доказал. Пока что паразитировал на чужих произведениях, стараясь, как он заявлял, прочитать их по-своему, по-современному!

А Вита уже издала роман «Рубикон», на выходе была новая книга рассказов. В нью-йоркском банке на ее счету лежали тысячи долларов. Это прежде всего и обусловило то, что крайне необузданный Марчук, которого ни одна артистка, с которой он открыто жил, не смогла затащить в загс, покорно поплелся за Витой. Тем более что вела она туда, куда он и сам мечтал попасть, да не знал, как это сделать.

Ни разу Вита, порвав с Арсением, не позвонила ему ни на квартиру, ни на работу, будто и номера телефонов забыла. Да, собственно, о чем им было говорить? И вдруг Арсений услышал в трубке ее энергичный голос:

— Арсений? Это я!

И зазвенел в душе Витин голос той же музыкой, какой он звучал там все пять лет. Арсений и сам не понимал, почему без глубокого волнения никогда не мог слышать Витин голос. Чувствовал даже, что от его звучания начинает ускоренно биться сердце. Удивительно, но и сейчас — после всего, что случилось, — Витин голос произвел на него такое же впечатление. Не умерли, значит, в душе давние струны. И, чтобы не выдать своего — как теперь казалось, позорного — волнения, Арсений положил трубку, не произнеся ни одного слова. Через минуту снова раздался звонок. Арсений догадался, что снова звонит Вита, и вышел из комнаты. Телефон долго, настойчиво звенел, но Арсений не возвращался назад, стоял в коридоре, курил, думал: «Что ей понадобилось? Без особенной надобности она бы не позвонила». Вспомнилось, как он хотел поговорить с ней по телефону перед судом, но она, услышав его голос, бросила трубку; как исчезла из дома, и он обзвонил всех знакомых, надеясь найти ее. Позже она хвалилась, что слышала его звонки, но трубки не брала. Говорила, усмехаясь: он железный, с ним ничего не случится.

Выкурив сигарету и успокоившись, Арсений вернулся в комнату, взялся за работу, которую просто ненавидел: подготовку к печати чужой статьи. Газета иногда давала авторские статьи, в которых, собственно, не было ни одного слова того, чье имя стояло под статьей. Арсений не знал — радовались авторы или стыдились тех «своих» творений, а он после подготовки статьи какой-нибудь прославленной ткачихи чувствовал полынную горечь на совести. Телефон снова зазвонил. «Узнаю Виту, — подумал Арсений. — Если ей что-либо надо, она не остановится. Будет звонить, пока аппарат не сломается. А может, это все же не она?»

— Алло! Редакция.

— Саня, это я! — зазвучал в трубке давно не слышанной лаской Витин голос. — Мне надо с тобой поговорить! Очень тебя прошу…

«Ой, какая несчастная! — отметил Арсений, правду говоря, не без злорадства, ибо впервые после суда услышал это домашнее «Саня» и просительные нотки в голосе. — Что же случилось? Неужели между нею и Марчуком черная кошка пробежала?» Арсений вспомнил, как легко ему было говорить с Витой и Марчуком в Яворине благодаря тому, что принял равнодушно-иронический тон, потому и сейчас заговорил так же:

— Что еще требуется тебе забрать в квартире?

— Я тебе верну и то, что взяла! — выпалила Вита, не сдержав раздражения, которое скрывала за этим притворно-ласковым тоном.

— Спасибо, я уже купил мебель! — взяв грех на душу, солгал Арсений, желая отплатить ей тем же, чем она платила ему: неправдой.

— Может, и женился? — въедливо поинтересовалась Вита.

«А почему я должен эти намеки слушать?» — разозлился Арсений, так как Вита задела самое больное место, и положил трубку. Телефон снова настойчиво зазвонил. Прибежала секретарь Люся, удивленно спросила:

— Почему трубку не берешь?

— Видишь, работаю! — показал Арсений пальцем на статью, лежавшую на столе, черную от правки.

— Вита мне позвонила, просит, чтобы ты взял трубку…

— Тебе звонила или редактору? — так же иронически спросил Арсений, как разговаривал только что с Витой.

— Мне… Ну, я, понимаешь… должна отвечать всем, кто звонит, — заметив, что Арсению неприятен Витин звонок к ней, оправдывалась Люся.

— Если позвонит еще раз, — предупредил Арсений, — передай ей, пусть к редактору обращается! Без разрешения редактора, скажи ей, я на работе не занимаюсь личными делами. Поняла?

— Ай! — махнула рукой Люся, надув губы. — Скажу лучше, что тебя уже нет в редакции!

— Самое мудрое решение! — засмеялся Арсений. — Я и в самом деле беру эту опостылевшую мне статью и исчезаю, а то и завтра ее не сдам. Редактору скажешь, если будет искать, что я ушел в библиотеку.

Вместо того чтобы уйти из комнаты, Люся прикрыла дверь и, приглушив голос до шепота, спросила:

— Слушай, Арсений, а правду говорят, что твоя Вита уезжает в Америку?

— Она уже там!

— Как?! — вытаращила глаза Люся. — Разве она сейчас из Америки звонила?

— А ты думала откуда? — сдерживая смех — таким комичным выглядело Люсино удивление — произнес Арсений. — Из Нью-Йорка! Из-за того я и не захотел с нею говорить! Тем более что у них там ночь, а у нас день. Спать надо, а не по телефону болтать. Все, Люся! Я исчезаю, а ты будь, как всегда, на страже моих интересов.

8

Арсений сказал Люсе правду: он отправился не домой, а в библиотеку, ему надо было проверить некоторые цифры в статье, а у него не было справочника. Домой вернулся поздно, выдернул телефонную вилку из розетки, лег спать. Долго ворочался с боку на бок, вспоминая короткий разговор с Витой. Что ей еще надо от него? И какая задиристая: сама набивается на разговор, а вместо того, чтобы смолчать, пылает гневом, ссорится. «Нет, дорогая! Так ты могла вести себя, когда не хотела меня слушать, — думал Арсений. — А если тебе что-то надо, то будь посдержанней. Я сдержанным был! Так прежде чем поговорить, поищешь меня, как я искал тебя!»

Проснулся рано, выпил кофе, сел перепечатывать отредактированную (собственно, заново переписанную) статью, чтобы отнести в редакцию, сдать в секретариат и уехать в командировку. Приказ редактор подписал, надо только получить документы и деньги. Командировка была в Жашков, по письму учительницы истории городской школы. Факты, которые приводились в письме, просились в фельетон, и он думал, изучив суть конфликта учительницы и директора школы, написать статью о проблеме воспитания не только учеников, но и самих учителей. И прежде всего, воспитания коллективом, воспитания в том микроклимате, какой создается в школе директором, как руководителем всего учебного процесса.

В Жашков Арсений решил выехать на своей машине, чтобы сэкономить время. Взял со стоянки машину и в девять часов уже был в редакции, сдал в секретариат статью. В кассе денег не было: в банк должны были идти только в двенадцать часов. Арсений взял у Люси командировочное удостоверение и отправился в свою комнату за портфелем. Уедет без командировочных денег, а вернувшись, получит в бухгалтерии положенное. Открыл дверь своей комнаты и удивленно замер: возле его стола сидела Вита. Увидев Арсения, она вскочила, притворно приветливо улыбнулась накрашенными губами, интимно-тихо проговорила:

— Здравствуй, Саня!

— Здравствуй! — ответил Арсений, которого неприятно поразили и ее притворная улыбка и тон.

— Ты не захотел говорить со мной по телефону, и вот я пришла, — продолжала Вита тем же интимным тихим голосом и так улыбалась, словно осчастливила его своим приходом. — Пришла потому, что нам надо поговорить.

— А у меня дел к тебе нет, — поймал ее на слове Арсений, решив сразу принять в разговоре все тот же иронический тон.

— Так у меня есть! — значительно громче сказала Вита, уловив иронию в его голосе.

— Какие же это проблемы возникли у тебя, что ты меня вспомнила? — спросил Арсений, чувствуя, что иронический тон успокаивает внутреннее волнение, всколыхнувшее душу, когда он увидал Виту.

— Прошу тебя со всей серьезностью отнестись к тому, что я скажу! — нахмурила брови Вита, и в ее голосе зазвенели слезливые нотки.

— Вита! Ты цитируешь меня! — усмехнулся Арсений, зная, чего стоят эти притворные слезы. — Я тоже просил тебя относиться со всей серьезностью! Ты обещала и делала по-своему…

— Я не знала, что ты такой мстительный! — уже не притворно, а по-настоящему обиделась она.

— Вита! Если ты пришла только это сказать мне, то прости, я тороплюсь в командировку! — холодно сказал Арсений и взял со стола свой портфель.

— Подожди! Подожди! — испуганно преградила ему дорогу Вита. — Мне правда надо серьезно поговорить с тобой!

— Так говори, а не кичись своим нахальством! — строго проговорил Арсений. — Я не хуже тебя, как ты знаешь, умею насмехаться! Если никогда до сих пор не высмеивал тебя, то только потому, что щадил твое чувствительное самолюбие. Говори, что тебе от меня надо?

— Ты, наверное, знаешь, что я уже имею разрешение на выезд… — начала Вита, не садясь, так как Арсений продолжал стоять, показывая этим, что у него мало времени. Арсений не ответил, и она продолжала, явно преодолевая внутреннее сопротивление: — Я была у юриста и узнала, что… — Вита помолчала, скрывая волнение, прежде чем сказать главное: — Нужно твое согласие…

— Я не возражаю — можешь ехать куда угодно! — сказал Арсений не задумываясь.

— Не обо мне идет речь, об Алеше…

— Алешу я не дам! — так же без всяких раздумий проговорил Арсений. — И не проси!

— Но он же мой сын! Я его родила! — вспыхнула Вита. — Я одна имею на него право!

— А у тебя этого права никто не отнимает! — спокойно заметил Арсений. — Суд это подтвердил! И как мне ни было больно, я вынужден был смириться.

— Так почему же ты не отдаешь его мне, если и суд признал мое право на него? Где логика? Или ты хочешь просто отомстить? — Вита заметно нервничала.

— Я не отдаю Алешу тебе потому, что не хочу отпускать его в чуждый мне мир! Я не хочу, чтобы он бродяжничал на чужбине, нищенствовал там!

— Ты уверен, что я буду там нищенствовать? — вспыхнула от обиды Вита.

— Вита, успокойся, — вернулся к ироническому тону Арсений. — Я абсолютно уверен, что ты будешь иметь миллионы. Но я вовсе не уверен, что из твоих миллионов что-либо перепадет моему сыну. И знаешь почему? Потому что Алеша рос не на твоих руках, а на руках твоей матери! Он ни тебе, ни Марчуку не нужен там, в Америке, ни на копейку!

— А на сколько копеек он нужен тебе? — раздраженно спросила Вита. — Ты же не больше уделял ему внимания, чем я!

— Если я и плохой отец, то это еще не означает, что я должен с плохой матерью отправлять своего сына за океан, — усмехнулся Арсений. — Согласись, что логики нет.

— «Нет логики»! «Нет логики»! — закричала Вита. — Сын не твой!

В душе Арсения будто что-то оборвалось. В ушах зазвенело так, как звенит, когда за спиной прогремел выстрел. Вита, остро прищурив серые глаза, дерзко-мстительно смотрела на Арсения. И, должно быть, еще что-то говорила, он видел, как шевелятся ее красные губы, но из-за оглушительного звона в ушах ничего не слышал. А может, она только губами шевелила, стараясь скрыть, как они дрожали, предательски выдавая то, что делалось у нее на душе, что ей хотелось скрыть. Долгая минута понадобилась Арсению, чтоб прийти в себя и спросить хоть и спокойным, но будто чужим голосом:

— Может, ты скажешь, кто его отец?

— Это не имеет значения! — передернула плечами Вита.

— Чудесно! — Арсений уже овладел своим голосом. — И для меня сейчас не имеет значения не только то, кто его отец, а и то, кто его мать! Буду считать, что я его взял из детдома и воспитываю! И пока он не встанет на ноги, не выйдет на свою дорогу в жизни, буду делать все, что должен делать родной отец для родного сына.

— Боже, какой ты каменный! — с отчаянием воскликнула Вита.

— Спасибо на добром слове и прости: мне пора ехать, — снова вернулся к ироническому тону Арсений. — До встречи в Нью-Йорке!

И не ожидая, пока Вита уйдет, взял портфель и вышел из комнаты, не закрыв двери. «Сын не твой!» — горело в душе, сжигая все другие мысли. Боже, что она за человек? Неужели, прожив с нею пять лет, он совсем не знал ее? Если Вита сказала правду, что сын не его, то как она могла столько лет умело скрывать это? А если сказала неправду, то где граница того кощунства (да что там — преступления!), к какому бы она не могла прибегнуть, чтобы добиться своего? Явно думала: он, узнав, что Алеша не его, согласится — зачем ему чужой ребенок! — она заберет сына с собой. Ах, влила-таки отраву в душу! Мысленно увидел Алешу. Ничего отцовского в нем нет, вылитый — мать: такие же большие серые глаза, круглый лобик и улыбка, как у Виты, с лукаво поднятыми уголками губ.

9

После того как Вита забрала все из квартиры, Арсений никого домой не приглашал. Встречался с друзьями только в редакции. И сделал открытие: вся эта суета — постоянно кто-то сидел у них дома, пил кофе, спорил! — исчезла вместе с Витой. Телефон, который раньше не умолкал, молчал. Квартира была пустой, и Арсения теперь не оставляло ощущение пустоты, в которой он оказался. И такой вакуум, что даже слышал, как отдавалось эхо его шагов, когда он ходил по комнатам. Думал: «Как все же много порвалось нитей, которые связывали меня с миром». И почему-то возникло сравнение: росла на лугу трава, ее скосили. Надо теперь лишь пережить зиму, дождаться весны, лета, чтобы она, эта буйная зелень, снова поднялась и покатила за горизонт упругие зеленые волны.

Когда Вита уезжает, Арсений не знал, но по тому, как она спешила сделать все, чтобы забрать с собой Алешу, — догадывался, что вот-вот двинется в далекую дорогу. Отчаянная! Бросить все: Родину, мать, сына, друзей, знакомых и лететь за океан, в совсем другой мир — надо быть либо очень смелой, уверенной в своих силах, либо сумасшедшей. Что-то похожее на бабочку, очумело летящую на огонь, не знающую, что он обожжет ей крылья. Трудно заглянуть в чужую душу, не всегда удается разглядеть, что делается и в своей, а интересно было бы знать, какие чувства мучают или радуют Виту. Самое болезненное для нее, видимо, то, что она не может взять Алешу. И не потому, что он так уж ей нужен — обходилась без него месяцами, — а потому, что не по ее вышло, что потерпела поражение в той борьбе, в которой добивалась только полного успеха. К поражениям она вообще не привыкла: судьба пока что нежно баюкала ее в своих объятиях. Правда, бог и талантом ее не обидел, и энергией. Одно только забыл вложить ей в голову: умения с холодной логикой анализировать свои пылкие чувства, чтобы они не брали верх над разумом.

Зазвонил телефон. Эхо от его звонка покатилось по пустой комнате — аппарат стоял тут же на стареньком табурете, который Арсений принес с балкона. Взглянул на часы: без десяти минут восемь. Уже два часа, как закончилась работа, мог позвонить разве что дежурный по номеру, но ведь его статьи в полосах не было. Может, в последний момент, как это бывает, вылетело что-то из номера и редактор поставил его материал. О том, что ему могут звонить не из редакции, даже в голову не пришло, такого давно не было. Поднял трубку:

— Алло! Слушаю!

— Арсений, это я! — прерывистым — казалось, полным ненависти и слез — голосом, отозвалась Вита. — Ты слушаешь меня?

— Слушаю, — подтвердил Арсений, чувствуя, что и его голос предательски задрожал.

— Я неправду тебе сказала! Сын — твой! — сдерживая рыдания, душившие ее, сказала Вита. — Ты слышишь меня?

— Слышу, — ответил Арсений, глотая клубок, подкативший к горлу, и от радости — Алеша его! — и от гнева на то, что Вита, стараясь добиться своего, не остановилась и перед такой подлостью.

— Если я в чем-то раскаиваюсь, то только в этом.

Вита рыдала, но трубку не клала — должно быть, ждала, что скажет Арсений. А что он мог сказать? Благодарить? Утешать? Пожелать счастливого пути? И он, не ожидая, пока это сделает Вита, сам положил трубку и выдернул из розетки вилку. Не хочет он больше говорить с нею! Главное подтвердилось: его уверенность, что она солгала! Это так. Но… Но правда, чувствовал, не вытеснила из души ту ложь так, словно ее, лжи, там и не было. Что-то от нее в тайниках души осталось. И осталось потому, что он уже не верил ни одному Витиному слову, ибо она запуталась во лжи, как муха в паутине… Был десятый час вечера, когда в коридоре звякнул, отдавшись эхом по пустой квартире, звонок. Этот звонок прокатился холодными каплями по спине: неужели Вита, не дозвонившись, приехала? Этой встречи ему только и не хватало! Не открывать? Да что он — боится ее? Пусть заходит! Арсений открыл входную дверь. На площадке стояли Елена Львовна и Алеша. Заплаканные, какие-то осиротевшие, несчастные. Алеша не кинулся к отцу, как это всегда делал, увидев после разлуки, а только, моргая мокрыми глазами, испуганно смотрел на него. Елена Львовна, придерживая на носу очки левой рукой, указательным пальцем правой руки вытирала слезы, которые совсем ослепили ее. Арсений без слов понял: они провожали Виту и с вокзала приехали сюда. Защемило в глазах и у Арсения, он подхватил Алешу на руки, понес в свою комнату. Елена Львовна, точно спутанная, виновато опустив голову, пошла за ними. Арсений сел на диван, посадив подле себя Алешу, обнял его, привлек к себе. Скорбно помолчали, затем Арсений сказал, будто вслух подумал:

— Надо как-то жить…

Елена Львовна, еще ниже опустив голову, заплакала. Алеша вскочил с дивана, подбежал к ней, взмолился, проникаясь ее страданиями:

— Бабуся, не плачь!.. Не плачь!..

— Не буду, — промолвила Елена Львовна, сняв очки и вытирая глаза совсем уже мокрым носовым платочком. — Не буду…

Прижала Алешу к себе и держалась за него, как утопающий, хватающийся за соломинку. Арсений искренне пожалел несчастную женщину, но чем он мог ее утешить? Тем, что Алеша пока что будет жить в Яворине? Это утешение, но и печаль: мальчик постоянно будет напоминать ей, что Вита бросила его и ее. Пройдет еще три года, и Алешу надо будет отдавать в школу… Долго сидели и молчали, словно вернулись с похорон. Наконец Арсений поднялся, сказал:

— Не будем ее хоронить, она не умерла! Так чего ж плакать? Тем более вам, Елена Львовна! Она ведь улетела за океан на крыльях славы! Идемте на кухню и будем начинать нашу новую жизнь! А тебе, Алеша, я вот что купил! — улыбнулся Арсений, хотя на душе было совсем невесело. Вынул из ящика стола пистолет. — На! Будешь на пруду уток стрелять.

Алеша взял пистолет, нажал на спусковой крючок, хлопнул выстрел, выбросил клубочек сизого дыма. Весело засмеявшись, малыш подбежал к Елене Львовне и, приблизив пистолет к самым ее очкам, спросил:

— Видела? Слышала, как стреляет?

Алешин выстрел из игрушечного пистолета, его быстрый переход к радости разрядил сковавшее всех напряжение. Арсений взял сына за руку и повел в кухню. «Чувства мои не изменились», — с радостью отметил Арсений, боявшийся, что Витины слова приглушат светлое чувство щемящей радости от Алешиного присутствия. Нежно сжал в руке маленькую ручку сына, чувствуя, как тепло из тоненьких пальчиков струится в его душу, наполняя ее животворной силой.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

И разрыв с Витой, и суд, оформивший расторжение брака, — ничто не произвело, казалось Арсению, на него такого удручающего, близкого к отчаянию впечатления, как ее отъезд. Тогда она все-таки была здесь, хотя и стала женой Марчука. Он мог и увидеть ее, и поговорить — пусть этот разговор был для него мукой! — а теперь все: она словно умерла. Сам удивлялся: неужели в его душе, вопреки разуму, еще — где-то далеко-далеко — тлеет надежда, как последний уголек в давно погасшем костре, что Вита вернется к нему? Должно быть, так, иначе почему же сейчас лег на душу такой холодный, удушливый пепел? Спрашивал себя: неужели он бы принял ее? Простил? Мог бы жить с нею так же, как жил? И не получал на эти свои вопросы какие-то однозначные ответы — их было много. Все они сплелись в такой клубок, что трудно было его распутать и разорвать.

В квартире все напоминало Виту. Даже эти дыры на стенах от гвоздей, вырванных Марчуком. «Придется менять квартиру, долго я тут не проживу», — решил Арсений. Но при мысли об организации обмена его охватывала тоска. И он махнул рукой: «Потом! Потом!» А сейчас надо, видимо, взять оставшиеся неиспользованные десять дней отпуска и куда-нибудь уехать. Самое лучшее — в село! Вместе с Алешей! Теперь уж Вита не скажет: «Не дам!» Он куда захочет, туда и возьмет сына с собой. Вообще надо чаще бывать с ним, приучать его к тому, что они будут жить вдвоем. А где же сейчас Вита? Летит где-нибудь над океаном на высоте десять тысяч метров в объятия своего призрачного счастья. Земля вращается ей навстречу, и она летит изо дня в ночь: у нас день, а там солнце еще не всходило.

Все статьи, которые должен был сдать, отнес в секретариат и пошел к редактору просить отпуск. Люся сообщила, что у шефа какое-то начальство. Договорились: она позвонит, когда гость уйдет. Вернулся в свою комнату, принялся листать подшивки газет, бездумно скользя глазами по страницам. И вот звонок. Люся уже сказала редактору, тот его ждет. Хорошая девушка, и к нему относится, кажется, с особым уважением. Жалеет, должно быть, своим молодым девичьим сердцем брошенного — да еще с ребенком! — мужа. Она еще не знает, что такое семейная жизнь, а потому искренно удивляется: как это можно — жили-жили и расстались? Хорошо было бы, если бы она прожила жизнь и не узнала того, что ей сейчас кажется непонятным.

— Я хотел тебя сам вызвать! — поздоровался редактор, крепко пожимая Арсению руку. — Ну, садись, садись!

— Вы знаете, Иван Игнатьевич, я не использовал половины своего отпуска, — начал Арсений разговор с того, ради чего пришел, хотя и видел, что редактору хочется узнать, что же там с Витой. — Хотел бы, если разрешите, поехать немного отдохнуть.

— А все сдал, что там в плане?

— До последней строки, — ответил Арсений, заранее зная, что у них должникам отпуска не дают.

— Ну что ж — отдыхай! — снисходительно усмехнулся редактор. Помолчав, заметил, что Арсений хочет уйти, спросил: — Так Вита уехала?

— Кажется, уехала, — промолвил Арсений. — Во всяком случае попрощалась с матерью и Алешей.

— Разумно ты поступил, что сына не дал ей, — похвалил редактор. — Нелегко тебе, конечно, будет с ним. Нам, мужьям, не дано умение ухаживать за детьми. Да он уже… Сколько ему лет?

— Пятый пошел.

— О, таких можно уже воспитывать! Ну а со временем заведешь другую семью. И если попадется хорошая, умная жена, она и станет Алеше матерью. Куда хочешь ехать? Опять в село?

— Да.

— Может, и материал какой-нибудь привезешь? Ведь идет уборка хлеба!

— Не люблю писать про земляков! — поморщился Арсений; однажды он написал о своем селе, так набрался беды, обиделись даже те, кого похвалил.

— Ну, отдыхай! — махнул рукой редактор. — Я тоже собираюсь уезжать…

Приехав в Яворин, Арсений сразу заметил: Елена Львовна, увидев его, замерла от страха. И понял почему: она, когда Вита уехала, боялась, что отец заберет Алешу. Что Арсения связывает теперь с матерью бывшей жены? Ребенок? Но это такая связь, которую мужчины почти не признают.

Пока Вита была в Киеве, Елена Львовна знала, что Алеша будет жить у нее, так как дочка не хотела забирать сына, а Марчуку он был совсем не нужен. Кстати, Алеша, почувствовав своим сердечком, как этот дядя относится к нему, сторонился его, убегал со двора, едва тот приезжал. Елена Львовна видела: Арсений любит Алешу, он никогда и сам его не обидит и в обиду не даст, а все-таки считала, что только под ее надзором внук будет в полной безопасности. Она, как и все бабушки, путала два понятия: опасность для Алеши и свою тревогу за него, воспринимая свою тревогу — когда он был в чьих-то руках — за ту опасность, что угрожала малышу.

— Взял отпуск, — сказал Арсений и увидел, что выражение страха на лице Елены Львовны угасло: не за Алешей приехал.

— Тут останешься? — тихо спросила Елена Львовна и виновато опустила глаза, понимая, что Арсению все будет напоминать Виту, портить настроение, какой же это будет отдых.

— Нет, поеду в село! — ответил Арсений, тоже не глядя на Елену Львовну, заметив ее смущение. — И Алешу с собой возьму!

Если бы за спиной Елены Львовны внезапно выстрелили, она бы так, наверно, не испугалась. Вздрогнула всем своим маленьким, тщедушным телом, руки задрожали, она не знала, куда их девать: принялась ощупывать себя, будто хотела найти, где и что это так у нее заболело. Арсений, чувствуя себя виноватым, поспешил сказать, стараясь ее успокоить:

— Погуляем там неделю и вернемся. Собирайте его в дорогу! И успокойтесь: пока что он будет жить у вас!

— Спасибо! — просияла Елена Львовна. — А то я боялась…

— И еще одно вам скажу: мое отношение к вам не изменилось! — ласково проговорил Арсений, хотя это и не было полной правдой: в чем-то отношение к матери жены, так коварно предавшей его, изменилось. Но не настолько, чтоб могло нарушить их установившиеся взаимоотношения. — Надеюсь на такое же доброе отношение ко мне, какое я всегда чувствовал и за какое искренно вам благодарен.

— Боже мой… Боже мой… — уже не сдерживая слез, но не от печали, а от радости, шептала Елена Львовна. — Есть все-таки правда на свете!

Арсений видел, что Елена Львовна хотела подойти к нему и по-матерински обнять, но из-за своей стеснительности не решалась этого сделать. Что-то удерживало и Арсения, мешало подойти к ней, как подходил к своей матери. Оба понимали, что их удерживало — Витина тень! — и торопливо, смущаясь, отвели взгляды. Арсений вскочил, сказав:

— Поищу Алешу!

— Может, я пойду? — предложила Елена Львовна. — Он, должно быть, у соседей.

— Нет, я сам. А вы приготовьте, что ему в селе понадобится. Повторяю: мы будем там неделю, так что много вещей не требуется.

Когда Арсений, найдя Алешу, сказал, что берет его с собой в село, тот спросил:

— И бабуся поедет с нами?

— Она останется здесь, ведь мы только съездим туда — и назад, — ответил Арсений. И добавил, увидев, что Алеша огорчился: — А кто же здесь будет приглядывать за Шариком, если мы ее возьмем?

— Пусть и Шарик с нами едет! — сразу нашел выход Алеша.

— А кто же станет дом караулить? Нет, пусть они поживут здесь, а мы прокатимся и вернемся. Пойдем собираться в дорогу. Там есть речка и девочка Зина, такая, как ты. Она еще тогда, когда я один ездил, просила, чтобы я тебя к ней привез, а то, говорит, ей скучно.

— А велосипед там есть? — поинтересовался Алеша, которому не хотелось расставаться со своим транспортом.

— Нет, но мы твой возьмем! Он влезет в багажник! Обо всем словно бы договорились, а настала минута прощания с бабушкой — и Алеша снова начал просить отца взять и ее в село. Едва уговорили вместе с Еленой Львовной, чтоб он ехал один. А Вита хотела Алешу в Америку забрать! Да он бы там умер от тоски.

Выехали со двора. Елена Львовна махала вслед рукой. Алеша печально смотрел на нее в стекло дверцы, ему, видимо, хотелось одного: выскочить из машины и остаться дома. Смотрел в заднее стекло, став на колени на сиденье, пока не повернули на другую улицу. Вскоре то, что встречалось на пути — автобусы, грузовые машины, легковые, мотоциклы, — все больше привлекало Алешино внимание, заставляло его восхищенно кричать:

— Папка, смотри, какая машина! Вон та, красная!

Арсений не заметил, как и доехали. Боялся грунтовой дороги — прошли дожди. Но степные дороги летом подсыхают быстро, и только в балках пришлось делать по полю большой круг, чтобы не засесть в луже. Переулок, в котором жил Михаил, тоже едва проехал из-за глубокой колеи на нем. Наконец въехали во двор…

2

Михаил искренно обрадовался, что Арсений послушал его и вернулся в село «догуливать» отпуск.

Алеша сразу, будучи компанейским парнем, почувствовал себя как дома в кругу детей брата. Это радовало Арсения, мальчик не скучал, не бегал вслед за ним. Сын носился с детворой по просторному двору, по узенькому переулку. Велосипед был в центре внимания. Алеша, как и в Яворине, только бегал за своим велосипедом, катались на нем другие. Да разве радость лишь в том, чтобы ездить на велосипеде? Гоняться за тем, кто катается, бывает, еще веселее.

— Уехала все-таки твоя дама туда, — заговорил Михаил, когда все, поужинав, разошлись и они вдвоем остались сидеть за столом под орехом.

— Уехала, — коротко подтвердил Арсений.

— Ну сатана! — удивленно повертел головой Михаил. — И не побоялась, скажи ты! Да мою даму ночью отвези в Полтаву, утром домой прибежит! Даром что семьдесят километров. А твоя в Америку махнула! Ну сатана! И надолго?

— Наверное, навсегда, — сказал Арсений, не желая все же говорить Михаилу, что они с Витой развелись.

— Да оно-то так! Туда как в тюрьму: попасть легко, да нелегко выбраться! И что же она — пишет?

— Пока что молчит.

— Ну ничего! Как припечет, так напишет! Там, говорят, жизнь такая, что не того… Не балуйся! Там не уговаривают, как мы тут в колхозе: выйди, пожалуйста, на работу! Там за работой бегают, как волки за зайцами.

— Ну как урожай? — перевел разговор на другое Арсений.

— Средний. Да мы рады, а то боялись, что все сгорит. Ты же видел, что делалось. Где тебя тогда дождь догнал?

— Успел выскочить на асфальт. Ну а как рыба?

— Как началось жниво, так, поверишь, и удочек в руки не брал. А вчера Деркача видел — того, что без ноги, ты его знаешь! — так говорит, на сковороду наловил. А у него две мерки: либо ничего, либо — на сковороду! Лодку я перегнал в другое место. Сейчас стоит возле водокачки, я там на проводку важнецких подустов хлестал! Спущусь туда, немного ниже островка, привяжусь к лозине — и ловись, рыбка! Я завтра рано уйду в степь, ты, наверно, еще спать будешь, так ключ от лодки там же, под поветью. Ну что: пошли отдыхать, а то ты с дороги, вижу, уже дремлешь. Лидка, где ты там? Стели Арсению! — крикнул Михаил.

— А ему уже постелено! — послышался из летней кухни Лидин голос.

Постлала она ему на веранде, где всегда спал Михаил. А Михаил пошел в поветь, на сеновал. Арсений за день так измотался, что, едва лег, сразу заснул. Приснилось, что его будят, а он никак не может проснуться. Открыл глаза, увидел: кто-то и правда стоит возле его постели и трясет за плечо, приговаривая:

— Арсений… Арсений…

— Кто? Что? — опершись на локти, спросил Арсений, все еще не понимая: где сон, а где действительность.

— Это я, Михаил! — приглушенным голосом сказал брат.

— Слышу, слышу, — сонно отозвался Арсений.

— Тут такая оказия… — продолжал шепотом Михаил. — Ты слышишь меня?

— Слышу, слышу, — все еще сонно бормотал Арсений.

— Прибежал Степан Дмитриевич, просит отвезти Линину дочку в больницу… Приступ аппендицита, а никакого транспорта.

— А где он?

— Да во дворе стоит! Говорит, любые деньги заплачу, ребенок умирает.

— Включи свет! — Арсений сбросил с себя одеяло.

Ночь была такая темная, что он, выйдя из освещенной веранды во двор, разглядел только огонек чьей-то цигарки, он то вспыхивал, то угасал. Остановился на пороге, пока глаза привыкли к темноте, увидел: огонек цигарки приблизился к нему. Услышал в темноте голос:

— Арсений, прости… Ну такое случилось… Проснулись ночью, а она: ой-ой-ой… Что такое? Животик, говорит, болит. Мы ей и то, мы и сё — нет, стонет, бедная, хватается ручонками за животик: ой, болит, ой, мамуся, болит… Бабы плачут. Я побежал за фельдшером. Тот говорит, упал с велосипеда, несите, мол, ребенка сюда. Я понес. Бабы трусцой за мною. Пощупал фельдшер, пощупал, зевая, да и говорит: плохо дело. Похоже, мол, на аппендицит. Надо немедленно везти в больницу. Вот вам направление. Ну взял я эту бумажку, а сам думаю: «Да где же машину найти среди ночи?» Несу несчастного ребенка домой, бабы за мной, слышу, носами шмыгают. Вот публика: думают, если поплачут, то все само собой сделается. Побежал я к председателю. Нет его, уехал на своем «бобике» в Кринки к родителям, да и заночевал там. Я в гараж. Все машины возят хлеб на элеватор прямо от комбайнов, потому что косят и ночью. Я на тракторную. Бери, говорит бригадир, трактор. А меня как-то возили на прицепе в больницу, так думал, что и душу вытрясут. Баба видела, что ты приехал, говорит, пойди — может, не откажет. Ты уж прости, что я…

— Идемте! — коротко сказал Арсений. — Только как мы ночью проберемся через объезды. Я днем еле-еле их осилил.

— Да уж как-нибудь… — бросив цигарку и затоптав ее ногою, неуверенно произнес Степан Дмитриевич. — Самый плохой объезд в той балке, где кончаются наши поля. Надо взять лопату и фонарь.

Подъехали ко двору Степана Дмитриевича, и он побежал в дом. Арсений, не выключая фар, чтобы было светлее, вышел из машины, не зная что делать: подождать здесь или идти в дом. Но вот послышался взволнованный говор, слабенький детский стон, и увидел: Лина несет, прижав к груди, завернутую в простыню девочку, перевязанную чем-то черным. A-а, да это же ее коса. Арсений открыл задние дверцы, помог Лине, придерживая ее за плечи, сесть в машину, так как руки ее были заняты. Когда Лина села — она даже не поздоровалась с Арсением, все время успокаивая девочку, — он закрыл дверцы, пригласил:

— А вы, Степан Дмитриевич, садитесь впереди! Сильнее, сильнее стукните дверцей, а то она не закрылась. Вот так! Ну, поехали!

— Ты ж мое золотенькое… — запричитала Линина мать, оставшаяся во дворе.

— Баба, ты что, с ума сошла? — прикрикнул на нее Степан Дмитриевич. — Дитя живое, а она голосит как на похоронах! Уходи прочь, не растравляй душу! Поехали! Поехали! Ох эти бабы!

Машина тронулась, и все умолкли, только девочка тоненьким голоском, словно слепой котенок, стонала у Арсения за спиной, и от этого стона по спине пробегали мурашки. «Везет мне в родном селе, — думал он. — В тот раз на похороны попал, сейчас вот…»

— Тут первый ухаб, так ты бери вправо, по стерне, — прервал мысли Арсения Степан Дмитриевич. — Только бы не вспахали сегодня это поле. Нет, пока стерня. Видишь, как высоко скошено? А хлеба были низкие, соломы мало. Я сегодня на наряде был, сказал: что вы, ребята, себе думаете? Тут осторожнее, канава. Лина, держи ребенка, а то подкинет.

Машина, ревя и буксуя на стерне, выскочила, но тряхнуло на канаве так, что девочка заплакала. Арсений, чувствуя себя виноватым, оправдывался, обернувшись к Лине:

— Боялся, что засяду.

— Ничего! Ничего! — вместо Лины отозвался Степан Дмитриевич. — Лучше потерпеть, чем буксовать. Ты думай только об одном: как быстрее доехать.

Одолели еще два объезда, остался один, самый опасный. В свете фар заблестела вода. Степан Дмитриевич сказал:

— Давай выйдем и посмотрим, как лучше проехать, а то, слышишь, тут и лягушки квакают!

— Может, я с Томой тут пешком пройду? — впервые за всю дорогу подала голос Лина, которая, не выпуская ребенка из рук, ворковала что-то, успокаивая дочку.

— А и правда — иди! — согласился Степан Дмитриевич. — А то тут будет подбрасывать, как на тракторном прицепе. Держись только за меня, а то еще споткнешься и упадешь. Ага, тут, гляди, нам надо взять правее, а то колея по колено. Можем и на пузо сесть! Ой дороги! Черти бы на них катались! Может, я и не доживу до того времени, когда тут асфальт проложат.

— Михаил говорит, что вот-вот… — промолвил Арсений.

— Мы это «вот-вот» давно слышим. Лина, осторожно, яма, — высвечивая дорогу фонариком, предупредил Степан Дмитриевич. — Давай обойдем с этой стороны. А малышка, бедная, не умолкая стонет — наверное, болит очень. Ну да теперь уже до больницы рукой подать. Дай боже нам эту жабью яму перескочить. Ну, Арсений, задали мы тебе хлопот.

Прошли объездом до дороги, Лину оставили с девочкой под шелковицей на обочине, а сами вернулись к машине, что, казалось, испуганно смотрела на них яркими глазами-фарами, увидев, какой отрезок дороги ей надо проехать. Вспомнилось Арсению, как он бежал из села от дождя и ночевал в машине. И мысль: «А если бы такое случилось с Алешей? Вита бы не держала его на руках, стоя вон там в темноте, как стоит Лина, прижав ребенка к груди». Алеша сейчас сладко посапывает под одним одеялом с детками брата, не чувствуя, что судьба его чем-то обошла, так как тетка Лида вечером выкупала его, как и своих детей, накормила и уложила спать. Что еще малышу надо? У него есть все, что и у других детей.

— Ну, Степан Дмитриевич, держитесь, будем штурмом брать этот лягушачий рай! — сказал Арсений, садясь за руль. — Вперед!

Двинулся, чувствуя, как машина напряженно гудит и пробуксовывает. Вот самая глубокая колея, надо проехать так, чтобы колеса не попали в нее. Скорость не переключать, газу ни больше, ни меньше, пусть машина идет внатяжку, не так ее будет бросать из стороны в сторону. Арсений навалился на руль всем телом, словно хотел подтолкнуть машину, чувствуя, как ей трудно преодолевать эту разбитую скользкую часть дороги. Вот уже немного осталось — свет фар выхватил из мрака шелковицу, под которой стояла Лина с ребенком на руках. На какой-то миг перевел глаза на нее — и почувствовал: машину бросило в сторону, резко наклонило. Он нажал изо всех сил на акселератор, машина оглушительно заревела, задрожала, словно в лихорадке, остановилась. Приехали! А черт бы побрал эти дороги!

— Тут, должно быть, и нам придется квакать, — огорченно произнес Арсений, вытирая пот со лба.

— Ничего, — утешил Степан Дмитриевич, выходя из машины. Ему не привыкать было к таким заболоченным ямам. — Мы вот подкопаем, подмостим соломки и выберемся. Лина, где ты там? Иди помогать!

— Может, мы вдвоем? — Арсению не хотелось, чтобы Лина топталась в грязи.

— Нет, втроем быстрее. А малышка полежит в машине. Пойдем за соломой.

Когда Арсений и Степан Дмитриевич вернулись к машине с охапками соломы, Лина, положив дочку на заднем сиденье, подкапывала вязкую тягучую землю под задними колесами. Она предусмотрительно надела резиновые сапоги и свободно бродила вокруг машины. Арсений, набрав грязи в один ботинок, в другой, махнул рукой и тоже начал бродить рядом, вымащивая колею соломой. Когда, как сказал Степан Дмитриевич, операция по настилке дороги завершилась, он проговорил:

— Возьми, Лина, дочку. Арсений сядет за руль, мы подтолкнем, и — пойдет! Куда она денется!

Видимо, Лина, беря девочку, толкнула ее, разбудила боль. Девочка заплакала. Лина баюкала ее, приговаривая голосом, полным слез и муки:

— Тома, дочечка моя… Потерпи еще немного… Потерпи, моя ласточка…

— Клади ее! Клади! — командовал Степан Дмитриевич. — Садись, Арсений, в машину! И сначала дергай вперед-назад, а я лопатой солому под колеса подбивать буду. Ага, вот так! Так! Ну а теперь вперед! Только сильно не газуй, а то колесо прогребет солому и зароется. Лина, берись! Арсений, давай! Пошла, пошла! — радостно закричал Степан Дмитриевич и побежал за машиной, не замечая, что на него из-под колес летит грязь. Только когда машина выбралась из глубокой колей, остановился, перевел дыхание, воскликнул: — Будь ты неладна! — и вытер грязным рукавом пиджака лицо. — Лина, где ты?

— Тут я, — послышался из темноты ее голос.

— Маленькую взяла?

— Взяла.

— А почему она затихла? — забеспокоился Степан Дмитриевич. — Жива?

— Кажется, заснула.

— Ну, пошли. Арсений уже на дороге стоит. Теперь доедем.

— Мне так неудобно перед ним, — тихонько проговорила Лина. — Столько хлопот. Полные ботинки грязи набрал.

— Ботинки, Лина, не совесть: их можно вымыть, — успокоил Степан Дмитриевич. — Дай нам боже ребенка спасти…

3

Начало уже светлеть, а из больницы не выходили ни Лина, ни Степан Дмитриевич сказать Арсению, что делать дальше. Он дремал в машине, веки слипались — хотелось спать, думал: так уж, видно, устроена жизнь: когда своего горя много, то и чужое еще наваливается. Жалко и Лину, и ту маленькую, черненькую, как цыганочка, девочку, и того мужа, что так рано умер, не пожив с такой красивой женщиной, не нарадовавшись, не натешившись дочкой. Не закрывая глаз, мысленно видел: на берегу Псла, возле круглого тазика с белой мыльной пеной, сидит Лина, а возле нее выполаскивает платочек в воде черненькая девчушка. Позже он видел и Лину, и Тому, но почему-то именно эта сцена запечатлелась в памяти так четко, точно картина, увиденная в музее. Задремал, склонившись на руль, и вдруг услышал:

— Арсений, прости…

Поднял голову: возле машины, нервно попыхивая цигаркой, стоял Степан Дмитриевич. Арсений догадался: плохо дело. Спросил, встряхнув головой, стараясь отогнать сон:

— Ну что там?

— Резать будут! — недовольно ответил Степан Дмитриевич, словно можно было и не оперировать, а врачи не послушались его. — Уже повезли! — Степан Дмитриевич махнул рукой, показывая, куда повезли. — А она, вишь, глупенькая, и спрашивает: «Я, мама, умру?» Вот так. А говорят, что того…

Какой смысл вкладывал в слово «того» Степан Дмитриевич, Арсений не понял. Старик не смог продолжать, только рукой махнул. На каком же волоске держится человеческая жизнь и как люди умеют об этом забывать, пока волосок не натягивается как струна, что вот-вот порвется. Степан Дмитриевич дал Арсению сигарету, хотя тот не просил ее, растроганно проговорил:

— Не знаю, как и благодарить тебя. Врач сказал, что вовремя привезли. А ждали бы до утра, то, может, было бы поздно. А что делала бы Лина, если бы ребенок умер?.. Так ей, бедной, не везет. Я уже говорил бабе: дали мы дочке косу, черные брови и карие очи, да не дали счастливой доли. Ну, ты возвращайся домой, а я подожду конца операции, а то как же оставить дочку одну? Может, надо будет помочь, оно ведь, знаешь, коли того, то знаешь, коли и не того… — Степан Дмитриевич запутался в своем любимом «того», в которое он вкладывал одному ему известный смысл.

— А куда мне спешить? — возразил Арсений. — Подожду и я! Вон, вижу, колодец во дворе! Давайте достанем воды, умоемся.

— Да, умыться надо, — охотно согласился Степан Дмитриевич, обрадовавшись, что Арсений будет ждать вместе с ним. — А то мне в больнице сказали, что я черный, как негр. А полотенце и мыло у тебя есть?

— Всегда вожу с собою! — Арсений вынул из-под сиденья целлофановый мешочек, в котором были полотенце, мыло, зубная щетка, паста. — Вот, пожалуйста! Все что надо!

Умылись, поливая друг другу из ведра холодной колодезной водой, и Арсений почувствовал себя бодрее. Сели на лавочку во дворе больницы. Больница стояла на восточной околице села, и Арсений видел, как за выкошенной степью, желтая щетина стерни которой протянулась до горизонта, краснело, наливаясь золотистым светом, небо. Вот-вот выплывет из бездны мироздания на своих лучах-парусах солнце. За ночь оно уже прошло над Америкой — Вита, должно быть, видела его — и вернулось на его родную Полтавщину. А вот и оно…

— Вон уже и солнце всходит, а Лины нет! — обеспокоенно произнес Степан Дмитриевич. — Пойду спрошу, что там.

— Я буду в машине, — сказал Арсений.

Но Степан Дмитриевич не дошел и до середины двора, как на крыльце появилась Лина. Увидев дочь, убитую горем, Степан Дмитриевич остановился. Арсений поднялся с лавки. Какой-то миг все молчали, а потом Лина прислонилась к стене и, закрыв рот мокрым от слез носовым платочком, заплакала, вздрагивая всем телом. Степан Дмитриевич не подошел, а подбежал к ней, схватил за плечи, повернул к себе, встряхнул, сердито спросив:

— Что? Говори, что?

— Уже перевезли… в палату… — вытерла Лина слезы, сдерживая душившие ее рыдания.

— Ну, слава богу, самое страшное миновало! — воскликнул Степан Дмитриевич. — Мне вырезали аппендицит, знаю. — И будто прося прощения за то, что так резко встряхнул Лину, обнял ее за плечи, провел рукой по косе, ласково сказал: — Ну хватит! Хватит! Теперь не пройдет и недели, как она будет гонять во дворе кур!

— Привезли ее в палату, — все еще вздрагивая от сдавленных рыданий, рассказывала Лина, — а она испуганно смотрит на меня и спрашивает: «Мама, я уже умерла?» У меня и сердце остановилось, и если бы сестра не поддержала, то, наверное, упала бы. Такими же глазами смотрел на меня Гриша, когда умирал…

— Ну хватит… Хватит, говорю! — властно прикрикнул на Лину отец. — А то как начнем всех покойников вспоминать, так того… Что будем делать дальше? Вот об этом давай думать!

— Я останусь тут, а вы поезжайте.

— А когда приехать? Что привезти? — спросил отец.

— Да разве я знаю… — все еще не пришла в себя Лина. — Пока что будто ничего не надо.

— Ну, тогда мы поедем, — сказал Степан Дмитриевич. — Под вечер я наведаюсь.

— Спасибо тебе, Арсений, — стараясь выдавить на лице благодарную улыбку, промолвила Лина. — Век помнить буду…

— Степан Дмитриевич скажет мне, когда надо будет, и я приеду заберу вас, — пообещал Арсений. Улыбнулся: — А то в селе скажут: отвез и бросил.

Лина только благодарно взглянула на Арсения заплаканными глазами и ничего не сказала. Ей хотелось, чтоб именно он приехал, но почему-то стыдно было о таком даже думать, не то что говорить. Кто он ей? Дальний родственник. Но у самого горе, вот и другим сочувствует. И как это Вита могла бросить такого славного мальчика — Лина заходила к Лиде, видела Алешу — и уехать на край света. Даже не верится, что есть такие матери.

Назад доехали быстро. На том месте, где буксовали, Степан Дмитриевич, покачав головой, сказал:

— Просто удивительно, как мы выскочили!

— Темнота помогла! — усмехнулся Арсений: и правда, ночью та заболоченная яма не казалась такой страшной, как днем.

Когда подъезжали к селу, Степан Дмитриевич показал Арсению:

— Вон баба нас уже высматривает! Как это она утерпела и не прибежала туда вслед за нами, — с ноткой ласковой насмешки проговорил он.

Действительно, возле калитки стояла Линина мать. Арсений, остановившись у ворот, хотел высадить Степана Дмитриевича и поехать к брату. Но старик, высунув голову из машины, сердито закричал:

— Чего, бабка, нюни распустила! А ну открывай ворота! Ишь какая! Стоит и не видит, что мы того…

Правду говоря, Арсению хотелось одного: быстрее поставить машину и уйти в сарай — на веранде топчется детвора, — улечься на сене и выспаться. Но понимал, что Степан Дмитриевич обидится, если он откажется с ним позавтракать. Всю ночь волновались вместе, не грех после таких волнений и по рюмке выпить, чтоб снять нервное напряжение.

— Ну что там? Что? — подбежала Линина мать, как только Арсений остановился во дворе.

— Вырезали аппендицит! — сообщил Степан Дмитриевич. — Собирай скорее на стол! Ну, чего замерла? Говорю тебе — вырезали! Через неделю будет дома. Давай, Арсений, вот тут, на кухне, сядем, а то пока баба все на веранду принесет, так и солнце сядет! У тебя, бабка, там колбаса в смальце есть! А ну неси ее сюда! Вот такая, Арсений, жизнь: не знаешь, где найдешь, где потеряешь, — проговорил Степан Дмитриевич, усаживаясь за стол. — Давай выпьем, чтоб мы того… — Степан Дмитриевич опрокинул рюмку, пожевал хлеба, пояснил, догадавшись, что Арсений не расшифровал его любимого словечка: — Людьми всегда были!

4

Еще в первый приезд в село Арсений собирался сходить на могилы отца и матери, да все как-то не получалось. А потом дождь внезапно прогнал из села, он уехал, так и не побывав на кладбище. Успокаивал совесть тем, что не смог пойти. Старался понять, что останавливало его, когда он должен был пойти на свидание с родителями. Стыдно было перед ними, что оказался у разбитого корыта? Конечно, они уже ничего не скажут, как бывало, когда приезжал к живым. Не пошел он тогда даже в ту хату, где покачивался в подвешенной к матице люльке, которая качалась там как часовой маятник. Только и того, что не крутились стрелки, отмеряя первые секунды, часы, дни его пока еще бессознательной жизни. Хату уже дважды перепродавали, и сейчас в ней живут люди, приехавшие с Камчатки, он их совсем не знает. Новый хозяин ставит во дворе финский домик, говорит, хату сломает; после того как создали Кременчугское море, вода стала заливать погреба и сырость в старых глиняных хатах поднялась до самых окон. Выливая из погреба воду, Михаил, который любил пошутить, говорил:

— Плавают, наверное, наши прадеды на том свете и удивляются, где правнуки такую прорву воды взяли? Прямо на океане живем, как малайзийцы. Вот-вот на лодках по улицам плавать будем!

На кладбище Арсений решил пойти в будний день, когда там меньше людей. Алешу не думал брать с собой, но тот, увидев, что отец куда-то собрался, напросился пойти с ним.

Место для вечного покоя было выбрано на высоком берегу Псла. Никто на этом месте не селился, оно тянулось узкой полосой между двумя глубокими оврагами, по которым весной, когда на полях таяли снега, ревела, пенилась желтая от глины вода, спешила к реке, что уже, и без нее напившись степных вод, выходила из берегов, морем разливалась по лугам.

Кладбище — это страница истории села, которую когда-нибудь — через тысячи лет, — возможно, прочтут археологи, ибо старые могилы уже забыты, холмики их осели: ведь и гробы, словно зернышки, попавшие в жернова, перетерло, перемололо время. На тех провалившихся могилах пасли коров и коз, которые ухитрялись обгрызать, став на задние ноги и задрав свои чертячьи бороды, даже колючие кусты глода. Среди тех, отданных колючему глоду и ненасытным козам древних погребений, кое-где стояли полуистлевшие дубовые кресты — могилы предков — долгожителей села. Бабке Папчихе, что живет по соседству с Михаилом, уже сто шесть лет, так она каждое воскресенье, одевшись во все черное, с двумя посохами в руках, с узелком — гостинец покойникам, — идет, как сама говорит, в гости к своим родным. Арсений маленьким, когда бабка еще не была согнута в три погибели и ходила без посохов на кладбище, видел, как она садилась возле ветхого от дождей и снегов, от морозов, солнца и ветра большого, страшного — как тогда ему казалось — дубового креста, возле которого был уже не холмик, а ямка. Там, говорила Арсению мать, похоронен Папчихин дед, проживший сто семнадцать лет.

А с этой стороны, где теперь хоронили людей, кладбище было огорожено, на могилах стояли не только кресты, а и скромные памятники с фотографиями на фарфоре, металлические крашеные ограды. На каждом холмике миска и рюмка: если покойник вздумает появиться на этом свете, чтоб было из чего выпить и закусить. В стороне, над крутобоким оврагом, стоял железобетонный обелиск — перепилили столб высоковольтной линии, поставили верхнюю половину, выкрасив в черный цвет, обложили гранитными плитами, на которых выбиты имена погибших в Великой Отечественной войне. Фамилии отца Арсения, прошедшего всю войну от первого до последнего дня и закончившего ее недалеко от Берлина, тут не было. Но ее можно было бы выбить на камне — он умер не от старости, а от фронтовых ран. Арсений до сих пор хранит спичечный коробок, в который отец складывал мелкие, колючие, как репей, осколки, которые, не выдержав страшной боли нанесенных ими ран, хотя и железные, — вылезали из этих ран.

Участникам революции, гражданской войны, тем, кто устанавливал советскую власть, кто защищал ее, памятников не осталось. Может, люди не знали, чьи имена на них написать: одни погибли на фронте, другие — в партизанских отрядах, третьи убиты в селе, четвертые воевали у белых или в бандах. Но ведь у всех были матери, отцы, родственники. И на кладбище все словно бы уже равны, прощены за грехи самой своей смертью.

По могилам можно было проследить и за тем, как рос достаток сельчан. Сразу после войны они ставили на могилах вытесанные топором небольшие крестики. Позже — более высокие кресты и обелиски со звездами, а уж потом и памятники из нержавеющего металла, из камня. Видя эти изменения, Арсений думал о тех изменениях, которые происходили в душах людей. Выбравшись из послевоенной разрухи — все село было сожжено фашистами! — и обжившись, люди начали думать не только о том, как прожить, детей вырастить, но и о том, как воздать должное родителям, дедам. Прадедов, как водится, никто уже не знал; за ними для сельчан начиналась тайна того поколения, которое протянулось из вечности до их колыбели. Да разве только родителей почтить, воздать им должное? Нет, и себе тоже, ибо внимание к умершим, к тому непостижимому — говорят, несуществующему! — миру, куда они переселились, так же свойственно только человеку, как и его способность мыслить, смеяться.

На сельских кладбищах не оставляют места для родных. Умер, похоронили там, где было место. Настанет время прощаться с жизнью, скажем, жене, ей место найдется. Нечего, мол, приходить, смотреть и думать: «А вот тут и я буду лежать!» На том свете — то есть на этом кладбище! — еще не так много людей, найдут друг друга, если захотят.

На могиле отца, как на могиле солдата, Арсений поставил обелиск со звездой (изготовленный в Киеве), а на могиле матери железный крест. На обеих могилах, как это уже тогда делали в селе, были поставлены железные ограды.

— Вот тут, Алеша, похоронена твоя бабуся Мария, — сказал Арсений сыну, печально опустив голову и в мыслях увидев себя таким, как Алеша, когда он, бывало, держась за руку матери — страшно было! — приходил сюда на чьи-то похороны.

Алеше было два года, когда умерла мать Арсения, он не помнил ее, а потому только удивленно взглянул на отца: какая бабуся? Его бабуся не здесь, а в Яворине. «Вот и еще один обрыв цепи поколений. Алеша из моего рода, кроме меня, никого знать не будет», — думал Арсений, взяв сына за ручку и переходя между оградами к отцовой могиле. Отец умер, когда Алеши и на свете не было, а потому Арсений ему уже не сказал, что тут лежит его дед Андрей. Однако, вспомнив про коробок от спичек с осколками, спросил сына:

— Ты помнишь, я тебе показывал осколки?

— Те ржавые, колючие? — вспомнил Алеша, он просил отца отдать их ему, а тот пообещал отдать, когда он вырастет. — Ты мне их теперь отдашь?

— Вот тут похоронен твой дед Андрей, который принес в своем теле те осколки с войны, — так торжественно произнес Арсений, что и Алеша, проникшись его настроением, перестал общипывать листочки молочая и смотреть, как на оборванных местах выступает густое молочко, внимательно взглянул на отца.

Постояв, Арсений взял Алешу за руку и повел по старой (а вернее — древней!) части кладбища. Обходя могилы, остановился на краю крутого склона, откуда открывался далекий простор. Внизу сверкал Псел, дальше тянулись луга с одинокими вербами, озерцами, которые оставались после половодья и высыхали после страдной поры, оставляя аистам все, что успело вылупиться и вырасти в их теплых, неглубоких, заросших травою водах. Маленьким Арсений бегал туда руками ловить карасиков. Похлопает по густой шелковистой траве руками, несколько рыбок и вынырнут со дна, затрепещут испуганно на траве. Идите сюда, в мешочек.

— Хорошая речка? — любуясь Пслом, спросил Арсений сына.

— Хорошая, только кривая, — ответил Алеша.

Арсений усмехнулся: Псел действительно извивался как вьюн между крутым правым берегом и пологим левым.

— Покатаемся на лодке? — Алеша любил прогулки с отцом по реке. — Покатаемся?

— Я ключа не взял, — Арсений правда не подумал о том, что кладбище недалеко от Псла и можно было бы, прежде чем вернуться домой, покататься на лодке. — Давай искупаемся!

— Давай! — подпрыгнул от радости Алеша и побежал с горы вниз, крича: — Папа, догоняй меня! Догоняй!

5

Арсений хоть и сказал Степану Дмитриевичу, что готов поехать за Линой и ее девочкой, привезти их домой, тот не позвал его. От Лиды он узнал, что Лина с дочкой уже дома. Девочка, мол, бледная, слабенькая, но веселая, ходит по двору. Обидно стало Арсению, он почему-то ждал момента, когда поедет в больницу, увидит Лину и малышку. В тот раз его ночью подняли, а теперь — когда ребенок здоров! — и днем не нашли. Кто-то другой привез Лину с ребенком. И он почувствовал, что словно бы ревнует ее к этому другому. Невольно посмеялся в душе над собой: какое дело ему до Лины, до ее судьбы? Просто приятно смотреть на нее, как на каждую красивую женщину. Хотел сам пойти к Степану Дмитриевичу, да не смог преодолеть внутреннего сопротивления: подумают, что пришел еще раз услышать слова благодарности, какие он уже слышал и какие, казалось, были преувеличенными, а потому вызывали в его чуткой к незаслуженным похвалам душе неприятный осадок.

Осталось еще несколько дней отпуска, Арсений не ходил на Псел ловить рыбу, только катался с Алешей на лодке, купался, загорал. И вот, спускаясь как-то вниз по реке, увидел женщину, что сидела, склонив голову, над круглым тазиком, а возле нее по колено в воде — смугленькую девочку. Он даже глаза закрыл: не померещилось ли то же, что видел раньше, что глубоко врезалось в зрительную память? Нет, то была Лина с дочкой. Она все еще не замечала его, сидела в купальнике, накинув на плечи халатик, боясь, должно быть, обжечь их, потому что они были еще белыми, как эта пена, что клубилась в ее руках, переливаясь через край тазика. Арсений повернул лодку к берегу. Девочка, услышав шум весел, обернулась, крикнула, как тогда:

— Мама, лодка плывет!

Лина бросила взгляд на речку, увидела Арсения и, выпрямившись, резким движением стряхнула пену с рук. Не заметила, что халат упал в воду, течение подхватило его и понесло вдоль берега.

— Мама! — испуганно воскликнула Тома. — Твой халат вода взяла!

Лина оглянулась, вскочила, догнала халат, встряхнула его и надела мокрый, подпоясавшись поясом. Лодка ткнулась острым носом в песок. Арсений сказал:

— О, вы совсем здоровы! Здравствуй, Лина!

— Здравствуй, Арсений! — радостно-счастливо улыбнулась в ответ Лина. — А это твой Алеша? Большой вырос! Я его видела, когда ты с Витой как-то приезжал сюда. Я тогда еще в десятом классе училась.

— Если не помешаем, то возле вас остановимся. — Арсений по счастливой Лининой улыбке понял, что она обиделась бы, если бы они поплыли дальше.

— Выходите, тут хорошо! — приглашала их Лина, сияя карими глазами. — И людей нет. Я всегда тут стираю, купаюсь.

«На сколько же она моложе меня? — подумал Арсений, поворачивая лодку боком к берегу. — Лет на семь. Ей двадцать два, мне двадцать девять. Ого, как я постарел!» Высадив Алешу, вытянул лодку на берег, подошел к девочке, присел возле нее.

— Ну что, цыганочка, уже не болит животик?

— Не-е… — застеснялась Тома, с интересом поглядывая на Алешу.

— А ты, Тома, знаешь, кто это? — спросила Лина дочку, тоже присев возле нее. Девочка молчала. — Это тот дядя, который отвозил тебя в больницу.

Услышав про страшную больницу, Тома испуганно взглянула на Арсения и, отступив, прижалась к матери, словно ища защиту. Лина ласково привлекла ее, поцеловала черную головку, успокоила девочку:

— Глупенькая! Не бойся, он тебя больше туда не повезет! Ну иди познакомься с мальчиком. Скажи, как тебя зовут?

— Тома, — поглядывая на Алешу черными глазками, тихо проговорила девочка.

— Идите поиграйте. Алеша, ты не боишься ее? — улыбаясь спросила Лина.

— Нет, — ответил Алеша и вопросительно посмотрел на отца: что мне с такой маленькой делать?

— Давайте я вас немного покатаю, — предложил Арсений. — А ну в лодку!

Алеша мигом, как опытный пловец, вскочил в лодку, а Тома, поглядывая то на мать, то на Арсения, не трогалась с места. Лина взяла ее на руки, посадила в лодку. Малышка вцепилась ручонками в борт, затаила дыхание и от страха, и от счастья. Арсений потянул лодку за цепь вдоль берега, потом вернул на старое место, сказал:

— А теперь играйте!

Дети вначале топтались в лодке, а потом вошли в воду и начали брызгаться, заливаясь веселым смехом. Бегали по желтому, утрамбованному волнами песочку, что-то лепили из него. Арсений, слушая рассказ Лины о том, как она намучилась в больнице, сколько там горя насмотрелась, бросал взгляд на малышей, когда они очень уж сильно кричали, думал: «Вита хотела дочку. У меня могла бы быть такая семья».

— Живешь вот так, не болеешь, — говорила Лина, — и не знаешь, сколько на свете горя, болезней и смертей. За неделю, что я провела в больнице, двое умерло. Женщина после тяжелой операции и парень, разбившийся на мотоцикле. Не знаю, как врачи и сестры это выдерживают. У меня бы сердце разорвалось.

— Да, пока сам счастлив, так и не замечаешь, сколько в мире горя, — согласился Арсений. Посмотрел на Лину, на детей, игравших точно братишка с сестренкой, печально вздохнул: — Хорошо тут, но надо ехать.

— Когда ты уезжаешь? — помрачнела Лина — казалось, на ее лицо упала тень от тучи.

— Завтра собираюсь, послезавтра — двинусь.

— Так ты не зайдешь к нам, — совсем опечалилась Лина. — А отец уже несколько раз вспоминал. Говорит, не обиделся ли, что я его ночью в больницу погнал?

— На Степана Дмитрича я и правда обиделся, — усмехнулся Арсений. — Но не за то, что ночью меня поднял, а за то, что он, пообещав, что мы с ним поедем вас забирать из больницы, обратился к кому-то другому.

— Это я, Арсений, виновата, — возразила Лина. — Он хотел с тобой приехать, а мне стыдно было и за ту ночь… Кто я тебе? — добавила она неожиданно.

— Как кто? — засмеялся Арсений. — Родня!

— Верно, родня, — задумчиво промолвила Лина. — Да очень дальняя… А как дети хорошо играют вместе! Удивительно, как они быстро поладили. Моя цыганочка вообще-то диковатая. Не с каждым мальчиком так сразу станет бегать. Ей еще и нельзя так носиться, да пусть порадуется, а то в больнице, бедная, натерпелась.

Разговаривая с Арсением, Лина продолжала стирать белье в тазике. А выполоскав, относила на бурьян и расстилала там сохнуть. Арсений следил за ее ловкой работой и чувствовал, как от этой молодой женщины веет домашним теплом, покоем, уютом, о котором он мечтал и которого уже никогда у него, видимо, не будет. Наконец Лина сложила все в тазик, собралась идти домой.

— Подожди, я привяжу лодку и помогу тебе донести таз.

— Ой нет! — испугалась Лина. Но, заметив, как она огорчила Арсения отказом, пояснила: — Ты уедешь, а про меня, увидев нас вместе, бабы начнут болтать языками. Я еще и из-за этого, сознаюсь, не хотела, чтобы ты приезжал в больницу. А к нам приходи, отец и мать будут рады.

— Хорошо, зайду попрощаться, — пообещал Арсений.

— У тебя какое-то горе? — не столько спросила, сколько отметила она.

— Почему ты так думаешь?

— Твои глаза никогда не смеются. Такие глаза были у моего мужа, когда он был тяжело болен. С тех пор я сразу замечаю такой взгляд. Прости, может, я глупости говорю.

— Вижу, ты не случайно черная как цыганка, — пристально глядя в ее глубокие карие глаза, налитые какой-то светлой печалью, сказал Арсений. — Умеешь ворожить!

— Ты когда зайдешь — сегодня или завтра? Чтоб мы дома были.

— Сегодня, — пообещал Арсений. — И приготовь карты, погадаешь мне!

Лина взяла тазик, легко подняла его на плечо и, не горбясь, по-девичьи стройно пошла, увязая в песке и держа малышку за руку. Тома оборачивалась, махала Алеше ручкой, звала:

— Алеса! Плиходи! Плиходи к нам!

6

В тот же вечер, как и обещал, Арсений зашел к Лине. Но ее почти не видел, она лишь помогла матери накрыть на стол и ушла, как сказал Степан Дмитриевич, укладывать ребенка. Но Арсений понимал, что не ребенок был причиной этого, хоть она и действительно укладывала малышку, а то, что Лина почему-то стеснялась разговаривать с ним при родителях. И Арсений пожалел, что зашел, ведь он с таким хорошим настроением простился с нею на берегу реки. Не вышла она на веранду и тогда, когда он, собравшись уходить, встал из-за стола. Не заметила? Не захотела? A-а, какое это имеет значение! Арсений пожал руку Степану Дмитриевичу и, не оглядываясь, пырнул в густую темень ночи. По дороге споткнулся, чуть не упал, так быстро шел. «А смотри-ка, прочла в моих глазах то, что творится на душе, — думал он. — Ни Лида, ни Михаил этого не заметили».

Еще день после того вечера Арсений оставался в селе, никуда не выходил из дома, готовил машину в дорогу. Посматривал на ворота: казалось, что Лина придет к сестре с дочкой — попрощаться с ним. Не пришла, не захотела гадать, не захотела вливать в душу отраву, зная, что ее и так по самые края. Проезжая мимо ее дома, сбавил скорость, глянул на подворье, но в нем было пусто. Ну, прощай, родное село, теперь уж он если и приедет сюда, то не раньше чем через год. А вот и та балка, в которой ночью буксовали. За десять дней дорога подсохла, ее подправили грейдером, можно ехать прямо. Вот и место, где он заночевал в ту грозовую ночь.

— Папа, а мы еще приедем сюда? — спросил Алеша, который сидел рядом пригорюнившись, молчал.

— Приедем, — ответил Арсений, он тоже в этот раз уезжал из села с таким ощущением, будто оставил там дорогого ему человека. Такое ощущение было только тогда, когда жива была мать и он, погостив у нее на каникулах, возвращался в университет. — Бабуся тебя давно уже высматривает.

«И не спросит, где мама, — вздохнул Арсений. — Да, может, это и хорошо, что он не прирос душой к Вите, не будет скучать по ней. А где она? Должно быть, уже в Нью-Йорке». Мысленно перенесся туда, в город небоскребов и трущоб, которые видел только на экране телевизора. Вспомнил, как неуютно чувствовал себя в заграничных поездках, как быстро надоедало там, на чужбине, хотелось скорее вернуться в Киев. Марчук, наверное, удивлен, что американцы не обнимают его и не называют гением! Ведь ему нужно два-три года, чтобы снять какой-то фильм — если найдется студия, которая купит кота в мешке! — и показать себя. Там никто не станет снимать фильм, тратить сотни тысяч, если будут знать, что лепту придется положить в архив. И, как ни странно, тем набить цену Марчуку, ибо он — и такой же «гений», как он, — скажет, усмехнувшись с видом превосходства: разве чиновники от искусства способны оценить что-либо оригинальное?

Интересно, а куда он девал ту мебель, что забрал? Неужели в Нью-Йорк отправил? Надо что-то покупать в квартиру, а то неприятна эта пустота. Но зачем? Он живет в своей комнате и на кухне. Вообще надо квартиру поменять, чтобы ничто не напоминало о Вите. Но это потом… Сейчас ни о чем житейском даже думать не хочется. Когда женился на Вите и они получили эту квартиру, он тащил в нее все, старался как можно лучше устроиться. Натаскал — и вот пожалуйста: лопнуло все как мыльный пузырь. Так снова покупать? Бес с ним. И так проживем.

«А почему все-таки Лина со мной не попрощалась? — время от времени всплывала мысль. — Неужели есть у нее на душе что-то такое, чего она не хотела дать заметить ни мне, ни родителям?» Арсений вспомнил, как печально смотрела она на него, когда говорила, что глаза у него такие же, какие были у ее мужа, когда он умирал. И как это она точнее, чем он сам, увидела по глазам, что в его душе что-то умирает? Не его ли «я», что до сих пор жило там, уступает место другому «я»? Никто этого не заметил, только она! Почему? Потому что смерть уже смотрела ей в лицо? Или, может, потому что есть что-то родственное в их душах?

Вспомнилось, что Вита с того времени, как вышел ее роман в Нью-Йорке и они из-за этого поссорились, смотрела на него будто слепая: никаких его страданий не замечала. Да и вообще, их взаимоотношения сложились так, что его духовная жизнь ее почти не интересовала. А он откликался на самое слабое движение Витиной души, улавливал ее чувства как свои. Порой было обидно, что жена проявляла такую душевную слепоту по отношению к нему. Ведь она была, как и каждый одаренный писатель, чуткой, отзывчивой. И он, анализируя их взаимоотношения, думал: «Души наши излучали, видимо, уже разные волны».

Алеша улегся на заднем сиденье и заснул, так как разбудили его рано. Спит мальчик и не знает, куда его везут, что его ждет. Не знал, что с ним делать, и Арсений. Оставить у Елены Львовны? На какое-то время можно. И даже нужно, ибо резко отрывать Алешу от бабушкиного сердца — значит ранить и его сердечко. А на зиму придется забрать его в город, а то в Яворине он часто простужается, выскакивая на улицу почти голый; ездить туда автобусом неудобно: очень много времени тратится на дорогу. Может, забрать его на зиму в Киев вместе с Еленой Львовной? Но и она не захочет бросать свой дом, и ему, по правде говоря, неприятно было бы жить в одной квартире с Витиной матерью, которую он хоть и уважает, как уважал всегда, но чувствует, что того тепла в сердце, которое было к ней, уже нет. Да и не будет же он вечно жить один. А той женщине, какую приведет в свою квартиру, совсем не нужна его бывшая теща. Значит, остается одно: пока что отдать сына Елене Львовне, пусть там поживет. Арсений взглянул на заднее сиденье. Спит мальчик. Что ему снится?

Проснулся Алеша, когда подъехали к знакомому двору и Арсений, как обычно, дал три сигнальных гудка.

— К бабусе приехали! — радостно воскликнул Алеша, узнав ворота. — Выпусти меня, папка, я побегу!

— Беги! Беги! — открыл дверцу Арсений.

Он еще не вышел из машины, как Алеша вернулся со двора, испуганно спросил:

— Заперто! Где же она?

— Наверно, пошла в магазин, — сказал Арсений первое, что пришло в голову. — Пока мы откроем ворота, пока загоним машину во двор, она и вернется.

— И Шарика нет, — совсем разочарованно промолвил Алеша, заглянув в будку. — Где же он?

— Видимо, пошел за бабушкой, — успокоил Арсений малыша, хотя уже по тому, что во дворе не было того, что постоянно сушилось тут — ведер, тазиков, горшков, кувшинов, — понял: Елена Львовна не в магазине, она, видимо, куда-то уехала. За забором появилась соседка, крикнула:

— Здравствуйте! Приехали?

— Здравствуйте, — ответил Арсений, он недолюбливал эту болтливую, назойливую женщину.

— А твоя бабусенька, Алеша, в больнице, — не сказала, а заголосила соседка. — Неделя уже, как ее забрала «скорая»…

— А почему?.. — удивленно захлопал глазами Алеша. — Я ведь не там… Я был в селе…

— Ой боже, какое ты еще дитя неразумное, — плачущим голосом продолжала соседка. — Бабуся твоя не к тебе пошла, а сама заболела, теперь ты к ней ходить будешь.

— А что с нею? — спросил Арсений с таким ощущением, будто бежал по ровной дороге и неожиданно налетел на огромный камень.

— Сердце, определил доктор, — уже тихо, печально промолвила соседка. — Да и Елена Львовна, когда я наведалась к ней и застала в постели, сказала то же… — Женщина прижала руку к груди, закатила глаза: — «Вот тут жжет…» Я быстренько за «скорой», — живо проговорила она и даже крутнулась, будто хотела показать, как она бежала за «скорой».

— А в какой она больнице? — спросил Арсений, не желая слушать о том, как Елену Львовну забирала «скорая помощь».

— В нашей. В терапевтическом отделении! Я уже ходила туда, да доктор не допустил к ней! Говорит, она в реанимации, у нее инфаркт. Спросил меня: она перенесла какой-нибудь стресс? А я смотрю на него, хлопаю глазами, никогда не слышала такого слова — стресс. Ну когда он мне объяснил, то я и рассказала все. Он и говорит: ну, ничего удивительного нет. Но инфаркт, мол, в легкой форме, может, и выдержит. Она вот ключи от дома оставила. Может, говорит, они приедут — ты и Алеша, значит, так отдай им, пусть живут.

— Спасибо вам, — Арсений взял у соседки ключи.

— А где Шарик? — спросил Алеша, который, хоть и внимательно слушал соседку, понял только то, что бабуси нет дома.

— В первые дни бегал по двору, лаял, скулил, а тут смотрю — нет. — Увидев, что огорчила малыша, соседка добавила: — Должно быть, побежал бабусю проведать.

Арсений открыл дверь, вошел в дом. Повеяло запахом камфоры. И сразу всплыло в памяти: он стоит у дверей комнаты, а Вита, запершись, не впускает его. О, как он тогда был слеп: не замечал того, чего теперь, кажется, нельзя было не видеть. Странно, и сейчас было такое ощущение, будто Вита там, за этой дверью. Хотелось подойти и постучать. Тотчас подумал: «Кто там, в Нью-Йорке, стучит в ее дверь? Корреспонденты газет, радио, телевидения?» И представил, как она, попивая коньяк и кофе, с утра до вечера дает интервью. О, она умеет говорить красиво, эмоционально! Правда, послушав ее несколько раз, замечаешь, что она повторяется, но до того, как это заметят, еще далеко.

Арсений оглядел комнаты. Все стояло на своих местах. Подумал: «Вот еще одна пустая квартира. Что с нею делать? Пусть стоит закрытой, пока Елена Львовна выздоровеет».

Кто-то постучал в дверь.

— Войдите! — крикнул Арсений.

— Это я, — открыв дверь, с порога сказала соседка. — Совсем забыла. Вот Елене Львовне телеграмму принесли. Я расписалась за нее, думаю, пойду в больницу, отдам. Так возьми… Ты ведь, наверно, сейчас пойдешь туда?

— Спасибо, — поблагодарил Арсений.

— Может, надо помочь тут, так скажи, я с дорогой душой, ведь мы с Еленой Львовной жили как сестры, — закончила соседка, вытирая нос уголком платка. — Такая она была ласковая, щедрая…

— Почему «была»? — испугался Арсений. — Разве она умерла? — спросил он, подумав, что соседка сразу не сказала ему всей правды, хотела, как водится, подготовить к страшному известию.

— Господь с тобою! — испугалась и соседка. — Что ты говоришь!

— Это не я говорю, а вы! — рассердился Арсений.

— Жива! Вчера была у нее! Пойди, сам узнаешь! — Соседка помолчала и, увидев, что Арсений уже читает телеграмму, сердито хмурится, отступила в сени, прикрыла дверь.

Телеграмма была написана латинскими буквами, а текст на украинском языке. Вита сообщала: «Дорогая мама! Долетели с Мирославом хорошо. Впечатлений столько, месяца мало, чтобы тебе рассказать. В аэропорту нас встречала армия корреспондентов. Был мэр Нью-Йорка. Сказал, меня хочет видеть сам президент. Короче: я от всего в восторге, наконец почувствовала, что такое полное счастье. Целую тебя. Вита. Мирослав кланяется. Если Алеша у тебя, поцелуй его».

Арсений повертел телеграмму в руках, не зная, что с нею делать. Отвезти в больницу Елене Львовне? А успокоит ли ее эгоистическая радость Виты, которая помчалась за «полным счастьем» на чужбину, не подумав, что у нее есть мать, сын, что настало уже время, когда не мать ей должна помогать, а она матери. Нет, пусть лучше лежит на столе это первое Витино послание из-за океана и ждет, пока Елена Львовна вернется из больницы. А сейчас надо поехать туда, узнать, как тещино здоровье, и думать над тем, куда пристроить Алешу.

Где находилась больница, Арсений знал. День был неприемный. Арсений попросил дежурную сестру позвать врача. Ждать пришлось долго, наконец в коридор вышел молодой человек с усиками, в белом халате и колпаке, спросил, обращаясь к Арсению:

— Вы хотели со мной поговорить?

— Да, я хотел узнать, как здоровье больной Гурко Елены Львовны, — сказал Арсений, сдерживая раздражение, накипевшее в душе за полтора часа ожидания.

— А кто вы? — вместо ответа задал встречный вопрос врач, пристально глядя на него весело прищуренными глазами.

— Зять! — коротко ответил Арсений, чувствуя, что недовольство перерастает в гнев.

— Гм… — иронически скривил губы врач. — А мне сказали, что ее дочка и зять уехали в Америку.

— Я первый муж ее дочери! — сердито проговорил Арсений, которого раздражало, что врач, вместо того чтобы ответить на его вопрос, учиняет ему допрос. — А это ее внук! — добавил Арсений, положив руку на Алешино плечо и привлекая его к себе. — Передайте ей, что мы заходили.

Арсений взял Алешу за руку и пошел к выходу из коридора, чувствуя: гнев, накопившийся в душе, вот-вот хлынет через край и он скажет врачу что-нибудь резкое, о чем потом будет жалеть.

— Не волнуйтесь, — вдогонку крикнул врач. — Ей уже значительно лучше.

7

Из больницы Арсений проезжал мимо дома Елены Львовны, но не остановился, не зашел в него. Вырвавшись на трассу, вспомнил, что не отдал соседке ключи, но возвращаться не хотелось, к тому же в субботу разрешаются в больнице свидания с больными и он снова приедет с Алешей. Не выдержало, значит, доброе сердце Елены Львовны всего, что на нее навалилось. Сердце, правда, давно у нее побаливало. А после смерти мужа она все чаще и чаще пила какие-то лекарства, пахнувшие валерьянкой. Вита не только не сочувствовала матери, а порой недовольно спрашивала: «Зачем ты все это пьешь? Весь дом пропах твоими лекарствами!» Елена Львовна лишь вздыхала в ответ, перечить Вите она не смела. Инфаркт. Арсений думал, что эта болезнь поражает только мужчин. И чаще всего руководителей, которым приходится внезапно спускаться вниз по крутой служебной лестнице! Но, видимо, и простых женщин она не обходит.

Всю дорогу Арсений ломал голову: куда срочно пристроить Алешу? В садике, знал, нелегко получить место. Ну ситуация! Женщине одной с ребенком нелегко, а мужчине еще труднее. «Да ничего, как-то все устроится, — успокаивал себя он. — Невозможно все предусмотреть, жизнь сама подскажет, что и как. Не я первый, не я последний оказываюсь в такой ситуации».

Перед мысленным взором всплыло: Лина стирает в тазике белье на берегу реки, он сидит рядом, Алеша и Тома брызгают друг на друга водой, визжат от щекочущих брызг. Может, в этом и есть семейное счастье?

Едва Арсений открыл входную дверь, как Алеша побежал по коридору с радостным криком:

— Мама! Мама!

Увидев, что в комнате нет не только матери, но и мебели, растерянно остановился. Постоял онемело какой-то миг, вернулся к отцу, удивленно спросил:

— А где мама?

— В Америку уехала, — ответил Арсений, сам не зная, как это у него вырвалось, ибо от Алешиного радостного крика «Мама! Мама!», казалось, сердце оборвется.

— А когда она приедет? — снова спросил мальчик. — Завтра?

— Да, завтра, — облегченно вздохнул Арсений, так как Алеша не понял всего, что отец ему сказал.

— А где стол?

— Мама убрала, чтоб ты мог в ее комнате кататься на велосипеде, — сказал Арсений: не мог же он сказать сыну правду. — Пойдем возьмем из машины велосипед, а то кто-нибудь еще заберет его, пока мы с тобой тут стоим. Пойдем!

В почтовом ящике было полно газет, несколько писем. На одном конверте — довольно пухлом! — не было обратного адреса. «Должно быть, анонимка», — подумал Арсений: после напечатанных в газете фельетонов ему приходили иногда анонимные письма с угрозами и проклятьями.

Отправлено письмо, судя по штемпелю, из Киева. Взяв нож, аккуратно вскрыл его, он не терпел того, как делала Вита; всегда торопливо рвала конверт, вынимая письмо. Конверт надо сохранить, порой он может больше сказать об авторе, чем само письмо. Особенно если указан обратный адрес. В конверт было вложено четыре странички, напечатанные на машинке.

Арсений прочел заголовок, напечатанный прописными буквами: «Первая пресс-конференция Виты Гурко в аэропорту Нью-Йорка». Арсений взглянул на последнюю страничку. «За точность текста ручаюсь, ибо записал ее на магнитофон с приемника. Ваш Доброжелатель!»

Не поленился записать, перепечатать, послать. Наверное, злорадствует: отплатил за памфлет! Что же Вита сказала корреспондентам? Надо почитать, а то, может, тут и про меня что-нибудь есть, иначе «Доброжелатель» не старался бы как можно скорее ознакомить меня с этой заокеанской радиопередачей. Да, вот Виту спрашивают, читал ли ваш первый муж, автор политических памфлетов, роман «Рубикон»? Вита отвечает: читал и не советовал отдавать в печать. Новый вопрос: как он отнесся к тому что роман издан в Нью-Йорке? Как и все ортодоксы, которые критиковали меня! Это и было причиной, спрашивают дальше, что вы порвали с ним? Да, отвечает Вита это была одна из причин. Потом ее спросили, почему не взяла с собой сына. Она ответила, что муж (то есть Арсений) оставил сына как заложника, надеясь, что она вернется ради сына. Но этого никогда не будет! Она уверена, что сын сам приедет к ней, как только достигнет такого возраста, когда будет иметь право сам решать, где и с кем (на Украине с отцом или в Америке с матерью) ему лучше жить. Она уверена, что он приедет к ней.

Задавали вопросы и Марчуку, но словно для формы. В центре внимания была, как ее называли корреспонденты, «отважная украинская диссидентка», автор романа «Рубикон». Каковы ее дальнейшие планы? Она пишет роман «Диссидентка». О, это будет интересное произведение. И потому, что она будет писать его, пользуясь полной творческой свободой, и потому, что это будет исповедь не только ее, а и всех тех, кто, как и она, натерпелся за свои убеждения. В этом романе она расскажет обо всем, что пережила, вытерпела с тех пор, как вышел роман «Рубикон», и до той минуты, когда поднялась на борт самолета «боинг», где почувствовала себя уже в Америке, хотя и летела до Нью-Йорка почти восемь часов. Пусть это покажется сентиментальным, но уже в самолете, над бескрайними просторами Атлантического океана, ощутила, что у нее снова выросли крылья…

Алеша ездил на велосипеде по пустым комнатам, звенел звоночком. Арсений невольно усмехнулся: наивная Витина болтовня была так похожа на звяканье звонка детского велосипеда. «Ну-ну, посмотрим, куда ты на тех «боинговых» крыльях залетишь», — подумал Арсений, зная Витину непрактичность, неприспособленность к жизни. Марчук того же поля ягода. Если он и поможет ей, то лишь в одном: быстрее промотать тот капитал, который у нее накопился. И сделает это так гениально, что Вита не успеет и оглянуться, как в банке у нее уже ничего не останется.

В комнату заехал Алеша, спросил:

— Когда мы поедем в село? Завтра?

— А тебе там понравилось?

— Ага, там весело! — И в уголках Алешиных полных губ засветилось точнехонько такое, как у Виты, лукавство. — И велосипед возьмем?

— Возьмем, — пообещал Арсений, глядя в серые глаза сына.

Довольный Алеша, позванивая звоночком, выехал из комнаты. «Сын не твой!» — вспомнилась жестокая Витина ложь, от которой она сама — шевельнулась совесть! — отказалась. «Будет ли Алеша твоим — вопрос, а моим будет, ведь он вырастет со мной», — думал Арсений. А каким он вырастет? Таким, как отец? Или таким, как мать? Вита ведь совсем не похожа на мать, она — вылитый отец. Тот тоже, имея все: и дом, и должность, и партбилет, — всегда был всем недоволен. Должно быть, и на том свете бурчит, что его похоронили не на киевском кладбище — он родился в Киеве, — а в Яворине, не поставили гранитного памятника, а только железный обелиск. Витин отец принимал участие в войне, но провоевал всего три месяца, после ранения на фронт уже не вернулся, служил санитаром в тыловом госпитале. Пошел на фронт с первого курса политехнического института и закапчивал его уже после демобилизации, сразу после Победы. Арсений хорошо знал его и не любил, чем — почти открыто — платил ему и Витин отец Макар Романович. Главное недовольство, как он говорил, проистекало из того, что считал: мог быть министром, а его загнали в Яворин, двадцать лет держат на должности инженера. И все потому, что у него нет «там» — Макар Романович показывал рукой куда-то за плечо — нужной поддержки. Эту философию переняла от отца и Вита, которая, потерпев в чем-либо неудачу, объясняла это только тем, что «там» — выше! — у нее нет поддержки. Ну вот наконец она нашла всесильного дядю Сэма, который «поддержит» ее. Жаль, что Макар Романович умер, он, слушая это первое Витино интервью, должно быть, радовался бы.

Снова в комнату заехал Алеша.

— Папа, а что мы будем есть? — спросил он.

Малыш уже проголодался, а он не подумал, чем станет кормить его. Взглянул на часы: десять минут восьмого. Продуктовые магазины еще работают, надо сбегать чего-нибудь купить. И вообще начать заниматься хозяйством, поскольку придется жить вдвоем с сыном.

8

Несколько раз Арсений звонил в больницу, узнавал о том, как себя чувствует Елена Львовна. Наконец врач сообщил, что ее перевели в палату выздоравливающих, и Арсений, дождавшись субботы, поехал в Яворин. Взял с собой и Алешу, которого устроил в круглосуточный садик. Ему там поправилось, он был среди таких же ребят, как и сам. А где дети, там Алеше весело. Со взрослыми он скучал, не знал, чем заняться. Арсений брал Алешу домой не только в выходные дни, но и в будни, когда стояла хорошая погода и можно было поехать на Днепр, порыбалить, поплавать на надувной лодке. Правда, так будет, пока Алеша пойдет в школу. А тогда уж ему придется быть дома. Но до того времени многое может измениться…

Сколько раз Арсений ездил этой дорогой! Какие мысли и чувства были бы записаны на ней, если бы она могла стать магнитофонной лентой! Сам бы, видимо, прослушивая эти записи, удивлялся: да он ли это был так наивен, счастлив? Он ли так верил, когда Вита сидела рядом, что вечно будет с нею? Да, именно «вечно», ибо иного измерения времени он, как все влюбленные, тогда не знал. А «вечности» хватило всего на пять лет! Что же теперь он должен делать? Искать еще одну вечность? Или примириться с тем, что та «вечность» существует для других, таких, каким был он, а не для него, такого, каким он стал. И когда начинал анализировать свой новый взгляд на мир, окружающий его, свои новые ощущения, создавалось впечатление, будто кто-то взял да и заменил в душе его «я», жившее в нем со дня рождения, на новое, гораздо более мудрое, но и заметно более холодное. Он уже не мог чем-либо восхищаться до безумия, как тогда, когда в его душе было знакомое с колыбели «я». Все ощущения отныне, пробиваясь сквозь сложные тенета нового «я», подчинялись осмыслению разумом, от них оставалось только то, что было в них «разумного», а потому и холодного. И неужели теперь всегда так будет? Или произойдут новые изменения?

Ключи от тещиного дома были у Арсения, и он решил, прежде чем ехать в больницу, заглянуть туда. Только месяц прошел с тех пор, как тут был, как дом заперт на замок, а двор уже заметно одичал, зарос бурьяном, припорошен пылью. Замок едва смог отомкнуть: заржавел. А когда открыл наружную дверь, так и дохнуло мышиным запахом. И откуда взялись эти мыши?

— Здравствуйте вам! — появилась на пороге соседка. — Ой боже, что тут мыши наделали! — ужаснулась она. — Надо моего кота пустить сюда, а то все, анафемы, погрызут, пока Елена Львовна из больницы вернется. Я вчера разговаривала с нею! — похвалилась соседка. — Слабенькая, бледная, а ничего, веселая. Еще немного, говорит, наверное, поживу! Да мой кум, говорю ей, после инфаркта тринадцать лет водку хлестал как воду, и все как с гуся вода! Спрашивала про вас, я сказала, что заезжали, взяли ключи, а больше не видела.

— Я забыл вам ключи вернуть, — сказал Арсений, когда соседка умолкла, поджав губы, что означало: она осуждает его за то, что долго не приезжал. Хотел сказать, что звонил в больницу, но подумал: «Зачем мне перед нею оправдываться?» И, не глядя на нее, попросил: — Правда, впустите сюда вашего кота, пусть погоняет мышей. Алеша, где ты? Поехали к бабусе!

Няня дала халат не по росту, и Арсений не надел, а накинул его на плечи, взял Алешу за руку и пошел в третью палату. Дверь была открыта, и Арсений еще из коридора увидел на кровати Елену Львовну. Алеша не сразу узнал ее, так как в палате было шесть коек, и на каждой из них, укрывшись до подбородка белой простыней, лежали больные с закрытыми глазами. «Как неживые», — невольно подумал Арсений, окинув палату взглядом. Елена Львовна, увидев его с Алешей, привстала, опершись на локоть и придерживая другой рукой простыню возле шеи, слабо улыбнулась и снова легла. Сняла очки, принялась протирать их концом простыни, а по щекам катились, оставляя блестевшие полоски, радостные слезы, исхудавшее бледное лицо светилось счастьем.

— Вон бабуся! — наконец узнав ее, зашептал Алеша, поглядывая на отца и не зная, что делать: бежать к ней или стоять тут, в дверях, и смотреть.

Стараясь не потревожить дремавших женщин — было послеобеденное время, — Арсений взял Алешу за руку, подошел к Елене Львовне, ступая как можно тише. Возле койки стоял табурет, он сел, с приветливой улыбкой тихо промолвил:

— Здравствуйте… Алеша, дай ручку бабусе…

Волнение мешало ей говорить, Елена Львовна моргала слепыми от слез глазами, слабо кивала головой и нежно гладила Алешину ручку, прижимая ее к сморщенным дрожащим губам. Алеша, который никогда не видел бабушку такой, смотрел на нее со страхом и с жалостью. Арсений нагнулся к Елене Львовне, спросил:

— Как вы себя чувствуете?

— Лучше, — ответила Елена Львовна и так беспомощно улыбнулась, что видно было: до того дня, когда она встанет с постели и пойдет домой, еще далеко.

Помолчали. Арсений видел: Елена Львовна так волнуется, что не в силах вымолвить слово. Понемногу она все же успокоилась, начала шепотом расспрашивать Алешу, что он делал в селе, что там видел. Алеша, наклонившись к ее уху, рассказал о своих прогулках там, и, когда упомянул, что отец катал его на лодке и одного, и с девочкой («такой маленькой!»), перед глазами Арсения всплыло то, что он, вернувшись из села, уже несколько раз мысленно видел, словно повторяющийся сон: на берегу возле тазика с бельем сидит Лина, он — рядом. Алеша и Тома брызгают друг на друга водой, визжат, довольные. И поймал себя на ощущении: те чужие ему люди ближе, чем эта женщина, родная бабушка его сына. Мелькнула даже задорная мысль: «А что, если поехать отсюда не в Киев, а в село? Ночью буду там. Завтра воскресенье, в понедельник выйду на работу» А кто его сейчас в селе ждет? Нет, если и поедет, то, возможно, будущим летом.

Когда Алеша, рассказав о всех приключениях, умолк, на бледном лице Елены Львовны погасла ласковая улыбка. Погладив аккуратно подстриженную Алешину головку она печально промолвила:

— Боже, я думала, что больше не увижу тебя…

— Почему? — удивился Алеша. — Я же сказал тебе, что завтра приеду?

— И спасибо, спасибо, радость моя, что приехал, снова улыбнулась Елена Львовна. — Я вот поправлюсь, домой вернусь…

— И Шарика отсюда заберешь? — поинтересовался Алеша, вспомнив, что отец сказал тогда: Шарика, наверное, бабуся забрала в больницу.

— Заберу, заберу, — закивала головой Елена Львовна, чтобы успокоить малыша. — Будто с того света возвращаюсь… — надев очки и взглянув на Арсения, грустно сказала она. — И спрашиваю себя: а кто меня на этом свете ждет? Кому я нужна? Сама себе? И не лучше ли было умереть? — Губы Елены Львовны задрожали, по щекам опять потекли слезы. Она помолчала, сдерживая волнение, и снова заговорила, будто думала вслух: Да, видно, мало богу моих мук за тяжкие мои грехи, страдания, которые я уже перенесла, он хочет их продолжить…

Что мог Арсений сказать этой женщине? Чем ее утешить? Вита в Америке хвастает тем, что она диссидентка, а мать умирает тут оттого, что дочка предала ее Кто виноват? Мать? Дочь? Покойный отец? Все вместе? Вот узел! Даже разрубив и разглядев его в разрезе, трудно, видимо, точно определить все взаимосвязи нитей, образовавших его. И это не только семейный узел! А его, Арсения, влияние на Виту, с которой он прожил пять лет? А влияние Витиного окружения? А писатели, которые поспешили отмахнуться от нее? А литературная атмосфера, которой — хотят того или не хотят — дышат писатели? Где тот компьютер, который проследит все эти переплетения, проанализирует их с математической точностью, определит: под влиянием каких сил Витин духовный мир стал таким, что она с гордостью сказала: «Я — диссидентка!» И неужели она будет настолько счастлива теми книгами, гонорарами, среди которых поблескивают и тридцать сребреников, что никогда уже не защемит, не заболит у нее сердце при воспоминании о старой матери и сыне? Хорошо, что можно оглянуться назад, вспомнить о том, что было, и как жаль, что невозможно заглянуть вперед, чтоб увидеть, как все будет!

Долго разговаривал Арсений с тещей, но ни она, ни он ни словом не обмолвились о Вите. Не вспоминал о матери и Алеша, будто у него ее и не было. Малыш привык уже к тому, что матери нет, что в садике есть воспитательница Раиса Павловна. Арсений видел ее: молодая, красивая, она полюбила мальчика как сына. Немного балует его, оправдывая это перед своей совестью, должно быть, тем, что у мальчика нет мамы. А для ребенка, который еще не может своим умом понять, что такое мать, а понимает чувством, — важно не то, кто его родил, а кто излучает на него материнскую любовь и ласку.

— Поправляйтесь, — прощаясь, сказал Арсений, хотел прикрыть своей рукой руку Елены Львовны, лежавшую поверх простыни, но не смог преодолеть внутреннего сопротивления, воздержался.

Алеша, обняв бабушку, прислонился к ее седому виску подбородком. Она прижала его маленькие ручонки к губам, на бледном лице пробилась улыбка, в которой страдания было больше, чем в горьких слезах.

Арсений пообещал, что они опять приедут к ней, взял Алешу за руку и пошел к выходу, глядя под ноги и чувствуя на себе взгляды женщин, лежавших в палате Яворин — как шутя его называли — большое село, и они все знали о Елене Львовне и о нем. И в самом деле, было на что посмотреть: муж, которого бросила жена и укатила в Америку, пришел навестить тещу. Конечно, жалели Алешу — сирота.

В дом Елены Львовны уже не заезжал: пусть там соседкин кот хозяйничает! А когда выехал к повороту на трассу, подумал: «А правда, не махнуть ли в село?» Село вернуло его к жизни. Это самый светлый уголок на земле, в котором светлеет и его душа, сейчас там ему делать нечего. И он так круто повернул на Киев, что даже колеса машины, боком проехав по асфальту, громко завизжали.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Прошло два года.

Арсения пригласили на работу в Институт истории Академии наук УССР, и он, уйдя из газеты, принялся за подготовку докторской диссертации. Когда работал в газете, приходилось часто ездить в командировки, а Алешу не с кем было оставлять, так как он продолжал жить одиноко.

Елена Львовна по выходе из больницы все время болела, за нею самой нужен был уход, оставлять Алешу с нею он мог только на день-два, чтобы утешить старуху. После инфаркта сердце ее так ослабло, что она, как говорится, дышала на ладан. Вита иногда присылала посылки, письма. В посылках была одежда и для Алеши, но Арсений сказал Елене Львовне:

— Кому угодно отдавайте это американское тряпье, а Алеше и не показывайте, если хотите, чтобы я привозил его к вам!

— Хорошо, хорошо! — согласилась Елена Львовна, она видела, что Арсений хорошо одевает мальчика. — Я соседям отдала.

О чем писала Вита в письмах к матери, Елена Львовна не говорила, а он ее не спрашивал. Вообще они, встретившись, избегали вспоминать Виту, будто ее и не было. Видимо, ничего не говорила Елена Львовна о его матери и Алеше, боясь, что малыш потом начнет расспрашивать про мать у отца, а тот обидится и больше не привезет мальчика. Однажды только, почти через два года, Елена Львовна сказала, сдерживая счастливую улыбку:

— Вита сообщила: бросила Марчука…

Арсению хотелось уточнить, кто кого бросил — Вита Марчука или он ее, но сдержался, промолчал. Недолго же счастливою парою прожили они в «свободном мире». «Гениальному» Марчуку хватило двух лет, чтобы пустить Виту по миру с протянутой рукою, ибо посылки от нее перестали приходить. Глядишь, вот-вот попросит мать выслать ей сала и сухарей. Насытившись омарами, о которых с восторгом говорила корреспондентам в первый день пребывания в Америке, она уже давно, глотая слюну, вспоминает и черный хлеб, и земляничное варенье. Одна живет или кого-то уже нашла? Она из тех женщин, которые умеют очаровать мужчину.

В прошлом году Арсению дали путевку, и он с Алешей отдыхал в пансионате под городом Скадовском. Море было близко, теплое, детей на берегу много, и время пролетело незаметно. Арсений, живший в отдельной маленькой комнате, окно которой выходило на пляж, целыми днями читал, поглядывая, где играет Алеша.

Он уже успокоился настолько, что, увлекшись работой, забыл о том, что произошло. Боль оставалась, но где-то в глубине души, под толстым рубцом раны. И усиливалась только тогда, когда он долго оставался один. Или если видел, как трое — муж, жена и ребенок — веселые и счастливые шли по берегу моря. Арсений отвык от того уюта, который создает мужчине жена уже тем, что она рядом.

В этом году Арсений собирался поехать с Алешей в село, мальчик часто вспоминал о том, как они катались в лодке по реке. Но отпуск пришелся на вторую половину сентября, купаться в Псле было уже холодновато. Придется снова ехать туда, где теплее. И вдруг все планы нарушились: Арсению позвонил министр иностранных дел республики, сообщил, что его намерены включить в состав делегации на сессию Генеральной Ассамблеи ООН. Арсения заинтересовало предложение, но ведь на его руках сын. Спросил:

— Как долго я там должен быть?

— Около двух месяцев.

— На такой срок я согласен, — не раздумывая больше, ответил Арсений, ведь на два месяца он мог оставить Алешу либо у Елены Львовны, либо в селе.

— Спасибо. Готовьтесь в дорогу, — сказал министр. — Отъезд делегации состоится в середине августа.

На этом разговор закончился. Было уже тридцатое июля, времени оставалось не так много, а до отъезда надо было прочесть немало литературы, законспектировать, чтоб иметь необходимые для работы в ООН материалы. Да это не главное. Куда же все-таки на эти два месяца — а с дорогой туда и обратно, видимо, и два с половиной — пристроить Алешу? Отвезти к Елене Львовне? На прошлой неделе был у нее, она так слаба, что стоит и качается. Оставишь Алешу, а она, не дай бог, опять попадет в больницу. Надежнее оставить мальчика у брата. Надо написать Михаилу, спросить — согласится ли его «дама» присматривать за Алешей два месяца.

Подумал о себе, и перед глазами возникла та же картина: они с Линой сидят на берегу Псла, а их дети, брызгая друг на друга водой, радостно визжат. Вспоминает ли она его? Или, может, за эти два года уже и замуж вышла? Даром что у нее ребенок и в селе много девушек — она красивая, и неудивительно, если кто-нибудь женится на ней. За первого попавшегося Лина замуж не выйдет, она, заметил Арсений, гордая и цену себе знает, из той породы, что умеют терпеливо ждать своего суженого.

Написал Михаилу письмо, а ждал ответа от его жены, ибо она переписывалась с Арсением, а не брат. Оправдываясь перед Арсением, он говорил:

— Рассказать могу! А вот писать, знаешь, не того: не выходит на бумаге так, как на словах. Напишу, прочитаю, и самому смешно: кто это, думаю, таких глупостей наплел. А моя дама хоть всего семь классов закончила, а как села писать, так тетради мало. Что ты, спрашиваю, ему — то есть тебе — нацарапала? Не твое собачье дело, отвечает, как и положено культурной даме! Оставь, говорю, место, я ему хоть привет передам! Я, говорит, твой привет уже передала! Вот такая сатана! — горделиво усмехнулся Михаил.

Лида действительно прислала почти тетрадь, исписанную круглым почерком. И она, и Михаил, писала Лида, с радостью примут Алешу, его здесь все полюбили. А Зина уже ждет не дождется, когда мальчик приедет. Она так выросла за эти два года, что Алеша ее и не узнает. А дальше шел обстоятельный рассказ о всех событиях, случившихся после последнего письма. Кто женился, кто приехал в село, кто уехал, кто умер, у кого ребенок родился. О Лине ни слова: значит, она из села не уехала и замуж не вышла. И Арсений почувствовал, что с волнением думает о встрече с нею.

Дождавшись отпуска, Арсений написал заявление заведующей детским садом, что забирает Алешу на три месяца. Упаковал его вещи — ведь мальчика в селе застанет зима! — сели в машину и поехали в село. Два года там не был, а сколько воды унес родной Псел за это время в Днепр, в Черное море? И в каких океанах сейчас та вода плещет штормовыми волнами? Не в Атлантическом ли, через который придется лететь?

День выдался хотя и солнечный, но по темно-синему небу плыли, словно снежные горы, громады облаков, сверху белых, а снизу свинцовых, перегруженных водой, и ее где-то, как ненужный балласт, они прольют на землю. Арсений с тревогой поглядывал на эти небесные Гималаи, боясь, что именно там, где кончается асфальт — по закону подлости! — хлынет ливень, и в балках сразу появятся озера. Вспомнилась ночь, когда он вез Линину девочку в больницу. Тогда они были втроем, выбрались из этих озер. А если теперь засядет, придется бросать машину, идти пешком — по грязи! — в село, искать трактор. А, не надо пугать себя самым худшим, дождя там, может, и не будет. Да и Лида писала, что начали уже делать насыпь. Вот-вот, мол, и шоссе проложат. Но так как об асфальтировании этого участка дороги начали в селе говорить еще в ту пору, когда Арсений был студентом, то он воспринял это сообщение как новую легенду.

В Яворин Арсений решил заехать на обратном пути. Не хотелось чувствовать себя виноватым перед тещей из-за того, что оставляет мальчика у брата, а не у нее. Хотя она и не выскажет обиды, но слезу пустит. Стала такой слабой — сердце после инфаркта, как говорит, перестало греть, и она, как слепая, ковыляет, едва переставляя ноги, к своей постели. На табурете у изголовья — целая аптека всяких бутылочек с рецептами, баночек, пакетиков. «Много лекарств, да мало здоровья», — с грустной иронией говорит Елена Львовна. Дотлевает ее сердце Как уголек на пепелище.

Вот и поворот в Яворин. Тут недавно прошел дождь, асфальт еще не высох и вербы стоят заплаканные. Елена Львовна, должно быть, поглядывает в окно, прислушивается, не сигналит ли машина. Она, похоже, свою жизнь измеряет не днями и педелями, а приездами Алеши, ведь он единственная нить, клубочек которой не до конца размотан в ее израненном сердце.

Арсений взглянул на заднее сиденье. Алеша, как всегда, когда они рано пускались в путь, спал, свернувшись калачиком. Спал сладко, точно в колыбели, машина легонько покачивала его. Личико улыбающееся: видит себя, наверно, уже на лодке, о чем постоянно мечтал. Запала малышу в душу краса родной отцовской речки. Арсений улыбнулся, вспомнив, как Алеша сказал: «Красивая, только кривая». В мире есть, конечно, много красивых рек, Арсений, поездив и по своей стране, и по всему свету, видел их. Но как завороженно ни любовался ими, не испытывал того чувства, какое переполняло его душу возле реки, на берегу которой он родился, где научился плавать, которая так врезалась в память, что только ее видит во сне. Небольшую, в крутых берегах, стремительную, светлую, как слеза счастья, что не катится по щеке, а повисает на ресницах. И сколько таких минут было в его жизни, когда он, войдя в воды родной реки, чувствовал, что она омывает не только его тело, а невидимо катит свои воды и сквозь душу, вымывая из нее ядовитую гарь несчастий, которые хоть и перегорели в ней, а все еще отравляют жизнь.

Лида написала правду: от Манжелии, где кончался асфальт, до Бровок уже сделали насыпь. Подошел, значит, черед и тут проложить дорогу. На обочине горы щебня, стоит дорожная техника. Выйдут и маленькие Бровки на широкую дорогу. И, глядишь, станут перспективным селом! Михаил как-то сказал: «Вот если бы под нашим черноземом нефть нашли! О, тогда бы все! А хлеб — это такое, о чем никто не думает, пока он есть!» Арсений посмотрел на поля своего колхоза. Хлеба уже скошены, земли перепаханы. Он помнит, как на этом четвертом поле, что за могилой, ходили в это время здоровенные, как страусы, дрофы. Близко к себе не подпускали, и надо было лечь на землю, приставить ко лбу руки козырьком, напряженно прищурить глаза, чтобы разглядеть этих загадочных птиц. Арсений ходил сюда с ребятишками смотреть на дроф, они потом ему снились: летят над степью, размахивая огромными крыльями так, что ветер от их крыльев шевелит волосы. Исчезли дрофы. Михаил сказал: «Выпахали мы их». Пройдет комбайн по полю, а за ним — трактор с плугом. А они ведь, детеныши, еще в стерне. А перепелок вытравили… Только жаворонки еще поют над степью, потому что больше живут в небе, чем на земле.

По ровной, хорошо утрамбованной насыпи Арсений за каких-то пятнадцать минут проскочил от шоссе до села. Проезжая мимо двора Степана Дмитриевича, глянул на ворота, почувствовал, как ускоренно забилось сердце: возле дома, пристально глядя на шоссе, стояла Лина. Почудилось: она узнала его машину и улыбнулась. И на душе посветлело. Как чудесно, когда знаешь, что встретишь женщину, один взгляд которой будит надежды, которые, казалось, давным-давно — и навсегда! — были похоронены.

2

Чуть только въехали во двор, их облепили дети Михаила. Из дома вышла Лида, обняла Арсения, поцеловала, заплакала, вытирая слезы уголком платка.

— Чего плачешь? — забеспокоился Арсений. — У вас беда какая-то стряслась?

— У нас все хорошо! — ответила Лида. — А зачем тебя в пекло посылают? Они там, Михаил вчера читал газету, совсем озверели! Бомбы кидают туда, где наши живут.

— На вот тебе гостинцы, Лида, и успокойся: ничего со мною не случится.

— Спасибо, — взяв в руки красивый халат, промолвила Лида. — Да я бы не так волновалась, если б ее там не было…

— А это детям! — словно не слыша ее слов, продолжал Арсений. — Михаилу вот плащ и охотничьи сапоги.

— Ага, спасибо. Я в них буду стадо пасти, а то по утрам такая густая и холодная роса выпадает, что ноги коченеют. А Михаил только что уехал, еще и ворота не успела закрыть. У него теперь мотоцикл с коляской. Дали вроде премию за то, что он уже десять лет на тракторах и комбайнах работает. В этом году ему досталось! Такой урожай — страсть! День и ночь косили и только вчера собрали последний сноп. Ну пойдемте, пойдемте в дом. А ты, Толя, садись на велосипед и поищи отца. Он где-то на тракторной. Либо возле сельмага. Сегодня ведь воскресенье, так мужчины толкутся там.

Арсений с Лидой пошли в дом, а дети побежали в сад. Лидиной матери не было дома, уехала в Маниловку молиться — она была баптисткой. Службу правил там поп, который выдолбил Михаилу лодку. Михаил высмеивал тещу, как он говорит, за ее «святые штучки», но она каждое воскресенье с небольшой группой женщин, приподняв длинный подол, переходила Псел вброд и плелась лугом в Маниловку к своим братьям по вере. В ее комнатке стены были облеплены текстами молитв, которые Михаил презрительно называл «реакционными лозунгами господа бога», которого давно уже прогнали с неба, как царя с трона. Прасковья Дмитриевна покорно выслушивала насмешки зятя, знала: задень его, он выбросит все молитвы из дома.

— Не трогай ты ее, — просила Лида мужа. — Пусть себе утешается этими игрушками, как ребенок. Ты же видишь, она больная.

— Да стыдно, что я партийный, а она верующая! — говорил Михаил, сердито хмуря брови. — Ну как бельмо на глазу.

— Она моя мать, а не твоя! — возразила Лида. — Я за нее и буду моргать глазами перед людьми, а не ты!

— А ты чья? — сердясь, спрашивал Михаил.

— Твоя! — не сбавляя воинственного тона, отвечала Лида. — Но я ведь не хожу молиться!

— О! Не хватало, чтоб и ты туда бегала! Ой допечет она меня когда-нибудь этими молитвами…

Арсений и Лида не перенесли еще все вещи из машины, как во дворе затрещал мотоцикл. Михаил вбежал в дом, радостно раскинул руки — обнять Арсения. Но Лида перехватила его, испуганно спросила:

— Ты куда?! Куда!

— А что такое? — изумился Михаил.

— Ты глянь в зеркало, на кого ты, чучело, похож!

— Так я прямо с трактора…

— Поди сними это замасленное и грязное, тогда и лезь обниматься!

— Видел ты сатану? — добродушно засмеялся Михаил. — Вот так и к себе не пускает! Потому у нас только трое детей, а то был бы уже десяток!

— Ты и с этими тремя не знаешь что делать! Иди уж, иди! — повернув Михаила за плечи и подталкивая к дверям, укоряла Лида. — Умойся — и будем обедать! Уже полдень!

Стол стоял там же, где и прошлые годы: под орехом, теперь он был выше и гуще. Смывая пыль с клеенки, Лида сердито говорила:

— Никак не могу добиться, чтоб Михаил натянул над столом какой-нибудь верх. А то так: и дождь уже перестанет, а с ореха капает на головы. Ну разве его допросишься дома что-нибудь сделать? Все он в тракторной, все он в поле! Наверное, и спал бы там, если б кровать поставил!

— И красивую молодицу к кровати привязал бы! — шутил Михаил: Лида ворчала, а ему — как с гуся вода. Прикрикнул: — Хватит тебе, сатана, меня хвалить! Неси скорее обед! — И повернулся к Арсению, круто переведя разговор на другое: — Значит, ты едешь в Америку?

— Да, меня включили в состав делегации на Генеральную Ассамблею ООН, — ответил Арсений. — Буду там два месяца.

— Там и свою даму увидишь?

— Михаил! — возмутилась Лида. — Ну что у тебя за привычка лезть немытыми руками в чужую душу?! Пойди лучше водку принеси! Она в столике, там, где масло стоит!

— Слышишь? — спросил, усмехаясь, Михаил. — Вот сатана, всегда прячет водку среди других бутылок. Один раз я позвал ребят — ее не было дома, — налил в стаканы, они глотнули — и вытаращили глаза! Я испугался: что такое? А это свиная желчь на спирту, теща ею свою поясницу от радикулита лечит. Ну уж посмеялись! Как только встречу их, так и спрашиваю: ну что, ребята, у ваших тещ не болит поясница? А я один раз на опохмелье рюмку уксуса выпил.

— И черт тебя не взял! — засмеялась Лида. — Иди уж, иди, а то тебя не переслушаешь.

Только сели за стол, палили по первой рюмке — выпить за приезд Арсения, как во двор — не с улицы, а почему-то с огорода — вошли Лина с Томой. Арсений си дел спиной к огороду и увидел ее только тогда, когда Михаил весело воскликнул:

— Вот угадала, Лина, когда прийти! Садись за стол, я тебе штрафную налью!

Арсений вскочил с табурета, чуть не опрокинув его, обернулся и встретился взглядом с Линой. Карие глаза ее светились и радостью, и счастьем. Этот ласковый свет проник в душу Арсения, он почувствовал, что краснеет так же, как зарозовело и ее смуглое лицо.

— Здравствуй, Арсений! — Лина протянула руку, продолжая пристально смотреть ему в глаза. — Мы думали, что ты уже и дорогу в село забыл.

— Нужно ему паше село! — сказал Михаил, насмешливо улыбаясь. — Ему подавай Киев, Москву, Нью-Йорк, Вашингтон! Отель в небоскребе! Ресторан на пятьдесят седьмом этаже. Вот жизнь! Будет что вспомнить, когда пойдет на пенсию! Как же там в Америке живет Вита? Пишет она тебе?

— Михаил, сколько ты уже выпил? — сердито сверкнув на мужа глазами, спросила Лида. — Словно бы еще трезвый, а плетешь такое. Что ты пристал к Арсению? Ты знаешь, что он с нею не живет? Знаешь. Так что он может тебе рассказать о ней?

Михаил пристыженно умолк.

— Арсений, желаю тебе вернуться оттуда живым и здоровым, — повернулась Лида к гостю. — А за Алешу не беспокойся, я за ним буду смотреть как за своим ребенком!

— Спасибо, Лида! — растроганно проговорил Арсений. — Будь у меня родная сестра, я так же бы, наверное, уважал ее, как тебя.

— Э-э, у моей Лидки есть душа! — восхищенно воскликнул Михаил.

— Сделал открытие!

Все весело засмеялись.

Михаил ушел в дом за сигаретами, Лида побежала на кухню за варениками, и Арсений с Линой остались за столом одни.

Сидели на разных концах стола, молча смотрели друг на друга, и глаза их говорили больше, чем они могли сказать словами. Арсений видел — не чувствовал, а именно видел! — что творится в Лининой душе. Она светится радостью потому, что видит его. Неужели она любит меня? — впервые подумал Арсений, поняв сейчас то, что неясно ощутил два года тому назад, когда они сидели на берегу реки. Так почему же она тогда не вышла попрощаться? Неужели потому, что боялась не сдержать слез?

Вернулся Михаил с сигаретами, Лида принесла миску вареников. Арсений и Лина ели вареники, при Михаиле и Лиде лишь изредка обмениваясь многозначительными взглядами.

— Нет, а все-таки что думают американцы? — попыхивая сигаретой, нарушил молчание Михаил. — Что им все можно, чего захотят? Весело тебе там, Арсений, будет, нечего сказать!

— А почему именно тебя сейчас туда посылают? — спросила Лида.

— Не я, так другой бы поехал, — ответил Арсений и взглянул на Лину: в ее глазах погас свет, они были полны печали. — Да не так там и страшно, как тебе, Лида, кажется. — Он едва не обмолвился и не произнес: «Тебе, Лина», так как адресовал свои слова ей, а не Лиде. — Я уже поездил по свету. А вот видишь, ничего со мной не случилось, сижу с вами, ем вареники. А поскольку я еще не все вареники съел, какие мне положено, то, уверен, вернусь к этому гостеприимному столу. Поездка будет интересной, ведь даже далеко не каждому дипломату удается принять участие в работе Генеральной Ассамблеи ООН. Для меня это интересно еще и потому, что я впервые побуду в роли дипломата. Да, уверен, и напишу что-то, потому что впечатлений будет много. Хотя я и занялся научной работой, а пера публициста не бросаю. Оно мне еще пригодится.

— А остроумные ты писал фельетоны! Я их на тракторной ребятам вслух читал! За животы, бывало, от хохота хватались. Нет, напрасно ты газету оставил! Это я тебе искренне говорю!

Закончили обед, Лида принялась убирать со стола, Лина взялась помогать ей. Делали они все быстро и весело, разговаривая о чем-то, громко смеялись. Вернулась из Маниловки Прасковья Дмитриевна, усталая, но довольная. Поздоровалась с Арсением за руку, пошла в дом. Михаил проводил ее косым взглядом, сказал громко, чтобы и она слышала:

— Молит бога, чтоб дал прожить до ста лет! Да все равно меня не переживет! А девчатам как весело! — сказал он, кивнув на кухню, откуда долетал женский смех. — Эй, вы! Хватит вам хихикать! Давайте лучше споем! Ты слышал, как Лида поет? О, куда тем, что в телевизоре микрофонами рот закрывают! Моя дама как затянет: «На камени ноги мила!», так мороз по коже продирает. Девчата! Говорю, хватит вам! Идите сюда!

— Чего шумишь? — выглянув из кухни, беззлобно спросила Лида. — Вымоем посуду, придем!

— Вот сатана! — покачал головой Михаил. — Посуду они моют! Да чьи-то косточки перемывают. Знаю я их! Пойдем в таком случае посмотрим, что по телевизору показывают. Там, кажется, как раз сейчас шайбу гоняют.

— Нет, я на воздухе посижу, в городе я все время в помещении, — сказал Арсений, боясь, что Лина уйдет домой и он ее больше не увидит, ведь завтра он должен вернуться в Киев.

— A-а, ну дыши… А я пойду посмотрю. — Михаил ушел.

Арсений один сидел за столом, прислушиваясь к гомону и смеху, что то и дело вспыхивал на кухне, и так покойно было у него на душе… Подбежали дети. Алеша заговорил:

— Папа, правда я в садике живу? Скажи ей: она не верит.

— Правда! А почему ты, Томочка, не веришь? — спросил Арсений, глядя на девочку.

— А потому… — выдохнула Тома. — А потому… что у нас в садике только Барбос в будке живет…

Очевидно, девочка про детский садик слышала впервые. Арсений утешил сына:

— Ничего, Алеша! Вот Тома приедет к нам в Киев, ты поведешь ее в свой садик, она увидит, как там у вас хорошо, и поверит! Поедешь с нами в Киев?

— А мама… — смутилась девочка.

— Мы и ее возьмем! — засмеялся Арсений. — Ну, бегите, играйте!

Лида из кухни понесла посуду в дом.

За нею вышла Лина, села на свое место напротив Арсения. Взглянула так же ласково, как смотрела на него до этого, и опустила глаза.

— А ты надолго?

— Завтра еду!

— Завтра?! — качнулась Лина так, будто ее толкнули в спину. — Так ты… Так ты к нам не зайдешь? — Лина подняла на него глаза. — A-а… А отец хотел повидать тебя, расспросить.

— Вон как встречает брата! — всплеснула руками Лида, выйдя из дома. — Спит на диване, анафемская душа!

— Лида, Степан Дмитриевич просил меня зайти, — бросив взгляд на Лину, сказал Арсений. — Зайду к нему на часок, а то завтра уеду…

— Сходи, сходи, — согласилась Лида. — Он, когда встретит меня где-нибудь, всегда спрашивает: как там Арсений? А почему бы тебе не побыть здесь несколько дней?

— Рад бы, да не могу, — вздохнул Арсений. — Надо собираться в дальний путь. Алеша, Тома, где вы там? Бегите сюда!

— А как они хорошо вместе играют, — заметила Лида. — Такие маленькие, а гляди: два года не виделись — и сразу узнали друг друга.

Стемнело.

Малыши шли впереди, Арсений и Лина за ними. Долго молчали, потом Лина спросила Арсения, не глядя на него:

— Так ты один живешь?

— Почему? Вдвоем с Алешей! — ответил Арсений, радуясь тому, что именно это — один ли он живет? — заинтересовало Лину.

— Вырос твой Алеша, — после паузы промолвила Лина.

— А я постарел! Четвертый десяток разменял!

Лина остановилась, пристально глядя на Арсения, снова спросила:

— А я… очень изменилась?

— Такая же красивая, как и была, — улыбнулся Арсений.

— Э-э, нет! — покачала головой Лина, печально усмехнувшись. — За эти два года я, кажется, прожила все двадцать. И мне сейчас не двадцать четыре, а сорок четыре!

— А я думал, ты уже замуж вышла, — сказал Арсений; это и в самом деле не раз приходило ему в голову.

— Никогда! — твердо произнесла Лина, глядя на Арсения, словно бы желая, чтобы по ее глазам он увидел, что она говорит правду. — Никогда!

— И за меня не пойдешь? — спросил Арсений, не зная, как это у него вырвались эти слова: спрашивал шутливо, а между тем он совсем не шутил.

Лина остановилась, от услышанного у нее перехватило дыхание. Она снова пристально взглянула на него и, не отводя глаз, сказала:

— Я буду ждать тебя…

И как бы испугавшись того, что выдала свою тайну, быстро пошла вперед, окликая детей:

— Тома! Алеша! Подождите!

Когда Арсений догнал Лину, она уже держала Алешу и Тому за руки.

Тихонько спросила:

— А ты хоть Михаилу оттуда напишешь?

— И тебе напишу! — пообещал Арсений.

— Нет-нет, — испугалась Лина. — Не надо! Лида мне все расскажет! — Помолчав, печально добавила: — Как жаль, что ты не можешь оставить Алешу у нас. Ну да я буду навещать его…

3

Арсений уехал из села рано, когда Алеша еще спал, ибо мальчик мог увязаться за ним: как только замечал, что отец заводит машину, бежал садиться в нее.

Арсений подошел к постели, на которой лежал раскрывшись — в доме было душно — сын, поправил на нем одеяльце, осторожно, боясь разбудить, коснулся круглого лобика губами. Почти три месяца он не увидит сына. И не в Киеве будет жить, откуда можно приехать за каких-то шесть часов, а на противоположной стороне земли. Там, где солнце всходит на восемь часов позже. Он еще будет спать, а Алеша уже станет бегать с Зиной по двору. Там где-то и его мать… Посмотрела бы она, как мальчик вырос.

Прощаясь с Арсением, Михаил наставлял его:

— Ну, ты там им в зубы не смотри! Кто пугает, сам боится! Эх, послали бы меня туда, я бы им сказал!

— Ты лучше им напиши! — уколола Михаила Лида. Обняла Арсения. — Счастливого тебе пути! Будем ждать известий. А об Алеше не тревожься, он будет у нас как дома!

— Ну, брат, давай поцелуемся, а то… — Михаил покачал головой, поцеловал Арсения, вздохнул. — Пиши, когда будет возможность. А мы уж по газетам будем следить, как вы там станете бороться за мир! Может, и по телевизору увидим, ведь случается, показывают Ассамблею…

Как договорились, Лина стояла на своем дворе, за воротами. Он махнул ей рукой, она кивнула в ответ: счастливо, мол. Хотелось остановиться и заглянуть в ее глаза, но она вчера сказала — не надо! Они уже обо всем договорились, она будет ждать. Но так, чтобы ни одна живая душа не знала, это их святая тайна.

Не ожидал Арсений, что эта поездка в село обернется для него таким счастьем. Вернется из Америки и заберет Лину в Киев. Будут у него опять и жена, и дети. Вита собиралась родить ему дочку, но он так и не дождался… Да это и лучше, что бы он делал один с двумя детьми? Арсения радовало, что Лина полюбила Алешу как родного, что он тоже тянется к ней. Малыш был чутким на материнскую ласку. Он и Лиду полюбил, и она обнимала и голубила его, как своего Толика. Важно и то, думал Арсений, что Лина, как и он, полной мерой испытала, что такое боль утраты, тяжесть одиночества.

День выдался пасмурный, несколько раз начинал накрапывать дождь. А потом из-за туч выглянуло солнце, но мало грело, так как ветер дул холодный. Мысли и чувства Арсения целиком занимало то, что с ним случилось в селе, и он вспомнил о Яворине только возле поворота. «А может, не заезжать?» — подумал он, не хотелось расставаться со светлым чувством, с радостью, которая, он видел в зеркальце, отражалась в его глазах, в его улыбке, встречаться с больной Еленой Львовной и еще больше огорчить ее тем, что Алешу отвез в село к брату, а не оставил у нее. Но уезжал надолго. Хочешь — не хочешь, а повидаться надо.

Подъехал к воротам и удивился, что они открыты, на дверях дома висит замок. Опять, наверное, в больницу «скорая» забрала. Надо соседку спросить. А вот и она вышла, и почему-то вся в черном. У Арсения похолодело на сердце, как в тот момент, когда получил телеграмму о смерти отца. Соседка подошла к Арсению, жалобно моргая сухими глазами. Всхлипнула:

— Умерла… Вчера похоронили…

— В больнице умерла? — спросил Арсений.

— Нет, дома. Поглядываю весь день на ее двор, не видно и не видно. Пойду, думаю, может, помочь чем-то надо, она очень слабой была. Открываю дверь, а она сидит на диване вот так, — соседка показала как, — наклонив голову. Как глянула я, что рука ее мертво висит, чуть сама не упала на пороге от испуга. Ну, закрыла ей, бедной, глаза, да и пошла соседей звать. Побежала в школу. Директор пришел, учителя, дети. Школа и похоронила. И такие слова про нее учителя и ученики говорили, что все, кто были возле могилы, плакали. Вот добрая душа была, царство ей небесное.

Вот так! Когда Арсений ехал в село, Елену Львовну хоронили… Если бы он завернул в Яворин, проводил бы ее в последний путь! Нет у Алеши еще одной радости: умерла бабуся. А Вита все еще, наверно, говорит, что вот-вот заберет мать. Смерть опередила Виту, забрала Елену Львовну в тот мир, до которого живому и на космическом корабле не долететь.

— Она, бедная, чувствовала уже, должно быть, конец, приготовила бумаги, обвязала их и попросила вам передать, когда приедете. А уж как она об Алешеньке убивалась, сказать не могу. Так у нее слезы и лились, как только, бывало, заговорим о нем.

Вошли в дом. Тут был беспорядок, который остается после покойника. Беспорядок особенно заметен был еще и потому, что в доме не осталось живых… И таким мертвым запустением повеяло на Арсения, что он, казалось, почувствовал дыхание собственной смерти.

— Вот тут и документы, и письмо, — подала соседка пакет, аккуратно перевязанный, точно праздничный подарок, розовой тесемкой. — Вот вам и ключи от дома, — положила она ключи на стол.

— Спасибо вам, — тихо поблагодарил Арсений.

Соседка, тяжело вздохнув, вышла, так как Арсений молчал, не зная, что ему делать, что говорить. Взял конверт, лежавший в пакете, вынул из него листок, вырванный из школьной тетради. Развернул, прочел:

«Дорогой Арсений! Сердце мое истлело, я уже хожу по комнате держась за стены: смерть так дышит мне в спину, что я не могу устоять на ногах. Вот-вот умру…

Хочу сказать тебе то, чего при жизни не говорила. Я рада, что ты, хоть и недолго, а был моим сыном: счастлива, что ты не отказался от меня и тогда, когда я перестала быть тебе матерью. Если я там встречу твою маму, низко поклонюсь ей…

Один бог знает, как я люблю Алешу, какой счастливой была от того, что его маленькое сердечко согревало меня своим теплом. Плачу, что не хватило у меня сил побыть с ним, пока станет взрослым. Но спокойна за него, зная, как ты его любишь, как бережешь. Обнимаю и нежно целую его маленькие, беспомощные ручки.

Я виновата перед Витой, что не хватило у меня ни ума, ни сердца воспитать ее такой, каким воспитала тебя мать. Но ни в чем не виню ее. Не дети, а родители виноваты, что дети вырастают не такими, какими бы они хотели их видеть. Я несчастная мать, за это мне бог укоротил век. Да и мудро сделал, чем так жить, лучше умереть.

Дом завещаю Алеше. Все документы передаст тебе соседка. Она хорошая женщина, ухаживала за мной как за сестрой. Ей я отписала все имущество…

Обнимаю тебя. Елена Львовна».

Арсений всегда уважал Елену Львовну, а сейчас, прочитав предсмертное письмо, еще глубже понял, каким прекрасным человеком она была. Много добрых, искренних слов мог бы он сейчас сказать ей, но… их уже разделяет вечность. Она была мудрой женщиной, она и тогда знала, что он о ней думает, видела, как он к ней относится. Арсений не стал развязывать пакет. Когда-нибудь посмотрит, что в нем. Надо нарезать в огороде георгинов, которые так любила Елена Львовна, и положить на ее могилу…

Ехал Арсений на кладбище и думал, как много Витин «Рубикон» принес страданий и горя. А теперь — смерть.

На свежем холмике лежал венок от школы, несколько букетиков цветов. Арсений положил и свои…

4

До Москвы ехали поездом. Всех дипломатов кто-нибудь провожал: родители, жены, дети, внуки. Только Арсений сразу прошел в вагон со своим небольшим чемоданчиком и больше не выходил на перрон, ему не с кем было прощаться. Сидел в купе, смотрел, как по коридору суетятся, тащат большие узлы пассажиры и те, кто их провожает, и видел все только глазами, а мыслями был в селе. Алеша сейчас уже спит, Лида рано укладывает детвору. «Хватит! Хватит! — всегда кричит она, стоя с полотенцем на пороге. — Никак не набегаетесь! Идите ноги мыть и айда спать! Завтра еще день будет!» И все сбегаются к порогу, ведь мать хоть и добрая, но строгая. Не послушаешься — вмиг отлупцует. А Лина, должно быть, ходит по двору, помогает матери по хозяйству, смотрит на часы и думает о том, о чем она одна только знает: «Еще десять минут, и Арсений уедет из Киева. Завтра утром будет в Москве». И на душе у Арсения светлеет, будто Лина не там, в далеком полтавском селе, мысленно провожает его, а стоит тут, на перроне…

В Москве делегация поселилась в гостинице. Арсений попал в трехместную комнату, но, поскольку до вылета в Нью-Йорк осталось два дня, это его устраивало: веселее будет. Соседи, сотрудники Министерства иностранных дел, будут информировать обо всем, что полагается знать. Разговоры были сосредоточены на одном: каким маршрутом полетят? Вначале говорили: до Монреаля, откуда до Нью-Йорка рукой подать, потому, что для делегатов на сессию Генеральной Ассамблеи ООН сделано исключение: полетят на своем самолете. И вдруг в газете «Правда» появилось информационное сообщение: США не гарантируют безопасности прилета и обслуживания советского специального рейса. А поскольку США, нарушая общеизвестные международные нормы, не дают гарантии, что будет обеспечена безопасность главы делегации СССР на сессии Генеральной Ассамблеи ООН, принято решение о невозможности его поездки в Нью-Йорк. Прочитав вслух это сообщение, Костя, как его все называли, «генсек делегации», весело улыбаясь — он всегда был весел! — сказал:

— Теперь у нас выйдет как в поговорке: поперед батьки в пекло!

— Когда слишком много гарантий, столько же и опасностей, — заметил опытный дипломат Антон Сергеевич Верба. — Лучше без особых гарантий.

— Ну и куда мы теперь? — спросил Арсений.

— А бог его знает! — весело ответил Костя. — Начальство что-нибудь придумает! До Нью-Йорка мы так или иначе долетим! Но это уже не то что спецрейсом, будет несколько пересадок. А вещей у меня!.. Никакой гарантии, что они где-нибудь не затеряются, ведь багаж будут перегружать с самолета на самолет.

— Но как они могут затеряться? — снова спросил Арсений. — Это ведь дипломатический багаж! К нему особое внимание.

— Вот из-за этого особого внимания, — на слове «особого» Костя сделал ударение, — он может блуждать. Я не первый раз лечу в Нью-Йорк с такими пересадками, знаю. Было как-то, что часть багажа мы получили, когда сессия уже закапчивала работу.

— Но все-таки получили?

— Пока ничего не пропало, — ответил Костя, — это правда. А приходил порой с таким опозданием, что уже не был нужен.

Костя принес новость: летят вначале в Париж.

— Ну и прекрасно!

В Париже Арсений еще не бывал, хотя бы с само лета взглянуть на этот город, о котором столько слышал. А если придется переезжать в другой аэропорт, то кое-что увидит и из окна автобуса. Но этот маршрут продержался около часа. Пришел Костя и сообщил, что полетят, видимо, в Милан, а оттуда в Нью-Йорк. Этот маршрут тоже заменили: полетят в Мексику.

Было уже десять часов вечера, когда в комнате появился Костя и весело сообщил:

— Все, товарищи! Маршрут определен! Москва — Берлин, конечно, ГДР, потом: Берлин — Брюссель. А из Брюсселя на самолете авиакомпании САБЕНА в Нью-Йорк. Значит, две пересадки. Выезд в Шереметьево в три утра. Вопросы есть? Нет? Чудесно!

Все, можно ложиться спать, но тут только и началась беготня: у того мест больше, у этого — лишний вес! Двери буквально не закрывались; один шел получить совет, другой — дать совет. Арсений не принимал участия в этой суете, улегся на кровать читать афоризмы — прихватил сборник с собой, это занятие не требовало особой сосредоточенности.

Почитал афоризмы, послушал, о чем говорят, — может, услышит кое-что для себя полезное? — и снова взялся за книгу. Уже двенадцать, а вставать в три. Арсений встал, положил книгу в чемодан. «Теперь я возьму эту книгу в руки уже в Нью-Йорке», — подумал он. Там будем завтра к вечеру. Представил себе глобус, четыре точки на земле, где побывает: Москва — Берлин — Брюссель — Нью-Йорк. И преодолеет он это расстояние за каких-нибудь неполных двенадцать часов. Хотя такой полет для него не первый (летал на Кубу), все же перелет с одной стороны планеты на диаметрально противоположную во всех отношениях — и географическом и социальном! — граничил, казалось, с фантастикой. «Каким же маршрутом летела в Нью-Йорк Вита? Ее там, в отличие от меня, встречали с распростертыми объятиями», — подумал Арсений.

А когда заснул, показалось, что в ту же минуту его разбудил телефонный звонок. Администратор гостиницы, по Костиной просьбе, звонила всем, кто должен был ехать в аэропорт. Выпить бы кофе! Но где его в гостинице возьмешь в три часа ночи? Может, удастся в аэропорту… Ну, в путь! Взял чемодан, коробку, которую торжественно, точно награду, вручил ему Костя, и пошел, не ожидая соседей, к лифту. В вестибюле уже стояли его спутники. Поставил чемодан. С коробкой он не должен расставаться до самого Нью-Йорка. Арсений не любил брать с собой много вещей, всегда ездил с одним чемоданом, чтобы свободными были руки. Вещь, которую все время надо держать в руках, раздражала его, как надоедливый комар, который ночью, звеня возле уха, мешает уснуть.

Дул холодный пронзительный ветер, и, пока уложили вещи в небольшой автобус, пока уселись, Арсений промерз основательно, так как был в легком плаще. Знал: в Нью-Йорке сентябрь и октябрь теплые. Двинулись. Автобус был старый, в нем все так гремело, что Арсению казалось: вот-вот он развалится и полетит в кювет. Но автобус не только не развалился, а мчался со скоростью сто километров — ночные улицы Москвы были свободны. Когда выехали на шоссе, ведущее в аэропорт, водитель начал выжимать из машины всю скорость, на которую она была способна.

Когда он вернется в Москву — а это будет середина ноября, — здесь будет лежать снег. Но это еще так далеко, что не хочется думать о холоде. Вот уже и огни аэропорта…

5

В Шереметьево-2, как и во всех международных аэропортах, посадка в самолет была прямая, из помещения вокзала. Арсений занял свое место.

Когда самолет вырулил, оглушительно свистя турбинами, на бетонную полосу, Арсений увидел в иллюминаторе: круглое солнце без единого луча стояло над горизонтом. Самолет остановился, турбины завыли так, что казалось — они не выдержат напряжения и взорвутся. Но они выдержали, самолет тронулся с места, и Арсений почувствовал, как его спиной прижало к сиденью. Прошло еще несколько секунд, стук колес внезапно оборвался, турбины заработали с каким-то новым, приглушенным гулом.

Теперь колеса самолета снова застучат по бетонной полосе в Берлине.

Выставив коробку из-под ног в проход, Арсений сел поудобнее и сразу задремал: так устал за два бес покойных дня в гостинице и за эту бессонную ночь. Состояние было такое, когда воспоминания, проплывающие перед мысленным взором, как бы переплетаются со сновидениями.

Вот они с Линой идут по сельской улице, она смотрит ему в глаза, говорит: «Я буду ждать тебя. Но я знаю, ты не оставишь ее».

А вот будто Вита встречает его в Нью-Йорке. Радостная, сияющая, берет под руку, говорит: «Я знала, что ты ко мне приедешь». Ему не хочется идти туда, куда она ведет его, но он покорно шагает за нею, ведь она так ласково поглядывает на него своими серыми глазами. Они уже далеко отходят от аэропорта, когда он вспоминает: забыл в самолете коробку! Арсения охватывает такой ужас, что он просыпается, щупает рукой место, где стоит коробка. Здесь! Молодая, немного похожая на Виту стюардесса — такие же серые глаза — подходит к нему с подносом, на котором стоят стаканчики с минеральной водой и лимонадом. Вовремя проснулся, очень хотелось пить. Взял стаканчик с минеральной водой, жадно выпил, взглянул на часы. О, еще только сорок минут в воздухе. Где же они? Над Польшей? В иллюминатор видны были только сплошные горы белых как снег облаков, ярко освещенных холодным солнцем. Сколько за бортом градусов? Должно быть, ниже пятидесяти? А в самолете не только тепло, но и душно, хотя включены кондиционеры. Неужели Лина думала так, как ему приснилось? «Ты не оставишь ее», — мысленно повторил Арсений. Если Вита в Нью-Йорке, то, возможно, и захочет с ним встретиться. А захочет ли он ее видеть? Ясного ответа снова не было.

Сон, навеявший целый рой мыслей и воспоминаний, и выпитая холодная вода разогнали дремоту, и Арсений, чтобы чем-то заняться, взял буклет из сетки сиденья. Развернул, увидел карту ГДР, реки Одер, Шпрее, на которых отец — сержант-сапер — возводил переправы под адским огнем фашистов. На берегу Шпрее, недалеко от города Фюрстенвальде (на подступах к Берлину), был тяжело ранен. От родного села, откуда начались фронтовые дороги отца, он шел сюда, наводя переправы через реки, три с половиной года. «И если бы не эта чертова Шпрее, — говорил он, — увидел бы и я Берлин, где так хотелось побывать!» Именно потому, что отец, преодолевая огонь фашистов, навел через эти реки мосты, Арсений не за три с половиной года, а за два часа одолеет это расстояние. Отсюда, с берегов Шпрее, отец принес в ногах осколки, которые и до сих пор лежат на Арсениевом столе в спичечной коробке, куда складывал их отец, когда они, по его словам, «вылезали из тела». В полевом госпитале отцу хотели ампутировать левую ногу, боясь, что он умрет от гангрены. Но как его ни уговаривали, он не согласился. Выздоровел, но ногу всю жизнь — синюю, местами даже черную — таскал, как сам говорил, «точно гирю»: такая она была тяжелая, набитая осколками. Нога преждевременно и положила его в могилу. Возникли перед мысленным взором похороны отца. Все село — взрослые и дети — провожало его в последний путь. На кладбище речей не произносили, женщины плакали, дети, испуганно моргая глазами, тоже всхлипывали, проникаясь горем матерей, мужчины сурово молчали. Мама, вся в черном, присела над холмиком глины, вынутой из могилы, у отцовского изголовья, положила одну руку на его сложенные на груди костлявые руки, а другой вытирала слезы совсем уже мокрым платком. Плакал и Арсений. Не теми слезами, какими в детстве выливал боль из души, а теми, которые наполняли душу невыносимой болью. После тех слез Арсений воспринимал мир уже не таким, как до отцовской смерти.

Загорелось табло: «Пристегнуть ремни». Арсений их и не отстегивал, так как не вставал с кресла. Значит, самолет пошел на посадку. Через десять — пятнадцать минут приземлится в Берлине, до которого отец шел так долго, но где так и не побывал. Вспомнилось любимое отцово выражение: «Саперы ошибаются только раз». Наверное, то же можно сказать и о летчиках в кабине этого лайнера. Сколько Арсений ни летал, а самое большое напряжение чувствовалось, когда самолет шел на посадку. Даже сердце начинало ускоренно биться, ожидая момента, когда колеса самолета глухо стукнут, коснувшись бетонной полосы. От этого удара напряжение в теле вмиг спадало, звон в ушах угасал. Все. Снова на земле. Но на этот раз придется еще дважды подниматься в небо, дважды напряженно ждать первого прикосновения колес к земле.

До следующего рейса в Брюссель оставалось больше двух часов. Немецкие товарищи, встречавшие делегацию — с ними был и наш посол в ГДР, — пригласили на чашку кофе. Не в аэропорт, а в двухэтажный дом недалеко от того места, где приземлился самолет. Арсений шел от самолета к дому, держа в руке коробку, которую доверил ему Костя — тот, встретив знакомых немцев, о чем-то весело с ними говорил. Под ногами была берлинская земля. Четыре десятилетия минуло с той поры, когда тут рвались бомбы, снаряды, мины, расчищая путь к победе, до нее тогда оставалось всего несколько дней.

«Для моего поколения, — думал Арсений, — война стала историей. А мир не успокоился: над планетой снова собираются зловещие тучи. Только теперь уже не в Германии, а в Америке, куда мы летим, чтобы подать и свой голос, от имени народа, за мир».

Немцы угощали скромно. Арсений выпил чашку горячего кофе, взял коробку и вышел, потому что буквально падал со стула: такой сон наваливался на него. Начал прохаживаться, зевая так, что в ушах потрескивало. Скорее бы сесть в самолет и уснуть. Подошел Антон Сергеевич, с которым Арсений жил в одном номере в гостинице. Стали прогуливаться вдвоем. Дипломат шесть лет прожил в Нью-Йорке, работая в секретариате ООН, мог бы рассказать немало интересного, но был из тех, у кого силой надо вытягивать каждое слово. «Я никогда не жалел о том, чего не сказал, — уже несколько раз слышал от него Арсений. — И часто жалел о том, что сказал».

Чудесное, конечно, кредо, но оно не только не разогнало сон, валивший Арсения с ног, а навевало еще больший. Арсений огляделся, скамеек нигде не было, негде посидеть. Придется на ногах выдерживать этот поединок со сном. И, кажется, не только глаза щемят, но и сердце.

6

Наконец Костя, свежий и бодрый, весело посмеиваясь, подал команду:

— Товарищи, на посадку!

Ох, если бы сесть, поспать часов пять и выйти в Нью-Йорке. А то до Брюсселя лететь всего один час. Не успеешь умоститься в кресле, задремать, как уже надо выходить.

А там сколько придется ждать? Костя говорит — недолго, но, по всему видно, и сам точно не знает, так как, сказав «недолго», добавил:

— А вообще, всякое может быть…

И верно: где Брюссель — и где Нью-Йорк. В Берлине мы в кругу друзей, а в Брюсселе — уже иная обстановка.

В Брюсселе Арсений не был, и, когда самолет, пробиваясь сквозь густую пелену облаков, пошел на посадку, наклонился к иллюминатору взглянуть на город.

Самолет нырнул в облака, и Арсения охватило такое чувство, будто он, ослепленный густым туманом, с чем-то вот-вот столкнется. И облегченно вздохнул, как только самолет, напряженно вздрагивая всем своим могучим телом, пробил холодную толщу облаков и взгляду открылись поля, озера, леса, каналы. Городки, поместья. Все распланировано, прибрано, подстрижено. По густой сети дорог снуют машины. А вот и острые шпили соборов Брюсселя посреди красных черепичных крыш зданий. Такой пейзаж Арсений уже видел и в Стокгольме, и в Хельсинки, где ему пришлось побывать. Очень жаль, что не будет ни времени, ни возможности осмотреть старинный город. «Тут начинал работу Второй съезд нашей партии, — думал Арсений. — Восемьдесят лет прошло с тех пор, как на основе ленинских принципов была создана партия».

Послышался удар, еще удар, и самолет, тормозя, с бешеным ревом турбин покатился по бельгийской земле. Который час? Уже половина двенадцатого. В Нью-Йорке еще спят. Но летим ли мы или сидим в аэропорту, а Земля крутится, наматывая на свою ось неумолимое время, часы которого неизвестно когда — и кем! — заведены и неизвестно когда остановятся. Одно известно: планета наша каждый год замедляет быстроту оборотов вокруг своей оси на одну секунду. А так как она все еще вертится, то самолет, пересекая Атлантический океан с востока на запад с быстротой, с которой ночная тень движется по земле — не фантастика ли для людей, умерших каких-то три десятилетия тому назад? — то в Нью-Йорке Арсений будет в тот же час суток, когда вылетит из Брюсселя. «Но когда отсюда вылетим и как долетим?» — раздумывал он, идя по длинному коридору брюссельского аэровокзала.

В Брюсселе делегацию встретили дипломаты нашего посольства, пригласили в комнату для пассажиров первого класса.

— Надо, видимо, чем-нибудь освежиться? — сказал Антон Сергеевич, с которым Арсений сел за один столик. — Давайте выпьем кофе. Как вы?

— Согласен! — засмеялся Арсений, которому передалось бодрое настроение товарища.

— Чудесно!

Вкусный бельгийский кофе разогнал дремоту, которая одолевала Арсения.

Поднялось настроение и у молчаливого Антона Сергеевича. С легким юмором начал он рассказывать о происшествии, которое пришлось ему испытать, когда он на корабле возвращался из Нью-Йорка домой. Тогда он вынужден был — тяжело заболела дочка — остановиться в Париже, не зная французского языка, не имея ни франка в кармане.

— Когда до Нью-Йорка плавали на пароходах, я с ужасом думал о поездке, так меня мучила морская болезнь. А теперь — красота: восемь часов — и там! — говорил Антон Сергеевич. — О, с какими-то новостями к нам бежит Костя!

— Товарищи, на посадку! — бодро воскликнул Костя. — Не оставляйте своих вещей! И — за мной!

— Ну, прощай, Европа! Летим в Америку! — поднимаясь с кресла, сказал Антон Сергеевич. — Не забудьте, Арсений Андреевич, «генсековский» подарок!

7

Первое, что бросилось в глаза, когда Арсений из коридора аэропорта перешел в самолет, — это необычайных размеров салон.

Во всем чувствовался какой-то корабельный простор: высокий потолок, широкие проходы и расстояния между рядами кресел. Нашлось место и для коробки в шкафу над головой, и Арсений облегченно вздохнул, пристроив ее туда. «Боинг-747» поднялся в воздух. Турбины работали так тихо, что можно было, не напрягая голоса, беседовать с соседом по креслу. Арсений похвалил:

— Хороший лайнер!

— Хвалить будем, когда долетим, — откликнулся Антон Сергеевич.

Высокая, худая стюардесса принесла в целлофановом пакетике повязку на глаза, чтобы свет не мешал, если вздумаешь поспать в кресле.

За первой стюардессой явилась другая: низенькая, полная, похожая на мулатку, толкая перед собой целый передвижной буфет.

Арсений взял бутылочку кока-колы. Антон Сергеевич попросил бутылочку красного вина. Впереди загорелся небольшой экран, начали демонстрировать американский фильм. Авторы фильма рассказывали о том, как девочка лет шести — Алешиного возраста! — рассердившись на отца с матерью, которые воспитывали ее жестокими методами, ушла из дому куда глаза глядят. Прибрела к двум пожилым холостякам, одиноко жившим на небольшой ферме. Эти добрые мужчины приютили девочку, окружили вниманием, полюбили ее, и она платила им тем же, принеся в их дом радость, которую излучают на взрослых только дети. Но вот отец и мать — она с виду была похожа на Виту — с помощью полиции напали на след девочки. Стражи закона хватают добряков, которые, возможно, спасли малышку от смерти, точно преступников. И хотели того авторы или не хотели, а показали, что такое по-американски и права человека пусть маленького, беспомощного! — и настоящий гуманизм Растерянные гуманисты, опечаленные, стояли в наручниках перед заплаканной девочкой, маленькое сердце которой разрывалось от жалости и любви к ним.

Щемило сердце и у Арсения; все время, глядя на приключения девочки, он мысленно видел Алешу Мать совсем бросила его, отец оставил на два месяца хотя и у добрых, а все-таки чужих людей. С ужасом подумал: «А если со мной что-либо случится?»

Стараясь отвлечься от этих мыслей, Арсений посмотрел в оконце. Самолет был в небе уже больше трех часов, а солнце висело в одной точке. Оно сдвинется с места только тогда, когда самолет остановится в Нью-Йорке. Под крылом редкие небольшие облачка и большие тени, от них на таком же, как и небо, безбрежном океане. Только и того, что вверху не видно волн, а внизу они поблескивают, отражая лучи солнца. Ветер, казалось, едва-едва шевелит воду, в действительности же на океане сильно штормило. А что такое гнев Атлантического океана, Арсений знает, ибо он перенес страшный шторм, когда плыл на рыбацком сейнере к Канарским островам.

Арсений взглянул на карту, которую нашел среди разных рекламных буклетов. Вот острова, что прилепились к Африке, обозначенные такими крошечными точечками, будто тут коснулись остро отточенным карандашом. Вспомнились пляжи на этих островках из песка, нанесенного ветрами из пустынь Африки. Подумалось: «Не так ли и меня несет сейчас, как песчинку из Европы в Америку?»

Вверху бледно, холодно освещена бесконечная глубина неба, под крылом лайнера тоже безграничная синь океанских вод. Даже не закрывая глаз, можно было вообразить, что он сидит в космическом корабле, который летит куда-то в инопланетные миры…

Подали обед.

Арсений поглядел на часы: стрелки еще показы вали московское время. В селе уже поужинали, легли спать. Алеша, должно быть, видит первый сон.

Стюардесса подкатила тележку-буфет Ну что ж, придется привыкать к американской пище. Пилоты, наверно, уже видят на экранах приборов острова возле канадского берега.

Пообедав, откинул кресло, улегся поудобнее и, будто в космосе выпал из ракеты, полетел в черную пропасть…

Проснулся оттого, что кто-то легонько толкал его в бок, говорил:

— Вставайте, прибыли…

— Уже в Нью-Йорке? — очнувшись, удивленно спросил Арсений, у него было такое ощущение, будто он только что закрыл глаза.

— Да, в аэропорте Кеннеди, — подтвердил Антон Сергеевич, устало, но довольно улыбаясь. — Еще раз я без всяких приключений перелетел Атлантический океан. Наш «генеральный» уже бегает, дает указания. Ну это для тех, кто впервые тут. А вы держитесь меня, я вас приведу туда, куда надо. Один маленький совет: ни на какие придирки чиновников не реагируйте! Спокойно смотрите на них, холодно-вежливо улыбайтесь.

— Куда идем? — спросил Арсений, едва успевая за быстрым Антоном Сергеевичем, когда они миновали много коридоров и залов.

— Вниз. Там их пропускные пункты, туда повезут и наши вещи, — ответил Антон Сергеевич. — И поспешите, а то окажемся в хвосте большой очереди.

Ага, вот и проходы. Точно возле эскалаторов в метро, в застекленных кабинках сидят в форме чиновники, видимо, иммиграционной службы. Листают документы, ставят печати на них. Работают как автоматы. Вот и Арсений подал свой паспорт. Чиновник, взглянув на документ, прищурившись, пристально посмотрел на Арсения, громко стукнул печатью по паспорту и, как показалось Арсению, пренебрежительно бросил его на стойку. Арсений, как посоветовал ему Антон Сергеевич, холодно-вежливо улыбнулся, взял свой дипломатический паспорт и перешагнул через условную государственную границу Америки: настоящую границу он пересек в воздухе, когда самолет, перелетев океан, заходил на посадку.

Сердцем почувствовал — взгляд чиновника неприятно кольнул его, — в какой сложной атмосфере придется жить и работать.

Пройдя в помещение, куда подавали вещи, Арсений выловил с конвейера чемодан — нигде, значит, не потерялся! — отошел в сторону, поставил его рядом с коробкой. Костя, который тут же выхватывал свои коробки с конвейера, сообщил, что, когда все вещи будут собраны, все пойдут за ним к нашим автобусам. Но долго еще пришлось стоять в багажном помещении с низким потолком, так как нескольких коробок Костя не досчитался. Побежал выяснять, куда девались вещи.

— Нет, — развел руками Костя, по-прежнему улыбаясь, будто сообщил нечто приятное. — Целых семь коробок! До сих пор вещи, блуждая где-то, ни разу не пропадали! Все! Поехали! Там уже, сказали мне, корреспонденты плотным кольцом окружили наши автобусы!

Арсений всегда стеснялся протискиваться в толпе, чтобы оказаться впереди.

Уже из коридора увидел: как только первые товарищи вышли из помещения, засверкали вспышки фотоаппаратов, застрекотали камеры. Сегодня вся Америка не только узнает, а и увидит: советские дипломаты прибыли на сессию Генеральной Ассамблеи ООН.

Арсений шел последним.

Он уже протолкался сквозь толпу корреспондентов, закрывших и без того узкий проход, поднялся на ступеньки автобуса, как услышал женский голос:

— Арсений! Саня!

Если бы и не было этого «Саня!», как его называла только Вита, все равно он сразу узнал бы ее голос. Придерживая дверь, которую шофер уже закрывал, оглянулся и увидел ее. Она стояла за толпой корреспондентов с каким-то молодым человеком, на голову выше ее. Приподнявшись на цыпочки — человек словно бы подсаживал ее, держа под локоть левой руки, — она махала ему правой рукой. Это свидание с Витой продолжалось такой краткий миг, что никто из тех, кто уже сидел в автобусе, его не заметил. Арсений отпустил дверь, и она закрылась.

Автобус тронулся.

«Пришла встречать, — сев в кресло, думал Арсений с неприятным ощущением тревоги, всколыхнувшейся в душе. — Следила, выходит, за тем, кто с Украины едет на сессию. А кто же это так заботливо поддерживал ее под локоть? Новый гений, который заменил ей Марчука? Если она приехала в аэропорт, то встречи с нею не избежать». Арсений с досадой поморщился: как ему не хотелось снова сыпать соль на раны, которые уже будто зарубцевались! А рубцы душевной раны пропускают боль, как стекло лучи солнца. Словно бы защищена рана, а жжет нестерпимо.

8

К дому советского представительства при ООН автобус не смог подъехать, потому что улица — 67-я стрит — была запружена бурлящей, кричащей в мегафоны толпой. Арсению и Косте пришлось выйти здесь — они должны были жить в представительстве, а другие члены делегации — в отеле. На проезжей части толпа, но тротуар отгорожен от нее голубыми барьерчиками. За этим барьером сплошной цепью стояли стражи порядка, среди которых были не только мужчины-негры, но и негритянки. Арсений не мог не улыбнуться, увидев этих маленьких, тщедушных темнокожих женщин в полицейской форме.

— Самое смешное то, — говорил Костя, пока они за спинами полиции пробирались к дому представительства, — что власти посылают полицию охранять нас от тех, кого они сами на нас науськивают! Видите, как они вопят? И знаете, почему так стараются? За участие в этом «концерте» им платят по пять долларов. А разрешение на проявление этого «народного» гнева они получили в полиции. Это называется — демократия по-американски. А если бы все эти типы собрались тут, не имея на это разрешения полиции, их бы отсюда ого как турнули! Летели бы как ошпаренные! Ну вот мы и дома! — воскликнул Костя, когда двери подъезда автоматически открылись. — Здравствуйте, товарищи!

Два офицера в форме пограничников козырнули в ответ и крепко пожали Косте руку.

Весело поздоровались и с Арсением.

— Ну что — на границе беспокойно? — пошутил Костя.

— Да, боевая тревога, — ответил лейтенант. Поинтересовался: — А где другие товарищи?

— Поехали в отель, а потом уже придут сюда, — ответил Костя и пошел к лифту, нажал на кнопку. — Думаю, через час они все будут здесь.

Здание советского представительства при ООН сравнительно с небоскребами Нью-Йорка выглядело довольно скромно: всего тринадцать этажей. Комнату для Арсения отвели на пятом этаже. Окно выходило на улицу.

— Не очень тут тихо, напротив нас пожарная команда, полицейский участок, — заметил Костя. — Вот, слышите?

За окном завыли пожарные сирены, даже зазвенели жалюзи.

— Где-то уже горит! В Нью-Йорке беспрерывные пожары! А вот и ваш чемодан! — увидев, что шофер внес вещи Арсения, сказал Костя. — Это наш завхоз и шофер, — представил он приветливого парня. — Зовут его Петр. Поскольку он еще не женат, то не любит, когда девушки величают его по отчеству. Спасибо, Петро! Возьми эту коробку и отнеси в мою комнату, я пойду к министру! Ну, Арсений Андреевич, устраивайтесь, а часа через полтора я за вами зайду или кого-нибудь пришлю. Будет традиционная встреча с коллективом нашего представительства. Если потребуется что-либо, моя комната в конце коридора, справа. О’кей!

— О’кей! — весело ответил Арсений, проникаясь Костиным оптимизмом.

Впервые Арсений встречался с людьми, постоянно работавшими за границей, и был поражен тем, как они его приветствовали. Мужчины так же крепко жали ему руку, как брат Михаил, когда он приезжал к нему; женщины здоровались, вытирая слезы радости. Так они встречали каждого, кто приехал сюда. И эти радостные улыбки, счастливые слезы, веселый гомон, который еще больше усилился, когда все стали у скромно накрытого стола и выпили за прибытие делегации, — от всего этого в самых затаенных уголках Арсениевой души шевельнулась особая гордость, что пробуждается только от братского единства людей, которых породил один народ. Все смотрели друг на друга, как на братьев и сестер, и слезы радости подступали к горлу: тут, в этой далекой стране, он среди родных людей. К Арсению подошел один из дипломатов, загадочно улыбаясь, спросил:

— Вы меня помните?

Арсений всегда испытывал неловкость, не узнав человека, который с ним здоровался, а он не мог вспомнить, где с ним встречался. Внимательно посмотрел на дипломата: словно бы знакомое лицо, а где его видел — забыл.

— Совестно, но, — Арсений развел руками, чувствуя, что краснеет, — не могу вспомнить, где мы виделись…

— А у меня и сейчас перед глазами стоит яворинский пруд, где мы ловили карасей! — засмеялся дипломат. — Я еще давал вам поплавки своей конструкции.

— Григорий Васильевич! — воскликнул Арсений.

— Я, Арсений Андреевич! — довольно улыбнулся дипломат. — Видите, как мал мир? Где тот пруд яворинский, где Атлантический океан, где Нью-Йорк, а снова скрестились наши тропинки. Вы как — не забросили удочек?

— По правде говоря, почти два года не брал в руки, — печально сознался Арсений. — Так, знаете сложилась жизнь, что не до отдыха было.

— А я тут иногда вырываюсь! Если захотите, возьму как-нибудь и вас с собой!

— Спасибо, буду рад! — сказал Арсений. — Ну а как вам тут живется, работается?

— Я служу в секретариате ООН. Моя специальность — экономика. Осталось еще два года. Условия работы сейчас для нас, откровенно говоря, тяжелые.

Утомительная дорога так измотала, так обессилила Арсения, что ему хотелось как можно скорее упасть на постель и уснуть.

— Вижу, как вы устали, — сказал Григорий Васильевич. — Я тоже неделю прихожу в себя, когда прилетаю сюда, потому что приходится свой день менять на их ночь. Пока приспособишься… Так вы идите отдыхать. И исчезайте, как у нас принято, незаметно…

Арсений еще стоял возле стола, когда подошла секретарь представительства.

— Вас к телефону…

«Вита», — мелькнуло в голове, стало неприятно: не успел он прилететь, а она уже разыскивает его. Дома он неделями не мог найти ее. «А может, и не она», — решил он и пошел за секретаршей. Взял трубку, сказал по-английски:

— Хелло! Слушаю вас!

— Арсений! Саня! Это я, — зазвучал в трубке Витин голос. Она говорила по-украински и так быстро, будто боялась, что не успеет сказать всего, как Арсений положит трубку. — Страшно рада, что ты приехал! Видела тебя в аэропорту! Хочу встретиться с тобой! Я уже была в отеле, но мне сказали, что там тебя нет. А дом, где живешь ты, — для меня неприступная крепость! Как Алеша? Как мама? Почему она не отвечает на мои письма?

— Елена Львовна умерла, — Арсений произнес эту фразу таким тоном, каким говорят людям, которые врываются в дом с громким, веселым криком: «Тише, за дверями покойник!»

— Ты… Ты шутишь, — с ужасом в голосе проговорила Вита.

— Я не умею так жестоко шутить, как это ты умела делать! — сердито отрезал Арсений, вспомнив: «Сын не твой!» — И прости, у меня нет времени…

Арсений положил трубку на рычаги, сказав секретарше:

— В Нью-Йорке моя бывшая жена. Это я с ней говорил. Очень прошу вас: когда бы она ни позвонила — меня нет! И простите, пожалуйста, что я вас побеспокоил.

— О, не волнуйтесь! — ответила секретарша. — Это мой служебный долг. А то, что ваша бывшая жена здесь, — мы все знаем. Я видела ее на фото и на экране телевизора. Красивая женщина! И, наверно, действительно талантлива, если пишет романы. Только зачем она сюда приехала? Почему так зла на все наше? Нет, я вас об этом не спрашиваю, — улыбнулась секретарша, увидев, что Арсений утомленно молчит. — Я просто говорю вам то, что думаю. Если бы меня здесь оставили навсегда, я, должно быть, на другой же день умерла бы. Только тем и живу, что вот-вот вернусь домой.

Зазвонил телефон.

«Это опять Вита», — вздохнул Арсений. Секретарь взяла трубку.

— Хелло! Он уже ушел, — ответила девушка по-английски и выразительно взглянула на Арсения: слышите, мол. — Позвать не могу, он просил не беспокоить его. Пожалуйста.

— Очень неприятно себя чувствую, что заставляю вас говорить неправду, — сказал Арсений. — Простите меня!

— Успокойтесь, — мягко промолвила секретарь. — Вот поживете здесь, увидите, какие есть тут назойливые нахалы, как приходится от них отбиваться! Идите отдыхать, а то я вижу, вы едва на ногах держитесь! Никто вас не потревожит, здесь вы — дома!

У девушки-секретаря такие же глаза, как у Лины, из-за этого, должно быть, Арсению приятно встречаться с нею взглядом. Заметил, что и она относится к нему с симпатией. Это радовало, ведь придется два месяца работать вместе, каждый день приходить сюда, в приемную. Но не очень приятно было, что все знали: Вита Гурко — его бывшая жена. Впрочем, как же они, советские дипломаты, могли не знать Виту, если вокруг нее, вокруг ее романов «Рубикон» и «Диссидентка» в американской прессе поднято столько рекламного шума. Сам президент США нашел время принять «храбрую диссидентку», как он назвал Виту. Придется просмотреть подшивки газет, прочесть, что Вита говорила ему во время аудиенции. «Куплю и ее роман, — подумал Арсений уже засыпая. — Посмотрю, что особенного поведала она о своем диссидентстве».

Несколько раз Арсения будили сирены пожарных машин, которые бешено завывали на улице, но он поворачивался на другой бок и засыпал снова. Виделись какие-то страшные сны: то самолет падал в океан — и он с ужасом ждал, когда тот нырнет в воду и пойдет на дно, то Елена Львовна, прощаясь с ним, обнимала его возле свежего холмика земли, на котором лежал один венок и несколько букетиков цветов. То Алеша, обхватив его шею ручонками, так что трудно было дышать, плакал и просил, чтоб он не уезжал, не бросал его. То Лина, пристально глядя ему в глаза, ворожила, приговаривая, как цыганка: «Ты не оставишь ее». То Вита обнимала его в аэропорту, и он не знал, куда деваться от стыда.

Вертелся и стонал во сне как в бреду. К счастью, в комнате никого не было, никто не видел этого и не слышал.

А когда утром проснулся, не мог понять: приснилось ему, что он разговаривал с Витой по телефону, или это было на самом деле. «Мы опять с нею в одном городе, но на другой стороне планеты, в другом мире, — размышлял Арсений, умываясь. — Мог ли я думать, что мы окажемся в разных мирах? Нет, этого мне даже этой ночью не снилось!»

За окном бешено завыла сирена пожарной машины, оборвала раздумья. Арсений взглянул на часы: пора начинать рабочий день в роли делегата Генеральной Ассамблеи ООН.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

В столовой к Арсению подошел Костя, поздоровался:

— После завтрака зайдите ко мне, я покажку комнату и стол, где вы будете работать! Там вы будете сидеть втроем, но пусть вас это не волнует: во-первых, основная работа будет проходить в ООН; во-вторых, вы можете работать и в своей комнате, поскольку здесь живете, а не в отеле. Пожарники не будили?

— Просыпался.

— Ничего, — утешил Костя. — Привыкнете! Я буду ездить по городу по делам. Если захотите — можете покататься со мной, потому что в ООН пока что нечего делать. Заседания начнутся с понедельника. Так заходите ко мне!

— Хорошо, зайду!

Когда Арсений пришел к Косте, он спросил:

— Вы взяли с собой фото?

— Какое? — удивился Арсений, он никогда фотографий с собой не носил. — Не взял.

— Ах, вам забыли сказать! Но это не меняет наших планов. Тогда вы поедете не со мною, а в ООН, там вас сфотографируют, ибо для пропуска нужно фото. Пойдемте, я покажу вам комнату и стол, и поедете! Видите, никого нет! — сказал Костя, когда они вошли в нужную им комнату. — Тут сидят постоянные сотрудники, сейчас они в ООН. Секретарь выдаст вам все канцелярские принадлежности. Ну, спускайтесь вниз, шофер сейчас придет. Высокий, худощавый Вадим, но все его зовут просто Вадя.

Костя вызвал лифт, подождал, пока Арсений войдет в кабину. Спустившись в вестибюль, Арсений узнал офицера, который вчера первым встретил его в представительстве, поздоровался. Вообще здесь, заметил Арсений, как в селе: встретившись, здороваются. А потому он, хоть и мало кого зная, со всеми здоровался. А вот и Вадим, Арсений сразу узнал его, видел вчера на дружеской встрече. Тут, в представительстве, рангов не придерживались: где находились министр, постоянный представитель при ООН, там и все сотрудники.

— Поедем? — спросил Вадим, глянув на Арсения сквозь темные очки. — Или кто-нибудь еще придет?

— Сказали, что я еду один, — ответил Арсений.

— Ну хорошо! Идемте! — зашагал тот к выходу. — Машину мне пришлось припарковать на другой улице.

Вадим шел впереди, Арсений — за ним, ибо тротуар тут был узкий, во многих местах заставлен черными мешками с мусором. Вадим — худой, почти на голову выше Арсения. На голове редкие, давно не стриженные волосы, на темени заметна лысина, хотя ему, как и Арсению, едва перевалило за тридцать. Голос у него ворчливый, выражение лица постоянно хмурое — хмурость подчеркивают еще и темные очки! — но за неприветливой внешностью скрывается добродушие. Вот и машина. Как же Вадим выедет? Машина буквально буфер в буфер зажата другими машинами. Но Вадима это, очевидно, не волнует, он, сев за руль, заводит мотор и включает скорость. Вперед — назад, вперед — назад, и машина подвигается боком, словно ее кто-то выталкивает с тротуара. Арсений, будучи сам автомобилистом, с интересом наблюдал, как Вадим, легонько покручивая одной рукой руль, бросал взгляд то через переднее стекло, то в зеркальце, высвобождая машину из тесного ряда. И даже облегченно вздохнул, когда они наконец выбрались на дорогу и Вадим набрал скорость. Но проехали всего два квартала — и пробка. Арсений думал, что они простоят не меньше часа, но пробка быстро рассосалась. Вадим — он с олимпийским спокойствием сидел за рулем — на большой скорости пересек несколько перекрестков, и вскоре сбоку блеснула река Ист-ривер, по берегу которой протянулась широкая автострада. Тут уже шофер развил всю дозволенную — 55 миль — и недозволенную скорость. Ист-ривер перерезали высокие, как казалось издали, легкие железные мосты. Но не успел Арсений налюбоваться рекой и мостами, как Вадим, притормозив, свернул с автострады и приблизился, снизив скорость, к въезду в тоннель, который охраняли двое полицейских. Вадим приветственно махнул рукой полицейскому, стоявшему на той стороне, где был въезд, тот махнул в ответ — проезжай, мол. «Эти стражи знают и его, Вадима, и машину, — подумал Арсений. — А кого он, Вадим, везет, их, видимо, не интересует».

Тоннель оказался подземным гаражом. Вадим сделал один виток по спирали, посигналив на крутом повороте, и выскочил из-под земли возле похожего на коробок спичек здания ООН, которое часто показывают в телерепортажах. Тут, Арсений знал, находится секретариат ООН. А в этом приземистом здании, перед которым, как перед другими зданиями ООН, развеваются флаги всех государств — членов ООН, проходят сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Вадим высадил Арсения и погнал машину на стоянку. Арсений окинул взглядом двор. За высоким металлическим забором сновали машины. Значит, там улица. На тротуаре стояла женщина и махала кому-то рукой так же, как Вита ему в аэропорту.

«Неужели она?» — вздрогнул Арсений. Но увидел, что ошибся: к женщине бежал, пересекая запруженную машинами улицу, молодой человек. Поравнявшись с женщиной, он взял ее под руку, и они исчезли за углом. «Вита теперь мне всюду будет мерещиться», — подтрунивая над собой, подумал Арсений. Подошел Вадим, сказал:

— Идите за мной! На охранников не обращайте внимания, я сам буду с ними говорить!

Так и сделали: Арсений, не обращая внимания на вопросительный взгляд упитанного здоровяка охранника возле эскалатора, пошел вперед, Вадим что-то объяснил дежурному и, догнав своего спутника, произнес:

— А теперь идите за мной!

По эскалатору поднялись на второй этаж, прошли просторное кафе, коридор, поднялись еще на один этаж. Вошли в какую-то набитую столами, чиновниками и компьютерами канцелярию. «И тут теснота, — невольно подумал Арсений. — Всюду чиновников больше, чем помещений!»

— Подождите, я посмотрю! — сказал Вадим и, хотя тут стояла очередь, прошел в комнату. Стоявшие у двери только удивленно переглянулись. Но Вадим сразу же вышел, спокойно сообщил: — Нужного нам товарища, к сожалению, нет — говорят, где-то у начальства. Придется ждать. Пойдемте в коридор, там его перехватим. А вот и Алексей Васильевич! — воскликнул он, заметив мужчину, спешившего им навстречу. — Алексей Васильевич, это член нашей делегации Арсений Андреевич…

— А мы с ним вчера виделись, — отозвался пришедший. — Так что вас ко мне привело?

— Константин Петрович прислал. Фотографии нужны…

— Всегда он что-нибудь забудет, — поморщился Алексей Васильевич. — Ну идемте ко мне, я напишу записку фотографу.

— Я тут подожду, — остановился Вадим, когда они подошли к канцелярии, где был кабинет Алексея Васильевича. — Покурю.

— Вот тут я работаю, — произнес, улыбаясь одними губами, Алексей Васильевич. — Вернее сказать — служу на благо объединенных наций! — Говоря это, он что-то торопливо записал в своем блокноте.

Этого человека вчера, во время дружеской встречи, Арсений хорошо запомнил, он заметно выделялся среди других. Одет был очень хорошо, костюм на его атлетической фигуре сидел как на манекене. Лицо узкое, остроносое, волосы зачесаны назад, рыжие и такие жесткие, что не лежали гладко на голове, а стояли торчком, как щетка.

Кончив писать, Алексей Васильевич энергично встал с кресла, шевельнул широкими плечами, поправляя на них пиджак из какого-то лоснящегося, словно нержавеющая сталь, материала, подал записку.

— Прошу!

— Спасибо, — Арсений взял листок.

— Вадим проводит вас, а то сами не найдете. Я бы пошел с вами, но — видели? — приемная полна людей. Сюда, знаете ли, идут все кому не лень. Кстати, — бросил быстрый взгляд на Арсения Алексей Васильевич, погасив улыбку на губах, — я имел честь принимать и вашу бывшую жену Виту Гурко. Красивая женщина, ничего не скажешь! И среди тех, кто оказался здесь, возможно, самая талантливая! Она хотела поднять комиссию ООН на защиту своих интересов. Ей очень хотелось забрать мать и сына. Ну, из этого у нее, насколько мне известно, ничего не вышло.

— И не выйдет! — сказал Арсений, удивляясь, какую бурную деятельность развила тут Вита. — Мать ее умерла, а сына я не отдам.

— А она, мне кажется, сейчас уже и не взяла бы их сюда, если бы и имела на это разрешение, — заметил Алексей Васильевич, — дела обернулись не так, как ей представлялось в Киеве. Роман «Диссидентка» разочаровал тех, кто его рекламировал, не жалея ни усилий, ни денег. Ждали чего-то особенного, а напечатали ряд шитых белыми нитками антисоветских анекдотов. Правда, кое-кому в «Диссидентке» досталось. И вам тоже, — бросил мимолетный взгляд на Арсения Алексей Васильевич. — Роман у меня есть. Если заинтересуетесь, могу дать прочитать.

— Буду вам благодарен! — ответил Арсений, его заинтриговало мнение Алексея Васильевича о романе. — Всего хорошего!

Когда Арсений вышел, Вадим хмуро кивнул:

— Идите за мной.

Поглядывая на ручные часы — видимо, времени было мало, — он так стремительно шел по длинным коридорам, что Арсений едва успевал за ним. Вот и фотолаборатория. Двое охранников работали точно роботы: щелк-щелк, щелк-щелк, следующий. Очередь — человек пятнадцать. Арсений думал, что простоит тут с полчаса. Но через пять минут уже держал в руке высушенный фотоснимок, на котором, правда, он был похож и на себя, и еще на кого-то, очень похожего на него. Охранник, очевидно заметив по выражению лица, что клиент не очень доволен, весело воскликнул:

— О’кей!

— О’кей! — усмехнулся Арсений.

— Повторять не будем, лучше не сделают! — хмуро взглянув на снимок и на охранника сквозь темные очки, сказал Вадим. — Они только хвастают, что у них лучшие в мире фотоаппараты! Ну ничего, Константин Петрович примет. Может, выпьем кофе?

— Давайте! — охотно согласился Арсений, так как откуда-то донесся дразнящий запах.

— Кофе здесь готовить умеют! — впервые похвалил порядки в ООН Вадим, когда они вошли в кафетерий. — Вы, пожалуйста, садитесь вот тут, а я возьму. Вам одну чашечку или две?

— Одну.

— А я выпью две! Они придумали такие маленькие чашечки — как наперсток! — опять недовольно буркнул Вадим.

Кофе действительно был вкусным, чашечки на несколько глотков. Когда подошли к машине, Арсений спросил:

— Не могли бы вы проехать по центру города?

— Не терпится посмотреть Нью-Йорк? — спросил шофер, выезжая со двора не через гараж, а через ворота, в которых тоже стояло двое охранников. — Можно, конечно, и сейчас поехать. Но вам Нью-Йорк еще так же надоест, как и сирены пожарных машин! Я никак не могу к ним привыкнуть: как заревут — душу выворачивают! Я уже третий год тут живу! Ну вот вам Бродвей. Потом увидим центральный парк. Ну и айда домой, а то Константин Петрович, наверное, уже волнуется.

2

Первое заседание Генеральной Ассамблеи ООН было назначено на 20 сентября. Дипломаты, как и раньше, спокойно занимались своими делами, для них ничего особенного, нового в этом событии не было. Для Арсения же все было открытием, и он с волнением ждал, когда войдет в зал пленарных заседаний, сядет в отведенное ему кресло делегата Украинской ССР. Ему уже сказали, что каждой стране — независимо какая она: большая или маленькая — отводится шесть мест. Одно из них займет он, Арсений. Начало работы Генеральной Ассамблеи в десять часов. Арсений завел часы на восемь и раньше лег спать. Но сон не приходил, ведь здесь двенадцать ночи, а в Киеве уже восемь утра; и пожарные машины, как назло, почти беспрерывно ревели за окном. Арсений то включал электричество, то гасил свет, поглядывая на часы и со страхом думая о том, что так без сна он может и до утра провертеться. А потом не заметил, как заснул. Проснулся — за окном светло: половина восьмого. Ну, вовремя и без звонка встал. И почувствовал, что хорошо выспался. «Начинаю, значит, акклиматизироваться», — подумал он, отбросив одеяло.

Думал, что поднялся рано, но, когда, побрившись и умывшись, вышел из комнаты, увидел, что жизнь в представительстве уже бурлит. У всех было торжественное настроение, все оделись по-праздничному. Начинался самый интересный период жизни для тех, кто был связан с ООН. Костя — веселый и, как всегда, страшно озабоченный! — сказал Арсению:

— Вы идите с Вадимом! Ваше кресло во втором ряду, возле угандийцев! В этом году они наши соседи. Да я там буду…

Приехали за полчаса до заседания, а народа в коридорах, в зале уже полно. Арсений зашел взглянуть, где места Украинской ССР. Зал, как и все помещения здесь, казался величественным. Потолок высокий, куполообразный, будто в храме, усеян лампами, так как окон нет, дневной свет сюда не пробивается. Стол президиума, за ним всего три кресла. Трибуна выдвинута ближе к первым рядам кресел в зале. Справа, объяснил Костя, кабины переводчиков, слева, на уровне третьего этажа — большие окна, видны телекамеры. Там места корреспондентов. Треть зала отгорожена барьером: там и на балконе — места для публики. Пройти туда, как сказали Арсению, можно только имея приглашение. В проходах сновали женщины, работающие в аппарате ООН, раскладывали на столах делегаций документы.

Арсений вышел в фойе, где уже было тесно, не протолкнуться, встретил Антона Сергеевича. Тот разговаривал с невысокой круглолицей негритянкой с оригинальной прической: густые волосы ее были заплетены в тоненькие, как шпагат, косички.

— Познакомьтесь, Арсений Андреевич, это наша соседка! — заговорил Антон Сергеевич. — Представительница Уганды!

— Виктория! — слабо пожав руку Арсению, представилась женщина, сияя карими клазами и белыми зубами. — У нас есть озеро с таким названием!

Впервые в жизни Арсений держал в своей руке руку темнокожей женщины, впервые так близко смотрел в ее глаза и потому невольно почувствовал, называя себя, что в его голосе ощущался оттенок смущения. Заметил это, видимо, и опытный дипломат Антон Сергеевич, поспешил на выручку.

— Чудесное озеро! И, кажется, самое большое в Африке?

— И второе в мире! — уточнила Виктория. — Простите, меня коллеги ждут…

Когда Виктория ушла, Антон Сергеевич, проводив ее взглядом, сказал:

— О, как за эти три десятилетия «почернела» ООН. Почти каждый второй дипломат — африканец! Здесь Африка, разорвавшая цепи колониализма! И это революционный процесс, который всколыхнула наша Октябрьская революция. Вот вам, Арсений Андреевич, один из примеров того, какой вклад внесла наша страна в борьбу за освобождение человечества от рабства! Каждый раз, приезжая сюда, я не перестаю удивляться тому, что здесь, в этом зале, похожем на храм, собираются люди со всей планеты. Где наша Украина, где Уганда, а вот сидим рядом — белые и темнокожие — и решаем больные для всего человечества проблемы: как нам дальше жить, чтобы не дойти до самоуничтожения. Должно быть, пора уже занимать места, до открытия заседания осталось пять минут. Хотя я не помню случая, чтобы заседание началось без опоздания, однако идемте.

Арсениево кресло оказалось рядом с креслом Виктории, и она заговорила с ним как со старым знакомым. В каком комитете он будет работать? В четвертом? Она тоже! Пришли, поздоровались постоянный представитель СССР при ООН и посол СССР, приехавший на открытие сессии из Вашингтона. Арсений до сих пор видел этих людей только на экранах телевизоров, а потому внимательно присматривался к ним. Постоянный представитель невысокий, подвижный, посол же значительно выше ростом, неторопливый, добродушно улыбающийся. Места союзной делегации рядом с украинской, их разделяет только проход. В этом же ряду и делегация США. Их постоянный представитель — рыжая худощавая женщина, ее показал Арсению Антон Сергеевич — сидела уже на своем месте.

— А что я вам говорил? — заметил Антон Сергеевич. — Опаздывают уже на пять минут! Но увидите, пройдут и все тридцать! Вентиляция тут вроде и неплохая, а душно! Не хватает все-таки еще воздуха этому форуму, — шутливо добавил Антон Сергеевич. — Ага, наконец-то идут! Двадцать семь минут! Председатель прошлой сессии, Генеральный секретарь, его заместитель.

Арсений увидел, как председатель стукнул молотком, торжественно сообщил, что объявляет минуту для молитвы и размышлений. Все делегаты поднялись со своих мест и замерли. Арсений смотрел на белых и темнокожих людей, приехавших сюда со всех концов земли, и думал: «Дипломаты всех стран, всех социальных систем, всех религий. Кто из них и о чем молит бога? Миллиарды людей стоят за спинами дипломатов, миллиарды судеб. И у каждого, как и у меня, свои проблемы. И все это каким-то образом сфокусировано здесь, в этом зале…»

Председатель пригласил всех сесть и произнес свою прощальную речь. Смысл его речи сводился к одному: над человечеством нависла угроза самоуничтожения. Организация Объединенных Наций должна сделать все, чтоб сохранить мир на планете! Известные Арсению слова, много раз слышанные и читанные. Но с этой высокой трибуны они прозвучали как-то особенно тревожно, задели в душе те ее тайные струны, которые начинают звучать, когда в тяжелые минуты не дают покоя мысли о смысле жизни и смерти. «У современного человечества есть оружие, — думал Арсений, — каким оно может уничтожить все живое на земле, то есть остановить процесс, продолжавшийся миллиарды лет». Хотя разумом это и воспринимается как возможная страшная реальность, в душе все же не укладывается, ибо чувства не умеют абстрагироваться.

Избрав нового председателя, объявили перерыв на полчаса…

3

После перерыва, как и водится на всех форумах, людей в зале стало меньше, чем на открытии. Документы, которые разносили курьеры, клали на стол, где сидел руководитель делегации. Министр просматривал их и, если находил нужным, передавал членам делегации для ознакомления. Арсений уже прочитал несколько документов, слушая одновременно и оратора. Вот министр, повернувшись к нему, передал конверт. На нем по-английски было написано: «Делегация УССР. Мистеру Хмаре». Арсений сразу узнал четкий, стремительный Витин почерк и почувствовал, что кровь прилила к лицу так, что даже запылали уши, будто он в чем-то провинился перед людьми в зале. Хотел, не читая, спрятать письмо в карман, а уже дома прочитать его, но казалось: тем самым покажет дипломатам, сидящим рядом, что скрывает какую-то тайну. Разорвал конверт, вынул небольшой, вырванный из блокнота листок, усеянный тем же мелким — только исписанным по-украински — знакомым почерком. Вита писала:

«Арсений!

После телефонного разговора с тобой я не спала всю ночь!.. Я не могу поверить, что моей мамы нет. Я должна посмотреть тебе в глаза, чтобы убедиться, что ты сказал правду. Прошу тебя именем моей мамы: подойди после заседания к барьеру, за которым места для публики. Я — там, мы с тобой поговорим. Ты мне ничего не сказал про нашего (слово «нашего» было подчеркнуто) Алешу. Какой он теперь? Где он сейчас? Он мне все время снится таким, каким я его видела в последний раз…

Я знаю, ты ненавидишь меня. Знаю, что у тебя есть на это все основания. Но ты человек рассудительный, спокойный, доброжелательный, поэтому верю: не откажешься — хоть через этот высокий барьер, который разделяет нас сейчас, — поговорить со мной. Ведь я мать твоего сына, нашего сына…

Ты сидишь спиной ко мне, и я все время вижу тебя. Ты так близко от меня и так страшно далеко! Так подойдешь? Я с нетерпением жду. Вита».

Зная, что Вита смотрит на него, Арсений ощутил как бы даже холодок в затылке. Спрятал письмо в карман, откинулся на спинку кресла. «Она видела, как министр передал мне ее письмо, — думал Арсений. — Как я его читал, как спрятал в карман». В душе закипело раздражение. Возмущался: как ей не терпится встретиться. А где же ты была, когда я хотел с тобой встретиться? Ты нахально пряталась, тебе никакого дела не было до моих ощущений, до моей боли, ты думала только о своих радостях и наслаждениях. И хоть бы какого-то такта придерживалась. Настырно добивается своего. Нет! По-твоему не будет! Я не хочу встречаться, нам не о чем говорить! Все уже сказано там, когда сидели в суде, на разных концах скамьи.

Арсений вспомнил, как тогда Вита, выбежав из здания суда, захлебываясь счастьем, шла по скверу с Марчуком, а он, Арсений, стоял на крыльце, точно оплеванный, и гнев против нее с новой силой поднялся в нем, бередя не до конца зажившие душевные раны.

После второго заседания объявили перерыв на обед, и Арсений, даже не посмотрев туда, где сидела публика, но чувствуя по холодку в затылке, что Вита следит за каждым его шагом, вместе со всеми вышел из зала.

После обеда Арсению сказали, что на заседание ехать не нужно, и он облегченно вздохнул. Задумался. Вита не отцепится от него, если уж начала ходить по пятам. Хочет он или не хочет, а где-нибудь да встретится с ней. Если же упорно будет избегать ее, она подумает, что он боится этой встречи, чего совсем бы не хотелось. Никакого страха у него перед Витой нет. Просто не хочется бередить старую боль, которая немного улеглась. Ах, забыл! Надо было взять у Алексея Васильевича роман «Диссидентка» и прочитать, чтобы иметь представление, что она там о нем написала. «Вечером возьму у Константина Петровича его телефон, — решил Арсений. — Позвоню и попрошу, чтобы принес». А пока есть свободное время, надо полистать подшивки американских газет за эти два года, посмотреть, как Виту встречали, что она говорила. Где-то же, должно быть, есть сообщение о том, как ее принимал сам президент. Известно уже, что президент США будет выступать с трибуны Генеральной Ассамблеи первым. Значит, Арсений тоже увидит того, кто принимал Виту, послушает, что он скажет представителям стран всего мира.

Искать что-нибудь в американских газетах, Арсений уже знал, наказание господне, ибо надо перебрать вагон бумаги. Но он все же пошел в библиотеку. Как журналист, Арсений имел опыт такого просмотра, а потому сравнительно недолго искал то, что его интересовало. Вот первое интервью. Ничего нового в сравнении с тем, что сообщил ему «Доброжелатель». Вот ответы на вопрос, что такое роман «Диссидентка», над которым она работает, приехав в «свободный мир». Ее спрашивают, не могла бы она назвать своих единомышленников. Пожалуйста: режиссер Мирослав Марчук. Он, как и она, не имел возможности работать дома, приехал сюда. «Интересно, чем же «гениальный» Марчук порадовал зрителей за эти два года?» — подумал Арсений, ведь о нем говорила только Вита, а сам он молчал. Вернее — им, видимо, просто не интересовались. А вот и встреча Виты с президентом. О произведениях ни слова, будто Вита была не писательницей, а какой-то деятельницей. О ее новом романе только краткая информация: хвалить, очевидно, было не за что, а ругать не хотели. Марчука пригласили снимать порнографический фильм. Пригодилась все-таки тут его «гениальность». Не из-за того ли, что он сам играл в фильме главную роль, Вита бросила его?

Из библиотеки пошел в столовую ужинать, а когда вернулся к себе в комнату, на столе лежала записка секретаря: «Арсений Андреевич! Вас просили позвонить по телефону». И указан номер телефона. Вита? Нет, это уже просто смешно! Пассивностью от нее, по всему видно, не отделаешься. Надо, видимо, вступить с ней в переговоры, но вести их так, чтоб она перестала его преследовать. Неверно сделал, что положил трубку и просил сказать, что его нет. Это не в Киеве, где Люся, когда он работал в редакции, весь день могла отвечать, что он в командировке, а он, запершись, сидел в своей комнате и писал статью в номер. Здесь уже то, что его бывшая жена звонит через каждые полчаса, повторяя одно и то же: «Позовите к телефону Арсения Хмару», — вызовет удивление, а то и иронические улыбки, что будет для него значительно неприятнее, чем разговор с Витой. Взял записку и пошел звонить, возможно ведь, что его разыскивает кто-либо из товарищей, живущих в отеле. Набрал номер и сразу услышал Витин голос, будто она сидела возле аппарата и ждала его звонка:

— Хелло, Арсений?

— Да, я, — холодно ответил он. — И звоню тебе только потому, чтоб сказать: оставь эти преследования. Я очень рад, что ты по мне соскучилась! — Арсений сделал ударение на слове «очень». — Я не могу этим же похвалиться, но согласен встретиться с тобой, если уж тебе этого так хочется. Но не забывай, что я приехал не на свидание с тобой! У меня есть служебные обязанности, которыми регламентируется мое время. Значит, идти на свидание с тобой тогда, когда тебе захочется, как ты понимаешь, я не могу. А потому прошу тебя: не звони сюда, не мешай людям работать. В комнате у меня телефона нет, а бегать за мной каждые полчаса, как тебе того хочется, никто не будет. И последнее: Елена Львовна действительно умерла! Похоронена в Яворине второго августа. Я захватил ее последнее письмо, зная, что ты не поверишь, что она умерла. Дам его тебе. Что ты еще хочешь знать?

— Спасибо, что позвонил! — выпалила Вита и, боясь, наверное, что Арсений положит трубку, торопливо продолжала: — Не могу, не могу поверить, что мамы нет… Это не укладывается у меня в голове. А Алеша? С кем ты его оставил?

— Это долгий разговор, не по телефону, — уклонился от ответа Арсений, ибо не хотел говорить, что Алешу оставил у брата Михаила, о котором она всегда отзывалась с иронической улыбкой.

— Ты… Ты женился? — прерывистым голосом спросила Вита.

— Вита, не задавай вопроса, на который, ты хорошо знаешь, я не обязан тебе отвечать. Если ты завтра будешь там, где сидят представители так называемой американской общественности, я подойду к барьеру и передам тебе письмо Елены Львовны.

— У меня есть постоянный пропуск! — похвалилась Вита.

— И кого ты представляешь? — насмешливо спросил Арсений.

Вита промолчала. Арсений, выдержав небольшую паузу, положил трубку.

4

До начала заседания Арсению не хотелось встречаться с Витой и портить настроение на весь день, поэтому он пошел на свое место, когда до открытия заседания осталось несколько минут. Все уже сидели на местах, не было только постоянного представителя, у него, Арсений видел, имелось много дел, которые решаются обычно в кулуарах. С одним дипломатом поговорил о чем-то, с другим, ходил между рядами, кого-нибудь разыскивая, или к нему подходил кто-то и, взяв под руку, о чем-то договаривался.

Жизнь начинала бить ключом, как сказал Антон Сергеевич, на всех уровнях. А так как в этом году Украинскую ССР должны были избрать в Совет Безопасности, то у министра и постоянного представителя (его все называли послом) было дел значительно больше, чем на предыдущей сессии. Работа на этой сессии велась с большим напряжением. Это Арсений сразу ощутил, оказавшись в водовороте тех дел, которыми жили дипломаты в Нью-Йорке.

Когда Арсений подошел к своему креслу, то, прежде чем сесть, глянул туда, где сидела публика, — и сразу узнал Виту: она стояла в проходе, опершись на левую руку. Ждала. «В перерыве подойду», — решил Арсений, приветливо улыбнувшись Виктории из Уганды, которая уже читала документы, делала на них какие-то пометки. Странно, но присутствие этой темнокожей женщины заставляло Арсения держаться с какой-то внутренней подтянутостью. А когда она поворачивала к нему свою круглую голову с заплетенными тоненькими косичками и, поблескивая белыми зубами и очень белыми белками карих глаз, о чем-либо спрашивала — она говорила по-английски, — Арсений отвечал ей, чувствуя, что говорит с напряжением. Стеснялся этого, старался придать голосу иное звучание, а он не поддавался.

Избирали председателей комитетов. Арсений внимательно слушал обсуждение кандидатур и больше всего интересовался тем, кто будет в четвертом комитете, в котором ему придется работать. И вот председатель Генеральной Ассамблеи произнес: предлагается представитель Ливии. Курьеры забегали по проходам, разнося бюллетени для голосования. Министр вынул ручку, аккуратно вписал фамилию, так как бюллетени вручают чистыми: каждая делегация имеет право выставлять своего кандидата. Курьеры снова засуетились, собирая у делегатов бюллетени Где-то там подсчитают голоса, а председательствующий ставит на обсуждение кандидатуры председателей других комитетов. И хотя несколько раз вспыхивали споры: представителю какой делегации поручить председательствование, Арсению скучновато было слушать решение всех этих — как их называли, процедурных — вопросов. Видел, как и другие члены делегации слушали одним ухом — наушник висел ниже уха! — что говорит председатель и ораторы, а сами либо читали, либо что-то писали. Наконец председатель объявил перерыв на полчаса. Делегаты вскочили, заспешили из зала в кафетерий. «А мне надо идти на свидание с бывшей женой», — грустно подумал Арсений, оставшись в кресле. Когда зал опустел, встал, преодолевая внутреннее сопротивление, повернул туда, где стояла Вита. Она была уже в правом углу. Стояла, прижавшись плечом к стене. «Выбрала уютное место», — подумал Арсений. Он мог пройти к ней, так как имел право ходить по всему помещению, но не хотел. Она же пройти к нему не могла: приглашенных гостей в ту часть зала, где сидели делегаты, не пропускали. «Удобнее будет говорить с нею через барьер, который нас разделяет», — рассудил Арсений, поднимаясь по ступенькам, застеленным ковром. Видел, как Вита поправляет волосы, белый воротничок зеленого платья (неужели для него принарядилась, — подумал он, — вспомнила, что любил видеть ее в зеленом?) — пытается этим приглушить волнение перед встречей с ним.

— Здравствуй! — подошел Арсений к барьеру, остановился в двух шагах от него: Вита стояла выше, и так ему лучше было видно ее.

— Здравствуй, Саня! — просияла Вита, ловя своими серыми глазами — они как-то испуганно бегали — его взгляд, зная, что правдивые глаза Арсения всегда говорили ей о том, что творится в его душе. — Два года прошло, а ты совсем не изменился… — Вита умолкла, ожидая, видимо, что он скажет о ней, но, так как Арсений молчал, спросила, приглушив голос и пристально глядя на него: — А я… очень изменилась?

— Заметно, — сдержанно ответил Арсений, потому что действительно Вита, как показалось ему, очень изменилась.

— Да, да, — соглашаясь, закивала Вита головой. — Я это сама вижу и знаю. У меня такое впечатление, будто я прожила здесь не два года, а двадцать лед. — Зажав ладонью рот, она сухо покашляла. — Астма замучила. Врачи говорят — аллергия… Ну… Ну а как Алеша? Вспоминает меня?

— Он не может понять, куда так далеко уехала его мама — и зачем? — что не приходит к нему даже на день рождения.

— Я посылала ему… — начала Вита и умолкла, сдерживая рыдания.

— Все, что ты присылала, Елена Львовна отдавала детям соседки, так как не могла объяснить Алеше, почему ты сама не приходишь! — сказал Арсений так, как оно и было. — Твои письма она передала мне вместе с документами на дом, который завещала Алеше. Они лежат у меня, перевязанные ее рукой розовой ленточкой так же, как она обвязывала пакетики со своими подарками. Я их не распаковывал, не читал. Если они тебе нужны, могу, вернувшись домой, прислать. А если не нужны, то их когда-нибудь прочитает Алеша. Последнее письмо, которое Елена Львовна написала мне, наверное, за несколько дней до смерти, я взял. — Арсений вынул из кармана конверт, подошел к барьеру, подал его Вите. — Можешь оставить себе. А если оно не нужно, верни мне.

— Ой боже… — взяв конверт, хрипло проговорила Вита. — Я смотрю на тебя, слушаю — и не могу поверить, что это не сон…

Арсений рассказал Вите то, что, как считал, больше всего интересовало ее, и умолк. Она, прижав к груди конверт с письмом матери, тоже молчала, должно быть сосредоточившись на одном: что мать писала в своем предсмертном письме? «Во взгляде смятение, в уголках губ не лукавые, а скептические морщинки, на лице какая-то болезненная желтизна. Только губы такие же ярко-красные» И так как молчание слишком уж затянулось, Арсений, насмешливо улыбаясь и стараясь принять иронический тон, как было после суда, проговорил:

— Прости, но я чувствую себя так, как после памятного суда: решение оглашено, можно вставать и идти куда хочешь, только не по той тропке, по какой ходил до сих пор.

— У тебя есть Алешина фотография? — спросила Вита, сухо покашливая.

— Не догадался взять, — искренно ответил Арсений.

— А все-таки с кем ты его оставил? С мачехой? — вернулась Вита к тому, о чем вчера спрашивала по телефону.

— У него есть отчим, почему бы не иметь и мачеху? — с насмешкой заметил Арсений.

— А я с Марчуком не живу! — не сказала, а сердито воскликнула Вита.

— Хорошо, что он не усыновил Алешу, а то не было бы у мальчика ни отца, ни матери! Жил бы он, при живых родителях, с отчимом и мачехой! — продолжал Арсений насмехаться.

— Так кто с ним? — повторила Вита свой вопрос, хотя Арсений видел, что его насмешливый тон раздражал ее так, что ей хотелось повернуться и с гордо поднятой головой, как она умела это делать, уйти прочь.

— Могу тебе сказать лишь то, что ты знаешь: не с родной мамой и не с дорогой его сердцу бабусей, — опять уклонился от ответа Арсений, понимая, что Виту интересует не то, с кем оставил Алешу, а женился он или нет. — О, председатель уже стукнул молотком! Прости, иду заниматься делами, ради которых сюда приехал!

Дойдя до своего ряда, обернулся: Виты там, где он с ней разговаривал, не было. «Пошла читать письмо матери», — подумал он. И вспомнил строки из этого письма, которое знал наизусть. «Я несчастная мать…» Мысленно перенесся в Яворин, на кладбище. Увидел холмик свежей глины, венок на нем, несколько букетиков последних цветов… Брошенный дом, где охотится за мышами рыжий соседский кот… Алеша в селе… Пусть и у брата, однако в чужой семье… На чьей совести все это, если не на Витиной? И что же она вместо того, что потеряла, приобрела? Издала роман «Диссидентка», не принесший ей лавров, на какие она рассчитывала? Нашла счастье с «гениальным» Марчуком? Арсению хотелось сказать: «Быстро «свободный мир» вызвал у тебя аллергию», — но сдержался, не мог издеваться над больным человеком.

После перерыва вернулся в зал только Антон Сергеевич. И сел в кресло министра. Арсению показал на кресло посла и, увидев, что тот колеблется, сказал шепотом:

— Садитесь, садитесь…

А когда Арсений сел рядом, добавил:

— Так заведено: нет первых лиц — другие должны сидеть на их местах. Сегодня, как видите, эта честь выпала нам с вами, ибо начальство занимается более важными делами.

Арсений слышал и то, что говорил Антон Сергеевич, наклонившийся к его правому уху, и то, что говорил оратор — микрофон висел на левом ухе, но не вникал в смысл, думал о своем. Что случилось за эти два года с Витой? Разочаровалась в том, к чему стремилась? Или у нее такое настроение из-за того, что узнала о смерти матери? Что она думает, что чувствует, читая страшные слова, которые вырвались из глубины измученного материнского сердца: «Чем так жить, лучше умереть»? И почему она допытывалась, есть ли у Алеши мачеха или нет? Неужели она думает, что можно вернуться к тому, что было? Перед мысленным взором Арсения встали два лица: Витино, каким он только что его видел, и Линино, которое видел месяц назад. Пугливый взгляд серых Витиных глаз и спокойные, лучистые Линины глаза. И сделал открытие: Лина смотрит ему в душу, а Вита только в глаза.

От проникновенных глаз Лины ему не хочется отрывать взгляда, а от пугливых Витиных глаз хочется взгляд отвести.

— До перерыва осталось четырнадцать минут, — сказал Антон Сергеевич. — Обедать все идут вовремя, так что можно уже собираться. Вы едете в представительство?

— Да, я там обедаю, — подтвердил Арсений.

— Поеду, наверное, и я с вами, надо там просмотреть кое-какие материалы. Мое выступление в комитете, сказали, намечается одним из первых. Ваше — где-то через месяц. — Антон Сергеевич добродушно усмехнулся: — Вспоминаю, как я волновался, когда в первый раз выступал на таком всемирном форуме. Ведь все, что тут говорится, стенографируется, фиксируется на видеопленке, на магнитофонной ленте. И сохраняется в архивах. Будем ждать, пока председатель стукнет молотком, или пойдем? — спросил он и встал. — Идемте, а то, видите, Вадим пришел за вами в вестибюль. Часто, знаете, случается так: он должен кого-то везти, а тот на другой машине уехал. Вот он и проверяет…

5

В пятницу, когда Арсений вернулся из ООН — заседание затянулось до десяти часов вечера, — возле лифта встретил Костю.

— Тороплюсь к министру, — сообщил Костя. — Минут через двадцать зайду, поговорим о завтрашнем дне.

Действительно, не успел Арсений и чаю выпить — столовая и буфет были уже закрыты, — как послышался энергичный стук в дверь.

— Прошу! — крикнул Арсений, уже догадавшись, кто идет: так стучал только Костя. — Заходите, Константин Петрович! Садитесь! Может, хотите чаю?

— Спасибо, выпил у министра кофе! — отказался Костя. — В субботу и воскресенье в ООН заседаний, слава богу, нет! Значит, завтра у нас первый день отдыха. Погода хорошая, а потому есть предложение поехать на дачу. Это недалеко, около сорока километров. Вы, должно быть, этого не знаете, так я вам скажу. Ну так как — записывать вас, поедете?

— Обязательно! — обрадовался Арсений, он как раз думал, чем ему заняться в выходные дни. — Что туда брать?

— Там есть все, что необходимо для отдыха, — сказал Костя. — Только оденьтесь попроще. Выезд в половине девятого. Вы поедете в Вадимовой машине. Хоть он и чересчур серьезный человек, но добрый и сообразительный. Язык, как вы заметили, знает с пятого на десятое, но — куда ни пошлешь, что ни поручишь — все сделает так, как надо. Ну, отдыхайте!

— Вы тоже поедете? — спросил Арсений, когда Костя уже выходил из комнаты.

— Нет, не смогу! — вместо того чтобы печально вздохнуть, весело засмеялся Костя. — У меня пока еще нет выходных! Спокойной ночи!

В первые дни пребывания здесь Арсений не ощущал скованности в обстановке, в какой приходилось жить и работать. Но к концу недели заметил ограниченность пространства: представительство — ООН. Там все время в помещении и тут — тоже. Выйти на улицу? Э нет, это не Киев! В Нью-Йорке, как только стемнеет, лучше дома сидеть. Гулять по улицам? Одному?

После встречи с Арсением Вита в ООН уже не появлялась. Не звонила и в представительство. Видишь, успокоилась, узнав о том, что ее больше всего волновало. А может быть, куда-нибудь уехала. Она тут идейно своя, может пользоваться благами. Были бы доллары, а она пока что, кажется, их имеет, только что вышел в свет роман «Диссидентка». Надо позвонить Алексею Васильевичу, напомнить, что он обещал дать Витин роман.

Когда Арсений вошел в канцелярию, секретарь, загадочно улыбаясь, подала ему большой конверт.

— Титаренко просил вам передать.

— Спасибо. — Арсений усмехнулся, он знал, что в конверте был роман «Диссидентка». — Не сказал, когда надо вернуть книгу?

— Нет, не сказал.

По тому, как загадочно улыбалась секретарша, Арсений понял, что она знает, какую книгу передал ему Титаренко. Должно быть, уже и полистала ее, ведь конверт не был заклеен. Стало почему-то неловко. Ни с кем не желая больше встречаться, поспешил в свою комнату, запер дверь, уселся в кресло и принялся листать роман. По объему — всего шесть листов — это, собственно, не роман, а повесть. Но в английской литературе все, что больше новеллы, называется романом, и потому такое обозначение жанра словно бы оправдано. Тираж пять тысяч. А как Вита возмущалась, когда ее книги издавали тиражом в тридцать тысяч. «Боятся правды в моих произведениях!» — говорила она. Тут, оказывается, тоже испугались Витиной правды или — вернее всего — издатели увидели, что роман не принесет прибыли. И угадали: книга эта залежалась на полках книжных магазинов. На внутренней стороне мягкой, лакированной обложки — Витин портрет. Ее автограф на английском языке. Вита дала фотографию, которую Арсений очень любил: красивое лицо светится игриво-лукавой улыбкой, глаза слегка прищурены, будто затем, чтобы слегка приглушить в них силу женских чар, которые они ярко излучают. Мысленно сравнил лицо Виты, виденное несколько дней тому назад, с лицом на фотографии. «Действительно, она прожила здесь не два года, а все двадцать лет», — подумал Арсений. Она сама это хорошо знает, потому и допытывалась: очень ли изменилась за это время. Под портретом коротенькое обращение к читателям Америки. Начинает его Вита на высокой ноте: «Этот роман — исповедь моей души!»

Свою «исповедь» Вита начала с того, как она узнала от своего мужа Мирослава Марчука, что один турист (фамилию его по известным причинам она назвать не может) привез из Нью-Йорка ее роман «Рубикон», тайно поехала (боясь, что ее арестуют) в Москву, взяла книгу. «У меня было такое чувство, — пишет Вита, — будто я держала в руках жар-птицу, которая прилетела ко мне, как в сказке, из-за моря-океана». Кто ее собирался арестовывать? Ведь ей никакого криминального обвинения не предъявлялось; ее только исключили из Союза писателей за то, что она нарушила устав, который, вступая в организацию, обязалась выполнять; ей разрешили выехать туда, куда она хотела. Хороша исповедь — что ни слово, то ложь! «Ага, вот и про меня», — наткнулся Арсений на абзац, где Вита рассказывает, как она поссорилась с первым мужем из-за своего романа; как он — варвар! — сделал все, чтобы она не смогла взять с собой своего единственного сына Алешу. Но она и людей, и самого бога призовет на помощь, а заберет сюда сына. Она его родила, он принадлежит только ей. Далее Вита рассказывала американцам, наивно надеясь, что им это страшно интересно, как ее второй муж (широко известный кинорежиссер) хотел усыновить Алешу, чтобы забрать с собой, но первый муж решил сделать его заложником! Он думает, что она, жалея сына, вернется к нему. Пусть знает: никогда! Никогда этого не будет! Кроме презрения к нему (снова назвала Арсения варваром!), в ее душе ничего нет. Достаточно того, что пять лет терпела его.

«Ну и чепуха, — думал Арсений, читая роман. — Если и дальше она рассказывает только о том, какую героическую борьбу вела с мужем за сына, то понятно, почему эта банальная история не заинтересовала американцев». Бессердечие и жестокость мужа-коммуниста, сообщает далее Вита, — дошли до того, что он спрятал сына, чтобы она не смогла с ним попрощаться. Сколько будет жить, никогда ему этого не простит. Не простит и сын, когда вырастет и узнает, как жестоко обошелся отец с ним и с его матерью. Алеша, мол, плачет, просит бабушку, у которой живет, чтобы его отвезли в Америку к маме.

Тут уж Арсений не мог не усмехнуться, хотя в душе и кипело возмущение от такой нахальной лжи.

Кто-то постучал в дверь. Арсений положил книжку в ящик стола, сказав: «Минутку!»

Открыл дверь.

На пороге стоял, хмуро глядя на Арсения сквозь темные очки, Вадим.

— Извините, Арсений Андреевич, — забубнил Вадим, — вы говорили, что хотели бы ночью проехаться по Нью-Йорку? Так вот, я еду по делам, приглашаю вас.

— Спасибо! — обрадовался Арсений.

— Тогда одевайтесь и выходите на улицу, — предложил шофер. — Машина стоит напротив подъезда. Поедем в Ривердейл. Это почти на окраине города. Так я вас жду…

— Иду! — заторопился Арсений.

Огни реклам в Нью-Йорке буквально ослепляют. Все предлагают что-то купить! И у каждого все самое лучшее, самое дешевое.

У Арсения в комнате стоял цветной телевизор, насмотрелся на эти рекламы. Все рекламируется, но еще ни разу Арсений не видел, чтоб показывали людей в очереди за супом.

— Проедем по Бродвею, это почти по дороге, — сказал Вадим, когда уселись в машину. — Многие думают, что Бродвей только тут, в центре, а эта улица протянулась на десятки километров. О, уже где-то пожар! — Вадим пропустил пожарную машину, что выкатилась из гаража с бешеным ревом. — Вы еще не оглохли от этой музыки?

— В первые дни просыпался по ночам, а теперь уже привык, сплю.

— Вот вам и ночной Бродвей! — выехав на освещенную переливающимися огнями улицу, воскликнул Вадим. — До безумия весело живут, правда? В первые дни, когда я приехал сюда, странно было. Вечером боялись выйти из дома с женой и ребенком!

До Ривердейла ехали минут сорок. А когда машина остановилась возле высоких железных ворот, Арсений увидел красивый белый дом, принадлежавший советскому представительству при ООН. Вадим вышел из машины, сказал что-то в микрофон, вмонтированный в невысокий столбик, и ворота автоматически открылись. Въехали во двор. Поставив машину на стоянке, шофер сказал:

— Вы погуляйте, а я отнесу пакет, и поедем назад. Ну, я минут через десять вернусь.

Назад ехали по другим улицам. Не спешили. Арсений смотрел в стекла машины на огромный город, окна домов которого светились высоко в небе, на город, где были небоскребы на сто десять этажей — как «близнецы»! — и целые кварталы развалин, среди которых блуждали бездомные люди. Где-то среди этих миллионов ньюйоркцев и Вита. Нырнула в людское море, будто дождевая капля в бурный океан, а надеялась пролететь яркой кометой, осветив небо своими шедеврами.

6

В Нью-Йорке около двадцати восьми каналов (включая кабельное) телевидения. И почти в любое время можно, покрутив переключатель телевизора, напасть на передачу о погоде, Арсений прослушал прогноз погоды. Диктор, показывая съемки с помощью спутника, обстоятельно рассказывал, где и куда какой циклон движется, где и когда будет дождь. Над Нью-Йорком и его окрестностями весь день будет сиять солнце, температура воздуха двадцать три градуса. Именно то, что нужно для выходного дня. Взять Витин недочитанный роман? Нет, не нужно. Арсений переложил книгу из тумбочки (читал, пока не заснул) в ящик стола.

Послышался негромкий стук в дверь.

— Заходите!

— Мы спускаемся вниз, — крикнул Вадим из-за двери.

— Я тоже иду!

В машине уже сидели Антон Сергеевич, жена и дочка шофера. Эту маленькую девочку Арсений видел в коридоре представительства, ей было, наверное, столько же лет, сколько и Лининой Томе, только она была светленькая, синеглазая, как мама. Страшно стеснительная: в коридоре, встречаясь с Арсением, буквально прилипала к стене. И в машине притихла у матери на коленях, прильнула к ней, поглядывая на Арсения. Катя, жена шофера, сказала с извиняющейся улыбкой:

— Она боится новых людей, пока не познакомится. Оля, ну чего ты? — ласково прошептала дочке, которая, услышав, что говорят о ней, уткнулась лицом в мамину кофту. — У дяди Арсения есть такой же мальчик, как ты. Вот вернемся в Киев, ты его увидишь. Дядя Арсений, покажете Оле своего мальчика?

— Обязательно! — пообещал Арсений.

Оля что-то зашептала на ухо матери. Катя с той же ласковой улыбкой, повернувшись к Арсению, сказала, как и Оля, шепотом:

— Спрашивает, почему вы не взяли его сюда. Она на всем этаже одна, ей очень скучно. А оставлять дома, как это делают другие, нам не с кем. Вот она и слоняется по коридору весь день.

Арсений слушал Катю, а мысленно был в селе. Видел двор брата Михаила, они с Линой сидят за столом, а Тома и Алеша, держась за руки, бегают вокруг дома. Сейчас в селе пять часов утра. Дети спят, Лида уже пошла доить корову, Михаил собирается в тракторную бригаду. Еще и солнце не взойдет, а он уже будет в поле. Приходит ли к ним Лина? Вспоминал их последний разговор глазами. Слова, которые она сказала: «Я буду ждать тебя». И так захотелось пересесть из американской машины в свою и поехать не в Ойстер-Бей, а в родное село. А ведь он пробыл здесь только неделю. «Как Вита выдержала целых два года?» — подумалось невольно. Он, должно быть, с ума сошел бы за это время, оказавшись тут, потеряв все самое дорогое в жизни — Родину, сына.

Впервые Арсений выезжал за границы Нью-Йорка, а точнее — с острова Манхеттен, где размещен центр этого города самых больших в мире фешенебельных небоскребов. Удивляло то, как этот небольшой остров Манхеттен выдерживает все, что на нем соорудили люди. Казалось, он давно бы должен погрузиться на дно Атлантического океана, ан нет — стоит на месте.

Вадим сказал, что на Манхеттене имеется около двух с половиной миллионов машин. Утром, когда косые лучи солнца высвечивают воздух так, что виден его цвет, — на улицах города стелется сизый туман.

— Вот вам и Ист-ривер! — сказал шофер, когда машина, выпутавшись из городских улиц, с каким-то непривычным гулом покатилась по железному пупырчатому настилу моста.

Ажурный мост висит на канатах, очень похожий на струны арфы. Над рекой, как и на улицах города, стелется туман: над самой водой — сизый, сверху позолоченный лучами утреннего солнца. В этом сизо-розовом тумане медленно движутся, будто им трудно сквозь него пробиваться, огромные баржи: одни в океан, другие — с океана.

Вскоре свернули с трассы на дачу. Ворота тут были заперты, за ними с лаем бегала овчарка. Услышав, видимо, лай собаки, из дома вышел пожилой человек.

— Комендант, — сообщил Вадим. — Здравствуй! — поздоровался он, опустив стекло дверцы и высунув голову, когда комендант подошел к воротам и принялся отпирать замок. — Придержи только Джека, мы с ребенком…

На площадке, в тени деревьев, стояло уже несколько машин, на футбольном поле гоняла мяч детвора. Дети были одеты во все американское, и Арсений подумал, что там уже двор соседней дачи. Нет, Оля, опередив мать, побежала туда, значит, это ребятишки наших дипломатов. Комендант повел Арсения показать дом.

— Начнем со второго этажа, — говорил он, идя впереди и оглядываясь на Арсения. — Выбирайте комнату, если хотите здесь переночевать.

— Нет, мы сегодня вернемся в Нью-Йорк, — сказал Арсений.

Из дома Арсений вышел на открытую веранду. Тут встретил Титаренко, который, бросив на него короткий взгляд, спросил:

— Роман вам передали?

— Спасибо, я его уже дочитываю.

— Ну и как? — снова взглянул Титаренко на Арсения. — Согласны с моей оценкой?

— Пустопорожняя болтовня! — отозвался Арсений. — Местами, правда, достаточно желчная и злая. Сегодня дочитаю и в понедельник вам верну.

— Можете не спешить, я этот опус перечитывать не буду, — усмехнулся Титаренко одними губами. — Вообще пока закончится общая дискуссия, будем вертеться как белка в колесе. Завтра президент прилетает из Вашингтона, в понедельник выступает. Его выступление подают средствами массовой информации как великое историческое событие не только для Америки. Вы в бильярд играете?

— Слабенько, — сознался Арсений.

— Я тоже. Так пойдемте сыграем партию, пока там никого нет.

7

В воскресенье Арсений никуда не ходил, дочитывал Витин роман.

Последнюю страницу перевернул с таким чувством, будто порылся в грязном белье, прежде чем бросить его в стиральную машину. Мало того что роман был, собственно, ни о чем, он еще и написан был на графоманском уровне. Это уже совсем показалось Арсению странным, ведь предыдущие Витины произведения (тот же «Рубикон») написаны талантливо. Никто этого — даже самые суровые критики! — не мог отрицать. «Не кто-то ли другой настрочил за нее? — думал Арсений, зная, как медленно она пишет. — Срочно надо было издать что-либо новое, вот ей и помогли литературные агенты, то есть дельцы, паразитирующие на писательском творчестве. Интересно, что сама Вита думает о своей «исповеди».

Захотелось поговорить с ней. Но вспомнил, что это не дома, когда он, прочитав написанное ею, шел в ее комнату, и они, бывало, часами спорили, доказывая друг другу свою правоту. И хотя Вита всегда страшно горячилась, слушая его критику, но часто после такого разговора переписывала рассказ, прежде чем отдать в печать. Самым большим недостатком Витиного таланта было неумение подвергнуть строгому анализу переплетение тех событий, о которых она, пережив их сама или услышав от кого-то, принималась писать, а потому и разрабатывала тему не на всю глубину, а как бы только наполовину. Арсений видел тему глубже. И Вита, посмотрев на описываемые события его глазами, и сама углублялась в них и то, что ей удавалось понять, умела высказать художественным словом. «Если она и дальше будет так писать, — подумал Арсений, — то это крах!» А зная Витин гонор, мог представить, какая это будет для нее трагедия.

* * *

Арсений написал: «Здравствуй, Лида», ведь она прочтет его письмо всем и отвечать будет ему сама. Но передумал, взял новый листок, начал письмо заново. «Дорогой брат Михаил! Вот уже неделю я в Америке, а только сейчас появилась возможность отправить тебе письмо. Поскольку я нишу из Нью-Йорка, ты понимаешь, что ничего со мной не случилось, пока я летел сюда. Живу в нашем представительстве, в отдельной комнате, и потому никто не мешает мне ни работать, ни отдыхать. Из газет ты знаешь, что начала работу сессия Генеральной Ассамблеи ООН. Как делегат, принимаю участие в этой работе. Хотя прошла только неделя, впечатлений много, обо всем расскажу, когда вернусь.

Часто вспоминаю, как мы сидели: ты, Лида, Лина, в тот вечер за столом, когда я привез к вам Алешу. Мысленно вижу день, когда я вернусь из Нью-Йорка, приеду к вам, и мы все опять соберемся вместе. Только уже будем сидеть не под развесистым орехом, а в комнате, ибо я вернусь где-то после Октябрьских праздников.

Как там мой Алеша? Скучаю по нему, немного волнуюсь, хотя и знаю, что Лида за ним смотрит как за родным. Пусть она поцелует Алешу за меня. Обнимаю тебя, Лиду, всех твоих детей. Поклон Прасковье Дмитриевне! Сердечный привет Лине».

Поездка на дачу, то, что весь день пробыл не в прокуренном помещении, а на свежем воздухе, так подействовали на Арсения, что он, впервые за неделю, ни разу не проснулся ночью и встал уже в седьмом часу утра. Даже снов не видел. Во всем теле ощущалась упругая бодрость, как бывало в селе, когда он просыпался, проплавав весь день в лодке по Пслу. «О, сейчас там лещей ловят», — подумал о родной речке. И сразу же вспомнилось письмо, которое он вчера написал Михаилу. Казалось, очень мало сказал о Лине. Но как он мог написать больше? Если она умела читать его мысли, глядя в его глаза, то сумеет прочитать между строк письма то, что он хотел бы ей сказать, но не мог.

8

Возле зала пленарных заседаний было просторное фойе, туда Арсений во время перерыва ходил прогуливаться. Там и лестница на первый этаж, в вестибюль, куда пускали публику и туристов. Вестибюль спланирован так, что потолок его доходил до крыши зала заседаний ООН. Из фойе вниз вела лестница, перегороженная цепью, обшитой красным бархатом. Возле нее стоял, скучая, охранник. Пройти здесь могли только делегаты и сотрудники аппарата ООН, имевшие пропуска. Вход же в этот главный зал был ограничен, иначе бы туда набилось столько людей, что и делегатам не пробраться бы на свои места.

Если смотреть на вестибюль со второго этажа, то справа как бы летит, посылая сигналы людям из космоса, первый советский спутник. А слева почти такого же размера шар, но не стальной, а позолоченный — маятник Фуко. Размеренное, вечное колебание маятника Фуко в здании ООН, где фокусировалась мировая политика, воспринималось Арсением особенно символично, напоминало: вы, сильные мира сего, сколько тут ни говорите, а Земля, как видите, вращается и будет вращаться вокруг своей оси и вокруг Солнца даже тогда, когда на ней все сгорит в атомном огне. Вопрос только в том — возобновится ли жизнь на Земле через миллиарды лет, которые понадобятся для того, чтобы из живой клетки земля, вода и солнце вырастили мыслящее существо.

Напротив маятника Фуко стоял на коленях и молился, подняв руки, черный бородатый человек, похожий больше на монаха, чем на дипломата.

Видимо, иранец, подумал Арсений. На местах для делегатов Ирана сидят именно такие представители исламского государства. О чем бородач, не обращая внимания на то, что вокруг ходят люди, решил посоветоваться с аллахом? И действительно ли он верит, что аллах даст ему хороший совет, или это просто ритуал для посторонних глаз? Для успокоения своей дипломатической совести?

Арсений повернул назад, чтоб не мешать ему беседовать с аллахом. Бедняге выпала нелегкая миссия: вместо того чтобы читать проповеди верующим, провозглашать речь с трибуны ООН. Дипломатия, выходит, доступна всем сферам человеческой деятельности, были бы только полномочия от правительства. Интересно, что этот дипломат скажет с трибуны ООН?

Перейдя на другую сторону фойе, Арсений глянул вниз, где возле сувенирных киосков всегда кружили толпы крикливых туристов. Всем хотелось что-либо купить в ООН, чтобы потом — величайшее наслаждение туриста! — похвалиться знакомым: вон где я, дескать, был! Арсений, наблюдая за толпой, увидел Виту с тем же высоким молодым человеком. Вита не видела Арсения — он смотрел на нее со второго этажа. Она что-то горячо доказывала своему спутнику, нервно попыхивая сигаретой. Тот сверху вниз — он был на голову выше нее — молча смотрел на Виту, явно не соглашаясь с тем, что она ему говорила. Какие у Виты с ним отношения? Деловые? Интимные? Не похоже, чтобы этот долговязый пленил Виту своей красотой. «Гениальный» Марчук в сравнении с ним красавец! Договорились: американец неохотно ушел, а Вита, проводив его взглядом, прикурила от зажигалки новую сигарету и облегченно вздохнула. «Ага, вздыхаешь!» — подумал Арсений и, боясь, что она глянет вверх и заметит его, пошел в глубину фойе. Мусульманин-дипломат, закончив беседу с аллахом, быстро прошел мимо Арсения, размахивая широкими рукавами своего черного одеяния. Взглянул на часы: а, недаром бородатый спешит, до заседания осталось три минуты, а он, наверное, будет выступать. Арсений тоже направился в зал заседаний. Здесь был только Антон Сергеевич, и пришлось сесть на место посла. Вот председатель — за столом президиума он почему-то один — стукнул молотком, дал слово представителю Исламской Республики Иран. Арсений увидел, как с места быстро вскочил дипломат, молившийся на маятник Фуко, и пошел к трибуне.

Почти час произносил свою речь иранец. Получалось так: в мире есть одно идеальное государство — Исламская Республика Иран, один истинный бог — аллах. Говорил он, ни на минуту не сбавляя истерического тона, свойственного не дипломатам, а религиозным фанатикам. Арсений слушал, вспоминал, что он читал о порядках в этой стране, в которой мусульмане действуют методами средневековой инквизиции. Пока что им удалось повернуть колесо истории на несколько спиц назад. Но напрасно они радуются победе: колесо истории, когда его какие-то силы стараются повернуть назад, действует как сжатая пружина: отбрасывает силы, которые действовали на него, и становится на свое место. История это уже не раз доказывала. И если пророк Магомет в священном Коране ничего не сказал о свойстве колеса истории, совсем не значит, что такого свойства не существует.

После выступления иранца председатель объявил перерыв, хотя рабочего времени оставалось еще почти двадцать минут.

Арсений вышел в кафетерий. Взял чашечку, сел за небольшой столик. Не допив еще кофе, увидел, как вошла Вита. Сразу посмотрела не туда, где стояла очередь, а на столики, и Арсений понял: она кого-то ищет. Увидела его, радостно, но сдержанно улыбнулась, постояла какой-то миг, словно раздумывая: подойти или не подходить, и, решившись, быстро направилась к его столику. Арсений не знал, что делать: встать или сидеть и ждать, пока она, спросив разрешения, сядет напротив. Поднялся. Она вплотную подошла к нему, сказала, не подавая руки — ждала, видимо, что он подаст ей свою, — хрипловатым, прерывающимся голосом:

— Здравствуй, Арсений!

— Здравствуй! — Арсений не назвал ее по имени, называть Виолеттой не хотелось — очень официально! — а Витой назвать язык не поворачивался, это прозвучало бы слишком интимно.

— Ты спешишь? — спросила Вита, не садясь и не сводя с него пристального, робкого взгляда, словно пыталась в его глазах прочесть то, что, знала, он ей не скажет. Арсений молчал. — Давай посидим несколько минут.

Она опустилась на стул. Сел на свое место и Арсений. Вита достала из черной сумочки пачку сигарет, протянула Арсению:

— Закуривай!

— Спасибо! — Арсений взял сигарету.

— Видишь, тут научилась. Сначала курила астматол, а потом перешла на табак. С никотином как-то легче дышать. Ты, вижу, упорно избегаешь встречи со мной? — прикурив сигарету от зажигалки, Вита взглянула на Арсения, щурясь от дыма. — А мне так хочется расспросить обо всем, что там дома делается. Может, пойдем сегодня в ресторан, поужинаем, поговорим?

— Мне совсем не хочется нарываться на какую-либо провокацию, стать героем скандальной хроники.

— Так приходи ко мне в отель, — пригласила Вита. — Я живу в «Лайден Гарден», где и наши дипломаты. Говорю, как видишь, наши, ибо все здесь для меня чужое. Ну, зайдешь? Когда тебя ждать?

— Возможно, и зайду, но со временем, — неопределенно сказал Арсений, не желая вступать в спор с Витой.

— А ты уже стал настоящим дипломатом, — усмехнулась одними губами Вита. — Прямо не говоришь, как когда-то говорил. — Арсений промолчал, и Вита продолжала: — Ну расскажи, каким стал наш Алеша? — на слове «наш» она сделала ударение. — Наверное, вырос за эти два года, я его и не узнаю?

— Да, заметно подрос, — Арсений не знал, что говорить Вите о сыне. — В будущем году в школу пойдет!

— А где он сейчас? — вернулась Вита к тому, о чем уже не раз спрашивала.

— У брата Михаила, — правду сказал Арсений.

Вита поморщилась, но ничего не сказала: родственников Арсения она не любила. Подняла палец, показывая буфетчику, чтобы принес кофе, спросила:

— Ну а меня вспоминает?

— Когда я привез его из Яворина в пустую квартиру, он бегал по комнатам и звал: «Мама! Мама!» И хотя я сказал ему, что ты уехала в Америку, он своим малым разумом не смог понять, где ты. Иногда спрашивает: «Когда мама приедет? Завтра?» — рассказывал Арсений все так, как и было в действительности.

В прищуренных Витиных глазах заблестели слезы. Она глотнула горячий кофе, чашку которого поставил перед ней негр-буфетчик, хрипло проговорила, будто размышляя вслух:

— Никогда, никогда не думала, что моя самая большая радость станет самой страшной раной моей души…

Долго молчали, не глядя друг на друга. А когда Арсений взглянул на часы, Вита всполошилась, поняв, что он хочет уйти.

— Можно… дотронуться до твоей руки? — просительно глядя на Арсения, проговорила Вита.

Для Арсения это было так неожиданно, что он не сразу нашелся, что сказать, только смущенно улыбнулся. Вита, видима, приняла эту улыбку за согласие, поскольку Арсений не убрал руку со столика, и осторожно положила свою холодную потную ладонь на его кисть. Арсений почувствовал: чужая рука. Не струится из нее особое тепло, какое излучает только любимая женщина и какое он прежде ощущал, едва касался ее. Пальцы Витиной руки задрожали, будто по ним пробежал ток, она порывисто вскочила, ловя его взгляд своим робким взглядом.

— Прости… — проговорила она взволнованно. Вынула из сумочки конверт, подала Арсению. — Прочти отрывки из моей исповеди…

— Всего хорошего! — сухо произнес Арсений, пряча конверт в карман, честно говоря, ему не очень хотелось сейчас читать ее исповедь. — И прости, мне пора идти. Я на службе…

Немного постоял возле столика, но, видя, что Вита молча, не глядя на него, продолжала сидеть, он тоже, не сказав больше ни слова, пошел в зал заседаний. И вовремя: в коридоре встретил — и они узнали друг друга, обменявшись взглядами, — высокого американца, который все время сопровождал Виту. «Ходит за нею как длинная тень, — подумал Арсений. — И глаза какие-то выпученные». Арсений невольно усмехнулся: если кто-то не нравится, то все в нем кажется плохим. А это, может, и не так, находит же что-то в этом типе Вита? Хотя и то правда: приятна нам наша тень или не приятна, но она тянется за нами.

9

Вернувшись домой, он сразу же начал читать Витино письмо. Она писала:

«Арсений!

Вижу, как ты избегаешь встречи со мной. Понимаю почему: ты думаешь, что я такая же, какой была, когда порывала с тобой, когда уезжала сюда. Ты уже, наверное, читал мой роман «Диссидентка»…

От одной мысли, что ты думаешь обо мне, читая мой пасквиль на саму себя, я краснею, хотя в этом страшном мире я как будто уже разучилась за эти два года краснеть от стыда. С тех пор как написала (в состоянии какого-то сумасшествия!) эту «исповедь» (беру слово в кавычки, так как не могу смотреть на книжку без отвращения), я до сих пор не могу объяснить себе, как могла все это написать…

Прошло два года…

Насколько я уже не та, какой была, — убедишься, когда прочитаешь некоторые фрагменты из моей записной книжки. Я заметки даже не переписываю, а лезвием бритвы вырезаю из блокнота, который всегда ношу с собой, боясь, чтобы он не попал в чужие руки. Ты первым будешь читать мою настоящую (подчеркиваю это слово), выстраданную тут исповедь. Я, возможно, и тебе не открыла бы душу, очень уж чужими мы стали, но письмо моей мамы к тебе еще раз подтвердило то, в чем я окончательно (но слишком поздно!) убедилась: честнее и добрее человека, чем ты (кроме мамы), я в своей жизни не знала…»

Дальше шли листки бумаги, вырезанные из блокнота, исписанные мелким, точно бисерным почерком. «Так пишут заключенные, передавая письма тайно из камеры на волю», — подумал Арсений. Эти листки были просто вложены в конверт, а потому Арсений, положив их на стол, начал читать с того, который оказался сверху.

* * *

«С того времени, как я сюда приехала, меня не оставляет чувство, что у меня две души; что я живу двойной жизнью. Одна жизнь — мое прошлое, и она как плоть; вторая жизнь — моя сегодняшняя, и она точно тень. И ощущение, что я не одна, а нас двое — и одинаковых, ибо мы в одной оболочке плоти, и разных, ибо в разных измерениях духа, — создает как бы иллюзию нереальности моего существования. Мне даже иногда снится: я встречаю себя (такой, какой я была дома) на улице, прохожу, боясь на себя взглянуть, сказать себе слово: вижу, не глядя, в глазах боль и осуждение…»

* * *

«Такой, какой я сюда приехала, я была тут чужой. Начала переделывать себя. Свою внешность. Женщине это легче сделать, чем мужчине. К нашим услугам и одежда, и косметика. Мне хотелось и внешним своим видом сразу вписаться в новый мир так, чтобы никто не заметил, что я приехала из другого мира. Внутренне, как мне казалось, я была уже там, ведь я жаждала жить в этом мире. Но оказалось, что не так. Внутренний мир, чувствовала, зависит и от внешнего вида. Мы даже не задумываемся над тем, как та одежда, которую мы носим (в том, конечно, случае, когда сами выбираем ее), созвучна «одежде» нашего «я». Они связаны, они взаимообусловлены. Они словно бы рождают одно другое. Я одеваю, оказывается, не только тело, но и душу».

* * *

«Меня охватил ужас. Поняла, что для того, чтобы тут жить так, как хотелось, я должна стать другим человеком. То есть быть не сама собой, а кем-то. Но зачем мне нужны были все те жертвы, на которые я пошла, вырываясь в этот «свободный мир», — только чтобы дать жизнь не моему «я», а чему-то, совсем мне чужому?»

* * *

«У меня стало два «я». Первое (назову его старым), с каким я приехала сюда. Оно, это старое «я», жило по тем законам, по которым жила среда (общество), сформировавшее их. Второе «я» (назову его новым) оформилось уже здесь, под давлением абсолютно противоположных сил тем, какие формировали старое «я». Они, эти две силы, были лютыми врагами, они стремились уничтожить одна другую, чтобы безраздельно завладеть моим «я». Но старое «я» было оставлено мною на произвол судьбы, как и сын Алеша, вместе со всеми интересами, радостями и печалями, какими я жила в том мире, где родилась. На новое мое «я» были направлены все мои интеллектуальные силы. Но странно: старое «я», будто старое могучее дерево, стояло неподвижно. Новое «я» то пыталось его закрыть, то вдруг исчезало…»

* * *

«Часто спрашиваю себя: я это или не я? Чувство такое, что и я, и… кто-то другой в меня вселился. Иногда казалось, что я даже вижу другую, кроме своей, тень, когда иду в солнечный день по улице. Шизофрения? Возможно! Я, честно говоря, приехав сюда, пила каждый день немало джина с тоником, который мне нравился своим горько-сладким вкусом. Но никогда не пьянела. Джин только опустошал душу».

* * *

«Чувствую: чтоб полностью слиться с этим новым миром, где я оказалась, надо изменить душу. Но как изменить то, что неизвестно где? Когда я это поняла, меня охватил такой ужас, что я несколько ночей не могла заснуть, видела все, что окружало меня, только глазами. Никогда в жизни я не была настолько слепа душой, думала, что я сошла с ума. До сих пор не знаю, как в те дни не выпрыгнула из окна, чтобы пролетев семнадцать этажей, оказаться на том «этаже», где вся жизнь, должно быть, складывается из бессонных ночей…»

* * *

«Из будущего человечества вернуться в его прошлое. Я, оказавшись в этом прошлом, спрашиваю себя: что будет с моим «я»? Ведь это движение назад, которого не терпит Дух, ибо Время должно не только остановиться, но и повернуть назад стрелки на часах Вечности, что и создаст мертвый миг в жизни Духа. В этот миг что-то умирает в душе из того, без чего невозможно жить и что во времени не восстанавливается».

* * *

«Помню, если дома мне что-то не нравилось, я страшно (часто преувеличенно!) возмущалась, добивалась, чтоб сделали то, что мне полагалось по закону. Тут я ни на что не имею права, никакой закон меня не защитит. Я все должна просить, как нищенка, что стоит возле церкви, где венчаются богатые и счастливые. Я могу только купить что-нибудь, если есть деньги…»

* * *

«Я думала, что начну абсолютно новую жизнь. Но забыла, что есть память, есть прошлое, от которого человеку некуда деваться, как от своей тени; есть корни, без которых человек не может существовать так же, как и дерево. Тут я это не только вспомнила, но и ощутила всем естеством своим и с ужасом поняла: абсолютно новая жизнь начинается только с колыбели…»

* * *

«Я чувствую себя по ночам, в темноте, лучше, нежели днем, при свете солнца. В черной одежде мне удобнее, нежели в светлой. Иногда у меня такое чувство, что если бы были крылья, то я, как летучая мышь, полетела бы над миром слепой тенью, которая хоть и не имеет глаз, но душой видит даже то, чего никто не видит глазами. И от вечного полета над темным миром я получала бы настоящее наслаждение».

* * *

«Измена… Предательство… Страшное клеймо. Все: и те, кто разделяет мои убеждения, и те, кто их не разделяет, — чувствую, все одинаково с презрением относятся ко мне. Только и того, что единомышленники делают это скрытно, а те, кто не разделяет моих взглядов, — открыто. Но и не это главное. Самое страшное то, что это презрение других (скрытое и неприкрытое) постепенно отравляет душу. И настает время, а у меня оно уже настало, когда презрение других оборачивается презрением к самой себе. А как только это чувство поселяется в душе, его уже ничем не заглушить. Оно как болезнь, от которой невозможно избавиться до самой смерти.

Часто я вспоминаю наш разговор о том, что такое «диссидент». Я тогда, помню, даже гордилась, что меня окрестили этим словом, смысл которого — вероотступница. Но я тогда не понимала, что, изменяя Родине, я изменяю самой себе, будучи частичкой, клеткой великой матери моей. Тут я это поняла. Но поняла и другое: измену самой себе никто не простит, кроме смерти».

* * *

«Ни одного дня я не прожила абсолютно спокойно, как это было дома. Все время душу гнетет… Страх? Похоже, но не совсем, ибо я не вижу, чего мне бояться: материально пока что обеспечена, ко мне хорошо относятся. Так что же такое? Тревога? Тоже как будто не она. А что? Прислушиваюсь к внутреннему чувству, но оно такое трепетное, изменчивое, что я не могу уловить его в тенетах слов, которые расставляю вокруг него. Уловить и понять не могу, а оно, неуловимое, живет во мне, а оно мешает спокойно жить».

* * *

«Чувство такое, будто я в гостях у дальних родственников. Мне давно пора уехать домой — вижу по их лицам, — а сижу, так как не знаю, куда ехать. Мучаюсь, стыжусь, но продолжаю гостить».

* * *

«Всюду чувствую недоверие. Вижу его даже в глазах своих друзей. Понимаю, что они имеют на это основание: кто один раз предал, тот может предать и сто раз. Обидно, больно. И эти обида и боль постоянно живут в душе, сковывают ее…»

* * *

«Теперь я раскаиваюсь. Но раскаиваюсь в том, что добилась, чего жаждала. А если бы я не изведала всего, чего мне так слепо-жгуче хотелось, так не мучила ли бы меня всю жизнь неудовлетворенность так же, как мучает сейчас разочарование? И какая мука страшнее: неудовлетворенность или разочарование? Скорее всего разочарование, ведь к нему примешивается отчаяние, что ничего уже нельзя сделать. А неудовлетворенность еще не лишает надежды…»

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

Случилось так, что выступление заместителя главы делегации СССР несколько раз переносилось. На то были разные причины и дипломатические соображения.

Арсений несколько раз встречал заместителя главы делегации (постоянного представителя СССР при ООН) и в зале заседаний, и в представительстве, видел, какой у него был озабоченный вид, однако никакие заботы не мешали ему шутить и смеяться, ибо по характеру он был человеком остроумным, подвижным. Каждому, кто с ним встречался, хотелось остановиться, улыбкой ответить на его деликатно-приветливую улыбку, перемолвиться словом. Ни при каких обстоятельствах этот человек, казалось, не терялся. Выступление заместителя главы делегации СССР должно было состояться не утром, как планировалось, а после обеда. Это, конечно, не очень удобно, потому что, как замечал Арсений, во второй половине дня на местах остается значительно меньше делегатов; кроме того, приходили, как правило, не главы делегаций, даже не их заместители, по той причине, что в эти часы как раз начинались приемы, частные встречи, обычно длившиеся до полуночи!

Придя за полчаса до выступления, Арсений тревожно посматривал на почти пустой зал. Антон Сергеевич, заметив беспокойство Арсения, сказал с ноткой уверенности в голосе:

— Не волнуйтесь, все придут! И публики будет полно! Придут. И друзьям, и недругам интересно послушать, что скажет представитель Советского Союза.

Опытный Антон Сергеевич верно сказал: за пять минут до начала заседания все делегаты сидели на своих местах, а за барьером, где находилась публика, стояли и между рядами стулья. Арсений с волнением поглядывал на часы, которые отсчитывали последние минуты, перед тем как за стол президиума усядется наконец неизменная тройка: председатель, Генеральный секретарь, его заместитель — и прозвучит глухой удар молотка. Но стрелки часов с неторопливым упорством преодолели и последние минуты, а за столом президиума — никого, не пришел почему-то на свое место и оратор. Прошло десять минут, двадцать, полчаса. Не было ни президиума, ни оратора. В зале началось движение: одни вставали и выходили, другие возвращались назад. На улице стоит жара, не помогают и кондиционеры, так как в зал заседаний набилось много людей. Прошло еще полчаса — никого. Что случилось? Арсений чувствовал, что тело покрылось неприятным липким потом; казалось, в зале так жарко потому, что он ярко освещен сотнями ослепительно-ярких ламп; выйти в фойе, где всегда прохладнее, нежели в зале заседаний, неудобно — может случиться, что он будет выходить из зала, а члены президиума войдут. Но вот появился Титаренко, который все знает, и сообщил Арсению, окинув быстрым взглядом зал:

— Председатель проводит заседание Генерального комитета. Планировалось решить все вопросы за полчаса. Но Никарагуа внесла предложение рассмотреть опасную ситуацию, сложившуюся в Центральной Америке, и представитель США, как и следовало ожидать, стал возражать, завязалась дискуссия, и пока ей не видно конца.

Прошло уже полтора часа. В зале почти никого нет, стрелки часов на стене, казалось Арсению, совсем не движутся. И ощущение такое, будто сидишь в аэропорту, а по радио сообщают, что из-за погодных условий самолет задерживается на час; проходит час — новое сообщение: самолет задерживается на два часа, потом — на три. Выстрадал же кто-то поговорку: ждать у моря погоды… Арсений представлял, как там, стараясь ничем не показать этого, волнуется оратор. Большинство членов Генерального комитета поддерживает предложение Никарагуа, ведь всех беспокоит опасная ситуация, которая сложилась в Центральной Америке. Вот опять идет Титаренко, улыбается одними губами и, бросив быстрый взгляд вокруг, казалось, всех увидел в этом зале. Тихо сообщает:

— Заседание закончилось. Предложение Никарагуа принято большинством голосов.

На два часа и семь минут было задержано заседание, и хотя точностью люди, руководившие работой Генеральной Ассамблеи, не отличались, но такой долгой задержки еще не было. Терпеливо ждали, зная, что заседание — хоть и в полночь — начнется, что представитель СССР произнесет речь. И речь обязательно надо послушать, чтобы правительство получило информацию, как говорится, из первых уст. А потому председатель еще и молотком не стукнул, как делегаты — откуда они только взялись! — поспешно прошли на свои места, уселись в кресла. У председателя был измученный вид, он вяло объявил заседание открытым, как-то бессильно стукнул молотком и дал слово заместителю главы делегации Союза Советских Социалистических Республик. Арсений взглянул на оратора. Лицо у того красное — должно быть, от крайнего напряжения, которое ему пришлось выдержать, ожидая выступления, но вид, как всегда, энергичный. Бодро прошел по залу к трибуне, внимательно оглядел, прищурившись, всех, кто должен был его выслушать, спокойно произнес:

— Уважаемые делегаты! Дамы и господа! — Выдержав небольшую паузу, он продолжал: — Наша планета едва не прогибается от тяжести небывалого количества оружия. Оружие это — невиданной разрушительной силы. И если случится так, что оно будет пущено в ход, под угрозой окажется сама судьба человеческой цивилизации. Положение осложняется тем, что в данный момент резко активизировались те силы, которые ради удовлетворения своих патологических амбиций накаляют международную атмосферу. Безрассудные действия этих сил в соединении с огромным потенциалом смертоносного оружия могут создать такую, образно говоря, взрывную смесь, которая придаст качественно новые измерения угрозы миру. В условиях, когда человечеству грозит ядерная катастрофа, долг всех, кто имеет отношение к принятию политических решений, — прежде всего усилить заботу о сохранении мира. На всех континентах ширятся антивоенные выступления народов, растет их активность в борьбе за сохранение мира. И это закономерно: люди не могут и не хотят жить в постоянной тревоге за свой завтрашний день…

…Когда представитель СССР закончил речь, раздались бурные аплодисменты. Подавляющее большинство делегатов встало с мест и двинулось навстречу оратору — высказать свое удовлетворение тем, что он сказал от имени народа великого, самого миролюбивого государства, которое не на словах, а на деле борется за то, чтобы человечество не испытало ужасов атомной войны…

2

Как и в других коллективах, когда Арсений учился или работал, здесь, в представительстве, он был со всеми внешне в одинаково добрых отношениях. Не было в его жизни случая, чтобы он с кем-то открыто враждовал, не здоровался с товарищем по работе, не смотрел в его сторону. Как бы он внутренне ни относился к людям, со всеми старался быть одинаково вежливым. Правда, его вежливость имела свои оттенки, могла быть и приветливой, и сухой. И внутреннее отношение к людям Арсений определял также быстро — и большей частью безошибочно, — ибо имел особое интуитивное чувство родственности (возможно, духовной совместимости?) своей души с душой другого человека. Чувство родственности имело градации: с одним человеком оно было почти абсолютным (такие люди становились его друзьями), с другим оно улавливалось как-то неопределенно (такие люди становились его добрыми знакомыми). И еще заметил Арсений: именно те люди, с которыми ощущал духовную совместимость, отвечали ему тем же. Такого человека Арсений встретил и в Нью-Йорке. Их рабочие столы стояли в одной комнате, они общались все время, чувствуя друг к другу все большую и большую симпатию. Работал тот человек старшим советником представительства, был ровесником Арсения, то есть разменял четвертый десяток. За это время Всеволод Тихонович пробыл уже несколько лет в Канаде, а теперь четвертый год работал в Нью-Йорке. С женой Алисой (Арсений уже познакомился с нею) жил на квартире в нескольких кварталах от представительства.

В первые дни в Нью-Йорке, в представительстве, в ООН, Арсений, не имея опыта дипломатической работы, порой чувствовал себя беспомощным, у него не было таких знакомых, которые бы, не ожидая его вопросов — а их у Арсения возникало много, — тактично подсказывали бы ему, что и как надо делать. Он видел, что все озабочены своими делами, им было не до него. И только Всеволод Тихонович находил время, будучи страшно занятым, дать ему добрый совет, ответить на вопросы, положить на стол документы, с которыми надо было ознакомиться, но Арсений не знал, где их взять, как долго можно держать у себя, куда вернуть. По собственному опыту Арсений знал: в новой работе быстрее улавливается главное, нежели мелочи. К тому же главное охотно объясняют, а мелочи считают несущественным элементом и потому неохотно отвечают на вопросы. О чем, мол, тут говорить? Ведь это так просто и ясно. Однако же и не просто, и не совсем ясно, и в этих мелочах, пока их изучишь, будешь блуждать, как в лесу.

— Если у вас, Арсений Андреевич, есть желание, то завтра мы могли бы поездить по городу, — сказал Всеволод Тихонович, собираясь в пятницу домой. — А то, знаете ли, время бежит быстро, работы и суеты много, не успеете собраться побывать где-нибудь, как уже надо уезжать обратно.

— Я хотел как раз просить вас об этом, Всеволод Тихонович, поскольку вы в Нью-Йорке уже почти старожил, да, спасибо, вы сами предложили, — обрадовался Арсений.

— Мне уже отремонтировали машину, так что завтра поедем собственным транспортом, — пояснил Всеволод Тихонович. — В каком часу за вами заехать?

— Как вам удобнее, — ответил Арсений. — В девять, как обычно, я уже сижу за рабочим столом.

— Памфлеты пишете? — поинтересовался Всеволод Тихонович, он говорил уже, что читал Арсениевы памфлеты в газетах.

— Нет, не пишу. А впечатления старательно записываю — возможно, вернувшись домой, обработаю их и напечатаю, хотя, по правде говоря, что-то у меня остыл интерес к газетной работе.

— Договорились. Мы с Алисой подъедем к представительству ровно в девять. Маршрут поездки, если не возражаете, обсудим в машине. Ну, всего хорошего! Пойду, а то Алиса уже, наверное, беспокоится: не случилось ли со мною чего-нибудь. Она всегда нервничает, если я где-либо задерживаюсь.

День выступления Арсения уже был назначен, председатель провел первое заседание четвертого комитета. Начал он его так:

— Именем всемилостивого и всемогущего аллаха заседание четвертого комитета считаю открытым.

Стукнул молотком по столу и начал произносить свою, как говорили дипломаты, «тронную речь». Говорил он по-арабски (этот язык, так же, как и русский, английский, французский, испанский, китайский, был официальным в ООН) так быстро и гневно, что переводчик за ним едва успевал. А синхронные переводчики в ООН такие асы, что, как бы быстро оратор ни говорил, сразу давали текст такой, который потом, сократив, печатали в бюллетенях. На другой же день в пресс-центре можно было получить напечатанный текст. Закончил он свою речь на оптимистической ноте:

— Арабская революция победит!

На этом первое заседание комитета, сказал председатель, считается законченным. Когда комитет соберется опять, сообщат отдельно. И — стукнул молотком. Украинская делегация должна была выступить одной из первых, поэтому Арсений начал готовить текст своей речи. И снова на помощь ему пришел Всеволод Тихонович, помог подобрать по теме выступления нужный материал, поделился некоторыми своими вырезками из газет.

Поработав над текстом своего выступления, Арсений принялся читать книгу двух американских журналистов «Вся президентская рать» о нашумевшем в свое время «Уотергейтском деле», которое заставило президента Никсона подать в отставку, чтобы избежать суда и тюрьмы. Мечтал Арсений и побывать в Белом доме, о котором рассказывали авторы книги.

Ночью Арсений просыпался несколько раз. Уже под утро приснилось: он ходит по берегу Псла, на противоположном берегу, на пляже, сидит возле тазика и стирает белье Лина, но она так занята своим делом, что не видит его, не смотрит туда, где он стоит. Надо, видимо, раздеться, переплыть реку…

Так и проснулся, не решив, как же ему перебраться на тот берег, где сидела Лина, играли дети.

Ровно в девять Арсений был уже внизу в подъезде. Улица, как всегда, заставлена машинами: ходит, играя связкой ключей, полицейский, напротив, возле синагоги, что-то оживленно обсуждают люди, показывают руками на здание представительства — должно быть, снова собираются митинговать, вон у одного из них в руках мегафон. К дому, что рядом с синагогой, включив сирену, подкатила полицейская машина, из нее двое здоровенных полицейских высадили парня и девушку в наручниках, с виду похожих на хиппи, а если бы заменили потертые джинсовые костюмы на шкуры, то и на дикарей каменного века. Полицейский, скучавший у подъезда представительства, окинул их профессиональным взглядом, удовлетворенно усмехнулся: хороших, мол, птичек поймали. В тюрьме их подстригут и смоют всю грязь, какой они щеголяли, наивно принимая это за полную свободу. Вышел дежурный офицер охраны, сказал:

— Арсений Андреевич, вас просят к телефону.

«Неужели Вита?» — недовольно подумал Арсений, он знал, что разговор с ней испортит настроение на весь день. Хотел даже попросить офицера сказать, что он уже уехал, но было неудобно — и он пошел.

— Кто меня разыскивает, мужчина или женщина? — спросил Арсений, чтоб подготовиться к разговору, если это Вита.

— Женщина, — ответил офицер.

«Ах, напрасно не попросил сказать, что меня нет», — пожалел Арсений. Взял трубку, недовольно проговорил:

— Хелло! Слушаю вас!

— Арсений Андреевич, здравствуйте! Это Алиса, — послышался взволнованный женский голос. — Мы уже вышли к машине, но оказалось, что переднее левое колесо пробито. Всеволод принялся менять его, а меня послал предупредить вас, что мы немного запаздываем. Да вы не волнуйтесь, такие случаи для нас стали уже привычными. Минут через двадцать будем возле представительства. Можете ждать нас в своей комнате, мы позвоним.

— Спасибо, Алиса Семеновна, и жалею, что не могу помочь вам менять колесо, — ответил Арсений. — Жду вашего звонка.

3

Но прошло не двадцать, а только десять минут, как раздался телефонный звонок. В трубке услышал бодрый голос Всеволода Тихоновича:

— Доброе утро! Спускайтесь, пожалуйста, вниз! Я жду вас у лифта!

Когда Арсений вышел из лифта, Всеволод Тихонович весело усмехнулся:

— Нам еще повезло! Могли бы и колеса поснимать. Тогда уж пришлось бы пешком гулять по Нью-Йорку. Ну, идемте. Вы садитесь впереди, будет виднее, а мы с Алисой уже насмотрелись на все это. Алиса, как нам лучше сделать, — повернулся Всеволод Тихонович к жене, — сначала на Орчерб-стрит, а потом на Уолл-стрит?

— А как вы, Арсений Андреевич, хотите: сначала увидеть дно Нью-Йорка, а потом небоскребы или наоборот? — спросила Алиса, чтобы не навязывать своей мысли Арсению и одновременно предлагая высказать свои соображения по порядку осмотра.

— Давайте начнем с дна, если вы не возражаете, — попросил Арсений и добавил, не ожидая ответа: — А вообще я, Алиса Семеновна, сегодня в полной вашей власти.

— Слышишь, Всеволод? — усмехнулась Алиса, прозрачно намекая на то, что муж не всегда делает так, как бы ей хотелось. — Тогда самозванцев нам не надо, руководить буду я! Поехали на Орчерб-стрит! Там по утрам больше всего слоняется той иммигрантской братии, что приехала сюда в погоне за счастьем и капиталами!

— Все наши, побывав в Нью-Йорке, пишут, что по городу проехать трудно, сплошные пробки, — говорил Всеволод Тихонович. — Пробки действительно создаются большие, но лишь в часы пик, когда клерки, закончив дела в офисах фирм, банков, других учреждений, садятся в свои машины и разъезжаются по домам или дачам. В другие часы, вот как и теперь, проезд почти нормальный. Кое-где создается небольшая пробка, но она быстро рассасывается. Кстати, как вы, должно быть, уже заметили, будучи автомобилистом, культура движения здесь на высоком уровне. Вот смотрите: нам надо сделать левый поворот, я въехал во второй ряд. Выбрасываю руку, что означает: прошу пропустить! И видите, тот, кто стоял сбоку, махнул рукой — проезжай! Я могу остановиться посреди улицы, хотя с обеих сторон ее, у тротуаров, стоят машины, высадить пассажиров, задержать движение, и все будут терпеливо ждать, пока я не тронусь с места. А стоянки машин — это действительно страшная проблема в Нью-Йорке. Видите, на улицах — как на конвейере фордовского завода — машины стоят бампер к бамперу. Так и днем, и ночью, хотя по улицам движется не меньше машин, чем стоит. Прогалины только там, где пожарный кран — за стоянку возле пожарного крана берут большой штраф и машину сразу забирает полиция. И еще в тех местах, где имеются таблички, что за стоянку машины — сто долларов штрафа! Вот мы уже приближаемся к Яшкин-стрит, как окрестили эту улицу, а стать, видите, негде. Придется покружить, пока где-нибудь найдется место. Может, кто-то, на наше счастье, уедет.

Но никто не спешил освободить место, и Всеволод Тихонович кружил по улице, прилегавшей в Орчерб-стрит, не теряя надежды где-либо пристроиться. Наконец сказал:

— Поставлю тут.

— А знак? — напомнила Алиса, подумав, должно быть, что муж не заметил знака, запрещавшего в этом месте стоянку.

— Вижу! Давай, Алиса, твою сумочку, я положу ее в багажник, а то кто-нибудь подумает, что в ней полно денег, выбьет окно и заберет, как это уже было один раз.

К машине подошел здоровенный, грязный, небритый, посиневший от голода или перепоя негр, протянул руку, прохрипел:

— Прошу мелочь, по телефону надо позвонить…

Не глядя на негра, Всеволод Тихонович вынул из кармана двадцать пять центов, положил ему в руку. Негр буркнул «спасибо» и пошел прочь, но к машине уже приближался, протянув руку, другой бродяга. Всеволод Тихонович и этому человеку, не сказав ни слова, дал деньги. Негр еще разглядывал на своей ладони две серебряные монеты, а к машине уже торопился белый с протянутой рукой, увидевший, что двое из тех, с кем он стоит в очереди за супом, выпросили что-то у дипломата.

— Всеволод, закрывай багажник и пойдем, а то к тебе очередь выстроится! — усмехнувшись, с беспокойством сказала Алиса. — Вон еще двое летят как на пожар. Пойдемте через дорогу, иначе они погонятся за нами по тротуару! Вот видите, Арсений, что делается, — продолжала Алиса, когда, нарушив правила перехода улицы, все трое оказались на противоположной ее стороне. — А не дай им — нарвешься на скандал! Жители американского ада знают, что дипломаты, лишь бы избавиться от них, дают деньги, и цепляются как репейники. Теперь идите за мной, разговариваем только по-английски. Я сделаю вид, что хочу что-то купить, вы сопровождаете меня.

И вот Арсений вступил в тот рай, где поселились иммигранты. На четырнадцатой улице «царство» тех, что приехали преимущественно из Европы, из славянских стран. Слышится русская, украинская, польская, сербская и другая речь, вперемежку с еврейской. Но этот язык не тот, на котором говорят в Израиле, а идиш, язык евреев, которых исторические волны разбросали почти по всему свету. Царство иммиграции было сплошным базаром, на котором продавалось, как во времена нэпа на одесской толкучке, казалось, все, что есть в мире. Но не такое, как в универмаге, новое и выглаженное, а заметно помятое, будто поношенное. Все эти товары выставлены на тротуарах так, чтобы покупатель задевал за них, спотыкался. Народ среди всего этого тряпья просто кишел. Все рылись, перекладывали вещи с места на место, примеряли, но почти ничего не покупали. Эта картина напомнила Арсению женщину, которая ходила на Бессарабку, когда ей хотелось квашеной капусты, и пробовала, какая вкуснее, пока не набивала оскомину. Может, и эти покупатели только оскомину набивают. («Тут, наверное, Вита покупала то тряпье, что посылала Алеше», — с отвращением подумал Арсений.) На этих бесконечных лавочках нет вывесок, не сказано, кому принадлежит товар. А на одной конурке, над дверью, большими буквами написано: «Слава богу, что вы нашли Колю!!!» Под тремя восклицательными знаками, на старой табуретке, сидел и сам Коля, внимательно поглядывая на клиентов, которые примеряют его товар: самые лучшие в мире (и самые дешевые!) дамские шубы. Не только американские, но и французские, японские, корейские… Арсений не дочитал до конца прейскурант — Коля опытным глазом узнал в нем человека, который не является жителем Америки — и, значит, может в самом деле что-либо купить. Вскочил со своего трона и, заискивающе улыбаясь, заговорил на ломаном английском языке.

— Вижу, господин хочет купить что-нибудь особенно красивое для своей госпожи, ведь она у него красавица, каких мало на свете! Да, все польки очень красивые женщины! — Решив, видимо, что Арсений поляк, Коля продолжал свою рекламную речь: — У меня у самого жена полька. О, она знает настоящую цену красивым вещам! Так что господин хочет купить?

На помощь Арсению, который не знал, что сказать и как отвязаться от дяди Коли, загородившего ему путь, пришла Алиса. Она взяла Арсения под руку, повела дальше. Арсений не оглядывался, но затылком чувствовал, с какой презрительной миной на обрюзгшем лице смотрел ему вслед Коля, который, видимо, прибыл сюда из Одессы, чтобы иметь здесь свой бизнес, свои миллионы в банке. Пока что, по всему видно, дела у мистера Коли идут не очень успешно, но он, должно быть, не теряет надежды, что будет иметь самый современный универсальный магазин в центре Нью-Йорка. А его дети, если родились в США, могут, по конституции, стать президентом Америки. Перспектива! Хочешь не хочешь, голова пойдет кругом.

Арсений облегченно вздохнул, когда они наконец выбрались из этого иммигрантского рая. Потерял ориентацию: где искать машину? Но Алиса уверенно шла вперед не останавливаясь. Возле одного магазина лишь замедлила ход и глазами показала на здоровенного негра, который, как монумент на постаменте, стоял опираясь на большую дубину, похожую на большущий пест. Этот страж не видит, кто и что стащил в магазине, где, как в разворошенной муравьиной куче, кто-то и что-то куда-то тащит, но уже сам вид его, должно быть, заставляет беречь свои ребра и профессиональных воров, каких тут больше, чем покупателей.

На лобовом стекле машины, прижатая щеткой, белела свернутая вчетверо бумажка.

— Вот и квитанция на штраф! — сказал Всеволод Тихонович. — Видите, как оперативно?

— Всеволод, давай поедем на набережную, там найдем место для машины и погуляем, — предложила Алиса.

— Не забывай, Алиса, что сегодня суббота, на набережной людей больше, чем в обычный день. Место для машины надо искать где-нибудь в узкой улочке Уолл-стрит, потому что клерки сегодня отдыхают, значит, там меньше транспорта, — заметил Всеволод. — А вообще ты права: вблизи набережной лучше было бы остановиться. Туда мы и поедем, может, повезет. Положил же мистер Коля в банк миллионы! Ого, повезло! Освобождается место. Прямо как в лотерею выиграли! Давайте поставим машину, выпьем кофе, а потом уж пойдем бродить. Принимается мой план? Чудесно! Тогда — вперед, на штурм небоскребов! Вот эти два «бруска» — тут торговый центр ньюйоркцы называют Близнецами. Выпьем кофе и сразу отправимся туда. Так, может, в этот кафетерий зайдем? — остановился Всеволод Тихонович возле здания из алюминия и стекла.

— Идемте! — согласилась Алиса и направилась к дверям, которые сами бесшумно открылись. Она засмеялась, взглянула на Арсения: — Приветливо встречают, правда? Вот так всюду, где дорого! Тут чашечка кофе в несколько раз дороже, чем в кафетерии возле нашего дома.

Выпили кофе из позолоченных внутри и легких, как лепестки тюльпана, чашечек. И хотя кофе действительно был дорогим, но вкусным и душистым. Пошли неширокими улочками к Близнецам.

Строение обычно издали кажется красивым, а вблизи просто поражает своими размерами. Запрокинув голову, Арсений смотрел на верхний этаж, окна которого казались такими маленькими, как иллюминаторы самолета. Вошли в фойе, отделанное алюминием и белым мрамором. Очередь на лифт, который поднимал на сотый этаж (всех — сто десять), была небольшая. Билеты на смотровую площадку продавались тут же. Арсений взял буклетик и не успел прочесть его коротенький текст, как очередь двинулась в лифт. Собственно, в большую комнату, в которую заходило, видимо, человек тридцать.

Когда двери лифта закрылись, Арсений только потому, что стало давить на уши, как в самолете, когда он набирает высоту, почувствовал: начали подниматься. А вот уже и двери лифта открылись. Арсений подошел к окну: смотровая терраса, что протянулась вокруг здания, была застеклена. Глянул вниз: и улицы, и машины точнехонько такие, какие виделись из окна самолета. Да и неудивительно: высота полкилометра. А где-то там, среди небоскребов, живет женщина, которую он любил. Действительно, похоже на сон…

— Пойдемте на крышу, — предложила Алиса, — оттуда лучше виден город.

По эскалаторам поднялись еще на десять этажей — и перед Арсением открылась величественная панорама города, порта, островов, на одном из которых он увидел и статую Свободы. С высоты небоскреба она выглядела небольшой. День был солнечный, даль просматривалась хорошо. Арсению показалось, что он увидел и Орчерб-стрит, на которой мистер Коля, торгуя дамскими шубами из искусственного меха, что лучше собольего, приглядывается уже, где на Манхеттене он купит место и поставит небоскреб еще выше, чем эти Близнецы. Большое дело, если, заплатив всего сорок центов, можно подняться на такую высоту, что даже дух захватывает! На сто десятом этаже Близнецов торгуют, похоже, корейцы — или, может, китайцы! — а на том небоскребе, какой построит Коля, он золотом напишет те же самые гениальные слова: «Слава богу, что вы нашли Колю!!!» И бог тут будет вспоминаться уже к месту, потому что до неба, считай, рукой подать.

Да, это мечты, а пока что иммигранты поют песенку из одесского дореволюционного блатного репертуара, написав на старую мелодию новые слова, с отчаянно-бодрым припевом:

Небоскребы, небоскребы,

А я маленький такой…

На набережной в небольшом скверике звучала печальная музыка. Недалеко от памятника первым переселенцам из Европы на североамериканский материк сидел старый оборванный человек и играл на аккордеоне, трубе, бубне, с ловкостью фокусника меняя инструменты — казалось, что играют трое. Посреди тротуара лежала старая, измятая шляпа, в ней блестело несколько серебряных монет. Хотя мелодия, которую наигрывал этот человек-инструмент, была печально-сентиментальной, она не вызывала, должно быть, у практичных американцев тех чувств, на которые рассчитывал музыкант: люди равнодушно обходили шляпу, как обходят камень, что вдруг оказался на дороге.

4

Памятник первым переселенцам произвел на Арсения глубокое впечатление. Не потому ли, что скульптура, в отличие от других стоявших в разных сквериках Нью-Йорка, была создана в реалистическом плане?

На набережной стоят бинокли, в которые можно посмотреть на статую Свободы, поставленную на небольшом островке. Бинокль, как и все в Америке, платный. Хочешь получше рассмотреть статую Свободы, брось в щелку бинокля двадцать пять центов, и она подойдет к тебе немного ближе. Арсений бросил серебряную монетку. Глянул в бинокль и увидел перекрещенную черными линиями, что были на стекле, статую. В отличие от той, что видел с крыши Близнецов, здесь она казалась мощной. В бинокле что-то щелкнуло, статуя исчезла. Ага, выходит, надо каждую минуту бросать по двадцать пять центов, чтоб любоваться ею сколько хочешь.

— На остров ходят пароходики, — говорил Всеволод Тихонович. — Но поездка туда займет часа два. А я, честно говоря, боюсь тут оставлять машину на такое длительное время. У одного нашего дипломата месяц тому назад где-то тут украли машину, и до сих пор полиция ищет ее. Но, как водится, и не найдет. И еще одно: статуя поставлена на ремонт. Сами американцы насмехаются, говорят: наша Свобода требует капитального ремонта. Звучит? — засмеялся Всеволод Тихонович. — И еще одна символическая деталь: статую, как известно, американцам подарили французы. Но американцы, как теперь европейцы злословят, не остались в долгу: они поставили в Европе сотни ракет, уверяя, что защищают ее свободу…

Вернулись к машине. Алиса сказала:

— Не знаю, как вы, а я устала. Надо было мне другие туфли надеть, в этих тяжеловато ходить.

— Куда вы, туда и я! — отозвался Арсений, которому тоже хотелось отдохнуть.

— Чудесно! — обрадовалась Алиса. — Тогда поехали к нам, угощу украинским борщом. Он получается не такой, как в Киеве, но все-таки что-то приблизительное.

— Не прибедняйся, ты и тут варишь вкусный борщ! — возразил Всеволод Тихонович. — Мне, например, нравится!

— У меня идеальный муж! — засмеялась Алиса. — Что бы ни приготовила, все ему вкусно. Только заедем, возьмем соленой рыбы на закуску. Вы, Арсений Андреевич, не возражаете, если мы вас еще немного покатаем по городу?

— Даже рад буду! — искренне ответил Арсений.

— В рыбном магазинчике, куда мы едем, — пояснила Алиса, — торгует сербка, она приехала сюда, как говорит, с берегов Адриатического моря. Вы, пожалуйста, подождите нас, а мы с Всеволодом быстренько сходим в магазин. Поднимите стекло на дверце, а то к вам сейчас подойдут бродяги за центами.

И верно: Алиса и Всеволод еще не перешли улицу, как возле машины появился с протянутой рукой — казалось, схватил бы этой костлявой рукой Арсения за горло, если бы достал! — высокий, худой человек в грязном тряпье. Слезящимися глазами смотрел на Арсения и бубнил что-то хриплым голосом, словно ему сдавили горло. Арсений вынул из кармана монету и, слегка опустив стекло, положил ее в костлявую ладонь. Подумал: «Он, может, тоже мечтал стать миллионером? Не такая ли судьба была бы у моего Алеши, если бы я отдал его Вите? А что Виту ждет в этом краю? Судя по отрывкам из записной книжки, какие она дала ему, видно, что за два года она тут кое-чему научилась». А вот и Всеволод с женой идут.

— Ну что, отбили атаки? — спросила Алиса, садясь в машину.

— Только один удостоил меня своим вниманием.

— Ну, теперь поехали домой, — заявила Алиса. — Кстати, вот здесь их кухня. Сейчас как раз раздают суп. Вон видите очередь? Не знаю, как вам, а мне страшно смотреть на этих людей даже из машины! Можете представить, чтобы у нас в Киеве слонялись такие люди и до них никому не было дела? А тут один закон: не сумел правдами и неправдами собрать капитал — издыхай под забором, не мешай другим!

— Сделаем так, — предложил Всеволод Тихонович, — ты, Алиса, выйдешь с Арсением Андреевичем возле нашего подъезда, а я поищу место, где можно приткнуть машину. Думаю, ты не успеешь собрать на стол, как я буду дома…

В подъезде дюжий человек преградил Арсению дорогу, но Алиса сказала, что это ее гость, и страж, учтиво поклонившись, отступил в сторону. Пока шли по большому вестибюлю к лифту, Алиса тихонько говорила:

— Квартира у нас неплохая, но жить в ней трудно, не очень удобная и дорогая. Вот и наш тридцать второй этаж. Немного ниже, чем на крыше Близнецов, но тоже высоко. Входите, пожалуйста, в наш дом, — отомкнув дверь, пригласила Алиса, пропуская его вперед. — По вечерам я одна боюсь возвращаться домой. Обязательно захожу за Всеволодом, и идем вместе. Почему-то в душе такое чувство, что открою дверь — а в квартине кто-то шастает… Садитесь, где вам удобнее, отдыхайте, а я на кухню.

— Может, вам помочь? — спросил Арсений: прожив два года без жены, он научился готовить.

— Спасибо! Включайте телевизор, чтобы не было скучно, а я сама все приготовлю. Вот и Всеволод звонит. Сидите, сидите! Я открою. Ну, где поставил? — спросила она мужа.

— В двух кварталах от нас. Тебе надо помочь?

— Нет-нет, я сама! Ты лучше найди пластинки с нашими песнями и поставь. Послушаем — и будто в Киеве побываем. Найди воду, кока-колу. Достань из холодильника лед.

— Видели, Арсений Андреевич, — усмехнулся Всеволод Тихонович. — Вот всегда так: ничего не надо. А потом: это принеси, это поставь, это найди. Что будем пить?

— Надо чего-нибудь холодного, а то жарковато, — отозвался Арсений, вытирая пот со лба.

— Тогда виски с содовой! — заключил Всеволод Тихонович, выставляя из бара бутылки. — Я тоже как вареный, надо ледком освежиться… Ну, видите, какая наша квартирка? Две комнаты, кухонька. Коридора нет, дверь, как в отеле, открывается прямо на площадку этажа. И сколько, вы думаете, мы платим? Тысячу четыреста долларов в месяц. И эта квартирная плата считается нормальной. После Нового года представительство перезаключит договор, хозяин поднимет плату процентов на десять, если не на все двадцать. В этом году, наверное, больше десяти процентов будет. Так что только за такую квартиру придется уплатить за год около двадцати тысяч. Да на другие расходы — вот и получается: не меньше пятидесяти тысяч надо в год, чтобы вести такую жизнь, какую мы тут ведем с Алисой.

«Вита думала, что те сто тысяч, которые она получила за «Рубикон», огромный капитал, — вспомнилось Арсению. — А это всего на два года». Он посмотрел в окно. С тридцать второго этажа, как и с Близнецов, открывалась широкая панорама города. На многих высотных домах, завершая их, росли мини-сады: небольшие деревья, подстриженные кустики, посаженные аллейками. В тех мини-садах гуляют люди, которые имеют возможность стоять на такой социальной высоте.

Сели за стол. Выпили виски с содовой, закусили соленой рыбой, и Алиса, прося извинения, что не тот все же в нем вкус, подала борщ. Взглянула на гостя, что он скажет. И когда Арсений, хлебнув ложку горячего борща, похвалил его, она довольно засмеялась:

— Вы, вижу, такой же нетребовательный, как и Всеволод! Ну я рада, что вам нравится! А вернемся в Киев, более вкусным угощу. Боже, когда это будет! — вздохнула она. — Нам надо жить здесь еще два года! Берите, Арсений Андреевич, сухарики к борщу.

— Хватит, Алиса, а то и нас доведешь до слез, — произнес Всеволод Тихонович, заметив, что у жены повлажнели глаза. — Давайте выпьем за наш чудесный Киев! В этом году мы с Алисой прекрасно отдохнули!

— И так мне не хотелось ехать сюда, в эту опостылевшую чужую квартиру, да что поделаешь: не могу я спокойно и дома жить, зная, как нелегко Всеволоду здесь. Вдвоем все-таки веселее.

После обеда Алиса и Всеволод Тихонович проводили Арсения до представительства.

5

Все письма, приходившие по адресу представительства, находились внизу, слева от лифта, разложенные на полочках по алфавиту. Арсений ни разу не заглядывал туда, а сейчас повернул к полочке и увидел толстый конверт, на нем Лидиной рукой было написано его имя. Взял конверт и почувствовал, что сердце забилось сильнее. Не пряча его в карман, поднялся на пятый этаж, вошел в комнату и, не раздеваясь, хотя было очень жарко, вынул письмо из конверта и принялся читать.

«Здравствуй, дорогой наш Арсений!

Твое письмо из Америки почтальон принесла как раз тогда, когда я выгоняла корову в стадо. Взяла конверт, спрятала за пазуху да и думаю: «Боже-боже, где та Америка, а, вишь, долетела от него весточка». Лина тоже выгоняла корову в стадо, так ей первой я и показала письмо. Она и пошла тогда не домой, а к нам, хотелось и ей послушать, что ты пишешь. Только мы во двор, а тут, слышим, на улице мотоцикл затрещал. Михаил из тракторной на обед приехал. Ну, сели мы за стол, за которым сидели, когда ты Алешу привозил. Я налила Михаилу в миску борща, он торопился, и давай вслух читать твое письмо. Как дошла до места, где ты пишешь про меня и Алешу, так слезы из глаз и полились. Михаил говорит: «Чего ты, глупая, ревешь? Он же хвалит тебя! Читай дальше!» Смотрю, и Лина слезы вытирает.

Ну, читаю дальше. Дошла до конца, а Михаил говорит: «Читай еще раз, только не глотай слова вместе со слезами!» А у меня глаза снова полны слез! Михаил говорит: «Лина, читай ты, а то она, видишь, ослепла». Начала Лина читать, а у нее голос прерывается. Михаил рассердился, взял письмо, начал читать сам. Дочитал и говорит: «Не могу понять, чего плачешь! У Арсения все хорошо!» Как же, говорю Михаилу, не будешь плакать, коли я, помыв Алешу, укладываю спать, а он тихонько спрашивает меня, чтобы никто не услышал: «А когда папа приедет?» Ой горе! Да хоть бы, думаю, с тобою ничего там не случилось. А то такое хорошее дитя останется круглым сироткою.

Пишу я тебе это письмо, а дети играют в хате, хохочут и визжат, как сумасшедшие. Даже мысли в голове путаются. Кричу на них: да тише вы! И ухом не ведут! Вот как Михаил на них крикнет, так сразу примолкнут. О, его слушаются! Да он еще с тракторной не вернулся, хотя на улице уже темно.

Убираем огород: картошку уже выкопали. Хорошая в этом году уродилась. Как три-четыре куста — так и ведро! Картофелины — как рукавицы. На той неделе кукурузные початки с детьми ломала. Алеша тоже помогал. Цепкий парнишка, проворный! Работящим будет! Вчера Михаил был дома, так вырубал кукурузные стебли, а мы с Линой вязали их в снопы. Я ей ходила помогать, она пришла с тем же ко мне, а то мать моя уже не помощница: ноги так распухли и болят, что она едва их по двору таскает. И откуда он, этот полиартрит, у нее взялся? В Маниловку молиться теперь не ходит. Вчера какой-то их баптистский праздник был, так она попросила Михаила, чтоб он ее туда на мотоцикле отвез. Как он накинулся на нее! Молитесь, говорит, дома, если уж вам так хочется! Бог, мол, один: что в Маниловке, что в Бровках, и небо одно. Поплакала она, да на том все и кончилось.

Твой Алеша крепкий, веселый. Было, правда, такое: слышу, на улице малыш плачет. Вышла из кухни, вижу: бежит мой Алеша во двор, держится рукой за лобик. У меня и сердце оборвалось: что такое? Кто ударил? Сашка Огарев толкнул в спину, вот он и упал, шишку набил на лбу, ударившись о землю. А на улице, после дождя, тракторы такие колеи понарезали, такие комья навыворачивали, что страшно. Прижала я его к груди, глажу по головке, он всхлипывает так жалобно, и сердце мое от этих всхлипов обрывается. «Мама, мама, — думаю, — ему, маленькому, еще нужна». Тут Лина с Томой пришли. Лина протерла его шишку ваткой, смоченной в одеколоне, залепила пластырем. Смотрю, повеселел мой Алеша, взял Тому за руку и опять побежал на ту чертову улицу, ведь там же детвора, весело; а на дворе ни его, ни Зину не удержишь, хоть привязывай!

Вчера было воскресенье, так мы с Михаилом гуляли на свадьбе у Петра Ковбуна, что на Новоселовке первым от дороги живет. Твой отец еще ему веранду пристроил. До сих пор вспоминает, говорит, что все, кто ни приходит, удивляются. Э-э, отец твой мастер был! В селе почти на каждой хате видишь: то тут его резные узоры, то там. Так этот Ковбун по отцу приходится мне родным дядей. Ты его знаешь, он постоянно ловит рыбу на Щусевой яме. Ну уж и погуляли! И девушку хорошую Митька взял! Не наша, из Маниловки. Сват такой тихенький, а сваха — огонь-баба! Так плясала и топала, что слышно было на все село! Родня дяди говорит: перетащит она вашего Митьку в свое село. Вот увидите! И, наверное, так оно и будет, ведь сколько наши ребята ни брали маниловских девчат, почти все, в конце концов, за женами туда пошли. Это раньше говорили: куда иголка, туда и нитка. А теперь все пошло наоборот. Да и я из своего села, от своей матери к свекрови не пошла бы жить! У свекрови все равно, вижу я по другим, так сладко, как тебе за океаном.

Умерла бабка Папчиха, ей было сто шесть лет. Таких старых теперь в селе уже пот…

Хотела тебе еще рассказать, как хоронили бабку Папчиху, да приехал Михаил, увидел, что я тебе много написала, и говорит: «Ты что, сдурела! Ты ведь не в Киев письмо посылаешь, а в Америку! Туда надо коротко: живы-здоровы, и все!» Ну если ты такой умный, рассердилась я, то, говорю, садись и сам пиши! Ну, он махнул рукой: посылай, мол, то, что уже написала, только еще приветы передай и запечатай конверт. Стало быть, привет тебе, Арсений, от твоего брата Михаила, от меня лично, от матери моей, она очень уважает тебя, от твоего родного Алеши, от наших деток Толи, Нади, Зины. Просила и Лина передать тебе привет, когда буду писать письмо; просили передать привет ее отец Степан Дмитриевич, мой родной дядя, он всегда как где-нибудь встретит меня, так и спрашивает: что, мол, Арсений из Америки пишет? От Лининой матери, от дяди Петра Ковбуна, и он тоже, когда гуляли на свадьбе, про тебя спрашивал. Все меня спрашивают про тебя, когда прихожу в сельмаг, просят послать тебе привет, вот я их тебе и передаю. Писала Лида».

Прочел Арсений письмо и будто сам в родном селе побывал. Пожалел, что Михаил не дал описать все новости. Снова перечитал строки, где Лида пишет про Алешу, Лину. Представил, как Лина, прижав к себе заплаканного Алешу, осторожно, чтоб не было больно, протирает одеколоном шишку на лобике. Что было у нее на сердце, когда она прижимала к груди его ребенка? Замирало ли оно от чувства, которое рождается в сердце матери, когда она избавляет от горя свое дитя? И так захотелось бросить все, полететь в Киев, пересесть в свою машину и отправиться в село. А ведь еще больше месяца в Нью-Йорке надо жить.

В ту ночь Арсений увидел страшный сон, проснулся в холодном поту. Приснилось, будто лежит он в гробу. Глаза мертво закрыты, но душа еще жива, он слышит, как Вита рыдает, как она кричит: «Это я! Это я его убила!» Сел в постели, тряхнул чубатой головой, стараясь прогнать страшное видение. На улице бешено ревели пожарные машины. Арсений встал и начал ходить по комнате, после такого сна ему неприятно было ложиться в постель. Который час? О, еще только половина пятого. Походил по комнате, сел за стол, обхватив голову руками. Сколько еще осталось тут жить? Двадцать три дня! Вечность! Чтобы отвлечься, забыть сон, вынул из ящика стола Лидино письмо, принялся перечитывать его. Но читал лишь глазами, что сообщала ему Лида, а в голове, в душе все еще бурлили мысли и чувства, вызванные сном. И только в том месте, где Лида писала, что пришла Лина, он сразу представил родное село. И тут же всплывает воспоминание: они идут по улице, Алеша и Тома, весело смеясь, топают впереди. Лина останавливается, смотрит ему в глаза, говорит: «Я буду ждать тебя». И больше ничего между ними не было сказано, но ее слова были для него духовным щитом, защищавшим душу от одиночества. «Судьба не совсем отвернулась от меня, — думал Арсений, вспоминая Линин взгляд. — Есть на свете женщина, которая ждет меня. Дожить бы только до того дня, когда самолет поднимется в небо и возьмет курс на Родину. Лина, должно быть, уже прочла в газете о том, что в Нью-Йорке убили советского дипломата. Или по радио слышала. И мысленно, вероятно, каждую минуту со мною. Надо написать несколько слов, утром отнести в канцелярию, может, те, что будут сопровождать гроб, возьмут и почту».

Арсений взял листок бумаги, начал писать письмо.

6

Настал день, когда Арсений должен был выступать в четвертом комитете ООН. Комитет собирался на заседание с большими перерывами. Случалось так: приедет на заседание — и находит объявление, что оно переносится на другое число. Антон Сергеевич, усмехнувшись, сказал:

— Вот всегда так: вначале не торопятся, а к концу сессии — до полуночи заседать будут. Но поскольку вам активно помогает аллах, нет оснований волноваться, в регламент уложитесь.

— Хотя у меня и есть текст, хотя я его уже почти наизусть знаю, признаюсь откровенно, волнуюсь, — говорил Арсений по дороге в ООН. — Ведь в первый — да, наверное, и в последний — раз приходится выступать на таком высоком международном форуме.

— Понимаю вас, — кивнул Антон Сергеевич. — Я уже и не помню, сколько раз выступал, а все равно волнуюсь, знаю: придется, закончив выступление, вступать в полемику. А это куда сложнее, нежели читать приготовленный текст. Приходится взвешивать каждое слово, так сказать, на ходу.

Порядок работы в комитете был следующий: каждая делегация имела два места. На столах стояли микрофоны, так что к трибуне оратор не выходил (ее не было), говорил со своего места. Условились, чтобы выступающие укладывались в пятнадцать, максимум — двадцать минут. Но председатель не прерывал оратора, если он говорил и два часа, ибо правилами работы комитетов регламент для выступающих не устанавливался. Оратора мог остановить каждый делегат, подняв руку. Председатель просил оратора подождать, спрашивал: что делегат хочет сказать? А сказать он хотел лишь одно: протестует, потому что оратор, отклонившись от повестки дня, поднимает те вопросы, которые в комитете не обсуждаются. Председатель благодарил, просил оратора прислушаться к замечанию. Либо говорил, что протест не принимается, оратор придерживается сути тех вопросов, которые здесь обсуждаются. Так оратора могли останавливать каждую минуту, заявляя протесты, чтобы приглушить остроту его речи. Арсений с тревогой думал, что вокруг его выступления тоже может завязаться такая полемика, ведь он должен сказать немало неприятного и американцам, и англичанам, транснациональные корпорации которых грабят территории, которые еще находятся под властью колонизаторов.

Утром заседания комитета не было. Председатель назначил его на пятнадцать часов. А появился он, сдержанно улыбаясь, за столом президиума с опозданием на двадцать минут. Поздоровавшись с теми, кто сидел в президиуме, председатель усаживается в свое кресло, нагибается к микрофону и говорит:

— Именем всемогущего и всемилостивейшего аллаха заседание четвертого комитета объявляю открытым. Продолжаем обсуждение пункта сто третьего повестки дня о деятельности иностранных экономических и других кругов, которые чинят препятствия на пути выполнения декларации о предоставлении независимости колониальным странам и народам, находящимся под колониальным господством, и усилиям, направленным на уничтожение колониального апартеида и расовой дискриминации в южной части Африки. Доклад специального комитета о ходе выполнения декларации о предоставлении независимости колониальным странам и народам…

Формулировка повестки дня была, как казалось Арсению, чрезмерно многословной. Но в ООН, как он заметил, все так делалось, ибо тут важно каждое слово, ибо тут ловят на слове. А поймав на слове, делают, как говорят, политику. Поэтому тут смотрят на смысл, а не на стиль. Пусть будет растянуто, с повторами слов, но точно по смыслу. И так точно, чтоб никто не смог как-то по-своему трактовать повестку дня, только бы направить дискуссию в другое русло. Тем более что желающих толковать все по-своему, то есть так, как им выгодно, в ООН всегда много.

Арсений должен был выступать шестым. Уже произнесли речи делегаты Германской Демократической Республики (оратор говорил по-русски, так как немецкий язык не значился среди официальных языков ООН), Египта, Шри-Ланка, Бангладеш, Югославии. Не дослушав выступления представителя Югославии, председатель передал полномочия своему заместителю (дипломату из Новой Гвинеи). Заместитель председателя — невысокий человек с черным чубом — и предоставил слово Арсению. Арсений постучал пальцем по микрофону и, убедившись, что его включили, заговорил неторопливо, так как его просили: не спешите, переводчикам трудно. «Не спешите» не понравилось Арсению, он обычно читал, как и говорил — энергично, быстро. Здесь же пришлось, прочитав фразу, делать небольшие паузы, что не только не успокаивало его, а усиливало волнение, которое он не мог преодолеть. Независимо от того, кто вел заседание, в речи все обращались к председателю комитета, хотя в зале его не было. Главное, что в стенограмме будет записано. И Арсений заговорил громче, чем полагалось, голос его заметно дрожал, плохо его слушался:

— Господин председатель! Вопрос о деятельности иностранных экономических и других кругов в колониальных и зависимых странах включается в повестку дня Генеральной Ассамблеи ООН начиная с 1967 года. За это время Генеральная Ассамблея и другие авторитетные международные форумы приняли десятки резолюций. В них осуждается эта деятельность и неизменно подчеркивается, что она ставит одну из главных преград на пути к полному и быстрейшему выполнению декларации о предоставлении независимости колониальным странам и народам, является главной причиной сохранения остатков колониализма, расизма и апартеида в современном мире. Решительно осуждая преступную деятельность иностранных экономических и других кругов как на юге Африки, так и на территориях, которые все еще находятся под колониальным господством в разных районах нашей планеты, делегация Украинской ССР целиком и полностью поддерживает все усилия ООН, направленные на разоблачение этой деятельности, призывает Организацию Объединенных Наций принять самые решительные меры для ее пресечения!..

После Арсения выступали еще делегаты Венесуэлы, Аргентины (он говорил только о Фолклендских островах, возмущаясь действиями Англии), Тринидада и Тобаго, Туниса. Представитель Англии взял слово для ответа делегату Аргентины, тот — для ответа англичанину. Этим дуэтом Англия — Аргентина и закончились дебаты исторического для Арсения заседания четвертого комитета ООН. Поскольку его выступлений больше не планировалось, это выступление было для него кульминационной точкой работы в комитете. «Да, наверное, и в моей жизни, — думал Арсений, возвращаясь в представительство, — ведь вряд ли придется когда-нибудь еще раз выступать с такой высокой международной трибуны».

7

Когда Арсений приехал в представительство, столовая была еще открыта, и он пошел ужинать. В коридоре по пути к столовой висели на стене полки с письмами, он просмотрел почту и удивился: ему было письмо от Виты. Спрятал его в карман, поужинал и, придя в комнату, вскрыл конверт. Вита писала:

«Саня! Я сегодня так счастлива, как была счастлива тогда, когда ты впервые обнял меня. Счастлива, что сегодня, коснувшись рукою твоей руки, ощутила: меня пронзил — всю-всю! — тот же самый ток, что и в день рождения нашей любви. Но на этом воскрешении моего счастья вижу тень: в твоих глазах, заметила, — ох как бы мне хотелось ошибиться! — не вспыхнул ответный свет. Неужели твоя душа утратила способность — всего за два года! — эхом откликаться на призыв моего чувства к тебе? Утратила ту «акустику», которая так усиливала в твоей душе голос моего чувства, от чего — как ты сам сознавался — у тебя кружилась голова? Если так, то было ли твое чувство ко мне вечным? Тем единственным, которое могла вызвать единственная в мире женщина — ею была я!

Я знаю, как ты сдержан! Как ты умеешь анализировать и подчинять свои чувства (а вернее сказать — глушить!) железною силой своего холодного, аналитического ума. Я признавала и признаю, что в этом ты был на несколько голов выше меня. Я — наивное дитя чувств, за розовым туманом едва-едва улавливаю течение (и то лишь в минуты потрясений!) этих острых, как скальпель хирурга, мыслей, которые спасают от преждевременной духовной смерти. Добавлю еще: и творческого бессилия. Сейчас я с ужасом думаю: о чем писать? Где те мысли, чувства, которые не дают покоя? Где те истины, ради поиска которых готова была на любые жертвы? Из того мира, где родилась, я уехала. Я все сказала. Тут, в этом новом для меня мире, я еще ничего не вобрала в тайные уголки своей души, питающие творческий труд, озаряя его животворным светом вдохновения. Чувствую там пустоту. Да если бы в душе что-то и отложилось, созрело настолько, что я могла бы уловить это словом, так могу ли я сказать о чужом для меня народе такое, что выделялось бы из того ниагарского водопада здешней литературной продукции. Не могу…

Я, оказывается, не могу любить бездарного человека. Но, только потеряв тебя, поняла это; только утратив тебя, почувствовала, как много ты (этот твой беспощадный аналитический ум!) значил для меня как для писательницы. Не смейся, это святая правда: ты был как бы моим интеллектуальным «я», которое дополняло мое эмоциональное «я»; мое, так сказать, творческое «я». Возможно, это и не очень удачное сравнение, но твой аналитический ум, твоя бескомпромиссная совесть были словно бы катализаторами моего творческого процесса. Я знала: то, что я лишь интуитивно чувствую, ты поможешь мне осмыслить. А следовательно, возложить мои чувства на глубокие мысли, от чего и сами чувства, как известно, становятся глубокими. Я часто не соглашалась с тобой, до хрипоты спорила, сердилась так, что мы по нескольку дней не разговаривали (боже, вернулись бы эти святые дни, какой бы я была терпеливой). В минуты раздражения (сознаюсь теперь!) проклинала тот день, когда встретила тебя! Видишь, как много у меня было эмоций и как мало ума? Мне сейчас не стыдно в этом признаться. Наоборот: даже приятно, ибо это свидетельствует о том, что жизнь меня все-таки чему-то научила…

Я всегда чувствовала власть над собой твоего разума, твоей воли, твоей совести. Это меня раздражало, ведь моя власть над тобой определялась лишь тем, что ты любил меня как женщину. Я все время жаждала вырваться из-под твоей опеки, казалось, деспотичной, нивелирующей меня, как писательницу, власти. А как только добилась этого, почувствовала, что мне не хватает (парадокс?) именно твоей власти.

Я долго не отправляла тебе это письмо, казалось, что пишу совсем не то, что надо. Оно лежало на столе три дня, пока я собралась с силами продолжить его. Я не могла в кафетерии, когда мы впервые оказались одни, сказать тебе все, что хотела. Я так волновалась, глядя на тебя, что мысли путались в голове, хотелось лишь одного: обнимать тебя, до безумия целовать и плакать, слезы были бы самым светлым моим счастьем. Плакать и просить, чтобы ты простил, чтобы все вернулось… Боже, но это же сон!

Я и сейчас пишу тебе это, а мыслей в голове бурлит столько, что не могу определить, какие из них высеять на бумагу, чтобы коротко сказать то, что ты должен обо мне знать, прежде чем судьба снова разделит нас — баррикадами разных миров! Вот ужас: не могу вспомнить, что я хотела тебе сказать! За эти два года что-то случилось, похоже, и с моей памятью. Я хорошо помню все, что было со мной до приезда сюда, и плохо помню, что со мной произошло здесь. Память души совсем притупилась, в ней тяжелым туманом стелется бесконечная боль. Я с ненавистью смотрю на свой роман «Рубикон», с презрением на повесть «Диссидентка». Они мои лютые враги!

Прошло еще четыре дня…

Прожила я их, не выходя из комнаты отеля, точно в болезненном бреду. Я поняла, что ты меня разлюбил! А это для меня самый страшный удар из всех тех, какие я уже выдержала. Почему-то я была уверена, что этого никогда не будет. Это, видимо, потому, что я тебя не могла разлюбить, хоть и вышла замуж за другого. Боже, какая это трагедия, когда уходишь к другому человеку и делаешь открытие: он подметки не стоит того, на кого ты его променяла. Хочется локти кусать! Я думала, что если ты меня не разлюбил, то есть еще какая-то возможность вернуться к тебе. Ведь из-за того, что я жила с другим (Как жила? Мучилась!), я не стала от того прокаженной. Любовь прощает все, даже физическую измену, ведь она явление духовное! Я не могу понять, как могла быть такой непримиримо жестокой. Будто кто-то в то время поменял мою душу. Я не могу понять, как могла оставить тебя, Алешу (сердце кровью обливается при мысли о нем!) и уехать сюда с этим… Не могу без отвращения произносить его имя. Как это случилось? Будто страшный сон вижу. Кстати, мне и снится лишь то, что было со мною дома…

Мама писала тебе (я сто раз перечитала ее письмо!), что она несчастная мать. А я несчастная дочь, и несчастная твоя жена, и несчастная Алешина мать. И все вы из-за меня несчастные. Так как же мне дальше жить на свете? Покаянием искупить свои грехи? Так кто же мне, неверующей, отпустит грехи? Кто простит меня? Муж, который разлюбил меня? Родина, святым идеалам которой я изменила? Мама, которая если и ждет меня, то уже не на этом, а на том свете? И главное: прощу ли я сама себе это безумие?

Прошло еще два дня…

Они показались мне вечностью, думала, что не переживу их. После встречи с тобой ни телевизора не включала, ни газет не читала; все, что происходило в мире, меня уже не интересовало. Я жила в каком-то потустороннем мире, снова будто в густой розоватый туман входила, теряла волю к жизни. Лежала в постели, чувствуя себя тяжело больной, и в моей отупевшей голове пульсировала одна только мысль: «Как дальше жить?»

Прошло еще два дня…

Они последние в моей жизни. Когда ты будешь читать эти строки, я уже буду стоять на коленях перед мамой и покаянно плакать…»

8

С чувством радости возвращался Арсений в представительство после выступления в четвертом комитете. Важный акт своей миссии он выполнил и потому чувствовал приятное облегчение. Да и жить в Нью-Йорке осталось недолго: еще три недели — и он полетит домой. Мысленно перенесся в Киев, в родное село. Представил, как встретится с Линой…

И вот — Витино письмо! Она кончила жизнь самоубийством?.. И будто оттого, что убедилась: он ее разлюбил! Сумасшествие какое-то! Кто же как не она разлюбила его? Кто как не она делала все — с жестоким упрямством, беспощадностью! — стремясь порвать, затоптать, уничтожить чувства, связавшие их? Кто как не она изменила ему, официально являясь его женой? Кто как не она, бросив не только его, а и сына, мать, Родину, подалась с другим искать счастья и славы за океаном? И после всего этого удивляется: как он мог ее разлюбить? Глупость, граничащая с психопатией? Нет, должно быть, все-таки у нее с психикой неладно. Арсений вспомнил бегающий взгляд, в котором улавливался затаенный страх, полыхавший в ее душе; вспомнил неприятное чувство, которое вызывал тот взгляд у него и которое он, как ни напрягался, не мог определить словами. Видимо, она все же больна. И болит у нее не тело, а душа. Встает вопрос: почему она решила, что он должен узнать о ее отчаянных мыслях и чувствах? Чтобы влить в его душу отраву? Ведь он не писал ей писем, когда она изменила. Один мучился, страдал. Терпеливо ждал, пока все чувства — ревность, обида и стыд — перетлеют в душе. И они перетлели…

— Арсений Андреевич, вас министр просит зайти, — встретив Арсения в коридоре, сказала секретарь. — Но не в кабинет, а на квартиру.

«Неужели что-то не так сказал в своем выступлении?» — забеспокоился Арсений, ведь до сих пор министр не приглашал его к себе на квартиру. Подошел к двери, постучал. Услышал голос министра:

— Входите, пожалуйста!

— Доброе утро! — поздоровался Арсений.

— Здравствуйте! — с улыбкой крепко пожал его руку министр, улыбнулся и Арсений, понял, что речь пойдет не о его ошибках. — Проходите, садитесь! Позвал я вас, Арсений Андреевич, чтоб поблагодарить за выступление! Спокойно, четко и ясно им сказали все, что надо. Спасибо!

— Я взволнован такой оценкой моего выступления, — искренне промолвил Арсений. Министр, попивая кофе, молчал, и он продолжал: — За себя я переволновался, теперь буду волноваться за вас.

— Да, послезавтра — моя очередь! И я пригласил вас еще затем, чтобы вы прочли текст моего выступления, возможно, у вас появятся какие-то соображения. Ведь я выступаю от имени делегации! И потому всех членов делегации прошу ознакомиться с черновым текстом. Вот рукопись, возьмите, пожалуйста, вернете утром. И заходите, я тут буду работать.

Вернувшись, Арсений сел за стол, начал читать текст речи министра и вносить карандашом поправки, как делал это в газете, когда готовил авторские статьи к печати. Поправок было так мало, что ему стало неловко перед министром, ибо ничего существенного не смог добавить. «А разве это плохо? — утешал себя Арсений. — Наоборот, хорошо, что речь написана так, что хоть сейчас отправляй в набор, ставь в номер». И все равно, когда возвращал министру текст, испытывал эту неловкость из-за своей, как ему казалось, беспомощности. Министр просмотрел его стилистические поправки, сказал, что они правильны, поблагодарил. «Я искренно сказал, что думал, — вернувшись от министра, продолжал успокаивать свою совесть Арсений. — А что я мог заметить по содержанию, если я новичок в этом деле? Надо пойти газеты посмотреть», — решил он, не признаваясь самому себе, что подсознательно хотел узнать. А хотел он посмотреть, не сообщают ли газеты о Витином самоубийстве… Она здесь заметная фигура, и репортеры не обойдут ее смерть молчанием, подробно распишут обо всем…

В комнате, где Арсений работал, сидел Всеволод Тихонович, листал утренние выпуски газет, вырезал нужные ему статьи. Увидев Арсения, поднялся, пожал ему руку, но не улыбнулся приветливо, не взглянул на него как всегда. «Почему он такой хмурый? — обеспокоенно подумал Арсений. — Какая-то неприятность?» Спросил, зная, что у него жена болеет:

— Как Алиса Семеновна себя чувствует?

— Значительно лучше, — глухо ответил Всеволод Тихонович. — Обещала даже сюда прийти. Тут вот, знаете, одна информация… — добавил он, по-прежнему не глядя на Арсения. — Я подумал, что, может, вам…

Арсений интуитивно почувствовал, что случилось. «Самоубийство диссидентки» — прочел он заголовок информации. «Нет у Алеши матери!» — только и подумал в этот миг. Хотел уйти к себе и наедине прочесть, но деликатный Всеволод Тихонович, взяв какие-то бумаги, поспешно вышел из комнаты. «Почему я так волнуюсь? — спрашивал себя Арсений. — Кто она для меня сейчас? Мать моего сына? Но она же бросила его. И ради чего! Чтобы здесь, в Нью-Йорке, кончить жизнь самоубийством? Что она над собой сделала?» Арсений начал читать заметку, чувствуя, как лист свежей газеты дрожит в руке. Вита приняла смертельную дозу снотворного, решив уснуть навсегда. Самоубийцу забрали в клинику, хотя, как сказали врачи, вряд ли удастся ее спасти.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

Не всему, что Вита писала, Арсений верил, зная, она умело и нахально обманывала его. Авантюрная струнка в ее характере была хорошо знакома ему. Она могла не мигая, «честно» смотреть ему в глаза и говорить неправду. Но когда он прочел о ее самоубийстве, понял, к какому рубикону отчаяния она приблизилась на крыльях мнимой славы. Чтобы человек наложил на себя руки, с его психикой должно произойти что-то такое, от чего умирает душа. А если умирает душа, то телом такой человек уже не дорожит, оно для него, опустошенное, является только вместилищем боли, страдания, от которых хочется во что бы то ни стало избавиться…

Парадокс, но Арсений уже третий раз хоронил Виту. Впервые это было, когда она заболела и врачи не могли установить диагноз, она ничего не могла есть, таяла на глазах. Привез ее в больницу, санитарки повели ее под руки — она сама не могла уже идти, так ослабела. Он сидел в приемном покое, ждал, что скажет врач. Но врач к нему не вышел, явилась санитарка, велела идти домой: пока сделают анализы, пока решат на консилиуме, что с ней делать, пройдет часа два или три. Он забрал узелок с Витиной одеждой, вышел. На душе было такое чувство, будто он возвращается с похорон. Но Вита же не умерла, она еще жива; возможно, ее спасут. И ее, сделав сложную операцию, спасли.

Второй раз он хоронил ее, когда она — победно-счастливая! — улетела в Америку! Думал, что никогда уже не встретится с ней. А мир оказался тесным: их жизненные тропки — уже на другом материке Земли! — переплелись.

Сейчас он хоронит ее в третий раз. Если даже ее спасут, это все равно похороны, ведь спасенный самоубийца, казалось Арсению, это человек, у которого жива только плоть, а душа мертва.

Эти три Витины смерти за три года, чувствовал Арсений, умертвили что-то и в его душе. И то ощущение смерти, что отложилось в душе навеки после того, как похоронил отца и мать, словно сомкнулось с этим ощущением от Витиного самоубийства, все заполонило в нем. Он чувствовал себя больным. О чем бы ни думал, а перед мысленным взором стояло одно видение. От этого видения мысли в голове путались, ему трудно было ответить на самый простой вопрос. Хотелось то сидеть одному в комнате, то поехать куда-нибудь, развеять в пути черные мысли, чувства, нависавшие свинцовой тучей. Это заметили те, с кем он работал, они особенно внимательно — и словно бы даже сочувственно! — относились к нему в последние дни, хотя никто и словом не обмолвился о самоубийстве его бывшей жены. А перед выступлением министра на Генеральной Ассамблее ООН в комнату Арсения вошел Костя.

— Арсений Андреевич, есть случай побывать в Вашингтоне. Министр сказал, что вы хотели бы посмотреть столицу Америки, я еду в посольство и, если согласитесь, могу взять вас с собой. Дело в том, что вам осталось работать здесь всего две недели. Мы уже обращались в госдепартамент, просили разрешить делегатам экскурсионную поездку в Вашингтон. Боюсь, что до вашего отъезда мы так и не получим разрешения.

— Я с радостью! — оживился Арсений. — Но ведь завтра выступает министр.

— Ничего! Текст его речи вы прочитали. А в том, что все, кто отстаивает мир на планете, с воодушевлением встретят выступление нашего министра, — у нас нет сомнений! Выезжаем рано, в шесть часов. Ночевать будем на даче нашего посольства. А во второй половине дня двинемся назад, чтоб к ночи быть дома. Так я доложу министру, что вы согласны?

— Мало того! — ответил Арсений, повеселев. — Скажите, что я очень благодарен ему.

Будильник поднял Арсения в пять утра. За окном было еще темно, а на улице стоял такой же неутихающий гул машин, как и днем: ньюйоркцы спешили зарабатывать доллары, множить свои капиталы. Ровно в шесть, как и сказал Костя, машина тронулась в путь. Ехали вдвоем. За рулем сидел — как всегда, хмурый, молчаливый — Вадим. Умостившись на заднем сиденье, Костя охотно начал рассказывать, где они побывают в Вашингтоне. Покружив по освещенным улицам Нью-Йорка, машина нырнула в туннель.

— Проезжаем под рекой, — прервав рассказ о Вашингтоне, пояснил Костя. — За плату. Пока доедем до столицы, несколько долларов отдадим. Скорость, как видите, и они ограничили: пятьдесят пять миль, то есть около девяноста километров. За движением на трассе следят радары. Где они стоят, бог их знает, но если кто-нибудь значительно превысит скорость, на первом же перекрестке его уже ждет полиция. Штраф обеспечен, плати, радар не ошибается: он засек именно твою машину! Поэтому видите, как все придерживаются установленной скорости. Э-э, американца не так просто заставить понапрасну выкинуть несколько долларов! Он знает им цену!

По автостраде Нью-Йорк — Вашингтон машины шли сплошным потоком, будто это была не дорога, а конвейер автомобильного завода. Впереди — красная река огней; слева, навстречу — молочная река огней. «Сколько же эта страна сжигает бензина?» — непроизвольно подумал Арсений. Огромные реки!

До Вашингтона почти пятьсот километров, и Арсений не только успел подремать, а и увидел сон. Приснилось, что они с Витой едут в Яворин, всю дорогу молчат, она уже сказала, что любит другого. А когда приехали, она, рыдая, начала просить, чтобы он не бросал ее, а то, если бросит, она покончит с собой…

Проснувшись, Арсений увидел, что машина остановилась перед длинным мостом. Вадим, высунув руку в окошко, дает служащему, сидящему в стеклянной кабине, доллар, тот отрывает квитанцию. Костя, который тоже протирал заспанные глаза, зевнул, прикрыл ладонью рот, сказал:

— Самый длинный на этой трассе мост. Кажется, свыше семи километров. И высота такая, что, пока долетишь до воды, успеешь обдумать, как на том свете жить! Вадим, мы на тебя сон нагнали?

— Давайте выпьем кофе, — пробубнил Вадим, сворачивая к бензоколонке. — Я и бензину долью, чтоб в Вашингтоне не заправляться…

— Ты, Вадя, как компьютер: всегда выдаешь оптимально точное решение, — похвалил, весело смеясь, Костя. — И главное — своевременно! Не знаю, как вы, Арсений Андреевич, а я с наслаждением выпью кофе. Что, Вадя, за час доедем до столицы?

— Должны доехать, — не реагируя на шутливый Костин тон, буркнул Вадим, поправляя на носу темные очки. — Уже недалеко.

После кофе дремота отступила. Умыться бы еще холодной водой. А ветер пронизывающий, и солнце на улице не так греет, как через стекло машины. Чувствуется, что на этом континенте уже наступает осень: на деревьях желтеет листва. А что же дома? Там вот-вот, наверное, снежинки закружатся в воздухе, устилая белым ковром озимь. Приближается Октябрьский праздник.

— А не очень жарко! — сказал Костя, когда сели в машину. — Ветерок уже по-осеннему свежий.

«Это Вашингтон?» — с интересом оглядывался по сторонам Арсений, когда въехали в столицу США. Дома и скверы чисто убраны. Здание советского посольства — небольшое, с виду красивое. А внутри и совсем роскошное. Помощник посла, к которому зашли Костя и Арсений, просмотрев привезенные бумаги, ушел куда-то с Костей.

— Все, Арсений Андреевич, на сегодня мы свободны! — весело сообщил Костя, возвращаясь с помощником посла. — Побродим несколько часов по городу — и поедем на дачу. Правда, я там давненько не был, да ничего — найдем.

— А туда очень просто добираться! — И помощник посла начал объяснять, как попасть на дачу.

Арсений слушал его, смотрел, как Костя, беспечно улыбаясь, кивает головой: знаю, мол, знаю, — и в душе росла тревога; судя по тому, сколько дорог и перекрестков надо миновать, доехать до дачи не «очень просто». Надо, видимо, нарисовать схему — думал Арсений, но не стал об этом говорить: ведь не он за рулем, а Вадим. И Костя говорит, что бывал там. Значит, и без схемы найдет, хотя дача неблизко — километров за сто двадцать отсюда. Попрощались с помощником посла, направились в центр города. Вадим, выслушав путаный Костин рассказ, как доехать до дачи (он там ни разу не был), недовольно сказал:

— Желательно засветло добраться туда, а то ночью можно и не попасть.

— Не попасть?! — насмешливо засмеялся Костя. — Ну ты об этом не беспокойся, я за ручку провожу!

Вадим не ответил ему, молчал и Арсений, но именно потому, что Костя был так беззаботно уверен, и возникла тревога. Костя не имел собственной машины, потому и не знает, что значит ночью, при свете фар, искать что-либо на малознакомой местности.

— Давайте сегодня посмотрим музей, а завтра Белый дом, Капитолий, если туда пускают. Недавно газеты сообщали: в конгрессе взорвалась бомба. Никого из законодателей не убило, а помещение разрушило. Давайте начнем с Музея космонавтики. Вадя, держи прямо, я скажу, когда надо будет повернуть направо. Основные музеи Вашингтона в центре, так что остановимся где-либо недалеко от Белого дома и пойдем. Вот здесь, Вадя, сворачивай. И на первом перекрестке — налево. Там есть место, где разрешается ставить только служебные машины. Наша с длиномером тоже постоит несколько часов, никуда не денется.

Поставили машину, вошли в парк, и Арсений увидел Белый дом и высокий купол Капитолия, что круто вздымался в небо. Памятник Вашингтону. И хотя видел все это впервые, они казались давно знакомыми — тысячи раз появлялись на экранах телевизоров.

Когда вошли в Музей космонавтики, прежде всего попались на глаза телеэкраны, расставленные между экспонатами.

А вот воспроизведена обстановка полета космонавтов на Луну. Фантастика! Арсений смотрел на отпечаток первого шага человека на поверхности Луны — глубоко вдавился каблук на шипах в мягкий серый грунт; на луноход, в котором космонавты передвигались по поверхности спутника своей родной Земли, думал: «Вот чем заниматься бы человечеству! Освоением новых планет Вселенной, а не накоплением атомных бомб и крылатых ракет для самоуничтожения! На Луне нет жизни, на Земле ее надо беречь. А где же еще она, жизнь, есть во всей Вселенной? Пока что мы этого не знаем. А следовательно, возможно, именно нам, землянам, суждено перекинуть зерна жизни в другие миры. Так как же мы должны беречь эту жизнь?»

Выставлены в музее и космические корабли («Союз» и «Аполлон»), на которых, стыковавшись в космосе, летели сыновья советского и американского народов. Выходит, можно найти общий язык. Можно совместно трудиться над разрешением глобальных проблем человечества? «Моя страна, — продолжал размышлять Арсений, — говорит: и можно, и нужно!» Оглядел Арсений и американские космические станции. Не только снаружи, зашел и внутрь. Мысленно увидел телепередачу с советских космических станций. Маленький пока плацдарм в космосе завоевал человек. Но все эти великие завоевания человеческого ума начинались с малого. Действительно, давно ли была открыта радиоактивность? Не прошло и столетия, а это открытие привело к тому, что человечество имеет в своих руках силы, способные уничтожить все живое на планете за каких-нибудь несколько дней. А зарождение жизни на земле теряется где-то в бесконечности…

— Что — не очень понравилось? — сдержанно усмехаясь, спросил Костя.

— Невеселые раздумья навеяли экспонаты.

— Ну так что: осмотрим еще картинную галерею? Тут есть уникальные коллекции произведений импрессионистов.

2

Как ни быстро прошли по залам музея, стараясь все увидеть, а вышли из помещения, когда солнце уже висело над крышами домов… Отыскали машину, поехали. Где-то на полдороге к даче зашло солнце, начало быстро темнеть. На автостраде знаки были освещены, этих надписей и знаков было много, и Костя, внимательно читая их, весело сообщал: «Правильно едем! Вперед, Вадя!» Но вот кончилась центральная дорога, надо было повернуть на другую, с односторонним движением, с меньшим количеством знаков, местами совсем не освещенную, и Костя, заметил Арсений, не так уж уверенно давал указания. А вскоре и совсем запутался. Велел Вадиму остановиться, достал атлас дорог. «Ну вот, случилось то, чего я боялся», — подумал Арсений, разглядывая карту вместе с Костей.

— Нет, правильно едем! — изучив карту, сделал вывод Костя. — Давай, Вадя, прямо до первого перекрестка. А там направо, и выедем прямо к воротам дачи.

Свернув на перекрестке, поехали по совсем узкой, темной дороге. Вокруг были только поля да кое-где на значительном расстоянии от дороги тускло светились окна домов — видимо, фермерских. Дорога начала двоиться, троиться, Вадим замедлял ход машины, Костя неуверенно говорил:

— Только прямо!

— Куда же прямо, если написано: частное владение? — возразил Вадим, остановившись перед двумя столбами из красного кирпича. — Вон и комбайн на поле стоит.

— Наверное, где-то проскочили ответвление, по которому следовало ехать.

Справа от этих кирпичных столбов светились окна дома.

— Пойду спрошу, я чувствую, что дача где-то рядом. — Костя вышел из машины, побежал к дому.

Арсений видел в свете, падавшем из окна, как Костя подошел к дому, постучал. В ответ послышался бешеный лай собаки. За окном, завешенным гардинами, никто не появлялся. Костя еще раз — уже сильнее — постучал в ворота, но никто в доме не реагировал на его грохот. Собака во дворе захлебывалась злобным рычанием.

Вернувшись, Костя сказал:

— Мертвое дело! Это не в наших селах: постучал в окно — и уж кто-нибудь, а выскочит, все расскажет. А то и поужинать, переночевать пригласит. Как же, мол, посреди ночи оставить человека под открытым небом! Вадя, поворачивай назад! На перекрестке, где мы свернули, была бензоколонка. Там должны знать, где дача советского посольства. А если не знают, так я позвоню в посольство, дежурный офицер подскажет, как нам туда добраться. Если бы засветло приехали, а то ночью… Да ничего, это где-то недалеко, найдем. Бензин у тебя есть?

— Да если всю ночь будем искать, то и не хватит, — сердито ответил Вадим. — Хорошо, что я по дороге долил.

— Я тебе уже сказал: мудрый ты человек! — не терял чувства юмора Костя, хотя было уже, как казалось Арсению, не до шуток. — Разворачивайся! А, подожди! Кто-то едет, спрошу!

— Ну да, так они и остановятся, — проворчал Вадим, остановив машину.

Костя стал возле багажника, поднял руку. Арсений смотрел в заднее стекло. Встречная машина замедлила ход, будто намереваясь остановиться, но, поравнявшись с Костей, шофер так газанул, будто по ним стреляли. Арсений заметил в машине двух молодых американцев, испуганно втянувших головы в плечи. Неужели ждали, что им в затылок полетят пули? Да чего удивляться! Все эти дни по телевидению показывали фильмы про гангстеров, которые, убегая в Мексику на краденых машинах, по пути такое вытворяли! Кончался у них бензин, остановили встречную машину. Ничего не подозревая, человек выходит, спрашивает, чем он может помочь. На него нацеливают револьверы. Угрожая оружием, выгоняют из машины молодую женщину с ребенком. Девочка такая же темноволосая, как Тома. Да и та женщина, казалось Арсению, похожа на Лину, только и того что у нее не было косы. Гангстеры заставляют семейство пересесть в машину без бензина. За кадрами слышны три выстрела. Грабители прячут оружие, садятся в захваченную машину, продолжают убегать от полиции, которая — без этого фильмов о гангстерах не бывает! — рискуя жизнью, их преследует. Кто остановится, насмотревшись таких боевиков? Да еще ночью? Да еще на глухой дороге?

— Поехали к колонке, — предложил Костя все еще бодрым голосом. — На словах эти американские парни очень храбрые, как послушаешь их рассказы, а на деле видели, какие трусы.

Приехали на бензоколонку. Выбежал заправщик. Костя, не выходя из машины, начал с ним говорить, но тот оказался мексиканцем, говорил на такой смеси испано-английского языка, что ни Костя, ни Арсений не смогли получить от него нужные им сведения.

— Советы? — удивленно переспрашивал мексиканец, махая во все стороны руками, и испуганно отвечал: — Там Рус! Там Москва!

— Вишь, какой умный! Знает, где Москва! — весело смеялся Костя. — На Москву нам показывает дорогу! О’кей! — махнул рукой Костя. Сказал Вадиму: — Поехали в ресторан, что на автостраде! Надо позвонить в посольство, а то действительно будем блуждать всю ночь! Ты ведь хочешь заправить машину.

— У меня абонемент другой компании, — ответил Вадим, трогаясь с места.

Вернулись на автостраду, остановились возле ресторанчика, во дворе которого стояло с десяток машин.

— Вот здесь мы уж добьемся толка! — уверенно заявил Костя, выходя из машины.

— Может, вдвоем пойдем? — предложил Арсений.

— Нет, я один! — махнул рукой Костя и направился в ресторан, откуда доносилась громкая музыка. И тотчас выскочил обратно, приблизился к машине, смущенно смеясь: — Ну и вертеп! Все пьяные! Девицы почти голые. Та-ак… — теперь нахмурился и Костя — перспектива была не из приятных. Перевалило уже за одиннадцать. Если до двенадцати не удастся найти дачу, придется возвращаться в Вашингтон, ночевать в машине. — Вон один вышел из вертепа, попробую его спросить.

— Да он же на ногах не держится, — буркнул Вадик.

— Давайте вдвоем с ним поговорим, — сказал Арсений, видя, что Костя не из тех, кто умеет ориентироваться на местности. — Я все-таки автомобилист.

Парень был так пьян, что едва шевелил языком. И когда Арсений с Костей подошли к нему, он принял их за своих знакомых. Дружески похлопал Костю по плечу, увидев, что тот улыбается, позвал:

— Идем, сегодня сам Боб гуляет!

— Сейчас пойдем! — тоже похлопав его по плечу, весело согласился Костя. — Ты на машине?

— Конечно! Вот мой «пикап»!

— Садись в машину и проводи нас к даче русских! — строго проговорил Костя. — А потом будем гулять. О’кей?

— О’кей! — охотно согласился американец.

— Ты поедешь впереди, мы — за тобой!

— Он же на ногах не стоит, — повторил Вадим. — Как он поедет?

— А зачем ему на ногах стоять? — возразил Костя. — Он будет сидеть и обеими руками держаться за руль. Вот увидишь, как он помчится на своем «пикапе», не догоним! Пьяный же не ездит, а летает. Вадя, вперед, поезжай за моим другом! Заплатишь — все будет о’кей! Ну, летим как на тот свет! Вадя, сколько у тебя на спидометре?

— Семьдесят миль! — ответил Вадим, он любил быструю езду. — Да для нашей машины это мизер. А он из своего «пикапа» выжмет все! Вон поворачивает туда, куда мы ехали! Погнал в частные владения. Вон и тот комбайн, что мы видели. Это, видимо, и есть огни дачи. Точно, поворачивает направо.

— Вот теперь и я узнаю забор дачи! — весело сообщил Костя. — Вот что значит иметь друзей в ресторанах! Надо его поблагодарить!

Остановив «пикап» у ворот, парень выпрыгнул из кабины и, не удержавшись на ногах, упал. Поднялся, шатаясь, крикнул:

— О’кей! Советы!

Костя подошел к нему, смеясь, похлопал по плечу, сказал, приложив палец к губам:

— Ша-а! Поворачивай назад! Мы приедем!

— О’кей! — ответил парень, взглянув на ворота дачи. Помахав рукой, полез в кабину. Со страшным ревом развернул машину и погнал ее, выжимая из мотора все силы.

Пока Костя говорил с парнем, Вадим сказал несколько слов в микрофон, который был вмонтирован в столбик у ворот, и вскоре на аллее показался человек на велосипеде. Это был комендант, который давно уже ждал их. Открыл ворота.

— Не знал, что и думать. Звоню в посольство, говорят — уехали, а вас нет и нет. А вдруг авария случилась! Заезжайте! — сказал комендант Вадиму. — И поворачивайте к третьему домику. Он освещен. Там для вас все приготовлено. Что случилось?

— Немного поплутали, я давно уже здесь не бывал, — оправдывался Костя. — Да и ехал тогда днем. Ночью все дороги будто и те и не те.

— Ну, устраивайтесь, отдыхайте! Мне сказали, что вы завтра в Вашингтон?

— Да. Как солнце взойдет, так и двинемся! — подтвердил Костя. — Спасибо вам! Извините, пожалуйста, что заставили долго ждать.

Разместившись по комнатам, выпили чаю и легли спать. Арсений впервые, после приезда в Америку, оказался в такой тишине, какая была только в его родном селе. Ни беспрерывного грохота проносящихся мимо автомобилей, ни завывания пожарных и полицейских машин, ни крика в мегафоны. Будто попал в другой мир. А когда заснул, приснилось, что плывет на лодке по Пслу. Кричит, зовет Лину, она не слышит. Зовет Алешу — не слышит! Зовет Тому — не слышит! И… просыпается от собственного крика. В первую минуту не может понять, где он. A-а, на даче посольства, на маленьком клочке советской земли, затерявшемся на необозримых просторах Америки. Родное село где-то на той стороне планеты. Там уже давно взошло солнце, а тут еще — Арсений взглянул на часы — только половина второго ночи. А сны идут вслед за мыслями. Вспомнил он по пути сюда село, Лину, детей, вот все и приснилось… Ну, спать, спать…

Проснулся Арсений, глянул в окно: солнце только что выкатилось на горизонт. Может, Лина смотрела на него, когда оно садилось? — подумал Арсений. Что ей там сейчас спится?

За стеной поскрипывали ступеньки деревянной лестницы: Вадим, наверное, уже встал, готовит завтрак. Он умеет все делать молча, но быстро и четко. День, видимо, будет солнечный, теплый. Это хорошо, потому что придется ходить по городу. Умылся холодной водой, вышел. Вадим сказал, что завтрак приготовил и разбудил Костю. Недовольно сообщил:

— Вчера наездили двести километров вместо ста двадцати!

Пока Костя мылся и брился, Арсений пошел погулять по дорожкам, обсаженным высокими деревьями и аккуратно подстриженными кустами. Увидев воду, свернул туда, ибо река, озеро, пруд всегда притягивали его, страстного рыбака, точно магнит. Это был рукав какого-то залива. Песок, пляж. Причал, возле которого стоит катер, покачиваясь на сонной еще волне. На воде, совсем близко от катера, стаи диких уток, они, возможно, сели тут отдохнуть, а потом полетят куда-нибудь в теплые края. И вдруг Арсений вздрогнул, откуда-то донеслись тоскливые крики журавлей. Он поднял голову и увидел в бездонном небе два клина. Птицы летели, размеренно помахивая крыльями, навстречу солнцу.

3

Была суббота, американцы отдыхали. Президент США полетел в Японию, и все его встречи показывали по телевидению. Вокруг железной ограды Белого дома стояли люди, желающие осмотреть его.

Туристов допускали в Белый дом только до двенадцати часов. Очередь двигалась медленно, а было уже половина десятого.

— Успеем ли? — буркнул Вадим, когда подошли к концу очереди. — Времени осталось немного.

— Я, например, постою, мне интереснее побывать в Белом доме, чем в музеях, — сказал Арсений. — А очередь, как видите, подвигается.

Почти два часа простояли в очереди, пока дошли до калитки в парк. Тут стояли несколько полицейских, но никого не останавливали. Вот уже и дорожка во дворе Белого дома. Все подстрижено, выметено, вычищено. Несколько ступенек, дверь и — такая же дуга, как в аэропортах. Полиция отбирает сумки, портфели, проверяет все, что в них есть. Арсений вошел в дугу и услышал зуммер. Полицейские преградили ему дорогу, приказали вернуться и сдать оружие. Арсений не мог понять, что могло вызвать зуммер, ведь никакого оружия у него не было. И вдруг вспомнил: в кармане лежит перочинный ножик. Вынул его, положил на стойку, снова прошел сквозь пристальное электронно-магнитное око. Зуммер молчал.

— О’кей! — усмехнулся полицейский, махнул рукой: проходите.

Арсений забрал свое «оружие», спрятал в карман. Не только Костя весело смеялся над этим случаем, усмехнулся даже хмурый Вадим. Стали в очередь, что медленно двигалась в Белый дом. На стенах висели портреты жен президентов, бывших первых леди Америки. Богато одетых, украшенных драгоценностями. Особенно выделялась Жаклин Кеннеди — молодая красавица, необычайно привлекательная. Не повезло ей, самой красивой из всех: в Белый дом она вошла первой леди, а вышла из него молодой вдовой убитого президента. Большой зал, где президент принимает гостей. Комната первой леди: она тоже принимает активное участие в том, что делается в Белом доме. Куда бы ни ехал президент — она с ним.

Арсений прошел по комнатам первого этажа. В зале, где президент принимает гостей, остановился, внимательно все оглядел — должно быть, тут была и Вита. Представил даже, как она сияла: ведь сам президент США пригласил ее на чашку кофе! Думала ли она тогда, что это свидание — веселое начало трагического конца? Президенту, видимо, уже доложили, что советская писательница, которую он приветил, кончила жизнь самоубийством.

На второй этаж, где были кабинет и апартаменты президента, туристов не пускали. Не пропустили и в подвальное помещение — бомбоубежище, где президент собирает свою команду во время кризисных ситуаций. И мебель, и вещи, и выставка фотографий — все казалось много раз виденным. Может, потому, что Белый дом часто показывали на экранах телевизоров? Было уже десять минут первого, Костя предложил где-нибудь поесть, а потом в Капитолий, если, конечно, туда пускают. И в самом деле, все проголодались. Сосиски и кофе не прибавили энергии, Арсений почувствовал еще большую усталость — да и душно было, — и ему хотелось одного: сесть в машину и, подремывая, ехать назад, в Нью-Йорк. Но он заметил, что Вадиму, который впервые попал в Вашингтон, хочется еще побродить по городу. И Арсений пошел с ними в Капитолий. У входа в помещение конгресса стояла охрана.

Мало того: подавала ли электронно-магнитная подкова сигнал или нет, полицейские все равно проверяли все карманы, не доверяя технике. Страшно неприятное чувство охватило Арсения, когда здоровенный полицейский-негр ощупывал его карманы. Такое неприятное, что хотелось даже повернуть назад, но неудобно было перед Костей и Вадимом, они уже прошли вперед и стояли, ожидая его. И когда, походив по прокуренным коридорам и заглянув в залы, где заседали законодатели США, Арсений повернул в вестибюль, он пожалел, что пошел сюда, так как ничего интересного не увидел.

Из Капитолия поехали посмотреть Арлингтонское кладбище, где похоронены солдаты, погибшие далеко от Америки (во Вьетнаме, в Ливане, в других странах мира). Бесконечное поле белых столбиков, похожих на те, что стоят на обочинах дорог там, где имеются слишком глубокие, опасные кюветы. Арсений видел телерепортажи в те дни, когда в Бейруте была разрушена взрывом казарма американских морских пехотинцев. В помещении, похожем на ангар, ровными рядами стояли гробы, накрытые национальными флагами США. Возле гробов сидели, вытирая слезы, родственники погибших.

Арсений постоял и около могилы убитого президента Кеннеди, портрет красавицы жены которого до сих пор висит в Белом доме. Гранитные куски, словно брусчатка, положены вровень с землей. Среди тех камней — плиты, на которых выбиты имена убитого президента и его умерших детей. Немного в стороне — могила брата президента Роберта Кеннеди. Она также вымощена, словно мостовая. Был, говорят, и белый мраморный крест, но его украли. Поставили дешевенький, выкрасили под мрамор. Арсений понимал, почему над могилой Джона Кеннеди все сровнено с землей. Поставят что-либо выше — украдут! Грабеж кладбищ — даже тех, что охраняются! — тоже четко налаженный бизнес! «И это в стране, — думал Арсений, — хвастающей тем, что ее граждане верят в бога!»

— Ну что: посмотрим еще мемориал Линкольна — и на Нью-Йорк? — спросил Костя, когда проехали Пентагон.

— Пора возвращаться, ведь пятьсот километров, приедем уже ночью, — отозвался Вадим.

— Не волнуйся, Вадя! — К Косте возвращалось его обычное настроение, какое он было утратил на кладбище. — Нью-Йорк не дача посольства, плутать не будем.

4

В Нью-Йорк вернулись ночью. Когда Арсений вошел в комнату и взглянул на часы, было пять минут двенадцатого. Путешествие в столицу США всколыхнуло столько мыслей и ощущений, что он не смог заснуть до четырех часов утра. А когда наконец задремал, то приснилось кладбище с бесконечными столбиками. Даже над океаном торчат эти столбики, покачиваясь, точно буи на фарватере. И ничего решительно не видно, куда ни кинь глазом, кроме белых отметок, поставленных на могилах погибших. А под Белым домом, в «ситуационной комнате», на трибуне, как в ООН, стоит президент и произносит речь, не зная, что его уже никто не слушает, потому что мертвым не дано слышать живых…

— Сумасшедшие сны! — проснувшись, вслух сказал Арсений. Увидел, что он проспал (был девятый час), поспешно принялся одеваться. Сегодня в десять заседание четвертого комитета, будет выступать делегат Белоруссии, надо его послушать. За полчаса успел только умыться и побриться и пошел вниз, где его уже ждал Вадим. В машине сидел Всеволод Тихонович. Он ехал на заседание Спецполиткомитета, в котором рассматривался вопрос об упорядочении бешеного потока информации, который бушевал над всеми материками, принося больше вреда, чем пользы пародам мира. Арсений, коротко рассказав о своих впечатлениях от столицы США, спросил, что за эти два дня в Нью-Йорке случилось нового.

— Активизировались наши враги, — сказал Всеволод Тихонович. — В газетах появилось сообщение, что в годовщину Октябрьской революции они готовят возле нашего представительства многолюдную демонстрацию. Да ничего удивительного нет: во все праздники они приходят сюда вылить свою бессильную злобу.

При Вадиме Всеволод Тихонович, видимо, не хотел говорить о Вите, а когда вышли из машины — промолвил:

— Кстати, в газетах появилось сообщение: Виту Гурко врачи спасли. Репортеры хотели взять у нее интервью, но она, как пишут, только смотрела на них безумными глазами и молчала. Пришлось отправить ее в психиатрическую клинику. Как долго она там будет, врачи не могут сказать, — душевный кризис, в состоянии которого она хотела покончить с собой, еще не прошел.

Было как-то сообщение в газетах, что один художник, прилетев сюда с Донбасса за славой, кончил тем, что выпрыгнул из окна небоскреба. Правда, есть и такие, что приспосабливаются к здешним условиям. Но это те, у кого желчи больше, чем ума, зарабатывают тем, что пишут всякие пасквили, порочат все, что является для человека самым святым: землю, где родился, народ, что подарил ему жизнь. И кончают они в конце концов тоже скверно: становятся наркоманами, пьяницами, пополняют число бродяг, питаются, как тут говорят, «президентским супом».

По эскалатору поднялись на второй этаж, Всеволод Тихонович предложил:

— Давайте договоримся так: если у меня раньше кончится заседание, я к вам захожу. Если вы «с помощью аллаха» быстрее решите дела, — заходите ко мне, так как в представительство мы должны будем возвращаться на одной машине. Согласны?

— Согласен, — ответил Арсений.

— Ну, до встречи, — махнул рукой Всеволод Тихонович.

Войдя в зал, где сегодня должен был заседать четвертый комитет, Арсений сел в кресло и принялся листать документы, лежащие на столе. Читал только глазами, а думал о своем. И вдруг услышал за спиной:

— Мистер Хмара!

Арсений встал, обернулся и увидел высокого американца, с которым Вита встречала его в аэропорту, с кем ссорилась в вестибюле ООН, там, где безостановочно покачивается маятник Фуко. Американец держал в руке небольшой конверт и холодно смотрел на Арсения серыми, как у Виты, глазами.

— Да, я Хмара, — спокойно выдержав чужой взгляд, произнес Арсений.

— Мы с вами, мистер Хмара, почти знакомы, — усмехнулся американец. — Я литературный агент вашей жены миссис Гурко. — Американец слегка поклонился, представился: — Ричард Дин. Вы уже, думаю, читали в газетах о трагическом событии, случившемся с вашей женой. — Он выдержал паузу, ожидая, видимо, что Арсений скажет: да, читал. Но Арсений никак не отреагировал на его слова, и он продолжал: — Я имею поручение от вашей жены передать вам ее записную книжку. — Дин протянул Арсению конверт. — Вот она, возьмите!

— Спасибо, но вы ошиблись адресом! — не беря конверта, произнес Арсений. — Законный муж Виты Гурко, вы хорошо знаете, Мирослав Марчук.

— Да, я это знаю, — согласился Дин, загадочно усмехаясь. — Но отрывки из этой записной книжки миссис Гурко послала вам, а не ему. Вам просила передать и остальные странички. Мой долг, как литературного агента, выполнять ее указания.

— А в мои обязанности, как бывшего ее мужа, — насмешливо улыбаясь, сказал Арсений, — совсем не входит обязанность заниматься ее литературными делами! И я буду вам, мистер Дин, благодарен, если мы на этом закончим разговор. Тем более что председатель уже стукнул молотком и я должен заниматься своими делами. — Арсений прощально махнул рукой и сел на свое место, надев наушники, пододвинул бумаги и начал их листать.

Арсений видел, как Дин, зажав конверт под мышкой левой руки, прошел через зал и остановился в дверях. Он явно был удручен тем, что задуманная провокация не удалась. Все было рассчитано: несчастная Вита, решив покончить счеты с жизнью, передает на родину свою записную книжку, многих страничек в которой — и, видимо, самых важных! — нет. Копия с оставшегося текста снята. Можно, отдав Арсению остатки, обвинить его в том, что именно ему переданы вырезанные странички. Поднять вокруг этого шум в газетах, поскольку сама Вита, должно быть, в таком состоянии, — или в такой больнице! — что не может сказать разумного слова. «Скорее надо отсюда уезжать», — подумал Арсений. Но до отъезда оставалось еще десять дней. И эти дни показались ему длиннее, чем те полтора месяца, которые он здесь прожил.

5

Праздник Великого Октября выпал в рабочий день, и Арсений поехал на заседание четвертого комитета. А так как председатель комитета слишком долго советовался со всемогущим и всемилостивым аллахом, то было потеряно много времени и теперь приходилось наверстывать. Заседания проходили и утром и после обеда, и, случалось, дискуссии затягивались до одиннадцати вечера. Вот и в день Октябрьской революции заседание продолжалось и после обеда. В шесть часов пополудни Арсений уехал, не дослушав ораторов, записавшихся на выступление, так как прием по случаю Великого Октября, куда он был приглашен, начинался в девять вечера.

В залах для приема уже собирались и свои, кто был приглашен, и гости. Встречали гостей постоянный представитель с женой. Арсений пожал им руки, поздравил с праздником. В зале было уже немало народа. Арсений увидел Всеволода Тихоновича с Алисой и направился к ним — с ними было легко вести разговор.

Когда гости собрались, постоянный представитель поздравил всех с праздником и предложил тост за мир на планете.

Выступили с приветственными словами гости, и на этом официальная часть закончилась.

Подошел оживленный Костя, держа в руках стакан и тарелку с бутербродами, сообщил:

— А я вам, Арсений Андреевич, уже билет сегодня заказал!

— По какому маршруту я буду лететь? — спросил Арсений.

— Пока что через Монреаль, — ответил Костя. — Ну а если сорвется, будем искать что-нибудь другое. Полагаю, канадцы разрешат полеты, ведь они на этом немало теряют. Так что давайте выпьем за наших родных, которые там, дома, уже отметили праздник!

— Завидую я вам, Арсений Андреевич, — сказала Алиса, — вы вот-вот полетите домой. А мы будем в Киеве только через полгода, да и то в отпуске.

— Алиса, сегодня праздник и у нас хорошее на строение! — весело напомнил Костя.

Всеволод Тихонович знал многих гостей и знакомил с ними Арсения. Но имена их сразу забывались, оставались в памяти только лица. «Это мир, в котором я случайный человек, — думал Арсений, наблюдая за людьми. — Через десять дней улечу в Киев и, наверное, уже никогда их не увижу». И как ни хотелось скорее домой, где будет чувствовать себя так же свободно, как в этом зале, но стало грустно, что, узнав таких чудесных людей, наших советских дипломатов, он должен расстаться с ними. Утешал себя тем, что общение с этими мужественными людьми, которые стоят на передней линии борьбы за мир на планете, многому его научило. Нигде и никогда не вычитал бы того, что увидел тут, понял и почувствовал.

«А где Вита? — подумал он, увидев женщину с большими серыми, как у нее, глазами. — В больнице?» Вспомнил ее литературного агента, приносившего записную книжку. Верно ли, что он приходил по Витиному поручению, или это была провокация? Но если бы Вита и сама принесла свой блокнот, он не взял бы его. Зачем ему те записи? Два года никакой связи с нею не поддерживал. В душе перетлели чувства, горевшие в ней, когда он вспоминал, как предательски она поступила с ним, какой непримиримо-жестокой, неумолимой была. И чего добилась?

— Арсений Андреевич, мы вас оставляем, потому что вы дома, а нам надо еще несколько кварталов идти, — сказала Алиса, протягивая ему руку.

— Грустно мне расставаться с вами, да что поделаешь — такова жизнь. Давайте выпьем нашего украинского вина за встречу в Киеве.

— Вы угадали, что я хотел сказать, — отозвался Всеволод Тихонович. — Мы с Алисой будем рады, если вы зайдете, когда мы прилетим в отпуск.

Арсений проводил их до улицы. Не возвращаясь в зал, поднялся на свой этаж, пошел в комнату. Прошел еще один день в Нью-Йорке. И день необычный, настроение было такое, будто он побывал дома.

6

Самолет Аэрофлота уже совершил первый рейс в Монреаль — Канада отменила свой запрет на воздушное сообщение с Москвой. Вторым рейсом, в четверг, полетит и Арсений. Костя уже вручил ему два билета: из Нью-Йорка до Монреаля и из Монреаля до Москвы.

— Не волнуйтесь, Арсений Андреевич, я уже звонил в консульство, вас там встретят и помогут, — успокоил Костя, заметив, что Арсений огорчен пересадкой в незнакомом Монреале. — А времени будет много, успеете на самолет!

— Если б так было, как вы говорите, — отозвался Арсений, он знал, что Костя из тех, для кого нигде и никаких проблем нет.

— Так и будет! — подтвердил Костя, он сам верил в то, что говорил. — Мы много раз летали этим маршрутом. Лучше было бы, конечно, сесть в наш самолет в Нью-Йорке и выйти в Шереметьево…

Антон Сергеевич посоветовал иметь при себе, хотя они, возможно, и не потребуются, двадцать долларов. Во время пересадки все может случиться. Он как-то сидел в Монреале несколько дней, ожидая самолет. Костя заверял, что нигде ничего не надо платить, поскольку Арсения встретят, перевезут в другой аэропорт, посадят в самолет. Но, зная уже, как искали дачу посольства, Арсений послушался совета Антона Сергеевича. Вещей у него было немного: только небольшой чемодан, с которым приехал, и портфель, купленный в Нью-Йорке: не хотелось сдавать собранный материал в багаж, лучше везти с собою. Собралось немало книг, вырезок из газет, документов ООН, точнее — четвертого комитета, в котором он работал, блокноты с записями, письма, принесенные дипломатами для передачи родным. И хотя брал, как и все, кто летел в Москву, в Киев или Минск, только по одному письму, они заняли половину портфеля.

Прощаться пришли все, кто был в тот момент в представительстве, в аэропорт провожали только Костя и Вадим, который вел машину. Приехали в аэропорт почти за полтора часа до вылета, все оформили, перешли в зал, откуда должны были пройти в самолет. Но настало время посадки, а самолета не было. Объявили: вылет задерживается. «Начинается», — с беспокойством подумал Арсений, он знал: если летишь с пересадками, то задержка одного самолета приводит к тому, что опаздываешь на другой.

Костя утешил:

— Ничего! До Монреаля лететь всего час, а рейс на Москву в восемнадцать тридцать. Сейчас только первый час. Времени еще много, успеете! Да, чуть не забыл: вот передали для вас еще одно письмо. Я уже выходил из представительства, когда мне его подала какая-то женщина.

Арсений узнал на конверте почерк Виты. Ожила, значит! В голову ударила такая волна, что, казалось, лицо побагровело. Поспешно, только бы скорее унять волнение, спрятал письмо в портфель, решил прочитать его в лайнере, каким полетит в Москву. Свыше часа пришлось ждать, наконец объявили посадку. Арсений попрощался с Костей и Вадимом, двинулся по узкому проходу в самолет. Сел на свое место, подумал: «Все. Прощай, Нью-Йорк. Видимо, уже никогда не придется больше побывать здесь». Вспомнил Виту, она осталась где-то тут, и с нею, должно быть, уже никогда не встретится. Да и хорошо, ведь встречи с Витой в Нью-Йорке вызывали в душе лишь неприятное чувство.

Расстояние от Нью-Йорка до Монреаля самолет действительно преодолел за час. Никто в аэропорту Арсения не встретил. Возможно, из консульства, как уверял Костя, кто-нибудь и приезжал, но, узнав, что самолет опаздывает, вернулся назад. Арсений попытался найти представителя Аэрофлота, но никто не смог сказать не только где он, а есть ли он вообще сейчас в аэропорту. Надо взять чемодан, и Арсений направился в зал, куда должны были подать багаж. По транспортеру уже двигались чемоданы, пассажиры их вылавливали, Арсениева еще не было. Куда он мог деваться? Подошел к чиновнику, показал квитанцию. Тот покивал головой: все правильно, сейчас узнаем, где ваши вещи. Отлучился куда-то и долго не возвращался. Наконец появился:

— Мы очень извиняемся, но из Нью-Йорка ваши вещи еще не отправили.

— Почему? — удивился Арсений.

— Простите, этого я не могу знать, — развел руками чиновник. — Отправят следующим рейсом. Такое бывает.

— Но мне же надо ехать в другой аэропорт, — едва сдерживая раздражение, возразил Арсений. — Я не могу сидеть здесь и ждать следующего рейса из Нью-Йорка!

— Тогда оставьте нам заявление, куда отправить ваши вещи, — спокойно сказал чиновник. — Вот вам бланк.

— Черт бы его побрал! — громко произнес по-украински Арсений, беря у чиновника листок.

— О, пан украинец! — с живостью воскликнул чиновник, который до этого равнодушно разговаривал с Арсением. — Очень приятно, я тоже украинец! Но родился уже здесь, в Монреале, мои родители приехали сюда из Галиции еще при царе! Это неприятно, конечно, что вещи задержались, но поверьте моему опыту они не пропадут. Они вас найдут! Случалось, что вещи ошибочно грузили не на тот рейс, они летали по всему свету, но в конце концов возвращались к хозяину! Я лично прослежу, чтоб ваши вещи были отправлены в Киев.

— Скажите, пожалуйста, как мне проехать в аэропорт, откуда я должен лететь в Москву? — спросил Арсений, заполнив бланк.

— Идите к центральному входу. Там останавливаются автобусы. Возьмите билет и садитесь. Через час будете в международном аэропорту! — объяснил чиновник, перейдя на английский язык, ибо набор украинских слов у него был ограничен. — И не волнуйтесь, вещи вас найдут! Счастливого вам полета!

«Уже три происшествия, — сердился Арсений, ища центральный вход в аэропорт. — Самолет опоздал, никто не встретил, чемодан потерялся». Было бы и четвертое — самое неприятное — событие, если бы Арсений послушался Костю и не взял с собой в дорогу доллары. В аэропорту, куда он должен добраться, билет стоил девять долларов. Веселый все-таки человек Костя! У Арсения на сердце похолодело при одной мысли, что он мог был оказаться без цента в кармане в этом аэропорту, опоздать на самолет, разыскивать консульство, ждать до вторника следующего рейса. Спасибо Антону Сергеевичу за его мудрый совет!

Женщина, продававшая билеты на автобус, предупредила:

— Не опаздывайте, это последний рейс!

Арсений только теперь взглянул на часы и испугался: оставалось мало времени до вылета самолета в Москву. Черт бы его взял, тот чемодан! Почти полтора часа потерял на его поиски! Если автобус в аэропорт придет через час, то до отправления самолета останется еще полтора часа. «Успею, если ничего другого не случится, — раздумывал Арсений, садясь на свое место. — Хорошо, что не опоздал на последний рейс автобуса. Но почему он стоит, почему не отправляется?»

Долго еще, как показалось Арсению, стоял автобус и наконец тронулся с места. Шел дождь с мокрым снегом. Лобовое стекло буквально залепило снегом, и шофер ехал осторожно, не торопясь. Арсений смотрел в окно на незнакомый город, освещенный фонарями, так как уже стемнело, и думал только об одном: успеет он сесть на самолет или не успеет? Ругал веселого Костю, который устроил ему такой невеселый отъезд. Боже, сколько чудаков на свете! А Вита? Интересно, что она там сообщает ему после возвращения, собственно, с того света? Ну и медленно движется автобус! А что, если, не дай бог, в дороге авария случится и я опоздаю?

Час и десять минут добирался Арсений до международного аэропорта. Ровно столько, сколько он летел из Нью-Йорка до Монреаля. И когда наконец вышел из автобуса, то облегченно вздохнул, хотя в душе все еще жила тревога, ведь могло случиться, что самолет из Москвы не прибыл. Нашел место, где было написано «Аэрофлот», подошел к стойке, подал билет.

— А мы тут уже волнуемся, — сказала женщина, взяв у Арсения билет и приветливо ему улыбаясь. — Знаем, что из Нью-Йорка будет один пассажир, а никого нет.

— Два происшествия случилось: самолет опоздал и чемодан мой затерялся, — тоже улыбаясь, ответил Арсений, на душе у него посветлело: главное, он все-таки добрался вовремя, самолет в Москву отправляется через час.

— Оставьте и нам заявление, — подала бланк женщина. — И не волнуйтесь, такое бывает. Это, конечно, неприятно, но чемодан ваш найдется. Получите в Киеве. А сейчас можете пойти в пассажирский зал первого класса и отдохнуть. Мы пригласим вас на посадку.

7

Порядочно пришлось понервничать Арсению, ему даже не хотелось есть, хотя с утра крошки во рту не было. Попросил бутылку пепси-колы со льдом, уселся в мягкое кресло, облегченно перевел дух. Через каких-то девять часов он будет в Москве. А вечером поедет в Киев. И мысленно перенесся в свою пустую квартиру. Выезжая в Нью-Йорк, ключи от квартиры оставил соседям, просил иногда заглядывать в нее, ведь там и вода, и газ, все может случиться. Брать в квартире нечего, Арсений за два года после того, как Вита увезла всю мебель, никакой обстановки не приобрел. Одному не нужно, а если когда-нибудь в квартиру придет женщина, то вместе начнут обставлять комнаты. Сразу представилось, как Лина, приехав к нему, начнет хозяйничать в квартире, а их дети с веселым смехом побегут по комнатам. Но будет ли так?

— Пассажиров, вылетающих в Москву, прошу пройти на посадку! — войдя в зал, произнесла женщина, с которой разговаривал Арсений.

Пассажиров было около тридцати человек. «Маловато для такого лайнера», — подумал Арсений, оглядев своих спутников. Его место было в первом салоне. Вошел сюда еще один пожилой человек — по-видимому, канадец: он разговаривал со стюардессой по-французски. Значит, в салоне всего два пассажира. Но международные рейсы, наверное, не отменяются, хотя и мало летит людей, тем более в сложившейся ситуации. Но почему так долго самолет не трогается с места? И хмурые стюардессы беспокойно суетятся. Что-то, должно быть, случилось. Действительно, стюардесса, смущенно улыбаясь, попросила всех выйти, так как самолет задержится, возможно надолго, из-за технических неполадок. «Ну не полег, а бег с препятствиями», — подумал Арсений, тяжело вздохнув. Так, казалось, близко был от Москвы — и снова сидел в Монреале, в той же комнате для пассажиров, откуда недавно вышел. Спросил женщину, что случилось, она, пряча глаза, ответила, что не знает. Как долго придется ждать? Тоже не знает.

— Отдыхайте, на посадку мы вас пригласим!

И врагам своим не пожелал бы Арсений такого отдыха! Попросил кофе. Пил и думал: «Что могло случиться с самолетом?»

Прошло полчаса, час. Наконец снова объявили посадку. Арсений видел, как неохотно шли пассажиры, как хмуро занимали места. Вот самолет тронулся с места, теперь уже все: либо через восемь часов будет в Москве, либо никогда ее не увидит…

Самолет поднялся в воздух, набрал высоту. Появилась стюардесса, толкая перед собой столик на колесах с бутылками и закусками. Остановилась возле Арсения, приветливо улыбнувшись, спросила, что он будет есть и пить. «Жизнь продолжается», — невольно улыбнулся Арсений. Попросил бутерброд с красной икрой и бутылку минеральной воды. Помедлив, взял рюмку коньяка с мыслью: не на своих ли поминках пью? Но самолет, равномерно погромыхивая турбинами, спокойно преодолевал скованный морозом — за бортом было минус пятьдесят два градуса! — воздушный океан где-то уже, видимо, над Атлантикой. Коньяк разогрел. За окном самолета был густой — словно бы космический! — мрак, ибо мчались навстречу солнцу, и Арсений не заметил, как уснул. Разбудил его голос стюардессы. Она объявила по радио:

— Пролетаем над Стокгольмом!

«Совсем уже недалеко до Москвы», — обрадовался Арсений. Подумав о том, что в Москве надо бросить в почтовый ящик целую стопку писем, вспомнил и о Витином письме. Вынул из кармана конверт, разрезал его тем ножичком, который пришлось доставать из кармана при проверке в Белом доме, начал читать:

«Саня! Дорогой мой! Всем, что было святого и светлого между нами, прошу тебя: помоги мне вырваться из этого безумного ада, который мои враги называют больницей! Если я останусь здесь хоть на несколько дней, я тоже сойду с ума, как сошли все те, кого держат здесь, точно преступников в тюрьме.

Я хотела заснуть навсегда, так как не могла больше прозябать в каменных зубах чудовища, которое называют Нью-Йорком. Но меня разбудили мои враги, которые все время меня преследовали, принуждали писать всякие пасквили на свой народ. А я не могу. Хватит того, что я сама себе изменила. Я за это хотела заплатить жизнью! Они мне и этого не разрешили сделать. Я ничего не хочу: ни славы их, ни их богатства. Хочу одного: вернуться домой! Обнять моего несчастного Алешу…

Они забрали мою записную книжку, из которой я посылала тебе вырезки. Узнали, что я хочу вернуться домой и написать о них правду! Они боятся этого, потому и держат меня здесь, будто бы вылечить хотят. А я от их лекарств теряю разум, теряю волю, теряю душу. Я все время живу как во сне, мои мысли путаются, мои чувства улавливают только боль души. Ужас! Я на грани сумасшествия!

Послала тебе уже несколько писем, но они, видимо, перехватили их, ты мне не ответил. Это письмо передаст тебе санитарка. Тоже иммигрантка, ее тоже держали здесь и травили, пока не добились своего: она присягнула, что не вернется домой. Только она одна сочувствует мне. Я отдала ей золотой перстень, чтобы она передала тебе в руки это письмо. Скорее, скорее освободи меня из этой страшной тюрьмы! Целую. Вита.

Р. S. Вчера ко мне приходила мама. Почему ты не приходишь? Почему не приводишь Алешу?»

К ней вчера приходила мама?!

По радио что-то объявили, но у него в ушах так звенело, что он слышал только голос, но не смог разобрать, что сказала стюардесса. Видимо, самолет пошел на посадку, потому что на табло появились слова: пристегнуть ремни, не курить. Арсений хотел спрятать письмо в боковой карман пиджака, но не хотел класть его к сердцу, оно и так напряженно стучало. Открыл портфель и бросил в него письмо. Поставил портфель на место, пристегнул ремни — и в ту же минуту ощутил удар. Еще один — и с бешеным ревом турбин, с грохотом и свистом самолет прошел первые метры по земле. Все. Он в Москве. Завтра будет в Киеве…

8

Арсений приехал в Киев в пятницу. Впереди было два выходных дня, и он решил не откладывая забрать Алешу из села. И встретиться с Линой. Да и не только встретиться, а может, сразу начать семейную жизнь. Конечно, и он, и она начнут семейную жизнь не впервые, каждый уже имел за плечами и радость искренней любви, и горечь утраты, и детей, из которых один потерял мать, другой — отца. Будут ли Алеша и Тома чувствовать себя так, словно у них есть мать и отец?! Лина кажется женщиной, к которой тянутся дети. А он мечтал иметь дочку, и Тома, словно две капли воды похожая на мать, вошла в его сердце, как и Лина. Между ними какое-то время будут стоять тени Виты и Грицка, напоминая о прошлом, но незаметно они начнут бледнеть, рассеются настолько, насколько духовно освещена будет их совместная жизнь.

Такие мысли роились в голове Арсения, пока он ехал в родное село. Ехал медленно, дорога стала уже скользкой, степь белела, припорошенная первым снежком. Проезжая мимо поворота на Яворин, вспомнил страшную строку из Витиного письма: «Вчера ко мне приходила мама…» В этом году он уже не успеет побывать на кладбище, а весной надо будет наведаться туда, постоять у могилы Елены Львовны. «Я несчастная мать…» — писала она еще тогда, когда Вита там, за океаном, была словно бы счастливой.

«А проеду ли я в село?» — чем дальше, тем с большей тревогой думал Арсений, поглядывая на то, как тракторы разбили грунтовую дорогу. Морозы еще слабенькие, под тонким ледком — сырая перенасыщенная влагой осенняя земля. Если колеса увязнут в грязи, машина сядет. Поэтому, когда асфальт кончился, остановился, вышел посмотреть на дорогу. Плохо дело. Надо, видимо, машину бросить здесь, поставить возле чьего-нибудь двора и дальше идти пешком. Невесело топать по такой грязюке двенадцать километров, но куда деваться? И Арсений, оставив машину, снял ботинки, надел резиновые сапоги и пошел в родное село, утешая себя тем, что хоть мокрый снег не сеется с хмурого осеннего неба.

Почти на половине пути Арсения догнал трактор. Арсений сошел на обочину, но тракторист остановил свой «Беларусь», открыл дверцы кабины, окликнул его, стараясь перекрыть тарахтенье мотора:

— Садитесь, подвезу!

— Спасибо! — Арсений полез в кабину.

— Я увидел вашу машину, ну, думаю, это он пошел! — трогаясь с места, кричал, повернувшись к Арсению, парень-тракторист. — И точно! Хорошо, что не поехали, а то пришлось бы мне вас вытягивать. Так вы прямо из Америки?

— Да, только что вернулся оттуда! — напрягая голос, кричал в ответ Арсений.

— Ну, насмотрелись вы там, должно быть, на всякое?

Мотор оглушительно грохотал, в маленькой кабине трактора бросало из стороны в сторону так, что Арсений едва удерживался на сиденье. Поэтому больше ехали молча. Тракторист подвез Арсения к самому двору. Услышав грохот трактора, из дома вышла Лида, решила, видимо, что приехал Михаил. Увидев Арсения, она удивленно всплеснула руками, побежала в дом, крича:

— Алеша! Алеша! Папа приехал!

Из дома в одних штанишках и рубашке, босой, выбежал Алеша и помчался к Арсению по мерзлой земле, радостно восклицая:

— Папка! Папка мой приехал!

Слезы сдавили Арсению горло так, что он не мог и слова сказать, прижимая к груди горячее тельце, целуя сына.

— Я говорил! Я говорил, что он завтра приедет! — победно размахивая руками, говорил Алеша Зине, стоявшей на пороге. — Вот он и приехал!

Арсений почувствовал, что по его щекам катятся слезы, вытер их Алешиной рубашечкой и улыбнулся. Лида тоже терла глаза фартуком, говорила:

— Боже, боже, мы уж думали, что и не дождемся!

Не опуская Алешу на землю, так как она была холодной, Арсений обнял Лиду другой рукой и, целуя, с волнением проговорил:

— Спасибо, Лида! Никогда этого не забуду…

Вспомнились слова из Витиного письма: «Почему Алешу не приводишь?» Что он скажет малышу, когда тот спросит: где мама? Умерла? Но ведь она жива…

Тракторист, видимо, уже сказал Михаилу, что приехал Арсений, и тот, запыхавшись, прибежал домой. Обнял брата, весело воскликнул:

— Я вчера сказал Лидке: вот-вот приедет! Чуяло мое сердце! — стучал он черным кулаком в грудь. — Даже бутылку в сельмаге взял. Пусть, говорю Лиде, стоит, Арсения ждет! Лидка, неси бутылку, давай закуску, да послушаем, что делается в той чертовой Америке!

— Пойди хоть руки вымой! — с укором заметила Лида.

— Это мы сделаем! Зина, а ну полей отцу на руки! Ремонтом тракторов занимаемся — видишь, каким мазилой хожу! А почему вода холодная? Разве в печи теплой нет?

— Сейчас достану! — отозвалась Лида.

— Давай! Арсению с дороги тоже надо умыться. Так ты машину, Митька сказал, бросил? Ну и осень в этом году была — по пояс в грязи ходили! Зато озимые видел какие? Стоят себе как рута! А это уже почти гарантированный урожай!

Когда сели за стол и выпили по рюмке за Арсениево возвращение, Лида вдруг сказала:

— Ох, жалко, что Лины нет!

— А где она? — спросил Арсений, чувствуя, как замерло сердце.

— Поехала в Донбасс к дяде Прокопу, где раньше жила.

— Навсегда? — едва вымолвил он.

— Да нет! — замахала Лида руками, заметив, как смутился Арсений, услышав, что Лины в селе нет. — На неделю или две, а то дядя и тетка заболели, а детей у них нет, некому и воды подать. Поехала помочь.

— И давно? — допытывался Арсений.

— Да только вчера! А все время приходила и спрашивала: жив ли ты там? Письма твои я тут и ей, и всем соседям читала по нескольку раз! Боже, боже, даже не верится, что ты там был, а теперь тут сидишь!

— Арсений, ущипни ее, а то уедешь в Киев, так не поверит, что ты тут был, — засмеялся Михаил. — Сейчас такая техника, что в космосе вон по полгода летают! Ну что там? Как тебе жилось?

Радостное настроение, с каким Арсений спешил приехать в родное село, погасло, когда услышал, что Лины здесь нет. Рассказал, как летел в Нью-Йорк, где и как там жил, работал, а в голове теснились мысли: «Почему она не дождалась? Не нарочно ли уехала, чтобы не встречаться? Может, там у нее кто-то есть? Но почему она с таким сияющим видом смотрела в его глаза? Почему обещала ждать? Может, поговорить с ее отцом? Степан Дмитриевич хорошо относится к нему, но что он может сказать? Ведь Лина, он уверен, ни словом не обмолвилась отцу о своем чувстве к нему, ведь и он ничего ей не сказал. А почему было не сказать: вернусь, заберу в Киев, готовься, если любишь, в дорогу. Он этого не сказал, что-то удерживало его тогда. Язык не поворачивался сказать, будто стыдно было сознаваться в своем чувстве, собираясь уезжать за океан, туда, где Вита, которую он прежде искренно любил. Арсений рассчитывал уехать в Киев в воскресенье, а теперь попросил Михаила отвезти его в субботу на тракторе к машине. Как ни уговаривали его, не остался: и машина, мол, возле чужого двора стоит, и на работу в понедельник, а Лешу надо собрать в садик, и в квартире ничего нет, придется продуктами запастись. К машине отвез его не Михаил, а тот же тракторист, что привез в село, он как раз туда ехал. Для Лины оставил коротенькое письмо:

«Дорогая Лина! Ты обещала, что будешь ждать меня. И вот я вернулся из Нью-Йорка, приехал в село — тебя нет. Не могу сразу найти слова, чтобы передать тебе, как был огорчен, что не увидел тебя! Прошу, приезжай ко мне! С Томочкой. Мы с Алешей будем ждать вас. Арсений».

9

Проходили дни, недели, жизнь Арсения словно бы опять входила в ту колею, по какой катилась до поездки в Нью-Йорк. Алешу он устроил в садик, сам напряженно работал и в институте, и дома, приводя в порядок материалы, привезенные из США. Написал и сдал в печать памфлет.

Редактор газеты пригласил его к себе, уговаривал вернуться в редакцию, но Арсений отказался. Он уже видел контуры своей докторской диссертации, для нее собрал в США много ценного материала. Вообще работа в роли дипломата необычайно обогатила его. Он увидел почти всех глав великих и малых держав, ощутил, слушая их выступления в ООН, чем живет, о чем тревожится человечество планеты…

На семнадцатый день по возвращении из Нью-Йорка Арсений получил в аэропорту Киева свой багаж. Вез домой чемодан и думал: «Жаль, что он не может рассказать, где блуждал! Я бы услышал много любопытного». В чемодане были игрушки для сына, и Арсений представлял, как, придя домой на субботний и воскресный дни, Алеша обрадуется. Мальчик скучает не по Яворину, не по бабушке, как было раньше, а по селу. Каждый раз спрашивает, когда приедут тетя Лида с Зиной и тетя Лина с Томой. Малышу скучно, не знает чем заняться в пустой квартире. Арсений не мог все свое время отдавать сыну, а тот, привыкнув к веселой компании, разучился играть один. Лида написала в письме, что все у них соскучились по Алеше, а у нее как вспомнит его, так на глаза наворачиваются слезы. Лины еще нет, но ее отец сказал, что вот-вот должна вернуться. Тогда она и передаст ей письмо…

Снова было воскресенье. Арсений и Алеша только что встали, пили в кухне чай. В коридоре раздался звонок. Несмелый — дзинь! — и все затихло. Они удивленно переглянулись, ведь по утрам к ним никто не заходил. Арсений пошел открывать, Алеша засеменил за ним. Открыв дверь, Арсений не поверил своим глазам: на пороге стояли Лина и Тома.

— Тома! — воскликнул Алеша.

— Алеша! — закричала и Тома.

Дети побежали друг к другу и схватились за руки, закружились так, как это бывало в селе.

— Вот мы и приехали, — тихо сказала Лина, заметно смущаясь и преданно глядя на Арсения своими лучистыми карими глазами…

1985

Киев — Нью-Йорк

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Владимир Канивец
КРАХ ДИССИДЕНТКИ
РОМАН

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9