М. Д. Лахлан

Оборотень. Новая жизнь

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

© M.D. Lachlan, 2018

© DepositPhotos.com / twildlife, Veneratio, обложка, 2019

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2019

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2019

* * *

Все персонажи этой книги полностью вымышлены; любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, является всего лишь совпадением.

Посвящается памяти Хизер Хейер и всех тех, кто пал в борьбе с фашизмом.

Монстры существуют, но они слишком малочисленны, чтобы быть по-настоящему опасными. Гораздо более опасны обычные люди, чиновники, готовые выносить суждения и действовать, не задавая вопросов.

Примо Леви

Филомат: – Но разве наши вервольфы – это не те же привидения, которые населяют некоторые дома и жилища, доставляя беспокойство их обитателям?

Эпистемон: – …если что-то такое и произошло, я готов согласиться с тем, что это должно было случиться, но делаю это с великой печалью…

Яков I, король Англии. Демонология. 1597

1

Волк и луна

Полная луна прежде всегда приносила в его душу покой. Но, глядя с крыши на погруженный во тьму Лондон, Эндамон Кроу думал о том, что сейчас она скорее похожа на наводящий ужас фонарь, с помощью которого Смерть освещает потаенные уголки города в поисках тех, кого она готова забрать.

Вдалеке под облаками слышалось глухое низкое гудение, как будто бормотал какой-то великан, пытаясь произнести новые имена Смерти на языке, гораздо более знакомом Кроу, чем английский, на котором он разговаривал вот уже две сотни лет. «Хейнкель», «Дорнье», «Юнкерс»… Смерть, снабженная крыльями и моторами, надвигалась при лунном свете, помогавшем бомбардировщикам.

Кроу десятилетиями наблюдал за тем, как менялось освещение лондонских улиц: от слабого тления первых газовых светильников – к пронзительному горению дуговых ламп, а затем – мягкий серебристый свет, заливавший вечерний город в последние предвоенные годы. Теперь же Лондон был погружен в прежнюю тьму, лишь лунный свет отражался от городских крыш, будто от поверхности огромного озера. Эта картина отозвалась болью у Кроу внутри. Человечество, занятое древней игрой под названием разрушение. Он поднял руку.

– Остановитесь, – сказал Кроу. – Поворачивайте обратно. Используйте свою отвагу для любви, а не для ненависти.

Однако он не был волшебником, и гудение авиационных двигателей становилось все громче.

– Что-нибудь еще, сэр?

За спиной у него стоял старик во фраке, с трудом удерживавший бутылку на подносе, трясущемся в его руках. Хотя Кроу всячески стремился сделать свой дом современным, он до сих пор не мог представить себе жизни без посторонней помощи. В глубине души он так и остался феодалом.

– Еще виски, – ответил Кроу.

Старик взял его стакан, поставил на поднос и налил напиток дрожащей рукой. И дрожала она не от старости, а от страха.

– Я пойду к жене, сэр, – сказал дворецкий. – Она сейчас в убежище и…

Кроу встрепенулся, точно человек, внезапно сообразивший, что оставил зонтик в поезде.

– Мой дорогой Жак, простите меня, – торопливо произнес он. – Я совершенно забыл… Конечно, идите к ней и захватите с собой оставшийся виски. В такую ночь, как эта, человеку необходим источник мужества.

– Это последняя бутылка, сэр, – предупредил его дворецкий.

Кроу лишь махнул рукой – его обычный пренебрежительный жест – и улыбнулся.

– В такие времена мы все должны в чем-то себе отказывать.

Старик удалился. Кроу задумчиво смотрел с Крумс-Хилл в сторону Темзы и вспоминал свою возлюбленную, Адислу, умершую очень-очень давно. Суждено ли ей возродиться сегодня ночью где-то на другом конце света или, может быть, она погибнет под ударами бомб, взывая к нему в последний момент где-то на границе слышимости? Кроу запомнил ее сидящей на склоне холма у фьорда, с головой, окруженной ореолом серебристых, подсвеченных солнцем волос. А что же было потом? Путаница картин из разных столетий, беспорядочных и бессмысленных, которые вспыхивали на мгновение в его сознании, чтобы угаснуть и уйти в небытие. Кроу любил Адислу и понимал могучую власть этого чувства, которое, точно бурное приливное течение, толкало его к ней через века. Но значение этой любви и какие-то подробности, детали лишь мелькали у него в голове, неуловимо ускользая в последний миг.

Тысяча лет трансформаций, когда волк в нем то просыпался, то затихал. Сознание Кроу напоминало клинок, разбитый вдребезги, но потом собранный по кусочку, отправленный в переплавку и вновь выкованный. Это по-прежнему был клинок, но тот ли, что прежде был сломан? Кроу вспомнилось долгое время, проведенное в подземелье, где на свободу вырвался волк, – вонь, исходившая от заключенных, и ужас тех, кто пытался ему противостоять. Но почему он там очутился и что делал, оставалось для него тайной. Кроу знал языки, хоть и не помнил, чтобы когда-то на них говорил; он воспроизводил в памяти строчки стихов или фразы из разговоров пятисотлетней давности, но не мог бы сказать, кто это произнес, и вообще, к кому были обращены эти слова. Сквозь тысячелетие в его памяти всплывали какие-то мелкие малозначительные детали: луна, видневшаяся сквозь дырявую крышу разрушенной церкви, скаковое седло викингов… Но канва жизни Кроу в те времена была утеряна. Неизменной оставалась только она, Адисла, и его тяга к ней, словно к маяку в хаосе мыслей. Кроу думал, что, если и это вдруг исчезнет, он так и останется всего лишь диким зверем – не имеющим цели созданием, отрешенно, без чувств и понимания наблюдающим за тем, как восходит и садится солнце, как приходят и уходят правители.

Смерть всегда следовала за ним, это он помнил – искаженные ужасом лица, молотившие его кулаки, удары копий, не наносившие ему никакого вреда, мечи, отскакивавшие от его кожи. Скольких он убил, разыскивая ее? Кроу сделал еще один большой глоток виски, пускаясь в древнюю азартную игру пьяниц; выпивка в любом случае ему поможет – либо вспомнить, либо забыть.

Сирены затянули свою заунывную песнь, тьму ночи прорезали лучи прожекторов, высматривающие врага; пятна света напоминали маленькие луны, кружившие вокруг Луны-матери. Через мгновение появились вспышки. Прожектора поймали самолет наведения. В Лондон на парашютах полетели огромные горящие свечки, по-своему прекрасные, будто спускающиеся на землю ангелы; своим белым светом они озаряли темные уголки города, куда не добиралась луна. Эти огни превратили реку в сияющую магистраль, указывающую путь бомбардировщикам.

В ход пошла противовоздушная оборона. Выстрелы пушек «Бофорс» напоминали стук назойливого, не собирающегося уходить посетителя, который молотит кулаком в дверь; высоко в небе взрывались снаряды зениток. На землю полился дождь зажигательных бомб, и по берегам вдоль реки расцвели белые лилии ослепительно ярко горящего фосфора.

А затем появилась и основная группа налета; темная масса стаи бомбардировщиков показалась в серебристом свете, пролетая на фоне луны: в детских сказках так обычно изображают полет ведьм.

Упали первые бомбы – это трусливые летчики сбросили свой смертоносный груз раньше времени, на Шутерс-Хилл, Тэмсмид и Ирит, не доходя до плотного огня зениток, защищавших порт и доки. Далекое бах, бах, бах напоминало поступь идущего по снегу великана, каждый шаг которого отмечается языками пламени.

Однако бóльшая часть немцев не теряла самообладания и добиралась до своих целей. Кроу знал их на протяжении многих поколений как настоящих, смелых воинов. В течение долгих столетий своей жизни он много раз сражался – как на их стороне, так и против них. И немцы неизменно производили на него сильное впечатление.

Полыхающий город представлял собой завораживающее зрелище: зеленые, красные, оранжевые и синие огни зажигались на земле, словно цветы в летнем саду. Кроу рассеянно начертал пальцем в воздухе знак, похожий на наконечник стрелы, – руну Кеназ. У викингов это было символом возрождения в огне, который Кроу познал тысячу лет тому назад, когда был стражником короля Свена Вилобородого из Ригира. Он передернул плечами. Вокруг него что-то менялось.

Теперь враг был у Кроу над головой. С помощью слуха и обоняния он ощущал странные толчки, когда взрывы бомб нагнетали на него волны горячего воздуха и в разреженном пространстве пожаров закручивались неестественные водовороты пламени.

Кроу обратился к Смерти.

– Ну же, давай, – сказал он на древнем, забытом языке, – вот он я. Неужели ты меня не слышишь? Неужели не видишь? Это же я, твой слуга.

Но он был не нужен Смерти. Ей нужна была семья Дэвисов, прятавшаяся под лестницей дома номер шестнадцать: мистер Дэвис, который только что выглянул проверить, как там остальные, миссис Дэвис, их дети и даже пес Плуто. Смерти нужна была недавно сочетавшаяся браком миссис Эндрюс из дома номер четыре с ее забавными историями и обаятельной улыбкой. Смерти нужен был старый мистер Парсонс из дома двадцать три, тот самый, что убил девочку, а всем сказал, что она убежала; тот самый, что заслуживал смерти больше, чем остальные, после самого Эндамона Кроу.

– Помоги им, – сказал он, не зная, кого имеет в виду.

Древние боги его предков были бы в восторге от таких разрушений. Христос? Бог сострадания, конечно, не мог бы смотреть на это просто так, ничего не предпринимая. «Тем, кто считает богов воплощением любви, приходится умышленно игнорировать мночисленные факты», – подумал Кроу.

Он видел, как в жаре этой ночи испаряются последние капли виски в его стакане, и, поддавшись импульсу, столкнул его с края крыши. Стекло полетело вниз, отражая на лету отблески пожара, словно маленький Люцифер, сброшенный с небес на грешную землю.

Когда Кроу смотрел, как стакан летит вниз и разбивается вдребезги, у него вдруг закружилась голова. Несмотря на жар от огня, ему стало холодно; от затылка вниз по спине побежали мурашки. Превращения всегда давались Кроу нелегко. Мало что сохранив в памяти из того, что происходило потом, он, по крайней мере, помнил, как все начиналось, помнил этот беспокойный подростковый ментальный зуд, когда он не понимал, что с собой делать. Не хотелось ни стоять, ни сидеть, ни остаться в доме, ни уйти; Кроу испытывал голод, который, однако, не могли утолить обычные продукты из кладовой.

Насколько он помнил по своему прошлому опыту, тогда все начиналось медленно – сначала слегка менялось восприятие, острее чувствовались оттенки запахов, становилось труднее сосредоточиться. Но была у этих ощущений определенная отправная точка.

Была полночь; Кроу находился в своем кабинете. Безмятежный свет настольной лампы на складном кронштейне, янтарный блеск бренди в графине, вручную скрученная египетская сигарета из магазина Льюиса с Сент-Джеймс-стрит и том Фомы Аквинского, «Дискуссионные вопросы о зле», – вот и вся его компания.

И вдруг Кроу почувствовал это – словно порезался чем-то острым где-то внутри себя. Его как будто разделило пополам: знакомая мучительная боль, как от удара мечом. Кроу не раз бывал ранен, но прежде он всегда видел своего противника. А сейчас его как бы атаковали, пока он сидел в своем кресле, да так, что он уронил книгу и бренди на пол, а сам согнулся пополам, судорожно хватая воздух ртом. Это была резкая боль прямо в центре груди, и Кроу наверняка решил бы, что это сердечный приступ, если бы верил, что подвержен подобным недугам.

Двадцать минут спустя он поднялся на ноги; дискомфорт исчез. Услышав какой-то шум, беспорядочный стук, доносившийся снизу, Кроу отправился выяснить, в чем дело. В буфетной горел свет, и под абажуром из пластика бился мотылек. Кроу сел на лавочку и задумался: что же следует из того, что он услышал это через три этажа?

Он понял: в нем просыпается волк. Превращение может случиться через год, может через десять лет, но оно надвигается. Это было так же верно, как то, что по щекам мистера Эндрюса, пытавшегося откопать свою жену из-под завалов, текут слезы. Как то, что однажды мистер Эндрюс тоже умрет.

Кроу испытывал это уже много раз – человеческим судьбам нужен собственный волк. Он устремил взгляд в ночь, в кромешную тьму, окружавшую пылающий город. Где-то там кроется причина его трансформации – он это чувствовал.

2

В путь

Наступил день, и Кроу почувствовал приближение гостей. С Крумс-Хилл лежавший перед ним Лондон, освещенный солнечными лучами, казался похожим на огромный континент. Даже после двадцати прожитых жизней от необъятных размеров этого города у Кроу перехватывало дыхание.

Из окна кабинета на последнем этаже ему были видны разрушения прошлой ночи – развалины домов, напоминавшие обветшалые театральные декорации. Кое-где еще догорали пожары, и из-за дыма, поднимавшегося в холодный октябрьский воздух, казалось, будто все это подстроено.

Трамваи, пережившие налет, скользили по улицам, будто дома на колесах, которые ищут свободное место, куда бы можно было пристроиться. Освободившихся мест теперь было много, но жизнь тем не менее текла своим чередом, как бы ее ни трепали и ни уничтожали.

Каждый раз после таких атак казалось, что разрушений должно было быть больше. Но трамваи продолжали ездить; по утрам открывались магазины. Нормальное существование оказалось на удивление устойчивым и крепким, хоть и было понятно, что после восстановления все меняется. Бакалейный магазин находился рядом с банком, за которым теперь зияла большая воронка, за ней – мясная лавка, за которой – еще одна воронка. С каждым налетом таких воронок становилось все больше, но сколько их должно было быть, чтобы улица перестала быть улицей и превратилась в одну сплошную яму? Сколько раз моль должна откусить от шерстяного пальто, чтобы оно перестало быть пальто?

В каком-то смысле разрушения даже вдохновляли Кроу.

Бомбы наводили в городе собственный порядок, прокладывали собственные улицы и площади в соответствии со своим типом и количеством. Удар зажигательных бомб мог объединить дом номер пятьдесят девять по Этон-авеню с номером шестьдесят восемь по Феллоус-роуд, или номер тридцать восемь по Уодхэм Гарденс с номером три по Элсворти-роуд, выжигая проход через город; это казалось Кроу чуть ли не любезностью. «Вы хотели, чтобы дорога прошла здесь. А вы не задумывались, как бы оно было, если бы она пошла на север?» – как бы спрашивали фосфорные бомбы, отмечая свой путь следом из обугленных остовов, тянувшимся через сплошную застройку, словно гребень на спине дракона.

А еще есть бомбы-бабочки, которые иссекают осколками любого, кого взрыв застигнет на открытом месте, но при этом почти не вредят зданиям – страдают только оконные стекла да штукатурка на стенах. После них магазины и дома выглядят, как люди, переболевшие ветрянкой. Фугасы действуют менее утонченно: плавно спустившись на парашюте, они разом сносят девять-десять зданий, оставляя после себя огромный убийственный проем – воплощение преисподней. После каждого налета в утреннем свете город просыпается с новыми очертаниями – здесь упала башня, там снесен газгольдер, на месте бывших стен появились прорехи. А потери, человеческие потери… Сколько бесценных вещей сгорело или разбилось вдребезги, сколько любви, сколько желаний уничтожено, сколько мелодий души умолкло навсегда!

Это утро подтвердило худшие опасения Кроу. Сомнений уже не оставалось: внутри него проснулся волк. Глазами волка мир видится ярче, краски становятся более насыщенными, будто в цветном кинофильме, но снятом не на высококачественную пленку «Техниколор». Это скорее напоминало первые цветные фильмы на пленке «Кинемаколор»: красный и зеленый цвета как бы плясали вокруг предметов, создавая своеобразную ауру, как будто Создатель, словно небрежный ребенок, назначил для каждой вещи свою яркую окраску, но не позаботился о том, чтобы она сохранялась в отведенных для нее границах.

А еще появилась целая палитра поднимавшихся с городских улиц запахов, как притягательных, так и весьма скверных – ароматы, пахучие испарения, откровенная вонь. Более широкие возможности восприятия вызывали у Кроу своеобразное облегчение: так бывает, когда наконец-то вспоминаешь имя, которое перед этим долго вертелось у тебя на языке. Как будто к нему вернулось утерянное знание, как будто теперь он стал в большей степени самим собой, чем был до этого. Кроу чувствовал, что с запада приближается дождь, хотя в данный момент небо было ясным. Еще в воздухе ощущался запах бездымного пороха, плесени, строительной пыли и сотня оттенков гари – пахло горелыми занавесками, человеческой кожей и волосами, подгоревшей корочкой на тостах за завтраком в уцелевших домах. Был там и взрыв смрада сточной канавы, который любой человек нашел бы омерзительным, но вервольфу он казался по-своему привлекательным и интригующим. Кроу оживал среди городской грязи и физиологических выделений: следы его собственного пота на стакане, стоящем на письменном столе; шлейф нафталина и дешевого табака, тянувшийся за дворецким; голубиный помет на балконе; уксус, раствором которого мыли окна; грибок на оконных рамах; дорожная пыль и сажа. Весь мир казался Кроу восхитительно выпачканным с головы до ног.

Он не мог позволить себе наслаждаться новыми ощущениями слишком долго и потому закурил сигарету, отгоняя от своих восприимчивых ноздрей всю эту биологию, переполнявшую улицы.

Запахи – это то, что лучше всего откладывается в памяти. Даже убогое обоняние человека является порталом в прошлое – к забытым поцелуям, к обидам, которые, казалось, давно угасли. Запах мокрой бумаги может напомнить о том, как ты в детстве подрабатывал разносчиком газет, а аромат леденца – вернуть тебя на годы назад в магазин, куда ты ходил за руку с мамой.

Атака городских запахов захлестнула вервольфа волной воспоминаний, расстроивших и встревоживших его. Да, бездымный порох напомнил ему о Мировой войне, и да, строительная пыль перенесла его к стенам Константинополя, на которые они карабкались под канонаду пушек, но были и другие связи, беспокоившие его сильнее. Почему запах гари напомнил ему детство и белокурую девочку на склоне холма? Почему это заставило его задуматься о ней и о любви?

Когда Кроу превращался в оборотня, перестраивалась не только его физическая сущность. Коробилось его сознание, словно согнутый в руках кусок металла, который никогда уже больше не удастся полностью выровнять. Да, запахи представляли собой пути, которые вели в прошлое, но некоторые из этих путей были для Эндамона Кроу уже непроходимыми, безнадежно разбитыми, усеянными ямами и выбоинами – он их перерос. Он смотрел на них, но не видел, где они кончаются. Кроу знал: какие-то части его человеческой природы навсегда были вырваны из него тем, что оживало у него внутри. Разве можно упомнить все за столько лет? Память не могла хранить воспоминания о воспоминаниях вспоминаний – прошлое являлось к нему будто в детской игре «испорченный телефон»: последнее дошедшее до него послание могло соответствовать тому, что было в действительности, а могло и не соответствовать.

Но лучше всего на свете волк чует запах страха. Кроу казалось, что Лондон до сих пор погружен в едкий туман ужаса, оставшийся после вчерашней ночи. Испарения, поднимавшиеся от трупов, от их развороченных внутренностей, блевотины и мочи, так и не выветрились с наступлением утра, принесшего облегчение. Гормоны кортизол и адреналин, вырабатывавшиеся железами местных жителей под бомбовыми ударами, пахли сладко и аппетитно. Кроу затянулся сигаретой. «Табачный дым, – подумал он, – является уникальным в мире запахов, потому что отсылает сознание к будущему – следующей сигарете, – а не к прошлому, на опасную территорию, полную силков и капканов».

Внизу звякнул дверной колокольчик. К Кроу по срочному и конфиденциальному делу пришли детектив-констебль Бриггс и детектив-инспектор Балби. За день до этого Эндамон получил от них телеграмму. Потому что телеграмма была единственным способом с ним связаться. Как только появились телефоны, он тут же установил аппарат у себя дома. Однако оказалось, что это представляет огромную угрозу для его спокойствия, поскольку телефон принимался звонить в самые неожиданные и неподходящие моменты. А однажды во время ужина аппарат сломался, и это стало последней каплей. Кроу был приверженцем современной эпохы и прогресса, но для джентльмена и здесь существуют определенные границы. Поэтому Эндамон срочно отослал телефон обратно, пока тот не внес в его жизнь еще больший хаос.

Гостей провели к нему. Один из них, лет около пятидесяти, был невысок, крепко сбит, с толстой шеей и бритой головой. Он производил впечатление человека, которого ничем не прошибешь: такого можно стукнуть лопатой по голове во время завтрака, а он при этом спокойно продолжит есть. Это был инспектор Балби. Второй был высокий, худощавый и больше походил на ученого, чем на полицейского. Это был констебль Бриггс, тридцати пяти лет – настоящий головорез: Кроу уловил исходящий от него запах крови.

Дворецкий представил их, и мужчины пожали друг другу руки. Кроу никак не мог преодолеть отвращение к этой процедуре – навязчивому обычаю приветствовать других людей, как равных себе. В разумно устроенном мире визитеры должны были бы поклониться ему, не прикасаясь. Одной из привлекательных особенностей его дома на Крум-Хиллс было то, что викторианский водопровод обеспечивал разные ветки подачи воды для слуг и хозяев. Для Кроу необходимость пить воду из одного источника с прислугой была сама по себе чем-то крайне нежелательным. С другой стороны, он понимал, что это пройдет, как и остальные предубеждения, – точнее, они приходят и откатываются, как морской прилив. Кроу и сам бы хотел, чтобы ему нравились неформальные отношения, хотел в конце концов забыть, кем является. Доброжелательное – и даже восторженное – восприятие будущего было для него залогом сохранения нормальной психики. Кроу напоминал себе, что каждый человек все время перестраивается. И только от него самого зависит, приложит ли он руку к этому процессу.

– Хорошо выглядите, сэр, – заметил Бриггс.

Это не было комплиментом: у любого человека в возрасте Кроу после вчерашней борьбы с пожарами лицо должно было бы как минимум опухнуть.

Эндамон улыбнулся:

– Благодарю вас, констебль.

Даже если бы Кроу и захотел лично сражаться с огнем, ему это было запрещено. Хоть он и не желал работать, ему была поручена должность старшего куратора лондонских музеев и древних артефактов. Выбор пал на него не из-за его знаний о прошлом, а благодаря его дальновидности. Кроу принимал решения о том, что необходимо вывезти в первую очередь, – а также куда вывезти и как сберегать, – а что может пока и подождать, даже несмотря на бомбардировки. Его задачей было определять, что представляет собой историческую ценность, а что – всего лишь тлен. Правительство считало его слишком важной персоной, которой нельзя рисковать, и поэтому Кроу предписано было укрываться по вечерам в убежище Уайт-холла – впрочем, он умудрялся этого избегать.

Но он все равно не пошел бы на ночную брандвахту, даже если бы волен был это сделать. Дежурить с пожарным шлангом в руках было для него так же унизительно, как и прятаться, съежившись, в какой-то щели. Кроу не любил войну, но, когда ему все же приходилось в ней участвовать, предпочитал делать это открыто. В его родовом девизе, присвоенном ему в 1274 году королем Сицилии Карлом Первым, это отражалось четко и ясно: Jugulum – Горло. Это же обусловило и его нынешнее имя[1].

Глядя на интерьер кабинета Кроу, сторонний наблюдатель мог бы принять его за дизайнера или художника-авангардиста. Однако к Балби определение «сторонний наблюдатель», вероятно, подходило меньше, чем к кому бы то ни было, кого Кроу встречал за последние пять сотен лет. Внимательный от природы, Балби за тридцать лет прилежной службы в полиции вытравил в себе рассеянность до последней капли. Он носил звание инспектора, но в равной степени этим словом можно было бы охарактеризовать и его личность, поскольку в английском языке слова «инспектор» и «любознательный, пытливый человек» – синонимы.

За свою служебную карьеру Балби побывал во многих комнатах, но такой еще не видел. Она была очень велика для жилого пространства, и, безусловно, этого достигли, убрав некоторые стены. А еще тут было очень мало вещей. Балби ожидал увидеть какие-нибудь странные черепа туземцев, оружие, фотографии из научных экспедиций и прочий хлам, который обожают собирать у себя антропологи. Но в кабинете у Кроу было почти пусто, а немногочисленные вещи, которые там находились, были абсолютно новыми, как будто только что с витрины.

Балби никогда еще не видел в жилой комнате столько хрома и кожи. Письменный стол со стеклянной столешницей показался ему ненадежным, а кресло в форме куба – удивительно неудобным. Книжные шкафы, казалось, были слабо приспособлены для того, чтобы действительно хранить там книги, – это были всего лишь узкие дощечки из светлой древесины. В общем, не было здесь не только изюминки или удобства, но даже приличного ковра на полированном паркетном полу, – его заменяла банальная, нагоняющая уныние ковровая дорожка.

Балби вспомнил свою жену Лили, которая умерла во время эпидемии гриппа в 1919-м. Если бы это был их дом, она бы наверняка сказала: «А ну-ка, Джек, нужно это как-то приукрасить!» И он бы обязательно что-нибудь придумал, потому что любил доставлять ей удовольствие.

Поскольку от острого инспекторского глаза ничто не могло укрыться, Балби также отметил для себя, что в комнате был только один предмет, указывавший на присутствие здесь живого человека, – черно-белая фотография самого Кроу в гладкой серебряной рамке, стоявшая на рабочем столе. Кроме этого ничего – никаких изображений жены, возлюбленной, дорогого племянника или хотя бы домашнего питомца.

Из украшений, помимо этого фото, которое Балби счел в высшей степени эгоцентричным, в комнате были лишь три картины. Та, что висела над матовым стальным камином, представляла собой набор мазков и линий – инспектор подумал, что такое мог бы нарисовать ребенок. Вторая картина, как ни странно, была репродукцией рекламного плаката паровоза «Коронейшн Скот», курсировавшего между Лондоном и Глазго и побившего все мыслимые рекорды. Зачем хранить такую рекламу у себя дома, было вне понимания Балби: мало ли такого добра на улицах?

Третья картина, висевшая на стене с высоким окном, резко отличалась от первых двух. Полотно явно было старинным и выделялось в современном интерьере. Это был триптих – три соединенные между собой доски. Рисунок был выполнен какими-то рыхлыми рассыпчатыми красками на фоне из византийского золота. Балби, слабо разбиравшийся в живописи, с удивлением рассматривал причудливые, сплюснутые, но не плоские лица и нимбы над ними, искусно выписанные яркими красными и золотыми красками. «Вещь, должно быть, заграничная и очень древняя», – решил он про себя. На центральном фрагменте была изображена молодая женщина с белокурыми косами; она держала на руках младенца, причем под очень странным, неестественным углом; по обе стороны от нее на уровне плеч расположились небольшие мужские фигуры. На двух других досках, крыльях триптиха, изображения мужчин были увеличены. Балби подумал, что выражение лица у женщины было необычным, оценивающим, почти холодным, но при этом в нем угадывалось томление и беспокойство, как будто она готова была в любой момент вскочить и убежать.

– Таддео Гадди, «Мадонна с младенцем на престоле со святыми и ангелами», – пояснил Кроу.

Это она, Адисла, смотрела на него со стены. Он отыскал ее благодаря видениям одного арабского отшельника из пустыни Руб-Эль-Хали, «Пустой четверти». Поговаривали, что этот человек был потомком мистического, проклятого Богом племени адитов из давно заброшенного города Ирама Многоколонного. Сорок лет медитации в песках, где отшельник питался скорпионами, крысами и горькими цветами пустыни, высасывал воду из камня на дне русла пересыхающих ручьев, настроили сознание этого затворника на вибрации его предков. Он узнал в Кроу такого же, как он сам, – проклятого. А это означало, что между ними была возможна ментальная связь. Человек прикоснулся к нему и сказал: «Спать». Наутро Кроу проснулся, четко зная, куда идти, чтобы найти свою любовь.

Он пустился в путь через барханы, по верблюжьей тропе, проложенной караванами купцов, возившими благовония тысячу лет тому назад, когда дюны из холмов превратились в горы. Кроу пересек Персию и Турцию, в Анталии сел в галеру торговцев венецианским стеклом, выкупив себе место гребца, чтобы добраться до Италии. Преодолел Апеннины, по волчьим тропам прошел через густые леса, пока не оказался в самой Флоренции. Там он отыскал церковь Святого Стефана, видение которой передал ему отшельник. И здесь действительно нашел ее; она взирала на него с алтаря, несмотря на то что умерла сто пятьдесят лет тому назад. Кроу забрал картину с собой, хоть у него и возникли определенные сложности со священниками. В результате пролилась кровь.

– Удивительная женщина, вы не находите? – спросил Кроу.

Он помнил о ней совсем мало – только какие-то обрывки разговоров, да еще острую боль утерянной любви. Сколько перевоплощений она прошла? Сколько раз он терпел неудачу, пытаясь отыскать ее за многие прожитые им человеческие жизни?

Балби фыркнул. Для человека его профессии все святые и мадонны были лишь идолами, простыми и бесхитростными.

Если не считать эту картину, слишком пустое и аккуратно организованное жилое пространство Кроу казалось полицейскому иллюстрацией к какой-нибудь дурацкой газетной статье – «Так будут жить люди в 2000 году» – и выглядело так, будто было обставлено за десять минут до их прихода.

При обычных обстоятельствах это заставило бы Балби заподозрить Кроу в том, что он позер или рафинированный денди, или даже гомосексуалист. Однако профессор производил впечатление человека серьезного. Ниже среднего роста, мрачный, бледный, в строгом костюме, он был похож скорее на архитектора, чем на ученого. Когда они пожимали друг другу руки, Балби заметил на пальце у Кроу кольцо с печаткой. И мотив этой печатки – голова волка – показался ему… как бы это сказать… немного подозрительным.

– Очень интересная комната, сэр, – сказал Бриггс таким тоном, как будто под словом «интересная» имелось в виду нечто не вполне законное.

Полисмен неуверенно присел на диван. Он оказался слишком мягким, и констебль не смог удобно на нем устроиться.

– Да, офицер, – ответил Кроу. – Это так называемый баухаус – слышали что-нибудь об этом стиле?

– Похоже на немецкое слово, – ответил Бриггс.

– Вы очень проницательны – это слово действительно немецкое. Так называлась Школа строительства и художественного конструирования в Дессау.

Полицейские переглянулись.

– Если вас это заинтересовало, я мог бы помочь вам связаться с их представителем.

– Я не хотел бы иметь у себя в доме нацистскую мебель, сэр, – резко сказал Бриггс.

Он тоже обратил внимание на странное кольцо.

– Тогда это было бы для вас идеальным вариантом. Потому что нацисты закрыли эту школу. Объявили, что там проповедуют вырождение искусства.

– По-моему, вы сказали, что это немецкая школа, – заметил Бриггс.

– Но не все немцы нацисты, – возразил Кроу.

– Как и не все англичане не нацисты, – парировал Бриггс, который к любому разговору относился, как к завуалированному противостоянию.

Кроу улыбнулся:

– Может быть, перейдем к делу, джентльмены? Присаживайтесь, пожалуйста, инспектор Балби. Сейчас все-таки 1940 год и хорошие манеры мало что значат.

Он бросил выразительный взгляд на уже давно усевшегося Бриггса.

Кроу испытывал раздражение из-за намека на то, что он – нацист. Ставить его на один уровень с этими типами столь низкого происхождения?! Этот выскочка Гитлер был капралом – грязным, потным капралом, который в свое время рыл окопы. Как могли гордые принцы с Рейна, ведущие свой род от Карла Великого, позволить, чтобы ими правило это животное? Британцев, по крайней мере, вел за собой человек благородных кровей.

– Профессор Кроу, – осторожно начал Балби, – у нас есть основания полагать…

(«Господи, – подумал Кроу, – неужели он и вправду так сказал: “У нас есть основания полагать…”?»)

– …что вы можете нам помочь. Вы ведь анфро… точнее, антара…

Балби был умным, но не слишком образованным человеком. Его мозг был ориентирован на практические вещи. Длинные, сложные слова он оставлял коронерам и судьям. Но Кроу даже не попытался помочь ему в его затруднении.

– Антрополог, – напрягшись, наконец закончил Балби.

Кроу прикрыл веки в знак согласия.

– Специалист по… – Балби сделал еще одну паузу, прежде чем продолжить, но не потому, что эти слова были ему незнакомы, – просто он не одобрял идею, которую они подразумевали.

– По верованиям, – договорил за него Кроу. – Я занимаюсь этим, когда у меня появляется свободное время.

– По языческим верованиям, – уточнил Балби.

– По разным верованиям.

– Надеюсь, речь не идет о христианстве, сэр.

Была всего одна тема, которая могла бы поколебать Балби, предпочитавшего высокопрофессиональную манеру поведения, а именно житие Христа.

– И о нем тоже, – ответил Кроу.

Балби, бывший боксер, покачал бритой головой из стороны в сторону, словно разминая шею перед боем.

– Христианство, сэр, – это не система верований. Это слово Божье.

Кроу не имел ни малейшего желания вступать в дебаты с верующим, поскольку опыт, накопленный за столетия, подсказывал ему: дискутировать с верующими в высшей степени бесполезно. Верующие – они на то и верующие, чтобы просто верить и не задавать вопросов. Если хотите поспорить, правильно выбирайте оппонентов, людей совершенно другого склада ума. Поэтому Кроу решил, что самое время сменить тему.

– Возможно, инспектор, вы с констеблем хотите чего-нибудь выпить после дальней дороги? Позвать дворецкого? Правда, боюсь, у нас остался только яичный ликер, «Адвокат». Последняя бутылка виски закончилась прошлой ночью, и пройдет еще пара дней, прежде чем удастся восполнить запасы.

– Моя церковь не разрешает употребление алкоголя, сэр, – ответил Балби.

– В Библии я не встречал никаких запретов на этот счет, – удивился Кроу.

– Не знаю, какую Библию вы читали, – коротко хохотнул Бриггс.

Сам он вообще не читал ее, хоть и пытался убедить своего босса в обратном – впрочем, безуспешно.

– Ну, лично я предпочитаю вульгату[2], на французском. Удивительный язык, он просто поет, вы не находите? Гораздо благозвучнее, чем vetus Latina[3].

Кроу сразу же пожалел о своей непочтительности. Когда живешь на земле так долго, учишься множеству вариантов поведения. Ты можешь примерять их на себя, как одежду, и отвергать, будто устаревшую модель, вышедшую из моды. И это делается не для борьбы со скукой, а чтобы сохранить рассудок. Если все время пытаться быть самим собой, в конце концов останешься в прошлом, превратишься в реликт.

Отчужденная индифферентность высших слоев английского общества в двадцатых-тридцатых годах двадцатого века, их отказ воспринимать окружающее серьезно, легкомыслие местной jeunesse dorée[4] импонировали Кроу, но иногда он чересчур увлекался. Он не хотел унижать людей – для него они и так были ничтожны. От смертных исходила какая-то странная печаль, даже когда они были в расцвете молодости. Кроу сравнивал их со срезанными цветами – прекрасными, но обреченными на смерть. И у него не было желания добавлять им напастей, тем самым отравляя короткие мгновения их жизни.

– Алкоголь – напиток дьявола, сэр, – сурово заявил Балби.

Кроу улыбнулся:

– В случае с «Адвокатом» мы с вами на одной стороне, инспектор. Это не напиток, а оскорбление по-настоящему хорошего бренди. Вам нужно преследовать его изготовителя в судебном порядке.

– Я не преследую в судебном порядке, сэр. Я просто арестовываю.

Кроу едва сдержался, чтобы не заметить инспектору, что впечатлен его скрупулезным восприятием сказанного. Балби демонстрировал точность формулировок, достойную восхищения. Общение с человеком, для которого слова на самом деле что-то значат, было для Кроу точно глоток свежего воздуха.

Балби, профессиональный знаток людей, внимательно изучал этого необычного ученого. Инспектор уже мог сказать, что внешняя легкость была лишь фасадом, что за этой учтивостью, лоском, обаянием скрывалось что-то иное. Хотя что именно, пока было непонятно. Однако при этом обаяние Кроу нравилось Балби, но не как достоинство, а как проявление слабости. Его просили объяснить, почему праздношатание глубокой ночью кажется очаровательным. И почему обаятельны убийцы, мошенники… Ну, по крайней мере некоторые из них. Тем, у кого чиста совесть, незачем быть обаятельными – это нужно только тем, кто все время настороже. «Вот короли, например, – подумал Балби, – совсем не обаятельны – в отличие от придворных».

В его собственном арсенале обаяние отсутствовало. На самом деле Балби приходилось следить за тем, чтобы не удариться в другую крайность – грубоватую серьезность, которую он никак не мог в себе победить, хоть она ему и не нравилась.

Инспектор не сожалел, что помянул Господа, но досадовал на то, что ему пришлось это сделать. Было бы намного приятнее думать, что имеешь дело с набожным, благочестивым человеком. Не то чтобы Балби часто приходилось иметь дело с набожными людьми; напротив, хлеб с маслом ему обеспечивали нечестивцы. Просто от человека образованного инспектор ожидал иного, чем от преступника. И если Кроу непредумышленно был в разговоре слишком беспечен, сам Балби был – тоже непредумышленно – слишком серьезен и хотел побыстрее вернуться к делу. Ему незачем было провоцировать враждебную реакцию профессора – тот был ему нужен.

– Нам необходима ваша помощь, сэр, – сказал Балби.

– Да? – удивился Кроу. – И в какой области я мог бы вас просветить, джентльмены?

Бриггс ощетинился, решив, что больно уж этот тип напускает на себя важность. И ошибся. Этот апломб шел не изнутри – он был привнесен извне. Если бы сам Кроу попытался понять происхождение этого высокомерия, он связал бы его с трансформацией, произошедшей с ним еще во времена рыцарства и исказившей его сознание. Профессор жалел, что так вышло, но что сделано, то сделано.

– Взгляните вот на это, – сказал Бриггс.

Он извлек из портфеля большую плоскую коробку для фотографий. Неторопливо открыв ее, констебль передал Кроу первый снимок, внимательно следя за глазами профессора, когда тот принялся рассматривать фото. Бриггс рассчитывал, что Кроу вздрогнет, что весь его лоск мигом слетит с него при виде первого же трупа. Анна из военной лавки едва не лишилась чувств, когда констебль позволил ей лишь мельком взглянуть на этот ужас. Так неужели он хочет слишком многого, желая хорошенько напугать этого надутого бездельника из высшего общества? Бриггс так не думал.

Кроу уже неоднократно замечал, что одним из заблуждений, которые низшие классы питают относительно высших, является то, что низы считают сливки общества изнеженными, деликатными созданиями, напрочь оторванными от прозы жизни. Именно в этом Бриггс и ему подобные заблуждались в том, что касалось буржуазии. Кроу с детства привык к охоте и батальным сценам, он был так воспитан. Он видел кое-что намного страшнее того, что было изображено на фотографии, причем тогда ему не исполнилось еще и шести лет.

– На теле имеются странные отметины, – заметил Кроу, поднося снимок к глазам.

Балби извлек из кармана большое увеличительное стекло и протянул его профессору.

– О, как замечательно, что вы носите его с собой!

– Только в случае необходимости, сэр. Это не входит в мою стандартную экипировку.

– Жаль, – рассеянно бросил Кроу.

Из-за собственного энтузиазма он вдруг почувствовал себя довольно глупо. Полиции требовалась его помощь, а он думал только о том, чтобы выглядеть в их глазах не хуже Бэзила Рэтбоуна в роли Шерлока Холмса. Кроу не читал книг о великом сыщике, пока не увидел фильм и не осознал, как много потерял.

– Этого молодого человека где-то держали, прежде чем убить? – сказал Кроу, рассматривая фотографию взглядом виноторговца, оценивающего цвет вина.

– Откуда вам это известно? – мгновенно отреагировал Бриггс, как будто профессор только что разоблачил себя как вражеского шпиона.

Констеблю совсем не нравилось спокойствие этого типа. Сам Бриггс смог смотреть на такие снимки без содрогания лишь после того, как проработал несколько лет в Управлении уголовных расследований Скотланд-Ярда. Он гордился своей профессиональной толстокожестью. Полицейский подумал, что Кроу не имеет права на такое спокойное выражение лица при виде подобных страстей. И еще это обращение – «молодой человек». Кроу на вид было тридцать с небольшим, но при этом он вел себя так, будто перед ним сидят мальчишки, а он – человек совсем другой категории, мудрая голова, согласившаяся просветить неотесанных увальней из полицейского участка.

– Мне это неизвестно, я просто задал вопрос. У него синяки на запястьях, что может указывать на то, что на них были наручники. Я, конечно, не эксперт в вопросах молодежной моды, но буду удивлен, если к ней относятся подобные отметины на теле. Вероятно, это сделал с ним кто-то другой? Как думаете, сколько времени понадобилось, чтобы так изувечить плоть?

– Мы считаем, что по меньшей мере четыре месяца, – ответил Балби. – Вы когда-нибудь видели что-либо подобное?

Кроу повидал на своем веку почти все, так что да, он уже видел нечто подобное. И все же точно такое ему прежде не встречалось.

На фотографии было запечатлено обнаженное тело юноши, лежащее в свежевырытой могиле.

Вся его кожа была испещрена отметинами, которые можно было бы принять за прыщи, если бы не их симметричность. Если взглянуть с одной стороны, они образовывали спирали, с другой – выстраивались в правильные линии. Кроу уже видел подобную технику раньше, в Африке. Кожа разрезалась и туда втиралось какое-то твердое вещество, до тех пор пока не образовывалось постоянное уплотнение. Это была своего рода татуировка, только процесс был более болезненным, продолжительным и замысловатым. Хотя такие обширные рисунки Кроу все же не попадались. Отметины – некоторые с еще свежим струпом на ранках, другие уже вполне сформировавшиеся – покрывали каждый дюйм тела парня, за исключением, насколько было видно, только одного участка.

– А кто удалил ему лицо, как вы думаете? – спросил Кроу.

– Что ж, сэр, именно это мы и пытаемся выяснить, – ответил Балби.

– Понятно, – сдержанно улыбнулся Кроу. – Я не могу сказать ничего конкретного, не прибегая к домыслам, которые могут как прояснить ситуацию, так и запутать ее. Боюсь, вы попусту теряете время. Вы остановились в гостинице или же сразу уедете обратно?

– Это только полдела, дорогуша, – вставил Бриггс.

Кроу удивленно поднял брови. Дерзкие слова скорее заинтриговали, чем обидели его. Неужели это современная эпоха таким образом пробивает себе путь в его жилище? Неужели люди действительно разговаривают между собой в наши дни так грубо, с полным отсутствием уважения? В такие моменты начинаешь тосковать по веку рапиры и шпаги. Конечно, были свои недостатки в том, что у каждого джентльмена имелось при себе оружие, но действие данного обстоятельства на манеры окружающих являлось, безусловно, большим преимуществом. Социальный статус Бриггса, разумеется, был слишком низким, чтобы вызывать его на дуэль. Но сегодня даже поколотить этого человека считалось противозаконным. «Мир стал очень мягким, – с сожалением подумал Кроу. – Да, слишком мягким».

Балби примирительно поднял руку; манеры констебля вызывали у него досаду, но он не хотел отчитывать своего подчиненного при Кроу.

– Были и другие, похожие на это, – вмешался инспектор. – То есть другие убийства. Мы бы хотели, чтобы вы поехали с нами и лично обследовали трупы. У меня имеется разрешение от Военного министерства на то, чтобы отвезти вас в центральные графства.

– Они приказывают мне ехать?

– Нет, но, если вы согласитесь, возражать не станут.

– К сожалению, джентльмены, это даже не обсуждается. Моя работа здесь чрезвычайно важна…

– Более важна, чем человеческая жизнь? – едко поинтересовался Балби.

И снова Кроу выразительно выгнул бровь; у римлян это называлось supercilium, отчего произошло английское слово supercilious – высокомерный, презрительный. Балби не знал ни самого этого слова, ни его происхождения, но выражение профессорского лица, без сомнения, истолковал верно.

Кроу лишь пожал плечами и произнес:

– Qu’importe les victimes si le geste est beau?[5]

На мгновение у него вылетело из головы, что он имеет дело с простыми, честными работягами, а не с утонченными – даже излишне утонченными – аристократами, которых он обычно выбирал себе в друзья. Цитирование поэта-анархиста Тайада, к тому же пристрастившегося к опиуму, вряд ли могло бы внушить полицейским любовь к нему, даже – и в особенности – если бы они были знакомы с творчеством этого француза.

– Прямо Шарль де Голль, – пробормотал Бриггс.

– Боюсь, никто из нас не может похвастаться такой образованностью, как у вас, сэр, – сказал Балби.

– Эта фраза о несокрушимой силе красоты. Я нужен здесь. Вам известно, чем я занимаюсь? Я…

Теперь уже у Балби брови полезли на лоб. Кроу стало даже немного неловко за свой покровительственный тон, и он осекся, не закончив фразу. Почему он чувствовал необходимость оправдываться перед этим человеком? Похоже, его заинтересованность в этом деле была так сильна, что затягивала, как водоворот, и заставляла присоединиться к инспектору, который, казалось, внимательно его изучал. А слова Кроу прозвучали банально и неубедительно даже для него самого.

– Мы бы хотели, чтобы вы взглянули еще на кое-что, – добавил Балби.

Бриггс полез в карман и достал оттуда толстый конверт. Кроу сразу отметил, что запах крови стал сильнее. Однако это была не пропитанная страхом вонь, которой тянуло из окна, которая въелась в его мебель и постоянно дразнила обоняние. В этом запахе угадывались другие нотки, другие оттенки и выделения. Кроу легко расшифровал этот букет – возбуждение.

Бриггс положил конверт на стол и пододвинул его к профессору. Кроу открыл его. Что бы это ни было, некоторое время оно пролежало погруженным в кровь. Если Бриггс был разочарован тем, как ученый отнесся к фотографиям, то сейчас он был просто шокирован его реакцией и таким образом вознагражден сполна. Потому что, глядя на лежащий перед ним предмет, Кроу побледнел как полотно.

У него вдруг закружилась голова, и он не мог понять, чем это вызвано. У профессора было такое чувство, как будто его воспоминания плавают в мутной воде какого-то грязного пруда, тщетно пытаясь вынырнуть на поверхность, а когда он протягивает к ним руки, чтобы вытащить наверх, они безнадежно ускользают от него сквозь пальцы. Что-то внутри его сознания мучительно жаждало контакта, в голове формировался электрический заряд, который искал лишь точку приложения, через которую можно было бы прорваться, пробить существующий зазор и построить мостик для памяти.

Кроу натужно сглотнул, пытаясь взять себя в руки, и принялся внимательно изучать содержимое конверта. Это была галька, небольшой камень-голыш треугольной формы. Полицейские были удивлены, когда профессор аккуратно вытащил его и понюхал. Кроу уловил следы крови, наполненной страстью, которую он почувствовал раньше, а кроме этого еще кое-что – свежевыделанную кожу, влажные листья и даже сандаловое дерево.

Профессор смотрел на камень и не мог избавиться от ощущения, будто видит кого-то, с кем знаком уже много-много лет, только имени никак не может вспомнить. Ну как можно забыть самые важные моменты собственной жизни? Легко. Вы, например, помните свое рождение? Тогда что уж говорить о Кроу, который родился человеком, потом стал волком, переродился в человека, вновь превратившегося в волка, впоследствии опять вернувшего себе человеческий облик? Что сделали травмы многочисленных трансформаций с его памятью? Вы можете не помнить своей детской комнаты, но, оказавшись в ней в возрасте двадцати лет, разве не почувствуете, что все это вам откуда-то знакомо?

На камне был нацарапан рисунок – точнее, остатки нацарапанного рисунка. Кто-то провел немало времени, выводя этот узор. Сейчас можно было различить только изображение руки, на котором имелось несколько борозд, как будто его хотели стереть, но что-то этому помешало. Кроу был заинтригован. Всего несколькими скупыми линиями мастеру удалось точно уловить форму и положение пальцев. Профессору казалось, что он чувствует в этой кисти напряжение или борьбу с напряжением – четыре пальца как бы сжимались в кулак, а большой палец был выгнут под неестественным углом.

– Эта штука связана с одним из трупов, – пояснил Балби. – Похоже на какое-то примитивное произведение искусства.

Отвечая, Кроу слышал собственный голос словно со стороны – мысли вихрем метались у него в голове, пока он безуспешно пытался сообразить, где мог видеть подобное прежде.

– Это неопримитивизм. И очень впечатляющее исполнение. У человека, который это сделал, глаз наметан.

– Это первобытный человек? Пещерный? – спросил Бриггс.

– Неопримитивизм – направление в искусстве, появившееся в этом столетии, – объяснил Кроу, небрежно взмахнув рукой. – Изделие не старое и определенно не древнее. В исполнении чувствуется слишком много… – он сделал паузу, подбирая правильное слово, – понимания. Я бы сказал, что это было сделано не раньше, чем тридцать лет назад.

– И как это связано с отметинами? – удивился Балби.

– А кто сказал, что это как-то связано? Камень обнаружили рядом с одним из тел?

– Ярдли, одна из жертв, зажал его в кулаке, – сказал инспектор.

– Трупное окоченение было уже таким сильным, что пришлось сломать пальцы, чтобы вытащить эту штуку, – добавил Бриггс.

Кроу осторожно погладил камень и поднял взгляд на смертных. Он был по-настоящему заинтригован. Профессор не знал, живут ли на земле такие, как он, но, глядя на полотна Ван Гога, задумывался, не был ли великий художник рожден таким же. Контраст красок на его картинах, эти небрежные мазки и завитки напоминали Кроу то, каким видит мир вервольф, – или как он ощущает его через зрение, обоняние и вкус. Для него плоть этих полицейских казалась живой благодаря поту, копоти, остаткам пищи и питья на коже, жиру на волосах. Их руки несли на себе запахи трамвая, поезда, торговца табаком, продавца газет, мыла из ванной, туалетной воды, которой они плескали себе под мышки, тальковой присыпки со ступней. Их кожа несла на себе отпечаток окружающего мира, сквозь который они шли. Кроу подумал, что если бы умел рисовать, то писал бы картины в стиле ощетинившихся, колючих автопортретов знаменитого голландца, которые тот создал в пору расцвета своего гения.

Восприятие профессора обострялось, но сейчас это не имело особого значения. Интенсивнее всего обновлялись клетки на слизистой носа и рта – у обычных людей это происходило раз в две недели. Насколько Кроу помнил, именно благодаря этому в первую очередь ощущалось приближение трансформации. Но сколько ждать этих перемен? Месяцы, а может быть, даже годы.

Кроу слегка постучал по камню и еще раз посмотрел на эту странную кисть руки, резонирующую с его воспоминаниями. Профессору казалось, будто, ухватившись за нее, он сможет прикоснуться к чему-то, давно для него потерянному. Он поднял взгляд на Мадонну, которая внимательно смотрела на него со стены.

– Как думаете, джентльмены, как долго я вам там понадоблюсь? – наконец спросил Кроу.

3

Чародей по воле случая

– Вот это жизнь, а, Герти?! – воскликнул доктор Макс Фоллер, взглянув на свою жену, и откинулся на спинку заднего сиденья служебного автомобиля.

Черный «мерседес», в который они сели в Падерборне, вез их за тридцать километров, в замок Вевельсбург, где Макс должен был начать трудиться по месту нового назначения. Дело было летом, за шесть месяцев до того, как Балби постучал в дверь квартиры Кроу; германский загородный ландшафт был в цвету. Дорога бежала через луга, пестревшие яркими маками и васильками, которые казались Максу флагами какой-то карликовой нации, приветствующей его на пути к новой жизни.

Он был рад, что им не пришлось ехать по железной дороге. Сюда они добирались поездом, и чем ближе подъезжали к Падерборну, тем больше эсэсовцев появлялось в их вагоне. Макс чувствовал, что его общевойсковая униформа бросается в глаза на фоне пронзительно-черных мундиров, в петлицах которых была эмблема в виде руны «шутцштаффель» – личного оберега Гитлера. Казалось, она все больше просачивается в разные аспекты жизни в Германии – причем эти заносчивые придурки своим поведением делали все возможное, чтобы Макс чувствовал себя не в своей тарелке.

Один из этих типов, ехавший в составе большой ухмыляющейся компании, даже попробовал подкатить к Герти – спросил, куда она направляется и что делает сегодня вечером. Она показала ему обручальное кольцо, на что эсэсовец ответил что-то вроде «какая жалость, что такой яркой представительнице нашей расы придется жить с простым военным из регулярной армии». Откинувшись на спинку сиденья, он принялся выразительно поглаживать свой воротник, тем самым привлекая внимание к красовавшейся там эмблеме в виде скалящегося черепа – отличительного знака охраны концентрационных лагерей.

Герти, конечно, действительно была гордостью нации – настоящая нордическая красавица, холодная как лед. Макс уже хотел что-то сказать этому вояке, но она сама поставила наглеца на место:

– Вы что, не знаете, как знакомиться с женщинами? Похоже, вы в таких делах совсем неопытны.

Эсэсовец покраснел как рак, смутившись гораздо сильнее, чем можно было ожидать в данных обстоятельствах, и только тут Макс заметил, насколько молод этот юноша. На вид ему было лет восемнадцать, не больше. Эта зловещая униформа ослепила Макса, и он не заметил, что его обидчик всего лишь мальчишка. Однако Герти не проведешь. Она была незлой женщиной, но, если ее рассердить, умела нажать пальцем на болевую точку. У нее было особое чутье на такие вещи, и все, кто ее знал, понимали это.

Впрочем, Максу не стоило беспокоиться по поводу этой неотесанной деревенщины из поезда. Сейчас он ехал в служебной машине, на которой развевались флажки со свастикой, а эсэсовцам предстояло тащиться до Вевельсбурга в грязном локомотиве – детище прошлого, девятнадцатого века.

Герти улыбнулась мужу, но это было лишь напряженное, нервное движение губ. Макс отчасти гордился и тешился своим новым назначением, хоть и знал, что его жена неодобрительно относится к его сотрудничеству с СС. Но он убеждал себя, что на самом деле не выпрашивал эту должность, так что в этом смысле его совесть чиста. Он попал сюда исключительно из-за пари.

На прежнем месте работы доктор Фоллер был врачом военной клиники в Зальцгиттере – лечил триппер у солдат артиллерийского гарнизона, охранявших сталелитейный завод. Он работал там вместе с другом, доктором Арно Рабе, и, чтобы развеять тоску, они развлекались тем, что оттачивали друг на друге свои таланты в области ведения полемики.

Темы могли быть самыми неожиданными. Например, одна из них – «Как нам удалось скатиться в такую дыру?» Арно утверждал, что государство ведет себя нечестно по отношению к таким, как он, – подающим надежды молодым людям из низов среднего класса. Макс же возражал, что они несут за это персональную ответственность – нужно было меньше валять дурака в медицинской школе.

Другой горячей темой было «Сыр: помеха или подспорье для национал-социалистского государства?» Приятели могли обсуждать это целыми днями. Возможно, этот спор, в конце концов, был не таким уж бесполезным: многие аргументы против сыра перекликались с тем, что нацисты говорили о музыке в стиле свинг и о современном изобразительном искусстве – двух формах культуры, которые лично Максу очень нравились.

– Сыр по своей природе – это скисшее молоко. То есть представляет собой порчу чистого натурального немецкого продукта. Кстати, коровы тоже немецкие. Фризской породы, заметь.

– Сыр – это улучшенное, усовершенствованное молоко. Это Übermilch![6] – возражал Арно, салютуя вытянутой вперед правой рукой.

Он доставал свою продовольственную книжку – она все еще была в новинку, и лимиты на продукты были довольно щедрыми.

– Если тебе нужны доказательства, – продолжал Арно, – взгляни-ка вот сюда: сыр Рейха, молоко Рейха, яйца Рейха – все это доступно по яичным купонам Рейха! Да здравствуют купоны!

Он щелкнул каблуками и вновь выбросил руку вперед. Макс расхохотался. Нацисты действительно использовали эти названия.

А затем настала очередь полемики, перевернувшей всю его жизнь. «В споре важнее быть последовательным, чем правым».

Макс доказывал, что для аргумента несущественно, правильный он или ошибочный. Если в него верят – значит, правильный. Соответственно, если в него не верят – он ложный. По этой причине утверждение, справедливое в девятнадцатом веке, – что земля вращается вокруг солнца, – в веке семнадцатом считалось абсолютно неверным.

– Галилей заблуждался, – сказал Макс. – Человек вообще никогда не заблуждается так сильно, как сидя в застенках инквизиции.

Арно, который – Макс хорошо это знал – не был нацистом (хотя, как и его приятель, состоял в партии, потому что благодаря этому многое становилось гораздо проще), заявил тогда, что понятия «правильный» и «ложный» непреходящи.

– Желание вытерпеть может изменять реальность, – сказал он. – А что, если бы Галилей сдался?

– Так он и сдался, – парировал Макс. – Отрекся от своих убеждений. И то, что он открыл, долгое время не имело абсолютно никакого значения.

Этот спор длился много дней и постепенно стал все сильнее занимать мысли Макса – в основном потому, что больше занять их было нечем. А затем в одном медицинском издании он прочел объявление, гласившее, что Общество по изучению древнего наследия предков – Аненербе – проводит конкурс работ в области перспективных медицинских исследований для военных целей. Три лучшие работы получат скромный денежный приз, однако если представленный труд будет достаточно высокого качества, на его дальнейшую разработку выделят специальное финансирование.

– Все, Арно, вперед, – сказал тогда Макс. – Пора нашим спорам перейти из теоретической плоскости в практическую. Я решительно настроен продемонстрировать мощь полного бреда!

И он написал статью. Еще юношей, до учебы в медицинской школе, Макс увлекался всевозможными сверхъестественными явлениями – скрытыми возможностями человеческого мозга. Позже, получив диплом врача и более трезво все обдумав, он пришел к выводу, что ничего этого на самом деле в природе не существует. Но сейчас его это не останавливало. У него была масса исходного материала для конкурсной работы.

Несколько лет тому назад, когда Максу было шестнадцать, он начал ухаживать за Герти. Однажды они сидели в доме ее родителей на диване, шутили и весело смеялись, и вдруг она горестно воскликнула:

– Бруно!

Так звали ее пса, толстую дворнягу с лоснившейся шерстью, похожую на блестящего черного жука и, с точки зрения Макса, совершенно несимпатичную. Вообще-то собак он любил, но конкретно эта все время норовила цапнуть его за ногу и представляла реальную угрозу для его брюк.

– А что, собственно, не так с твоим Бруно? – удивился Макс.

– Фермер Фольц его застрелил! Прямо на лужайке возле загона для овец.

– Да нет же. Когда я шел сюда, я видел пса в саду.

– Нет, его застрелили! Я вижу это так же четко, как тебя сейчас! – не унималась Герти.

Она раскраснелась, ее кожа покрылась пятнами, дыхание сбилось, и у девушки началась одышка. День был жаркий – наверное, это был самый жаркий день того жаркого лета, – и Макс заподозрил, что у Герти случился тепловой удар. Но она была ужасно расстроена, и поэтому он согласился пойти и все выяснить.

Собаки, конечно же, нигде не было. Макс прошел по дорожке к загонам для скота и обнаружил там несчастное животное с огнестрельной раной в левой части черепа. В пса явно стреляли из дробовика. Бруно был еще жив, но надежды не было. Через рану был ясно виден мозг, двигательные функции атрофировались. Когда Макс приблизился, в затуманившихся глазах пса не было даже намека на узнавание.

Макс растерялся: он не знал, что делать. Было понятно, что Герти нельзя видеть своего питомца в таком плачевном состоянии. С другой стороны, насколько он мог судить, собака могла умирать еще несколько дней.

Макс огляделся по сторонам. Фермер устроил это безобразие – ему все и разгребать. По крайней мере, так считал Макс. Но Фольц смылся. Выстрелить в собаку у него смелости хватило, а вот посмотреть в глаза ее рыдающей хозяйке – нет.

В конце концов Макс вернулся, сообщил Герти печальные новости, обнял ее, поцеловал и попробовал утешить, как мог. Ее мать не разрешила ей пойти взглянуть на любимую собаку – сказала, что это слишком ее расстроит. Макс позаимствовал у отца Герти рабочий комбинезон и вернулся обратно, прихватив с собой лопату. Он колебался, стоит ли ему добить собаку, но другого выхода просто не было. Максу пришлось собрать всю свою волю в кулак, но все же он в конце концов смог ударить Бруно лопатой по голове. К счастью, пес умер почти мгновенно. Макс положил его в мешок и похоронил в дальнем конце сада. Макс был довольно сентиментальным юношей и поэтому очень жалел свою прекрасную подругу, хоть и не любил ее пса. На могиле Бруно он установил маленький крестик, а сверху положил косточку. Герти почувствовала его сострадание так же отчетливо, как реальное прикосновение, и связь между ними стала еще сильнее.

Но как Герти узнала, что ее собаку застрелили? Этот случай чрезвычайно заинтриговал Макса, и он начал собирать истории о предчувствиях и осознании людьми чьей-то внезапной смерти. Часы в доме родителей останавливаются в ту самую секунду, как гибнет их сын, разбившийся во время испытательного полета; собаки вдруг начинают выть, потому что в это время их хозяин сбит трамваем. Даже после того, как увлечение паранормальными явлениями ослабло, Макс продолжал собирать подобную информацию просто по привычке. К тому же у него так и не дошли руки отменить подписку на «Новый метафизический сборник».

Разве он мог не обратить внимания на рассказ одной женщины из Зальцгиттера о том, что у нее было видение, как строительная балка падает на голову ее мужу, причем в тот самый момент, когда машинист подъемного крана убил его из-за собственной небрежности? Разве не болью и стрессовыми ситуациями были вызваны провидческие предсказания колдунов и шаманов – краснокожие укладывались связанными на солнце без воды, чтобы воочию увидеть своих богов; храмы ацтеков сплошь сочились кровью человеческих жертвоприношений, и даже христианские святые общались с божеством в моменты агонии? В общем, собираясь написать статью на конкурс – этой «профессиональной искусной бредятины», как говорил об этом Макс своему другу Арно, – он вернулся к своей старой папке.

Почти все случаи внезапного осознания чужой смерти были как-то связаны либо с серьезной травмой головы, либо с острой нехваткой кислорода, как при утоплении. Ну, это, конечно, если отнестись к этому с определенным предубеждением – то есть если умышленно искать подтверждение существования сверхъестественных сил, а не смотреть на происшедшее беспристрастно. Существует даже специальный технический термин для такого образа мышления: телеология – выдвижение своей гипотезы и последующие попытки найти ей подтверждение, вместо того чтобы делать выводы, отталкиваясь от имеющихся свидетельств и фактов. Макс похоронил свой врачебный скептицизм и в дальнейшем контактировал только с той частью своей души, которая жаждала верить в чудеса. Он начал задаваться вопросами о том, какие механизмы могут быть задействованы, когда сознание отключается, но в то же время что-то иное на миг подает голос, звучащий в голове у человека и преодолевающий огромные расстояния – через океаны, неприступные горы и бескрайние пустыни. «И можно ли в принципе, – спрашивал себя Макс, – как-то использовать эту силу, как-то обуздать и развить ее?» Нет. Разумеется, нет. Но при желании можно поспорить о том, что это возможно.

А что, если бы удалось понять, что происходит при помутнении рассудка, если бы удалось изучить этот механизм и воспроизвести его у наших солдат без нанесения им травмы и без стресса? Тогда на территории Рейха можно было бы отказаться от радиоприемников, заменив их надежной и мгновенно действующей связью.

Макс сам смеялся, когда писал все это, но, с другой стороны, он получал удовольствие, и постепенно работа захватила его. Он находился в состоянии, которое испытывал иногда на теннисном корте, когда ему удавалось хорошо сыграть, – казалось, что на самом деле он не играет, а лишь является воплощением какой-то внешней силы, которая желает, чтобы мячик ловко перелетал через сетку. Работа продвигалась легко, идеи следовали одна за другой, и Макс только слегка корректировал их общее направление. Это больше походило на то, будто он читает статью, а не пишет ее.

Когда же Макс закончил и перечитал статью, он вдруг и сам поверил, что все это может быть правдой. Вполне довольный собой, он отослал свою конкурсную работу в Аненербе.

Макс рассчитывал в лучшем случае угостить на призовые деньги Герти ужином в ресторане. И совершенно не ожидал, что в итоге ему предложат работу.

Его пригласили занять должность в исследовательском центре в Вевельсбурге, который содействовал эсэсовцам и выполнял их распоряжения, но формально не входил в состав их организации. В письме было сказано, что, если дела пойдут хорошо, позднее можно будет рассмотреть вопрос о его официальном членстве в СС. В Вевельсбурге его встретит профессор Август Хауссман, возглавляющий региональное отделение Аненербе; он и объяснит Максу его новые обязанности.

Макс немедленно ответил согласием. Возможность вырваться с задворок зловонного сталелитейного завода была слишком заманчивой, чтобы ее упустить. Вот почему он сразу же сказал «да».

После чего стал мучиться, ожидая, что по этому поводу скажет Герти.

Когда он рассказал ей об этом, она покачала головой:

– Это же СС, Макс.

Герти не одобряла действия нацистов – не столько политически, сколько инстинктивно. Когда они пришли к власти, ей было шестнадцать, но уже в этом возрасте у нее были свои взгляды на вещи, которые, впрочем, еще не улеглись в какое-то подобие стройной идеологии. Любое несогласие душили репрессиями и страхом, поэтому у Герти было мало шансов встретить единомышленников, которые могли бы дать ее неприятию нацистов нацеленность и даже подобрать ему название.

У женщин – хотя и не у всех – встречается некая особая чувствительность сродни экстрасенсорным способностям: умение воспринимать другого человека, как звук, слушать его, как музыку. Так вот, нацистов, и в особенности эсэсовцев, Герти просто ненавидела. От них исходило что-то такое, что она ощущала чуть ли не кожей – как жужжание жирной мухи возле уха или навязчивый запах горелой пластмассы.

– Речь идет о том, чтобы работать рядом с ними, а не быть одним из них. Скорее всего, мы и видеть-то их не будем. И там определенно будет лучше, чем в Зальцгиттере.

Герти тогда ничего на это не сказала, просто посмотрела на Макса своими бездонными синими глазами; казалось, этот взгляд проник в самую его душу и напомнил ему о том, кем он был, а также что правильно и что неправильно.

Макс хорошо знал эту упрямую позу своей жены – одна нога выставлена вперед, руки на бедрах, как будто Герти готовится противостоять кому-то, кто пытается сдвинуть ее с места.

– Ты сейчас похожа на упершегося мула! – заметил Макс.

Герти рассмеялась, но он знал, что уступать она не собирается.

– Ладно, я напишу им отказ, – с усмешкой произнес Макс.

К счастью, выход все-таки нашелся. Его непосредственный начальник, Толстяк Меер, отказался дать ему разрешение на то, чтобы сменить работу. Макс испытал облегчение, потому что это автоматически снимало напряженность между ним и Герти, и со спокойной душой написал Хауссману о том, что ему запрещено принять их предложение. Ответной почтой Макс получил приказ оставить свой нынешний пост, подписанный не кем-нибудь, а лично «рыболицым» – Генрихом Гиммлером, главной шишкой в СС. Вот теперь выбора уже точно не было. Макс сказал Герти, что ей необязательно ехать с ним, что она может остаться у родителей. И тогда ее это не коснется.

– «И в радости, и в горе», – ответила она.

Это была одна из многочисленных причин, почему Макс так ее любил. Другая на месте его жены начала бы жаловаться и упрекать его. А Герти, поняв, что других вариантов нет, просто поцеловала мужа и сказала, что останется рядом с ним.

Арно отнесся к отъезду друга скептически:

– Но это ведь чушь собачья! Ты скормил им полный бред.

На что Макс тихим голосом ответил:

– Что ж, мы-то тоже каким-то образом заглатываем все это от разных проходимцев, и уже довольно давно.

Арно засмеялся и покачал головой:

– Ох, будь осторожен.

– Ну, с этим у меня полный порядок. Кто знает, может быть, если дела пойдут хорошо, они возьмут меня в СС?

– Повезло тебе, старик.

– Это пока неизвестно, но, думаю, в черном я буду выглядеть классно.

– Мысленно я с тобой. Хайль Гитлер! – Арно звонко щелкнул каблуками и выкрикнул нацистское приветствие с такой напускной серьезностью, что невозможно было удержаться от смеха.

– Хайль Гитлер, – спокойно ответил Макс и поджал губы, передразнивая притворно строгое выражение Толстяка Меера.

Глядя на них со стороны, трудно было понять, говорят ли они серьезно или валяют дурака. Впрочем, все, кто знал Макса, сразу бы догадались, что он-то уж точно дурачится. Такое глумливо-несерьезное поведение давалось ему легко, оно было отличительной чертой его натуры – точно так же, как для его жены была характерна вдумчивая серьезность.

Автомобиль миновал крутой поворот, и наконец показался зáмок.

– Ух ты! – воскликнула Герти.

– Тебе нравится, дорогая? – спросил Макс. – Потому что, если он не в твоем вкусе, я всегда могу купить тебе что-нибудь другое.

– Должна сказать, что выглядит он замечательно.

По правде говоря, Герти понравилось бы что угодно после крошечного домика, в котором они квартировали последние два года.

«Замок вздымается из окружающих его лесов, словно локомотив, вырывающийся из клубов зеленого дыма», – подумал Макс. Большая круглая башня с зубцами наверху напоминала трубу, а башня поменьше, с куполом, соединенная с первой длинной наклонной крышей, была похожа на кабину машиниста. День был ясный, солнечный, но местность здесь была затянута какой-то легкой дымкой, похожей на испарения под воздействием солнечных лучей. В многочисленных окнах замка горел свет, который можно было увидеть из долины.

– Добро пожаловать в центр мира! – торжественно произнес шофер. – Вевельсбург – это черный Ватикан!

– Да, – сказал Макс. – И надеюсь, очень скоро я стану частью этого величия!

Герти сжала его ладонь и улыбнулась. «Наконец-то дела налаживаются», – подумал Макс.

4

Выжившие

Из полицейских донесений Кроу выяснил следующие факты.

14 марта 1940 года примерно в одиннадцать часов вечера Дэвид Ариндон, хорошенько выпив, отправился спать в своем доме по адресу Сомерсет-роуд, 23, Эрлсдон, Ковентри. Ночь была не по сезону теплая, в его крови бурлил алкоголь, и поэтому Ариндон оставил окно открытым.

Его жена, которой больше спать было негде, присоединилась к нему приблизительно в 11:15, когда Дэвид, по ее мнению, уже отключился.

Она тоже выпила, но не так сильно, как он. В четыре утра миссис Ариндон проснулась и встала, чтобы налить себе стакан воды. Она была вполне уверена, что, когда уходила из спальни, ее муж был в постели. Спустившись на первый этаж, женщина закурила сигарету и стала думать, что лучше – убить его, бросить или просто смириться с судьбой, причем наиболее предпочтительный вариант меньше всего соответствовал ее темпераменту.

Когда в 4:15 миссис Ариндон вернулась в комнату, ее муж пропал. Вся его одежда, а также обувь были на месте. Он так больше и не объявился, и по прошествии четырех дней женщина обратилась в полицию.

– В приложении вы найдете список его правонарушений, – сказал Балби профессору, когда их поезд отошел от перрона Уотфордского вокзала.

Кроу взглянул на розовый листок.

– Мошенник, рэкетир, грабитель, к тому же избивавший свою жену? – удивился он. – О, да еще и бывший домушник. И аферист.

– Человек многочисленных талантов, – ухмыльнулся Бриггс.

Уотфорд остался позади, и полисмены, предвкушая скорое возвращение в родные края, почувствовали себя в компании Кроу свободнее. Они едва успели на утренний поезд, который был забит до отказа. Однако им, как полицейским при исполнении служебных обязанностей, охранник разрешил расположиться в почтовом вагоне. Во время войны поездов стало меньше, а из-за бомбардировок множество людей – больше, чем когда-либо прежде, – устремилось к своим полузнакомым родственникам в более спокойные уголки страны. Из-за неопределенного будущего и угрозы воздушных атак все очень нервничали и поэтому курили сверх всякой меры. Кроу, сам убежденный и заядлый курильщик, подумал, что в таком состоянии люди готовы скорее задохнуться от табачного дыма, чем погибнуть под ударами грозных «Юнкерсов Ю-87» «Штука» – немецких штурмовиков и пикирующих бомбардировщиков.

В вагоне охраны возникало ощущение, будто стоишь вплотную к костру. В тесных коридорах и купе пассажирских вагонов было невыносимо жарко от тепла человеческих тел и душно от сигаретного дыма, так что казалось, будто находишься не рядом с костром, а в середине его. Кроу видел мужчину, который курил так близко к своей жене, что возникало впечатление, будто она пытается затянуться с тлеющего конца сигареты. С другой стороны, дым все-таки немного заглушал животные запахи, исходившие от людей: их руки пахли соленой кожей, губной помадой, дорожными завтраками, маслом для волос и деньгами, а дыхание – хлебом и жиром.

Таким образом, почтовый вагон был самым удобным местом в поезде. Один из сопровождающих Кроу постелил для него полотенце на мешки с почтой, и профессор устроился вполне комфортно. Он вставил сигарету в мундштук, сунул его в рот и по привычке стал ждать, пока Жак подаст ему огонь, чтобы прикурить. Странный взгляд Балби навел Кроу на мысль, что сейчас так уже не принято. Друзья не нашли бы в поведении профессора ничего необычного и тем более предосудительного, но то были представители совсем другого класса. При этом Кроу понимал, что будущее принадлежит людям, таким как эти полицейские: чиновникам, лавочникам, торговцам и бизнесменам. Уроки выживания нужно брать у них. Наверное, не стоит больше позволять своему дворецкому помогать ему прикуривать, каким бы варварством это ни выглядело в его собственных глазах. Нужно будет забрать у Жака зажигалку.

Для Бриггса Кроу оставался загадкой. Констеблю ужасно хотелось узнать, кем же он все-таки работал на правительство. Кажется, профессор проговорился, что это как-то связано с картинами. И почему после запроса министерства внутренних дел, после запроса их главного инспектора (кстати, редкого идиота, совершенно не разбирающегося в работе полиции; интересно, зачем только такие должности раздают отставным армейским бригадирам?) и после запроса собственно Балби военное ведомство так настойчиво порекомендовало им именно Кроу? И вообще, с какой стати во все это вовлечено Военное министерство? Им что, делать нечего? Мало им мороки с этим Гитлером?

Слово «антрополог» было для Бриггса синонимом «книжного червя». В телеграмме было сказано: «Кроу разберется». Но Кроу тоже ничего об этом не знал.

– Я сортирую и упорядочиваю древние артефакты, – вдруг ни с того ни с сего сказал он.

– Вы как будто читаете мои мысли, – хмыкнул Бриггс.

– Я прочел это по вашему лицу. Последний час вы постоянно время от времени поглядываете на меня. Недавно посетив туалет, я выяснил, что к моим зубам не прилипло ничего лишнего, поэтому предположил, что вас мучит любопытство в отношении меня. Поскольку в наши дни людей в основном все больше интересует, кем человек работает, а не кто он такой, стало ясно, что вы задумываетесь, что такого я делаю для правительства. Как вам мои рассуждения, констебль? Я чувствую себя детективом вроде Шерлока Холмса, только любителем.

На самом деле Кроу действительно порой ловил себя на том, что пытается копировать бесстрастную натуру Холмса. За долгие столетия можно сменить несколько обличий и даже вследствие разного рода травм забыть, кто ты такой. Но если тебе на глаза попадается новая привлекательная личность – в данном случае благодаря перу мистера Конан Дойла, – весьма соблазнительно примерить ее на себя.

– Холмс и был любителем, сэр, – возразил Балби.

– Точнее, внештатным сотрудником. Согласитесь, инспектор, что это существенно отличается от любителя. – Кроу заерзал на мешке с почтой.

– В правоохранительных органах работают люди двух типов – стóящие полицейские и любители, – вставил Бриггс. – А стóящим полицейским Холмс точно не был.

Кроу удивленно поднял брови, как, вероятно, сделал бы в такой ситуации Холмс, и откинулся назад на своем мешке. В привлечении его к делу все-таки чувствовалось какое-то критическое отношение, хоть полиция сама обратилась к нему и попросила о помощи, которую профессор великодушно пообещал – в ущерб собственной работе, между прочим.

Тем не менее Кроу и сам не очень-то понимал, почему он здесь.

Он немного подурачился во время этого путешествия по железной дороге, называя Жака Ватсоном, но при этом профессора не покидала легкая досада по причине того, что уезжать пришлось в спешке и у него не было времени на то, чтобы спокойно собрать вещи в дорогу.

Кроу понятия не имел, в какого рода обществе окажется, прибыв в Ковентри, поэтому предпочел быть предусмотрительным и скомандовал Жаку взять все, что может понадобиться джентльмену, – от классического костюма до смокинга. Профессор придирчиво относился к собственному внешнему виду, и это доказывало, что мнение окружающих ему по-прежнему небезразлично. Позволить себе неопрятность было бы не только признанием того, что он в плохой форме; это было прямой дорогой к тому, о чем Кроу отказывался задумываться в этот солнечный день поздней осени. Профессор поправил запонку. Чтобы спокойно вращаться среди людей, ему необходимо было сохранять уважение к себе.

Этот камень. Эта рука. И не столько сама рука, сколько чувствовавшееся в ней напряжение. Конечно, это могло и не иметь никакого значения. Кто бы ни убил этого человека, камень могли использовать как отвлекающий маневр. Когда-то Кроу терпеливо перечитал Агату Кристи и кое-что знал об отвлекающих маневрах преступников. А может быть, это было памятным знаком из прошлого покойника, призванным служить ему утешением? Впрочем, довольно странное утешение. И к чему тогда еще и эти царапины, борозды, попытки стереть рисунок? Было ясно, что его хотели уничтожить. Линии, сделанные от руки, были тонкими, а соскрести их пытались гораздо менее изящным инструментом. Может быть, отверткой?

Кроу снова переключил внимание на папку с материалами.

Первое происшествие произошло в 1939 году, и касалось оно человека, о смерти которого никто не сожалел. Джон Хэмстри убил четверых детей – просто ради удовольствия посмотреть, как они будут умирать. Дело было слишком омерзительным, и поэтому газеты ограничились лишь смутными намеками на подробности. Не повесили Хэмстри только потому, что он был признан невменяемым; в конце концов его пожизненно определили в сумасшедший дом.

Чуть позже в том же году Хэмстри сбежал из тюремного фургона, когда его перевозили из Бирмингема (из одиночной камеры предварительного заключения) в Бродмур, психиатрическую лечебницу для преступников. Как это могло произойти, до сих пор неясно, но считалось, что водитель и охранники надышались выхлопными газами, в результате чего автомобиль попал в аварию, а сумасшедший вырвался на свободу. Однако в конце 1939 года его труп был найден на мусорной свалке каким-то бродягой. Идентифицирован он был по единственному сохранившемуся отпечатку пальца – на теле убитого осталось только двадцать процентов кожи. Поначалу подумали, что его растерзали бродячие животные, но коронер заявил, что они здесь ни при чем.

В рапорте, который никогда не был опубликован, он пришел к выводу, что плоть была снята чем-то, что контролировало глубину среза, – например, инструментом вроде рубанка. Определить, начался ли этот процесс до смерти Хэмстри или после, коронеру не удалось; впрочем, коронер склонялся к тому, что он был еще жив. Палец, по которому его идентифицировали, был не на руке, а у Хэмстри в глотке. Коронер полагал, что, скорее всего, убитый откусил его сам, пытаясь заглушить боль от свежевания.

– Смерть от сарказма, – задумчиво сказал Кроу, пока Балби пересказывал ему краткое содержание рапорта коронера.

– Что, простите?

– Слово «сарказм», офицер, происходит от греческого sarkasmos, что в буквальном переводе означает «разрывание плоти».

– Человек умер, – угрюмо произнес Балби, придавив этим прискорбным фактом легкомысленное настроение Кроу, точно камнем.

– Если вы правы, то это только начало мучений этого Хэмстри.

– Опять вы изъясняетесь слишком умно для меня, сэр.

– Я имел в виду, что лучшего кандидата на попадание в ад еще поискать.

– Это решать Господу, а не вам, – отрезал Балби.

– И на том спасибо, – вздохнул Кроу.

Было еще четыре подобных случая. Трех жертв можно было отнести к представителям преступного мира в широком смысле этого слова – это были двое мошенников и один взломщик сейфов, молодой мужчина по имени Ярдли, у которого и обнаружили камень-голыш. Похоже, партнеры Кроу не придавали этому камню особого значения, хотя один из них и выдвинул гипотезу, что покойный мог найти его на работе, а затем хранил как амулет – на удачу. Ярдли также был убит с особой жестокостью, и с его лица была содрана кожа. Идентифицировали его по татуировке на ноге. В последний раз его видели, когда он накануне своей смерти поздно вечером вышел «подышать свежим воздухом». Полисмены были уверены, что Ярдли мародерствовал в разбомбленных домах, тем более что его уже арестовывали по подозрению в этом всего неделю тому назад.

Далее в папке описывалось исчезновение еще одной жертвы – пожилого мужчины, который, похоже, не имел ни врагов, ни друзей и в своей жизни никого не обидел. В любом случае жить ему оставалось недолго – у него диагностировали рак легких. С остальными случаями – за исключением Хэмстри, с которого почти полностью была содрана кожа, – старика связывало то, что его труп носил на себе такие же следы пыток – срезанное мясо, отсутствие лица.

Больше всего озадачивало то, что произошло с одним из мошенников, Дэвидом Ариндоном. Как и старик, вечером он лег спать, а к утру пропал из собственной постели. При обычных обстоятельствах случившееся нисколько не озаботило бы Балби. Напротив, он был бы даже рад, что этот мерзавец вдруг исчез, не важно куда.

Но жена Ариндона, женщина, которой полицейский сочувствовал из-за того, что ей приходилось терпеть побои мужа, была уверена, что с ним произошло что-то ужасное и это что-то было связано с его дружками. Балби провел небольшое расследование и пришел к выводу, что Ариндон не сбежал – у букмекера оставался невостребованным его выигрыш в пять фунтов, а в гардеробе осталась на месте вся его одежда, – и, вероятно, не погиб от руки кого-то из подельников. Им-то как раз Ариндон был нужен: местное криминальное сообщество подмяло под себя бóльшую часть торговли скобяными товарами – сковородками, кастрюлями и прочей домашней утварью, не подлежащей сдаче на металлолом для нужд военной экономики, – и собиралось расширять дело до поквартирной поставки.

Убийство было совершенно не в стиле банд Ковентри. До этого максимальное наказание за провинность, которое мог понести Ариндон от своих боссов, – это порез опасной бритвой. Так зачем же им было убивать его, ни с того ни с сего, без предупреждения, тем более что подозрение сразу же должно было пасть на них? К тому же большинство парней, составлявших ударную силу банд, их «мускулы», были призваны на службу. Преступная деятельность – не то занятие, которое дает освобождение от воинской повинности, хотя кто-то и мог подумать, что это не так, и это было бы простительно. В городе оставили только старых рецидивистов вроде Ариндона, которые занимались ростовщичеством и перепродажей краденого. Молодые горячие головы, которые могли бы сорваться и свести счеты с Ариндоном, были в армии. Его могла убить и жена. Балби почти хотелось, чтобы так и случилось, но миссис Ариндон была женщиной совсем иного склада. Полицейский не верил, что она могла это сделать.

На самом же деле человеком, который в последние годы был ближе всех к тому, чтобы прикончить Ариндона, был Бриггс. Полицейские частенько практиковали визиты к Ариндону в камеру, чтобы дать ему понять, что они думают о мужьях, обращающихся со своими женами подобным образом, и делали это, по выражению Бриггса, «единственным понятным этой публике языком» – азбукой Морзе, выбиваемой кулаками по физиономии.

Исчезновение Ариндона было связано с убийствами только тем, что во всех случаях соседи слышали ночью звук отъезжающего автомобиля. Связь эта казалась довольно хрупкой – машины нередко ездили по ночам, – поэтому Балби просто подшил это дело в общую папку.

Бриггс был тогда с этим не согласен. Он считал, что Ариндон перешел дорогу не тем людям и просто сбежал в другой город.

– Что, голый? – недоверчиво спросил Балби.

– Наверное, у него где-то была припрятана одежда.

– Он сделал это, чтобы напустить туману и заставить полицию его разыскивать? Если бы Ариндон действительно хотел исчезнуть, он сказал бы жене, что уходит от нее, и смылся бы.

На эти доводы Бриггсу нечего было возразить.

– Профессор Кроу, вы согласны, что это какая-то чертовщина? – спросил Балби.

– Да, – ответил Кроу. – Если вас удовлетворит такое объяснение.

Балби кивнул.

– Есть какие-то соображения по поводу того, что означают эти странные отметины?

– Нет, – честно признался Кроу.

Бриггс закатил глаза, как бы говоря: «Толку от этого профессора никакого».

Балби пару секунд переваривал это его «нет», как будто пытался распробовать на вкус какую-то необычную еду.

– Но прежде вы видели что-то похожее?

– Да.

Наступила еще одна пауза.

– Ну, что же вы? Продолжайте, – прервал молчание Бриггс. – Поведайте нам свой секрет.

Кроу почувствовал его неприязнь и остался доволен этим. Именно на таком уровне он и предпочитал иметь дело со смертными, чтобы потом, провожая их до могилы, не особенно сожалеть об их уходе.

– Некоторые африканцы наносят на тело порезы камнем или стеклом, а потом втирают в ранки состав из определенных растений, препятствующий нормальному заживлению. От этого на коже появляются бугры, из которых складываются порой весьма занятные рисунки, можете мне поверить.

– Похожи ли эти узоры на те, что были на теле нашей жертвы? – поинтересовался Балби.

– Я этого не заметил. К тому же я бы сказал, что в Африке рисунки наносят более умело, чем те, что мы видим на фотографиях. Узоры туземцев бывают очень красивыми.

– Дикари! – фыркнул Бриггс, качая головой.

– Ну, тут есть одна интересная деталь, – заметил Кроу. – В тамошнем племени дикарем сочли бы именно вас, потому что у вас нет таких порезов. По понятиям африканцев, это отличительная черта, выделяющая человека из мира зверей.

– А в тех племенах принято калечить людей?

– Они точно не срезают им лица, если вы к этому клоните.

– Тогда что же все-таки означают эти отметины? – не унимался Бриггс.

– Боюсь, офицер, этот вопрос и меня ставит в тупик. Все, что я скажу, будет лишь догадкой.

– Так поделитесь с нами, – сказал Бриггс.

– Давайте повременим, – вмешался Балби. – Не будем затуманивать сознание домыслами. Помимо практики, используемой дикими племенами, какое еще вы могли бы предложить объяснение, профессор?

– Остальное выходит за пределы моей компетенции, офицер. Как обыватель и дилетант, я назвал бы это безумием. Просто и коротко.

– Какой-то странный безумец, – возразил Балби. – Он вытаскивает человека среди ночи из постели, да еще и не потревожив при этом его жену, которая в это время сидит на первом этаже…

– Только Ариндон, мистер Андервуд и Доусон пропали ночью, сэр, – заметил Бриггс. – Ярдли и Фалк просто ушли и не вернулись. Точнее, вернулись, но уже по частям.

Кроу надоело слушать споры полицейских. Он закрыл глаза и погрузился в убаюкивающие ритмы, отбиваемые колесами поезда.

Профессор до сих пор помнил удивление, которое испытал, впервые увидев паровоз, и у него перед глазами пронеслось его первое путешествие по железной дороге. Кроу часто задавался вопросом, чем все это закончится, эта бесконечная череда технических чудес, которая началась, как ему казалось, с падения Константинополя. Тогда, нужно признаться, эффективность новой турецкой пушки просто поразила его.

Хотя Кроу многое позабыл, это его память сохранила – переполненный людьми, осажденный Адрианополь, бескрайние степи, дервиши, кружащиеся в танце смерти, точно берсеркеры из его юности. Знай Кроу, чем это все закончится, он бы просто сдался туркам, которые в таких ситуациях умели быть милосердными.

В те времена Кроу – хоть тогда он и не носил этого имени – еще не знал истинной природы своего проклятия. Насколько ему запомнилось, он уже четырежды принимал образ волка; он жил дольше любого из людей, но еще никогда не сталкивался со смертью лицом к лицу. Вернувшись в конце концов в город, Кроу узнал, что о нем написали поэму. И пока за окном вагона проплывали деревенские пейзажи Центральной Англии, он прочел ее про себя:

В свете кровавой луны пузырилась вода

На каменных ступенях трех утесов, вздымавшихся из моря.

Он стоял перед Вратами,

Несокрушимый в своем одиночестве.

Его изогнутые клыки

Призрачно поблескивали.

«Полдень из ночи, вся жизнь – сплошное сияние!» –

Прокричал он и ринулся на орды врага.

«Все-таки византийские христиане были неважными поэтами», – подумал профессор. Там было еще что-то о его возвращении, о юных девственницах, о черных кораблях, затянутых в огромную воронку, и о мирте, вырванном с корнем из дна морского.

Когда Кроу вернулся на службу к турецкому султану и увидел, как пострадал город, он поклялся, что больше никогда в жизни не совершит ничего такого, что могло бы закончиться написанием аналогичной эпической поэмы. Он пришел к выводу, что об историях со счастливым концом ничего подобного не напишут.

Как-то, уже в двадцатых годах двадцатого века, один из его друзей написал о Кроу шутливое стихотворение. Поводом к этому послужил говорящий попугай, доставшийся ему в наследство от пожилой дамы, жившей в его доме этажом ниже. Оказалось, что в приватной обстановке эта женщина сквернословила – лексикон у птички явно был «не детский».

Жил-был парень по имени Кроу.

Унаследовал он попугая ручного.

Но ждала сковородка птичку в финале пути,

После того как она невпопад закричала на Мейси: «На хрен иди!»

И та убрала шаловливую руку проказника Кроу[7].

Таковы были пределы его амбиций, если судить по данному стихотворению. Кроу нравился этот новый, легкомысленный, отрешенный, английский способ существования. Потому что за десять столетий его жизни серьезность уже ощущалась как непомерно тяжкое бремя.

На самом деле все, что Кроу запомнил о смерти, – это ее цвета. Краски, которые, казалось, всасывают в себя свет. Жизнь действительно можно было бы сравнить с сиянием. Так что, наверное, византийцы были не так уж безнадежны по части поэтических образов.

Внезапно Кроу вернулся в реальность. Сидя в своем углу, он задремал, а теперь встал, размял ноги и выглянул в крошечное окошко почтового вагона.

Они подъезжали к Ковентри, городу трех шпилей, хотя в данный момент Кроу видел только два из них. Место выглядело привлекательно; здесь, по крайней мере, можно будет с удовольствием посмотреть достопримечательности. Кроу подумал, что самым интересным для него будет средневековое сердце города. Бóльшую часть Средневековья он провел в Германии и находил архитектуру некоторых английских городов очень похожей на тамошнюю. Он не понимал, зачем немцы так настойчиво пытались вступить в войну с Англией. «Здесь совершенно такие же люди», – подумал профессор. Англичане медленно учатся такому ценному качеству, как сдержанность, но не существует каких-то фундаментальных проблем, которые нельзя было бы решить за столом переговоров.

Карта Европы в голове у Кроу существенно отличалась от карт, которыми пользовалось Военное министерство. Для него Йоркшир и все земли, входившие в Дейнло[8], были отдельной страной, как и нормандский юг. Норманны по происхождению были, конечно, скандинавами, но после завоевания Англии во многом потеряли связь со своей культурой. Английская нация представляет собой смешение кровей: завоевателей – нормандцев – и завоеванных – саксов. С немцами фактически то же самое. В Британии, правда, до сих пор есть немало потомков настоящих рабов – кельтов. У Кроу были темные волосы и глаза, и поэтому он подозревал, что может быть одним из них. В его памяти навеки запечатлелось оскорбительное слово, брошенное при нем много лет назад: «невольник». Но было ли оно адресовано ему? Впрочем, Кроу считал, что связь со своей расой особой роли не играет, когда дело доходит до серьезных вопросов – как бы Гитлер ни пытался заставить нас поверить в обратное.

Бриггс встал и направился в туалет. Балби тут же пододвинулся к Кроу поближе и заговорил тихим голосом, чтобы дворецкий не мог его услышать:

– Если вы все-таки собираетесь высказать свои соображения насчет отметин, сейчас самое время.

Кроу пожал плечами:

– В качестве предположения, чисто умозрительной догадки, я бы сказал, что эти рисунки предназначены для того, чтобы отогнать зло.

– Почему вы так решили?

– В рапорте говорится, что это могут быть спирали. Я бы назвал это лабиринтом. Он служит для того, чтобы сбить злых духов с толку, запутать их и тем самым лишить силы. Предположительно жертвы боялись какого-то сверхъестественного воздействия, либо же его боялся тот, кто нанес эти метки. Я считаю, что они на телах для защиты.

Балби шумно выдохнул и покачал головой:

– Что ж, если вы правы, то выходит, что эти штуки не слишком хорошо сработали, так?

– Дельное замечание, инспектор, дельное. Но имеется, конечно, и другое объяснение – это жертвенные метки. Срезание плоти напоминает практики некоторых африканских колдунов, считающих человеческое мясо важным ингредиентом для приготовления снадобий. В таких обрядах жертву обычно оставляют в живых, чтобы она своими криками усиливала магию. Человеческое жертвоприношение вообще считается мощным способом общения с миром духов.

– И вы думаете, что это имело место у нас? – на всякий случай спросил Балби, надеясь таким образом упростить себе задачу и сузить круг поисков подозреваемых до чернокожих африканцев.

– Нет. Убийства в колдовской африканской медицине мути не предполагают нанесения отметин. Тут напрашивается версия о ритуальном самопожертвовании, однако это очень маловероятно.

Балби поднял руку.

– А зачем кому-то приносить себя в жертву? Это выглядит весьма недальновидно.

Лицо Кроу оставалось бесстрастным.

– Но разве не это же совершил Иисус, офицер?

Балби пришлось проглотить свою злость.

– Если Ариндон умер, то исключительно за собственные грехи, – сказал он. – У него-то не было причин приносить себя в жертву. Ради чего?

– Сотни наших парней ежедневно приносят себя в жертву, а вы еще спрашиваете, ради чего?

– Ради королевы и нашей страны.

Кроу кивнул:

– А еще потому, что им так сказали. Обстоятельства этого дела, похоже, указывают на то, что все это происходило с этими людьми помимо их воли. Я просто упомянул вариант самопожертвования, чтобы у вас перед глазами был полный спектр имеющихся версий. В таких делах часто присутствует вера в некое духовное вознаграждение. Некое мученичество. Ассасины Хасана ибн Саббаха бросились бы с башен его замка вниз головой, если бы он приказал им это сделать. Впрочем, здесь такая возможность почти исключена. В конце концов, все эти люди были похищены. А это, видимо, полностью исключает мою последнюю гипотезу.

– Есть еще один момент насчет персонажей, принимавших в этом участие. Самопожертвование абсолютно не в стиле Хэмстри и Ариндона.

– И снова очень верно подмечено, инспектор. Моя интуиция подсказывает, что эти отметины сделаны для защиты. Чтобы смело утверждать, что дело обстоит именно так, нужно будет подробнее изучить ситуацию, на это понадобится некоторое время, однако я бы взял на себя смелость предположить, что это будет самым плодотворным направлением расследования.

– Но вы-то сами уверены, что это то, о чем вы говорите?

– Последние пять минут я только и делаю, что пытаюсь объяснить вам: ни в чем я не уверен, – ответил Кроу, и в этот момент Бриггс вернулся на место.

Поезд подъехал к станции, и все четверо вышли на перрон. Там их уже дожидался молоденький полисмен в униформе. Он был очень возбужден, совсем не по-полицейски, и, помахав Балби рукой, едва ли не бегом бросился им навстречу.

– Что такое? – спросил инспектор.

– Ариндон, сэр, мы его нашли.

– В каком состоянии?

– Он весь покрыт этими отметинами.

Балби даже не взглянул на Бриггса. Похоже, инспектор не придавал особого значения полученному подтверждению того, что он оказался прав: Ариндон действительно был связан с другими исчезновениями. Но Бриггс все равно отвел взгляд: похоже, сам факт собственной ошибки был очень важен для него.

– А где труп-то? На месте преступления, надеюсь? – строго спросил Балби.

– Нет никакого трупа, сэр, – радостно ответил молодой полисмен. – Ариндон жив.

5

В Вевельсбурге

– У меня есть инструкции от начальства – приветствовать вас в Вевельсбурге. Поэтому – добро пожаловать в Вевельсбург! Прошу отметить, что я лишь выполняю приказ. Следуйте за мной.

Это был еще один эсэсовский манекен – двадцати четырех лет от роду, как и положено, голубоглазый блондин. Только этот, как и многие другие с начала войны, носил шитую на заказ униформу мышино-серого цвета; впрочем, в петлицах мундира тоже были кости и черепа.

– Благодарю вас, – сказал Макс. – По окончании войны вас ждет грандиозная карьера, связанная со встречей гостей.

– Я останусь служить в СС, – тупо ответил охранник.

– Что ж, может, это и к лучшему, – тихо пробормотал Макс Герти, когда молодой человек прошел вперед.

Она ущипнула мужа и прошипела:

– Прекрати!

Соблюдение приличий было еще одной чертой, которая так нравилась в ней Максу: как же легко с помощью дурацких комментариев заставить ее покраснеть!

Он закурил «Салем», сел на чемодан и огляделся по сторонам. Нужно сказать, что все это было гораздо лучше, чем Зальцгиттер, – чистый горный воздух, подступающая к стенам замка милая деревушка, дома которой построены из того же светлого песчаника, темно-зеленая листва живых изгородей и общее ощущение умиротворенности. В ухоженных садах пестрели яркие цветы. Это был один из тех благословенных дней, когда буквально чувствуешь запах летней жары, когда аромат трав и цветущей жимолости наполняют человека внутренним спокойствием.

– Я надеялся, что мы окажемся в сельской местности, – мечтательно протянул Макс. – Все это похоже на сказку!

Герти оглянулась на него:

– Ты только уточни, на какую именно. У них ведь не у всех счастливый конец, верно? – сказала она и тут же пожалела об этом.

Макс изо всех сил старался сделать как лучше, и с ее стороны было просто нелепо выражать свои сомнения столь открыто. В дальнейшем она будет упорно стараться выглядеть отважной. Но на самом деле Герти не замечала ни жимолости, ни цветов. И слышала лишь жужжание мух в жарком летнем воздухе.

Макс ожидал, что они направятся к главному входу в замок, однако молодой охранник повел их вокруг здания. Оно имело форму треугольника, в вершинах которого располагались две башни с куполами и одна большая башня с зубчатыми стенами. Вдоль одной из сторон этого треугольника стояли строительные леса, но рабочих нигде видно не было. Макс, Герти и эсэсовец прошли под этими подмостками и вошли в прорезанную в стене дверь.

Сразу за ней находилась большая комната с дубовым паркетным полом; из мебели здесь было только несколько дубовых скамей, дубовый стол и классная доска, как в школе, тоже дубовая.

Из комнаты вела еще одна дверь. Сопровождающий открыл ее, и супруги Фоллер проследовали за ним в другой конец здания, туда, где, по представлениям Макса, должен был находиться внутренний двор. Однако он был завешен брезентом, и вдоль стены был оставлен лишь узкий проход. Судя по звукам, доносившимся из-за брезента, там шли какие-то серьезные строительные работы.

– Наш второй дом, – бросил Макс Герти.

– А этот шум еще долго будет продолжаться? – спросила она.

Герти была немного разочарована: единственным позитивным моментом, которого она ожидала от этого назначения мужа, была как раз деревенская тишина.

Эсэсовец ничего не ответил. Он повел их дальше вдоль брезента, мимо дверей с табличками «Рабочая сила», «Чертежная», «Продовольствие» и «Документация». Остановившись перед еще одной, зеленой дверью, он постучал. Табличка на ней гласила: «Исследования наследственности».

– Войдите, – раздался голос.

Охранник открыл дверь. За ней обнаружился жизнерадостный с виду мужчина лет пятидесяти, лысеющий, полноватый, с ярким, цвета бифштекса с кровью, румянцем. На стенах его кабинета висело несколько больших карт – Макс так и не понял, что на них изображено, но точно не Германия. Все в этой комнате было чрезвычайно опрятным: на современном письменном столе – опять-таки дубовом – лежал лишь один лист бумаги, пресс-папье и стоял телефонный аппарат, а вдоль одной из стен выстроились идеально чистые серые шкафы – картотека.

– Хайль Гитлер! Разрешите представить: доктор и фрау Фоллер. Хайль Гитлер! – снова воскликнул молодой эсэсовец.

– Да-да, хайль Гитлер, хайль Гитлер, – ответил хозяин кабинета. – Вы можете подождать снаружи, – сказал он охраннику. – Проходите, проходите, чувствуйте себя как дома! – обратился мужчина к Максу и Герти. – Я профессор Август Хауссман. Через меня вы сможете поддерживать связь с Аненербе.

– Спасибо, – сказал Макс.

Он испытывал облегчение, наконец-то встретив эсэсовца, похожего на живого человека, а не на автомат.

– Прошу прощения за нашего молодого друга, – извиняющимся тоном продолжал Хауссман. – Низшие чины все время норовят перегнуть палку, злоупотребляя официальным стилем. Это чтобы произвести впечатление на посторонних. Но вы недолго будете здесь посторонними. Насколько я понимаю, очень скоро вы станете одним из нас.

– Я… ну… в общем да. – Сам Макс не ожидал, что это произойдет так уж скоро.

– Не беспокойтесь, вы ко всему привыкнете. Это мир СС. Тут все движется в другом ритме, на других скоростях, – заметил профессор, искоса взглянув на Герти.

– Вот и хорошо, – подхватил Макс, хотя, что касалось его собственных скоростей, он, даже когда очень спешил, никогда не двигался быстрее, чем человек, лениво потянувшийся за своей трубкой во время прослушивания радиопередачи.

– А это, стало быть, фрау Фоллер, – сказал Хауссман. – Очень рад. Я сражен вашей красотой. Вы – само совершенство.

– О, что вы, у меня есть свои недостатки, – ответила Герти, и Макс немного покраснел, услышав в ее голосе высокомерные нотки.

– Нет, – решительно возразил Хауссман, заглядываясь на нее немного сбоку, точно пытался рассмотреть ее зубы. – Я по-прежнему остаюсь приверженцем расовой классификации и, как специалист, заявляю вам: вы совершенны. У вас на сто процентов нордическая внешность. Идеально. Вам крупно повезло, Фоллер.

– Я в курсе, – хмыкнул Макс.

– Очень повезло. Удачно, что вы тоже в значительной степени ариец, иначе у кого-нибудь из наших горячих юнцов мог бы появиться соблазн организовать вам несчастный случай со смертельным исходом. Мы должны как можно быстрее принять вас в свои ряды. Такая женщина должна производить достойных наследников СС – это вне всяких сомнений. Было бы просто немыслимо, если бы она завела потомство от простого военного из регулярной армии.

Герти тяжело вздохнула, и Макс рассмеялся; но Хауссман оставался совершенно серьезным. «Ладно, не важно, – подумал Макс. – СС обожает смущать людей, приводить их в замешательство; в конце концов, им предписывают это старшие офицеры. И если именно благодаря этому плывет их лодка, мы как-нибудь с этим разберемся».

Хауссман улыбнулся:

– Пойдемте, я покажу вам ваши комнаты, после чего мы оставим фрау Фоллер обустраиваться, а сами поговорим о делах. Я видел вашу работу. Замечательно, просто замечательно. Ее читал сам Гиммлер. Очевидно, у него от нее буквально крышу снесло – поэтому вам сразу и выделили здесь лабораторию.

«Лабораторию?» – удивился Макс, обменявшись с Герти взглядами, которые можно было перевести на язык слов как «Ничего себе!». Интересно, что ему делать в лаборатории? В последний раз Макс был в подобном месте на занятиях по химии, когда учился в медицинской школе.

– Сейчас только ключ найду, – пробормотал Хауссман, обращаясь скорее к самому себе.

Он похлопал себя по карманам кителя, растерянно улыбнулся Фоллерам и заглянул в ящик стола. Макс с удивлением отметил, что ящик этот был набит всякой дребеденью. Там валялись клубки бечевок, ножницы, монеты, какие-то светлые шарики, флакончики с таблетками, документы, конверты и даже недоеденный бутерброд. А еще там лежало штук шесть пачек с сигаретами; некоторые из них вывалились наружу. Хауссман перехватил взгляд Макса и нахмурился. Казалось, он даже разозлился, но быстро взял себя в руки и расслабился.

– Уборщик сует сюда что попало, хоть я и говорил ему много раз, чтобы он этого не делал, – как бы оправдываясь, сообщил профессор. – Библейские студенты. Жутко невнимательный народ, мерзавцы. Ох ты… – Он пришлепнул ладонью жирную мясную муху, севшую на поверхность стола. – Летом мы тут, знаете ли, страдаем от мух, и… – Казалось, он потерял ход мыслей.

– Библейские студенты? – переспросил Макс, который раньше никогда не слышал этого выражения.

– Свидетели Иеговы, – пояснил Хауссман, открывая ключом следующий ящик. Здесь был такой же беспорядок, как и в первом, дополненный обрывками газет и несколькими носовыми платками, явно многократно использованными. – Их тут немало, вы их еще встретите. Есть среди них и евреи, конечно, но не так много, как в других лагерях; да и те, что есть, надолго тут не задерживаются. Ненадежная публика, неуступчивая. Мы разбили лагерь для библейских студентов недалеко от дороги; они занимаются реконструкцией замка. Ага! Вот же он! Все время был у меня в кармане.

– Так мы помещаем свидетелей Иеговы в исправительно-трудовые лагеря?

Макс и до прихода нацистов к власти уделял мало внимания новостям; что уж говорить о нынешних временах, когда вообще отсутствовало что-либо, с чем он мог бы согласиться. Впрочем, в партию Макс все-таки вступил – вопреки советам Герти. Это нужно было сделать, если хочешь выбиться в люди, но, как он сам объяснял жене, он был не столько нацистом, сколько попутчиком под девизом «Почему бы нам не жить в мире и согласии, а?».

– Впервые это произошло еще в 1933 году, – ответил профессор. – И держу пари, они по-прежнему там. Эти негодники ужасно живучи, должен вам сказать, а еще из них получаются отличные цирюльники. Вам нужно будет как-нибудь побриться у одного из них. Поверьте, свидетели Иеговы намного лучше, чем коммунисты или иудеи.

– С чего бы это?

Холодность первого молодого эсэсовца уже казалась Максу гораздо привлекательнее приветливости Хауссмана.

– Красные и евреи бывают несколько неуклюжи, когда держат в руке опасную бритву, – с широкой улыбкой заявил Хауссман, выразительно проведя пальцем по горлу. – Сказано ведь: не убий! Выходит, заповеди в определенных случаях тоже бывают полезны. Ну ладно, нам пора! Господи, теперь я забыл ключ от ваших комнат. Погодите-ка.

Профессор снова принялся рыться в ящиках, а Макс тем временем прошептал Герти одними губами:

– Комнаты – это значит, их как минимум две.

Но она не увидела этого, потому что во все глаза смотрела на Хауссмана. В своей черной униформе, которую в СС полюбили еще до войны, он напоминал ей в этот жаркий летний день самую жирную из всех отвратительных мух.

В конце концов после многочисленных проклятий, извинений перед Герти за эти проклятия и последующих новых проклятий ключ все-таки был обнаружен. Хауссман вышел из своего кабинета, но тут вспомнил, что забыл ключ от него; после секундного замешательства профессор небрежно махнул рукой в сторону двери – плевать.

– У меня тут такое количество ключей, что это уже просто смешно. Зачем они, что тут красть?

Он провел Фоллеров вдоль брезента к другой стороне треугольного здания, пока, по прикидкам Макса, они не оказались напротив того места, где входили в замок. Наконец они остановились перед внушительными двойными дверями – разумеется, дубовыми. Похоже, тут вообще все было из дуба.

– Значит так, – начал Хауссман. – Фрау Фоллер, чтобы добраться до ваших комнат, нам нужно будет быстренько пройти через главный зал замка. Там мы можем столкнуться… хм… с некоторыми сценами, к которым вы пока еще не привыкли. Поэтому я советую вам смотреть строго мне в затылок и мысленно напоминать себе о том, что ни один враг Рейха не минует наказания, которого заслуживает.

У него на лице появилась улыбка. Она напоминала Максу оскал акулы, которую он как-то видел в рыбной лавке. Герти смотрела на эсэсовца пустым отрешенным взглядом.

Макс взял ее за руку.

– Все будет хорошо, – прошептал он.

Они, конечно, видели грубое насилие и раньше – например, Ночь разбитых витрин, Kristallnacht, когда были разгромлены магазины, принадлежавшие евреям, или нападение полиции на представителей профсоюзов у ворот сталелитейных заводов, – и как-то пережили это, скрыли отвращение. Сейчас им, в общем-то, предстояло сделать то же самое, только на близком расстоянии.

Хауссман повел Фоллеров через огромный зал с большой лестницей, ведущей наверх, и круговым балконом на втором этаже. Внутри происходила серьезная перестройка интерьера, так что вдоль стен были выставлены строительные леса. Работа кипела, было очень шумно, и, казалось, повсюду сновали люди в пижамах. Это были узники лагеря.

Макс одобрительно кивал головой. Он подумал, что в СС должны любить лесть, как любит ее большинство людей, и поэтому пытался угодить хозяевам. «Хорошая работа, хорошая работа», – как бы говорил он всем своим видом. В ответ Хауссман с заговорщическим видом улыбнулся.

Макс все еще продолжал кивать, когда вдруг заметил группку, как ему показалось, пьяных доходяг, которые безуспешно пытались прикрепить к стене какие-то трубы. При этом работали они до комичного неловко, неумело. Со стороны это походило на клоунаду: один пытался подать другому молоток, но пока первый держал инструмент, второй промахивался и никак не мог попасть по нему, чтобы ухватить рукой. В конце концов заключенному все-таки удалось зафиксировал свою руку в состоянии покоя, но тут тот, что подавал молоток, не сумел удержать его.

– Они что, пьяны? – спросил Макс, продолжая идти через зал.

– Нет, просто обессилены. Без еды, без отдыха. Тяжкая доля неопытного заключенного. Возможно, их пример заставит других задуматься, стоит ли отказываться признавать высшую власть нашего фюрера.

Макс огляделся по сторонам. Насколько он мог видеть, учиться на этом примере здесь было некому: эсэсовцы в этом не нуждались, а остальным заключенным учиться было уже слишком поздно. Он догадывался, что трудовые лагеря – это далеко не пикник, но оказался не готов к такому спектаклю. Добрая половина работающих тут людей, похоже, была на грани голодной смерти. Так почему бы им не признать власть Гитлера и не выбраться отсюда? «Не рассуждать тут нужно, а действовать», – подумал Макс.

– Такое обращение определенно не способствует их здоровью в долговременной перспективе, – заметил он. – Я имею в виду, с точки зрения поддержания продуктивности рабочей силы.

Хауссман сдавленно хохотнул через нос, как человек, который пил кофе и услышал в этот момент смешную шутку. Он жестом показал в сторону двери:

– Да, хорошим такое обращение не назовешь. Вы мне определенно нравитесь, Фоллер, – такой шутник. Ладно, чтобы вас повеселить, я продемонстрирую вам самый эффективный метод повышения производительности труда.

Профессор расстегнул кобуру и в этот момент заметил выражение ужаса на лице Герти.

– Хорошо, возможно, я сделаю это на обратном пути. Я просто пошутил, фрау Фоллер.

Герти прошла вперед, а Хауссман шепнул Максу на ухо:

– Я покажу вам это, когда мы оставим фрау Фоллер обустраиваться в ваших апартаментах. С этими людьми можно неплохо поразвлечься. Это, как-никак, скрашивает скуку гарнизонной жизни.

Макс ничего не ответил – в первую очередь потому, что просто не знал, что на это можно сказать.

Фоллеры проследовали за Хауссманом через зал и дальше по коридору, где тоже работали заключенные.

– Встать по стойке «смирно» в присутствии дамы! – скомандовал один из узников.

Он был немного полнее остальных и чуть иначе одет. Роба у него была почище, а на груди был нашит красный треугольник – в отличие от бледно-фиолетовых треугольников на груди у рабочих, едва переставлявших ноги.

Заключенные развернулись лицом к вошедшим.

– Живее, вы, стадо… – надсмотрщик явно не привык отчитывать своих подчиненных в присутствии знатных дам и потому принялся лихорадочно перебирать свой лексикон, ища достаточно мягкое выражение, соответствующее ситуации, – …фанатичных проповедников! – наконец радостно выпалил он.

Затем надсмотрщик почтительно склонил голову, и Хауссман, проходя мимо, одобрительно похлопал его по спине.

Макс взглянул на Герти. Как и советовал ей Хауссман, она упорно не сводила глаз его с мясистого затылка.

Они прошли через холл, дальше вверх по какой-то лестнице, потом по длинным коридорам и снова по лестнице. Повсюду рабочие что-то чинили, перестраивали. Наконец Хауссман и Фоллеры добрались до спиральной лестницы и поднялись по ней.

– Вы расположитесь в юго-восточной башне, – пояснил профессор. – Это своего рода привилегия, хотя взбираться сюда несколько затруднительно. Многие в СС позавидовали бы вам.

– Позавидовали бы? А где же тогда живет бóльшая часть ваших людей? – поинтересовался Макс.

– Офицеры – в замке и в деревне, низшие чины – в новом трудовом лагере. Там довольно уютно, у всех благоустроенное жилье, со всех сторон сады, но таким видом, как отсюда, они, понятное дело, наслаждаться не могут.

Хауссман открыл дверь, и у Герти невольно вырвалось восторженное восклицание – уже второй раз за этот день.

Комната была огромная, с высокими потолками и большими окнами; из них открывался потрясающий вид на раскинувшийся внизу лес.

Герти сразу же прошла через комнату и выглянула в окно. Потом провела рукой по шторам. Ей всегда нравились красивые, изящные вещи, хотя за свою жизнь она видела их очень мало. Глядя на ее лицо, Макс понимал, что его жена растерялась и не знает, что и думать. Вид заключенных определенно шокировал ее, однако она не хотела выглядеть в его глазах неблагодарной.

На самом же деле Герти, с ее тонким пониманием истории, мысленно производила холодный расчет. Они были там, где были, подхваченные потоком событий, которому в данный момент не могли сопротивляться. Причитать и заламывать руки по поводу горькой судьбы этих несчастных было бы напрасным проявлением сентиментальности, не более того. Важнее было что-то сделать для них. Сбежать отсюда, после того как они увидели, что происходит в замке, было бы трусостью. Герти чувствовала, что Макс нервничает, переживает из-за того, что она может подумать, мучится угрызениями совести, упрекая себя в том, что привез ее в такое место. Критиковать его за это и тем более выдвигать какие-то обвинения было бессмысленно. Они оказались в этой ситуации вместе – вместе и упадут. Или выстоят.

– Взгляни-ка сюда, Макс. Это чистый бархат, – с придыханием произнесла Герти, поглаживая ткань. – А еще здесь современное газовое отопление вместо камина.

Но кроме этого имелся также и старинный очаг, выложенный изнутри огнеупорной керамикой.

Ничто в этой жизни не радовало Макса так, как вид счастливой Герти. Их жилье в Зальцгиттере напоминало ветхозаветный ковчег, где по-прежнему оставались жить некоторые из самых неприглядных животных. Эти же хоромы, хоть и древние, немного старомодные, были очень хорошего качества. К тому же реконструкция замка скоро должна закончиться – относительно, конечно, – и тогда все заключенные отсюда исчезнут.

– Боюсь, что этих апартаментов переделка еще не коснулась, так что стиль здесь выдержан несколько вычурный – не совсем во вкусах СС, – заметил Хауссман.

– Да, дубовая отделка смотрелась бы получше, – подхватил Макс.

– Именно, – закивал профессор.

– Ох, Макс! Посмотри сюда! – воскликнула Герти.

– Что там?

Оказывается, она тем временем приоткрыла дверцу буфета, где стоял граммофон.

– У нас нет пластинок, – сказал Макс.

Свою коллекцию джазовой музыки он подарил Арно еще несколько лет тому назад, решив, что могут возникнуть неприятности, если кто-то услышит, как он крутит такие пластинки. Арно же, напротив, утверждал, что настоящий наци должен брать от жизни лучшее и поэтому он будет наслаждаться джазом по утрам в своем кабинете. Одним из немногих преимуществ соседства сталелитейного завода было то, что из-за стоявшего там шума никто не мог услышать этой музыки.

– У меня есть коллекция маршей – могу одолжить, – предложил Хауссман.

– Вы очень добры, – ответил Макс, только в самый последний момент смягчив сарказм в своей интонации.

– Ну, пластинки мы купим, – сказала Герти и добавила, обращаясь к мужу: – Посмотри-ка.

Она отвела Макса в кухонную зону. Там стояла очень симпатичная мойка. С двумя кранами.

– Здесь можно будет принимать горячую ванну! – прошептала Герти.

Она нервничала. Состояние узников действовало на нее угнетающе, но она так долго жила в пропахшей плесенью хибарке, что такая роскошь буквально одурманивала ее, отравляла ей мозг. Герти все еще продолжала притворяться, но замаячившая впереди возбуждающая роль беззаботной домохозяйки действовала на нее, будто расслабляющая горячая ванна – нечто такое, во что можно окунуться и забыть обо всех проблемах.

– С шести до восьми по понедельникам, средам и пятницам, – уточнил Хауссман. – У нас тут есть центральная котельная и неограниченное количество дров, но все-таки сейчас идет война…

– Как приятно видеть тебя счастливой, Герти!

По выражению ее лица Макс понял, что сейчас она думает о том, что они наблюдали в главном зале. Тем не менее она улыбнулась.

– Мне никогда не нравился Зальцгиттер, Макс.

– Знаю.

Он едва ли не физически ощущал, как недовольство и досада покидают его жену, словно об этом напевал шорох ее шагов по бетонному полу. Точно так же, как Герти была чувствительна к эмоциям окружающих, ее собственные чувства, казалось, способны были окрашивать воздух вокруг нее в разные цвета. Если она печалилась, Макс в принципе не мог быть счастлив; если же она была счастлива, он не мог грустить.

– Однако мой умница-муж увез меня оттуда. Молодчина, Макс!

Может быть, она храбрится специально для него? «Вполне вероятно», – подумал Макс. Возвращение в Зальцгиттер стало бы для Герти ужасным разочарованием. Тем не менее у него все еще оставались сомнения насчет того, как его молодая жена – не говоря уже о нем самом – сможет переносить близость этих похожих на зомби заключенных.

– Теперь лаборатория, – напомнил Хауссман.

– Да.

В действительности Макс мог бы сослаться на необходимость отдохнуть или, по крайней мере, выпить чашечку кофе, но у него было ощущение, что сразу же уделить внимание ожидающей его работе будет очень по-эсэсовски, и поэтому он не стал возражать.

Они снова пошли по спиральной лестнице, пока не оказались в коридоре в самом низу.

– А теперь, – с улыбкой произнес Хауссман, – давайте-ка пристрелим для вас одного из этих долбаных свидетелей Иеговы. – Его манера держаться резко изменилась, как будто демонстрируемая до этого обходительность была для него словно вызывающая зуд рубашка, которую профессору не терпелось поскорее сбросить.

– Что? – растерянно переспросил Макс; его прошибло холодным пóтом. – Но ведь это незаконно, разве нет?

Хауссман небрежно махнул рукой:

– Застрелен при попытке к бегству, обычное дело. К тому же свидетелей не будет, кроме других свидетелей Иеговы, – простите за каламбур, я в этом не очень хорош. Пойдемте же.

– Но разве, если вы будете убивать рабочих, это не задержит строительные работы? – пролепетал Макс, плетясь следом за Хауссманом.

Макс чувствовал себя беспомощным: как будто он катится с горы и ничего не может с этим поделать.

– Там, откуда они к нам поступили, свидетелей Иеговы еще полным-полно; к тому же это заставит остальных заключенных пошевеливаться.

– Мне показалось, вы сказали, что их трудно натаскивать.

– Это касалось уборщиков в моем кабинете, а не разнорабочих. Не волнуйтесь, ни в кого из тех, кто еще может пригодиться, я стрелять не стану. – Сказано это было тоном человека, убеждающего свою сверхосмотрительную тетушку в том, что еще один кусочек яблочного пирога нисколько не повредит ее фигуре.

– Я… у меня… Я недавно подхватил ушную инфекцию, – запинаясь, начал выдумывать Макс. – И поэтому предпочел бы не нагружать свой слух громкими звуками.

– Так ведь пистолет-то можно использовать по-разному! – радостно возразил ему Хауссман. – Например в качестве дубинки, и очень эффективной. А теперь позвольте-ка… – Он открыл двери в главный зал. – Хайль Гитлер!

Профессор выкрикнул нацистское приветствие так энергично, будто перед этим воткнул пальцы в электрическую розетку. Дверь он открыл как раз в тот момент, когда с другой ее стороны стоял какой-то высокий тип в светло-серой форме. Макс плохо разбирался в званиях войск СС, но и он понял, что тем, кто убирает сортиры, такую униформу носить не положено. Четыре серебряных кубика и полоска на левой петлице говорили о том, что перед ними оберштурмбанфюрер – звание, соответствующее подполковнику или оберст-лейтенанту в регулярной армии, насколько мог судить Макс, опираясь на свои чахлые познания в этом вопросе. А череп на правой петлице подтверждал его догадки: перед ним был убийца.

Но несмотря на это Макс с трудом сдержал усмешку. Потому что мужчина этот казался воплощением холодного эсэсовского стиля, иллюстрацией к сборнику методических наставлений этой организации. Под эполетом у него была пара белых перчаток, под мышкой красовалась щегольская трость; он смотрел на двух докторов, как на что-то прилипшее к подошве его туфли. В менее официальной обстановке Макс мог бы поспорить с Арно, что у этого персонажа где-то припрятан монокль. «Если у него обнаружится монокль, Арно, – сказал бы он своему другу, – ты будешь должен мне пару кружек в нашей пивной».

«Хорошо, – ответил бы на это Арно. – А что ты поставишь взамен? Предлагаю твой мундштук, и целый вечер будешь меня угощать».

«Идет. Но если он при этом еще и летает на красном триплане, ты будешь поить меня пивом по гроб жизни».

Эти мнимые шутки, отголоски нормальной жизни, до которой было уже не так просто дотянуться, вихрем пролетели в голове у Макса.

– Профессор Хауссман, – сказал офицер. – А вы, должно быть, доктор Фоллер.

Макс внимательнее присмотрелся к нему. Господи, да на его восковом лице шрамы от удара саблей! Самый большой из них тянулся через всю щеку до самого подбородка. Можно было не сомневаться, что эти отметины офицер получил еще в молодости, во время дуэлей, пьянства и еврейских погромов. Макс снова чуть не рассмеялся. Этот офицер казался ему пародией на старшего функционера СС, как будто человек проснулся утром и подумал: «Что бы такого отмочить? Наряжусь-ка я так, чтобы попугать народ своим грозным видом».

Хауссман его не представил, а сам эсэсовец назвать свое имя не удосужился.

– Я читал вашу работу, Фоллер.

– И что вы о ней думаете, группенфюрер? – Не зная точно его звания, Макс решил, что, если ошибаться с чинами, то в сторону повышения, и взял с запасом.

– Прошу вас, не нужно преувеличивать. Называйте меня оберштурмбанфюрером. – Попытка польстить, похоже, разозлила эсэсовца; впрочем, Максу показалось, что разозлить его в этой жизни могло многое. Между тем офицер продолжал: – Итак, «Гипотеза о появлении сверхъестественных способностей, вызванных травмой головного мозга». И в приложении – экспериментальная модель, в которой должны быть задействованы приматы, – это ведь ваша работа, я не ошибся?

– Все верно, – сказал Макс.

– Что ж, должен вас поздравить, – продолжал офицер. – Это самая большая куча дерьма, с которой мне приходилось сталкиваться за уже очень долгое время. Думаете, что можете взывать к богам с помощью скальпеля? А я уверен, что не можете, и знаете почему? Потому что они сами мне об этом сказали.

– Ладно. Я… я…

Макс поймал себя на том, что заикается, от негодования потеряв способность скрывать испуг.

– Но вам не стоит беспокоиться, старина, потому что Генрих Гиммлер считает иначе, а значит, мое мнение ошибочное. На самом деле это даже не мое мнение, а так, набор нелепостей; я мог бы в них поверить, если бы рядом не оказалось Гиммлера, который меня поправил. Так что вы находитесь под его покровительством. На данный момент.

– Повезло мне, однако, – выдохнул Макс, чувствуя, что к нему возвращается обычная ироничность.

Тут наконец к Хауссману вернулся дар речи.

– Проект Фоллера – это лишь побочное направление. Всем известно, что главные надежды Рейха в этой области связаны с вашим именем.

– Но разве это не секретная информация? – строго взглянул на него офицер.

– Да, конечно, оберштурмбанфюрер. Разумеется. Простите, господин фон Кнобельсдорф.

Макс чувствовал огромное желание уйти отсюда, не дожидаясь дальнейшего развития событий.

Фон Кнобельсдорф улыбнулся:

– Полагаю, что одна из обезьян доктора Фоллера все равно в конце концов поведает ему этот секрет.

Макс стоял, неловко переминаясь с ноги на ногу.

– То, что обезьяны умеют разговаривать, доказано, это не теория, – сказал он, угрюмо понурившись и обращаясь к своим ботинкам.

– О да, я знаю, – ответил фон Кнобельсдорф. – Тогда, позвольте, я несколько перефразирую свою мысль. В давние времена умственно ущербных часто использовали в роли провидцев. Ритуалы, калечившие людей, и человеческие жертвоприношения порой применялись для того, чтобы, шокировав мозг, активировать его незадействованные участки, вплоть до сумасшествия. Те, кто, в нашем понимании, лишился рассудка, имеют доступ к уголкам сознания, недоступным для здоровых. И будущее Рейха связано не со сверхлюдьми, а с безумцами и увечными.

Макс ничего на это не сказал. Фоллер сразу же отказался от мысли выгородить себя, защититься, главным образом потому, что он-то знал – защищать особо нечего. Его работа была следствием преувеличенного самомнения, к которой по ошибке отнеслись слишком серьезно. И сам Макс с самого начала не рассчитывал получить за нее что-то более существенное, чем возможность кутнуть как-нибудь вечерком.

Фон Кнобельсдорф между тем продолжал:

– Вы считаете, что здоровый рассудок может служить ингибитором экстрасенсорных способностей, своего рода их изоляцией. Если удалить его либо блокировать те участки мозга, которые ответственны за него, можно получить ключ к телепатии, возможности общаться с духами, а может быть, и с самим Богом.

Макс понимал, что этот эсэсовский офицер использует свои познания как таран, бьет его прямо в лоб, чтобы запугать и деморализовать. Его продиктованная инстинктом линия поведения при подобных наездах сводилась к тому, чтобы лишить атакующего силы, не обращая внимания на то, на что тот делает упор, то есть попросту изменить правила. Но в данном случае Макс понимал: идет борьба за его жизнь и он обязан сражаться, хочет он этого или нет.

– То, что человеческий мозг в обычном состоянии использует только десять процентов своих возможностей, является бесспорным фактом, – заявил он.

Господи, где он это вычитал? Макс знал, что это чушь, пусть и общеизвестная, но сейчас он использовал ее в качестве аргумента – совсем как во время дебатов с Арно, только ставки на этот раз были намного выше.

– Если рассмотреть строение мозга древнего человека, может оказаться, что его возможности…

Фон Кнобельсдорф со смехом поднял руку, останавливая его:

– Так вы утверждаете, что мозг используется только на десять процентов? Тогда мне действительно крупно повезло. Потому что, когда я стреляю человеку в голову, я каждый раз вышибаю как раз эти самые десять процентов.

– Мои слова нельзя воспринимать в буквальном смысле. Я имел в виду…

Фон Кнобельсдорф снова оборвал его:

– Если мозг рептилий представляет собой обитель сверхъестественных сил, тогда почему крокодилы не взывают к Богу?

Макс хотел возразить, что мозг первобытного человека был не таким, как у рептилий. Хотел сказать, что не у всех нас внутри скрывается в засаде кровожадный аллигатор, но вместо этого все-таки попытался объяснить свою мысль, запинаясь и краснея, как провинившийся ученик перед строгим директором школы:

– Боги – это метафора, общепринятые способы понимания, символы или, возможно, архетипы, которые помогают нам наладить взаимоотношение между сознательным и бессознательным. И они могут помочь нам получить доступ к телепатическим способностям мозга.

– Бессознательное? Уж не этого ли еврея Фрейда вы цитируете? – подозрительно вопросил фон Кнобельсдорф, брезгливо морща нос, словно кто-то рядом с ним испортил воздух.

– Это Юнг, – успокоил его Макс. – Добрый немецкоговорящий швейцарец.

Фон Кнобельсдорф презрительно фыркнул и подошел ближе.

– Боги – не метафора, это не символы и не мечты. Боги реальны. – Для убедительности он стукнул себя кулаком в грудь. – Я видел их своими глазами.

Сейчас он стоял уже нос к носу с Максом, в каком-то дюйме от его лица; горячее дыхание эсэсовца сладко пахло конфетами – глазированными фиалками. Макс заметил, что его покачивает, несмотря на то что он изо всех сил старался не отступить перед фон Кнобельсдорфом.

– В том-то все и дело, – вмешался Хауссман. – Боги реальны, и это все объясняет. Может быть, пройдем все-таки в лабораторию?

– Ступайте, – согласился фон Кнобельсдорф, наконец сделав шаг назад. – Я желаю вам всяческих успехов, а вам, доктор Фоллер, – удачи в ваших исследованиях. Я пришлю вам подарок, который поможет вам в работе, герр Человек-Крокодил.

После этого Макс уже не мог сосредоточить внимание на том, куда они идут, а просто машинально шел за профессором через огромную строительную площадку, где им постоянно встречались изголодавшиеся до полусмерти зомби. Большинство узников были свидетелями Иеговы с фиолетовыми треугольниками на груди; были здесь также евреи и кто-то еще. Максу было жалко их всех. «Как можно существовать, когда за каждым твоим шагом следят такие, как Хауссман и фон Кнобельсдорф?» – думал он. Макс пришел к выводу, что свидетелей Иеговы нужно перевести под покровительство кого-то из офицеров подобрее… Откуда-то сверху донесся крик. Один из капо – привилегированных заключенных – топтал ногами что-то, похожее на мешок с костями, хотя Макс знал, что никакой это не мешок. Никто вокруг, даже другие заключенные, не обращал на это внимания. Эту сцену прокомментировал только Хауссман:

– Ну, шоу вы все-таки увидите!

Макс заметил, что его руки стали влажными. Поначалу он даже решил, что случайно прислонился к какой-нибудь подтекающей водопроводной трубе. Его рубашка промокла, брюки липли к ногам. Но это был его собственный пот.

– Не переживайте насчет старины фон Кнобельсдорфа, – вроде бы успокоил его Хауссман, хотя, как показалось Максу, он сам был напуган не меньше его. – Он один из рыцарей Schwarze Sonne, а они все немного заносчивы.

– Schwarze Sonne? – переспросил Макс.

Черное Солнце? Казалось, в этом замке их повсюду окружала бессмыслица.

– Засекреченные из засекреченных. Те, на кого на самом деле опирается и кого всячески поддерживает СС. Кто знает, до чего додумались эти проходимцы? Нет, ну я-то знаю, конечно, только все это сверхсекретно, как правильно заметил фон Кнобельсдорф. – Хауссман постучал пальцем по кончику носа. – Вам нужно почитать мои записи – от такого поседеть можно.

Он рассуждал с таким видом, как будто погружение в первобытную серость было чем-то замечательным. Теперь Макс уже был убежден, что попал в сумасшедший дом и, несмотря на бархатные занавески и краны с горячей и холодной водой в его комнате, намеревался вернуться в Зальцгиттер ближайшим поездом. Лишь один раз пройдясь по этому зданию, он понял, что позиция Хауссмана была не просто прихотью одинокого психа. Жестокость, возведенная здесь до уровня управленческого кредо, была организационным принципом этого ужасного места.

Макс мог бы объяснить им, что пересмотрел свои теории, что теперь считает телепатическое общение невозможным и желает вернуться к исполнению своих прежних обязанностей.

Они с Хауссманом долго кружили по лабиринту каких-то лестниц, пока не очутились на самом верху перед дверью мезонина. Маячивший там охранник при приближении Хауссмана встал по стойке «смирно». Профессор тут же отослал его, распорядившись принести вещи доктора Фоллера, и охранник исчез на лестнице, ведущей вниз.

– Ваша лаборатория! – торжественно объявил Хауссман, распахивая дверь.

Комнатка была очень-очень маленькой, что-то вроде удлиненной кладовки для швабр – метра три в длину и полтора в ширину, – и в ней сильно пахло сыростью. Помещение было ярко освещено одинокой мощной лампочкой, висевшей посередине потолка; в дальнем конце стояли рабочий стол и табурет; сбоку на высоте человеческого роста висела полка, а прямо перед входной дверью возвышалось очень странное кресло. Нужно было едва ли не перелезать через него, чтобы добраться до стола. На самом деле это кресло, прикрученное болтами к стене, было больше похоже на трон. У него была высокая спинка с жестким упором для головы, на передних ножках и подлокотниках – ремни с пряжками для фиксации рук и ног. Максу еще предстояло посмеяться над собственной наивностью – он не сразу сообразил, для чего все это нужно. На столе лежал набор хирургических инструментов и стоял телефонный аппарат.

– Инструкции на столе. Лаборатория соответствует вашим нуждам, – сказал Хауссман. Это был не вопрос: он говорил безапелляционным тоном.

Макс заметил, что поведение представителя Аненербе в считаные секунды изменилось.

– Мне понадобится пишущая машинка, – произнес Макс.

Нужно же ему на чем-то напечатать письмо с отказом от должности!

– Она уже в пути. Это ведь СС, не забывайте, и наш девиз – эффективность.

– Да. А сейчас я хотел бы вернуться к жене.

Как это могло случиться? Как могло произойти, что то, о чем он думает, невольно сорвалось с его губ? Настроение Хауссмана, похоже, снова резко изменилось: оно стало по-настоящему суровым и мрачным.

– Сначала дело, – отрезал профессор, усаживаясь за крошечный стол. – Гиммлер прислал мне папку с вашим делом, и я набросал планы, кое-какие из предложенных там экспериментов. Не скрою от вас, Фоллер, в настоящее время я прекрасно обошелся бы без всей этой возни. Тем не менее Гиммлер всегда получает то, что хочет, и это правильно; а хочет он в данном случае, чтобы вы исследовали возможность стимулирования экстрасенсорных способностей мозга, в основном телепатии, с помощью лоботомии. Подробности найдете в папке, лежащей на вашем столе. Боюсь, я не смог обеспечить вас автоматической пилой для распиливания черепа, так что пока вам придется обходиться старым проверенным способом – применяя нелегкий физический труд. Вжик, вжик, вжик, вжик… – Хауссман показал, как нужно будет пилить. – Кстати, особо здесь не обустраивайтесь, не стоит. Если – точнее, когда – вы облажаетесь, вы вылетите отсюда в два счета.

– Обратно в Зальцгиттер, – пересохшими губами прошептал Макс голосом умирающего от жажды человека, который произносит слово «вода».

– Ну нет. Тогда вы потерпите неудачу как доктор, а те, кто потерпел неудачу у нас, не добьются успеха нигде. Думаю, наиболее предпочтительным вариантом для вас будет фронт. Вероятно, для вас будет лучше оказаться стрелком на нашем бомбардировщике – попробуете свои силы на английских парнях, летающий на «Спитфайрах»[9]. Кстати, я почти уверен, что смогу сделать так, чтобы ваша жена осталась здесь. – В интонации Хауссмана чувствовалось какое-то жестокое злорадство, как будто он смаковал мысль об ужасной участи, которая могла ожидать Макса.

– Вы не можете так поступить.

Жаркий воздух тесной кельи, казалось, сразу же остыл.

– Так вы еще ничего не поняли, да? – прошипел Хауссман, подавшись вперед. – Это СС. Может быть, вы уже заметили, что мы здесь действуем абсолютно иначе. Мы, черт возьми, делаем что хотим! И если вы разыграете свою карту неправильно, можете считать себя счастливчиком, если вдруг не угодите в концентрационный лагерь. А теперь прикиньте, где при этом окажется ваша красавица-жена?

Было понятно, что Хауссмана приводило в ярость как раз упоминание о красоте Герти. Макс присмотрелся к своему коллеге-доктору. Толстое, похожее на мяч тело, щеки в прожилках вен, редеющие волосы и пятнами загоревшая на солнце кожа на голове, напоминавшая срез колбасы. Была ли фрау Хауссман красавицей? Сомнительно.

Большое кресло с высокой спинкой стояло перед Максом, как угрюмый призрак, предвещавший беду. Теперь он понял, что к этому креслу будет привязана несчастная обезьяна. Интересно, как они себе это представляют? Он будет каждый раз перелезать через окровавленного примата, чтобы попасть к своему рабочему столу? И как можно оперировать в таком ограниченном пространстве?

Во рту у Макса пересохло, у него началось сильное головокружение. Это было совершенно не то, чего он ожидал. Известно ли кому-нибудь о надругательствах, которые происходят в этом подразделении СС? Макс не мог поверить, что Гиммлер разрешает им подобное. До него, конечно, доходили страшные истории о лагерях, но тогда он считал, что это просто слухи, распускаемые, чтобы держать в страхе сознательных оппозиционеров, несогласных с режимом, и преступников. Да, Макс предполагал, что может время от времени столкнуться с жестоким обращением, но менее чем за час пребывания в замке успел стать свидетелем того, как одного человека до смерти забивают ногами, увидел десятки людей, едва не умирающих от голода и жестоко третируемых, познакомился с добродушным доктором (который в качестве подарка в честь их прибытия на новое место предлагал пристрелить при них заключенного), а также с высокопоставленным аристократом, чьи моральные устои были как у настоящего вампира.

– С минуты на минуту вам доставят объект, и можете приступать. – В этот момент в дверь постучали. – Ага, вот и он – ваш шимпанзе, только что из зоопарка!

Хауссман открыл дверь. За ней был охранник, вернувшийся с пишущей машинкой. А перед ним смиренно стояла полусогнутая фигура заключенного в лагерной робе. На груди у него был розовый треугольник.

– Ввести сюда эту обезьяну! – скомандовал Хауссман.

Охранник грубо втолкнул заключенного в комнату, не выпуская из рук пишущей машинки. Макс едва не выставил руки вперед, чтобы воспрепятствовать такому обращению со стариком, но потом передумал. Еще не время. Макс инстинктивно понимал, что сначала ему надо понять, как тут все устроено, прежде чем предпринимать какие-то меры.

– Вот ваш объект, – сказал Хауссман. – Должен сказать, я очень сожалею, что лишен удовольствия лично искромсать этого ублюдка.

Максу казалось, что он находится на корабле, который только что врезался в айсберг: ему почудилось, будто пол под ним зашатался. Он ведь всего лишь Макс Фоллер – обычный молодой человек, не хватающий с неба звезд, балагур и любитель поострить, а не какой-то палач-мучитель. Он не станет этого делать.

Охранник тоже вошел в комнату. Теперь их было уже четверо там, где и вдвоем было бы тесновато. Но ни Хауссмана, ни охранника это, похоже, нисколько не смущало.

– Предполагалось, что я буду работать с шимпанзе. Я должен экспериментировать на животных. – Максу пришлось отклониться назад, чтобы, образно говоря, не поцеловаться с Хауссманом.

На самом деле в его работе вообще ничего не предполагалось. Это была чистая фикция, паутина из вымыслов. Возможно, он и упоминал там об экспериментах на животных, но уж точно не просил для этого шимпанзе. Шимпанзе он как раз любил.

– Мы не можем обеспечить вам настоящего шимпанзе.

– Почему это?

– Потому что шимпанзе охраняются законом. А эти недочеловеки – нет. Я не готов пойти на преступление, герр Фоллер, даже если этого требуют интересы науки.

Ах вот как – уже, значит, герр Фоллер? Не офицер медицинской службы, не доктор Фоллер – герр Фоллер. Как ни удивительно, Хауссман говорил при этом абсолютно серьезно. Похоже, он опасался, что Макс может настоять на том, чтобы оперировать именно шимпанзе.

– Распишитесь, – сказал Максу охранник, сунув ему планшет с каким-то документом.

Макс отступил обратно в комнату и присел на табурет. Ему действительно казалось, что его ноги в любую минуту могут отказать. Он еще раз взглянул на странное кресло и только сейчас заметил, что там есть еще и жуткого вида ошейник, а также винты для регулировки высоты подголовника, фиксирующего шею. Макс вдруг услышал какой-то звук и опустил глаза. Шелестела бумага, лежавшая на планшете. А происходило это потому, что Макса всего трясло. С невероятным трудом ему удалось успокоиться, и он смог прочесть документ. С большим облегчением Макс отметил для себя, что тут явная ошибка. Разнарядка была на мальчишку. А перед ним стоял старик.

– Не тот заключенный, – заявил Макс, стараясь продемонстрировать хоть какое-то самообладание.

«Господи, помоги сделать так, чтобы того они не нашли!»

Хауссман взглянул на бланк, сверил номера на нем и на робе заключенного, а затем для подтверждения своих слов еще и закатил узнику рукав, обнажив татуировку на его руке.

– Никакой ошибки нет, – покачал головой профессор. – Михал Вейта – вероятно, это ненастоящее его имя; сами знаете, на что способны эти цыганские твари, – обитатель кибитки, преступник, гомосексуалист. Господи, для полного букета ему не хватает еще быть евреем, безумцем и коммунистом. Как бы там ни было, квалифицирован он как чудной, выглядит как чудной и, видимо, чудной и есть. Как говорится, когда видишь уши волка, само собой, предполагаешь, что перед тобой волк. Он похож на цыгана, хоть, может, и не цыган, но все равно черный, как будто вымазан дегтем. Когда его взяли в Польше, ему было тринадцать, сейчас – четырнадцать. Так в чем проблема, собственно говоря?

– Ему четырнадцать? – ошеломленно переспросил Макс, глядя на иссохшую фигурку.

– Вот что бывает с человеком, когда он с детских лет начинает валять дурака.

– Все равно произошла ошибка. Моя статья была чисто теоретической, а не практической. Я не в состоянии проделать такую работу. Я подам в отставку. Я не могу этого сделать, не могу… – Макс хотел сказать: «Не могу превратиться в вас», но так и не закончил фразу.

– Так вы хотите сказать это Генриху Гиммлеру, мол, так и так, прошу прощения, не получилось? Это был бы эксперимент, которого никто никогда не проводил, хотя, думаю, результат я мог бы предсказать. Вы смелый человек, а люди такой отваги заслуживают находиться в рядах самых доблестных войск. Поэтому вам следует оказаться в первом же аэроплане, который приземлится в Англии, когда мы ее завоюем. Короче, вас ждет рыцарский крест с дубовыми листьями, мечами и бриллиантами. Впрочем, ясное дело, посмертно.

– Я… – У Макса в буквальном смысле просто не было слов.

– А теперь прошу меня извинить – мне нужно посетить еще несколько мест. Все, что от вас требуется, доктор Фоллер, – это надежное подтверждение в течение последующих трех месяцев такого явления, как телепатия. На вашем месте я бы уже начинал оперировать. Надеюсь, вы справитесь. Действительно надеюсь.

В голосе Хауссмана прозвучала искренняя доброжелательность. После всех мерзостей, которые он наговорил, это было неожиданно – эдакий диссонанс. Макс вдруг понял, что профессор, по-видимому, так долго вращался среди всех этих отвратительных явлений, что утратил способность различать пугающую злобность и доброжелательное обаяние.

– Моя работа была всего лишь гипотезой, – сказал Макс. – И, вероятнее всего, гипотеза эта была ошибочной.

– Нет, – возразил Хауссман. – Гиммлер сказал: «Если государство или партия заявили, что определенный взгляд на вещи нужно рассматривать как отправную точку для начала исследований, то к этому следует относиться как к научному факту».

– Так этого хочет Гиммлер?

– Да.

– А Гитлер об этом знает?

– Да. Это знают Гитлер и Гиммлер, а помимо них об этом знает Бог – это я упреждаю ваш следующий вопрос. Гитлеру известно обо всем, что происходит в Рейхе, Макс. Вы полагаете, что он должен быть мягок по отношению к нашим врагам? – Профессор показал на мальчика.

– Нет, я… я… я уже сам не знаю, что и думать.

– Не знаете – тогда не думайте, а делайте. – Хауссман вдруг снова стал обаятельным и даже каким-то подобострастным. – Проведите свои эксперименты, напишите отчет. Иногда необходимо быть немного бесчеловечным во имя высшей человечности. В самом начале такое мало кому нравится, но со временем вы привыкнете. Через какой-нибудь месяц вы будете делать это с закрытыми глазами. Вам это даже может наскучить. Такое случается.

– Но я ведь обычный доктор, а не специалист в области нейрохирургии…

– Ваши слова делают вам честь и лишний раз подтверждают, что вы годитесь для этой работы. Даже сам Рейхсфюрер как-то сказал, что порой дилетант оказывается более компетентным при проведении научных исследований, чем эксперт. Как бы там ни было, многое в науке сделано евреями – вам это, безусловно, известно, не так ли? Поэтому все, что вам требуется, – это добрый, проверенный немецкий здравый смысл. Вы не обременены предубеждениями семитской медицины.

– Но я не обременен и пониманием того, что мне следует делать, черт побери! – в сердцах воскликнул Макс.

Хауссман успокаивающе похлопал его по руке:

– Тогда ваше сознание – это своего рода tabula rasa, «чистая доска». Какое радостное возбуждение вы должны сейчас испытывать! Все, что вам необходимо, – это вера в рейхсляйтера. А он никогда не ошибается.

– Я…

– В вашей работе высказывались сомнения по поводу того, что даст лучшие результаты – прижигание или непосредственное вскрытие. На вашем месте я бы остановился на вскрытии, тем более что на данный момент, когда реконструируют замок и меняют проводку, у нас есть определенные трудности с паяльниками. Я вернусь через неделю. Если в течение этого времени вам нужно будет избавиться от трупа или потребуется новый объект для исследований, дайте мне знать. Хотя, если я вас правильно понимаю, этот мальчишка не умрет быстрой смертью. Если я вам понадоблюсь, вы знаете, где меня найти. Держитесь и оставайтесь приличным парнем. Bonne chance[10], и хайль Гитлер!

– Хайль Гитлер, – довольно вяло ответил на нацистское приветствие Макс.

Он посмотрел на мальчика, стоявшего возле табурета. Тот тоже поднял на него глаза, казавшиеся неестественно большими на сморщенном от голода лице. Мальчик действительно был похож на зверька из зоопарка – оглушенного, дезориентированного, плохо понимающего, что его ждет.

– Господи! – вздохнул Макс. – Что же мы будем с тобой делать?

Сначала нужно было найти какую-нибудь еду для парнишки. Для этого Макс направился в столовую, где ему пришлось выдержать неприязненные взгляды эсэсовцев и столкнуться с холодным молчанием, которым была встречена его общевойсковая форма. Это было неприятно, захотелось даже дать по физиономии парочке этих типов, однако прагматизм все-таки взял верх.

Уходя из лаборатории, Макс прихватил с собой папку Хауссмана. За первую неделю ему предлагалось провести три лоботомии.

Макс очень мало знал о хирургических операциях на головном мозге, но все же достаточно, чтобы понять: это писал дилетант. Хауссман путал термины и названия разных частей мозга – медулла, мозжечок, кора. Если эти ошибки смог заметить Макс, специализировавшийся на лечении триппера и запоров, то можно было сделать вывод, что Хауссман очень слабо разбирался в хирургии такого рода. В действительности ошибки были столь грубыми, что у Макса возникли сомнения – а был ли Хауссман доктором? Впрочем, наверное, все-таки был; недаром же он возглавлял в этом замке медицинские исследования для самой эффективной организации самой эффективной политической партии, которую только видел мир. Вероятно, Хауссман просто заработался и делал эти наброски в состоянии крайней усталости.

Поставив на поднос суп, хлеб и нарезанное мясо, Макс направился обратно в лабораторию. Открывая дверь, он ожидал найти мальчика съежившимся от испуга. Но тот стоял точно в таком же положении, в каком он его оставил. Макс заглянул ему в глаза. Страха в них не было, и он подумал, что эти люди, наверное, находятся уже по другую сторону страха. Макс вошел в крохотную каморку и закрыл за собой дверь.

– Садись, – сказал он заключенному.

Мальчик не двинулся с места. Он хотя бы понимает по-немецки?

– Садись, – повторил Макс, на этот раз подкрепив слова жестом.

Мальчик сел, но не на кресло с ремнями, а на табуретку у стола. Макс дал ему суп. Мальчик выпил его залпом, а мясо положил в карман вместе с хлебом.

– Что такое? Ты не голоден? Выглядишь ты отощавшим, – сказал Макс. – В кармане все это испачкается. Ешь. Ешь!

Мальчик посмотрел на него. Кажется, его взяли в Польше?

– Ты говоришь по-немецки? – очень медленно и отчетливо произнес Макс. – По-немецки? Говоришь?

Мальчик не ответил. «Замечательно, – подумал Макс. – Предполагается, что я должен доказать существование телепатии с помощью объекта, с которым не могу объясниться даже на словах. Ладно, сначала дело».

– Ешь. – Он жестами показал, как кладет пищу в рот, но мальчик только покачал головой.

– Друг, – сказал он. – Болен.

– Ну, если твой друг болен, он должен попроситься в лазарет.

Но тут Макса бросило в жар – его вдруг осенило, что такой возможности здесь просто не существует. Несколько секунд он сидел неподвижно, вспоминая, что видел во внутреннем дворе.

– Ты сам болен, очень болен, совсем отощал. Ты должен есть.

Тем не менее до сих пор не было никаких подтверждений того, что мальчик понял хоть что-нибудь из того, что ему было сказано.

Где-то завыла включенная электродрель. Максу казалось, что этот звук раздается у него в мозгу, спутывая мысли и вызывая головокружение. Но он был не дурак и в любой ситуации быстро схватывал реалии. Если он сейчас здесь находится, значит, так и должно быть. Пусть даже ему это и не нравится.

У бездельников – а Макс был именно легкомысленным бездельником – тоже есть свои таланты. Работодатели разрабатывают системы, чтобы осложнить ленивым выполнение задачи. Однако бездельники, используя природную изобретательность и хитрость, ищут противоречия и пробелы даже в тщательно разработанных схемах и в конце концов находят способы облегчить себе существование. Научиться этому невозможно – это их жизненное кредо. Макс уклонялся от работы всегда, с того самого раза, когда ему впервые предложили что-то сделать. И теперь ему нужно было просто получше подумать над тем, как применить свое искусство увиливания в данном конкретном случае.

Макс посмотрел на мальчика. Отвага заключенного заставила его устыдиться. Рискнул бы Макс своей жизнью ради друга? Нет. А есть ли у него вообще настоящие друзья, если он не готов рискнуть ради них жизнью? Неизвестно. Макс подумал, что только Герти могла бы подвигнуть его на благородный поступок. Вот за нее он мог бы умереть – это он понял с первого же мгновения, как только ее увидел. До их приезда в Вевельсбург Макс высмеивал себя за такие мелодраматические мысли и настроения. Но теперь, когда он смотрел на Михала, они уже не казались ему мелодраматическими.

Мальчик не собирался есть хлеб и мясо, но Макс видел в замке уже достаточно, чтобы отчетливо понимать, в какой опасности окажется этот ребенок, если кто-то узнает, что он унес еду с собой. На его бритой голове виднелись сбоку большой синяк и крупная шишка, напоминавшая Максу съехавшую набок макушку черепа.

– Ага, – сказал он. – Есть у меня одна идея, которая устроит нас обоих.

Макс подошел к шкафчику с медикаментами и достал оттуда бинт и марлевую салфетку.

Затем вытащил краюшку из кармана мальчика, положил ее на скамейку и сплюснул, постучав по ней основанием ладони. Накрыв ее куском мяса, Макс пристроил этот бутерброд – мясом к телу – сверху на шишку и забинтовал голову Михала. Когда Макс закончил, вся эта композиция ничем не отличалась от обычной повязки. Он остался доволен своей работой. Даже если из мяса немного потечет сок, все равно это будет выглядеть очень натурально.

Напоследок Макс улыбнулся мальчишке:

– Ступай и не волнуйся – мы обязательно что-нибудь придумаем.

После этого он открыл дверь и сказал охраннику:

– Этот мальчик должен вернуться в лагерь и отдохнуть. Я провел с ним предварительную работу, и поэтому завтра приводить его для моих экспериментов не нужно. Все понятно? Он должен вернуться сюда в таком состоянии, чтобы я мог с ним работать. Никаких побоев, никакого тяжелого физического труда. Он должен быть отдохнувшим. И хорошо накормленным.

– Есть, – сказал охранник.

– Вам следует говорить «есть, герр доктор», – заметил Макс.

– Я служу в рядах СС. И ваша должность для меня ничего не значит.

– Что ж, посмотрим, будете ли вы столь же упорны в своей дерзости, когда я пройду комиссию и вступлю в СС. Хайль Гитлер.

– Хайль Гитлер! – ответил охранник.

Макс вернулся в лабораторию. Он решил, что теперь нужно подыграть этим мерзавцам. Макс сел и написал докладную записку:

«Профессору Хауссману, Аненербе. Оборудования в лаборатории недостаточно. Потребуется следующее…»

Составленный перечень был настолько сложным и невыполнимым, насколько позволяла его фантазия. Макс подумал, что серебряные электроды – это как раз то, что нужно, чтобы подключать их к мозгу. Серебро, игравшее особую роль в оккультных практиках, в дефиците, да и придать ему нужную форму непросто. Он решил упирать на то, что без этих электродов нельзя начинать эксперимент, а на их изготовление могут уйти годы – если, конечно, к тому времени он еще будет иметь ко всему этому какое-то отношение.

В самом конце докладной Макс добавил: «Лаборатория должна быть полностью переоборудована. Детальный список необходимых работ будет представлен в срочном порядке».

Этот ход показался ему удачным. Любой бюрократ в ответ на срочные требования больше всего любит указывать на проблемы, о которых заказчик даже не догадывается, – проволочки с поставками, строгое выдерживание процедуры, необходимость действовать по официальным каналам и получать соответствующие разрешения, – тем более если этот бюрократ эсэсовец, а запрос исходит от представителя регулярной армии. Макс подумал, что, даже если вокруг него будет торчать куча ничего не делающих рабочих, эта самая пресловутая срочность, наряду с его вызывающим инстинктивный протест рвением, все равно задержат выполнение его требований на недели.

К тому же большинство доводов в его работе основывалось на результатах опытов над родственниками. Поэтому в своей докладной Макс дописал: «Требуется родственник заключенного 223 456. В противном случае эксперимент невозможен».

«Если у Михала и есть родственники, то весьма маловероятно, что они находятся в этом же лагере», – рассудил Макс. Это также было поводом к некоторой задержке. Затем у Макса возникла еще одна мысль:

«Также требуется энцефалограф».

Макс подумал, что это было бы неплохим поводом для пари, – он был почти уверен, что Хауссман понятия не имеет, что это такое. Прибор для считывания импульсов головного мозга был относительно новой научной разработкой, и Макс прочел о нем в газете случайно. Он подумал, что такой запрос создаст дополнительные проблемы.

Макс был удовлетворен результатом своей деятельности – приятно было сознавать, какой он умный. Благодаря этому ему еще очень долго не придется никого шинковать в этом жутком кресле. «А теперь, – решил Макс, – самое время вернуться к Герти и откупорить бутылочку вина».

6

Берег мертвецов

Кроу поселился в гостинице в Стратфорде-он-Эйвон. Ковентри был довольно славным городом, однако необходимый профессору уровень утонченной изысканности был там недоступен. Отель представлял собой большое кирпичное здание семнадцатого века с видом на реку. Балби отправился допрашивать Ариндона и обещал вернуться попозже и рассказать о результатах.

Чтобы убить время, Кроу решил прогуляться вдоль Эйвона, воспользовавшись не по сезону солнечной, теплой погодой. В белом фланелевом костюме и канотье он чувствовал себя праздным джентльменом и решил в полной мере насладиться неожиданным погружением в столь пасторальное окружение. Его расслабленное настроение было несколько разбавлено сдержанной досадой, присущей бессмертному, посещавшему Стратфорд. У него ведь был шанс познакомиться с Шекспиром, поскольку он жил во времена знаменитого писателя. Однако в самом начале XVII века Кроу ненадолго застрял в Албании. А когда впервые увидел постановку «Гамлета», Смерть уже приняла великого Барда в свои нежные, как у невесты, объятья, – короче говоря, сцапала его, как выразился бы Бриггс.

Кроу неторопливо брел по берегу реки, любуясь лебедями. Ему трудно было воспринимать резкие контрасты, характерные для нынешней эпохи. Всего сутки назад он стоял посреди пылающего мира, где смерть уничтожала людей, как саранча – пшеничное поле. Теперь же – сплошная идиллия: солнышко, хорошенькие девушки, лодки на реке. Как будто вчерашний вечер был кошмарным сном, алогичным казусом, осевшим в его памяти до тех пор, пока не перейдет в серую область сознания, известную под названием «забытое прошлое».

После короткой прогулки Кроу присел на лавочку у реки и, закрыв глаза, стал наслаждаться ласковыми солнечными лучами.

Внезапно у него под самым ухом раздался чей-то голос:

– Который час, мистер Волк?

Кроу резко выпрямился, как будто кто-то приложил лед к его шее. Никто из ныне живущих не мог знать его секрета. Последней была Изабель, но это было в самом начале девятнадцатого века, да и она по-настоящему ему не поверила.

Точнее, она хотела верить Кроу, потому что любила его, но его рассказ было так трудно воспринять, что она решила: он либо слишком жестокий человек, бессердечно дразнивший ее, либо трус, побоявшийся открыть правду – о том, что он ее не любит.

– Должна сказать, – заметила тогда Изабель, – что существуют другие, общепринятые способы бросить девушку.

Кроу ничего не собирался ей объяснять, однако его давняя слабость – третий стакан виски, – а также полная луна и пьянящий аромат роз в саду сыграли с ним злую шутку. Цена за то, чтобы нарушить молчание, чтобы поделиться с кем-то своим тяжким бременем, была высока – ему пришлось остаться одному.

– Который час, мистер Волк?

Открыв глаза, Кроу увидел перед собой девочку лет шести. У нее были белокурые волосы; одета она была в платье из грубой белой ткани, явно сшитое дома. Берег реки в этот день был полон призраков прошлого: эта малышка напомнила Кроу его дочь Кари, которая умерла тысячу лет тому назад. Или, может быть, пятьсот. Когда же это было? Все забылось, в памяти остался лишь сам факт ее существования, оторванный от места и времени.

– Вы должны ответить «уже час», потом – «уже два часа», а потом – «самое время съесть тебя», – терпеливо пояснила девочка.

Кроу тем временем уже успел прийти в себя.

– Не уверен, что мне нравится быть волком.

– Вам нужно побыть волком просто ради игры. Не обязательно оставаться им навсегда.

Кроу почувствовал, как у него засосало под ложечкой.

– Нет, боюсь, твое предложение меня не заинтересовало. Когда-то я был волком, но потом это стало немодно, вот я и превратился в человека. К тому же, должен тебе сказать, ни один уважающий себя волк не станет есть маленьких девочек. Для этого он нашел бы кого-нибудь, подходящего ему по размеру.

– Но разве маленькую девочку не проще скушать?

– Да, проще. Но для волка это не полезно.

В принципе, так оно и было. Кроу испытывал искушение признаться во всем этому ребенку, не столько для того, чтобы малышка узнала правду, сколько чтобы облегчить душу, произнеся факты о своей жизни вслух. Приютившие его люди, викинги, были великими рассказчиками, а держать все это в себе долгие-долгие годы было очень трудно. Время от времени Кроу испытывал потребность позволить внешнему миру заглянуть в его сердце.

– Не полезно для волка?

– Боюсь, что так, – ответил Кроу. – Чтобы поддерживать силы, ему нужно есть больших и сильных людей.

– А когда вы перестали быть волком?

– Ну, в последний раз это было примерно сто лет назад.

Что, правда сто лет назад? А может, пятьдесят или двести? Похоже, сейчас время значило для него намного меньше, чем в молодые годы; оно слабее отражалось на его сознании, оставляло меньше следов и отметин.

– О, это много.

– Да, много, – согласился Кроу. – Но в наших лучших ресторанах волкам уже очень давно почему-то не рады, так что человеку попасть туда проще.

– А я могу стать волком?

– Боюсь, что нет. В настоящее время туда больше не принимают.

– Тогда станьте волком снова.

– Я всячески стараюсь этого избежать.

– Почему?

– Сложности с уплатой налогов, – ответил Кроу. – В одной колонке – доходы от моего профессорства, в другой – от существования в волчьей шкуре. Что считать затратами, а что не считать? Можно ли рассматривать овечьи шкуры наравне с профессорской мантией и квадратной шапочкой? Считать нападение волка на загон скота трудовой деятельностью или разновидностью досуга? Во всем этом крайне трудно разобраться, а я не хочу нагружать бухгалтерию. Честно, не хочу.

– Мой папа тоже был бухгалтером, – вдруг сказала девочка.

Был. «Судьба человека, подытоженная одним словом, прозвучавшим, как финальная нота в мелодии времени», – подумал Кроу. В этот солнечный день суровое «был» показалось ему похожим на жужжание разозленной осы.

– Он был в Дюнкерке, – пояснила малышка, – и утонул в воде, но это все равно хорошо, потому что он сейчас на небесах и смотрит на меня оттуда, а когда ночью в нашей трубе завывает ветер, это он шлет мне воздушный поцелуй.

– Да, – кивнул Кроу.

У него снова появилось ощущение, будто его затягивает болото чувств. В мире смертных он следовал рискованным курсом – касался сам, но не давал прикасаться к себе, устанавливал отношения, но не привязывался. История, прошлое, это «Был» с заглавной буквы, крушило его настоящее, и все эмоции – любовь, нежные чувства, теплое прикосновение отца к руке дочери на берегу реки, – перемалывались в этих жерновах. За столько долгих лет любовь смертных могла бы стать неподъемной ношей, если бы он это допустил. Нельзя тащить за собой мертвое бремя.

Именно поэтому Кроу так тянуло в компанию ветреных молодых людей, находивших мир нелепым. Было намного проще восхищаться человеком, который сначала в деталях рассказал ребенку о смерти его отца, а затем попробовал подсластить пилюлю сказками о воздушном поцелуе ветра, чем представить себе мужчину, который из последних сил тянется к своей дочери и последнему глотку воздуха, погружаясь в ледяные воды Ла-Манша.

– А сейчас я должен пойти и отыскать твою маму, детка, – заявил Кроу.

Но девочка неожиданно испугалась резкой смены его настроения. Она развернулась и убежала; ее белое платьице скрылось из виду так же быстро, как мимолетный отблеск солнца на стеклянном бокале.

Балби пребывал в дурном расположении духа, потому что Кроу не оказалось в гостинице, несмотря на то что он обещал там быть. Стратфорд – маленький городок, а день выдался солнечным, поэтому нетрудно было догадаться, где можно найти Кроу, – на берегу реки, хоть его дворецкий и не утверждал этого.

Инспектор заметил Кроу издалека – фигура в белом фланелевом костюме и канотье сразу же бросалась в глаза, только что не светилась, – профессор был словно из другой эпохи. В отличие от Кроу, Балби был типичным представителем своего времени – времена не выбирают, и другого у него не было. Следовательно, ощущение современности присутствовало в нем изначально, ведь он жил настоящим, тогда как Кроу черпал его из журналов, книг и порой ошибался, как, например, в случае с фланелевым костюмом и канотье.

Балби казалось, что время течет неравномерно, что в его структуре встречаются изломы и провалы. Канотье было в моде лет десять тому назад, но сейчас, когда в стране шла война, оно выглядело неуместно и даже раздражало, как будто Кроу устроился на лужайке в треуголке и чулках. Временной разрыв произошел в тридцать девятом году, когда прошлое отделилось от настоящего, будто пласт грунта на крутом морском берегу, и Балби чувствовал, что восстановить этот провал уже невозможно.

Завидев приближающегося детектива, Кроу поднялся со скамейки. В этот момент он чувствовал досаду. Как человеку благородного происхождения, Кроу хотелось бы продолжать сидеть на скамейке, но поскольку сейчас уже не приходилось рассчитывать на то, что обращающийся к нему представитель низшего сословия падет перед ним ниц, можно было попасть в неприятную ситуацию и разговаривать, глядя куда-то в область ширинки инспектора.

Мужчины пожали друг другу руки, и Балби вновь обратил внимание на причудливое кольцо с печаткой – серебряная волчья голова, украшенная рубином. Кольцо абсолютно ему не понравилось.

Кроу перехватил его взгляд и заговорил:

– Будь я нацистским шпионом, вряд ли я стал бы открыто носить кольцо с изображением одного из священных символов, которые немцы столь дерзко себе присвоили. Это волк с моего фамильного герба.

Он перехватил кое-какие мысли полицейского. Манеры Кроу, его холодное высокомерие полностью соответствовали его представлениям о немецких солдатах – в особенности о нацистских немецких солдатах. Балби наконец-то уловил то, что скрывалось за меткими комментариями и умеренно снисходительным остроумием. «Этот Кроу тверд как камень», – подумал он.

– А что бы вы делали, если бы были шпионом? – поинтересовался Балби, снова взглянув на странное кольцо.

– Думаю, стал бы полицейским.

Впервые с тех пор, как они познакомились, Кроу заметил на губах инспектора улыбку.

– Нет, это был бы неудачный выбор, – покачал головой Балби. – Полицейским никто ничего не рассказывает. Тогда уж вам следовало бы податься в букмекеры или владельцы паба.

Кроу взглянул на часы.

– Кстати, о пабах. Солнце уже клонится к закату, так что вполне можно уже и… Ах, простите, забыл, что вы не пьете. Тогда мы с вами могли бы посидеть за чашкой чая у меня в гостинице.

– Да, отличная идея.

По дороге Балби вкратце описал суть дела.

– Ариндона нашли в Кракли-Вудс. Это в сельской местности к югу от города. Обнаружила его одна старая дева, прогуливавшаяся со своей собачкой. Боюсь, что дама испытала сильнейший шок. Ариндон был совершенно голый и в неважном состоянии – он лежал без сознания.

Кроу вопросительно поднял бровь:

– Его тело изрезано?

– Нет. Он был весь окровавлен, но мы установили, что по большей части это не его кровь. Ариндон жил в норе под деревом, которую выкопал собственными руками. Анализ рвотных масс показал, что кормился он в основном земляными червями и насекомыми.

– Так его стошнило?

– Уже в нашем фургоне, по дороге в участок, – кивнул Балби.

– Это была не его кровь, говорите? – задумчиво произнес Кроу. – Но из дождевых червей и мокриц много крови не нацедишь.

Наступило короткое молчание. Кроу сообразил, в чем причина: Балби предпочитает вести рассказ в своем темпе и не любит, чтобы его перебивали.

– На теле Ариндона были отличительные особенности, – продолжал инспектор. – Такие же узоры, как на других жертвах, но не столь обширные. В основном они нанесены на область лица, тогда как на других трупах лицо было срезано.

«Стиль изложения можно было бы оживить», – подумал Кроу. Этот полицейский был ужасным занудой.

– У вас есть фотографии этих отметин?

– Их сейчас проявляют.

– Ариндон что-нибудь рассказал?

– Ничего вразумительного. Думаю, он лишился рассудка.

– Уход и хорошее питание, и, возможно, он вспомнит, как туда попал, – заметил Кроу.

Балби устремил на него пустой, безучастный взгляд. Кроу решил для себя, что этот инспектор ему, пожалуй, все-таки нравится: он был одним из немногих, рядом с кем профессор чувствовал себя молодым. Под оценивающим взглядом Балби Кроу казался себе легкомысленным подростком, стоящим перед отчитывающим его отцом.

– Это точь-в-точь мои мысли, – сказал инспектор, постаравшись смягчить недовольство в голосе. – Собираюсь допросить Ариндона еще раз завтра утром. И был бы очень признателен вам за помощь в интерпретации его слов.

– А что, может понадобиться переводчик?

– Боюсь, что да, сэр. Ариндон уже использовал несколько непонятных слов, которые я принял за иностранные. Так что такой образованный человек, как вы, будет нам очень полезен.

Кроу пожал плечами, как бы говоря: «Ну, если вы так хотите…»

Балби бросил на него тяжелый взгляд, и вервольфу пришло в голову, что тот в каком-то смысле винит его в том, что Ариндон превратился в лепечущую развалину. Но это было не совсем верно. Балби никого не обвинял – обвинения он всегда выдвигал только на очень серьезных основаниях, – но все же обижался на Кроу.

В Ковентри и вокруг него происходили очень странные события, оставлявшие след из трупов и сумасшедших. Кроу являлся специалистом по паранормальным явлениям и в каком-то смысле был одного поля ягодой с теми, кто совершал эти похищения и убийства. Балби признавал эту идею иррациональной, однако от этого она не становилась для него менее мощной и заразительной.

Несмотря на все это инспектор уважал Кроу. Большинство экспертов, с которыми Балби приходилось иметь дело, в первые десять минут после просьбы о помощи выдвигали три десятка версий. Кроу же пока что ничего толком не сказал, и это нравилось Балби. Этот человек не спешил с выводами, а также не полагался без оглядки на свои познания, хотя вполне мог бы выставлять их напоказ.

Кроу стоял у входа в гостиницу. Солнце блеснуло в стекле открывающейся двери, и это напомнило ему о маленькой девочке в белом платьице, так похожей на Кари.

– Инспектор, вы не будете возражать против чашки чая в баре? Я мог бы там немного выпить, чтобы слегка отрешиться от мирских забот.

– Вам следовало бы изучить Библию, сэр. Я считаю, что лично мне, например, больше не требуется никакого отрешения от забот.

Мужчины стояли и смотрели друг на друга. Кроу оценил физическую форму полицейского, отметил его мускулатуру, короткие мощные руки. Как боксер Балби, вероятно, хорош в ближнем бою, если ему удастся подобраться к противнику вплотную. Но на дальней дистанции у него нет шансов. Рядом с ним профессор невольно чувствовал себя глупым, незрелым юнцом. Откуда у этого человека такая способность? Это качество определенно нравилось Кроу. Мало кому удавалось вызвать у него раздражение.

– Ариндон постоянно повторяет какое-то название. Я подумал, может, вы захотите разобраться с этим до завтра, если у вас будет такая возможность?

– И что же это за название?

– Это может быть место, где его содержали, мы допускаем такой вариант, – продолжал Балби. – Однако вдруг вы раньше уже это слышали – настронд?

Слово это подействовало на Кроу, как удар в челюсть; он ничего не ответил инспектору. На миг профессор перенесся в другое место – в страну своих снов – и услышал песнь умирающего, зазвучавшую у него в голове хриплым заклинанием:

Вижу чертог, скрытый от ярких лучей,

Он на Настронде стоит, дверями на север глядит.

Из трубы его яды сочатся,

А у стен гадюки клубятся[11].

Настронд был Берегом мертвецов, чертогом на холме мертвых. Кроу видел его лишь в своих грезах, но вдруг, несмотря на жару, ему стало зябко и яркие краски солнечного дня поблекли; он почувствовал, как связь с этой реальностью слабеет; в крови начала вскипать странная возбуждающая радость.

В голове у профессора зазвучал другой голос:

Лопнут оковы, и вырвется волк на свободу.

Больше я знаю теперь, больше я вижу намного[12].

Кроу многого уже не помнил, но все-таки не забыл, когда это все началось – во время ритуала с утоплением в пруду, куда он попал, отправившись за советом богов, после того как берсеркеры похитили Адислу. Там-то волк и положил на него свой глаз. Тогда видения и песни сплошным потоком хлынули в сознание Кроу. Поначалу он думал, что это выражение чего-то внутри него. И только позже, в ярости, окровавленный, Кроу узнал правду: это он был их выражением, слугой и жертвой колдовства, древнего, как мир.

Профессор вспомнил также жившую в горах колдунью Гулльвейг, Золотую Руду, и ее запасы золота – эту потрясающую девушку, отдавшуюся во власть ветров великой магии, как будто она была тростниковой дудочкой, призванной подарить им голос. Она намеревалась позвать Кроу, чтобы обратиться к Одину, хотела позволить ему видеть ее глазами и умереть, как богу, дожив до положенного срока на земле, чтобы гибель пощадила его в мире богов.

Усилием воли Кроу вернулся в реальность, в нынешний день в Стратфорде. Балби смотрел на него с тревогой.

– Мне нужно будет подумать над этим, инспектор, – сказал Кроу.

Балби снова поглядел на побледневшего, обливающегося пóтом профессора и сочувствующе поджал губы.

– Люди и похуже вас в конце концов приходили к Богу, – заметил он. – Прошу вас, откажитесь от этого демонического напитка. Спасите себя. Услышьте Иисуса, обращающегося к вам со Своим словом.

Но в голове у Кроу сейчас разносился эхом совсем другой голос, долетевший к нему через столетия.

7

Сон фрау Фоллер

В тот вечер Макс с нетерпением ждал, когда вновь увидит Герти. Она казалась ему островком благоразумия в бескрайнем море сумасшествия. В их апартаменты он вернулся в восемь. Макс провел в лаборатории четыре часа, составляя планы, как не стать убийцей.

Герти словно почувствовала душевное состояние мужа: его ждала оловянная ванна, наполненная теплой водой, на столе стояло вино. Каким-то непонятным образом его жене удалось раздобыть лед, так что напиток был еще и приятно прохладным.

– Как все прошло? – поинтересовалась Герти.

– Хорошо, – ответил Макс. – У меня будет своя лаборатория. – Он поймал себя на том, что усмехнулся, – просто по привычке, он всегда так делал. Хотя в Вевельсбурге не было ничего веселого. – А как ты?

– Я все время была тут. Решила потом осмотреть то, что здесь уже отремонтировано.

В их части замка удары молотка и жужжание дрели хоть и казались приглушенными, но не прекращались ни на минуту. Максу, который после увиденного сегодня был настроен на мрачный лад, эти звуки напоминали удары человека, заживо погребенного в гробу.

– Неплохая идея, – сказал он.

Пережитый ужас вызывал у него неприятное ощущение, точно липнущая к телу грязная одежда, которую очень давно не меняли, но обсуждать это между собой им было незачем. Герти и так знала, что ее мужу очень не понравится то, что он увидит, что он попытается уехать отсюда, как знала и то, что, согласно приказам Гиммлера, Макс не сможет этого сделать. Говорить тут было не о чем. Как это часто случалось при нацистах, им достался худший из возможных жребиев. Так что разумнее держать свое разочарование при себе, чем озвучивать его. Почему-то казалось: говоря о таких вещах, еще больше притягиваешь их в свою жизнь.

– Мне дали шимпанзе для операций, – сказал Макс. – А я не хочу причинять вред этому бедняге.

– Ох, дорогой, – сказала Герти, подходя, чтобы обнять его, – мне ужасно жаль! А нельзя ли этого как-то избежать?

– Похоже, нет. Я… – Макс запнулся; уже не в первый раз в этот день слова отказывались срываться с его губ.

Любая женщина заметила бы слезы в его глазах, изменение его настроения. Герти, от природы очень чувствительная, тоже это видела; но помимо этого она уловила его напряжение и печаль. Это было похоже на ощущение опасности, которое испытываешь, когда смотришь в глубокое озеро.

– Ох, Макс! С тобой все в порядке?

– Со мной все будет хорошо.

Однако Герти, почувствовавшая, когда застрелили ее собаку, улавливавшая витавшие в воздухе человеческие эмоции так же, как иные ощущают кожей прикосновение ткани или камня, огня или воды, сразу же поняла, что это далеко не так. Но это ведь ее Макс, так что в конце концов все наладится. Быть на высоте положения было его талантом, он был в этом хорош, и она любила мужа в том числе и за это. Смеясь, он избавится от печали и вернется в обычное жизнерадостное состояние.

Макс снял пропахшую пóтом форму и забрался в ванну, стоявшую перед газовым очагом. Герти сидела рядом на трехногом табурете и поливала мужа водой, когда он мыл голову. Затем она вытерла Макса полотенцем, помогла ему надеть халат, дала прикурить сигарету. Герти нравилось ухаживать за мужем, чувствовать, что она помогает ему забыть о заботах. Они выпили бутылку вина, потом еще одну. Когда Макс открыл третью, гул в его голове стал немного тише.

– Потанцуем? – предложила Герти.

– О да! Я буду отбивать ритм.

– А я напою мелодию, – подхватила Герти, взмахнув длинными ресницами.

– И что же мы с тобой сыграем?

– «Прыгая в Вудсайде»! – возбужденно воскликнула она тоном маленькой девочки, предлагающей забраться ночью в кладовую за сладостями.

Эта запись звучала год назад по радио, когда однажды вечером, забравшись под одеяло, они слушали передачи БиБиСи. То, что это было строго запрещено, еще больше сближало их и лишь усиливало удовольствие.

– Дум-дум-дум-дум-дум-дум-дум-дум, ра-та-тат тат да ра-та-тат тат! Ра-та-тат тат да ра-та-тат тат! – шепотом запел Макс, а Герти мягко затянула мелодию: – Де-до-де-до! Куак-куак, куак, куак, де-до-де-до, куак-куак, куак, куак!

Взявшись за руки, они напевали джаз и прыгали так энергично, как будто от этого зависела их жизнь. Макс в какой-то момент даже сел на шпагат. Фоллеры кружились и поворачивались, вертелись волчком и скакали – и все это очень тихо. Они были артистами и играли в собственном немом кинофильме – который прокручивали, пожалуй, слишком быстро, – вставляя импровизированные рывки и резкие раскачивания и добавляя восторженные возгласы.

В конце концов Фоллеры обессилели и упали вдвоем на кровать. Герти поцеловала Макса и положила ладонь ему между ног. Но он убрал ее.

– Не сегодня.

– Ты устал.

– Да.

Так они и лежали в объятиях друг друга. Макс утонул в расслабленном покое, который дарила ему жена. Рядом с Герти он понимал, что значит по-настоящему быть человеком. С ней он в полной мере чувствовал нежную прелесть сна в постели с женщиной, которая окутывает тебя ночью своим теплом. Герти полностью владела его чувствами, его восхищало в ней все – от взгляда до ароматного дыхания. Макс любил просыпаться по утрам раньше ее и, пока жена еще спит, прижиматься к ней, целовать ее, ощущая, как мимо проходит жизнь, но совершенно не переживая по этому поводу, поскольку он был рядом с ней. Впрочем, Герти, если уж на то пошло, испытывала к нему еще бóльшую привязанность.

– Что ты в нем нашла? – часто спрашивали у нее друзья.

В Максе было все, чего не было у нее. Он был легкомысленный, поверхностный, сыпал словами, всегда шутливыми. Герти же была полнейшей его противоположностью: ей всегда все казалось очень важным, существенным и сложным. Так почему же она его полюбила? Потому что с первой встречи почувствовала его любовь; Герти ощущала это почти физически, словно стук сердца маленького кролика, которого она в детстве прижимала к груди, словно напев, резонирующий в ее душе.

Алкоголь заглушил ужасы дня. Строительные работы в замке наконец-то прекратились, и Макс быстро заснул. Герти же в этом смысле повезло меньше: она отличалась такой чувствительностью, что, казалось, слышала мысли и намерения людей, как музыку, да еще и разделяла их по вкусу на кислые и сладкие, как уксус и вино.

Разные места также звучали каждое по-своему; это могли услышать только самые чувствительные, а Герти была именно такой. Никто не стал бы отплясывать линди-хоп под музыку, которую наигрывал замок Вевельсбург, когда в нем прекращался стук молотков. Эти стены пропитались страхом и страданиями задолго до того, как нацисты начали здесь свое переполненное ужасами шоу.

Герти ничего не знала ни о римских распятиях в этом месте, ни о жестокой мести легионам со стороны германских племен – сотнях людей, принесенных в жертву мрачной Хозяйке Леса, чтобы мертвые битком набились в ее чертог. Не знала Герти и о женщинах, обвиненных в колдовстве, которых держали в невыносимо жарких казематах в башнях Вевельсбурга, а потом пытали и сжигали в его стенах. Пока что Герти не знала и о том, что этот замок стоит на костях и крови христианских мучеников – самозванных избранников, которых она видела здесь за работой, и отмеченных Господом евреев, которым просто не повезло. Герти не знала этого, но ощущала очень отчетливо, будто тугую раковую опухоль в горле. Сами стены здесь шептали слово «убийство», и она слышала их голоса.

Герти беспокойно ворочалась на кровати, но была слишком напугана, чтобы протянуть руку и выключить свет. Сон разгоняли причудливые тени, которые толпились за границей светлого пятна от лампы, словно слепые чудовища, пытавшиеся нащупать ее в темноте.

В конце концов Герти все-таки выключила свет, она хорошо это помнила, но в тот самый неуловимый момент, когда лампа погасла и в комнату хлынул мрак, женщина увидела нечто странное – череду бледных, перекошенных, как будто выхваченных вспышкой фотографа лиц; только, в отличие от вспышки, они удивительным образом излучали непроглядную темень.

«Это всего лишь игра воображения», – говорила себе Герти; она крепко зажмурилась и изо всех сил постаралась уснуть. Ей казалось, что сон не придет никогда, однако он все же пришел – наверное, пришел. Чем еще, как не сновидением, можно было объяснить то, где она очутилась?

Была ночь, и Герти стояла среди кедров – это был не лес, скорее рощица, – перед большим домом, похожим на английский провинциальный особняк. Свет горел лишь в нескольких окнах, но она чувствовала внутри какую-то кипучую активность и присутствие нескольких странных людей.

Ночь была теплая; пахло хвоей. В небе горела половинка луны, небольшая, резко очерченная, но звезд видно не было.

– А больше вы ничего не видите? – произнес кто-то у Герти за спиной.

Она попыталась обернуться, чтобы посмотреть, кто это сказал, но не смогла. То ли голова у нее не поворачивалась, то ли этот мужчина – а голос был мужской – переместился. Герти так и не поняла, что произошло.

– Вы не умеете говорить? – спросил тот же голос.

Герти действительно не могла ничего сказать, хоть и пыталась.

– Вам хотя бы известно, что я здесь?

Она заставила себя обернуться. Если бы Герти увидела такое в повседневной жизни, она, наверное, лишилась бы чувств. Однако во сне, который перенес ее сюда – или в видении, – ее почему-то это ничуть не встревожило.

Перед Герти стояли двое мужчин, судя по одежде, явно американцы: на них были пиджаки с широкими отворотами в стиле джаз: на одном – небесно-голубой, на другом – кричаще-розовый. У первого, с повязкой на глазу, были ухоженные белоснежно-седые волосы и такая же аккуратная белая борода. Одной рукой он обнимал своего напарника за плечи – в дружеской и даже несколько покровительственной манере. В лице другого была одна странность, которой Герти не сразу нашла подходящее определение. Это слово вертелось у нее на языке, но постоянно ускользало. По лицу незнакомца нельзя было сказать, что он негр, – вот в чем дело. Это было видно только по его рукам. Так что же все-таки не так у него с лицом?

– Эй, Джек, что ты скажешь нашей леди? – произнес человек с бородой.

Говорил он на английском, который Герти знала плохо, но во сне она не только прекрасно все поняла, но и почувствовала, как приятно сжалось все внутри нее из-за музыкального звучания этих слов.

Второй человек заговорил медленно и нерешительно.

Sal sá hon standa

Sólu fjarri

Náströndu á,

norðr horfa dyrr;

falla eitrdropar

inn um ljóra,

sá er undinn salr

orma hryggjum.

На этот раз Герти ничего не поняла. Она хотела пожаловаться на это и попросить его говорить по-немецки, но вдруг обнаружила, что онемела. Однако затем, подумав немного, решила, что все-таки, наверное, уловила смысл. Герти откуда-то знала, что означают эти слова, – она была в этом уверена. И у нее снова появилось это ощущение – ответ, который вертится на кончике языка. Если бы она могла сейчас заговорить, все прояснилось бы само собой.

– Леди ни к чему вся эта джазовая болтовня, – заявил человек с бородой. – Леди разыскивает своего друга, волка. Она ищет его уже очень давно. А волк-то приближается! Мистеру нашей леди лучше бы принести свой топор! Леди хочет, уфф… О… Э…

Герти посмотрела на второго джазмена. Она подумала, что его лицо свободно болтается на костях черепа. Казалось, скоро оно вообще отвалится. А потом Герти поняла, что странного было в человеке, который читал ей стихи. Наконец-то она смекнула, в чем тут дело. На его лице кожи вообще не было; мимические мышцы и глазные яблоки напоминали иллюстрацию из анатомического атласа. Герти была зачарована блеском его обнаженного мяса, похожего на странный драгоценный коралл. Ей вдруг захотелось прикоснуться к нему.

– Ну, это довольно необычно, – сказала Герти, внезапно выяснив, что к ней вернулся голос. – И что это все означает?

Но тут наступило утро и оказалось, что уже десять часов. Комната была залита солнечным светом. Герти попыталась дотянуться до Макса, но его не было – похоже, он уже ушел на работу.

Новый день поднял ей настроение. Ночные ужасы не коснулись Герти, этим видениям не удалось ни потревожить, ни запугать ее. В действительности ей даже показалось, будто они каким-то образом утешили ее, сняли внутреннее напряжение, и все утро она напевала себе под нос стишок, который, видимо, где-то случайно услышала:

Вижу чертог, что светлого солнца яснее,

С крытой золотом крышей, стоит он на Гимле.

В нем должны поселиться правители мира,

И ожидает их там вечное счастье[13].

Казалось, этот сон на какое-то время развеял страх, сочившийся из стен замка, и, когда Герти бросила взгляд на освещенный ярким солнцем внутренний двор, у нее промелькнула мысль, что счастье здесь все-таки возможно. «Да, – подумала она, – это место может стать для нас домом».

8

Мистер Дэвид Ариндон

Психиатрическая лечебница Френтон Эбби располагалась среди кедров в естественной долине в пригороде Страфорда-он-Эйвон. Ариндон был доставлен туда, когда стало ясно, что его поведение причинит полиции слишком много хлопот, если содержать его в одной из камер участка на Литтл-Парк-стрит.

Позднее сержант рассказывал своей жене, что им с большим трудом удалось усадить Ариндона на стул и продержать так пару часов до приезда санитаров из психушки, следя за тем, чтобы он не бился головой о стену.

– Мы ведь ее только-только покрасили, – добавил сержант; подобные шутки у них в полиции считались очень забавными.

Ранним утром Кроу, Балби и Бриггс в ласковых лучах рассветного солнца направлялись на машине в старое аббатство. Кроу закрыл глаза и с удовольствием расслабился: ему нравились вспышки света, пробивавшегося сквозь прикрытые веки, когда они проезжали под деревьями. Ночью профессор не спал, но чувствовал себя не усталым, а просто сбитым с толку.

Ему не терпелось увидеть Ариндона, хоть Кроу и боялся того, что тот может им сказать. Предыдущая трансформация профессора сопровождалась пророчеством, и он в определенной мере до сих пор жил с наследием великого потрясения, когда его тело, душа и сознание как бы оторвались друг от друга, а затем вновь соединились – незнакомым и весьма тревожным образом.

Кроу сидел сзади, вдыхая запах кожаных сидений полицейского автомобиля – двенадцатисильного «Ровера», большого и шикарного, как гостиная на колесах. Обычно профессор интересовался машинами просто потому, что никак не мог привыкнуть к отсутствию лошадей и возможности перемещаться по местности на большой скорости, словно божество. Но сегодня он почти не замечал, что они едут.

Бессонной ночью это слово опять и опять вертелось у него в голове.

Настронд. Берег мертвецов.

Френтон представлял собой средних размеров лечебницу, которую учредили согласно Закону об умственной неполноценности от 1913 года в загородном поместье (бывшем аббатстве), максимально удаленном от такого относительно густонаселенного графства, как Уорикшир. Данный закон ввели для того, чтобы полностью отделить сумасшедших от остального общества, и такие места, как Френтон, расположенные в отдаленной сельской местности, представлялись идеальными для этой цели.

Такая изоляция нужна была вовсе не для того, чтобы поберечь нервы здравомыслящего населения, а чтобы сберечь генофонд, не позволив безумию распространяться наследственным путем. Правительство не видело проблем в том, что психи разгуливают по улицам, – важно было не дать им воспроизводить себе подобных.

Френтон был первым местом в Англии, где начали эксперимент с добровольной стерилизацией умалишенных, хотя кое-кто в правительстве предлагал введение более жестких мер. Даже сам Черчилль писал об «опасности для расы» и рекомендовал стерилизовать умственно неполноценных, чтобы защитить будущее потомство. Однако в Британии было много и тех, кто пошел бы в этом направлении на шаг дальше.

– И это приют для психически больных? – удивился Кроу, открыв глаза и увидев перед собой большой, огороженный низким заборчиком дом из песчаника с симпатичными французскими окнами. Было очевидно, что здание это выстроили еще до того, как машины вошли в широкое употребление и сюда была проложена асфальтовая дорога.

– Докторам больше понравится, если вы будете называть их заведение психиатрической лечебницей, – заметил Балби. – Приюты исчезли уже десять лет назад.

– Что, правда? – снова удивился Кроу.

– Да, и содержатся тут пациенты, а не сумасшедшие. Я сам допустил ошибки в терминологии, и реакция была такая, будто я подпалил это здание.

– Мир становится слишком чувствительным, инспектор Балби, – откликнулся Кроу почти автоматически: его рафинированные манеры и легкомыслие следовало на время заменить рефлексами.

– Что-то я не заметил, чтобы этому было много подтверждений, сэр.

Выйдя из машины, мужчины направились к парадному входу и, войдя внутрь через крепкие черные двери, оказались в водовороте разнообразных запахов – пахло политурой и древесиной, как в настоящем деревенском доме, в сочетании с дезинфицирующими средствами и рвотными массами действующей больницы.

Их встретил доктор в белом халате и со стетоскопом. Кроу знал кое-кого из представителей этого сословия, и ему казалось, что светила в области таких уважаемых направлений, как хирургия и терапия, сплошь носят твидовые костюмы. Психиатр же, жаждущий признания, предпочитал врачебную униформу.

Балби представил доктора, но Кроу не запомнил его имени – мысли профессора были заняты предстоящей встречей с Ариндоном. Визитеров провели внутрь здания по длинному коридору с паркетным полом. Это напомнило Кроу среднюю школу, хотя, исходя из его краткого опыта пребывания в ней, тамошние сумасшедшие носили квадратные академические шапочки и все обращались к ним «сэр».

Некоторые из местных обитателей бродили в халатах. Один мужчина выглядел совершенно нормальным и сидел себе спокойненько, читая газету, в то время как в каких-то трех метрах от него другой сидел на полу, обняв свои колени, и раскачивался из стороны в сторону, бессвязно причитая. Кроу видел такое в кино, но тогда ему казалось, что это происходит только на экране. Реальность, по идее, должна быть другой, но, увы, она была похожа на фильм Альфреда Хичкока.

Доктор показал визитерам дверь под лестницей – в большинстве обычных домов такие ходы ведут в погреб или бомбоубежище. Балби и профессор спустились по ступенькам. Тут воздух был гораздо более влажным и холодным, чем в помещении наверху.

Интерьер здесь был поновее: бетон и похожие на бункеры кельи с металлическими дверями, которые вели в освещенный электрическими лампами коридор. Кроу подумал, что от такой обстановки в сочетании с доносившимися из камер криками несчастных страдальцев нервы сдали бы у любого, даже самого здорового человека.

– Он в четвертом номере, – сказал доктор. – Я стараюсь не использовать камеры, оббитые матами, если этого можно избежать, но в данном случае, боюсь, без этого было не обойтись.

Кроу вдруг понял, что эти слова были адресованы ему.

– Ариндон до сих пор в смирительной рубашке? – поинтересовался Бриггс; инстинктивно ожидая нападения, он всегда был настороже.

– Сегодня утром он вел себя намного спокойнее и мы смогли снять ее с него, – ответил доктор. – Хотя он до сих пор находится под действием успокоительного. Сомневаюсь, что вам удастся от него чего-то добиться, несмотря на то что сейчас пациент выглядит немного более уравновешенным.

– Дайте мне его минут на десять, – ухмыльнулся Бриггс, – и я живо верну ему это самое равновесие, можете не сомневаться.

Балби неодобрительно взглянул на коллегу. Кроу не исключал того, что Балби мог бы ударить невменяемого, но радоваться при этом точно не стал бы.

– В этом не будет необходимости, офицер, – заверил констебля доктор.

– Этому типу нельзя доверять, – заявил Бриггс. – Я знаю этого парня и могу вам сказать: если он сошел с ума, в этом есть какая-то корысть. Держу пари, что он каким-то образом выяснил, что здесь происходит, и теперь попробует «толкнуть» нам это за вознаграждение.

– А он в данный момент разыскивается за совершение каких-то преступлений? – спросил доктор.

– Нет. Но если его выпустить и позволить ему околачиваться на свободе, то вскоре будет разыскиваться, – ответил Бриггс.

Доктор открыл створку смотрового окошка и заглянул внутрь.

– Ну вот, инспектор, я же говорил – он вполне спокоен.

Балби сначала посмотрел в окошко сам, а потом жестом подозвал Кроу.

Человек в камере смотрел прямо на дверь. На его лице было что-то вроде плотной спирали из вздувшихся бугорков, которая раскручивалась откуда-то из его всклокоченной бороды. Кроу вспомнил аборигена, которого показывали в цирке; профессор видел его там примерно в 1874 году. Конечно, так обращаются со своей кожей не только в африканских племенах. Аборигены, насколько припоминал Кроу, делают это, чтобы подчеркнуть свой социальный статус. А зачем это современному человеку? Для этой цели он может просто надеть дорогой костюм.

Ариндон и Кроу уставились друг другу в глаза.

– Форад! – вдруг воскликнул сумасшедший, указывая на профессора пальцем в каком-то футе от глазка. – Форад!

У Кроу перехватило дыхание: этот человек назвал его монстром. Но откуда Дэвид Ариндон знает древнескандинавский язык?

Кроу не нашел, что сказать, и поэтому продолжал пялиться на Ариндона. А к тому, похоже, вернулся здравый рассудок. Ариндон снова сел на пол.

– Не от меня, – вполне вразумительно сказал он по-английски. – Я не буду.

– Возможно, мне следует… – начал доктор, жестом показывая, что хочет закрыть створку окошка.

Кроу уже собирался отодвинуться от двери, но в этот момент Ариндон замертво рухнул в глубокий обморок, глухо ударившись о мягкий пол.

Профессор пригласил доктора заглянуть внутрь, что тот и сделал.

– Хм, – задумчиво произнес он. – С ним это в первый раз, хотя чего-то такого я все-таки ожидал. Впрочем, сейчас похоже на то, что пациент продолжает дышать. Он не задыхается. Я склоняюсь к тому, чтобы минут десять понаблюдать за ним, – знаете, эта публика может притворяться. Если мы зайдем прямо сейчас, это может подействовать на Ариндона возбуждающе.

– Да вы его просто боитесь, – вставил Бриггс, с которым такое уже случалось.

– Я беспокоюсь о безопасности его самого и своего персонала. – Доктор на секунду задумался. – Хотя это почти то же самое, что сказать: «Да, я его боюсь». Послушайте, минут пятнадцать мы за ним все же понаблюдаем, поэтому предлагаю сначала пойти наверх и немного расслабиться. Как насчет легкого ленча?

– Вы поняли что-нибудь из того, что сказал Ариндон? – спросил Балби у профессора.

– Ничего, – покачал головой Кроу.

В каком-то смысле он говорил правду. Услышать, как Дэвид Ариндон заговорил на языке его праотцов, было для него так же неожиданно, как если бы кот попросил его не закрывать окно, потому что собирается вернуться поздно. С другой стороны, Ариндон ведь сказал не что попало, а именно слово «монстр». Кроу был слегка шокирован, но все еще пытался найти этому рациональное объяснение, пусть даже странное. Но беда в том, что объяснения вообще не было. Без детального допроса Ариндона ему никак не приблизиться к раскрытию истины, и поговорить с ним нужно было на древнем языке, чтобы понять, как много – или как мало – он из этого поймет.

На лестнице состоялась короткая дискуссия о плане наступления на Ариндона. Было решено, что допрос проведет доктор, а Кроу и полицейские будут присутствовать там просто в качестве наблюдателей.

– А еще мы можем залезть на него и топтаться до тех пор, пока он не скажет то, что мы хотим от него услышать, – добавил Бриггс.

– Разве это законно? – поинтересовался доктор.

Бриггс в ответ пожал плечами.

– Это же преступник, – ответил он с таким видом, как будто данное обстоятельство снимало все вопросы.

Кроу снова погрузился в себя. Он чувствовал прикосновение прошлого, являвшегося к нему лишь урывками, но при этом прекрасно помнил, что юродивые и провидцы узнавали его и раньше, предсказывая его перерождение. В Кроу просыпался волк. Жизнь, которую предстояло ему вести, нагоняла на него тоску. Даже в Лондоне во время бомбардировок было веселее: там Кроу был среди людей, прикасался к их жизням и чувствовал их ответные прикосновения. Уже это должно было подсказать ему, что пришла пора двигаться дальше.

Они вернулись в кабинет доктора, отделанный темно-коричневым деревом, и стали пить чай, который подавал нервного вида служитель.

– Дюнкерк, – пояснил доктор, когда мужчина удалился. – Он долгое время пробыл в воде.

– И этого оказалось достаточно, чтобы у него поехала крыша? – удивился Бриггс.

– Он пробыл в воде очень долго.

– Так почему же он не попытался выбраться на берег?

– Это довольно затруднительно, если ваша лодка тонет в десяти милях от этого самого берега, – пояснил доктор, допивая чай и глядя на наручные часы. – Десять минут прошло. Не пора ли нам проведать нашего плати-ци-ента?

Они снова спустились по лестнице в бетонированный коридор с металлическими дверями.

– Ставлю шестипенсовик, что Ариндон чудесным образом оклемался, – заявил Бриггс, доставая из кармана монету.

– Принимаю пари, – откликнулся доктор. – Не думаю, чтобы человек в здравом уме стал уродовать себя подобным образом.

– Но тогда ему, по крайней мере, было бы легче в следующий раз стукнуть какую-нибудь старушку по голове, чтобы завладеть ее кошельком.

Доктор страдальчески поднял брови – ну вот, опять двадцать пять – и отодвинул заслонку. И в этот момент – бац! – Ариндон изнутри стукнул его по носу, так что бедняга психиатр отлетел к противоположной стене с громким воплем: «О господи!»

Но нет, нет, все было не так. Потому что кулака Кроу не видел. Выходит, доктор был отброшен какой-то невидимой силой.

Бриггс ринулся к окошку и заглянул внутрь камеры. Было очевидно, что он тоже заблуждался. Полицейский уперся в дверь ладонью и смотрел в проем с расстояния вытянутой руки, как будто ожидал удара кулаком. Но тоже отлетел назад, закрывая глаза руками и завывая от боли. И снова все выглядело так, будто имел место удар, хотя Кроу точно знал, что констебля никто не бил.

Балби с Кроу переглянулись, после чего инспектор, как и положено, произвел вполне логичные для профессионального полицейского действия – наклонился к Бриггсу и поинтересовался, все ли с ним в порядке. Увидев собственными глазами, как два человека уже отлетели от этой двери, будто им в лицо плеснули кипятком, Балби явно не торопился повторять их печальный опыт.

Между тем Кроу тянуло к окошку в двери. Бриггс захлопнул створку, отлетев назад, поэтому профессор снова осторожно открыл ее и заглянул внутрь.

Ариндон сидел посреди камеры на полу, скрестив ноги по-турецки, и улыбался ему. Нужно сказать, что улыбка эта была едва ли не самой широкой из всех, что Кроу видел за свою жизнь. За десять минут, пока они распивали чаи, мистер Ариндон, тиран собственной жены, спекулянт на черном рынке и записной остряк за стойкой бара, умудрился преодолеть воздействие седативных препаратов и сжевать свои губы вместе со значительной частью щек. На месте разрыва лицевых артерий образовались два фонтанчика крови, напоминавшие маленькие потоки лавы на склоне вулкана.

А что не успели уничтожить его зубы, сделали грязные ногти. Кожа на лице Ариндона полностью отсутствовала, за исключением нескольких небольших розовых лоскутков. Как-то, будучи в Италии, Кроу стал свидетелем того, как одна женщина в сердцах вывалила на голову мужчины миску спагетти болоньезе. Сейчас картина была примерно такой же.

Нормального человека немедленно стошнило бы уже от одного этого зрелища. Но Кроу, чувства которого были обострены до предела, приходилось бороться с собой не только потому, что он видел сырое мясо. Он слышал запах крови – соленый, железистый, с оригинальной глубокой ноткой, как у ростбифа, – и даже чувствовал ее на вкус, потому что на губы ему попадали мельчайшие невидимые капельки из жутковатых фонтанчиков, бивших из щек Ариндона.

Кроу сглотнул образовавшуюся во рту слюну и усилием воли постарался перестроить свои мысли на человеческий лад. Вероятно, перерождение было ближе, чем он думал.

Но у профессора были свои методы защиты. Существовала масса способов противостоять этому искушению, много вариантов, которые можно было бы предпочесть, чтобы не отвечать на этот странный голос, на этот вой, который сейчас звучал у него внутри, – эхо от эха того, кем он когда-то был и кем больше не хотел становиться. Он должен был что-то сказать, что-то человеческое. Ну разумеется – проявить заботу о пациенте.

– Вставайте, доктор, требуется ваша помощь, – произнес Кроу.

Психиатр, бледный, потный, натужно сглотнул и кивнул профессору, опираясь рукой о стену. К нему вернулась его профессиональная уравновешенность.

– Приготовьте шприц с успокаивающим, – сказал доктор одному из своих помощников, – и будьте готовы к потасовке.

Он открыл дверь и вместе с санитарами вошел внутрь. Резкий запах крови пробудил в Кроу прежний голод; это было словно притягательный аромат поджаривающегося на противне бекона. Его чувства раскалились докрасна; профессор мучительно искал слова, которые связали бы его с миром смертных. Мысленно Кроу уже несся куда-то в темноте, но его тело двигалось в совсем ином ритме: это была не однообразная полька человеческого бега, а чеканный топот четырех лап, звучавший как африканские барабаны или какой-то безумный джаз. Профессор чувствовал запахи летней ночи, слышал какие-то странные крики – это были не просто звуки, они уносились в такие регистры, где их не воспринимало ни одно человеческое ухо.

«Все хорошо, – сказал себе Кроу, – ты не позволишь этому проскользнуть». Но его взгляд неумолимо возвращался в комнату, где медик пытался остановить кровотечение и громко требовал принести ему ватные тампоны.

Кроу казалось, будто он слышит этот голос из-под воды, а время течет не так, как ему положено течь. «Верни себе человеческий облик, Эндамон, – говорил он себе, – вспомни дни на реке, лодку, бренчание банджо, смех девушек, когда все это ничего не значило, когда мясо было просто вкусной едой, когда правильная часть твоего “я” выходила на передний план». Мысли Кроу рассыпались; в нем поднимал голову зверь – точнее, тонул человек, несмотря на то что его человеческая натура искала, за что бы уцепиться, для того чтобы выползти из топкого болота чувств, засасывавших его все глубже.

В памяти Кроу всплыла фраза из кинофильма: «Упрямая плоть зверя неизменно возвращается».

Кто это сказал? Чарльз Лоутон в «Острове потерянных душ». Чарльз Лоутон – вот кто ему нужен. Холодный, высокомерный, невозмутимый, непоколебимый англичанин с киноэкрана; он может спокойно смотреть на ужасы и лишь пожимать плечами. Мимо Кроу проталкивались какие-то люди; некоторые тут же выбывали из строя, потому что их безудержно тошнило. Балби был внутри камеры; он шел, стараясь не упасть на скользкой от рвоты мягкой обивке пола.

– Боже мой, он прогрыз себе щеку насквозь! – сказал кто-то рядом с Кроу.

Позади послышался тихий звук. Обернувшись, Кроу увидел скорчившуюся на полу фигуру: Бриггс всхлипывал, закрыв глаза руками.

– Похоже, старина, вы проиграли шесть пенсов, – заметил ему Кроу.

Он вернулся.

9

Административная ошибка

В записке, полученной Максом от Хауссмана, ответ на его запросы был дан по существу:

«Эксперименты будут проводиться в доступных условиях. Мы разыскали бабушку мальчика в главном концентрационном лагере Заксенхаузен и уже послали за ней. Предварительные результаты исследований должны быть представлены через месяц».

«Замечательно, – подумал Макс. – Я хотел спасти ребенка, а вместо этого мне придется убивать его на глазах у бабушки. Ни хрена себе! Кошмар».

Но это было еще не все. В постскриптуме напечатанной на машинке записки Хауссман от руки дописал:

«Анестезия нужна немецким войскам, врагам Рейха она не положена! Подумаю, что можно сделать насчет энцефалографа».

Мозг Макса, казалось, был парализован. Он просто не знал, что делать. Целыми днями доктор учил мальчика немецкому. Михал схватывал все на лету – как обычно и бывает с людьми, для которых возможность общения является вопросом жизни и смерти.

В оставшееся время Макс разрабатывал разнообразные дикие теории, как получить «эффект экстрасенсорного восприятия», – причем ни одна из них не предполагала, что кого-то нужно резать. «Возможно, я ошибся в своих выводах», – напечатал он. Собака передала Герти видение собственной смерти не в результате травмы головного мозга, а из-за сильного стресса. Другие формы религиозного и экстрасенсорного опыта также обусловлены стрессом – они были спровоцированы ритуалами, которые сопровождаются сильной болью, приемом наркотиков или голоданием. Да, причина этого – стресс! Он в этом уверен, и поэтому ему не придется никого резать на куски.

Михал сидел на операционном кресле, которое стояло в полуметре от рабочего стола, и едва ли не нависал над плечом Макса. Дверь они держали закрытой: от этого в каморке было душно, не хватало воздуха. Зато их никто не видел. И, что не менее важно, Макс тоже ничего не видел. Ни он, ни Герти не желали видеть ребяческой жестокости, с которой эсэсовцы и капо – их доверенные лица из числа заключенных – обращались с местными работниками. Поэтому Фоллеры старались как можно меньше светиться. Макс все-таки увидел несколько фокусов СС – какие-то извращенные, деформированные школьные шалости, доведенные до гротеска и превратившиеся в изощренные нападения на достоинство людей, на их здоровье и даже – причем очень часто – на саму жизнь. Максу все это внушало отвращение. К счастью, внизу их башни были прорублены отдельные двери и Герти могла спокойно входить и выходить, минуя главный зал. Днем она играла в теннис с женами других офицеров или читала у себя в комнате.

Тем не менее Фоллеры все же не были полностью ограждены от жестокости СС.

Как-то в конце октября Макс сидел у себя в лаборатории. У него не было учебников, которые могли бы помочь Михалу в изучении немецкого, и поэтому доктор пользовался примерами из жизни.

– Меня зовут Макс. Я из Берлина. Тебя зовут Михал. Ты из?..

О господи, откуда же этот мальчишка? Цыган не относится по-настоящему ни к одной нации. Поэтому Макс и хотел научить его немецкому: чтобы мальчик понимал, когда о нем говорят. Это могло дать ему дополнительные шансы на выживание.

– Я – немец. Ты – цыган, – продолжал Макс.

Михал смотрел на него ничего не выражающим взглядом.

– Ты – цыган. Ром.

Мальчик энергично замотал головой:

– Нет, не ром.

Ага, он все-таки понял, что ему сказали. Видимо, Михал принадлежал к другой этнической ветви западных цыган – синти.

– Цыган. Синти. Ты, – снова попробовал Макс.

Но мальчик опять замотал головой:

– Нет, не цыган. Цыгане – дерьмо.

Макс был слегка шокирован решимостью, с которой тот ему возразил.

– Ты – в фургоне.

На листе бумаги он нарисовал конную повозку. Мальчика забрали как раз из нее. Но Михал снова яростно замотал головой, а потом взял у Макса ручку и что-то написал по-польски. Он протянул листок Максу, постучал пальцем по надписи и заглянул ему в глаза. Смысл послания был очевиден: прочти это.

– Подожди здесь, – сказал Макс.

Если Михал не цыган, это автоматически снимает одно из препятствий к тому, чтобы вытащить его из лагеря.

Макс вышел из лаборатории и в лихорадочном нетерпении зашагал по первому же коридору. Там один из свидетелей Иеговы чинил электропроводку.

– Polska? – спросил у него Макс.

– Я немец, – ответил тот.

Макс заглянул ему в глаза, ожидая увидеть ненависть. Но лицо мужчины было добрым, почти радостным. Макс от удивления вздрогнул, и ему стало стыдно. Как удавалось этому человеку сохранять свои убеждения в столь ужасающей обстановке? Макс многое бы отдал за то, чтобы хоть одним глазком заглянуть в эту веру – настоящий якорь, с помощью которого можно удержаться в хаосе жизни. Для него, Макса, таким якорем станет Михал, его здоровье и возможность выжить.

– Вы знаете здесь кого-нибудь из поляков? – спросил Макс.

В ответ свидетель Иеговы лишь мягко улыбнулся.

– Да благословит вас Господь, – тихо сказал он.

– Я спросил, знаете ли вы кого-то из поляков. Я пытаюсь спасти жизнь одному мальчику. Так вы знаете поляков, черт побери?

– Остановитесь, обернитесь вспять, – сказал свидетель Иеговы, – и объявят вас праведным во имя Господа нашего Иисуса Христа и святого Духа.

– Ох, я вас умоляю! – Макс хотел пройти мимо него, но заключенный неожиданно загородил ему путь.

– Иегова простил Давида. Простил Манассию. Он может простить и вас.

– Прочь с дороги! – раздраженно сказал Макс, но заключенный не двинулся с места.

– «Ибо угодно Богу нашему, чтобы все люди спаслись и достигли познания истины»[14], – смиренно сказал свидетель Иеговы.

– Я сейчас пытаюсь спасти жизнь ребенку и приказываю вам убраться с моей дороги к чертовой матери!

– Мы должны подчиняться приказам Властителя нашего, а не смертных людей.

– Прочь с дороги!

Долгие недели жизни в Вевельсбурге с ее хитростями, постоянной игрой в прятки, бесконечным ремонтом, который грохотал в голове днем и ночью, переживаниями за Михала и тревогой за Герти – все накопившееся вдруг взорвалось в Максе, и он толкнул этого сморщенного оборванного человека так, что тот полетел на пол.

– Потихоньку осваиваетесь, Фоллер? – Это был фон Кнобельсдорф, который незаметно приблизился сзади.

– Да я…

– Неплохое шоу. Возможно, из вас все-таки выйдет человек СС. Может быть, вы не такой уж и мягкотелый, как о вас говорят. Хотите прикончить этого ублюдка или мне сделать это самому? – Фон Кнобельсдорф расстегнул кобуру.

– Он электрик. А электрики нам нужны.

– Жаль, – разочарованно протянул фон Кнобельсдорф. – Утро для меня выдалось мерзким. Кстати, вернувшись в лабораторию, вы найдете там подарок, который я вам обещал. Позаботьтесь о нем. Я буду к вам наведываться. Хайль Гитлер!

– Хайль Гитлер.

Макс вышел во внутренний двор. Брезентовые загородки уже убрали, и теперь стало видно, что двор этот имеет неправильную усеченную форму – с одной стороны он ýже, чем с другой. Леса на крыше здания отбрасывали причудливую тень на камни мостовой. Макс даже подумал, что выглядит это так, будто весь пол изрыт глубокими черными ямами. Он быстро нашел капо, и тот привел ему рабочего, который говорил по-польски.

Человек этот – к счастью, политический заключенный, а не фанатичный проповедник, – прочел записку с отсутствующим выражением лица.

«Меня зовут Михал Вейта. Я не цыган, я поляк из-под Познани. Моя семья принадлежит к среднему классу и зарегистрирована во всех необходимых инстанциях. У нас был фургон, который раньше использовался как домик для игр. Когда пришли немцы, мы сели в него и поехали к чешской границе, но нас взяли в плен части регулярной армии. У нас отобрали все, что было. Я не гомосексуалист. И не коммунист. Меня нужно отпустить. Пожалуйста! Вы можете получить подтверждение того, кто я, у польских властей».

Макс не верил своим ушам. Этот мальчишка попал в Вевельсбург в результате чьей-то нелепой ошибки. Облегчение накатило на него холодной волной. Первым делом нужно вернуться в лабораторию и позвонить по телефону. Необходимо поговорить с начальником концентрационного лагеря Хаасом; следует убедить его в том, что они содержат у себя этого парня незаконно – даже по их собственным извращенным критериям.

Макс открыл дверь в коридор, где недавно встретился с электриком. Того уже не было. Там вообще было пусто, чувствовался лишь горьковатый запах пороха да виднелось кровавое пятно на стене в метре от пола. Макс судорожно сглотнул. Примерно на этой высоте находится голова стоящего на коленях человека. Он попытался защитить заключенного, сказал, что это электрик, но фон Кнобельсдорф с его педантичным вниманием к мельчайшим деталям, видимо, решил все проверить. В голове у Макса мелькнула тревожная мысль: «Михал!» Мальчик до сих пор оставался в лаборатории. Интересно, что именно прислал фон Кнобельсдорф? Что бы это ни было, Макс сомневался, что будет рад это увидеть.

10

Сюрприз от мистера Кроу

Пока забинтованного Ариндона грузили в карету скорой помощи, Кроу курил под кедром. Запах крови до сих пор дразнил его ноздри, а тонкий туман из мельчайших красных частичек, осевший на губах профессора, продолжал ублажать его рецепторы насыщенным, соблазнительным вкусом.

«Это уж слишком», – решил Кроу. Когда он чуял кровь, ему с громадным трудом удавалось сохранять человеческий облик. Сложно было предсказать, что произойдет в следующий раз. И все же Ариндон заговорил с Кроу на языке его праотцов. А это было связующим звеном с его потерянной женой, пусть даже и очень слабым.

Для Кроу важно было выйти из душного здания на свежий воздух, чтобы проветрить мозги и подумать. Не было никаких сомнений в том, что требует от него долг джентльмена: нужно немедленно уехать и как можно тщательнее себя изолировать. Внутри Кроу росло напряжение. Перед глазами стояло видение: прощающаяся с ним молодая женщина, вся в слезах, а в голове у него таилась соблазнительная мысль, что она может еще вернуться, потому что – он был в этом практически уверен – уже делала это прежде и может сделать снова.

Это была не та уверенность, которую обретаешь, изучая что-то, читая книги или даже видя подтверждение собственными глазами. Уверенность Кроу основывалась на столь зыбких вещах, как предчувствия, надежды и интуиция, – однако, тем не менее, это была уверенность. У него не было объяснений устойчивой привязанности к своей жене, но он не мог от этого освободиться, даже если бы захотел.

От кареты скорой помощи отделилась коренастая фигура Балби и направилась в сторону профессора.

– Как там Бриггс? – спросил Кроу.

– С ним все будет нормально. Я сказал ему, чтобы не раскисал, взял себя в руки. Чашка доброго чая – и он снова будет в строю.

Мужчины несколько минут помолчали. Кроу предложил Балби сигарету, и полицейский взял ее. Они стояли, переминаясь с ноги на ногу и выдыхая табачный дым в прохладный осенний воздух. Ветерок доносил до них деревенские запахи – мокрых листьев и костров. Из-за низких темных туч было сумеречно.

– Это что-то новенькое, – наконец сказал Балби, кивая в сторону скорой помощи.

– Да, – согласился Кроу. – Каннибализм обычно ограничивается поеданием других, и это вполне понятно. Это единичный случай, инспектор, исключение.

В Англии еще не настала эпоха объяснений, откровений, исповедей и излияния души. Балби был до кончиков волос шокирован увиденным и поэтому сделал то, что подсказывало ему воспитание, – перевел разговор на другую тему.

– Думаю, вчера был последний солнечный день в этом году.

– Да, похоже, непогода уже на подходе, – подхватил Кроу.

– Весьма вероятно.

Кроу (который был выше каких бы то ни было потрясений, потому что сам являлся живым потрясением) пребывал в растерянности, не зная, что делать. Оборотень всегда должен в первую очередь думать о себе. Это объяснялось не эгоцентризмом, а чисто практическими соображениями. Существует очень мало ситуаций, которые можно исправить, прокусив кому-нибудь горло, однако, насколько понимал Кроу, они все же имеют место быть.

Здесь, под кедрами, на ветерке, по-прежнему доносившем до него запах крови из этой ужасной больничной камеры, Кроу еще сильнее почувствовал приближение перемен. Это было как ощущение взгляда, направленного ему в затылок. Профессор понятия не имел, сколько времени это может занять, и такая непредсказуемость приводила его в ужас. Всегда ли его проклятие срабатывает одинаково? Всегда ли перерождение длится долго? Не получится ли так, что он вдруг упадет с дивана, а поднимется с пола уже волком, алчущим крови? Кроу как-то видел такое в трейлере к фильму Лона Чейни, и тогда это немало его напугало.

В первый раз, с этим мясом в руках, от начала до конца процесса прошло несколько недель. Или же он ошибается? Нет, вроде бы все так. Призрак… Пробуждение на корабле с трупами… Кроу содрогнулся. Нужно сделать кое-какие приготовления, уйти, но только вот куда?

Австралия с ее бесконечными милями пустующих земель… «Звучит многообещающе», – подумал Кроу. Или Америка, где он был в прошлый раз. Но возможностей в Америке – теперь это США – становилось все меньше. Там еще были места, куда можно было бы отправиться, но где гарантия того, что там ему не попадется случайный автомобилист или какой-нибудь поселенец? Впрочем, идет война, и путешествовать сейчас сложнее. Плаванье – что на восток, что на запад – сопряжено с большими опасностями из-за вражеских подводных лодок. Однако Кроу боялся не торпед, а задержки. Страшно представить, что будет, если голод начнет терзать его в открытом море. Нет, последствия этого представить себе невозможно.

Но сначала Кроу все-таки хотел поговорить с Ариндоном. Форад. Монстр. Это странное заявление было связью с тем, кем он был в прошлом, и с его женой – хоть и очень призрачной связью.

Между мужчинами вновь повисло молчание. Складывалось впечатление, будто они умышленно испытывают на прочность установившееся спокойствие, хотят посмотреть, не нарушит ли его напряженная тема, которую им нужно было обсудить.

Балби первым заговорил о происшедшем:

– Что вы об этом думаете?

– О чем?

– Об этом! – воскликнул инспектор. – Обо всей этой грязной истории.

Кроу поковырял землю носком туфли. «Я должен поскорее уйти», – подумал он. Уйти, как только это можно будет сделать, не вызывая лишних пересудов. И лучший способ осуществить этот план – доказать свою бесполезность здесь.

– Что-то сильно подействовало на сознание Ариндона, – сказал профессор. – Это очевидно.

Балби бросил на него выразительный взгляд, давая понять, что ожидает комментария, выходящего за рамки очевидного.

– Почему Ариндон сделал это сразу же после нашего приезда? Если он заранее хотел выкинуть такой фокус, то на это у него было целое утро без смирительной рубашки.

Кроу покачал головой:

– Лично мне трудно представить, чтобы кто-то хотел сделать с собой такое.

– А что, если эти отметины были нанесены не для защиты, профессор? Ведь вы говорили, что существуют и другие варианты.

Кроу пожал плечами:

– А что представляется вам наиболее вероятным?

– Вы антрополог, – начал Балби. Было заметно, что он тренировался, чтобы произнести это сложное слово правильно. – Этими отметинами разукрашено несколько трупов и один псих; исключение составляет только Хэмстри, у которого вообще не осталось плоти. Мы уже пришли к выводу, что жертвы не наносили себе порезы сами; следовательно, это сделал кто-то другой.

Инспектор глубоко вдохнул и мысленно напомнил себе: «Не забегать вперед со своими умозаключениями».

– Таким образом, – продолжал он, – действительно ли эти отметины сделаны человеком – или людьми, – совершившими эти убийства? Пока что мы не можем это утверждать. Если это так, то зачем преступникам было щадить тех, кого они собираются убить? Кем бы ни был тот, кто наносил эти отметины, вопрос в том, он ли потом убивал всех этих людей?

Кроу кивнул. Этот инспектор рассуждал гораздо логичнее, чем многие светила науки, с которыми он был знаком.

– Неоспоримых подтверждений нет ни у первой версии, ни у второй, – подытожил Балби.

– Их действительно нет, и мы с вами блуждаем в области предположений и домыслов.

Инспектор выдохнул сигаретный дым, и его тут же подхватил ветерок.

– Причем находимся в самом начале пути.

Кроу кивнул. Настронд. Форад. Он уже очень давно не слышал, чтобы эти слова произносили вслух. Настронд: берег мертвецов. Форад: монстр.

– Сначала скажите мне, в чем вы уверены, а потом добавьте свои догадки, – предложил Балби.

Кроу поднял глаза на кедры, как будто искал там вдохновение.

– Мы точно знаем, что имеем дело с ритуальной практикой, которая может инспирировать помешательство в самых экстремальных формах, а также знаем, что во время этих практик наносят на тело отметины, имеющие какое-то отношение к дýхам. Отметины эти больше всего напоминают те, что были обнаружены у охотников-собирателей из африканских племен; африканцы использовали их для идентификации человека – в противовес зверю. Они не похожи на метки на объекте жертвоприношения, которые я когда-либо видел. На этом, боюсь, область достоверного заканчивается. Помимо этого я бы сказал, что Ариндон почти наверняка очень хотел удалить эти отметины со своего лица. По-видимому, он считает, что они способны каким-то образом сообщить некую важную информацию, которая может быть использована его врагами.

– Его враги – полицейские, а метки эти мне ни о чем не говорят.

– Возможно, Ариндон боится пострадать от этих отметок, причем сильнее, чем от ран, которые он нанес себе сам. Этим можно объяснить то, что он так хочет от них избавиться. Таким образом, мы возвращаемся к гипотезе о жертвоприношении. Хотя я уверен, что это здесь ни при чем.

– Почему же?

– Начнем с того, что Ариндон жив, – ответил Кроу. – Вряд ли можно считать ритуал успешно проведенным, если назначенная вами жертва в конце концов встает, интересуется, который час, и на прощанье машет вам ручкой.

– Это могла быть просто неудачная попытка…

– Вполне вероятно. Но что из того, что шло как по маслу в других случаях, вдруг дало сбой на этот раз?

В голове у Кроу возникла одна догадка, однако он пока что не хотел делиться ею с инспектором. Она была связана с его первоначальной мыслью о магии мути. Ничто в этих убийствах вроде бы не указывало на влияние Африки. Но что, если были применены те же принципы? Что, если жертвы использовались в качестве своеобразного ингредиента какого-то ритуала? Однако какой его части – той, что удаляется, или той, что остается? Кроу со свойственными ему черствостью и цинизмом представил себе жертвы в виде апельсинов. Есть блюда, к которым нужна пикантная добавка, а есть такие, где требуется мясо. Может быть, Хэмстри представлял собой первое, а Ариндон – второе?

– Он, должно быть, не на шутку испугался, раз оказался способен на то, что с собой сделал, – заметил Балби.

– Это ужас, знакомый лишь сумасшедшим, – изрек банальность Кроу, вновь надевая маску.

– Если Ариндон нас испугался, почему этого не происходило с ним во время наших предыдущих встреч?

– Из-за смирительной рубашки. Хотя и это не смогло бы помешать ему изгрызть себе щеки.

– О да. Однако вчера мы не взволновали его так, как сегодня.

– А что сегодня было иначе?

– Только одно: сегодня появились вы.

Кроу пару секунд обдумывал эти слова. Да, слишком много получается совпадений. Они с Ариндоном были каким-то образом связаны. Нужно остаться. Нет, необходимо уехать.

– Но с чего бы ему меня пугаться?

– То-то и оно, что не с чего, – пожал плечами Балби. – Так что мы вернулись в исходную точку.

Надвигалась зимняя буря. Солнечный свет стал другим, потемнело, под деревьями пронесся ветер. Кроу передернул плечами. А потом вспомнил о долге. Чтобы придерживаться неприятного, но правильного образа действий, не обязательно этого желать. Нужно просто действовать. Он обязан был попытаться уйти и поэтому заговорил, как актер, который произносит выученную роль, надеясь, что ему откажут, но все равно чувствуя необходимость сказать это вслух.

– Итак, инспектор, вы уже все услышали. Все, что я знаю, все, что могу предположить. Я с удовольствием пообщаюсь с Ариндоном, если он поправится; держите меня в курсе изменений. Но в данный момент я действительно должен вернуться к своей основной работе.

Балби покачал головой:

– Я бы все же предпочел, чтобы вы остались. Вы еще могли бы нам помочь.

– Мне действительно нужно уехать.

– Уверен, что, позвонив в Военное министерство, я смогу добиться, чтобы вам приказали остаться, учитывая загадочную природу этих случаев.

Кроу шумно выдохнул. Отказ инспектора заставил его приободриться. Профессор мог бы протестовать более решительно, мог бы убеждать себя в том, что предпринял все возможное, чтобы освободиться, а затем, когда ему отказали, просто подчинился. Он должен был попробовать, чтобы оправдать риск, которому подвергал себя и окружающих. Не следовало сдаваться так легко. Нужно было попробовать, и попробовать по-настоящему, в противном случае он не сможет больше считать себя джентльменом.

Кроу стал искать способы заставить Балби его отпустить. И нашел. Пятьдесят лет назад Кроу под другим именем учился в Йельском университете. Хотя ему там очень нравилось, он вынужден был уйти, пока разговоры о его вечной молодости не достигли критической точки. Бессмертный, который не хочет, чтобы люди догадались о его бессмертии, должен постоянно переезжать с места на место. Кроу жаль было уезжать. В последние годы своего пребывания в знаменитом колледже он познакомился с одним удивительным юношей, Эзекилем Харбардом, или, как его называли, «делавэрской динамо-машиной», «малым чудом света», человеком, благодаря которому люди узнали о штате Делавэр. Есть люди умные, есть – одаренные, но такие умы, как Харбард, встречаются крайне редко.

Казалось, познания этого парня безграничны. Физика, математика, антропология и история давались ему с чрезвычайной легкостью. Одна только его работа в области лингвистики, где Харбард выяснил, как следует произносить слова древнескандинавского языка, уже позволяла назвать его гением. Когда Кроу разговаривал с ним, ему казалось, что он слышит голос одного из своих древних родственников, сидящих на берегу вокруг костра. Профессору всегда хотелось ответить Харбарду, чтобы насладиться разговором на полузабытом языке, но он не хотел признаваться, что владеет древнескандинавским, – скорее из суеверия, чем из страха разоблачения. Кроме того, Кроу не вынес бы спора с Харбардом на эту тему. Были между ними такие области несогласия, в которых Харбард ожесточенно цеплялся за каждый аргумент, точно терьер за брошенную ему палку. Кроу не вынес бы, если бы ему в лицо сказали, что его родному древнескандинавскому языку чего-то недостает, – и, хуже того, сказали это весьма убедительно.

Однако в конце концов Эзекиль Харбард вынужден был оставить Йель, обнаружив в себе то, что руководство университета посчитало слабостью. Восхищение познаниями древних привело ученого к увлечению нумерологией и оккультными науками. В Новом Орлеане Харбард основал собственный институт, занимавшийся изучением паранормальных явлений, в основном для разоблачения мошенников, но также и с целью понять реальный мистический опыт человечества и документировать известные случаи.

Кроу заочно с большим интересом следил за карьерой Харбарда. Если есть среди ныне живущих кто-то, кто в состоянии интерпретировать это послание в виде убийств и сумасшествий, то это именно профессор Харбард. Балби следовало бы отправить запрос в Америку, и Кроу был уверен, что Харбард мог бы ему помочь. Профессор сожалел, что не может пообщаться с ним лично. В двадцать лет Харбард был самой яркой личностью, какую ему приходилось встречать, не считая Адислы. К семидесяти годам у него еще должен был остаться порох в пороховницах. И все же их встреча была невозможна. Сердце Харбарда могло бы не вынести потрясения, после того как он увидел бы своего учителя таким же, каким тот был пятьдесят лет тому назад, не говоря уже о нарушении анонимности, за которой Кроу так тщательно следил. И хотя Кроу восхищался умом Харбарда, он никогда даже мысли не допускал о том, что тот может быть ему ровней. Аристократы Северной Европы всегда считали интеллектуальный труд ремеслом. Несмотря на то что Кроу действительно был очень умен – особенно по человеческим меркам, – он не ценил ум. Самому ему это было не нужно. У него была родословная, порода, он был знатен, а это было намного важнее. Для него высокий интеллект был чем-то вроде вызывающего удивление фокуса, не более того. Кроу ценил умного собеседника так же, как ценил бы, будучи, например, принцем, какого-нибудь глотателя огня или хорошего повара. Это было украшением жизни, но не главной ее частью. Кровь – вот что действительно имело значение. Всегда одно и то же – кровь.

– Я бы очень хотел, чтобы вы остались, – сказал Балби.

– Я вам не нужен, инспектор, – ответил Кроу, – это выходит за пределы моих познаний и опыта. Однако я могу назвать имя человека, который будет вам более полезен, – это профессор Эзекиль Харбард из института Харбарда в Новом Орлеане. Я запишу вам его координаты, а министерство внутренних дел перешлет ему ваши вопросы. Профессор Харбард сможет вам помочь; он потрясающий человек.

– Забавно, – задумчиво отозвался Балби. – Он порекомендовал мне вас.

11

Рептилия

– Крокодил?!

– Да, крокодил, – ответил охранник-эсэсовец, стоявший возле лаборатории Макса рядом с небольшим деревянным ящиком.

– А что за крокодил?

– Зеленый.

При других обстоятельствах Макс расхохотался бы, услышав такой ответ.

– И что я должен с ним делать?

– Инструкции по уходу прилагаются, – сказал охранник.

– Мне не нужен крокодил, – заявил Макс. – Отошлите его обратно.

– Я получил четкий приказ: крокодил не должен быть возвращен ни при каких условиях. Он теперь на вашем попечении, и вы несете ответственность за его благополучие.

– Чепуха какая-то! Того, что у меня есть, более чем достаточно. Отошли его обратно, или я сверну ему шею.

Охранник молча протянул Максу письмо – красивый, цвета слоновой кости конверт, запечатанный восковой печатью с изображением многоконечной свастики. Макс открыл его.

«Доктору Фоллеру. В помощь его экспериментам. Данный крокодил, реквизированный в Дортмундском зоопарке, является собственностью СС. В связи с этим его необходимо поддерживать в изначальном состоянии. Если собственности СС будет нанесен какой-либо ущерб, виновного ожидает самое суровое наказание. Мои люди будут периодически проверять состояние этого животного. Надеюсь, вы получите немалое удовольствие от общения с ним. С нетерпением в самом скором времени жду от вас его соображения, переданные телепатическим путем».

Внизу стояла подпись фон Кнобельсдорфа.

– Что за идиотские шутки, твою мать! – воскликнул Макс.

Но когда он поднял глаза, оказалось, что охранник уже ушел.

Собственный голос эхом отозвался у Макса в голове. Почему он в последнее время так часто сквернословит? На самом деле Макс ненавидел ругань, и не столько из ханжества, сколько потому, что это казалось ему проявлением неуверенности в себе, как будто таким образом он доказывает свою крутизну друзьям-мальчишкам. Во всем виноват стресс, заключил Макс. Он сейчас просто сам не свой.

Макс заглянул в ящик. Дно было выстелено соломой, которая дурно пахла. Больше сквозь узкую щель он ничего не разглядел. Таким образом, теперь в этой крошечной кладовке для швабр, помимо его самого и парнишки-подростка, будет еще и рептилия. Как и многое из того, что с ним происходило, это было настолько нелепо, что могло бы показаться смешным. Хотя… как на это посмотреть.

Макс открыл дверь каморки ключом и, увидев Михала, который испуганно смотрел на него широко открытыми глазами, будто загнанный в угол зверек, сразу же вспомнил, зачем уходил.

– Не цыган, – сказал Макс.

– Не цыган. – Михал усмехнулся.

Впервые за все время их знакомства Макс видел на его лице подобие улыбки.

– Курить.

Макс щелчком выбил ему сигарету из пачки «Салема», а сам взялся за телефонную трубку. Позвонив в лагерь, он попросил позвать начальника Хааса. Его соединили.

– Да? – отозвался Хаас.

Макс представился.

– Что мы можем для вас сделать, педик?

– Что вы сказали?

– Я говорю, что мы можем для вас сделать, доктор?

«Как это тяжело, – подумал Макс. – Даже среди всех этих ужасов, которые ежедневно творятся в замке и обслуживающем его разрастающемся трудовом лагере, люди находят время на то, чтобы фантазировать о том, чем он может заниматься день ото дня в крошечной кладовке с четырнадцатилетним юношей, на которого навешен ярлык гомосексуалиста. Им не приходит в голову, что он защищает Михала просто из благородства, хочет спасти этому ребенку жизнь. Но если бы даже это было и не так, для Макса все было бы еще более опасно. Он чувствовал, как в его душе закипает злость, и изо всех сил постарался сохранить вежливый тон.

– У меня есть для вас ошеломляющие новости, – сказал он. – Вы знаете мальчика по имени Михал Вейта?

– Вашего маленького друга? Этого толстяка, которого нельзя наказывать?

Хаас имел наглость называть заключенных толстяками. Михалу до сих пор не хватало пяти-шести килограммов для нормального веса, хоть Макс его и подкармливал. Однако по лагерным стандартам мальчик считался растолстевшим.

– Надеюсь, вы сейчас сидите и не упадете от удивления. Он не цыган.

– Я это знаю.

– Знаете?

– Ну да, у нас тут есть несколько цыган, и они сразу же мне так и сказали. Мы направили этого мальчишку к ним в бригаду, но цыгане его не приняли. Тогда мы добавили в его характеристику слово «коммунист», но и те от него отказались. После этого мы решили, что он, должно быть, гомик, так что теперь он проходит у нас по всем трем статьям. В результате, должен вам признаться, у меня от этой неразберихи голова идет кругом. Я уже хотел его пристрелить, чтобы не возиться со всеми этими бумажками и иметь возможность привести документацию в порядок, но тут встряли вы со своим запросом и мы подумали, что будет лучше спихнуть его вам.

– Но ведь этот мальчик никоим образом не может быть врагом Рейха. Его нужно отпустить.

– Ну, что-то за ним все-таки есть, иначе он бы не был у нас.

– Это ошибка. Все просто и ясно – ошибка.

– И да, и нет. Его записали как цыгана и присвоили ему номер. Так что с нашей точки зрения он – цыган. А также коммунист. И гомик. Хоть и не еврей. Его спасло то, что ему не делали обрезания. Мы проверяли.

– Вы должны изменить его классификацию.

– Это невозможно, – вздохнул Хаас. – Вы хотя бы представляете, какую бумажную бурю это поднимет, если я намекну этим тварям на то, что они могут отсюда выбраться? Тогда у нас вообще останутся только свидетели Иеговы, а они – думаю, теперь вы и сами это уже знаете – компания абсолютно неинтересная.

У Макса не было слов.

– Этот мальчик не должен здесь находиться. Это же смешно. Это… не знаю… аморально, в конце концов.

В трубке повисло молчание.

– А вот этого не надо, доктор, – наконец сказал Хаас. – Я недавно переодел брюки, но, если вы будете продолжать в том же духе, я просто описаюсь от смеха. Вы вообще в каком мире живете? Когда в последний раз оглядывались по сторонам?

– Отпустите его, – не отставал Макс.

– Скажите «пожалуйста».

– Пожалуйста.

– Правильно «пожалуйста» говорят не так.

– А как правильно говорить «пожалуйста»?

– Правильно «пожалуйста» говорят монетки – дзинь-дзинь! – объяснил Хаас. – Мне нужно обеспечить свою старость, док.

Макс кипел от ярости, но продолжал себя контролировать.

– Я подумаю, что можно сделать, – ответил он.

– Пять сотен марок или вечер наедине с вашей супругой, – продолжал Хаас.

– Что вы сказали?

– Я просто пошутил. Шесть сотен будет достаточно.

Макс бросил трубку. Михал вопросительно смотрел на него.

– Все будет хорошо, – сказал ему Макс и потрепал мальчишку по голове.

Михал улыбнулся и вытянул еще одну сигарету из верхнего кармана его кителя.

– Спасибо, – с сильным акцентом сказал мальчик. – Огоньку?

Доктор помог ему прикурить и, усевшись, задумался. Шестисот марок у него не было. Тогда каким образом он выкупит свободу этого мальчика? По-видимому, с помощью успешных экспериментов. С другой стороны, что можно считать успехом? Как получить подтверждение телепатии – явления, не существующего в природе? Этот вопрос преследовал Макса с тех пор, как он появился в Вевельсбурге, и постоянно вертелся у него в голове. В его каморке стало трудно дышать от дыма, и Максу захотелось выйти на свежий воздух и спокойно подумать.

Оставив ящик с крокодилом у дверей, а Михала с пачкой сигарет – внутри лаборатории, Макс спустился во внутренний двор замка. Наружные отделочные работы подходили к концу; леса уже демонтировали, и было даже приятно посидеть в конце лета в густой тени возвышающихся над головой стен и спокойно покурить.

– Фоллер. Хайль Гитлер.

– Штурмбанфюрер Хауссман. Хайль Гитлер.

Толстая задница Хауссмана промелькнула мимо Макса – профессор направлялся во внутреннюю часть замка. Макс даже не рассмотрел его толком, лишь уловил краем глаза, что размытое пятно, серое с розовым, – офицерская форма плюс лысина, – скрылось в темноте входа. Что-то звякнуло-стукнуло – и вот Хауссмана уже нет.

Звякнуло? Ключи! Вот и подсказка! Внезапно Макс увидел в этом свой шанс. Опасливо оглядевшись по сторонам, он направился к двери Аненербе. Макс не ошибся: она была открыта – Хауссман не стал ее запирать. Макс шагнул через порог.

Оказавшись внутри, он оглядел безукоризненно опрятный интерьер. С чего же начать? Макс точно знал, что именно ему нужно искать, – какие-то подробности того, чем занимается фон Кнобельсдорф. Как уже не раз отмечалось, Макс был дилетантом и прекрасно понимал: простейший способ выполнить творческую работу – это скопировать ее у кого-нибудь.

Если он воспроизведет результаты каких-то экспериментов, проведенных фон Кнобельсдорфом, и придет к тем же выводам, только другим путем, этим он завоюет доверие заносчивого аристократа. Из конкурента Макс мгновенно превратится в союзника, единомышленника. Выяснив то же, к чему пришел фон Кнобельсдорф, но сделав это после него, доктор Фоллер станет для него поддержкой, номером вторым, способным помощником, никак не угрожающим авторитету оберштурмбанфюрера. Ему, Максу, будет предоставлено щедрое финансирование, или же, еще лучше, он заработает авторитет и сможет со всем основанием потребовать у Хааса, чтобы тот прекратил свои игры. За дверью послышался топот сапог. Но они прошли мимо. Нужно действовать быстро.

Макс открыл картотеку. Карточек как таковых там не было, просто беспорядочный ворох документов. Макс взял первый наугад.

«Гипнотический луч для воздействия на вражеских пилотов» – было написано на нем сверху детским почерком. Документ сопровождался рисунком, выполненным цветными карандашами; луч на нем был изображен в виде точек, тянущихся из пушечного дула. Это была одна из работ на конкурс, после которого Макс оказался в этом замке.

Он взял следующую бумагу. «Нумерологический расчет позиций военных кораблей». На ней стоял штамп «Принять в работу», однако он был перечеркнут крест-накрест, а рядом от руки дописано «Оккультист. Арестовать». Тем не менее это валялось на дне шкафа Хауссмана. Очевидно, он бросал сюда все, чем не собирался заниматься в срочном порядке. Хауссман забраковал человека, выдвинувшего нумерологическую идею, но потом поленился выписать ордер на его арест.

«Такие пустяки, – подумал Макс, – решают чью-то судьбу». Он оторвал клочок с адресом этого человека – на случай, если в Хауссмане вдруг проснется усердие и ему вздумается поработать.

Макс отложил этот документ и открыл какую-то папку. В ней лежал огрызок яблока. Макс открыл еще одну папку. Там была стопка толстых папок поменьше, с закладками. Речь в них, похоже, шла о какой-то экспедиции в Индию, где Аненербе пыталось установить контакт с духами предков. Пока что не удавалось обнаружить никаких упоминаний о фон Кнобельсдорфе или о Черном Солнце.

И тут у Макса появилась идея. Больше всего его пугало то, что он видел, как Хауссман налаживал связь с фон Кнобельсдорфом. А ведь как там говорится? Держи друзей близко к себе, а врагов – еще ближе. Макс подошел к письменному столу, к большому ящику, набитому канцелярскими принадлежностями, который он уже видел во время первого визита сюда. Слева располагался ряд выдвижных ящиков поменьше. Макс начал с нижнего, но нашел там только записную книжку. Там были стихи, которые Хауссман, видимо, посвятил своей жене:

О мой маленький цветочек, я тебя люблю!

Знай: тебя, моя родная, я боготворю.

Каждый день вдвоем с тобою – радости глоток.

Солнца лучик, я твой лютик,

Сорви меня, дружок![15]

Макс закрыл записную книжку, чувствуя себя немного неловко. В двух следующих ящиках было пусто. Зато в последнем, самом верхнем, Макс нашел именно то, что искал, – аккуратную папку цвета слоновой кости с символическим изображением Черного Солнца в виде многоконечной свастики. Сначала он хотел ее украсть, но потом понял, что ее могут хватиться.

Поэтому Макс открыл папку и начал читать.

«Проект “Праотец”. Контакт с инопланетными существами».

Макс схватился за голову. Прежде он был очень смешлив и при других обстоятельствах обязательно расхохотался бы. Эх, жаль, что рядом нет Арно, вместе с которым можно было бы почитать этот бред.

«Руководитель проекта: Манфред фон Кнобельсдорф, рыцарь Черного Солнца».

– Ну и придурок! – фыркнул Макс и продолжил читать.

«Цель: Связаться с нордическими предками.

Детали церемонии:

Двенадцать избранников Черного Солнца собираются в Комнате Высшего Лидера Группы, выдержав перед этим пост в течение определенного периода времени, оговоренного в Документе 1002а. Накануне церемонии они не должны принимать пищу три дня, а жидкость – двадцать четыре часа. Осуществляется ритуал А3 по очистке помещения. Вводят причащаемого. Очень важно, чтобы он был чистой нордической крови. Представители подрасы альпийцев или люди смешанных кровей для этих целей не допускаются. Выполняется ритуал Е2 – приветствие ведущего. Для достижения должного уровня чувствительности рекомендуется продолжать песнопения по меньшей мере двенадцать часов. Причащаемый также должен достигнуть требуемого уровня восприимчивости, поэтому желательно, чтобы на этот период он был связан и обездвижен. Необходимо провести дополнительные эксперименты, чтобы выяснить, нужно ли надевать на причащаемого капюшон или же лучше позволить ему видеть происходящее. Затыкать ему рот кляпом нельзя».

Если в душе Макса еще оставались следы легкомыслия, они окончательно выветрились, пока он читал последнее предложение. Кто-то должен быть связан. На кого-то надевают капюшон. Упоминаются кляпы. Зачем это? Он продолжил чтение.

«Может случиться, что рыцарям Черного Солнца будет трудно самим оценить ход времени. Поэтому рекомендуется устроить так, чтобы по прошествии необходимого периода снаружи зала прозвучал гонг. Песнопения могут продолжаться, если главный ведущий церемонии примет такое решение. В этом случае он ударит в специальный колокол. Когда необходимый уровень восприимчивости будет достигнут, причащающегося подведут к плахе и рыцарь, занимающий должность открывателя пути, приготовит серебряный топор. В предыдущих церемониях скованность, вызванная долгим сидением на одном месте, приводила к тому, что рыцарь испытывал определенные трудности с тем, чтобы совершить отсечение как должно. Поэтому необходимо, чтобы в последующих экспериментах эта должность была отведена кому-то, кто не участвует в церемонии непосредственно. Поскольку ни один нерыцарь, видевший рыцарскую церемонию, не может оставаться в живых, было бы лучше использовать для этой роли заключенного. Устранение еще одного члена СС (кроме причащающегося) может дать пищу для ненужных сплетен. Однако при этом все же нежелательно, чтобы заключенный убивал члена СС. Данная тема требует дельнейшего обсуждения, и, может быть, мы все же остановимся на варианте с расчленением, пусть даже и неаккуратным».

Макс судорожно сглотнул. Так эти чертовы убийцы уже начали казнить своих? Он был слегка потрясен, но все же доволен таким поворотом. Тот факт, что СС рубит кому-то головы, не был для него таким уж сюрпризом, хотя раньше вызвал бы настоящий шок. На самом деле Макс был удивлен, что они позволили себе такую чистую смерть.

«Голова должна быть отсечена по возможности одним ударом и помещена на дубовую ветвь, обязательно с проросшей на ней омелой (о важности этого положения см. приложение). Затем начинается церемония 2f; песнопения продолжаются до тех пор, пока голова не заговорит или пока хватит выдержки у рыцарей. Рыцарям нельзя сдвигаться с мест, и они ни при каких условиях не должны прекращать песнопение.

Комментарий: полученные до сих пор результаты пока что ограничены, хоть и являются многообещающими. Практический предел продолжительности церемонии составляет три дня, после чего большинству ее участников нужна вода».

Многообещающие, но ограниченные? Макс задумался. В СС это было бюрократическим кодом для обозначения «полного и окончательного провала». Выходит, фон Кнобельсдорф и вышестоящие эсэсовцы, относительно которых Гиммлер решил, что они рыцари, три дня сидели без воды, не посещали туалет, варились в собственном дерьме в ожидании того, реализуется ли какая-то волшебная сказка, которую они сами себе придумали. И скольких же коллег они уже успели грохнуть таким образом?

Но если все это провалилось, что же тогда фон Кнобельсдорф имел в виду, когда говорил, что он видел богов? Какие-то галлюцинации, вызванные голоданием и дискомфортом?

Макс быстро пролистал доклад до конца.

«Рыцарь СС М. фон Кнобельсдорф сообщил, что видел праотца, указывающего посохом на запад. Этот древний предок был бородатым и одноглазым, что соответствует описанию бога Водана, Одина, или Отина Неистового. Рыцарь СС Фридман подтвердил это видение, а рыцари Хох и фон Шваб добавили, что…»

Так вот в чем дело! Усилия нацистов в применении оккультизма в условиях войны были подытожены заявлением двенадцати идиотов, которые за несколько дней без еды и сортира довели себя до нужной кондиции. Неудивительно, что фон Кнобельсдорф желал, чтобы Макс потерпел неудачу.

– Что вы здесь делаете?

Макс едва не выронил папку.

Подняв глаза, он увидел перед собой заключенного с зеленым треугольником на лагерной робе (отличительный знак обычного уголовника), подозрительно смотревшего на него. У заключенного также была нарукавная повязка, на которой готическим шрифтом было написано слово «капо». Доверенное лицо начальства.

– Я мог бы задать вам такой же вопрос, – ответил Макс.

– Я видел вас в окно. Вы не из СС. Это кабинет профессора Хауссмана, и вам здесь быть не положено. И что это за папку вы взяли из его стола?

– А вам какое до этого дело, черт побери?

Заключенный нахально ухмыльнулся:

– Двадцать пять сигарет и, думаю, пара банок тушенки. Или предложите больше?

Дверь снова открылась.

– Что здесь происходит?

Дальше Макс уже не думал. Он просто не успел сообразить, что говорить. Слова сами сорвались с его языка.

– Я поймал здесь этого мерзавца, – заявил он.

Глаза заключенного стали квадратными. Он, казалось, изо всех сил пытался что-то произнести, но ему это так и не удалось. Хауссман вытащил пистолет и тремя выстрелами уложил бедолагу на месте. От громких звуков у Макса едва не лопнули барабанные перепонки. Если бы всего несколько недель назад у него на глазах без долгих рассуждений казнили человека, он бы просто грохнулся в обморок. А что же теперь? Да ничего. Тело заключенного упало на ковер. Потекла кровь. Человек умер. Эта сцена не вызвала в душе у доктора Фоллера особого отклика, он лишь констатировал факт. Макса шокировало собственное спокойствие. Как и природа того, что осталось от его былого возмущения насилием.

– Он был капо, – заметил Макс.

Было странно, что этот заключенный вел себя так уверенно и даже осмеливался ему угрожать. Неужели он не понимал, что может получить отпор?

– Что-то у меня сегодня день не задался, – пожаловался Хауссман. – Ладно, Хаас из лагеря все равно должен мне еще одного заключенного. Хотите выпить? У меня тут есть немного виски – вероятно, за ним этот тип сюда и сунулся.

– Да, с удовольствием выпью. Замечательный напиток.

Хауссман открыл четвертый шкаф картотеки, вынув ключ из-под горшка с цветком.

– Некоторые шкафы снабжены дополнительной защитой. Вот от них ключей терять никак нельзя! – Он с заговорщическим видом потрогал пальцем кончик носа.

Хауссман взял бутылку и налил Максу виски в стакан. Макс положил папку с Черным Солнцем на стул рядом с собой лицевой стороной вниз. Ему отчаянно хотелось засунуть ее обратно в стол, но об этом не могло быть и речи. Если же он оставит ее здесь, на виду, то даже такой неряшливый человек, как профессор, заметит, что папка не на месте. Нужно ее украсть – другого выхода не было. Хауссман пнул труп носком сапога:

– Как думаете, на каком расстоянии я находился, когда стрелял?

– Три метра. – Из которых два с половиной Макс добавил из лести.

Хауссман кивнул и с довольным видом поджал нижнюю губу. С большим усилием он перевернул тело ногой. Выходные раны от пуль на спине заключенного были рваными, но на груди осталось только три аккуратных отверстия, чем-то напоминавших эмблему.

– Три выстрела. Неплохая кучность для такой дистанции. Хм. Я доволен. – Хауссман поднял свой стакан. – За непогрешимую точность «Люгера Р08». Знаете, не люблю я эти новые «Вальтеры»…

– Да, если сломается, уже не починить. – Макс чувствовал себя как-то отстраненно, как будто управлял своим телом со стороны: собственные конечности напоминали ему плохо сидящий костюм.

– Точно.

Макс залпом допил свой виски и взглянул на часы:

– Ого! Мне уже пора.

Он небрежно сунул папку под мышку.

– Как идут дела? – поинтересовался Хауссман.

– Прекрасно. Думаю, что в самом ближайшем будущем смогу предоставить вам первые результаты.

– Приятно слышать. У меня было предчувствие, что вы на это скажете? Предчувствие парапсихологического аспекта. Как вам моя шутка?

– О да, вы просто комик!

Хауссман улыбнулся, и Макс вышел из кабинета. А профессор принялся звонить по телефону уборщикам, чтобы те забрали труп.

12

Беглец

– Так профессор Харбард в Англии?

– Да, – сказал Балби, – и уже предложил нам свои услуги. Сегодня вечером он будет здесь.

– И вы не посчитали нужным сообщить мне об этом раньше? – возмутился Кроу.

– Не посчитал, поскольку до последнего не был уверен, что он согласится. А две головы, понятное дело, лучше, чем одна.

Взгляд Кроу затуманился и устремился вдаль. На него накатывало ощущение, какого он не испытывал уже целое столетие или даже больше. Ему было жарко, тревожно, а одежда казалась чем-то ненужным, навязанным ему. Должно быть, такой же зуд чувствует змея, собираясь сменить кожу, – как будто она трансформируется во что-то иное, оставляя прошлое позади. Ему нужно было сохранить человеческий облик. Кроу тянулся к этому, как жаждущий тянется к воде, однако понимал, что переломный момент близок и тогда все его стремления примут другое направление – появится новый голод и его начнет тянуть к звериному облику. Значительные области его сознания прекращали функционировать – точнее, не видели смысла в продолжении деятельности, – в то время как другие начинали просыпаться. Очень скоро они резким рывком вернутся к жизни, словно человек, который проспал, не услышав будильника.

Кроу очнулся. Он пришел в обычное уравновешенное состояние, усилием воли принудив к этому свой мозг: так бывает, когда пытаешься вспомнить, куда сунул свои ключи, и надеешься на внезапное озарение. Профессор нервно поправил галстук, коснулся серебряной морды волка на своем кольце, потом достал расческу и пригладил волосы. И окончательно пришел в себя. Это ощущение было похоже на восстановление прежних восприятий, обострившихся слишком уж быстро. Кроу понимал, что близок к провалу, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Он уважал Харбарда, но знал, что тот всегда выставлял свои познания напоказ. Если он выяснил столь примечательный факт, как существование Кроу, разве сможет он пройти мимо этого – не рассказав обо всем в какой-нибудь отвратительной статейке, – когда получит достаточные доказательства? Возможно, конечно, что это просто какое-то странное совпадение, но это весьма сомнительно. Харбард должен был обо всем знать. Как там в свое время говаривали скальды? «То, что знают трое, знают все». Так что Харбард способен разоблачить его, Кроу, перед всем миром.

Почему Кроу не хотел, чтобы кто-то узнал о его бессмертии? Ему было известно, что он находится на пороге эпохи, когда одна лишь известность способна притягивать к людям власть и богатство. Это могло бы принести ему положение в обществе, которое позволит сделать очень много добра.

Но Кроу не был заинтересован в том, чтобы делать кому-то добро, – впрочем, и зло тоже. Ему хотелось просто жить спокойно, чтобы его не тревожили, хотелось усмирить суету тысячелетнего существования и анонимно затеряться в толпе. Окружающие его люди превыше всего ценили славу, тогда как Кроу пришел к заключению, что оно того не стоит.

Известность предполагала, что тебя будут преследовать, проверять, задавать вопросы, изучать, в результате чего в конце концов неминуемо выплывут многочисленные преступления. Бремя, тяготеющее над сознанием Кроу, стало бы слишком велико, и под этой непосильной ношей его захлестнули бы боль и смятение волчьего существования. Помимо этого информация о его бессмертной природе может привлечь внимание посторонних сил. Кроу понимал, что он, скорее всего, не один такой, что каким-то образом могли выжить и другие, и у него не было ни малейшего желания с ними встречаться. Однако, кроме всего прочего, представляя свое разоблачение, он испытывал отвратительное чувство, которое бывает, когда, проснувшись утром с похмелья, вдруг со смущением и досадой вспоминаешь об ужасах, которые натворил накануне вечером; впрочем, то, что испытывал Кроу, было в тысячу раз сильнее. В общем, он знал, что ничего хорошего из этого не получится, причем осознавал это даже не умом, а где-то на уровне тактильных ощущений. Слава была ему ни к чему.

Кроу закурил еще одну сигарету.

– Что ж, тогда сообщите, пожалуйста, профессору Харбарду мои координаты в гостинице и попросите встретиться со мной при первой же возможности, когда ему будет удобно, – сказал он, изо всех сил сдерживая панику.

– Я не хотел ставить под сомнение вашу компетенцию и профессиональные навыки, – извиняющимся тоном заметил Балби.

Кроу уже взял себя в руки и вновь надел маску легкомысленной небрежности.

– Ох, инспектор, я уже много раз пытался вам объяснить: мои профессиональные навыки, как вы выразились, поверхностны и незначительны. Может быть, вернемся в город?

«Вот так, – подумал он, – пора двигаться дальше, уходить и начинать все сначала». Приблизит ли это его к Адисле? Этого Кроу не знал. Пришло время отправляться в путь – в каком-то смысле наступил час его нового рождения. Он возьмет с собой немного денег и кое-какую одежду, а все остальное выбросит. Он не может иметь никаких связей со своей прежней жизнью. Смерти Кроу был лишен, поэтому эффект возрождения ему приходилось создавать самому – через полный и окончательный разрыв с той личностью, которой он был до этого. Итак, с Эндамоном Кроу покончено. Кто будет следующим?

На обратном пути в Стратфорд Балби что-то рассказывал Кроу о планах, о намеченных встречах, о ходе расследования. Профессор не мог сосредоточиться на его словах. В машине он вновь ощутил вкус крови. А еще почувствовал глубинный голод. Налетела гроза; из-за сильного дождя пейзаж за окнами выглядел размытым. Дворники на ветровом стекле, не справляясь со своей задачей, натужно отбивали учащенный ритм, как будто автомобиль был запыхавшимся зверем. Кроу прижался к холодному стеклу, зафиксировав взгляд на искаженной картине проплывающего мимо мира. Балби рядом с ним как бы исчез, шофер впереди тоже перестал существовать. Осознание того, что они люди, личности, индивидуумы, таяло. Исчезало даже их отличие от деревьев и домов. Тот факт, что человеческие существа обладали разумом, не имел для Кроу значения; это казалось ему не важным, словно какое-то незначительное свойство, как то, например, что один куст шелестит под ветром иначе, чем другой. Сейчас для Кроу был важен только нарастающий голод. Он стал видеть в полицейских не людей, а движущиеся модели, которые он мгновенно оценивал. Его сознание уже поглощало их, объединив в одну общую категорию – добыча.

Кроу содрогнулся. Неужели это всегда происходит так быстро? Он никак не мог этого вспомнить. Может быть – да, а может – нет.

– Остановите машину!

– Что?

– Остановите же эту долбаную машину!

Водитель затормозил.

– С вами все в порядке?

– Это все ваш дьявольский напиток! – заявил Балби.

Для него все выглядит так, будто Кроу действительно одержим дьяволом: отчаянно потеет, волосы взъерошены, на коже сиденья остались отметины в тех местах, где он вцепился в них пальцами. Но больше всего полисмена встревожило выражение его лица: на нем отражалась смесь глубокой боли и какой-то детской ожесточенной ярости.

Кроу скреб дверцу, пытаясь выбраться наружу, но никак не мог найти ручку – точнее, он как будто не мог понять, что с ней делать, чтобы использовать по назначению.

– Выпустите меня, выпустите меня!

Шофер и инспектор переглянулись, и Балби жестом велел открыть дверцу.

– В такую-то погоду? – с сомнением переспросил водитель.

– Просто делай, что говорят, – сказал Балби.

Шофер выбрался наружу, обошел машину и открыл дверцу со стороны Кроу. Профессор тут же выскочил наружу и бегом бросился в лес.

– Думаете, он заприметил там паб? – спросил водитель, вновь усаживаясь за руль. – Может, нам к нему присоединиться, а?

– Не вижу в этом ничего смешного.

Балби вышел из машины, но не увидел не только самого Кроу, но даже направления, в котором тот скрылся.

А Кроу спрятался в лесу, подальше от людей. Ему необходимо было лечь, заснуть и охладить свой закипающий мозг. Он уперся головой в мягкий грунт, позволяя дождевой воде поливать его. Ливень был сильным, и очень скоро Кроу промок насквозь, а образовавшееся под его весом углубление в земле постепенно превратилось в небольшой пруд. Профессору было очень некомфортно, но именно этого он и добивался. Ему нужно было разбудить в себе человека. Он сел в этой слякоти вертикально и попробовал заставить свой мозг вернуться к повседневной работе: стал вспоминать ходы шахматных фигур, скрипичные гаммы, восторг, который он испытал, впервые увидев часы. С помощью рефлексов и привязки к привычным действиям Кроу удалось прийти в себя. Вынув плоскую флягу, он открутил крышку и полной грудью вдохнул аромат односолодового виски. После этого достал бутылочку с пипеткой на конце и отвинтил колпачок. Несколько десятилетий тому назад Кроу как-то в баре потерял сознание, выпив «Микки Финн» – виски, куда подмешали снотворное, хлоралгидрат. Очнувшись и в конце концов убив своих обидчиков, он забрал у них эту бутылочку и с тех пор всегда носил с собой. В сочетании с алкоголем это был самый быстрый известный ему способ, чтобы в самом крайнем случае отключиться, отдохнуть и выиграть время.

Осторожно, трясущимися руками Кроу добавил три капли в свой виски. И выпил его залпом. Мир потерял четкость очертаний, ливень отошел на задний план, а Кроу в своем сознании перенесся на тысячу лет назад. Стоя на склоне горы, он держал за руку прекрасную белокурую девушку и с восхищением любовался лежавшим перед ними фьордом, поверхность которого сверкала на солнце.

Профессор как бы со стороны услышал свой голос, только молодой:

– А что скажут обо мне люди, когда я умру, Адисла? Сложат ли они песни о моих ратных подвигах?

– Нет, Вали, не сложат. Скольких врагов ты убил?

– Но они ведь не стояли на месте – они убегали.

– Для твоего отца они стояли на месте.

– Они пытались сбежать. Просто он оказался быстрее меня.

– Я дразню тебя. Ты славно сыграл свою роль, но песни о тебе они все равно не споют.

В ушах у него звучал мелодичный голос девушки, умолкший тысячелетие тому назад – и даже больше.

– Тогда что же они скажут обо мне?

– Они скажут, что ты любил и был любимым.

– Но достаточно ли этого?

– Для меня достаточно.

А затем все стихло. Шел дождь, и Кроу был уже не в лесу. Он снова стал самим собой и поднимался по опасной горной тропе. Рядом с ним шел странный седовласый человек со страшной кривой саблей в руке; Кроу знал, что эта сабля, которая уже рубила его прежде, может разрубить его вновь.

13

Фрау Фоллер отправляется к медиуму

Наступила осень, и Герти заметила, что Макс изменился. Не то чтобы ее муж стал немногословным или перестал говорить, что любит ее, – ничего такого не случилось. Просто что-то изменилось в их отношениях.

А потом к Герти вернулись ее сны. Складывалось впечатление, будто ее первый сон был для ее мозга чем-то вроде наркотика, некоторое время удовлетворявшего его. Но теперь, чтобы успокоиться, ей требовалось этого наркотика все больше и больше.

Снова и снова Герти оказывалась на черном песке, на берегу неподвижного моря, отливавшего металлическим блеском. Пересекая черные, как уголь, дюны, она подходила к большому чертогу, который, казалось, был полностью покрыт извивающимися черными змеями; они делали выпады в ее сторону и шипели на нее. Герти знала, что за этими стенами что-то есть, что-то чрезвычайно важное, однако не могла не только заглянуть внутрь, но даже приблизиться туда. Затем двери вдруг распахивались, но, прежде чем она успевала что-либо увидеть, наступало пробуждение. Герти опасалась, что эти пугающие ее кошмары были вызваны напряженнной жизнью в замке и переменами, происходившими с ее мужем.

Кое-какими тревогами по поводу Макса она поделилась с одной из своих новых подруг, фрау Райтер, женой старшего управляющего. Впрочем, о своих снах Герти все-таки умолчала, побоявшись, что фрау Райтер сочтет ее сумасшедшей.

– Такое чувство, будто изменилась сама атмосфера между нами. Я понимаю, что это звучит нелепо, но что есть, то есть.

– У него есть любовницы?

– Нет!

– Иметь их – его долг.

– Но он ведь не член СС, он по-прежнему офицер медицинской службы регулярной армии.

– О, – сказала фрау Райтер с ноткой некоторого разочарования.

– Его назначил сюда сам рейхсфюрер Гиммлер, – добавила Герти, стараясь улучшить общее впечатление.

– О! – отреагировала фрау Райтер.

Она относилась к тем женщинам, которые могут вложить в короткое междометие все что угодно. В данном случае в нем прозвучали уважение и заинтригованность.

Женщины не могли обсуждать работу доктора Фоллера, и фрау Райтер искренне об этом сожалела. Даже если бы она спросила об этом у Герти напрямую, ей мало что удалось бы выяснить. Да, Герти знала, что ее муж исследует скрытые возможности мозга, знала, что работать ему приходится под давлением, однако Макс не посвящал ее в подробности пыток, которые, как от него ожидалось, он должен будет осуществлять. Чувствительная натура Герти была бы просто не в состоянии постичь, что требуют от Макса. Да у него и самого это в голове не укладывалось.

– Думаю, мой муж опасается, что рейхсфюрер останется недоволен результатами его работы.

– О, – закивала фрау Райтер; сейчас она вложила в этот гласный звук оттенок сочувствия, надеясь таким образом получить больше информации.

Среди администрации замка ходили разные слухи о том, что происходит в лаборатории у Макса, но толком никто ничего не знал. Одни говорили, что он поддерживает исследования Черного Солнца, другие – что он конкурирует с ними, третьи – что он тренирует крокодила, чтобы тот мог оценивать моральный дух преступников и определять, виновны они или нет.

У жены старшего управляющего были свои соображения о том, как это выяснить.

– Герти, – начала она, – я тут подружилась с одной индийской дамой. Она просто чудо. Полностью избавила меня от жуткой головной боли, а вы сами знаете, как я от нее страдала.

– Да, – смиренно согласилась Герти.

Боже, ну откуда ей знать, как фрау Райтер страдала от своих мигреней? Если эта женщина не перестанет жаловаться, у Герти самой скоро заболит голова.

– А еще она умеет читает человеческие судьбы. Почему бы вам не обратиться к ней? Она расскажет, что вас ожидает. Она фантастически умеет слушать, и все сказанное не выйдет за пределы четырех стен ее комнаты.

Герти немного побаивалась предсказателей судеб, однако возможность пообщаться с посторонним человеком, которому можно было бы излить душу, была слишком соблазнительной.

Итак, через два дня Герти сидела в небольшой комнатке на самом верху северной башни. Здесь стоял неприятный густой запах ладана, а по стенам были развешаны гобелены с изображением чудовищных существ – мужчин с хоботами, как у слонов, женщины с ожерельем из черепов, танцующей с отрубленной головой. На одной из стен вокруг большой золотой свастики и фотографии фюрера было оборудовано что-то вроде алтаря или места поклонения. Впрочем, рядом с портретом были и довольно причудливые иконы – многорукая женщина с телом змеи, мужчина с четырьмя головами, какие-то толстые синие дамы и пугающе бледные воины, пронзающие копьями извивающихся врагов. Вокруг святилища был рассыпан яркий разноцветный порошок; мазки этого странного пигмента были также заметны и на стенах. Интерьер явно был слишком пестрым, и Герти это совсем не понравилось.

Напротив нее сидела Девья Шанкара, известная также как фройляйн Хайди Фишер. С юных лет увлекавшаяся восточной философией, фройляйн Фишер, имея для этого средства и возможности, отправилась в Тибет на обучение к гималайским наставникам. Приехавшие туда в 1938 году нацистские мистики отыскали ее и убедили переехать в Вевельсбург в качестве поборницы и защитницы чистоты арийской расы. Ее уверенность в том, что Гитлер был аватаром – воплощением бога Вишну, хранителя мироздания, сдерживающего волны хаоса, – показалась верхушке партии чрезвычайно привлекательной, и Хайди попросили написать несколько книг и брошюр на эту тему.

Однако вся ее деятельность сводилась исключительно к этому. Политические маневры в замке привели к тому, что фройляйн Фишер оказалась в подвешенном состоянии: с одной стороны, ей не могли найти применения, а с другой – не могли ее отпустить. День, когда Герти нанесла Девье визит, выдался исключительно неудачным. Провидица медитировала, занималась йогой и читала, но во время всех этих практик невольно то и дело поглядывала в узенькое оконце своего жилища, мечтая о том, чтобы дождь наконец закончился и она смогла отправиться на прогулку. Высокая красавица-блондинка, разодетая в чудесные шелка, в тюрбане, с серьгами в ушах и в ноздре, Девья буквально жаждала аудитории, которой можно было бы продемонстрировать свои познания и умения.

Она решила, что пришла пора сделать себе имя. Девья уже зарабатывала на карманные расходы, предсказывая будущее женщинам из замка, однако сегодня вечером запланировала нечто необычное. Фрау Райтер заверяла ее, что муж ее сегодняшней клиентки – чуть ли не правая рука самого Гиммлера, и поэтому Девья подумала, что ей следует пойти дальше, чтобы произвести впечатление на нужного человека. Как аюрведическая вегетарианка, она была встревожена, когда до нее докатились слухи о том, что доктор Фоллер держит в своей крошечной лаборатории крокодила, но она готова была временно пересмотреть свои взгляды по данному вопросу. У доктора Фоллера имелась собственная лаборатория. Такого не было ни у кого в замке. Это сразу делало его важной фигурой. В общем, дружба и уважение его жены могли бы пойти на пользу не только крокодилу, но и самой Девье.

Она верила, что у каждого из нас есть свои духи-покровители – как снаружи, так и внутри. В этом смысле Девья недалеко ушла от психоаналитиков с их понятиями о движущих и сдерживающих силах личности, только называла это другими словами.

Одни считают, что личность формируется в раннем возрасте за счет сделанных выборов и внешних влияний и что несделанные выборы и пути, которые мы по каким-то соображениям не избрали, лежат где-то в нашем мозгу, словно непроявленная фотографическая пленка. У некоторых индивидуумов это может со временем всплыть в сознании, и тогда мы сталкиваемся с такими явлениями, как раздвоение личности или одержимость. Однако другие верят в общие символы индивидуальности, которые можно извлечь из подсознания и заставить их жить своей жизнью в умах людей или хотя бы одного человека. К тому же всегда имеет место идея существования богов, ангелов и демонов. Но разве это не просто метафоры для обозначения одного и того же? Девья была не уверена в этом, но твердо знала: на эту женщину необходимо произвести должное впечатление.

– Присаживайтесь, дорогая, – сказала Девья.

Обычно она сидела на полу, но после того, как выяснила, что дамы из замка предпочитают более официальный подход, приобрела низкий столик и мягкие скамейки, которые поставила рядом с ним.

Герти села. Фрау Райтер расположилась рядом с ней, хотя и в несколько неудобной позе – мешала модная юбка, – и взяла Герти за руку, догадавшись по крепкому пожатию ее пальцев, что та нервничает.

– Не волнуйтесь, дорогая. Это всего лишь небольшое развлечение, – успокоила ее фрау Райтер.

Девья избавила себя от объяснений серьезности процесса. Для нее составление ведических гороскопов было священным обрядом, а не забавой для скучающих домохозяек, на вечерок оторвавшихся от кухни.

– Я готова рассказать вам о себе подробно, – начала Герти. – Я родилась…

Девья подняла руку, останавливая ее:

– Сегодня вечером нам это не понадобится. Жена офицера медицинской службы Фоллера заслуживает особого отношения.

На лице Герти появилась легкая паника, и фрау Райтер снова сжала ее руку, чтобы успокоить.

– Я просто хотела узнать, что ждет меня в будущем, – пролепетала Герти.

– И вы это узнаете, – заверила ее Девья. – Но не я буду рассказывать вам об этом. – Она выдержала многозначительную паузу, чтобы усилить эффект.

– А кто же об этом расскажет? – растерянно поинтересовалась Герти.

– Вы сами. Я чувствую, что вы обладаете экстрасенсорными способностями.

В этом Девья лишь слегка отошла от известных лжеприемов всех астрологов мира, которые всегда говорят нечто такое своим клиентам. Она тоже часто лгала людям, основываясь на таких признаках, как нервное подрагивание губы или проникновенный взгляд, которые она трактовала как подтверждение присутствия сверхъестественного начала.

– Случалось ли вам подумать о ком-то, а затем получить от него письмо?

– Да, да, случалось, – подтвердила Герти, заерзав на низкой скамье.

Девья удовлетворенно кивнула:

– Ну а еще?..

– А еще я могу чувствовать атмосферу между двумя людьми в виде цвета, музыкальной ноты или вкуса – а иногда всех трех этих факторов одновременно. А по ночам – с тех пор как я поселилась в замке – я вижу кошмары. Вижу змей, извивающихся вокруг какого-то строения, вижу громадный чертог, стены которого сплетены из змеиных скелетов, и понимаю, что очень скоро должно произойти что-то ужасное. Я бегу по коридору в замок, но не в тот, который только что видела, а в другой, который, как мне известно, должен быть где-то здесь. Прибежав, я тяну на себя громадную тяжелую дверь, потому что уверена: за ней находится нечто жуткое. И когда я вот-вот должна увидеть, что там такое, я просыпаюсь.

От воспоминаний о ночных страхах на глазах у Герти выступили слезы.

Девья удивленно подняла брови. Она привыкла к тому, что женщины заявляют что-нибудь вроде: «Однажды я почувствовала, что муж вернется с работы пораньше, – и так оно и случилось». Фрау Райтер на всякий случай отпустила руку Герти.

– М-да, – сказала Девья. – Что ж, надеюсь, нам в конце концов удастся разобраться, к чему все это, и тогда вы сможете спать спокойно.

– Я тоже на это надеюсь, – ответила Герти.

– Мы с вами сейчас будем медитировать. Вам известно, что это означает?

Обе посетительницы дружно покачали головой.

– Это просто способ успокоить свои мысли и вступить в резонанс с космическими вибрациями. Сейчас мы говорим о практике под названием жнана. Вам известно, что это означает?

Этого посетительницы тоже не знали.

– Это самопознание. Оно позволит вам увидеть, что в вашей жизни является реальным, а что – напускным и временным. Мы говорим, что это объединяет вас в одно целое со Вселенной.

– А что это значит?

Этот вопрос слегка выбил Девью из колеи: раньше у нее об этом не спрашивали.

– Это гармонизирует вас, дорогая.

Такая формулировка понравилась Герти: она подумала, что немного гармонизации ей определенно не помешает.

– Когда мы с вами достигнем расслабления, я вызову своего Гандхарву.

– Опережая ваш вопрос, – заявила фрау Райтер, – хочу вам сразу сказать: мы не знаем, что это такое.

– Это своеобразный дух, очень добрый и приятный. И сексуальный.

Слово «сексуальный» Девья произнесла с индийским акцентом, чтобы произвести дополнительное впечатление на визитерок и в надежде немного приобщить их к восточной экзотике. Она ожидала услышать вежливый смешок, однако усмехнулась только фрау Райтер.

– Прежде чем мы начнем, может быть, у вас есть какие-то вопросы?

– Будут ли успешными эксперименты моего мужа? – сказала Герти.

Фрау Райтер выразительно посмотрела на нее – ну и ну! Выходит, насчет результатов имелись сомнения. Ей как-то не приходило в голову, что эксперименты могут не удаться. Она подумала, что, если это так, эти опыты не могут быть такими уж хорошими.

– Мы это выясним, – ответила Девья. – Хотя лично я уверена: доктор уровня вашего мужа просто обречен на успех. Мне он представляется человеком, которому все дается легко.

После таких слов Герти немного расслабилась. Она шла к предсказательнице, чтобы услышать нечто в этом роде, а не всякий вздор насчет каких-то духов.

Девья расстелила на полу два мягких мата и пригласила женщин улечься на них. Они так и сделали, после того как тщательно изучили маты на предмет пыли. Подняв глаза к потолку, Герти увидела там еще одну свастику, нарисованную карандашом в довольно претенциозной манере – со стилизацией под Восток.

– Вы сейчас смотрите на священный символ солнца, дающего жизнь Вселенной, – начала Девья. – Постарайтесь сделать так, чтобы это также стало символом вашего истинного «я», вашей души. Закройте глаза, если хотите, и сосредоточьтесь на вашем дыхании, на вашей внутренней сущности. Думайте только о дыхании. Используйте технику Нети Нети: если в вашей голове появляется мысль, чуждая вашей истинной душе, просто скажите себе: «Нети, Нети», что в переводе на ваш язык означает: «Не эта, не эта», и прогоните ее. Сфокусируйте внимание на дыхании и все свои мысли возвращайте назад, к нему.

Девья монотонно произносила эти успокаивающие слова; но как долго это продолжалось, Герти сказать не могла. Сознание ее как бы заполнилось запахом ладана. Голос Девьи странным образом гармонировал с ее состоянием, словно аромат был вибрацией, голос – цветом, а краска на стенах – звуком. Казалось, эти ощущения уже не отличались друг от друга, а слились воедино.

– Чтобы поспособствовать процессу медитации, – сказала Девья, исполненная решимости получить результаты, которые привлекли бы к ней внимание Гиммлера, – я смажу ваши губы специальным составом, приготовленным из цветов лотоса.

Она достала маленький глиняный горшочек с какой-то синей слизью, издававшей гнилостный запах, вынула затычку, опустила внутрь кисточку и принялась тихо напевать себе под нос монотонным голосом.

– Ом, ом, ом, ом, – повторяла она; слова эти казались Герти и фрау Райтер не менее странными, чем многоголовые иконы или розовый и желтый красящие порошки.

Девья нанесла субстанцию на губы женщин. При взгляде со стороны можно было бы подумать, что здесь проводят косметические процедуры.

Это снадобье (эссенция из перетертых лепестков синего лотоса) было замечательно тем, что являлось едва ли не единственным доступным азиатским галлюциногеном. Его основу составляли каннабис и две-три разновидности пасленовых в сочетании с широким набором других растений, однако настоящей ударной силой, своеобразной «подковой в боксерской перчатке», была щедрая добавка настойки мухомора и несколько капель яда кобры. В итоге Герти, которая время от времени позволяла себе лишь немного сухого хереса на Рождество, испытала что-то вроде шока.

Под гипнотическим воздействием голоса Девьи она мысленно уплыла далеко-далеко, в места, куда не добиралась даже во сне. Если бы к Герти в этот момент подключили электроэнцефалограф, который заказал для своей лаборатории ее муж, прибор показал бы, что частота излучений ее мозга стремительно падает – от бета-уровня с быстрыми вибрациями до альфа-уровня, потом до креативного дельта-уровня (в этот момент перед ней неожиданно промелькнуло видение – занавески в их комнате, которые ей так понравились), – и наконец до тета-уровня с очень медленными циклами, соответствующими глубокому сну. А затем датчик самописца упал бы в зону, у которой одно название – смерть. Хотя, конечно, это не совсем смерть.

Заказывая такое устройство, доктор Фоллер искренне считал, что находится на передовом крае науки. Однако окажись он на этом самом передовом крае в действительности, ему пришлось бы радикально пересмотреть свои взгляды на то, как далеко наука успела уйти на самом деле. Но это так, лирическое отступление, просто к слову пришлось. Между тем, после того как профессор Бергер опубликовал первые результаты своих исследований, проведенных с помощью энцефалограмм, мир воспринял различающиеся уровни регистрируемых колебаний головного мозга как настоящее открытие. Но, оказывается, никакое это не открытие.

Изучение индуистского символа «ом», этой странной изогнутой тройки с соскочившей шапочкой, расположенной чуть позади, показывает, что все это было известно задолго до изобретения энцефалографа. Символ этот состоит из трех завитков и точки. Большая нижняя дуга – состояние бодрствования. Верхняя дуга соответствует сну и бессознательному состоянию, тогда как нижняя дуга поменьше изображает промежуточную зону – зону снов. В этом знаке запечатлена попытка показать, что все три стадии неотделимы друг от друга и перетекают одна в другую: сон – сновидения – творчество – бодрствование.

Индуистская метафора в каком-то смысле соответствует представлениям ученых, занимающихся исследованием ЭЭГ, однако при этом содержит дополнительный уровень, который невозможно зарегистрировать никаким прибором. Графически это обозначается точкой, которая отделена от основного тела кривой в виде полумесяца.

Полумесяц – это иллюзия реальности, а точка символизирует состояние абсолютной осознанности. Девья называла это словом Турийя. В символе «ом» показано, как этот уровень, который еще называют «солнцем души», освещает остальные, хотя и отделен от них иллюзией реальности.

Однако знак «ом» работает на гораздо более глубоком уровне, чем его научное объяснение, представляя собой нечто большее, чем сумма составляющих. Он отражает идею о том, что Вселенная и все, что в ней находится, – это выражение вибрации одного звука, «ом», реверберирующего в бесконечности тонких оттенков. И кто бы усомнился в том, что, когда активность мозга Герти снизилась, в голове у нее зазвучала именно эта универсальная вселенская нота?

Для Герти, которая различала отношения между людьми по цвету, которая воспринимала личности как звуки, голос Девьи казался серебряным дождем, пролившимся на ее душу. Но затем подействовало зелье и что-то исчезло. Индуистские оккультисты назвали бы это состояние Майя – кривая перед точкой, которая говорит нам, что физический мир, который мы видим, является единственной реальностью. В медицине это называется здравый рассудок.

Именно он и покинул Герти, слетел, как балласт, сброшенный с воздушного шара. Герти была всего лишь нотой в грандиозной симфонии Вселенной, молекулой в бурлящих бурунах бесконечности. А затем в мгновение ока снова стала собой.

– Не эта, не эта, – зашептала она.

– Просто сосредоточьтесь на своем дыхании, – сказала Девья, довольная тем, что Герти выполняет ее инструкции.

– Не эта! Не эта! – повторила Герти более пылко, чем ожидала от нее Девья: провидица едва не соскочила на пол, в то время как фрау Райтер продолжала лежать спокойно и неподвижно.

Герти стояла в сером сумеречном свете на чернеющем берегу. Свинцовое море было похоже на поле из смятой металлической фольги, а пляж – на насыпь из блестящего антрацита. На холме над ней возвышался чертог вроде того, что она видела в своих снах, только теперь он был намного четче. То, что Герти раньше принимала за извивающихся змей, оказалось сложным трубопроводом, а змеиные кости и чешуя, укрывавшие крышу, оказались черепицей и кровельной плиткой. Это явно был какой-то завод – там была большая труба, из которой тянулся столб дыма. Обыденность этой картины успокоила Герти.

Рядом с ней стоял высокий старик с седой бородой, подсвеченной грязновато-серым солнцем. Вероятно, это был тот самый дух, с которым разговаривала Девья. В руках он держал гальку – небольшой голыш с надписью. Герти взяла камень и посмотрела на него. Он был треугольной формы, а на его поверхности был вырезан наводящий ужас рисунок – огромные волчьи челюсти, сомкнувшиеся на кисти руки. Герти отдала голыш мужчине и стала напевать себе под нос:

Видела я чертог, скрытый от ярких лучей.

На Берегу мертвецов он стоит, дверями на север глядит.

Из трубы его яды сочатся,

А у стен гадюки клубятся.

Видела я толпы иуд и убийц,

Переходящих вброд реки,

Видела ада посланцев с чужою женой.

Змея сосала там кровь мертвецов,

А волк рвал на части людей. Хочешь больше об этом узнать?[16]

– Я хотела бы узнать об этом больше, – сказала Герти, но тут ее поразила странность собственного замечания.

Как она может просить о дополнительной информации саму себя? Старик отступил назад. Казалось, он был удивлен, что Герти с ним заговорила.

– Она нас видит, – растерянно сказал он.

– Она может видеть все, – послышался чей-то голос.

Но он ошибался. Герти не могла видеть всего. Начать хотя бы с того, что она не видела, откуда доносился этот странный голос.

Герти затрепетала, а потом заговорила, хотя и не понимала смысла произносимых ею слов:

– Тебе нужно заплатить вергельд[17], Фенрисульфр, за все твои убийства.

– Ты – предмет восхищения злых женщин, – ответил голос.

Человек с камнем в руках стоял на месте; в этом странном металлическом свете он выглядел изумленным и даже погруженным в транс. К тому же что-то происходило с его лицом: с него исчезали верхние слои кожи, обнажая блестящую розовую плоть.

– Убийца, – сказала Герти. – Братоубийца. Ты убил своего брата, которого я любила, Фенрисульфр. Я получу с тебя свое золото!

Старик с камнем продолжал пялиться на нее; его лицо тем временем полностью превратилось в кровавую маску.

– Вот, – сказал он. – Это или что-то похожее может управлять волком. Это было проверено в Жеводане.

Жеводан[18]. Странное название, но знакомое. Только вот откуда?

– Ты – провидица, – сказал тот же голос, который теперь снизился до глухого рычания. – Ты – провидица, чья величайшая сила заключается в слепоте. Твоя слепота, колдунья, простирается над твоей страной, словно туман. Так смотри же, провидица.

В этот момент двери чертога распахнулись и вниз по склону холма хлынула толпа трупов; мертвецы с воем бежали сплошным потоком, падая и вставая, толкаясь и царапаясь, чтобы проложить себе к ней дорогу: дети, мужчины, женщины, старики – все разлагающиеся и в лохмотьях. А во главе этой изможденной, зловонной, перепачканной мочой и фекалиями, охваченной тленом армии двигалось нечто еще более ужасное. На Герти, сопя и брызгая слюной, ворча и злобно рыча, летел громадный волк, в брюхе которого мог бы поместиться взрослый человек.

– Я получу свое золото, – сказала Герти.

Но тут волк на нее набросился.

14

Предсказание судьбы по листьям чая

Кроу проснулся в человеческом облике. Его одежда насквозь промокла и перепачкалась в грязи, а голова болела, но болела правильно, успокаивающим образом. Это была не боль, вызванная тем, что его волчья натура пыталась вырваться наружу, а уютное привычное похмелье – следствие выпитой залпом полбутылки виски. Кроу догадывался, что Балби искал его в сыром после дождя лесу, но потом просто махнул на него рукой, решив, что имеет дело с тупицей-пьяницей.

Кроу мучила жажда. Дождь закончился, но в лесу было сыро, а он лежал в большой луже. На миг у него появилась мысль напиться прямо из нее, но он все же не стал этого делать. Будучи человеком, он будет пить, как человек.

Зябко передернув плечами, Кроу огляделся по сторонам. На нем была та же одежда, в которой он ехал в полицейском автомобиле, и находился он в том же месте, где и заснул. Никакой трансформации с ним не произошло, он был в этом уверен. Если бы это случилось, Кроу проснулся бы долгие годы спустя в незнакомой местности и сам бы себя не узнал. Его перерождение еще грядет, но ощущение неминуемо приближающегося взрыва, которое он испытал в машине, уже прошло.

Кроу поднялся; промокший костюм казался ему очень тяжелым. У него была сейчас одна задача – исчезнуть. Он вернется в гостиницу, возьмет деньги и ключи от дома, оставит письменные инструкции Жаку (как привести в порядок дела и где хранить картину Гадди), после чего уедет. Время его пребывания в центральных графствах подошло к концу, а поиски жены нужно отложить до следующей жизни. Что толку, если он найдет ее, а потом превратится в зверя?

Стояло раннее утро, и, поскольку Кроу понятия не имел, в какую сторону ему нужно идти, он решил направиться вниз по склону. Догадка оказалась удачной: через несколько минут он был уже на дороге. Мокрый твид грубо царапал кожу и причинял профессору боль.

Даже на дороге Кроу не смог определить, в каком направлении ему идти. И повернул направо. На этот раз решение, похоже, было ошибочным. Кроу прошел одну милю, вторую, третью, но так и не встретил ни души. И вдруг на повороте он заметил жилище фермера. Солнце поднялось уже высоко, утро было чудесное, и пока Кроу приближался к дому, ему казалось, что крыша дома окутана причудливым ореолом – это от влажного шифера поднимался пар.

Кроу требовалась помощь: он хотел, чтобы его подвезли в город, где он мог бы переодеться, забрать свои деньги и исчезнуть.

Однако для человека, мировоззрение которого сформировалось в героическую средневековую эпоху и который был в эту самую эпоху королем, попросить помощи у крестьянина – а профессор по-прежнему считал всех работающих на ферме крестьянами – было ох как непросто.

Спустившись к дому, Кроу постучал в дверь. Женщина, которая ему открыла, относилась к тому типу англичанок, которые напоминают бульдога в фартуке. В первый момент Кроу даже подумал, что на лице у нее боевая раскраска, но потом сообразил: женщина просто перепачкалась в муке, и подавил невольный смешок.

Тщательно подбирая слова, Кроу старался говорить с ней на самом изысканном, правильном английском.

– Не будете ли вы так любезны помочь мне, поскольку я, попав в несколько затруднительное положение, хотел бы поинтересоваться, не сможет ли кто-нибудь отвезти меня в Стратфорд. Я заплачý.

– Ты – что? – тупо переспросила женщина.

По характерному произношению Кроу узнал выговор жительницы «Черной страны» – промышленного района Центральной Англии, где традиционно добывают уголь и плавят металл. Ее голос напоминал ему продукт этой самой тяжелой промышленности – было непостижимо, как столь грубое явление могло произрасти на лоне природы. В этих гласных звуках слышался грохот парового молота, а согласные словно звенели гальваническим покрытием. Кроу вообще с трудом понимал, что она говорит.

– А что я?

– Ты что, нарезался? – уточнила женщина.

– Нет, я не порезался, просто промок.

– Не, ну нарезался, надрался, наклюкался, упился, залил шары… Ты что, английского языка не понимаешь?

– Нет, английский я понимаю, но у меня есть определенные трудности с некоторыми местными диалектами. Стратфорд. Я заплачу. Деньги у меня есть. Так вы меня отвезете?

Это было задумано как вопрос, однако прозвучало скорее как приказ. Кроу никогда не отличался особым умением общаться с простолюдинами и в принципе не знал, как нужно просить. Потому что десять столетий только тем и занимался, что командовал.

Глаза у женщины слегка округлились, и Кроу заметил, что она крепче сжала скалку, которую держала в руке.

– О господи! – воскликнула она. – Ах, ну да, мы тебя отвезем, конечно, не вопрос. Заходи.

Кроу так и сделал. На кухне было тепло и успокаивающе пахло свежей выпечкой. Профессор, одежда которого была все еще мокрой, рад был здесь оказаться. Женщина предложила ему садиться, а сама крикнула в сторону лестницы, ведущей на второй этаж:

– Джонни, иди сюда, да побыстрее!

Наверху послышался топот и грохот, и по ступенькам спустился коренастый мальчишка лет семи. Женщина что-то прошептала ему на ухо и куда-то отослала.

– Он сбегает в поле и приведет моего мужа, – объяснила она, нарочно произнося слова медленно, отчетливо и излишне громко, как будто разговаривала со слабоумным. – Мой муж вернется сюда на грузовике через пару минут.

– Благодарю вас, – сказал Кроу.

– Хочешь чаю? – спросила она, снова очень четко.

– Нет, я…

– Кофе, наверное?

– Нет-нет, чай. Я предпочел бы чай.

– Тогда бери чашку. Не беспокойся, чая у нас много: на прошлой неделе я выменяла его на домашнюю колбасу. – Женщина по-прежнему говорила очень медленно, отчетливо произнося каждое слово. – Думаю, колбаску ты любишь, – добавила она в конце с придыханием.

– Вы очень добры, – ответил Кроу, засомневавшись, не перегнул ли он палку с вежливостью. – Я позабочусь, чтобы вы получили достойное вознаграждение за свои хлопоты.

– Не нужно мне твоего вознаграждения, – немного неожиданно заявила женщина, снова хватаясь за скалку.

Расслабившись с похмелья в теплой кухне, пропахшей свежеиспеченным хлебом, Кроу незаметно задремал. Женщина же перестала раскатывать тесто и молча уселась между ним и выходом, внимательно следя за гостем и не выпуская из руки свое оружие.

– Sie haben eine rauhe Nacht gehabt?[19] – произнес чей-то голос.

– Ich erinnere mich nicht viel an sie[20], – автоматически ответил Кроу.

– Да это джерри[21]!

Кроу наконец очнулся. Перед ним стояли трое солдат, причем один из них целился ему в голову из автомата Томпсона. За ними стоял офицер. У всех четверых на головах были красные фуражки. Военная полиция.

– Я сразу его распознала! – заявила женщина. – Вы только взгляните на его вид! Должно быть, прошлой ночью он спрыгнул с парашютом. Отдай мне мой чай, подлая немчура! Я угостила тебя, только чтобы ты не сбежал раньше времени.

Кроу почувствовал, как внутри у него что-то оборвалось. Неужели эта женщина всерьез рассчитывала задержать его чаем? Впрочем, ей ведь это удалось, нужно отдать ей должное. В комнату вошел толстый фермер с сыном, и теперь они с любопытством рассматривали Кроу, будто ручного медведя на ярмарке.

– Я английский ученый, помогаю полиции вести расследование, – заявил профессор.

– Ну, тут ты, грязный немецкий ублюдок, не ошибся, – ухмыльнулся солдат с автоматом.

– Довольно, Дэвис, все-таки здесь дамы и дети, – оборвал его офицер. – Мы здесь для того, чтобы передать этого человека в соответствующие органы. Оскорблять его незачем. Для этого негодника станет большим сюрпризом, когда его поставят к стенке. Вставай, Фриц!

Кроу поднял глаза к небесам и вздохнул.

– Позвоните инспектору Балби в полицейский участок на Литтл-Парк-стрит. Он подтвердит мою личность.

– Никогда о таком не слышал. Вы направитесь прямиком в военную разведку, – ответил офицер.

Разумеется, эти люди никогда не слышали об инспекторе Балби: они ведь военная полиция, а не гражданская.

– Тогда позвоните в Министерство внутренних дел. Я профессор Кроу.

– Все это могут сделать и в разведке. Вы теперь их клиент.

– Встать! – рявкнул солдат на профессора.

Кроу встал. Все складывалось хуже некуда. Он рассчитывал больше никогда не встречаться с Балби. А теперь придется связаться с ним, чтобы выбраться на свободу. Либо это, либо нужно будет убежать от людей с винтовками. Кроу слишком давно не участвовал в сражениях и был уже не уверен в том, что пули не причинят ему вреда. Он точно знал, что, когда был в человеческом обличье, оружие смертных наносило ему раны. Вот только не помнил, насколько серьезными они были. Наверное, не слишком серьезными – в конце концов, он ведь сейчас жив, не так ли? Но не ускорит ли стресс от ранения его грядущую трансформацию? Кроу не хотел рисковать.

Стоит ли ему бежать ради этого? Пока он раздумывал, на него надели наручники. Нет, лучше подождать и позвонить в Министерство внутренних дел, а не Балби. Если убежать, его станут разыскивать, как шпиона, тратя на это ценные ресурсы, которые можно было бы использовать для военных целей.

Кроу погрузили в кузов машины, а примерно через час бросили в камеру в военном лагере.

– Разрешите мне выбить дерьмо из этого гада, сэр? – попросил какой-то солдат.

– В просьбе отказано, рядовой: это работа военной разведки.

– Так точно, сэр. А как я могу присоединиться к военной разведке?

– Обзаведитесь другими мозгами, рядовой.

– Так точно, сэр!

Шесть часов спустя, без воды, без пищи, в до сих пор влажной одежде Кроу услышал, как щелкнул замок его камеры. Это вновь была военная полиция.

– К тебе тут посетитель, Фриц, – сказал ему рядовой.

Со скованными за спиной руками Кроу привели на какой-то склад. Здесь, среди сложенных в стопки солдатских одеял и ящиков с тушенкой, был установлен стол, на котором стояла пепельница и настольная лампа. Кроу видел достаточно детективных фильмов и сразу же признал в этом антураже импровизированную комнату для допросов.

– Я буду снаружи. Только попробуй смыться, и я с огромным удовольствием отстрелю тебе твои поганые яйца, – заявил на прощанье рядовой, выразительно похлопав по своей винтовке калибра .303. Кроу кивнул. Было заметно, что солдат сказал это от всего сердца.

Оставшись один, Кроу сел на предназначенный ему стул. Для него важно было не показывать – причем даже самому себе, – что он чувствует страх или неловкость. И тут он услышал голос:

– Очень хорошо, рядовой. С этого момента я все беру на себя. И ради бога, принесите ему чашку какого-нибудь теплого питья.

– Помочиться, что ли? – раздался голос рядового.

– Чаю принесите. Крепкого, без сахара – он любит именно такой. И добавьте туда молока.

Кроу почувствовал, что у него начинает кружиться голова. Он узнал этот голос. Он определенно узнал этот голос.

– Да кто вообще пьет чай без молока? – удивился рядовой, словно речь шла о каком-то немыслимом извращении. – Разве что джерри. Благодаря таким простым вещам и понимаешь, за что мы воюем.

– Этот человек не немецкий шпион, могу в этом поручиться.

Кроу ощутил, как откуда-то из глубины в нем поднимается животный страх. Как будто с ним заговорило его внезапно ожившее прошлое.

Дверь склада приоткрылась, и он услышал знакомые строки:

Как тот, кто, задыхаясь, прочь мчался от врага

И, кровью истекая, стоит едва-едва,

К стене прильнув, вжимаюсь в обманчивую твердь

И на тебя взираю, о триумфатор Смерть[22].

– Кроуфорд-Кроуфорд, как же вы когда-то любили Лонгфелло! И как ошибались. Кроуфорд-Кроуфорд, до чего же приятно увидеть вас вновь!

Эти рокочущие и довольно милые американские интонации звучали как фанфары на фоне фаготов. Это был Эзекиль Харбард, его славный собутыльник, интеллектуальный мучитель, друг и большой любитель театральных появлений.

Кроу откинулся на спинку стула. К такому он был не готов. Мир стал тесным, а он этого даже не заметил. Атлантический океан больше не представлял собой серьезного барьера, это была дорога, и по ней к нему явилось прошлое в облике сияющего, улыбающегося Эзекиля Харбарда, ломающего его жизнь.

– Или же в настоящее время вы предпочитаете, чтобы вас звали Эндамон?

– Зовите меня профессор Кроу, этого будет достаточно, – сухо ответил Кроу.

Харбард рассмеялся:

– Вы никогда не понимали эту пресловутую американскую тягу к неформальному общению, не правда ли?

Кроу ничего не ответил; он просто сидел и смотрел на Харбарда. Приятно было бы поприветствовать этого человека как старого друга; можно было бы даже по-современному прикоснуться к нему – пожать руку или похлопать по плечу. Славно было бы посидеть, послушать его речь, насладиться его кипучим интеллектом и хоть ненадолго отвлечься. Кроу рассматривал профессора Харбарда, выглядевшего весьма эффектно – изумрудно-зеленый галстук, трость с серебряным набалдашником, шляпа с широкими полями. Как он постарел!

– Как думаете, не могли бы вы найти для меня какую-нибудь сухую одежду?

15

Встреча с дамой

– Герти, Герти…

Макса вызвали в комнату ясновидящей примерно через четыре часа после того, как его жена погрузилась в транс.

Герти по-прежнему лежала на мате, сфокусировав остановившийся взгляд на свастике, изображенной на потолке, в то время как Девья стояла рядом, нервно сжимая пальцы.

Фрау Райтер тоже была еще здесь; она выглядела немного изможденной, но вполне расслабленной. Она переживала за свою подругу, но при этом испытывала удовлетворение, поскольку во время медитации ей открылось, что доктор Фоллер на самом деле учил крокодила играть на тромбоне, чтобы исключить потребность в чернокожих музыкантах. На следующее утро до нее все-таки дошла вся нелепость такой идеи, но в тот момент галлюциноген еще играл в ее крови и такое объяснение загадочных экспериментов в маленькой странной лаборатории казалось фрау Райтер логичным.

Возле Герти находился доктор, проверявший показатели состояния ее организма. Пульс прощупывался и даже был очень частым, тогда как дыхание стало слабым и поверхностным.

– Что тут произошло? – спросил Макс, встревоженно склоняясь к жене.

– У нее случился странный забавный припадок, – ответила Девья, которая на самом деле пыталась разбудить обеих женщин добрых три часа.

Фрау Райтер достался относительно легкий мазок галлюциногенной мази, в то время как губы Герти Девья смазала пару раз: уж очень ей хотелось, чтобы та обрела запоминающийся опыт, о котором могла бы рассказать своему мужу. Такого эффекта Девья не ожидала и, разумеется, не желала.

Когда она пробовала эту мазь на себе, то испытывала очень приятные ощущения, как будто медленно плыла по реке. Именно тогда Девья впервые увидела Гандхарву – получеловека-полуконя, явившегося ей из-за облака.

– Я пыталась привести вашу супругу в чувства с помощью ведической медицины, – пояснила она.

– А потом сдались и послали за настоящими специалистами, – вспылил Макс. – Прочь с глаз моих, тупая великосветская стерва!

Макс удивился самому себе. Он никогда прежде ни с кем так не разговаривал и даже не подозревал, что может сорваться. Даже несмотря на тревогу за Герти, ему стало стыдно за свои слова.

Девья, действительно шокированная грубостью его лексикона, растерянно огляделась по сторонам, ища, куда бы податься. Был час дня, она находилась в собственной комнате, и идти ей было некуда. Поэтому Девья присела на валик, который подкладывала под голову, когда спала, и подумала, что при следующей встрече с унтерштурмфюрером Дорфманом нужно будет сказать ему, что уход за крокодилом должен быть образцовым.

– Герти, Герти! – снова позвал жену Макс и повернулся к врачу. – Вы пробовали уколоть ей адреналин?

– Ее сердце сейчас бьется со скоростью сто семьдесят девять ударов в минуту, – ответил тот. – Такой укол может ее убить.

Макс смотрел на врача пустым взглядом. Фоллер не мог связно думать, не мог даже сосредоточиться на том, что нужно делать, чтобы помочь больному человеку, – а ведь именно этим он занимался более десяти лет. Он настолько любил эту женщину, что врач в нем куда-то исчез и Макс вдруг превратился в растерянного маленького мальчика, который просит маму не умирать.

– Учитывая частый пульс, думаю, тут может помочь фенобарбитал, – предложил врач.

– Может помочь барбитал, – эхом повторил Макс, беспомощно потянув жену за руку, как будто уговаривал ее не делать глупостей.

Врач вставил шприц во флакон и набрал лекарство.

– Хм, – буркнул он, что-то показывая Максу.

– Что?

– Поднимите ей юбку, пожалуйста.

Макс поднял юбку Герти и приспустил трусики, обнажив ягодицу, куда можно было бы сделать укол. Врач ввел седативный препарат, и пульс женщины постепенно нормализовался.

– Герти, – снова сказал Макс, – Герти, вернись к нам! Не уходи, детка, не уходи, ты слишком дорога мне. Ты единственная не даешь мне сойти с ума. Ты моя вера, мой разум, ты для меня все. Остальное не имеет для меня значения. Я люблю тебя, Герти! Ох, Герти, вернись, вернись…

Он уже рыдал. У Макса никогда не было амбиций. Он никогда ни во что не верил. Вместо того чтобы жить полной жизнью, он стоял на обочине и посмеивался над усилиями остальных. Единственный человек, над которым он никогда не насмехался, была Герти. Она была воплощением всего хорошего в этом мире, без нее не было радости, не было вообще ничего. Кроме этой любви у Макса ничего не было, и он чувствовал себя бессильным, глядя, как смысл его жизни тает на жестких плитах каменного пола.

Страшный шум волчьего нападения утих, и теперь Герти как будто куда-то падала; такое ощущение бывает, когда ты задремал и внезапно проснулся, – небольшой провал в сознании, словно оно покатилось вниз, миновав горбатый мост, – но только тянулось это долго и, казалось, никогда не закончится. Однако потом все-таки закончилось.

И теперь Герти очутилась в по-настоящему странном месте. Ей показалось, что это небольшой амбар с грубыми деревянными стенами и соломенной крышей. Внутри было очень дымно, и ей трудно было дышать. Источником этого дыма был горевший в центре амбара открытый огонь – Герти еще подумала, что это, должно быть, очень опасно. В крыше зияло отверстие, что-то вроде трубы, но, видимо, оно не слишком хорошо справлялось с ролью дымохода. Это помещение не было похоже на то, которое Герти видела, когда на нее бросился волк. «Это что-то другое», – решила она.

В дыму двигались какие-то люди, но с ними было что-то не так. Там были немецкие солдаты, современные и в военной форме времен Первой мировой войны, однако присутствовали и враги, томми[23] в униформе цвета хаки или красных мундирах. Герти пыталась рассмотреть их подробнее, однако различить лица в таком дыму было невозможно.

Затем она заметила у огня какую-то фигуру. На низком табурете с тремя ножками сидела прекрасная женщина. Это была синеглазая блондинка, наряженная в великолепный красный сарафан, надетый поверх красивого бледно-голубого платья; обнаженные руки были украшены массивными, золотыми и серебряными браслетами. Сарафан на плечах был пристегнут двумя большими золотыми брошами тонкой работы, а на шее женщины красовалось прелестное ожерелье, Герти таких еще никогда не видела. В нем сверкали все драгоценные камни, какие только можно было себе представить, – бриллианты, изумруды, рубины, гранаты и сапфиры. Герти вдруг подумала, что здесь присутствуют все краски, какие можно увидеть в горящем городе. Эта мысль показалась ей странной, потому что пылающих городов она не видела ни разу в жизни.

Дама улыбнулась Герти и жестом пригласила ее присесть на второй табурет рядом с ней. Герти подумала, что ее лицо кажется ей знакомым.

– Вы неважно выглядите, дорогая, – заметила дама, – совсем неважно. Уж не сцепились ли вы с этим отвратительным старым волком?

– Думаю, что так и было.

– О, не беспокойтесь. Со мной такое тоже случалось. Я тогда, как и вы, жила в Средиземье и попыталась его призвать. Мне это удалось, но я тогда не понимала, кто я такая.

– Не понимали, кто вы?

– Меня зовут Гулльвейг, – сказала женщина. – Меня считали колдуньей, поэтому я и сама так о себе думала. Однако я не просто колдунья, а нечто большее. Намного, намного большее. Я сон, – заключила она. – Сон бога.

– Какого именно бога?

– Одина. Он обманул меня – или себя, – чтобы самому разрушить судьбу Средиземья и таким образом избежать участи царства богов. И предотвратить их кончину.

– Это кажется мне… – Герти запнулась, не зная, что сказать.

– …ужасным, дорогая, все это кажется ужасным. Но сейчас появились признаки того, что Рагнарок – гибель богов – все же приближается. Впрочем, можно не сомневаться, что Один как главный бог вернется в Средиземье, чтобы этому помешать. В отместку за то, что он со мной сделал, я желаю ему смерти. При этом я уверена, что у него есть на меня виды. А это означает для меня страдания и ужас. Я бы избавилась от него.

– Но ведь в этом чертоге вы в безопасности…

– Нет. Этот чертог принадлежит моему другу. Здесь живут знатные дамы. И половина благородных мертвых. Если он прикажет мне уйти, я сделаю это незамедлительно. О, дорогая, только посмотрите на себя! Вам определенно нужно привести себя в порядок.

Герти, которая и сама чувствовала у себя на шее что-то мокрое, провела рукой, чтобы понять, что это такое. Кровь. Она скользнула пальцами вдоль по горлу и вдруг нащупала глубокую рану. Тогда Герти перевела взгляд на свое тело. Оно было все в крови, а руки, ноги и туловище были покрыты большими страшными порезами.

– Это все волк, – сказала она.

– Он такой негодяй, дорогая, типичный bête noire[24], – заявила Гулльвейг, театрально взмахнув рукой. – Но сейчас вам уже не стоит из-за него беспокоиться. Садитесь к огню, и я расчешу вам волосы.

Герти шагнула сквозь дым и опустилась на табурет. Из небольшой сумочки, висевшей у нее на боку, дама извлекла изумительный золотой гребень, который сиял, словно поток раскаленной лавы. Она подошла к Герти и встала у нее за спиной.

Размеренно водя гребнем по волосам, Гулльвейг запела:

Вижу, кто-то прикован к скале у ручья.

Он на Локи похож и ужасен на вид.

Рядом плачет Сигюн: жаль ей мужа,

Что тяжко страдает. Хочешь больше об этом узнать?[25]

– Я хотела бы узнать об этом больше, – сказала Герти.

Расчесывание действовало на нее успокаивающе, словно гребень посылал приятные щекочущие электрические заряды через кожу головы к позвоночнику. Герти снова приложила ладонь к горлу. И рана, и кровь исчезли. Ее тело опять было целым и невредимым.

– Вот видите, – сказала Гулльвейг, – этот волк причиняет не так уж много вреда. Если знать, как с ним обращаться, он не опаснее обычного щенка.

– Я хотела бы узнать больше. Прошу вас, продолжайте вашу очаровательную песню!

И дама запела вновь:

Дверей пять сотен, и еще к ним сорок в дополненье,

Я созерцаю, стоя в этом зале.

И восемь сотен ринутся сквозь каждую в сраженье,

Коль к битве с Волком люди их призвали.[26]

– А это тот самый волк, которого я видела? – поинтересовалась Герти.

– О да, дорогая. Но боюсь, что в отношении волка все эти фокусы с лучшими воинами – не более чем пустое баловство. К воинам он привык – на самом деле, думаю, он даже считает их чем-то вроде деликатеса. Знаете, в наших краях его называют зверем-убийцей. Мелодраматично, конечно, но я бы сказала, что это очень точно его характеризует. Он был одним из братьев-близнецов, а когда заклятье превратило его в волка, убил своего брата и съел его. Так два превратились в одного. Точнее, три в одного, если считать и волка.

– Все это звучит как-то не очень хорошо.

– Он волк, дорогая моя, и не старается быть хорошим.

Герти почему-то была уверена, что уже видела эту даму раньше. Наверное, она была членом их теннисного клуба в Зальцгиттере.

– А волк не набросится на меня снова? – спросила она.

– Нет, не на вас.

– Уже легче.

– Зато он убьет всех, кто вам дорог. Волк столетиями следовал за вами, время от времени причиняя вам боль.

Герти заплакала.

– Мне показалось, вы сказали, что он не причинит вреда.

– Так и есть. Но он не причинит вреда мне, дорогая, – усмехнулась в ответ Гулльвейг.

Тут Герти расплакалась еще сильней. Сначала она решила, что эта дама – добрая женщина, однако эта шутка свидетельствовала о ее жестокости.

Гулльвейг села рядом с Герти и взяла ее за руку.

– Давайте станем подругами, и тогда ваши беды будут моими, – сказала она.

– Хорошо, – согласилась Герти, обрадованная этим предложением.

– О, какая прелесть, дорогая! – сказала Гулльвейг, прикасаясь к обручальному кольцу Герти. Оно было старинное, с прекрасным бриллиантом, Макс купил его по сходной цене через своего друга по партии. – И раз мы с вами уже подруги, почему бы вам не отдать его мне?

– Не могу. Его подарил мне мой муж. Это знак его любви.

Гулльвейг наклонила голову набок и высунула кончик языка.

– Ваш муж часто дарит вам драгоценности?

– Он человек небогатый.

– Волк убьет его, – уверенно заявила Гулльвейг, и Герти принялась причитать. – Если только вы не захотите, чтобы я вам помогла.

– Да-да, я хочу, чтобы вы мне помогли! – Герти постаралась вытереть слезы и с трудом подавила рыдания.

Наступило молчание. Женщины некоторое время пристально смотрели друг на друга.

– Ну ладно, старая глупая сосиска, что вы хотите, чтобы я для вас сделала? – наконец спросила Гулльвейг.

– А можно убить этого волка?

– Он здесь не просто так, а с определенной целью. Как только она будет достигнута, он уйдет.

– И что же это за цель?

– Спасти богов. Судьбой предопределено, что Один, отец всех богов, умрет от волчьих зубов. Поэтому боги спускаются на землю и повелевают волку обрести свою звериную сущность, чтобы маленькими смертями на земле отдалить грядущую большую смерть. Но время богов на исходе. Вообразите себе, что в результате какого-то сильного колдовства появится возможность контролировать волка и удерживать его от выполнения кровавой работы. Тогда боги умрут. И кто же будет править миром?

– Кто?

– Я, моя дорогая. Я, Гулльвейг, непревзойденная колдунья, сон праотца богов Одина.

– Но если бог умрет, а вы его сон, тогда…

– А что, сон не может пережить того, кому он снится?

– Не знаю.

– Сон бога – может.

Герти так ничего и не поняла, поэтому сказала:

– Было бы очень здорово, если бы вы все-таки мне помогли.

– Вот что я вам скажу, – ответила Гулльвейг. – Вы одолжите мне свое кольцо, а я выйду и присмотрю за волком.

Герти засомневалась. Она была не уверена, что эта дама вернет ей кольцо, и тогда Макс рассердится, что она так легкомысленно отнеслась к знаку его любви. С другой стороны, ей требовалась помощь колдуньи, чтобы ее мужа не убил волк.

– А что мне делать, пока вас не будет?

– Вы будете ждать меня тут, у огня, – ответила Гулльвейг. – Вот вам тюфячок, на котором можно подремать.

Появившийся покойник в латах положил на пол рядом с Герти замечательную мягкую подстилку и подушку. А другой, сильно обгоревший мужчина в военном комбинезоне танкиста, принес ей меховую накидку, и Герти подумала, что это очень мило с его стороны.

– Мне хотелось бы поспать, – сказала она. – Я ужасно устала.

Гулльвейг подвела ее к подстилке, уложила и укрыла мехами. Герти еще никогда не было так удобно и уютно. Погружаясь в восхитительный глубокий сон, она почти не чувствовала, как Гулльвейг снимает с ее пальца обручальное кольцо. И незадолго до того, как ее окончательно сморила усталость, Герти вспомнила, где видела эту женщину прежде.

– Я ухожу, моя дорогая, но не волнуйтесь – я скоро вернусь.

– Да, – сказала Герти. – А ведь вы – это я, верно?

– Нет, дорогая, хотя в каком-то смысле мы сестры. Ведь мы с вами так долго были вместе!

– До свидания, – сказала Герти.

Гулльвейг открыла двери странного строения и вышла.

В этот момент Макс в комнате Девьи поцеловал жену в лоб, и та вдруг проснулась, словно принцесса из волшебной сказки.

16

Старший егермейстер

Кроу сидел за столом. Он был в сухих рабочих брюках. Его мокрая одежда была сложена на стуле у дверей. Харбард расположился по другую сторону стола. Собственно говоря, спецовка все время находилась здесь, лежала на полках склада, на что и указал профессору Кроу Харбард. В общем, в очередной и далеко не первый раз он заставил Кроу почувствовать себя довольно глупо.

Эзекиль Харбард, как уже отмечалось, все делал иначе, чем другие. Допрашиваемому обычно предлагают сигарету, но уж никак не сигару; тем более не угощают его виски и замечательными пирогами из корзинки для пикника, приобретенной в сети магазинов «Мейсис». Сигару Кроу не взял. Он всегда полагал, что сигары являются вульгарным проявлением эпохи капитализма и курят их исключительно те, кто сколотил состояние, торгуя сталью или строительными материалами, хлопком или газом. Кроу по-прежнему считал постыдным заниматься торговлей, а сигара, если рассматривать мир как дерьмо, перетянутое золотой подарочной ленточкой с бантиком, казалась ему символом всего этого. «Посасывать дерьмо и считать это триумфом. Как странно, – думал он раньше, – как странно».

– А знаете, – сказал Харбард, – некоторые медики считают, что это может быть вредно. Просто не верится, не правда ли? Но вам-то, Кроуфорд, беспокоиться не о чем, верно?

– Меня зовут Эндамон, – ответил Кроу.

Харбард едва не рассмешил Кроу, стараясь повернуться к нему наиболее эффектной, впечатляющей стороной. Это было так не по-европейски, не по-английски. Англичане считают: если у тебя есть талант, к этому следует относиться как к позорной тайне. Немец – или чех, что еще хуже, – умудрится увидеть в этом проклятье. Он будет рассматривать свою одаренность как разновидность распущенности, которую нужно скрывать и помалкивать о ней. В конце жизни он просто сожжет свои шедевры, убежденный, что это ничего не стоящий мусор.

Но американец Харбард, напротив, всячески рекламировал свои незаурядные способности, устраивая нечто вроде парада на Четвертое июля, где он был сам себе тамбурмажор, чирлидер и знаменосец в грохочущем, свистящем и марширующем оркестре всемогущего интеллекта. Харбард всячески выставлял собственный ум напоказ, культивируя при этом свой уникальный стиль – изящная шляпа «стетсон» мышино-коричневого цвета, лихо сдвинутая набок, пышная седая борода, яркие галстуки и трость с серебряным набалдашником.

Харбард был не только блестящим лингвистом и антропологом; помимо этого – в качестве хобби – он разработал эффективный карбюратор для бензиновых двигателей, который тут же был установлен на «Олдсмобиль». Он также изобрел новую головку бура, который используют в горной промышленности, – просто чтобы заработать немного денег на нужды своего института, – предложил сети бургер-закусочных идею производственной линии, а также внес вклад в развитие формальной символической логики, выдвинув так называемую гипотезу Харбарда. Он был автором четырех романов, двух симфоний и мюзикла, поставленного на Бродвее. На фондовом рынке Харбард заработал миллионы – которые, кстати говоря, до сих пор были при нем, потому что он крайне дальновидно продал все свои активы на пике рынка – 3 сентября 1929 года, и, когда через шесть недель грянул кризис, профессор все еще выбирал. Поговаривают, что многие знакомые Харбарда благодарят Бога за то, что он не умеет писать картины, иначе им пришлось бы его придушить – с сознанием того, что ни одно жюри присяжных не признало бы их виновными. Впрочем, придушить Харбарда было бы ох как непросто. В молодые годы он принимал участие в самом первом матче по американскому футболу между командами Йельского университета и университета Тафтса, а также был прекрасным борцом.

Кроу подумал, что самым удивительным в Харбарде, пожалуй, было то, что сам он преуменьшал свой интеллект. Из-за всей этой показухи он казался глупее, чем был на самом деле. Ему следовало бы это понимать. Харбард был настолько неглуп, насколько это вообще возможно. И вот теперь Кроу нужно было убедить этот горячий, ищущий ум в том, что он ошибается, – только и всего.

– Ну да. Ваше имя – Эндамон Кроу. Конечно, зовут вас именно так, как вы говорите, только вот я удивляюсь, почему вы выбрали такой необычный псевдоним. Держу пари, это связано с какими-то проблемами при выдаче паспорта.

Харбард был прав – как всегда. Имя это всплыло из списка погибших на Первой мировой войне – Деймон Кроу. Оно было похоже на его прежнее имя – и это ему понравилось, – но все же было совсем другим, что и требовалось профессору. Вооружившись датой и местом рождения настоящего Кроу, он получил свидетельство о рождении, в котором по каким-то причинам – возможно, в связи с его неразборчивым почерком – новое имя оказалось исковерканным, и в итоге получилось: «Эндамон Кроу». Но так он почувствовал себя даже более комфортно: во-первых, он не присваивал себе имени мертвого человека, а во-вторых – что было еще важнее с практической точки зрения, – новое удостоверение личности позволяло ему открыть счет в банке, стать официальным потребителем электроэнергии и получить водительские права.

Кроу ничего не сказал Харбарду, усилием воли заставляя себя сохранять хладнокровие.

А тот между тем продолжал:

– Но в любом случае что такое имена по своей сути? Маленькие якоря, которые мы бросаем в непрерывно движущиеся потоки нашей изменчивой личности, чтобы отметить какие-то точки в водовороте смысла, бесконечно меняющегося случайным образом. На самом деле имена – это наши надежды, вы не находите? Надежды, что сегодня я тот же, кем был вчера, что я – не вы, что все мы отличаемся вот от этого. – Он выразительно постучал рукой по столу. – И конечно, это чрезвычайно удобно, если вам необходимо послать кому-то письмо.

Харбард улыбнулся, обнажив неестественно белые зубы. Кроу превратился в каменное изваяние – бессловесное и отрешенное. Все внимание он сфокусировал на сухожилиях на шее собеседника. Да, именно так. Кроу ни о чем не думал, ничего не планировал – просто сосредоточенно смотрел в одну точку.

– Вам известно, – продолжал Харбард, – что человеческий организм полностью, до последней клеточки, обновляется каждые семь лет? По крайней мере, так принято считать. Таким образом, строго говоря, Харбард, которого вы знали по Йелю, на физическом уровне совсем не тот человек, который сейчас сидит перед вами.

Кроу снова ничего не сказал, продолжая его разглядывать. Мышцы под кожей. Из-за нижнего края бороды четко просматривается сонная артерия, близко подходящая к поверхности тела. Нет. Только не это. А Харбард ничего не замечал, увлекшись собственными рассуждениями.

– Я сегодняшний и я десять лет тому назад – это разные люди. В каком тогда смысле я тот же Эзекиль Харбрад, которого в свое время орущим погружали в купель при крещении? Бактерий в моем теле в двадцать раз больше, чем клеток организма. Эти бактерии – тоже я? Должно быть, ответ утвердительный, потому что без них я бы умер. Мы обособлены, Кроуфорд, но при этом мы – целый легион. Неудивительно, что вы сменили имя. С философской точки зрения сохранять его – признак духовного банкротства, несостоятельности.

Харбард выдохнул облако едкого дыма, режущего глаза, и это вывело Кроу из состояния задумчивости.

– Могу я теперь идти?

– Нет.

– Удерживать меня незаконно. И кто вы вообще такой?

– Не кокетничайте, мой милый друг. Я прикреплен к специальному подразделению специального подразделения вооруженных сил США, а теперь еще прикомандирован к новому, очень специальному подразделению просто специального подразделения британской военной разведки – до тех пор, пока Штаты не вступят в войну.

– Если Штаты вступят в войну.

– Это неминуемо. И предсказуемо.

Эти слова потрясли Кроу. Они прозвучали как эхо, донесшееся через века из холодной горной страны, где навеки изменилась его судьба. Харбард вынул сигару изо рта.

– Слава Господу, – сказал Кроу.

– Не любите сигары?

– Я… – начал было Кроу и почувствовал, что попал в расставленную ловушку.

– Да, вы никогда их не любили, не так ли?

Сердце Кроу оборвалось. Конечно, это нельзя было считать признанием того, кто он такой на самом деле, но Харбард набрал очко и повел в счете.

Харбард пододвинул к нему через стол фотографию конца девятнадцатого века. На ней Кроу с жесткими усами позировал рядом с молодым и энергичным с виду Харбардом. Молодые люди были в квадратных академических шапочках, со стопками книг в руках. Позади них развевался американский флаг, и Харбард поглядывал на него с любовью. Почему Кроу позволил себя сфотографировать? Ведь он сознательно избегал этого по определенной причине – чтобы исключить риск быть узнанным и не попасть однажды из-за случайного фото в западню.

– Сходство просто поразительное, не так ли? – сказал Харбард.

– Да, годы были милостивы к вам, – ответил Кроу, отодвигая снимок обратно.

– Но по отношению к вам они были не просто милостивы, а очень милостивы. Позвольте показать вам кое-что из моей папки. – С этими словами он достал стопку каких-то документов.

– А вот это действительно интересно, – продолжил Харбард. – Здесь есть выписки о банковских трансакциях, официальный сертификат, подтверждающий изменение имени, несколько подделанных дипломов об образовании – очень хорошего качества, должен признать. При том, что это не просто фальшивки, а фальсифицированные фальшивки. – Мысль эта, похоже, показалась ему занятной. – Потому что вы действительно прошли все эти курсы обучения, только под другим именем. Есть еще выписка о трансакции банка «Коуттс» – переводной вексель на четыреста гиней, деньги по которому в прошлом году получил некто Кроуфорд Манден. Любопытно, что Кроуфорд Манден, по данным «Йель Дейли ньюс», погиб еще в 1892 году во время кораблекрушения.

– А какое отношение это все имеет ко мне?

– Что ж, поскольку профессор Кроуфорд Манден при этом указал ваш адрес, я решил, что вы должны были его знать. Думаю, вы непременно заметили бы его – еще одного живущего в вашем доме профессора. К тому же совсем недавно воскресшего.

Кроу опять промолчал. Во всем виновата его лень. Он не любил вести записи и вообще иметь дело с бумагами, а тут на дне ящика обнаружил переводной банковский вексель. Ему бы просто выбросить его, но Кроу подумал, что ничем не рискует. Кроуфорд Манден никогда не выбирался за пределы Америки, так каким образом он мог всплыть в Британии? Еще сто лет тому назад США и Европа были разделены – все равно что находились на разных планетах. Но два этих разных мира все время незаметно сближались. Со стороны Кроу было очень рискованно вновь выбрать профессию, которая так нравилась ему в Америке. Он тогда наивно полагал, что его защитит Атлантический океан. Он сможет общаться с коллегами из Штатов с помощью переписки и никогда не встречаться с ними лицом к лицу. Вероятность случайной встречи минимальна, риска вообще никакого нет, полагал он. Но Кроу заблуждался: риск был.

– Откуда все это у вас? – поинтересовался он.

– Мы некоторое время наблюдали за вами. А два дня назад я поручил обыскать ваше жилище. Это была одна из причин, по которой мы настояли на том, чтобы вы отправились с Балби в Центральную Англию. Но мешал ваш дворецкий, который всегда на посту. Вы ведь хотите хранить свою картину в каком-нибудь безопасном месте. Было бы ужасно жаль потерять ее во время налета. Поэтому я отослал вашего человека в Лондон, чтобы он о ней позаботился, – надеюсь, вы не возражаете против таких мер предосторожности?

Кроу глубоко вдохнул. Они с Харбардом были одни на складе. Первым инстинктивным порывом Кроу было убить старого друга прямо на месте, там, где он сейчас сидит, потом покинуть лагерь, как можно бесшумнее, после чего исчезнуть. Но сначала, конечно, нужно выяснить, кому Харбард успел все это рассказать. Кроу видел, что его карта бита и дальнейшие препирательства бесполезны. Он поговорит с Харбардом открытым текстом. Для него будет большим облегчением после долгого перерыва поделиться с кем-то сокровенным. Но что потом?

Перед глазами у Кроу промелькнули картины возможного исхода: Харбард откинулся на спинку стула со сломанной шеей; Харбард лежит на полу, и его лицо посинело от удушья. Кроу наклонил голову вперед. Тысячу лет он жил с убеждением, которое привили ему еще в детстве: его жизнь как отпрыска королевской крови важнее, чем чья бы то ни было. Старый король был погребен вместе с шестью слугами, принесенными в жертву; тогда никому не казалось диким и странным, что эти люди должны были отдать свои жизни только потому, что умер их господин.

Харбард стоял на пути у Кроу и должен был умереть. Кроу знал, что другие короли викингов могли убить за какой-нибудь пустяк – например, если раб не сберег огонь в очаге. Но правильно ли это? В какой-то мере Кроу проникся духом эпохи демократии и уже не мог мыслить так же прямолинейно, как прежде. Но что, если Харбард нашел повод его арестовать? Сколько еще людей погибнет, когда с Кроу начнет происходить трансформация? И нужно ли устранить Харбарда, чтобы другие люди могли жить дальше?

– Какое право вы имели обыскивать мой дом?

– Вы слышали о таком… Хм, как же его зовут? Уинстон Черчилль? Он только что стал премьер-министром Англии, так что, полагаю, это имя может быть вам знакомо.

Кроу мысленно улыбнулся. Если будущее скрыто в тумане, то что еще ему остается, кроме как наслаждаться настоящим моментом?

– Если бы вы дольше оставались под моим влиянием, я бы излечил вас от этой вульгарной привычки – хвастаться знакомством с известными людьми.

На лице Харбарда расцвела широкая усмешка.

– А знаете, обстоятельства этого дела заставили меня на мгновение – всего лишь на мгновение – подумать, что, может быть, я все-таки ошибся.

– Должно быть, это были очень необычные обстоятельства.

– Думаю, так оно и есть. Так кто же вы, Кроуфорд?

Кроу судорожно сглотнул. Этот же вопрос он и сам задавал себе много раз.

– Не знаю, – искренне ответил он, и это была правда.

– Сколько вы живете?

– Нас никто не слышит?

Кроу огляделся по сторонам. Не похоже, чтобы в этом месте были установлены подслушивающие устройства. С другой стороны, а как, собственно, должно выглядеть место с подслушивающими устройствами? Это был обычный барак, здесь не было какого-то специального оборудования для ведения допросов. И если только они в последний момент не засунули микрофон куда-то в стопки одеял, он, Кроу, был в безопасности.

– Даю вам слово, что нет.

– Далее мы будем общаться на древнем языке, – заявил Кроу на наречии своего северного народа.

Харбард вздрогнул, но тут же ответил на том же наречии:

– Вы никогда не говорили, что знаете древнескандинавский язык!

– Вы никогда об этом не спрашивали.

– Вы могли бы сэкономить мое время и усилия! – воскликнул Харбард.

– Вы наслаждались своим исследованием и не захотели бы принять его результаты в качестве подарка.

– Хорошо, но где же я ошибался и что можно исправить?

– Таких мест не так уж много, – ответил Кроу.

К Харбарду вернулась его природная сообразительность.

– Выходит, вы живете на земле со времен викингов? Это просто невероятно!

В знак согласия Кроу прикрыл веки.

– Итак… – Харбард захлебывался от возбуждения. – Что вы там делали, что видели? Вы – ходячий кладезь ценнейшей информации!

– Я почти все забыл.

– Вы забыли битву на Сомме, гражданскую войну в Америке, промышленную революцию? Забыли путешествие через океан на корабле «Мейфлауэр»[27], забыли, как во дворце Тюильри появился призрак Красного человека, забыли, что произошло под Гуттенбергом, а еще о битвах при Стамфорд-Бридже и Гастингсе? Вы хотя бы заметили, что на этом вашем маленьком острове где-то в 1066 году сменилось правление? Нет, ведь ваша речевая модель… Западная Норвегия? Наступление эры христианства, завоевание западного побережья Гарольдом Первым? Вы вообще когда-нибудь просыпались среди ночи, потому что в двери к вам стучится война?

– Я мало что помню из того, что имело бы какую-то практическую пользу или смысл, – признался Кроу.

– Тогда у вас действительно плохая память.

Кроу пригубил виски.

– Я двигался, как рожденный из морских волн жеребец, который скачет, следуя за китами и не оставляя за собой следов, по которым можно было бы вернуться.

Это был очень необычный речевой оборот, но Кроу уже несколько минут разговаривал на языке своего детства, который обретал над ним свою власть. А на этом наречии изъясняться так было делом обыденным; более того – этот язык по своей сути требовал образности. Говоря на языке викингов, Кроу каким-то неуловимым образом становился другим человеком по сравнению с тем, кем был, когда беседовал по-английски. Обрывки мифов и легенд сами собой врывались в его речь, точно так же, как в лексиконе его современников в 1940 году автоматически появлялись цитаты из голливудских фильмов. Весь Лондон сейчас говорил, что дела идут «шикарно», люди сплошь и рядом называли друг друга «приятель», подражая Кларку Гейблу или Бетт Дейвис. И даже те, кто не старался копировать звезд экрана, повторяли расхожие фразы, услышанные от друзей. А викинги, которые все без исключения хотели стать легендарными героями, зачастую говорили так же, как персонажи этих самых легенд.

Харбард удивленно поднял брови и откинулся на спинку стула.

– Я вычислил, что вы жили очень и очень долго.

Кроу вновь сфокусировал взгляд на его горле.

– Кто пьет из чаши, которую вы осушили до дна?

– Что?

– Кто еще знает о моей тайне? – спросил Кроу надтреснутым голосом и побледнел.

Глаза Харбарда настороженно расширились. Он достаточно хорошо разбирался в физиологии, чтобы понять, что происходит. Кровь покидает участки тела, которые не понадобятся в драке; отхлынув от лица и голосовых связок, она срочным образом перераспределяется по конечностям.

– Подумываете о том, чтобы убить меня, Кроуфорд?

– Это было бы невежливо с моей стороны – после такой славной корзинки с продуктами. – Кроу по-прежнему был очень бледен.

– Но при этом вы не сказали «нет», – заметил Харбард.

– Вы же умный человек, и поэтому я поделюсь с вами своей проблемой. О моей тайне никто не должен знать. И не узнает.

– Но почему же? Вы станете диковиной из диковин.

– Вы сами ответили на свой вопрос. Я принц крови, а не зверь из ярмарочного зоопарка. А теперь расскажите мне, как обеспечить ваше молчание.

– Это дело классифицировано как сверхсекретное.

Кроу кивнул. Что ж, уже кое-что для начала. По крайней мере, никаких заумных научных стаей от Харбарда в обозримом будущем не ожидается.

– Так кто все-таки об этом знает?

– Только я и мой непосредственный начальник. Но ему известны лишь некоторые детали, в общих чертах, – в частности, что вы оккультист, который получил кое-какие результаты…

– А Черчилль об этом знает?

– Нет. Господи, но вы же не намерены убивать из-за этого премьер-министра?

Кроу рассмеялся:

– Нет. Черчилль – фигура моего масштаба. Так что я просто потребую, чтобы он дал мне слово.

Глаза Харбарда удивленно округлились:

– Вашего масштаба?

– Я принц. Черчилль тоже происходит из рода благородных воинов, хоть и не столь знатного.

– Получается, что вы убили бы человека из более низкого сословия, чтобы обеспечить его молчание, а в случае с герцогом просто попросили бы его кивнуть головой и после этого чувствовали бы себя в безопасности?

– Конечно.

Кроу это казалось само собой разумеющимся; это было примерно то же самое, как если бы Харбард спросил у него, действительно ли трава зеленая, а небо синее.

– В Йеле вы искусно скрывали свое отношение к людям.

– Чего вы от меня хотите?

– О, давайте посмотрим, сможете ли вы меня понять, – ухмыльнулся Харбард, не скрывая сарказма. – Если уж мы заговорили о титулах, думаю, вашему величеству следовало бы пожаловать мне таковой. С этого момента я хотел бы, чтобы ко мне обращались «господин старший егермейстер»!

Голова Харбарда со страшной силой стукнулась о расположенную позади него дверь – это Кроу резко бросился через стол и схватил его за горло. Дверь, сделанная из плохоньких досок, превратилась в щепки, и тело старика безвольно вывалилось в коридор.

Сидевший на стуле часовой вскочил на ноги и, вскинув винтовку, направил ее на Кроу. Бабах! Солдат нажал на курок, но выстрелил выше, в футе от головы взбунтовавшегося задержанного. Промах: Кроу успел развернуться и уклонился от пули.

Используя вращательный момент, он выхватил у часового оружие. Увидев свою винтовку в руках у беглеца, парень побледнел как полотно и отступил в сторону, а вооруженный Кроу молча прошел мимо него.

Широкими шагами он направился по коридору к выходу из здания. Услышав шум, из боковой двери выскочил солдат с автоматом Томпсона и загородил Кроу путь.

– Стой где стоишь, сынок, – сказал профессор, даже не замедляя хода, и тут же набросился на него.

Солдат судорожно нажал на курок, однако ничего не произошло. Автомат заклинило.

– Черт! – воскликнул часовой, уставившись на свое оружие; трясущимися руками он принялся отсоединять магазин, чтобы переустановить его.

Кроу тем временем прошел мимо него к выходу.

– Заключенный сбежал, заключенный сбежал!

Теперь к Кроу бежали все солдаты, которые были на плацу. Часовой с автоматом Томпсона за рекордное время извлек патрон, который заело, и вновь вставил дисковый магазин на место. Он показывал на Кроу рукой, но не стрелял – это было опасно, потому что другие солдаты были слишком близко к беглому профессору.

Кроу отшвырнул винтовку в сторону и бросился бежать, на ходу уклоняясь от солдат и направляясь к главным воротам лагеря. Догнать его никто бы не смог – он был слишком быстрым для них. На самом деле Кроу мчался еще не на полной скорости. Он хотел, чтобы его сочли лишь способным спринтером, а не феноменом.

– Стой или буду стрелять!

Двое солдат с винтовками калибра .303 целились Кроу в спину. Он перепрыгнул через шлагбаум на въезде в лагерь. До Т-образного перекрестка, где можно будет скрыться из виду и припустить во всю прыть, оставалось еще пятьдесят ярдов. Позади грянули выстрелы. Кроу споткнулся, сделал еще несколько шагов и упал.

– Я попал в этого мерзавца! – крикнул один из стрелявших.

– Нет, это сделал я! – возмутился другой.

Однако оба они ошибались: в Кроу не попал никто из них. Зато попал кое-кто другой.

17

Выздоровление фрау Фоллер

Восстановление Герти Фоллер после такого тяжелого испытания шло хорошо. Более того: после злополучного сеанса у Девьи она уже несколько дней пребывала в отличном настроении, что прежде было ей не свойственно. Герти больше играла в теннис, гуляла по холмам вокруг замка и даже начала общаться кое с кем из жен других сотрудников. Ее мужу казалось, что она адаптировалась к жизни в замке и обстоятельства, которые так тревожили ее сразу после приезда, – негуманность СС, заключенные в лагерных робах, слонявшиеся повсюду, будто ходячие трупы, страшные тени, подступавшие к их кровати, словно темные и опасные воды какого-то озера, беспрерывный визг пил – все это больше ее не волновало.

У самого же Макса дела шли не так хорошо. Его раздражало присутствие крокодила, угнетали придирки и давление фон Кнобельсдорфа. А кроме того, что он сделал с тем несчастным капо? Спасая свою шкуру, в мгновение ока обрек его на смерть. Макс действовал инстинктивно, не задумываясь о последствиях, но оправдывало ли это его средства самозащиты?

А еще был Михал. Макс видел перемены, происходившие с мальчиком. В начале месяца он заметил, что Михал очень подавлен, почти не разговаривает, отказывается играть в шахматы, отрешенно смотрит куда-то вдаль. Тогда Макс сделал небольшой бутерброд с сыром – мясо в столовой стало появляться все реже – и уже хотел примотать его к голове мальчика, но тот остановил его руку.

– Не надо? – спросил Макс. – А как же твой друг?

– Он умер, – тихо ответил Михал.

Но Макс все равно наложил ему повязку. Резко отказываться от этой хитрости было нельзя – иначе сразу стало бы понятно, что под повязкой не было раны.

Макс не мог спать. Работы в замке шли допоздна, а когда прекращались, стук и грохот продолжали звучать у него в голове, как будто в нем самом шла какая-то перестройка. Ближе к утру, пребывая в промежуточном состоянии между сном и бодрствованием, Макс воображал себе, что у него под черепом носятся маленькие человечки с пилами и молоточками, урезая ему мозг. Тогда он вздрагивал и приходил в себя, а потом сидел у себя комнате или стоял у окна, глядя на страшный лагерь и думая о том, что происходит там сейчас, хоть и прекрасно знал ответ. Макс никак не мог придумать, как им с Герти выбраться отсюда и не пострадать при этом.

Его состояние еще больше усугубилось после того, как Герти начала заглядывать к нему в лабораторию. На крокодила она взглянула скептически.

– Это ужасно, Макс. Зачем ты его здесь держишь? – спросила она.

– На этом настоял фон Кнобельсдорф. Я уже давно пытаюсь придумать, каким образом отослать эту рептилию обратно.

Герти окинула взглядом лабораторию:

– Знаешь, все это никуда не годится. Тебе нужно подобрать что-то более соответствующее твоему статусу.

– Моему статусу?

– Ты мой муж, Макс, и это делает тебя особенным. Мы должны запланировать для тебя большие дела.

Герти поцеловала мужа в губы и положила ладонь ему на щеку. Вдыхая ее чарующий аромат, Макс закрыл глаза. Было в ней что-то электризующее. Он ткнулся носом в ее руку, и рукав ее блузки скользнул вниз. Под ним обнаружились очень красивые наручные часы.

– Где ты это взяла? – поинтересовался Макс.

– Ах это? Они всегда у меня были.

– Раньше ты никогда их не надевала.

– Да. А сейчас откопала на дне шкатулки с украшениями и решила надеть. Красивые, правда?

Герти показала Максу свое запястье. У часиков был элегантный тонкий браслет и восьмиугольный платиновый корпус. «У каждого есть свои тайны», – подумал Макс. Он знал Герти с пятнадцати лет, и она никогда не упоминала об этой вещице. А часы действительно были замечательные, породистого серебристого оттенка, который не перепутаешь с блеском дешевого металла.

– Прелесть, – сказал Макс. – Это стиль «ар-деко»?

– Думаю, да, – беззаботно ответила Герти. – Приходи сегодня домой пораньше, у меня кое-что для тебя есть.

Она прижала его ладонь к своей груди. Дверь была не заперта, и Макс почувствовал смущение: он боялся, что их застукают.

– Ну же, давай, – сказала Герти, расстегивая пуговицу, – давай.

Она взяла его ладонь и засунула ее себе под блузку, призывая Макса к действию.

– Герти, – сказал он, – я…

– Внимание! Осмотр крокодила! – вдруг сказал кто-то.

Макс отдернул руку как ошпаренный.

За спиной у Герти стояло два эсэсовских манекена: коротко стриженные светлые волосы, идеальный нордический тип; оба из низших чинов. Макс поймал себя на том, что мысленно мерзко хихикает. Который из них получит следующий вызов от этих дерьмовых рыцарей Черного Солнца? Который из них кончит тем, что его отрубленная голова замрет на ветке дуба, глядя невидящими глазами в пустоту, пока эти психи во главе с фон Кнобельсдорфом будут ждать, когда она заговорит? Да и что она должна им сказать? «Дай мне уутылку уива»? Примерно так прозвучала бы просьба о пиве от чревовещателя.

До войны Макс видел, как один чревовещатель работал с манекеном Гитлера. Что он тогда сказал? «С такой рукой вам меня в ящик не затолкать». Чревовещатель поднял руку манекена в нацистском приветствии. Да, это было бы забавно. «А теперь вы. Только не теряйте головы». Ха-ха-ха-ха-ха! «Где теперь этот чревовещатель? Вряд ли в каком-нибудь хорошем месте», – подумал Макс. Может, они и манекена пристрелили на всякий случай? Фашисты не прошли бы мимо такого. Макс почувствовал, как откуда-то изнутри поднимается щекотная волна нездорового истерического хихиканья, и с трудом проглотил ее.

Он смеялся, когда речь шла о смерти, об убийствах, причем по самым нелепым поводам. Макс всегда находил жизнь забавной, пока не приехал в Вевельсбург, но этот его смешок был уже другим. Он звучал иначе, в нем чувствовалась раздражающая грубость; это было похоже на глупую ухмылку школьного подлизы при виде жестокой шалости. Это был гнусный, режущий ухо смешок, который напомнил Максу о Хауссмане. Смех этот очень не нравился Фоллеру, и он не хотел слышать его у себя в голове.

– Вы нас прервали. Надеюсь, оно того стоит, – сказала Герти, поворачиваясь лицом к эсэсовцам.

Пуговицу она застегивать не стала. Там не было видно ничего особенного, но Макс про себя отметил, что его жена даже не попыталась скрыть, чем они только что собирались заняться.

Эсэсовцы смутились.

– Одну секундочку, gnädige Frau[28]. Нужно подождать… О, а вот и она.

При этих словах в дверях возникла импозантная фигура в шелках и тюрбане: Хайди Фишер собственной персоной, или Девья – для тех, кто в теме. Герти провидица кивнула, но не смогла посмотреть ей в глаза, а Максу просто сказала: «Хайль Гитлер».

– Мало от вас бед? – проворчал он.

– Я беспокоюсь об этом животном, – ответила Девья. – Прошу пропустить меня в комнату.

– С удовольствием.

Макс и Герти отступили назад, и Девья присела, чтобы заглянуть в ящик к крокодилу.

– Он же воняет! – констатировала она.

– Как и положено хищным земноводным, – сказал Макс.

– Вы давно не меняли ему подстилку.

Неужели? Макс кормил эту зверюгу, плескал ей в ящик воду, но подстилку действительно не менял уже неделю.

– Это создание болеет. Его нужно вернуть в зоопарк, – сказала Девья.

– Именно об этом я им всем постоянно твержу. Может быть, вам удастся получить на это разрешение фон Кнобельсдорфа? Мне крокодил не нужен.

– Тогда отошлите его назад.

– Он не дает мне этого сделать. – Макс произнес эти слова очень медленно и отчетливо, как будто разговаривал со слабоумной.

– Не нужно быть таким агрессивным! – обиделась Девья.

Макс подумал, что более забавного заявления он не слышал уже много лет. «Не нужно быть агрессивным!» И эта фраза прозвучала из уст сотрудницы СС, чье жилище обслуживают ходячие мертвецы из числа свидетелей Иеговы, голодные и избитые. «Не нужно быть агрессивным!» – сказала женщина, которая снабдила Гитлера божественным оправданием, когда он собирался растоптать Европу. «Не нужно быть агрессивным!»

Макс залился гнусавым смехом, который звучал внутри него. При этом он пытался успокоиться, но от этого, похоже, становилось только хуже.

– Просто отвалите, вашу мать! – промычал Макс в паузах между истерическим хихиканьем.

Его грубость ошеломила Девью; такой внезапный взрыв эмоций полностью развеял ее робкую надежду на продуктивные взаимоотношения с Максом. Провидица указала на него пальцем.

– Необходимо сделать определенные шаги, – сказала она.

Макс уже задыхался от хохота.

– Я сейчас обделаюсь, любовь моя, – заявил он.

Обделаюсь! В голове у него тут же всплыла картина: рыцари, скрестив ноги и не двигаясь, неделю сидят в запертой комнате. Смех становился все сильнее, пока у Макса не заболел живот.

– У кого-то отличное настроение! – беспечно заметила Герти.

– Посмотрим, как долго это продлится. – Девья щелкнула пальцами и увела эсэсовцев за собой вверх по лестнице.

Макс наконец взял себя в руки и поцеловал жену. В этот момент зазвонил телефон, и он поднял трубку:

– Дурдом слушает.

– Это я, Хауссман.

Макс похолодел. Отчет. Он совсем об этом забыл, но притворился совершенно спокойным.

– Чем могу быть вам полезен, шеф?

– У меня для вас хорошие новости: ваши эксперименты могут быть продолжены. Мы взяли одного из родственников вашего мальчишки.

Макс ощутил дрожь во всем теле, как будто в зáмок ударило что-то тяжелое и от этого удара затряслись стены.

– Это хорошо.

– Они приедут из Заксенхаузена на следующей неделе. Особо не обольщайтесь, но у них есть для вас нечто заслуживающее внимания.

– Ладно.

– Да, и еще кое-что. Я тут подумал, не видели ли вы случайно… Господи, даже неудобно спрашивать… Не видели ли вы случайно женских часиков? Моя супруга играла в теннис с вашей и думает, что забыла их на корте. Это довольно дорогая вещица в стиле «ар-деко».

Макс взглянул на Герти. Та улыбнулась ему в ответ.

– Нет, не видел, – ответил он, – но я спрошу у жены.

18

Вопрос веса

«Это какие-то конкурирующие между собой видения из разных жизней, – решил Кроу. Умозаключение вполне в духе антрополога. – Но теперь реальность кажется более странной, чем любое из них». Профессор слышал голоса; они звучали как вокруг, так и внутри него.

«У нас было мало общего с финнами; мы находили их манеры ужасными». Кто это говорил? В памяти Кроу всплывали отрывки лекций. «Макара – мертворожденное дитя фольклора. Обратите внимание на лингвистическую схожесть этого слова с индуистским Макара – морским чудовищем-полубожеством, которое часто ассоциировалось с крокодилом».

Казалось, что сознание Кроу забито меловой крошкой лекций, которые он когда-либо посещал или читал сам. Он любил лекции – эту жизнь в теории, упрощенную до двухмерности и изложенную на школьной доске, в буквальном смысле сведенную лишь к черному и белому. На лекциях все казалось таким простым, таким доступным для понимания. А затем появился шум дождя, бившего в высокие окна, – воспоминания о других днях в других комнатах, о другом дожде, стучавшем в стекло, о неторопливом чаепитии, о произнесенных словах и недопонимании. В отличие от теории, реальная жизнь оказывалась сложнее.

Мимолетные мысли проносились в голове у Кроу, будто призрачное мерцание в океане, внезапно вспыхивавшее у поверхности и тут же исчезающее в глубине. Сколько лет он провел, расписывая жизнь мелом на доске, спокойно рассуждая об обычаях и практиках, о благожелательной магии, умерших и воскресших богах, о ритуалах, жертвоприношениях и заклинаниях, как будто речь шла о какой-то любопытной гравюре, не более того?

Кроу увидел себя в аудитории, читающим лекцию по своим заметкам. «Люди ошибочно принимают последовательность своих идей за порядок вещей в природе и, следовательно, воображают, что контроль над собственными мыслями, которым они обладают – или думают, что обладают, – позволяет им осуществлять соответствующий контроль над ходом событий».

Да, они все поняли неверно, вообразили, будто мир устроен по законам психологии, а не природы, что люди способны лепить этот мир под себя с помощью мыслей и теорий. Но Кроу знал, что это не так. Это прерогатива богов.

Однако существовало множество приземленных бытовых ритуалов, укреплявших людей в этом заблуждении.

В начале весны 1922 года Кроу, готовясь к лекции, по привычке два часа записывал на доске основные положения, чтобы сэкономить время на следующий день. Однако какая-то сверхусердная уборщица вытерла все его записи. Когда профессор обнаружил это досадное недоразумение, рядом с ним находилась его молодая коллега. Чтобы утешить его, она взяла губку, которой были стерты его записи, и сдула с нее меловую пыль в сторону доски.

– Ну, по крайней мере, я хотя бы попыталась это исправить, – с улыбкой сказала она.

Еще через неделю Кроу впервые поцеловал ее у фонтана в парке, когда они любовались радугой, игравшей в облаке из мельчайших капелек, и тут же поклялся себе бросить эту женщину в самое ближайшее время. Они действительно расстались, но произошло это не так скоро. Каждый раз, задерживаясь вечером, чтобы записать на доске заметки для утренней лекции, Кроу вспоминал о своей коллеге и думал о том, чтобы сделать приписку для уборщицы, чтобы та ничего не вытирала, но затем так ничего и не добавлял, считая это каким-то ритуалом на удачу. Хотя прекрасно понимал иррациональность своих действий.

В следующий миг Кроу мысленно оказался на черном берегу, у темных морских вод, поверхность которых казалась твердой из-за недвижимой гладкости. Даже лунная дорожка выглядела идеально ровной, и лишь едва заметная глазу рябь свидетельствовала о том, что пройти по ней не получится. Кроу заглянул в воду, но увидел там не собственное отражение, а страшного волка.

За спиной он услышал чей-то голос.

Cuando llegue la luna llena

Iré a Santiago De Cuba

Iré a Santiago

en un coche de agua negra

iré a Santiago.

Испанский всегда давался Кроу нелегко, но он понимал этот язык довольно сносно.

Под пологом полной луны

Я поеду в Сантьяго-де-Куба,

Я поеду в Сантьяго.

В черной, как море, карете

Я поеду в Сантьяго.

Конечно, он сразу же узнал слог этого испанца, Лорки. Эти строки вызвали у Кроу внутренний трепет. Понятия, скрывавшиеся от него в повседневной жизни, вдруг проявляли свою суть и становились доступными. Кроу чувствовал, что стихи эти извещали о присутствии кого-то – или чего-то, – кого ему следовало бы избегать, однако с кем он был прочно связан самым фундаментальным образом.

Поэзия, смерть и сражение неуловимо присутствовали вокруг него; это даже трудно было описать – как будто все это не окружало его плотным кольцом, а как бы просачивалось в его жизнь через трещины в сознании.

Кроу слышал музыку, звуки труб и свирелей времен своей молодости, но был тут и другой, совсем непохожий ритм – вкрадчивая, мягкая мелодия «Румбы Гуагуанко», которую он слышал в исполнении кубинского оркестра, выступавшего в Йеле на рубеже веков.

Между тем стихотворение продолжалось, рассказывая о пальмах, мечтавших стать аистами, о бананах, которым хотелось бы быть медузами. Ноздри Кроу уловили запах горелого, и он подумал, что, наверное, это какой-то отшельник развел на берегу костер, хотя никакого огня видно не было.

Другой голос сказал:

– Тогда я понял, что убит. Они искали меня в кафе, на кладбищах, в церквях… но не нашли. Они меня так и не нашли? Да. Они меня не нашли.

А потом он продолжил разговор с кем-то.

Он сказал:

– Если ты моя дочь, скажи мне –

почему ты не хочешь посмотреть на меня?

Девичий голос отвечал:

– Глаза, которыми я на тебя смотрела,

я отдала тени.

Он сказал:

– Если ты моя дочь,

скажи мне – почему ты не целуешь меня?

Девочка ответила:

– Губы, которыми я тебя целовала,

я отдала земле.

Он сказал:

– Если ты моя дочь,

скажи мне – почему ты не обнимешь меня?

Она ответила:

– Руки, которыми я тебя обнимала,

покрыты трупными червями.

И тут краем глаза Кроу разглядел то, что прежде принимал за солнечный блик на стекле. Рядом с ним была маленькая девочка. Светловолосая и красивая, давно умершая.

– Кари?

Нет, это была девочка, которую он встретил на берегу реки в Стратфорде. Рядом с ней был рюкзак, из которого она достала школьный учебник.

– Здравствуйте, мистер Волк.

Девочка застенчиво улыбнулась ему и открыла книгу.

– Стихотворение называется «Домовой», – заявила она, – и читать его, конечно, нужно в спокойной, уютной обстановке, там, где приятно пахнет свежевыглаженным бельем, а из радиоприемника звучит успокаивающая музыка.

Слегка прокашлявшись, малышка начала:

Ножи, лежа в ящике, тех людей ждут,

Что их с гербицидами, хлором и содой найдут.

Не всякий помыслит, что есть сим вещам примененье,

Идущее дальше домашнего предназначенья.

Инструкции по безопасности следует вам прочитать,

Вот только вниманья на них нет нужды обращать.

– Что?

Как сделаешь по дому все, что мать тебе сказала,

Узрев, что гладь оконных стекол, уксусом отмытых, засияла,

Когда полы протерты будут, а каминная решетка почернеет

И сможешь любоваться ты тарелками, что в шкафчике белеют,

Когда те окна, что открыты были, чтоб ворвался ветер хладный,

Закроются опять, ведь дом покинул воздух смрадный,

По-прежнему там будешь ты, подобно пыли на последней полке[29].

– Кари, зачем ты все это мне говоришь? – спросил Кроу, хотя и знал, что это не Кари.

– Она здесь, – ответила девочка, – ваша подруга. О, почему же вы к ней не приходите? Она, конечно, будет вас звать, и тогда вы сможете исполнить свой старый танец.

– Танец?

– Тот, который выглядит так: рррррр! – Маленькая девочка довольно похоже изобразила рычащую собаку.

В голове у Кроу промелькнул еще один обрывок песни, припев из какого-то водевиля: «О, разверни его лицом к стене, мама, его портрет должен висеть на черном шнурке».

Девочка улыбнулась и протянула Кроу руку в успокаивающем жесте.

– Вы просто сделали небольшой поворот, когда она отступила назад, вот и все. Вы с ней так близки, что обязаны это чувствовать, – сказала Кари. – О, почему же вы к ней не приходите? Знаете, она ведь вас ждет. Там будет кровь, которой вы сможете напиться, и он. Она разговаривает с ним.

– С кем?

– С Великим Ненавистником! С Одином!

Вдалеке Кроу смог различить стоящий на большом холме замок треугольной формы.

– Там творится великое зло, – заметил он.

– Значит, вы будете чувствовать себя там как дома, не так ли?

– Я не могу оставить это место, – покачал головой Кроу, глядя на неподвижную поверхность воды.

Произносимые им слова, казалось, не зависели от него, они шли вразрез с его мыслями, с его желанием уехать.

– Я пришла, чтобы поторговаться за вас, – сказала девочка, – чтобы увести вас отсюда.

– И что же ты должна будешь отдать взамен?

– Только свою кровь, – ответила девочка.

Ее тело вдруг лопнуло, будто клубень сахарной свеклы, и волка обдало фонтаном крови, липкой и горячей; он не только ослепил профессора, но и подавил восприятие остальных органов чувств.

Кроу открыл глаза. Он находился в гостиной, отделанной в викторианском стиле: деревянные панели, массивная мавританская лампа с бронзовой решеткой, с потолка свисают подвески из стразов, отбрасывая тени на стены и расцвечивая их размытыми сине-красными бликами. Кроу лежал на импровизированной кровати, укрытый пледом. В комнате горел открытый огонь, а на небольшом столике возле глубоких мягких кресел поблескивал в хрустальном графине бренди.

Взгляд Кроу натолкнулся на девушку лет восемнадцати, с каштановыми вьющимися волосами, в мужской рубашке и изящных брюках с высокой талией.

– Он очнулся, дядюшка. Принесу ему немного говяжьего бульона, – сказала девушка.

– Погоди минутку, дорогая. Думаю, твое присутствие сейчас будет очень кстати. – Это был голос Харбрада. По-видимому, он был цел и невредим.

Разумеется, он был прав, справедливо предположив, что Кроу, который серьезно относился к правилам рыцарской эпохи и был свидетелем того, как она эволюционировала в эпоху джентльменов, не убьет его в присутствии дамы. Кроу часто заморгал, чтобы преодолеть головокружение, и наконец сфокусировал взгляд. Во рту у него был вкус дыма и пепла; казалось, он не ел несколько дней. Это был еще не тот непреодолимый волчий голод, хотя уже чем-то напоминал его, – просто обычный человеческий аппетит, обострившийся за трое суток без еды.

В сердце Кроу закралась тревога. Рассказал ли Харбард этой девушке его тайну? И если да, то что тогда делать?

– Леди, у вас подол загорелся, – сказал Кроу на древнем языке предков.

Девушка никак на это не отреагировала, лишь вопросительно взглянула на дядю. Харбард улыбнулся.

– Это моя племянница Элеонора, – произнес он по-английски. – Она больше увлекается танцами, чем науками.

– Как и положено любой нормальной девушке, – вставила Элеонора.

Дядюшка поддразнивал ее, но она не выказывала никаких признаков раздражения, и Кроу подумал, что она, видимо, унаследовала дерзкую отвагу Харбарда. «В речи девушки угадывается легкий американский акцент», – сказал себе Кроу и не ошибся. Когда началась война, она училась в школе в Англии и ее мать – совершенно в духе аристократов – не нашла серьезных оснований для того, чтобы прервать учебу. Ведь это было бы все равно что сдаться. Элеонора посещала школу в сельской местности, и бомбардировки ей не грозили, а возвращение в Штаты было опасным; к тому же ни одна уважающая себя леди не захочет, чтобы собственная дочь путалась у нее под ногами, мешая ей вести светскую жизнь.

– Где я?

– К востоку от Ковентри, в Кумб Эбби, в резиденции военной разведки.

– Что со мной случилось? – спросил Кроу – снова на древнескандинавском.

– К этому мы еще вернемся, – ответил ему Харбард на том же языке. – А теперь могу я отпустить это бедное дитя? Вы дадите мне слово, что не станете нападать на меня и не сбежите? Через день вы сможете свободно уйти, обещаю.

Кроу посмотрел на девушку, а потом на графин с бренди, который в отблесках огня напоминал своим насыщенным цветом янтарь.

– Обещаю, – ответил Эндамон.

– Думаю, тебе уже пора, Элеонора. Профессор сможет выпить бульон и позже.

Девушка вышла из комнаты, и Кроу огляделся по сторонам. В сумерках, сгущающихся за окном, он заметил солдата, стоявшего на часах. Так он все-таки в плену?

Харбард перехватил взгляд Кроу и догадался, о чем тот думает.

– Часовой караулит не вас, – пояснил он. – Это, как я уже говорил, резиденция военной разведки, и они любезно согласились предоставить мне несколько комнат. Из соображений секретности, полагаю. – Харбард задернул тяжелые красные шторы.

«Так что же все-таки со мной произошло?» – спросил себя Кроу. Ощущения были такие же, как тогда в Лондоне, когда он упал со стула в своем кабинете. Правда, не столь болезненные, потому что на этот раз он просто отключился, однако, без сомненья, все было очень похоже на лондонское происшествие. Впрочем, здесь, по-видимому, имелось более простое объяснение. Перед тем как Кроу напал на Харбарда, тот дал ему какую-то еду, и можно предположить, что она была отравлена. Яды и наркотики действовали на Кроу очень быстро – за что он и был благодарен алкоголю. Профессор пощупал спину. Похоже, в нее ударила пуля, оставив отметину, напоминавшую о себе легким зудом. Кроу давно не был в бою, и ему было интересно, действительно ли он неуязвим и для современного оружия? Профессору хотелось выпить, но Харбард, казалось, не собирался предлагать ему ничего подобного.

– Вы добавили транквилизатор в еду, которой меня угощали?

– Нет.

– Тогда что же остановило меня у ворот лагеря?

– Понятия не имею. К тому времени, когда я пришел в себя после вашего нападения, вас уже несли обратно на носилках.

Кроу кивнул. За каких-то два месяца он получил уже два удара – он не мог припомнить, чтобы за последние пять сотен лет с ним случалось что-либо подобное. Его не покидало странное чувство: что бы ни было причиной этого, находилось оно где-то неподалеку от Ковентри. Могло бы показаться чудом, что человек пострадал от невидимой руки, сидя за рабочим столом или находясь на открытом воздухе. С другой стороны, а не было ли чудом то, что Харбард вдруг ни с того ни с сего заговорил на древнескандинавском языке?

– Вы назвали титул, которого я не слышал уже очень-очень давно, – заметил Кроу.

Харбард издал тихий смешок, который, по мнению Кроу, больше подошел бы его племяннице.

– Старший егермейстер? Главный специалист по охоте на волков при французских королях. Полагаю, примерно в 1764 году под Жеводаном имела место небольшая проблема. По-моему, того охотника звали месье Антуан, и долгое время я думал, что это были вы. У него, как и у вас, был изысканный вкус. Но вы тогда звались месье Шастель, не так ли? Отшельник. На вас это не похоже, Кроуфорд. Может быть, вы пытались тогда на некоторое время залечь на дно? Или решили попробовать что-то новенькое?

Кроу смотрел в стену. Он сжал пальцы, провел языком по верхнему нёбу, сунул большой палец за пояс. Кроу снова чувствовал себя человеком. Никаких позывов к трансформации больше не наблюдалось. Как будто удар в спину был нанесен волку внутри него, а не его физическому телу. Прежде такое случалось всего однажды: в 1764 году, в провинции Жеводан, где Кроу, как, опять-таки, верно догадался Харбард, попробовал нечто новое – а именно снять проклятье, отдававшее его во власть волка. Для этого нужно было принести жертвы и предпринять еще кое-какие шаги. Однако это не сработало. Все, чего Кроу тогда удалось достичь, – это странное ускорение процесса превращения и такая же странная быстрая ремиссия. Не как в фильмах, конечно, но не дольше нескольких недель. Результаты оказались довольно скромными, но на то, чтобы их закрепить, понадобилось три года. Три года и сотня трупов.

Слово «егермейстер» вызывало у Кроу страх. Боль тогда была очень сильной. Он действительно не забыл о тех своих трансформациях, и воспоминания о жестоких убийствах не давали ему спокойно спать по ночам еще несколько лет.

– Как вы узнали все это, Эзекиль?

– Я не знал этого наверняка. Как и в некоторых других случаях, о которых я упомянул, я мог бы счесть это случайностью, мог бы связать с каким-то обрядом, настраивая себя на определенные всплески и падения в человеческих отношениях. Я как игрок придумываю удачную комбинацию. Мне повезло: я, так сказать, изучил шаблоны вашего поведения… Ох, простите, я совсем забыл о хороших манерах.

Харбард налил Кроу бренди из графина. Тот поднял стакан и посмотрел сквозь стекло на пламя очага, как бы оценивая цвет напитка. Но на самом деле он искал там следы мути или каких-то примесей. Ничего не обнаружив, Кроу отхлебнул бренди, закурил ароматную сигарету из предложенной ему пачки и поднял глаза на дым, который, подобно ленивому дракону, медленно плыл к потолку в свете лампы. Из граммофона тихо лилась плавная музыка Шуберта. Здесь было воссоздано то, что Кроу ценил в жизни больше всего – покой и умиротворение.

Харбард прервал молчание:

– Я всегда подозревал в вас некоторые странности, Эндамон. Я знал вас десять лет, между тридцатью и сорока годами, от молодости до зрелости, и, хотя вы очень тщательно следили за своим внешним видом, даже начали носить довольно нелепые очки в форме полумесяцев, для меня было очевидно, что за это время вы не постарели ни на день. Я мог бы приписать это вашему везению. И я действительно связывал это с вашей небывалой удачей, пока случайно не увидел вас десять лет назад.

– Где это было?

– Я впервые приехал в Англию и отправился в Британский музей; там в читальном зале я и заметил вас, уткнувшегося в книгу. Мне было шестьдесят. А вам? Вам по-прежнему тридцать. Естественно, я приписал это удивительному сходству с другим человеком. Я, конечно, не собирался ставить себя в неловкое положение, обращаясь к незнакомцу, но мне вдруг стало любопытно, правы ли были великие мыслители викторианской эпохи, утверждая, будто физиогномика влияет на характер? Короче говоря, я решил выяснить, что вы читаете, чтобы понять, разделяет ли человек, столь похожий на вас, ваши вкусы. Поэтому, когда вы вышли на перерыв, я заглянул в вашу книгу.

– Ну и?..

– Я был польщен тем, что это оказалась одна из моих собственных работ, хотя и малозначительная – «Алхимия Ньютона», – та, в которой дается оценка его исследованию и практическому применению Изумрудной скрижали[30] и довольно колоритно объясняется влияние магического мышления на открытие обобщенного бинома Ньютона.

– Я помню эту работу.

– В общем, мне уже не казалось совпадением то, что человек, в точности похожий на вас, ведет себя как вы и читает одну из моих книг, причем ту самую, которую я подарил вам на день рождения и подписал соответствующим образом.

Только Харбард дарил людям на день рождения собственные книги. Кроу взял этот томик с собой в библиотеку, чтобы воспользоваться имеющейся там библиографией.

– И дело было даже не в почерке. Я, разумеется, мгновенно узнал его, но все же не поленился вырвать лист из вашего блокнота. Когда я вернулся домой, мне было нетрудно сравнить его с письмом, которое вы прислали мне тридцать лет назад. Нет, Кроуфорд, я и раньше видел вас. Видел во время своих медитаций… исследуя самого себя. В моих видениях вы гуляли вместе со мной. Я слышал вашу речь. И тут появляетесь вы. Я должен был в этом разобраться.

– Вы следили за мной?

Харбард взмахнул рукой, останавливая собеседника:

– Погодите, всему свое время.

– Почему вы просто не подошли ко мне?

– Я понимал, что у вас были веские причины полностью отказаться от прежней жизни и взять себе новое имя – о нем я узнал из вашего читательского билета, который вы оставили на столе. А еще я догадывался, что, раз вы все это время со мной не контактировали, вы вряд ли будете рады меня видеть.

– А как вы пришли к выводу относительно того, кто я такой?

– Я использовал не только традиционные методы. Как вам известно, существуют практики, благодаря которым посвященные получают нужную информацию.

– Какие практики?

– Самоотречение, медитации, ритуалы.

– Продолжайте.

– Я считаю, это было знаком свыше, когда в 1935 году немецкое Общество Туле[31] пригласило меня принять участие в экспедиции на Тибет. Сначала я подумал, что это просто шайка чокнутых оккультистов, – подходящих слов на древнескандинавском Харбард не нашел и потому использовал современное просторечное выражение, – но расходы они брали на себя, вот я и поехал. Я сам себе задавал вопрос, почему согласился на путешествие с этими придурками, но, оказывается, на то была причина. Я считаю, что меня туда направили.

– Кто?

– Не могу сказать точно. Это было что-то, с чем я столкнулся в своих исследованиях. Это было четкое понимание, но исходило ли оно от какой-то присоединенной части моего собственного сознания или же от странной отдельной сущности, я не знаю. Однако в присутствии этого… – Харбард пожал плечами, – …явления я вдруг почувствовал, что должен принять это приглашение.

– И?..

– Я поехал. Экспедиция окончилась полным провалом. Был там один любопытнейший персонаж – эсэсовец, между прочим, хотите верьте, хотите нет. Посредственного ума и, что называется, «моральный дегенерат», как отзывались о таких в девятнадцатом веке. Грек Теофраст называл таких людей беспринципными, а мой друг Харви Чекли из Университетского госпиталя в Огасте, штат Джорджия, – просто психопатами. С этим типом у меня состоялось несколько очень интересных бесед.

– О чем же?

– О магическом применении ритуальных нарушений культурных норм.

– Другими словами – о пытках, каннибализме, убийствах, сексе, осквернении и унижении.

– Хорошо изложено. Но эсэсовец хотел пойти дальше… назовем это так, чтобы вы лучше понимали, с чем мы боремся. Однако у него была одна проблема.

– Какая?

– Значительная часть работы в области таких нарушений упирается в моральные качества мага. Если вы практикуете каннибализм, например, ваш рассудок может возмутиться и восстать против этого. Но если вы лишены психического здоровья, если у вас нет моральных устоев, которые приходится нарушать, тогда вы просто смакуете это, как деликатес. Тот эсэсовец не смог бы достигнуть того, чего достиг я.

– Вы что, Эзекиль, практиковали каннибализм?

Харбард улыбнулся:

– Нет конечно. Существует много способов содрать шкуру с кота. Впрочем, котов я тоже не обдирал – это, насколько я понимаю, больше в духе вашего соотечественника, оккультиста Алистера Кроули, «Зверя 666». Но я сделал открытие.

Харбард, как большой эгоист, имел привычку делать паузы, ожидая реакции слушателей, чтобы убедиться в их интересе и сделать вид, будто они тоже принимают участие в беседе, которая фактически является монологом. А также он любил – что действовало на Кроу не менее раздражающе – представлять информацию в виде историй, выстраивая факты таким образом, чтобы в изложении присутствовали ударные финальные фразы и интрига. Это делало Харбарда желанным гостем на званых ужинах, но выводило из себя человека, который хотел услышать от него нечто важное.

Кроу пригубил свой бренди. В очаге мирно потрескивал огонь, часы где-то внизу пробили семь раз. Харбард продолжал:

– Местные лавочники пытались продать нам все, что, по их мнению, мы могли бы купить, а такого было немало. За нами увязался один юноша, который много дней подряд настойчиво предлагал нам свой товар. В конце концов, когда мы уже стали подниматься в горы, он начал раздражать эсэсовца – кстати, его звали фон Кнобельсдорф. Но юноша тем не менее не уходил. И я купил у него абсолютно не нужный мне шаманский барабан, чтобы он наконец ушел и офицер СС не пристрелил его, – а я был уверен, что этот тип способен на такое, если вспылит. Но странное дело: как только я приобрел эту вещицу, у меня словно пелена упала с глаз; я немедленно прервал участие в экспедиции и вернулся в Лхасу. Этот поступок, однако, произвел на фон Кнобельсдорфа неожиданный эффект, который я мог бы предвидеть, если бы задумался хоть на секунду. На самом деле я все-таки предугадал его дальнейший ход – пусть уже и на половине спуска с горы – и принял меры предосторожности.

Кроу провел языком по нёбу, чтобы запах бренди смешался с потрясающим ароматом сигареты. «Способность наслаждаться такими вещами – отличительная черта человеческой природы», – подумал он. Звери обычно избегают дыма и крепкого алкоголя. Харбард тем временем подался вперед на стуле и сказал:

– Конечно, фон Кнобельсдорф не мог себе представить, что он мне просто чертовски надоел и я отправился домой именно поэтому. И он решил, что я заполучил что-то стóящее. Естественно, мне пришлось кое-что предпринять. К счастью, в Лхасе я познакомился с британскими путешественниками, которые готовились к экспедиции на Тибетское плато, где собирались искать заброшенные города. Я прилип к ним как приклеенный, а это означало, что теперь СС было сложнее меня пристрелить и забрать мой барабан.

– Почему вы его просто не выбросили?

– Эсэсовцы решили бы, что я его спрятал, и бог его знает, что бы они тогда со мной сделали. Нет, я подумал о Джеймсе Фрейзере[32]. Вы ведь помните сэра Джеймса Фрейзера, не так ли, Кроуфорд?

– Да. Должен сказать, что это один из самых продвинутых специалистов в интересующей меня области.

Кроу про себя улыбнулся тому, как непринужденно Харбард перешел к покровительственному тону.

С напускной серьезностью тот поднял руку, словно давая клятву верности, и торжественно произнес:

– Священный догмат богоподобного Фрейзера гласит: «Воображение действует на человека так же реально, как гравитация, и способно убить его столь же верно, как доза синильной кислоты». Видимо, я вспомнил это в связи с тем высокомерным пруссаком. Как бы там ни было, я рассудил так: если он верит, что я обладаю неким важным артефактом, пусть так и будет. Я знал, что он не сможет застрелить меня прилюдно, а по ночам я держал револьвер под рукой. В общем, я решил посмотреть, что эсэсовец предложит мне за барабан. И результат меня несказанно удивил.

Вскочив со стула, Харбард подошел к застекленному шкафу, полному книг.

– Фон Кнобельсдорф предложил мне вот это, – сказал он, открывая дверцу, – и я счастлив сообщить, что здесь оно сберегается гораздо лучше, чем у него.

Харбард извлек из шкафа большую плоскую жестяную коробку, затем подошел к журнальному столику и откуда-то снизу достал кожаную сумку, вроде тех, что санитары носят через плечо. Открыв ее, профессор вытащил оттуда кусок марли и расстелил его на полу. Потом из сумки появились два бумажных пакета, один из которых Харбард протянул Кроу. Вытряхнув из своего пакета пару хлопчатобумажных перчаток, Эзекиль жестом предложил собеседнику сделать то же самое. Когда они оба надели перчатки, Харбард достал короткий перочинный нож, вытер лезвие о марлю и вскрыл коробку.

– Это дает мне надежду на победу в этой войне, – заметил он. – Наци, похоже, не способны распознать по-настоящему важные вещи, даже если им на них указали. Подозреваю, что это выменяли на кусок хлеба у какого-нибудь оккультиста, которого они посадили после того, как был подожжен Рейхстаг.

– Эсэсовцы теперь сажают оккультистов?

– А также всех остальных, кто им не понравился. Есть, правда, оккультисты, которым они покровительствуют, но большинству – наоборот, назовем это так. Давайте вспомним Библию. Господь одинаково плохо относился к колдунам и прорицателям, так что любой, кто ставит себя на один уровень с Богом, старается придерживаться тех же взглядов. Кстати, тот факт, что эта книга была у фон Кнобельсдорфа и меня к ней привели, – это знак того, что… Ладно, оставим это. В общем, уверен, что я на правильном пути.

Кроу редко приходилось видеть Харбарда таким возбужденным и полным жизни. Голос его срывался от эмоций, а глаза сияли лихорадочным блеском, когда профессор аккуратно достал из металлической коробки выцветшую синюю записную книжку и со всеми возможными предосторожностями положил ее на марлю.

– Поверите ли, фон Кнобельсдорф держал это у себя в качестве легкого чтива, так сказать. Э-э… – Харбард натужно сглотнул и машинально прижал ладонь к горлу. – Вы обещали мне, что то, что случилось тогда на складе, не повторится.

– Я дал вам слово, – ответил Кроу.

Харбард удовлетворенно кивнул и жестом пригласил собеседника взять записную книжку.

– Вы, конечно, помните егермейстера, – сказал Харбард.

Да, Кроу помнил его – в общих чертах. Этот человек ассоциировался у него с великой болью: профессор представлял его одетым в наряд из синей парчи – при дворе тогда считалось, что охотник должен выглядеть именно так.

Кроу взглянул на титульный лист. Текст был на английском.

«Полный и правдивый отчет о действиях старшего егермейстера его величества Луи XV, месье д’Энневаля, в отношении Волка из Жеводана, о том, как он был передан мистеру Эдмунду Кину, странствующему священнику Святой римской католической церкви, по прямому указанию его святейшества Папы Клемента XIII».

Похоже, Харбарду трудно было держать себя в руках. Он забрал книжку у Кроу и принялся читать сам.

– Вот что д’Энневаль поведал священнику, – сказал он.

«Мой Иисус. Я часто подписывал себе смертный приговор своими грехами; спаси меня Своей смертью от вечных мук, которых я так часто заслуживал. Мой Иисус, который по собственной воле принял на Себя тот самый тяжкий крест, который я создал своими грехами, о, дай мне почувствовать их страшную тяжесть и оплакать еще при жизни. Мой Иисус, на Тебе лежит тяжкое бремя моих грехов, которое гнет Тебя к земле под Твоим крестом. Я ненавижу их, я питаю к ним отвращение; я взываю к Тебе, чтобы Ты их простил, и пусть Твоя благодать поможет мне никогда больше их не совершать. Многострадальный Иисус, скорбящая Дева Мария, если я в прошлом причинил Вам своими грехами боль и муки, то с Божьей милостивой помощью этого больше не повторится; будьте же впредь моей главной искренней любовью до самой моей смерти. О Мария, скорбящая Богородица, меч невыразимого горя пронзил Твою душу, когда Ты увидела Иисуса, безжизненно лежащего на Твоей груди; дай же мне ненависть к греху, ибо грех убивает Твоего Сына и ранит Твое собственное сердце, а также дай мне благодать вести жизнь благочестивого христианина и спаси мою душу».

– Какой приступ неудержимой набожности, – заметил Харбард. – Хотя и с некоторым опозданием, я бы сказал. Мы можем немного пропустить – там, где он продолжает в том же духе. – И принялся читать дальше:

«Я знаю волков. Знаю их повадки, их занятия, их виденье мира и множество их настроений. Еще мальчиком я охотился на них на холмах Нормандии, а взрослым мужчиной разъезжал по стране, выслеживая и убивая зверей, которых не могли выследить и убить другие. До меня старшим егермейстером был мой отец, а до него – мой дед. Но мой сын не продолжит эту семейную традицию. Я больше не буду охотиться на волков. Это занятие принесло мне состояние, но это пустое, и я благодарю и виню за это Камень Дюбоска, с которым пересекся на двадцатом году своей жизни».

Харбард обернулся к Кроу:

– Имя «Дюбоск» больше ни разу не упоминается, но я выяснил, что это фермер, который нашел сокровища викингов. Распахивая поле, он выворотил из земли на пятьсот ливров скандинавского золота. После этого случая в тех краях началась мания кладоискательства – люди перекапывали все, что только можно. Произошло это за двадцать лет до того, как д’Энневаль записал эти слова. Полагаю, он нашел упомянутый камень на поле, где был клад, и этот камень больше ни у кого не вызвал интереса. А может быть, фермер хранил его у себя, потому что не мог продать, а д’Энневалю отдал в оплату за какую-то услугу. Они жили рядом, и, возможно, фермер хотел таким образом поздравить парня с вступлением на пост старшего егермейстера. Можно предположить, что это был запоминающийся и недорогой способ сделать это.

– Камень вроде того, что был зажат в кулаке у Ярдли? – Кроу был уверен, что Балби сообщил Харбарду подробности недавних преступлений.

Харбард пожал плечами:

– Сначала я так и подумал, но потом решил, что ошибаюсь. На том камне была изображена рука. А у этого, судя по описанию, имелась гравировка в виде un loup arraché – «стертого волка», – что, думаю, является каким-то геральдическим термином. Но в данном случае, мне кажется, «стертый» означает просто «небрежно нарисованный».

Кроу заставил свое сознание вернуться к временам егермейстера. Это было непросто. Пребывание в волчьем обличье разрушило его память. Кое-что он помнил четко – поэму, движение солнца за гору, – но другое полностью стерлось. Кроу знал лишь, что с егермейстером связана какая-то катастрофа. До этого была спокойная жизнь в горах. А после – столько крови, что ее хватило бы на то, чтобы смыть эти горы с лица земли. Именно это заставило тогда Кроу убегать без оглядки.

Харбард продолжил читать:

«Поведение волков всегда было мне понятно, но после того, как у меня появился этот ужасный кусок гальки, эти звери вообще ничего не могли скрыть от моего внутреннего взора. Кто способен выследить волка, как я, каким бы хитрым и осторожным он ни был? Никто. Мое редкое, особое понимание зверя прославило меня на всю Францию. Камень, который я считал волшебным, принес мне известность и деньги, но не дал счастья. Потому что, хорошо зная волков, я их полюбил и мне было очень жаль их убивать. Выслеживая свою добычу, я ночевал среди холмов и в горах, под холодными звездами, без удобств и в одиночестве, наедине лишь с Богом, и кто бы мог сказать, что мы с волком чем-то отличаемся друг от друга? Мы были с ним братьями по охоте, хоть в наших отношениях я играл роль Каина, а он – Авеля; и по ночам я слышал голос его крови, взывавший ко мне из-под земли. Взывавший о жалости, о жалости…»

Харбард покачал головой:

– Вы можете сказать, что я сошел с ума, но…

Он быстро пролистал записную книжку дальше.

«При обычных обстоятельствах, – подумал Кроу, – Харбард с удовольствием вел бы свой рассказ медленно, смакуя каждую деталь и выдавая откровения в определенной последовательности, чтобы заинтриговать слушателя и привести его в восторг». Но сейчас его, казалось, охватило какое-то лихорадочное стремление как можно скорее добраться до конца, чтобы поделиться с собеседником раскрытыми тайнами.

– Послушайте, дальше д’Энневаль повествует о том, как его вызвали в провинцию Жеводан, расположенную в Маржеридских горах в Лангедоке. Там происходили убийства, ужасные убийства, которые совершало какое-то чудовище – наполовину волк, наполовину человек.

Он стал читать дальше:

«Это сверхъестественные края, где одни и те же люди, которые в христианском смирении явились в воскресенье в церковь, через несколько часов могут полуголыми пировать на шабаше ведьм, без стыда выплясывая вокруг костра и вызывая внушающих ужас духов. Правильно эта местность называется Pagus Gabalum, «земля габалов», – это галльское языческое племя, в древние времена наводившее страх на местных правителей. Здесь процветает ересь и живут катары[33], отрицающие мудрость его святейшества. Это невежественная страна глины и сланцев. Неудивительно, что Господь посчитал нужным наложить на нее проклятье, наслав Зверя».

Харбард продолжал читать об убийствах, совершаемых зверем, до тех пор пока туда не был вызван егермейстер. Мадам Мерле, у которой были высосаны глаза и кровь которой чудовище выплюнуло на тех, кто попытался ее спасти; малолетняя Маргарита Лебре, разорванная на куски на глазах у шестерых свидетелей; девушка, успевшая крикнуть сестре «Позади тебя большой волк!» и попытавшаяся убежать (ее обогнала покатившаяся по земле голова сестры); еще одна девушка, у которой зверь забрал брата. Она побежала за ними в лес, чтобы спасти брата, и нашла его лежащим на земле лицом вниз. Перевернув тело, девушка увидела, что живот и грудь ее брата превратились в сплошное кровавое месиво. По ее свидетельству, зверь был размером с корову и имел рыжеватую окраску. По отпечатку его следов был сделан вывод, что он способен прыгнуть на пять туаз – более тридцати английских футов.

«Я начал ловить его обычным способом, с помощью ям и приманки, пробовал выслеживать с собаками. Но мои ухищрения оказались бесполезными – я поймал лишь обычных волков. В конце концов я вышел на след Зверя, после того как обрушился городской дом, в котором добропорядочные горожане собрались, чтобы обсудить поимку этого чудовища. Однако их набилось в помещение так много, что пол не выдержал и обвалился – только благодаря милости Господней среди них не было погибших. Люди кричали, что это колдовство. Я не верил им, говорил, что пол провалился из-за слишком большого количества народу, однако это натолкнуло меня на мысль: возможно, Зверя подослал колдун. Я выяснил имена чародеев, магов и прочих служителей дьявола в этом регионе. Это привело меня к горе, к отшельнику и – в конце концов – к гибели».

– Затем, – сказал Харбард, – была еще Жанна Жув, которая прогнала зверя.

Имя это показалось Кроу смутно знакомым. Жанна Жув. Он попытался представить ее, но снова увидел лишь прекрасную Адислу, сидящую на берегу озера.

«Мадам Жув столкнулась со зверем у деревни Фо-де-Брион, где тот убил ее мужа. Женщина противостояла волку голыми руками, не имея ничего, кроме камней с дороги. Он схватил ее ребенка, но мадам Жув прогнала зверя, и младенец не пострадал. Я был заинтригован и хотел узнать, как этой женщине удалось отпугнуть волка, какими заклинаниями. Я отправился к ней домой, чтобы расспросить об этом. Я ожидал встретить грубую, разжиревшую крестьянку и был поражен, когда увидел леди с тонкими чертами лица и золотистыми волосами – настоящую королеву, хоть эта женщина и была незнатного происхождения и скромного достатка. Она не испугалась меня, несмотря на то что я был одет как придворный, и смело отвечала на все мои вопросы. Думаю, что, не будь между нами таких различий в общественном положении, я незамедлительно попросил бы ее руки. Жанна Жув призналась, что не использовала никаких заклинаний или талисманов, чтобы отразить нападение волка, хоть я, чтобы успокоить женщину, заверил ее, что охочусь на волков, а не на ведьм. Я попросил ее описать это существо, и она сказала, что оно выглядело как очень крупный волк, но необычным было то, что он встал на задние лапы, чтобы взять ее ребенка, и при этом, казалось, хотел скорее рассмотреть его, чем укусить. «Так что же вы тогда сказали Зверю, леди?» – спросил я у нее, и она ответила, что попросила его сжалиться над ней. Я не мог поверить, что волк внял ее мольбам, и уже хотел возвращаться домой, но тут Жанна, смело и без всякого почтения к моему высокому рангу, поинтересовалась, нет ли у меня еще вопросов. Я ответил, что больше вопросов нет, на что она, по-детски непосредственно и дерзко, заявила, что они должны бы у меня остаться. Я спросил, что она имеет в виду, и она сказала, что мне следовало бы поинтересоваться, что сказал ей волк».

Харбард оторвался от чтения и, встретившись глазами с Кроу, заметил, что тот весь дрожит.

– Вы помните это, Эндамон? Помните?

Кроу судорожно сглотнул. Если это была она, возрожденная Адисла, он сказал бы ей, что любит ее. Усилием воли Кроу заставил себя вернуться в настоящее. Его мысли судорожно метались, ускользая от него, а он пытался сфокусировать сознание на какой-то точке отсчета, как человек, который, стараясь сохранить равновесие, цепляется взглядом за неподвижную точку на стене.

– Любовь… – сказал Кроу.

И Харбард прочел:

«И леди поведала мне, что Зверь признался ей в любви, после чего бросил дитя и убежал».

– Кем она была? – спросил Харбард.

– Не знаю, – ответил Кроу, чувствуя, как ему на глаза наворачиваются слезы. – Я ничего об этом не помню.

– Таким образом, мы имеем зверя, чье сердце тает от любви. Теперь посмотрим, что обнаружил егермейстер, – сказал Харбард и продолжил чтение.

«Есть много качеств, необходимых охотнику на волков, но главное из них – удача. Без нее может потерпеть крах даже самый талантливый следопыт. Я был отличным следопытом и при этом удачливым человеком. Мой обход обителей колдунов и отшельников нельзя назвать плодотворным. В частности, несколько дней я не мог отыскать высоко в горах Севенны хижину одного из таких затворников, месье Шастеля, хоть мне и указали направление. Днем я бродил по холмам в поисках волчьих следов, но Зверь всегда оказывался в другом месте, и на хуторах и в селах, где я останавливался на отдых, я постоянно слышал рассказы о новых страшных убийствах. На третью неделю скитаний я наконец набрел на хижину, которая сначала показалась мне покинутой. Прохудившаяся крыша нуждалась в ремонте, перекошенные ставни были сломаны. Однако день был ненастным, погода в горах становилась все хуже, и поэтому я рад был любому укрытию. Видит бог, я бы ни за что там не остался, если бы не дождь. Внутри было темно и стояла ужасная вонь, которую я выносил с трудом; было похоже, что здесь уже несколько лет никто не живет. Я утвердился бы в этой мысли, если бы не кровь. Я сел и, почувствовав сырость, решил сначала, что всему виной прохудившаяся крыша. Однако, встав, увидел, что мои руки стали красными. Казалось, каждая поверхность в этой хижине была пропитана кровью. Я отшатнулся и уже готов был убежать, чтобы отдаться на улице во власть очищающего ливня, но тут заметил блеск золота. Уголок какого-то предмета виднелся сквозь неровные доски ящика, в который он был спрятан. Я сорвал несколько досок, и моему взору открылось женское лицо – похожее на лицо мадам Жув, но все-таки это была не она: эта женщина была кощунственно нарисована в образе Мадонны, нашей Святой Девственницы, Царицы Небесной. Я уже готов был разбить нечестивую картину, но вдруг почувствовал в убогой каморке движение воздуха. Я был там не один и вскоре услышал голос, низкий и надломленный, похожий на хрип умирающего, судорожно глотающего воздух. “Не оборачивайся, – сказал он, – ибо я не хочу причинять тебе вред”. Как хороший охотник, я всегда держал руку на ружье, которое было заряжено и готово к стрельбе. “Лучше позаботься о том, чтобы я не причинил тебе вреда!” – воскликнул я и обернулся. Если бы я ушел не оглядываясь, моя бессмертная душа и по сей день не подвергалась бы опасности…»

Харбард был похож на одержимого.

– Все, довольно! Вам известно, что произошло дальше, Кроуфорд. Знаете, что вы сделали? Вы попытались снять с себя проклятье, переложить свое бремя на плечи егермейстера, чтобы освободиться самому и жить дальше как человек. И каков же был результат? Вы сошли с ума и продолжили совершать убийства. Либо же это делал он. Посмотрим на свидетельства очевидцев. Иногда чудовище являлось в обличье волка, иногда – в образе безумного мужчины. Вы разработали какой-то метод контроля, какой-то способ предотвращать свою трансформацию и – более того – передавать свое могущество другим. Думаю, это как-то связано с теми камнями – камнем Дюбоска, по крайней мере. Если бы мы могли найти его или по имеющимся свидетельствам изготовить его копию, то… Вы думали о возможных последствиях? О том, что можно было бы совершить, если бы нам удалось обуздать ваши скрытые возможности и обратить их против врага? В вас попали, но вы остались невредимым, живете сотни лет, и, если все, о чем я подозреваю, правда хотя бы наполовину, вы могли бы стать самым опасным оружием из тех, которые когда-либо применялись на поле боя. Все, что я предлагаю, это…

Кроу покачал головой:

– Нет.

– Просто «нет» и все?

– Цена слишком высока.

– Она больше, чем поражение в этой войне с немцами?

– Немцы не выиграют войну, – сказал Кроу, – если, как вы утверждаете, в нее вмешаются Штаты. При условии, что на помощь Гитлеру не придут Советы, чего, думаю, все же не произойдет.

– Хотел бы я быть в этом уверен. Вероятно, вы высокомерно считаете, что вам не к лицу опускаться до наших проблем. Отсюда, видимо, такая индифферентность[34] с вашей стороны.

– Это не индифферентность. Сейчас эта страна является моим домом, и, таким образом, я испытываю по отношению к ней чувство долга. Вопрос упирается не в безразличие, а в возможности и в… вес.

– В вес?

– Сами подумайте: как мужчина весом в полторы сотни фунтов может стать волком, который тяжелее раз в десять или даже больше? Откуда взяться протеинам, необходимым для строительства тела такого существа?

Харбард выглядел озадаченным.

– Об этом я как-то не подумал.

– Ну а я подумал и пришел к неутешительным выводам. Но поверьте, мне абсолютно не все равно, кто победит в этой войне. Я переживаю за людей, и это для меня чрезвычайно важно. Это является залогом и условием моего собственного человеческого облика.

Глаза Харбарда округлились.

– Мне и в голову не приходило, – сказал он, – что это может быть связано… связано с диетой. – Харбард выпрямился на стуле, задумавшись о том, что следует из доводов Кроу. – А мясо животных не подойдет?

Кроу потупил взгляд, давая понять: нет, не подойдет.

– Итого полторы тысячи фунтов мяса. Человеческого мяса. – Только сейчас до Харбарда окончательно дошел смысл слов, сказанных Кроу.

– Говоря о том, что Волк в десять раз тяжелее человека, я назвал приблизительное значение, – вздохнул Кроу. – На самом деле, боюсь, оно может быть намного больше.

Харбард ошеломленно замер и надолго умолк.

В дверь постучали.

– Войдите, – отозвался Харбард.

– Пришли из полиции, дядюшка. Похоже, ваши преступления все-таки вас догнали?

Девушка находилась в том возрасте, когда юных леди переполняет ироничность; что бы она ни говорила, в этом слышалось подтрунивание или игривое лукавство. Кроу очень не любил смотреть на молодых, потому что сразу же начинал думать о том, что когда-то их сияние угаснет.

– Дорогая, мистер Кроуфорд – точнее, Эндамон – мог бы объяснить тебе, что единственными моими преступлениями являются спесь и тщеславие, а за такое полиция не арестовывает, – в противном случае суды были бы завалены работой.

Лицо Кроу оставалось безучастным, но он подумал, не за ним ли явились полицейские? У них не было оснований его задерживать, он не преступал закона. С другой стороны, в мире, где идет война, развешено много красных флажков, как во время облавы, – так что, может быть, он что-то и нарушил.

– Пригласи их через пять минут, – сказал Харбард. – Мне нужно еще кое-что обсудить с профессором.

Девушка вышла.

Кроу сделал глубокий вдох и постарался собраться с мыслями. Кроме запаха очага и бренди здесь присутствовало что-то еще – а именно, едва уловимый смрад гниющего мяса, доносившийся откуда-то снизу, из-под лестницы. Кроу отхлебнул бренди и втянул носом воздух. Он подумал, что его сознание было в смятении из-за того, что сразило его тогда у ворот. Кроу не знал, что это было, но чувствовал во рту его привкус – это был нездоровый вкус болезни.

– Нацисты могут быть очень близки к разрешению этого вопроса – если еще не сделали этого. Из бесед со мной они вычленили нечто важное – знания, которыми я делился с ними из лучших побуждений, когда мы еще не знали, кто они такие на самом деле.

– Что вы рассказали им, Эзекиль? Неужели так трудно держать язык за зубами?

Харбард покраснел. Кроу никогда прежде не видел его таким.

– Существует вероятность того, что… – Харбард уставился на языки пламени. – Должен сказать вам, что я… Загляните в конец книжки.

Послушавшись совета, Кроу обнаружил, что там не хватает около десяти страниц – они были аккуратно вырваны. На их месте остались лишь короткие обрывки бумаги.

– Ну и?.. – сказал он.

– В начале книжки дан исторический экскурс и изложена теория, какие шаги вам с егермейстером нужно было предпринять, для того чтобы снять проклятие. Последние же страницы были посвящены практике. Там описывались обряды. Я выяснил, что это фон Кнобельсдорф удалил страницы. Я так рьяно поздравлял себя с тем, что мне удалось получить нечто стóящее в обмен на кожаный барабан, что не пролистал книжку, когда эсэсовец вручал ее мне. Теперь в его власти воспроизвести эти ритуалы или, по крайней мере, попробовать это сделать. Единственное, что его удерживает, – это полное отсутствие человечности, как бы иронично это ни звучало.

– Так что же там были за обряды?

– Я видел их описание лишь мельком, – пожал плечами Харбард. – Я все-таки ученый, а не торгаш. Мне просто ужасно хотелось побыстрее завершить сделку.

Кроу скорбно поджал нижнюю губу. Это была первая крупная неудача Харбарда, в которой он признался. Должно быть, он действительно очень серьезно относится к этому делу. И снова в ноздри Кроу прокрался душок разлагающейся плоти. «Возможно, этот запах прилип ко мне, когда я побывал на берегах смерти», – подумал он.

– Так что же могут осуществить нацисты?

– Не знаю. Есть несколько версий.

Кроу замотал головой – то ли выражая несогласие, то ли пытаясь избавиться от бьющей в нос вони.

– Но фон Кнобельсдорф может не понимать, чем обладает, – сказал он и вдруг почувствовал, что Харбарда охватил страх.

– Я написал ему: попросил у него копии вырванных страниц. Он мне отказал. Боюсь, моя просьба его насторожила и он догадался об их ценности.

– И в чем же их ценность?

Харбард рассеянно пролистал записную книжку егермейстера.

– Здесь есть кое-какие подсказки, – сказал он, – указания на способы, которые… Боюсь, что это может быть использовано для того, чтобы призвать вас.

– Единственное, что может призвать меня, – это гонг, приглашающий к ужину, – резко заявил Кроу и мысленно упрекнул себя за столь надменный тон. Несколько смягчившись, он тут же добавил: – Кстати говоря, я действительно не прочь перекусить.

Это было правдой: он проголодался, но это был приятный голод, который можно утолить порцией жареного мяса и пудингом, а не то более острое чувство, которое притаилось где-то в глубине его существа.

– Полицейские ждут встречи с вами. Вы можете побеседовать с ними за едой.

Тревога на лице Кроу была столь очевидной, что Харбард расхохотался.

– Кроуфорд, этот ужин превращается в неформальное мероприятие.

– Тогда нам не следует плыть по течению. А полицейские могут подождать.

Полисмены были должностными лицами, слугами, а не знатными особами. Но можно ли по этой причине обращаться с ними столь небрежно? Кроу сам удивился этой мысли. Возможно, дух феодального периода его жизни, с его обычаями и отношением к людям, которым он проникся похлеще любых воспоминаний, в конце концов все-таки начал его покидать.

Харбард позвонил в колокольчик, стоявший на журнальном столике. Это ни к чему не привело. Он позвонил еще раз, но к нему опять никто не пришел. Уже в раздражении профессор вскочил и направился к двери кабинета. Но когда он распахнул ее, его взору открылась ужасная картина – гной, обнаженные кости, оскал зубов, кровь… На пороге, скалясь страшной улыбкой хэллоуинской тыквы, стоял мистер Дэвид Ариндон.

19

Вторжение

Герти рассердилась, когда Макс начал отчитывать ее за часы.

– Это не ее часы, они мои, – заявила она.

– Тогда, думаю, мы должны сказать фрау Хауссман, что у тебя есть очень похожие часы, чтобы потом не оконфузиться.

– Ну ладно, часы ее, но она их украла. Фрау Хауссман рассказывала мне, что получила их в подарок на последний день рождения, а это значит, что они попали к ней из лагеря. Этот вонючий Хауссман никогда бы не заплатил за такую вещь ее полную стоимость! Значит, часы у кого-то украдены. Отсюда следует, что моральных прав на них у фрау Хауссман не больше, чем у меня. Так что эти часы мои. Все, точка.

– А что будет, если она увидит их на тебе?

– Не увидит. Я не буду надевать эти часы, когда мы будем с ней общаться.

– Герти, что с тобой происходит? Ты никогда в жизни ничего не крала.

– Это не воровство! Фрау Хауссман – страшилище. А красивые часы должна носить красивая женщина. Мастера, изготовившие их, задумывали именно так. Поверить не могу, что ты поднимаешь столько шума из-за пустяка.

– А ты хоть на секунду задумалась, какие проблемы могут возникнуть из-за этого у меня? Хауссман все-таки мой начальник, – напомнил Макс.

Наступил период, когда, казалось, все было против него и ситуация лишь усугублялась. Макс не мог спать по ночам, хотя и выписал себе дозу барбитуратов, способную свалить с ног даже носорога. Какой там сон! После приема такого количества лекарств он должен был бы, по идее, погрузиться в зимнюю спячку. А теперь еще, похоже, и Герти не выдержала психологического давления и на этой почве у нее развилась эта… как ее… клептомания.

Даже Михал, который в свое время казался Максу вкраплением здравого смысла в этом безумии, изменился. После смерти своего друга он стал более суровым. Не то чтобы мальчик замкнулся – просто положительные аспекты его личности как-то увяли и поблекли. Михал стал алчным, постоянно просил сигареты или монетки. Макс симпатизировал этому ребенку, зная, с какими ужасами ему приходится постоянно сталкиваться. Но общество Михала перестало доставлять ему удовольствие, как это было прежде. И Макс винил в этом себя.

«Тебе просто не нравится, – говорил он себе, – что Михал перестает быть жертвой».

– В этом ты весь, Макс, тебя волнуют только твои проблемы. Другие мужья в замке стараются продвинуться по службе. Другие мужья на твоем месте ухватились бы за имеющиеся возможности, чтобы обеспечить жену красивыми вещами, вместо того чтобы беспокоиться о судьбе какой-то обезьяны.

Все, с него довольно. Он должен все рассказать кому-то, кто еще сохранил рассудок в этом мире и не растерял моральных принципов.

– Это не обезьяна, твою мать! – заорал Макс.

Герти сразу притихла. Ему стало стыдно за эту вспышку неконтролируемого гнева, и в наступившей тишине его жена дала ему возможность прочувствовать стыд в полной мере. Наконец она заговорила:

– Я знаю, что это мальчик. До меня доходили слухи, Макс.

– И ты все-таки хочешь, чтобы я продолжал эксперименты?

Герти потупилась.

– А разве ты можешь от этого отказаться?

– Представь себе, я и сам все время об этом думаю, – огрызнулся он резким, едким тоном.

– И к какому же ты пришел заключению?

– Ни к какому. Не знаю. Я пытался затормозить эти опыты всеми возможными способами. И чем бы мне ни угрожали, я не собираюсь убивать мальчика.

– А что они могут сделать?

– Я и этого не знаю. Отказавшись, я не выполню приказа Генриха Гиммлера. Как думаешь, что они со мной сделают? Что они вообще делают в подобных случаях?

Макс выглянул в окно на находившийся неподалеку лагерь, где из новой трубы поднимался в небо белый дым. Он напоминал протянутую руку или мост, по которому можно уйти.

Макс отказывался признаться самому себе, что только сейчас обратил на это внимание. Пар. Человеческое тело на семьдесят с лишним процентов состоит из воды. «На семьдесят с лишним? Да брось ты, Макс, – сказал он себе. – Ты точно знаешь эту цифру». Его сознание бастовало, и он не мог вспомнить простого, хорошо известного ему факта. Мозг отказывал ему, теряя многие важные способности под влиянием постоянного стресса, который уже лишил Макса сна. Это был дым из крематория. А зачем лагерю такого скромного размера свой крематорий? В нем находилось менее шестисот заключенных, в основном это были свидетели Иеговы. На такое количество людей за год в среднем приходится две смерти. И тем не менее этот шлейф белого дыма, дыма, который полз по небу, точно огромная бледная змея, был виден практически каждый день.

В голову Максу пришла ужасная мысль. До сих пор он видел в Вевельсбурге лишь побои и издевательства. Перенапряжение на работе и скудный рацион узников вошли в систему, но случаи насилия, хоть и были регулярными, происходили спонтанно, без подготовки, – например, если охранникам вдруг стало скучно или, допустим, если свидетели Иеговы с самоубийственной отвагой объявляли, что не будут выполнять какую-то работу по определенным моральным соображениям. Как Макс восхищался ими, как завидовал, как жалел, что в нем нет этой отчаянной решимости – просто взять и сказать эсэсовцам: «Делайте со мной что хотите – отправьте на фронт, отберите у меня мою Герти, убейте меня, в конце концов. Но я все равно не стану участвовать в ваших ужасах». Однако на это у него не хватало смелости. Он продолжал твердить себе, что терпит все это ради Герти – именно поэтому ему нельзя рисковать и подставляться.

И все-таки в голове у Макса зрела пугающая мысль. Многие эсэсовцы были ленивыми, безнравственными, тупыми, неадекватными и очень часто – полными профанами в своей области. Называть Хауссмана второсортным доктором было бы оскорблением для второсортных докторов, а ведь здесь он считался одним из лучших. Как все фанатики и фундаменталисты, эсэсовцы казались Максу фундаментально больными людьми. «Даже свидетели Иеговы, – думал он, – и те глупы». Почему бы не облегчить себе жизнь, почему бы просто не сказать: «Знаете, а нет никакого Бога, так что открывайте ворота, и пойду-ка я в ближайшую пивнушку»?

Хауссман уже не раз просил Макса помочь ему в разработке других экспериментов, жутких, отвратительных, и Фоллер был шокирован тем, до чего же он бестолков и неуклюж. И тем не менее в некоторых случаях этот тип командовал другими профессорами.

Однако Макс не мог отрицать, что – гласно или негласно – умерщвление людей непосильным трудом было возведено здесь на уровень политики. В СС стремились убивать свои жертвы, но не очень переживали, если кто-то выживал. По крайней мере, эсэсовцы давали шанс на выживание или делали вид, что дают. Если вы обладали каким-то талантом, были мастером своего дела или вам просто везло, вы могли сохранить жизнь – еще на какое-то время. И все же дым из лагерной трубы поднимался в небо почти каждый день. Мысль об этом ужасала Макса. Сколько еще таких труб понадобится эсэсовцам, если все эти убийства станут систематическими? Что, если умерщвление людей в конце концов станет их главной целью? Что, если они перестанут притворяться и сразу же будут брать жертв за горло? Никаких работ, никаких побоев – просто убийство. Тогда этим едким дымом затянет все небеса.

Герти нежно коснулась его лица:

– О тебе ходят грязные слухи, Макс.

– Например?

– «Маленький Михал Вейта заметно разжирел. Приказано давать ему отдых от работ. Никто не может к нему даже пальцем притронуться. Что там происходит, в этой маленькой каморке, где ваш муж запирается с этим цыганским гомиком?»

Макс рассмеялся:

– Самое забавное, что он не цыган. Ты же не веришь всему этому, Герти?

– Разумеется, не верю. Но в скучающих военных гарнизонах ложь спокойно множится и обрастает домыслами.

– И что же мне, по-твоему, делать?

– Искать компромисс.

– Что это означает?

– Найди способ пойти эсэсовцам навстречу.

– То есть стать убийцей наполовину? – саркастически уточнил Макс.

– Многие из этих людей в любом случае умрут, Макс. Так или иначе. А тяжелобольным ты просто можешь оказать услугу.

– Герти!

– Прости, Макс. Не знаю… Я хочу сказать, что удачного выхода из этого положения не существует. В принципе. Героизм – штука хорошая только в том случае, если он себя оправдывает. Ты не можешь никого спасти. Никого, кроме самого себя.

– Я не…

Макс хотел сказать, что он не – кто? Не убийца? Не палач? Он так и не смог произнести эти слова.

Он взглянул на Герти, и ему захотелось ее обнять. Стресс давил на нее не меньше, чем на него. Макс был уверен, что именно поэтому она и совершила кражу. Такая чувствительная натура, как Герти, не могла выйти из всех этих ужасов целой и невредимой. Он отнесет эти часики обратно к Хауссману и уронит их у него в кабинете. И тогда все будет улажено. Все будет хорошо. Должно быть хорошо.

– Давай, Макс, – сказала Герти и, подойдя к нему, поцеловала.

Он обнял ее. Они улеглись в кровать и занялись любовью.

– Ты – мое все, – сказал он потом. – Кроме тебя, у меня ничего нет.

– А у меня – кроме тебя, – ответила Герти.

В девять часов к ним в дверь постучали.

На пороге стоял эсэсовец. В руках у него был ящик с крокодилом.

– До оберштурмбанфюрера фон Кнобельсдорфа дошли сведения, что вы не ухаживаете должным образом за этим животным.

– Это что, шутка? – удивился Макс.

– Никаких шуток, уверяю вас. Помещение, в котором вы содержите крокодила, слишком маленькое. Это водная рептилия, которой нужны сухость и влага. В этом смысле подходящим местом мне представляется зона вашей кухни. Я должен обеспечить этому животному хорошие условия для жизни. Покажите мне, пожалуйста, место, где я могу его разместить.

– Макс, это же ужасно! – воскликнула Герти.

– Передайте господину оберштурмбанфюреру, что я сказал «нет», – сказал Макс.

– Он ожидал от вас такого ответа, – заметил эсэсовец, – и заявил, что у вас нет выбора и вы не можете отказаться выполнить его приказ. Более того, господин оберштурмбанфюрер приказал вам встретиться с ним в вашей лаборатории завтра, ровно в час двадцать минут пополудни.

– А почему в моей лаборатории?

– Оберштурмбанфюрер фон Кнобельсдорф желает взглянуть на ход ваших экспериментов. Ему нужны результаты. Насколько он понимает, ваши эксперименты с первым субъектом не прекращаются, но они затянулись. Поэтому завтра утром вам пришлют нового пациента. Вы подготовите его, немедленно проведете эксперимент, а господин оберштурмбанфюрер лично понаблюдает за тем, что вы делаете.

Макс взглянул на Герти. Она побледнела.

– Оставьте это в коридоре, – сказал он. – И я покончу с ним раз и навсегда.

– Я не оставлю его там. Мне приказано поместить крокодила у вас, и у меня есть полномочия применить силу при необходимости.

– Тогда примените ее, долбаный вы…

– Макс! – перебила его Герти.

Он умолк.

– Пусть делают, что хотят, – сказала она. – Завтра мы найдем какой-нибудь выход.

Охранник отсалютовал нацистским приветствием, а потом щелкнул пальцами, и у него из-за спины появилось трое рабочих из числа свидетелей Иеговы, которые тащили мешки с цементом.

– Постарайтесь не слишком тут пачкать, – предупредила Герти, когда они вошли.

Рабочие трудились непрерывно до глубокой ночи, и к трем часам все было закончено. Макс открыл дверь в кухню. В пол был вмурован бассейн, сделанный из половинки распиленной ванны, – точнее, ванна была со всех сторон забетонирована цементным раствором, образуя в центре кухни подобие островка диаметром примерно восемь футов. Из налитой туда воды торчал кончик крокодильего носа. Вдруг рептилия высунула голову и зашипела. У Макса появилось сильное желание наступить на эту тварь, и было не похоже, что он сможет долго себя сдерживать. Ему хотелось не убить этого крокодила, а причинить ему боль, заставить его страдать. Перед глазами пробежали бредовые видения, как можно сделать это с помощью кипятка или вертела.

Макс замотал головой. Господи, в кого он превращается? В этом страшном замке он отчаянно цеплялся за свою порядочность, как попавший в бурный поток человек мертвой хваткой держится за подвернувшуюся ему ветку, но постоянное напряжение изматывало. Макс бодрствовал, однако чувствовал себя, как во сне. Он видел перед собой пугающие картины: лица заключенных, чья молодость была изуродована голодом и тяжким трудом; побои, звуки которых эхом отдавались у него в голове; кровавое пятно на стене, оставшееся после расправы, учиненной фон Кнобельсдорфом; жуткий дым, тянущий к нему свои лапы; двенадцать идиотов, ожидающих, когда с ними заговорит труп. А еще в самой глубине сознания Макс слышал неумолкающий визг пилы – днем и ночью, – стук, грохот, шум строительных работ. Теперь он даже не мог спокойно выпить чашку желудевого кофе, без того, чтобы не вдыхать вонь этого мерзкого создания. Макс вынужден был обходить эту убогую сюрреалистическую конструкцию, водруженную посреди кухни. Настоящий маленький ад, в который фон Кнобельсдорф превратил их с Герти жилье.

«Нужно что-то делать, – сказал себе Макс, – что-то радикальное и решительное». Пан или пропал, со всеми вытекающими из этого последствиями. Необходимо принять решение, и сделать это нужно к завтрашнему утру. Нужно либо сродниться с СС, либо бросить им вызов. Промежуточных вариантов не существует, с эсэсовцами иначе не получится. Макс взглянул на Герти, которая сидела в нижней рубашке на кровати и внимательно изучала украденные часы. В лунном свете ее кожа казалась серебряной. Герти была похожа на героиню древнего мифа, которая была так прелестна, что боги превратили ее в статую, чтобы вечно любоваться ее несравненной красотой. Макс подумал, что она в его жизни единственное, что имеет какой-то смысл.

20

Лунная соната

– Элеонора! – отчаянно крикнул Харбард, когда Ариндон, который выглядел просто омерзительно, оттолкнул его и прошел в комнату.

На секунду Кроу и Ариндон молча застыли лицом к лицу; оба были удивлены увиденным.

Распухшее лицо Ариндона представляло собой сплошное кровавое месиво, и Кроу не верилось, что обошлось без заражения. Бедняга до сих пор был в забрызганной кровью больничной пижаме, но бос и перепачкан в грязи. Кроу казалось, что этот сумасшедший – его странный двойник, отражающий его внутреннее смятение.

Очнувшись, Кроу заставил себя вернуться к реальности. Не лучше ли задержать Ариндона прямо здесь и допросить его в присутствии полиции? Нет, в такой обстановке уединиться с ним для приватной беседы не получится. Лучше позволить ему убежать, а потом догнать и допросить самому, один на один. Кроу чувствовал, что этот человек знает что-то очень важное. Жулики из Ковентри, как правило, не способны говорить на древнескандинавском. А что же с той девушкой, Элеонорой? И с прислугой? Кроу не испытывал сочувствия к судьбе поваров и слуг, пострадавших от рук Ариндона. Настоящий аристократ, он смотрел на простолюдинов как на существ, относящихся к другому виду. Однако ощущение, что он не выполнил свой долг и не позаботился о них, было не менее сильным, чем сочувствие. Человек – животное стаи, а в стае действует иерархия, которая требовательна к тем, кто наверху, не в меньшей степени, чем к тем, кто внизу. Для Кроу было совершенно естественно ожидать, что он получит от фермеров и смердов продукты и услуги; но столь же естественно было и то, что он должен защищать крестьян, если им грозит опасность. Если кто-то из них пострадает, это запятнает его честь, хотя на их боль ему по большому счету было плевать.

Воспользовавшись секундным замешательством Кроу, Ариндон проломил французское окно, выходящее в сад, и выскочил на лужайку. Встревоженные шумом, в комнату ворвались Балби и Бриггс; с ними была и племянница Харбарда, Элеонора.

– Элеонора, детка, ты цела! – воскликнул Харбард и обнял ее, а потом повернулся к полисменам. – Пристрелите этого типа! – заорал он. – Пристрелите!

Тем временем Дэвид Ариндон, одетый в больничную пижаму, продолжал убегать по зеленой траве Кумб Эбби, мимо декоративного озерца, в сторону деревьев.

– У меня нет с собой пистолета, – сообщил Бриггс.

– К тому же он не сделал ничего такого, – добавил Балби.

Полицейские прошли сквозь выбитое французское окно на залитую лунным светом лужайку, чтобы проследить, куда именно убежал Ариндон. В этот момент неуклюже приковылял часовой с винтовкой.

– Что здесь за шум? – поинтересовался он.

– Разве не вы должны нам это объяснить? – возмутился Харбард.

– Мне разрешено разглашать секретную информацию?

На улице при дыхании изо рта шел пар. Было уже холодно, ожидались заморозки. В ясном темно-синем ноябрьском небе висел тяжелый диск полной луны. Было пять часов, солнце только что село, и вечер выдался замечательным.

Только Кроу благодаря своему острому зрению и теперь видел Ариндона, забежавшего за деревья. Нужно с ним поговорить. Задать ему вопросы, если удастся. Форад – чудовище. Это слово звенело у Кроу в голове, будто стук шаманского барабана. Ариндону что-то открылось? Следовало это выяснить.

– Вперед, – сказал Кроу.

– Не подвергайте себя риску, это дело полиции, – возразил было Балби, но профессор уже рванулся с места.

Проскочить лужайку, перепрыгнуть через низкий заборчик и дальше через небольшое пастбище. Живший своей жизнью лес был полон запахов птиц и грызунов, а также гниющих ран Ариндона. Острое зрение Кроу было приспособлено к пробивавшемуся сквозь деревья лунному свету. Он по-прежнему ощущал себя человеком; его волчья натура как бы присмирела после визита на черный берег и теперь была скорее похожа на инструмент, имевшийся в его распоряжении. Кроу четко понимал, куда идти, потому что запах Ариндона цеплялся за сплетение корней, кору деревьев, листья папоротника; это был четкий шлейф, такой же различимый, как влажный след слизняка, блестящий при свете луны.

Кроу бежал по лесу совершенно беззвучно. Ярдах в пятидесяти впереди себя, у дороги, он различил звук сдерживаемого учащенного дыхания. «Может, Ариндон и сумасшедший, – подумал Кроу, – но у него хватает ума стараться дышать как можно тише. Хотя, может быть, им управляет инстинкт выживания». Приближаясь к этому человеку, профессор не видел надобности спешить. За время, оставшееся до появления полиции, он успеет усмирить Ариндона и расспросить его. Что бы там ни было сказано, Кроу не хотел, чтобы Харбард был в курсе событий.

– Не волнуйтесь, профессор Кроу, мы уже близко!

Это был голос Балби. Было видно, как сквозь деревья мелькает луч его фонарика.

– Тсс! – прошипел Кроу, но было уже поздно.

Ариндон сорвался с места, побежал на белевшую в лунном свете дорогу, где был припаркован полицейский автомобиль, и заскочил внутрь. Кроу был уверен, что, каким бы ни было криминальное прошлое этого типа, без инструментов запустить машину он не сможет. К тому же как джентльмен Кроу не любил суетиться больше, чем того требовала ситуация. Чем спокойнее он будет себя вести, тем менее вероятно, что полиция доберется до беглеца раньше его. Полицейские пока что двигались в другую сторону, и поэтому Кроу спокойно подошел к автомобилю. На ходу он подумал, что Ариндон сам загнал себя в ловушку. Если он сейчас захочет выскочить с другой стороны, ему потребуется время на то, чтобы пролезть по сиденьям, миновать рычаг переключения передач и открыть вторую дверцу. Кроу успеет обежать машину и перехватить Ариндона на выходе.

На опушку леса, ломая ветки и кусты, выскочили полисмены.

Кроу заглянул в машину. На него смотрел Ариндон; за стеклом он казался уродливым экспонатом в странной витрине.

– Vord? – спросил Кроу на древнем языке, а затем добавил по-английски: – Жена?

– Hrafn.

Слово, сорвавшееся с изуродованных губ, прозвучало тепло и влажно. Да и было ли это вообще словом? Сказал ли он «ворон» по-древнескандинавски или же это была лишь неудачная попытка произнести что-то более простое и прозаическое?

На Кроу упал луч полицейского фонарика. Похоже, их беседа откладывалась до тех пор, когда ему удастся остаться с Ариндоном с глазу на глаз.

– Прошу вас, джентльмены. Я взял его, – произнес он.

Беглец коротко хохотнул. Двигатель вдруг зарычал, и автомобиль тронулся с места.

Кроу взглянул на полисменов, а те на него.

– Я оставил ключи в замке зажигания, – пояснил Бриггс, а Балби сокрушенно покачал головой. – Разве я мог подумать, что на пустой дороге вдруг кто-то окажется? А вы почему не остановили его, профессор?

Но вопрос этот повис в воздухе – Бриггс разговаривал уже сам с собой. Кроу, влекомый запахом машинного масла, резины, кожи и потного страха, широкими шагами двигался по дороге из аббатства – в том направлении, куда уехал Дэвид Ариндон.

– Постойте, я должен с вами поговорить! – крикнул ему вслед Балби. – Куда вы направляетесь?

– Хочу немного размять ноги, офицер, – не поворачиваясь, бросил в ответ Кроу.

– Размять… К чему это вы? – Балби обернулся к Бриггсу. – Давай вернемся в дом и доложим об угоне машины.

Кроу между тем бросился бежать. Запах Ариндона вел его за собой мимо домов по Бринклоу-роуд в старый центр города. Следовать за ним было просто. Тихим осенним вечером на улицах не было машин, а лунный свет как бы очищал неподвижный прозрачный воздух. Прохожих почти не встречалось, поскольку двенадцатичасовая смена на заводах еще не закончилась, а те, у кого были дела в городе, уехали еще до захода солнца.

«Если бомбардировщики сегодня прилетят, – подумал Кроу, – при такой луне им легко будет нанести удар». На земле освещения не было, но профессор все равно мог бы прочесть надписи на рекламных щитах.

«В переполненных убежищах холодно. Берите с собой средство от простуды “Викс”».

«Правительство призывает птицеводов повысить производство яиц. Не полагайтесь на удачу, настаивайте на том, чтобы в рацион птиц добавляли корма “Милкивей”».

Боже мой, как же он ненавидел этих капиталистов, которые, как крысы, кормятся на трупах своих героев! Если бы от Кроу что-нибудь зависело, он расстрелял бы их всех за оппортунизм и приспособленчество.

Где-то в миле от центра города профессора остановил патрульный полицейский и попросил его предъявить документы.

– Вы забрались очень далеко от дома, сэр.

– Да, – согласился Кроу. – Я нахожусь здесь по приглашению инспектора Балби.

– Очень набожный человек, – заметил патрульный. – Хотя полицейский, говорят, хороший.

Кроу кивнул:

– Я тоже так считаю.

– Я видел, что вы бежали. Могу я поинтересоваться почему?

– Чтобы согреться и быстрее добраться до места назначения.

Полисмен оглядел его с ног до головы. Этот человек показался Кроу очень массивным и неповоротливым – англосакс с широкой костью и шаркающей походкой. Пахло от него дегтем и свежевскопанным грунтом, и Кроу решил, что полицейский, наверное, любит работать в саду.

– Вам бы укрыться в убежище, – сказал полисмен, глядя на полную луну. – В такую ночь возможен налет.

– Цель немцев сейчас Лондон. Сомневаюсь, что сюда может быть сброшено больше одной серии бомб.

– Будем надеяться, что они не угодят в еще один кинотеатр. Я еще не посмотрел «Унесенные ветром».

Кроу улыбнулся, пожелал полицейскому спокойной ночи и пошел дальше, следуя за запахом автомобиля. Некоторое время его вел за собой аромат кожаных сидений салона, а на следующем перекрестке правильное направление подсказали гнойные раны Ариндона. Викторианские кирпичные дома на окраинах постепенно сменились центральными аллеями, застроенными зданиями в стиле эпохи Тюдоров. В конце концов Кроу оказался на открытом пространстве, на площади Бродгейт; магазины здесь располагались далеко друг от друга, а безжизненные трамвайные рельсы напоминали длинных скользких угрей. Улицы почти опустели.

Было без десяти семь, и люди в страхе покинули центр города, – их не оставляло тревожное ожидание налетов. Справа от Кроу находилась большая средневековая церковь – он решил, что это, скорее всего, и есть местный собор. На стене, которая выходила в сторону центра, имелось большое сводчатое окно, сейчас, правда, забитое досками. На нем кто-то написал большими буквами: «Все зависит от нас, а мы зависим от Господа».

Позади арки стояла остроконечная башня, массивный шпиль которой четко выделялся на фоне яркой луны.

Кроу остановился и огляделся по сторонам. «Красивый город Ковентри», – подумал он. Эта мысль потешила в нем человека, но волчья натура тут же заставила снова принюхаться. Ариндон был впереди и справа от него, в здании, которое Кроу принял за местный собор.

Там же стояла полицейская машина, передок которой был разбит в том месте, которым она врезалась в большой бак с водой, установленный на улице для тушения пожаров. Причем автомобиль уже отъехал от покореженного бака и был аккуратно припаркован.

Из-за угла на Бродгейт выехала еще одна машина. Кроу сразу же узнал в ней «Хамбер Снайп» Харбарда. Когда авто подъехало, из него вышли Балби и Бриггс.

– Что вы здесь делаете? – строго спросил Балби.

– Ищу Ариндона.

– Если вам было известно, куда он направится, вы должны были сообщить об этом нам. Я прождал полтора часа, прежде чем получил информацию о нашем автомобиле. Откуда вы узнали, что он приедет сюда? Да и как, собственно, сами тут очутились?

– Собор оказался меньше, чем я его себе представлял, – сказал Кроу, игнорируя вопросы.

– Это не собор, – сказал Бриггс, – а церковь Святой Троицы, которая относится к другой конфессии.

Взгляд Кроу скользнул за угол здания. Да, вдалеке действительно вырисовывался контур гораздо более внушительного храма.

– Сэр, я думаю, что вы… – Он не закончил фразу и, посмотрев еще раз на полную луну, сменил тему: – В машине его нет. Предлагаю забрать ее отсюда и утром тщательно осмотреть. У меня дурные предчувствия по поводу сегодняшней ночи.

Кроу взглянул на площадь Бродгейт. Все трамваи стояли, не было видно ни одного движущегося автомобиля.

Мимо нового здания универмага «Оуэн-энд-Оуэн» с холма в их сторону двигался патруль дружинников противовоздушной обороны.

– С нами все будет о’кей, босс. После окончания рабочей смены в городе все равно будет полно народу, – заметил Бриггс.

– Находиться тут дольше, чем необходимо, в любом случае небезопасно. Мы и так сделали, что могли, в разумных пределах: нашли профессора и установили, что Ариндона в машине нет. Благоразумные люди покинули это место, и нам следует сделать то же самое.

Слова эти прозвучали в спину Кроу, потому что он уже шагал вверх по ступенькам по направлению к массивному фасаду средневековой церкви. Запах спекшейся крови и гноящейся плоти устилал его путь, словно ковровая дорожка.

– А что вы, собственно говоря, намерены делать, если его найдете? – крикнул ему вслед Балби. – Вы представляете опасность и для нас, и для себя самого.

Окончание этой тирады потонуло в вое сирен. Стоя наверху лестницы, Кроу поднял глаза к небу. Вдалеке он смог рассмотреть контуры вражеских самолетов. Сколько их там? Кроу быстро сосчитал их, пока они пролетали на фоне луны: тринадцать. «Выходит, – подумал он, – этот налет будет весьма основательным».

Войдя в церковь, Кроу оглядел центральный проход, тянувшийся под чередой готических арок. Над первой из них была изображена фигура Христа на Страшном суде: справа от него стояли спасенные души, слева – грешники. Картина Судного дня работы средневекового мастера была призвана показать истинным верующим их награду, а грешникам – их ужасное наказание. Внизу слева от Христа разверзлись врата преисподней, нарисованные в виде звериных челюстей.

Кроу вспомнил слова Матфея: «Тогда скажет Царь тем, которые по правую сторону Его: “Приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира…” Тогда скажет и тем, которые по левую сторону: “Идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный дияволу и ангелам его”»[35].

Кроу зашагал по центральному проходу, вглядываясь в густые тени, притаившиеся под сводами арок, по правую и по левую сторону от себя. Ариндона нигде не было видно, хоть в воздухе и витал аромат крови.

А потом словно ангел вошел в церковь. Окно с витражом в конце зала не было забито досками, и цветное стекло вдруг вспыхнуло ярким светом. На миг Кроу подумал, что в этом окне возродился Иисус и теперь спускается, чтобы свершить над ним Свой суд. Прямо у них над головой висела осветительная ракета, сброшенная с самолета наведения. С самолета наведения? Кроу внезапно похолодел. На фоне луны пролетело тринадцать самолетов, и он решил, что это разведывательная вылазка. А что, если это не так? Что, если немцы сбрасывают ориентиры для бомбардировщиков, следующих за ними? Насколько масштабными могут быть последствия? Как бы в ответ на его вопросы вдалеке послышалось низкое глухое гудение. Ясно, что самолеты пока были еще далеко, но звук был интенсивным и более глубоким, чем во время предыдущих налетов. Так что же на них надвигается?

В церковь вошли Балби и Бриггс.

– Профессор Кроу, – произнес Балби, – вам необходимо пройти в бомбоубежище. Нас сейчас накроет огнем. Ариндону придется подождать.

Балби уже видел осветительные бомбы, спускавшиеся на парашютах, причем две из них – совсем рядом с ним. Он еще подумал, что они похожи на ангелов, посетивших Содом.

Кроу в церкви показался Балби каким-то странным и диким. Витражи были задуманы так, чтобы играть на солнце. Проходя через такие стекла, свет от осветительных бомб силой в миллион свечей расцвечивал внутренность церкви всеми цветами радуги, и кожа Кроу теперь напоминала шкуру какой-то пятнистой отталкивающей рептилии.

– Это пока что сигнальные огни, – сказал Кроу. – Пройдет еще по меньшей мере пять минут, прежде чем упадут первые бомбы, но это будут лишь «зажигалки» – расстановка светящихся ориентиров для дальнейшего бомбометания. По моим подсчетам, джентльмены, у нас есть еще двадцать минут, прежде чем угроза станет по-настоящему серьезной. А если уж дело будет совсем плохо, в церкви наверняка есть крипта[36].

Кроу проследовал по центральному проходу к большому изображению распятого на кресте Христа, расположенному в дальнем конце церкви, и втянул носом воздух. На фоне запахов ладана, вина и старинной древесины отчетливо пробивалось нечто совсем свежее. Кровь. Ариндон прятался здесь, Кроу был в этом совершенно уверен.

– Пойдемте в убежище, профессор! – крикнул ему Балби.

– Вы идите, – ответил Кроу.

– Пойдемте в… – повторил Балби, но его голос заглушило шорохом, напоминавшим стук капель сильного дождя, льющихся на крышу.

– Это зажигательные бомбы! – крикнул Кроу. – Чем досаждать мне, вы бы лучше помогли своим коллегам гасить огонь. Я очень скоро к вам присоединюсь.

Характер освещения начал меняться. Прежде под яркими осветительными огнями витражи расцвечивали кожу людей неестественными оттенками. Теперь же снаружи занялось сразу несколько небольших пожаров и свет от них начал вздрагивать и играть.

– Пойдемте… – еще раз попробовал уговорить профессора Балби, но потом покачал головой и выбежал из церкви.

Кроу начал осматриваться возле алтаря, заглядывать между рядами скамеек. Он все ближе подбирался к источнику запаха, в котором присутствовало что-то еще, какой-то нюанс, полутон, оттенок, – так бывает, когда, пробуя блюдо, вы улавливаете во вкусе намек на что-то неуместное, но при этом очень и очень знакомое. Возможно ли, чтобы здесь пахло волком?

На южной стене церкви имелось окно, на витраже которого был изображен сидящий Бог Отец с Иисусом по одну руку и Святым Духом – по другую. Троица. Триединое небесное начало на земле.

Сейчас Кроу уже чувствовал близость пожара, специфический запах фосфора, похожий на чеснок, как будто какой-то ужасный повар посыпал город едкой приправой. Кроу также ощутил изменение температуры. Куда бы он пошел, если бы хотел спрятаться? Наверх. След повел его в дальний конец церкви, в прохладный белый интерьер служебных помещений. И привел к толстой двери. Открыв ее, удивленный Кроу оказался на улице. Справа находился пролет узкой каменной лестницы, заканчивавшийся еще одной дверью. Кроу подумал, что она, должно быть, ведет в башню.

Направившись в сторону этих ступенек, профессор боковым зрением уловил какое-то движение. Со стороны собора шли двое дружинников противовоздушной обороны. Их лица были скрыты черными противогазами; в руках у одного из дружинников был автомат Томпсона.

Кроу не придал этому особого значения и, войдя в башню, начал подниматься по тесной спиральной лестнице с каменными ступенями, освещавшейся через узкие бойницы лунным светом и отблесками пожаров. Он был уже на полпути наверх, когда вдруг осознал несоответствие. Дружинники не ходят с автоматами. Так кто же это был? Но Кроу сейчас некогда было над этим задумываться, ему необходимо было найти Ариндона и выяснить у него, что ему известно об убийствах и – что еще более важно – об Адисле. Выше, выше, еще выше. Внизу Кроу заметил слабые спорадические вспышки, напоминавшие свет далекого маяка. «Фонарик», – догадался он. Те двое следовали за ним. Были ли это люди Харбарда, представители темных сил, желавшие его завербовать? Возможно, они тоже что-то знают о его жене. «Если они окажутся компетентными магами, – подумал Кроу, – я поговорю с ними независимо от того, на чьей они стороне».

Теперь белым вспышкам снизу отвечали оранжевые и красные сверху. Восхождение Кроу приближалось к концу. Он уже видел, что двери наверху башни были открыты. Профессор ступил на узкий балкон, казавшийся ненадежным из-за выступавших из пола опор. Невысокий зубчатый парапет доходил Кроу до бедра. Нужно быть очень осторожным, если не хочешь оказаться внизу. Профессор взглянул на раскинувшийся перед ним город.

Солнце черно; земли канули в море,

Звезды срываются вниз с вышины.

Пар всюду пышет, и Жизни Питатель,

Лижет все небо жгучий огонь[37].

Осуществлялось пророчество, о котором пели его предки, наступал конец света – Кроу нисколько в этом не сомневался. С верхушки церковного шпиля был виден горящий город, из-за потоков горячего воздуха, поднимавшегося от пожарищ, казавшийся размытой картиной подводного царства: дрожащие анемоны пламени, выступающие из окружающей темноты огненные рифы, а над головой, точно огромные скаты, проплывающие тени бомбардировщиков.

Кроу никогда в жизни не видел ничего подобного. Казалось, горит уже весь Ковентри, и тем не менее профессор знал, что это еще не все. Сперва осветительные ракеты, потом – зажигательные бомбы, превращающие город в маяк для настоящих разрушителей – тяжелых бомбардировщиков, несущих на борту мощную взрывчатку и фугасы.

Башня располагалась в центре здания, и крыши четырех его крыльев расходились в разные стороны в форме креста. На них работали группки людей: одни лопатами сбрасывали зажигательные бомбы вниз, другие – засыпáли огонь песком, третьи – гасили его с помощью переносных пожарных насосов. Это были отважные защитники веры, символа более важного, чем заводы или склады топлива. Кроу подумал, что лучшая часть человечества всегда, с начала своей истории, стремилась беречь и защищать то, что для циников ничего не значило. Однако сам-то он прекрасно понимал всю важность опорных точек сознания, маяков веры и убеждений, которые позволяли сохранить направление движения в хаосе бытия. Кроу закрыл за собой дверь и разочарованно отметил, что запереть ее невозможно. Затем он тихо обошел по балкону башню и на восточной ее стороне обнаружил скорченную фигуру Дэвида Ариндона, забившегося в узкий проем между балками.

Кроу подошел к нему.

– Vord, – сказал он. – Vord.

Ариндон обернулся к нему. Выглядел он неважно. Изуродованное лицо с рваными ранами почернело от сажи и грязи.

– Fenrisulfr? – ответил Ариндон; из-за того, что его губы были изранены, разобрать, что он говорит, было очень трудно.

Волк Фенрис, убийца богов, кровожадный зверь, отпрыск хитрого, коварного бога Локи. Кроу зябко передернул плечами, несмотря на жар, поднимавшийся от раскинувшегося внизу, охваченного пожарами города. В голове у профессора возникло видение: склон холма, черная гора на фоне серого неба. А затем, казалось, склон вдруг пришел в движение и на него воззрилось это ужасное око. Именно так его и звали. Фенрисульфр, тот, кто сразится с богами в последний день. Но должен ли он сам назначить этот день?

Mælir Óðinn

við Míms höfuð.

Кроу едва различал слова, но он и так знал их достаточно хорошо – по своим видениям у бассейна утопленников. У профессора началась клаустрофобия, как будто его сознание вдруг накрыло пологом мрака.

«И снова Один говорит с головой Мимира».

Последовала вспышка ослепительного света, башня содрогнулась, и видение рассеялось.

– Vord, – еще раз повторил Кроу, присев рядом с Ариндоном. – Жена.

В этот момент у него за спиной что-то щелкнуло, и он обернулся. Там стоял один из дружинников и направлял на него ствол автомата Томпсона.

– Я оказываю этому человеку помощь, – сказал Кроу, – и вы должны помочь мне его забрать…

Ариндон возился с чем-то под пижамной курткой, как будто пытался что-то оттуда вытащить.

Ударившая Кроу в спину автоматная очередь толкнула его вперед, и он упал на Ариндона. Боль была мучительной, но профессору доводилось переживать и не такое. Подняв глаза, он увидел второго дружинника, который обошел башню по балкону с другой стороны. Он целился из пистолета, но не в Кроу, а в Ариндона. Автоматчик тем временем перезаряжал магазин.

Пистолет выстрелил, и Кроу увидел нечто совершенно необычное. Волосы на голове у Ариндона на миг разошлись, но пуля не пробила череп. Грянул новый выстрел, и на этот раз на больничной куртке Ариндона появилась дырка. Но крови не было, потому что пуля пробила только одежду. Ариндон тоже был, похоже, шокирован таким поворотом и застыл в ступоре, уставившись на атакующего. Кроу тоже мог бы застыть на месте от потрясения, если бы третья пуля, выпущенная из пистолета, не ударила его в грудь. Но пуля просто отскочила, даже не повредив кожу, хоть боль снова была ужасной.

Дальше Кроу уже не рассуждал. Вскочив с пола, он пронесся мимо продолжавшего сидеть Ариндона, обхватил мужчину с пистолетом за торс, поднял его и швырнул с балкона. Автоматчик уже успел перезарядить свое оружие и вновь выстрелил в Кроу. За доли секунды, которые потребовались профессору на то, чтобы добраться до этого стрелка, автомат успел пальнуть дважды: один раз он попал в Кроу, другой – Ариндону в руку. Третий раз автоматчик пальнул в воздух, потому что Кроу поднял его и бросил на пол. Пуля от этого выстрела срикошетила и тоже попала в Ариндона. Автомат Томпсона тоже упал на балкон, но стрелять не перестал: он скакал, будто марионетка, и поливал потоком свинца все вокруг – Кроу, Ариндона и своего хозяина. Воздух наполнился вспышками огня, грохотом стрельбы, запахом крови и порохового дыма. Очередное попадание опять отбросило Кроу на Ариндона, и тут произошло то, что не должно было бы произойти. Ариндон наконец вытащил из кармана куртки предмет, который там искал.

Кроу показалось, что бомбы и пожары разом проникли в его кровь, мозг, рот, глаза. В нем происходила перемена, какой еще не бывало: он разделился пополам.

Зверь из него вышел наружу. На балконе перед Кроу стоял он сам, но только в том виде, в котором он никогда еще себя не видел, – в образе громадного волка с непомерно длинным языком, свисающим между клыков размером с ножи.

Автоматчик отчаянно орал, держась рукой за бок, и его кровь заливала узкий балкон на церковном шпиле. Волк посмотрел на Кроу и сказал:

Маленькая уступка моему голоду, сэр, если вы не возражаете.

Однако произнесено это было не на одном из знакомых Кроу языков; он как будто прочитал эти слова, написанные корявыми каракулями убийцы у него в голове, на внутренней стороне черепа.

Тут же напомнил о себе Ариндон, который каким-то образом просочился мимо огромного волка, как будто того не существовало. Конечности профессора словно парализовало, и он застыл. Взрывы бомб затихли. Возникла одна из этих странных пауз, которые случаются, когда, по поверьям, мимо пролетает ангел. Это была интерлюдия в «Лунной сонате» от Люфтваффе, тишина, необходимая для того, чтобы продолжение прозвучало глубже и выразительнее. Ариндон что-то держал над головой.

Это мой голод, сэр. Не пренебрегайте им. Не отрекайтесь от него.

Ариндон шагнул к Кроу. В руках у него был предмет, названия которого профессор не помнил, зато хорошо понимал его предназначение.

Мой голод, сэр. Он острый, как игла.

Где-то внизу раздался грохот, похожий на топот гигантской крысы, удирающей по крыше. Именно этот звук и прервал секундное забытье. На церковную кровлю упала зажигательная бомба, но не вспыхнула. Она шумно покатилась вниз, выстукивая ритм, напоминающий барабанную дробь, выбиваемую пьяным барабанщиком, который сообщает о возобновлении бомбардировки.

Ариндон занес руку, и Кроу почувствовал острую боль в грудине. Опустив глаза, он увидел кончик ржавого металлического острия, торчащего из груди. Профессор потянул за него, но его рука соскользнула. Кроу с удивлением посмотрел на свои пальцы – он порезался. Уже несколько поколений человеческой жизни он не видел собственной крови, и это зрелище его зачаровало.

Бомбы взрывались со всех сторон, повсюду было пламя, жар, звук рушащихся деревянных перекрытий и бьющегося стекла. Казалось, город вертится вокруг в страшном водовороте; собор неподалеку был объят пожаром, и свет от него был более ослепительным, чем солнце в пустыне.

Кроу снова потянул за торчащий из груди металл. На этот раз его удалось вытащить – это был тонкий кусок поржавевшей стали длиной около восьми дюймов. Кроу показалось, что он слегка изогнут.

Утолите мой голод хотя бы ненадолго.

Это снова заговорил волк. Кроу бросил металлический обломок на балкон. Сейчас ему уже казалось, что огненная буря бушует у него в голове, огромное давление сжимает и рвет в клочья его мысли, а внутренние взрывы уничтожают разум и сдерживающие начала.

Автоматчик застонал и перекатился в сторону.

Кроу услышал голос у себя в голове.

Маленький поросеночек, маленький поросеночек, впусти меня в свой домик.

– Я впущу тебя, – услышал Кроу собственный голос как бы со стороны.

Волк набросился на стонущего человека, перегрыз ему горло, когтями сорвал с него одежду, стал терзать плоть, добираясь до печени и сердца. При этом Кроу стоял как вкопанный; он был зачарован красотой мускулистого волчьего тела, насыщенным блеском шерсти. Сзади послышался странный звук, как будто кто-то скребется. Это был Ариндон. Он подобрал с пола кусок металла, но сейчас Кроу видел, чтÓ это было на самом деле, – прекрасная, слегка изогнутая арабская сабля; отражая зарево пожара, она как бы сама становилась частью этого огня, словно Ариндон сжимал в руке окровавленный полумесяц луны.

В голове у Кроу промелькнула вспышка воспоминаний: сабля, ужасная изогнутая сабля в руке у свирепого воина с волосами цвета слоновой кости. А сам он – в образе волка – глядит на него снизу вверх. Как же называлась та сабля? Смерть. Да. Смерть. Сабля-полумесяц.

Несмотря на израненные губы, Ариндон заговорил отчетливо и свободно:

– Я многое повидал, мое сознание путешествовало повсюду. – Он поднял свой осколок месяца. – Эта сабля была отравлена снами ведьм. – Его голос вдруг начал искажаться, и Кроу увидел у себя в голове нацарапанные каракули:

Все твои попытки окончатся неудачей. Разве я тебе не брат?

Профессор увидел стоящего перед ним человека с длинными белыми волосами; на боку у него висела странная изогнутая сабля. Он видел ту же саблю, похожую на язык пламени, которую занесли над ним в свете свечей, чтобы нанести удар и… что? Убить его? «Это древнее оружие, – подумал Кроу, – моя древняя погибель».

А затем Ариндон ушел вниз по лестнице и волк закончил свою трапезу. Кроу огляделся по сторонам. Волк тоже пропал. Кроу был покрыт какой-то слизью. Во рту у него чувствовался металлический привкус, странный и восхитительный, а у ног лежал изуродованный труп человека с автоматом Томпсона.

Мир для Кроу изменился. Его захлестывали звуки пылающего города, а запахи казались то пугающими, то соблазнительными. Кроу ощущал множество разных запахов, доносившихся с улиц, – собственной густой крови, пожаров, разорванных линий газопровода и канализации – и смерть, смерть, смерть повсюду. На фоне всего этого он чуял Ариндона. Но если несколько часов назад этот запах был еле уловимым, то сейчас он напоминал теплое течение реки, по которому легко было выйти к источнику. Более того, теперь по камням, на которых оставались следы пота Ариндона, Кроу мог уловить его настроение, эмоции: ликование, конец страхов и еще кое-что – ощущение, что дело сделано. Размытый запах пота Ариндона говорил Кроу, что тот возвращается в место, которое считает своим домом, и профессор знал, что, несмотря на бомбежки и пожары, вынужден следовать за ним.

21

На пределе

Лежа в кровати со своей женой, Макс провел бессонную ночь, размышляя, что же ему делать.

Глядя на спящую Герти, он видел ее амбиции так же четко, как если бы это были расставленные перед ним физические предметы. Ей явно не хотелось до конца жизни оставаться женой доктора, перебивающегося случайными заработками. Она хотела иметь хороший дом в живописной сельской местности, автомобиль, ювелирные украшения. При взгляде на часы на руке у Герти – а она не сняла их, даже укладываясь в постель, – Макс решил, что эта кража свидетельствовала о том, что его жена испытывает стресс, а также стремится к лучшему. Он прилагал недостаточно усилий, чтобы ей угодить. Его же жизнь была воплощением снисходительной, эгоистичной терпимости к самому себе, заполненной бездельем в собственном кабинете и беззаботными радостями в пивной, – по крайней мере, так было до того, как они переехали в замок.

«Выхода нет», – подумал Макс. Бабушке Михала все равно суждено умереть, так или иначе, и, кто знает, может быть, ее ожидала гораздо более страшная смерть, чем в его кресле. Он сделает это быстро, и все будет кончено. По результатам проведенного эксперимента он напишет рапорт, в котором укажет, что все, что делает фон Кнобельсдорф, правильно, и на этом будет поставлена точка. Все закончится. После этого Макс вступит в СС и станет жить сегодняшним днем, решая проблемы по мере их возникновения. Учитывая его стресс и моральную усталость, такие рассуждения казались ему разумными. Макс никогда не относился к числу людей, которые делят мир на черное и белое. Он всегда шел по пути наименьшего сопротивления. И сейчас это повторялось. Единственное, чего бы ему хотелось на данный момент по-настоящему, – это чтобы у него в голове наконец улегся царивший там хаос.

На следующий день Макс встал рано. Он сам не понимал, зачем его понесло в лабораторию в шесть утра, но поймал себя на том, что отрабатывает возможные сценарии, начиная с того, как он пошлет фон Кнобельсдорфа, и заканчивая проведением операции. Сможет ли он это сделать? Макс хорошо знал, что он далеко не герой, но и негодяем тоже не был. Тогда сможет ли он этого не сделать? Он сознавал, что информация о его отказе дойдет прямиком до Гиммлера. И что будет тогда? Его судьба окажется в руках этой елейной крысы. Наклонившись вперед, Макс в отчаянии схватился за голову. Каким же он был идиотом! Его судьба все время была в руках у Гиммлера, с того самого момента, как он отослал на конкурс свою дурацкую работу. Что бы теперь ни произошло, он может винить в этом только самого себя. Но несет ли он за это ответственность? Моральная трусость, как когда-то заметил Арно, обожает скрываться за красивым фасадом.

Макс все ждал, курил и думал, пока в девять утра в лабораторию наконец не доставили пациента.

Макс не ожидал, что ему пришлют ребенка, девочку. Она пришла из лагеря вместе с Михалом в сопровождении охранника.

Девочка была маленькой, темноволосой и, разумеется, голодной; глаза на исхудавшем личике казались очень большими. На робе у нее был нашит фиолетовый треугольник, обозначающий свидетеля Иеговы. Макс отослал охранника, а сам вместе с Михалом зашел в каморку, сел и закурил, глядя на девочку. На вид ей было лет семь, не больше. Макса охватила дрожь. Так вот кого выбрал фон Кнобельсдорф! И эту девочку нужно убить самым ужасным способом. Макс взглянул на ее имя, написанное на робе: Мария Амсел. Внезапно он как будто очнулся. Ничто на свете не сможет заставить его умертвить ребенка.

Макс взял телефонную трубку и набрал номер начальника лагеря Хааса.

– Говорит доктор Фоллер. Пациент, которого вы прислали, мне не подходит.

– О, док, как же так? Вам не подходит именно эта девочка? Вообще-то девочки подходят всем!

Начальник лагеря еле сдерживал похабный смешок. Макс слышал, что кто-то рядом с ним смеется во всю глотку.

– У нее нет родственных связей с лагерными заключенными.

– Нет, есть, просто ее мать сейчас красит посудомоечную на втором этаже. Позже, когда приедет фон К, мы пришлем ее к вам.

– Эта девочка все равно мне не подходит. Я…

– Все равно не подходит!

В кабинете Хааса раздался взрыв хохота.

– Что в этом смешного?

– Просто мы тут заключили пари, что вы не захотите девочку.

– В каком смысле?

– Мы сочли, что девочки… хм… не вполне соответствуют вашим вкусам.

Максу стоило огромных усилий сдержаться.

– Для моего эксперимента нужен пациент, дни которого сочтены.

– Ну вот и сделайте так, чтобы она не прожила долго, – цинично ответил Хаас. – Можете отослать эту девочку обратно, и мы, если хотите, обработаем ее так, что она будет вам подходить. Но знаете, что я вам скажу, доктор? Заключенные – это ценный ресурс, и пока один из них не умрет, следующего вы не получите. Хренов гомик. – И с этими словами начальник лагеря бросил трубку.

Таким образом в крошечной комнатке у Макса было уже два ребенка, которых нужно было защитить. Он глянул на хронометр. До приезда фон Кнобельсдорфа оставалось еще несколько часов. Для начала Макс сходил в столовую и принес оттуда немного хлеба и суп. Было приятно сознавать, что он делает нечто такое, что входит в обязанности врача: заботится о нуждах больных. Вернувшись с подносом в лабораторию, Макс предложил девочке поесть. Но она отказалась, потому что была слишком напугана.

– Михал, – сказал он, – заставь ее поесть – ей это необходимо. Я скоро вернусь.

Парнишка кивнул и добавил:

– А сигарету?

Макс дал ему парочку сигарет, а не всю пачку, как делал обычно. Просто почувствовал, что остальные понадобятся ему самому.

Посудомоечную на втором этаже Макс отыскал быстро. Бригада женщин полностью ремонтировала это помещение, а не просто красила, как заявил комендант лагеря. Может быть, он не туда попал?

– Мария Амсел, – громко сказал Макс. – Есть ли среди вас мать Марии Амсел?

Одна женщина подняла на него глаза; она была очень бледная и худая, как все.

– Это я, – ответила она.

– Вы – свидетельница Иеговы.

– Да. Воздадим же хвалу Господу нашему через Иисуса.

«За что же, интересно, воздавать ему хвалу? – хотелось спросить Максу. – За те ужасы, которым он вас подвергает?»

– Ваша дочка тоже свидетельница Иеговы?

– Слава Господу, да.

Макс взял женщину за руку. Он стрельнул выразительным взглядом в сторону капо, упреждая его протесты и возражения, и вывел ее в коридор.

– Я должен вам кое-что сказать. Действовать необходимо очень быстро, поэтому отвечайте мне немедленно. Сегодня я должен убить вашу дочь.

Глаза женщины наполнились слезами. Ее затрясло, она вскинула вверх сжатые в кулаки руки, но не ударила Макса – просто беспомощно размахивала ими в воздухе.

– Мы еще можем ее спасти, – сказал он. – Я хочу, чтобы вы велели дочери отказаться от своей веры. Тогда не будет никаких причин удерживать ее здесь, тем более убивать, – это будет просто незаконно. Я не смогу сразу вывести ее из лагеря, но это будет большим шагом в нужном направлении.

Женщина опустила кулаки. Она смотрела прямо в глаза Максу, и слезы ручьями текли по ее щекам. Затем она решительно покачала головой.

– Что?

Женщина поджала губы, и у нее на подбородке появилась скорбная складка.

– Нет. Нет.

– Но это же лишь слова, дорогая. Всего лишь слова. Просто попросите ее, чтобы она отказалась от своей веры и признала верховенство власти Адольфа Гитлера, и ваша дочь сможет жить и расти дальше. Ей даже не обязательно верить в то, что она скажет. Ну же, давайте, у нас очень мало времени. Вы тоже сможете выйти отсюда, вы обе можете это сделать. Давайте же!

Женщина покачала головой еще решительнее. Форма ее рта снова изменилась: теперь губы были плотно и решительно сжаты. Когда женщина посмотрела на Макса, она словно заглянула ему прямо в душу – совсем как Герти, которая видела его насквозь, знала все его секреты, всю его суть. Но Герти смотрела на него с любовью. А тут было что-то совсем иное. Взгляд этой женщины тоже был полон понимания, только совсем иного рода.

– Надейся на Иегову и придерживайся Его пути, – сказала женщина, – и Он возвысит тебя до обладания всем на земле. Когда же нечестивые побегут, вы увидите.

– Что?

– Я не могу никого спасти. Только Иегова может это сделать. Спасение душ праведных зависит от Иеговы; Он их крепость во времена страданий. Моя дочь снова будет жить, когда Он ее позовет.

– Не перекладывайте ответственность на какого-то выдуманного Бога, – раздраженно возразил Макс, – все зависит только от вас. Если вы будете и дальше цепляться за своего Бога, вы убьете собственного ребенка.

Женщина перестала плакать и посмотрела ему в глаза.

– Нет, – твердо сказала она. – Думаю, это вы намерены это сделать.

Макс взвыл от злости и тоски и торопливо удалился. Теперь рыдал уже он; слезы, копившиеся в нем с тех пор, как он приехал в Вевельсбург, полились сплошным потоком. «С меня довольно, – подумал Макс, – я уже сыт всем этим по горло». Он сделает, что сможет: посадит девочку в машину и увезет куда-нибудь – может быть, даже в Зальцгиттер, где Арно ее приютит; Арно наверняка ему поможет. Они могут спрятать ее в одной из пустых больничных палат. А что после этого будет с ним? Это уже не важно. Эсэсовцы не смогут отыграться за это на Герти – это будет лишь его преступлением.

Макс подошел к лаборатории и распахнул дверь.

Михал был на месте – сидел на стуле, уперев ноги в стену, и курил. Но где же девочка? На лице у Михала виднелась большая царапина, от глаза до уголка рта. Откуда она взялась? Макс опустил взгляд. В узком проходе лежало маленькое тельце, с красными глазами и полосами на шее.

– Михал, – изумленно произнес Макс, присев рядом с мертвой девочкой и положив руку на ее тельце, – что тут произошло?

Михал посмотрел на Макса и на хорошем немецком, которому учил его доктор, сказал:

– Этот суп был для меня.

22

Побег на Землю

Когда Кроу, пошатываясь, вышел из церкви Святой Троицы, он сразу же ощутил на себе сумбурные порывы огненной бури. Он словно оказался в легких спящего бога: в один момент его окатило волной обжигающе-жаркого воздуха, а уже в следующий она отхлынула, вызывая разрежение и заставляя бороться за каждый вдох.

Рана Кроу оказалась серьезнее, чем он думал, и от потери крови у профессора кружилась голова. Он держал в руке пиджак, прижимая его к боку и таким образом пытаясь остановить кровотечение.

Согнувшись едва ли не пополам, Кроу направился в сторону Бродгейта. Пожар был таким сильным, что профессор мало что видел из-за его ослепительного света. Жар был ужасным, и Кроу чувствовал, как у него на лбу появляются волдыри от ожогов.

Профессор знал, что огонь представляет для него потенциальную опасность. Кроу мог противостоять ему гораздо эффективнее, чем обычный человек, но это не означало, что можно не обращать внимания на воздействие пламени.

Кроу вглядывался в дымку горячего воздуха, высматривая Ариндона. Мир вокруг стал неузнаваемым. Город изменился, из развороченных трамвайных путей, будто непонятная странная поросль, торчали концы покореженных рельсов. Улицы сочились испариной разрушенной канализации, а над зданиями тянулась пелена дыма, словно это их души возносились на небеса. Пожарные на крыше церкви продолжали работать; выглядело это как немое кино – звуки человеческой жизни безнадежно тонули в грохоте бомбежки.

Кроу тоже менялся, он чувствовал это; то, что он съел, повлияло на него, но поначалу незначительно. Казалось, что его конечности стали толще и мощнее; мозг работал более основательно, но не так быстро. Кроу мог сконцентрироваться на главной задаче – найти Ариндона, но многочисленные «почему» в его сознании уже не задерживались. Вполне вероятно, что Ариндон владеет информацией, которая выведет его, Кроу, к жене; Ариндон мог привести его к тем, кто совершил эти ужасные преступления; Ариндона необходимо было найти для его же безопасности – все это были веские причины, но они постепенно отступали на задний план, по мере того как в организме Кроу переваривалась плоть автоматчика.

Ярдах в пятистах от него разорвался фугас, и взрывной волной Кроу бросило на землю, но след Ариндона он не потерял – тот был на месте, хотя и становился едва заметным, испаряясь от жара огня. Но помимо обоняния Кроу улавливал его еще и звериным чутьем.

Мимо пробежал человек в изорванной одежде, с черным от сажи лицом.

– Этого не должно было случиться! – кричал он; его голос был приглушенным и искажался далекими разрывами бомб. – Этого не должно было случиться!

Эти слова задели что-то внутри у Кроу. «Этого действительно не должно было случиться», – подумал он. Немцы должны были атаковать заводы, а не центр города, и уж точно не церковь. Какой в этом смысл?

Это было бессмысленное разрушение, но при этом – что еще хуже – совершенно глупое. Ни один военный командир не станет целенаправленно уничтожать магазин, в котором продают женские чулки; бомбардировка церкви или жилых домов не может дать какого бы то ни было тактического преимущества. И тут Кроу стало понятно, что причина этого – террор. Нацисты – гангстеры, а эта бомбежка – проявление их бандитизма, такое же, как кирпич в окно, удар в спину, только в чудовищном масштабе. Делалось все это исключительно для устрашения. Бессмысленность как часть рационального объяснения.

Кроу сильнее почувствовал след. Ариндон бежал на восток, через открытое пространство на Бродгейт, мимо горящего банка, вокруг обрушившегося портика, превращенного в груду камней, и дальше – в самое сердце пожаров.

Профессор мчался изо всех сил, стараясь забыть о боли от раны и уклоняясь от языков пламени, бушевавшего вокруг. Здания времен Регентства стояли далеко друг от друга, но если пересечь Бродгейт, попадешь в район средневековой и елизаветинской застройки, где наполовину деревянные дома словно нарочно были сделаны так, чтобы хорошо гореть.

Кроу бежал по крошечным переулкам, задыхаясь от дыма, но все же сохраняя способность следовать за своей добычей. Его органы чувств были настроены на сверхъестественные аспекты сущности Ариндона. Шлейф, тянувшийся за ним, теперь позволял Кроу видеть то, что было недоступно даже самому восприимчивому волчьему организму. Он видел сцены ужасных пыток, ощущал боль от проколов на лице, от крючьев, врезающихся в бицепсы, но при этом присутствовала одна странность. Ариндон, несмотря на боль и унижение, возвращался домой, находил нечто, запертое глубоко внутри него.

Его след вел Кроу по запутанным аллеям, пока он не свернул в маленький зловонный переулок. Человек находился здесь, он знал это. Ощущение было такое, будто его цель стеклась в лужицу за дверью этого брошенного магазинчика и теперь он может зачерпнуть из нее ладонями и в полной мере испить истории Ариндона. «Он покорен, – говорил Кроу его след, – и теперь я возвышусь до величия».

Кроу шагнул вперед. Он стоял перед наполовину деревянным магазином, приютившимся на одной стороне переулка, который мог бы показаться узким даже для крысы. Дома здесь, отстоящие друг от друга футов на восемь, на уровне второго этажа почти соприкасались крышами. Окна магазинчика были забиты досками, а над входом висела перепачканная сажей вывеска: «Майлс Тайлор. Все для художников». Очевидно, спрос на его товар с началом войны был небольшим, поскольку магазин уже давно закрылся. Кроу чувствовал присутствие Ариндона у себя под ногами – в виде какого-то жужжания, как будто в банку залетела неосторожная оса. Человек был в подвале, а дверь была закрыта. Кроу пощупал свой бок. У него по-прежнему кружилась голова, хоть кровотечение и прекратилось. Профессор глубоко вдохнул. Да, он становился сильнее.

И тут он услышал голос у себя за плечом и вновь увидел внутренним зрением корявую надпись у себя в голове.

Уничтожьте их всех, сэр, и ваше здоровье полностью восстановится.

Внутри него вновь заговорил волк.

Кроу потрогал дверь. Оказалась, что она не заперта.

23

Маленькая смерть

Какой смысл творить добро? Чтобы ублажить Бога? А если у вас нет бога, что тогда? Вы не отрицаете его существование, но и не взываете в отчаянии к пустым небесам, откликающимся лишь эхом, – ничего такого нет. Просто эта идея никогда не приходила вам в голову. Церковь, гимны, Библия, которую вам подарили на двенадцатилетие, – вы ни на секунду не думали, что все, что говорят вам об этом, может быть правдой. Вам вообще трудно поверить, что кто-то может считать иначе. Тогда зачем быть хорошим? Ради гармоничной жизни? Но это сделает добро зависимым от превалирующей в обществе культуры. Правильно ли будет сказать, что убийство – это всегда плохо, и воспринимать это как факт, вроде очевидного заявления, например, что собаки лают? А что тогда насчет добра, которое приносит в жертву одну жизнь, чтобы сберечь и улучшить другие, или добра, которое прерывает чье-то бесконечно несчастное, исковерканное существование? И всегда ли правильно сохранять жизнь просто ради самой жизни? Имеем ли мы моральное право задавать вопрос, какой должна быть жизнь, которая заслуживает того, чтобы ее спасали? И возможно ли такое суждение в принципе? Можно ли объяснить добро с помощью научных методов? И если да, то какая польза от этой философской категории?

И даже если мы остановимся на каком-то одном определении добра – что, видимо, невозможно без такого удобного для всех понятия, как «Господь», – то как хорошие и плохие поступки влияют на сущность человека? Является ли это аспектом, определяющим личность, или же есть какой-то существенный критерий, позволяющий нам сказать: «Да, он поступил плохо, но при этом все равно остается хорошим человеком»? Сколько нужно совершить плохих поступков и до какой степени они должны быть плохими, прежде чем мы сможем сказать, что этот хороший человек превратился в злодея? И являемся ли мы сами последовательными и цельными существами? Если я в двадцать лет причинил кому-то зло, останусь ли я плохим человеком в шестьдесят, прожив как праведник и посвятив себя добру? Существует ли искупление? Существует ли высшее прощение? О нет, тут мы опять замыкаемся на Боге.

Макс сидел в эсэсовской столовой, не обращая внимания на недовольные взгляды окружающих, вызванные его формой офицера регулярной армии; он курил сигарету и пил желудевый кофе. У Герти появилась новая драгоценность – тонкая серебряная цепочка с кулоном из красного рубина, который висел на ней, как капля крови. Макс никогда раньше не видел у нее этого украшения. Он задумчиво посмотрел на тлеющий кончик сигареты. В голове у Макса непрерывно пульсировал шум пилы, напоминающий хриплый смех астматика.

Если вы совершили то, что сделал Макс со старой женщиной в своей лаборатории, тогда у вас остались чисто этические вопросы, потому что интуицию из своей моральной жизни вы уже полностью исключили. Вам нет необходимости о чем-то спорить – вы и так все знаете. На уровне костного мозга. И теперь, поскольку вы отвернулись от всего, что считаете правильным, вам, чтобы спасти себя, остается только задавать вопросы, и вы спрашиваете, спрашиваете и еще раз спрашиваете – и так до тех пор, пока не настанет день, когда эти вопросы позволят вам снова стать человеком, знающим, что такое хорошо и что такое плохо. Пока же все должно происходить, как по учебнику. А если нет, что тогда? Ну, тогда мир для вас вообще лишится каких-либо моральных устоев. Курите ли вы сигареты или не курите, пьете кофе или, наоборот, не пьете, вы с таким же успехом можете из живого человека сделать мертвого, и все это будет означать для вас примерно одно и то же.

Луч света из окна столовой освещал табачный дым, поднимавшийся к потолку и рассасывавшийся там, – так растворяется капля крови, упавшая в воду. Был живой человек – стал мертвый. Порог пройден, и что теперь?

А со столом, на который Макс опирался локтями, ничего не случилось; цел был также пол у него под ногами. Все осталось точно таким же, как было прежде. Макс глубоко затянулся горьким «Салемом» и снова выпустил облако дыма.

«Если ты хочешь, чтобы это было так, Макс, – сказал он себе, – земля и дальше будет вращаться».

Он заметил жирные пятна на оконных стеклах, грязь на краях столиков, обратил внимание на небольшую красную крапинку у себя под ногтем большого пальца. Макс-то думал, что в каком-то смысле изменений должно было произойти намного больше, но ничего подобного не случилось. Он просто заметил больше грязи вокруг, только и всего.

Проблема идентифицировалась как жизнеспособный альтернативный образ действия. Что лучше: принести больше добра большему количеству людей или меньше зла меньшему? «Нет, Макс, нет, ты не сможешь выйти сухим из воды». Его подход к проблеме был гораздо более эмоциональным, более плотским. Макса бросало то в жар, то в холод, тело чесалось, он обостренно чувствовал, где именно его рубашка касалась кожи, воротник сжимал шею. Макс ощущал в своем организме странные химические процессы, от которых сводило судорогой желудок и внезапно появлялась слабость в коленях, – такое с ним уже было, когда ему сказали, что у него умер отец. Мысли в голове разваливались на фрагменты, которые разбегались, когда Макс пытался слепить их воедино. Та женщина в любом случае должна была умереть. Если вы застрелите человека, который падает с небоскреба, это все равно будет считаться убийством? Для Макса внутренние споры, осуждение и укоры совести наступили только потом.

Накануне приезда бабушки Михала Макс не спал всю ночь. Он хорошо понимал, что его ждет, и был в затруднении относительно плана действий. Герти – с часами на руке и капелькой крови, сияющей на груди, – поцеловала его утром, и он понял, что впервые в жизни не может поделиться с ней сокровенным. Они отдалились друг от друга. Она сказала ему, что договорилась с одной из дам съездить в Падерборн за новыми нарядами.

– А наша промтоварная книжка это позволяет?

– Ох, Макс. С этим все в порядке, уверяю тебя. Одна из дам в городе устраивает распродажу одежды, которая больше не понадобится ей в Заксенхаузене.

– Больше не понадобится? – изумленно переспросил Макс.

Он посмотрел в окно. Середина ноября, в воздухе кружатся снежинки. Сколько он уже противостоит СС? Несколько месяцев. Смерть девочки позволила ему выиграть немного времени. Макс сказал Михалу, что возьмет ответственность за это убийство на себя. Но на самом ли деле он имел в виду ответственность? Нет. Макс имел в виду доверие. Это повысило его статус в глазах охранников концентрационного лагеря. Новость быстро докатилась до Хауссмана. В присутствии членов СС тот заявил, что Макс молодчина, что он теперь стал одним из них. Только вот он не был одним из них. А фон Кнобельсдорф так и не приехал. Слишком занят? Забыл о докторе Фоллере? Макс не стал заморачиваться догадками о причинах такого невнимания.

Герти рассердилась на Макса за такое отношение к распродаже.

– Ну, хозяева ведь не попросят вернуть одежду обратно, верно? И что, по-твоему, нужно со всем этим сделать? Выбросить в огонь?

Максу эти люди представлялись стаей пойманных животных, которых загнали в угол, чтобы убить и освежевать. Их, фигурально говоря, лишают шкуры в виде одежды, отбирают драгоценности, часы, очки и даже зубы, после чего остается лишь отделаться от костей и мяса, похоронив при этом представления о человеческой морали и сконцентрировавшись на практических проблемах переработки и утилизации ненужных отходов.

– Падерборн – большой город. Там небезопасно. Несколько дней назад бомбили Мюнхен.

Ситуация действительно была тревожной. В Мюнхене жила Криста, тетка Макса, у которой не было домашнего телефона. У Макса ушел целый день на то, чтобы убедиться, что с ней все в порядке.

– Я никогда не думала, что ты пораженец, Макс Фоллер, – ответила Герти. – Со мной все будет отлично, и мы вернемся еще до темноты.

Слишком уставший, чтобы с ней спорить, Макс ушел в лабораторию.

Добравшись туда, он обнаружил у двери прыщавого светловолосого охранника, сидевшего на раскладном стульчике, и ветхую старуху, покачивавшуюся перед ним на тонких как палки ногах. Внезапно напряжение, копившееся в Максе последние дни, вырвалось наружу, и он схватил парня за руку:

– А ну-ка, поднимите свою толстую задницу и уступите место этой женщине!

– Это мой стул, – возразил охранник. – Я специально принес его с собой на случай, если придется ждать. Ждать действительно пришлось, я и жду, – так в чем проблема?

Макс не стал ничего с ним обсуждать, просто выбил стул ногой и столкнул охранника на ступеньки.

И тут же пожалел о содеянном. Испугавшись потасовки, пожилая женщина рванулась вперед и попыталась убежать. Макс с тревогой отметил, что ее ноги закованы в кандалы, в то время как ей требовалось кресло-каталка, а не цепи.

Охранник поднялся с пола и гневно посмотрел на Макса.

– Вы зарабатываете себе определенную репутацию. Думаете, эсэсовец будет стоять, когда перед ним сидят обезьяны? Тьфу! – Он плюнул на пол и, бросив на Макса испепеляющий взгляд, поправил форму. – Вы омерзительны.

Охранник быстро вскинул руку – хайль Гитлер – и исчез. Впрочем, Максу было все равно, куда он подевался: доктор Фоллер взял стул, поставил его на площадку перед лабораторией и жестом пригласил старушку садиться.

Женщина действительно была стара, а не просто так выглядела, и к тому же очень истощена. Она едва стояла на ногах. «Это просто чудо, что она выжила в Заксенхаузене», – сказал себе Макс. Он уже давно не думал, что в концентрационных лагерях с заключенными просто несколько грубовато обращаются. В Вевельсбурге Макс своими глазами видел, как женщину, которая была лет на двадцать моложе этой, забили до смерти только за то, что она не смогла поднять мешок с цементом. Как же удалось выжить там этой даме? Она относилась к разряду пациентов, которых Макс не взялся бы лечить даже при обычных условиях. Он помог бы ей ослабить боль, постарался бы обеспечить комфортные условия существования, но не стал бы тревожить ее хирургическим вмешательством. Этой женщине, должно быть, было уже за девяносто; она и так в любой момент могла умереть от старости.

Макс попытался ее обследовать, но она не давалась, сжимаясь от страха. И ее нельзя было в этом винить. Макс понимал: что бы он ни делал, для этой женщины он был всего лишь еще одним немцем в военной форме, убийцей, запятнанным позором других убийц, в черных сапогах и с изображением черепа и скрещенных костей в петлицах. Хоть Макс и не состоял в СС, он был с ними заодно – просто потому, что не противостоял им. Но как можно было сопротивляться, как можно выстоять против мощного течения истории? Хауссман был прав: время таких людей прошло. Неужели Макс хочет стать первой крысой в истории, которая не бежит с тонущего корабля, а возвращается на него?

Он открыл лабораторию, позвонил оттуда в лагерь и попросил, чтобы ему прислали Михала. Затем завел женщину в каморку и запер ее там, но не потому, что боялся, что она сбежит. Макс опасался, что какой-нибудь праздношатающийся эсэсовский болван, случайно проходя мимо, сделает ее жертвой своих жестоких развлечений.

Макс отправился в столовую за супом и хлебом для заключенной.

Когда он вернулся, Михал был уже в лаборатории вместе с охранником. Макс не мог сердиться на этого мальчика. Таким жестоким его сделала жизнь: он видел смерть дорогого ему друга – и даже, наверное, не одного, а многих. Но Макс решил оставить Михала у себя. Почему? Потому что у него было доброе сердце? Или потому, что ему необходимо было верить и не терять надежду на прощение в этом мире?

Жестокость и насилие все время окружали этого ребенка, и было просто неизбежно, что они коснутся его тем или иным образом: невозможно остаться сухим, стоя под дождем. Поэтому Макс испытывал по отношению к Михалу не злость, а нечто другое – болезненное, тоскливое разочарование.

– А вот и ваш бойфренд, – пробормотал охранник.

– Что?

– Ваш заключенный, сэр.

Макс покраснел. Никому не нравится быть аутсайдером, и на какой-то миг у него помутилось сознание и он даже пожалел, что вопрос с его членством в СС затягивается: уж тогда бы он погонял этого умника по двору замка, до тех пор пока у того ноги не сотрутся до щиколоток. Но хотел ли Макс на самом деле стать частью этой грязной своры? С другой стороны, сможет ли он от этого отказаться?

Макс хотел было что-то ответить охраннику, но не смог. Предыдущий охранник был прав: он, доктор Фоллер, зарабатывает себе репутацию. Решено – он присоединится к СС. Тогда, по крайней мере, благодаря своему положению можно будет хоть как-то влиять на ход событий. Возможно, он даже получит должность в Аненербе. Здесь Хауссман ему не конкурент. В голове у Макса промелькнула идея, какими именно медицинскими исследованиями для Рейха он займется, чтобы закрыть свою текущую тему.

Не обращая больше внимания на охранника, доктор Фоллер сказал Михалу:

– У меня для тебя сюрприз.

И открыл дверь лаборатории.

– Это твоя бабушка.

Старушка смотрела на Михала, а он – на нее. Никаких признаков узнавания на их лицах заметно не было.

– Это твоя бабушка? – спросил Макс.

– А сигаретку? – Михал выразительно втянул губами воздух, делая вид, как будто курит, и улыбнулся Максу. Это была широкая, жалобная улыбка ребенка с какой-нибудь сентиментальной картины.

Макс покачал головой. То, что СС снова допустит ошибку, было неизбежно. Тем не менее это было основательным поводом для того, чтобы отменить эксперимент. Теперь ему не придется никого убивать, так что эту оплошность эсэсовцев можно считать счастливой. Но окружавшая его некомпетентность раздражала, а чувство облегчения смешивалось со злостью, из-за того что ему пришлось столько переживать и нервничать.

– Возвращайся в лагерь, – приказал Макс Михалу.

Мальчик удивленно посмотрел на него.

– Сигарету? – спросил Михал. И снова улыбнулся.

Макса уже тошнило от этих постоянных выпрашиваний. Ему захотелось, чтобы Михал исчез с глаз. В своих фантазиях Макс рисовал мальчика своим сторонником, человеком, который поможет ему придумать, как спасти эту пожилую даму, а не алчным маленьким хапугой.

– Ступай! – Макс показал на дверь.

– Сигарету!

Макс поймал себя на том, что уже второй раз за пять минут спускает кого-то с лестницы.

Старушка смотрела на него с тревогой. Макс не хотел ее пугать, но также не хотел торчать в коридоре и поэтому шагнул в свою крошечную лабораторию и закрыл за собой дверь. И едва не выпрыгнул из штанов от неожиданности. Потому что эта женщина с ним заговорила, причем по-немецки. Максу сказали, что она полька, и она не походила на человека, который посещал школу, где преподают иностранные языки.

– Почему я здесь? – спросила женщина.

Макс почувствовал, что ему на глаза навернулись слезы, и смахнул их рукавом. В поисках опоры он прислонился к стене и на всякий случай еще и схватился рукой за подголовник смирительного кресла.

– Вы говорите на немецком? – прошептал он.

Женщина подалась вперед. Она заметила слезы в его глазах и была озадачена.

– Мы много путешествовали по Германии, пока к власти не пришли нацисты.

Макс понимающе кивнул. Значит, она все-таки цыганка.

– Почему я здесь? – Ее голос глухо шелестел, будто пересыпающийся песок.

– Мы думали, что этот мальчик – ваш внук.

Женщина, похоже, удивилась:

– Так вы занимаетесь воссоединением семей?

– Нет, тут кое-что другое.

– Вы чем-то озабочены.

Она говорила с таким видом, словно в любой момент ее жизнь могла угаснуть. При этом женщина еще больше подалась вперед и взяла Макса за руку.

– Извините, я не хочу, чтобы мне предсказывали судьбу. Я уже достаточно этого наслушался.

– Мне незачем предсказывать вашу судьбу, чтобы понять, в чем у вас проблема. Вы – хороший человек, попавший в трудную ситуацию. У вас есть жена…

– Откуда вы знаете? – спросил изумленный Макс.

Неужели перед ним ясновидящая?

– У вас на пальце обручальное кольцо.

– А… ну да.

– С последствиями бороться проще, когда ты один.

– Это верно, – согласился Макс. – Все может обернуться для нас очень плохо, если я им не угожу.

– А как вы можете им угодить?

– Я должен продемонстрировать какое-нибудь сверхъестественное явление.

– Что?

– Магию, – пояснил Макс. – Я должен показать им магию.

– Что, здесь? С помощью вот этого? – удивленно спросила цыганка и постучала тыльной стороной ладони по креслу. – С этой штукой никакой магии не показать.

– Да, вы правы, – вздохнул Макс. – Но я должен хотя бы попробовать.

– С этими способностями нужно родиться, – уточнила женщина.

– А у вас они есть?

На секунду у Макса мелькнула безумная мысль. Это может быть выходом! Разве все цыгане не колдуны? Может быть, ему удастся уговорить эту женщину показать какой-нибудь фокус.

– Нет, – ответила она.

Надежда тут же угасла. Однако эта старушка не была бабушкой Михала, это было очевидно. И следует сразу же отослать ее обратно. Но куда? На главную базу, в концентрационный лагерь Заксенхаузен. А Герти, возможно, купит ее пальто, если у цыганки когда-либо имелось таковое.

Макс подумал, что эта женщина в любом случае не жилец. Но это не означало, что убить ее должен именно он. Макс уже поднял трубку, чтобы заказать грузовик, который отвезет ее обратно. Мол, женщина не та, и все, точка, конец истории. С другой стороны, Максу было понятно, что единственное место, где эта цыганка была в безопасности – пусть даже на текущий момент, – это его маленькая лаборатория. Здесь у нее был суп, хлеб и вода. А в машине по дороге обратно не станет ли она объектом издевательств? Приказав вернуть эту женщину в концлагерь, он может тем самым убить ее, подписать ей смертный приговор. Эта цыганка уже попала под шестеренки смертоносной машины, и теперь, по сути, не имело значения, какой именно из зубцов ее убьет.

И все же это сделает не он. Макс не мог ее спасти, но и убивать не станет. Он начал набирать номер транспортного отдела.

– Как удачно, что мы наконец-то застали вас на месте, доктор Фоллер! Вижу, вы не заняты, так что мы сможем компенсировать нашу пропущенную встречу. Прошу вас, начинайте прямо сейчас.

Комнатку наполнил аромат фиалок. Дверь была открыта, и за ней стоял фон Кнобельсдорф. Почему он приехал так рано? Конечно, чтобы поймать его, Макса. Из-за спины фон Кнобельсдорфа выглядывал Хауссман, похожий на черта, сидящего на плече у человека. Правда, фон Кнобельсдорф сам был как черт.

– Вы говорили, что с помощью своего прибора вам удалось снять какие-то потрясающие показания мозговых излучений. Я хотел бы на них взглянуть. Чтобы их регистрировать, нам ведь не нужен человек, который будет их воспринимать, не так ли? Я не ошибся, герр профессор Хауссман?

– О нет! – И Хауссман энергично, как обезьянка шарманщика, закивал головой.

– Начинайте – порадуйте меня. Да поторапливайтесь, чтобы нам не помешала ваша пациентка; судя по ее виду, она в любую секунду может испустить дух.

Женщина дрожала – она уже хорошо знала этот тип нацистов. Макса тоже трясло. Какова была природа того, что требовали от него в СС, к чему все сводилось? К движению руки. Макс попытался заглянуть внутрь себя. И что же в нем должно было остановить это движение? Негласное понятие порядочности, которое он усвоил от своих родителей, шаблон хорошего поведения, который никогда не проверялся на деле. Все это казалось таким зыбким. Ничего опасного. Макс вспомнил свидетельницу Иеговы, отказавшуюся спасти собственную дочь. Откуда она взяла силы? Макс подумал о Герти. Нет, он не может ее подвести.

Если взглянуть на ситуацию с точки зрения фон Кнобельсдорфа, то все было предельно просто: нужно всего лишь правильно разместить объекты эксперимента относительно друг друга. Пила. Его рука. О третьем объекте Макс боялся даже подумать, не то что назвать его, пусть даже про себя. Вспомнилась картина Эля Лисицкого[38], которую он видел до войны. Просто совокупность кругов и прямых линий. Для Макса все сейчас выглядело примерно так же. Как же называлась эта картина?..

А потом цыганка оказалась пристегнутой в кресле. В петлице фон Кнобельсдорфа сиял отполированный до ослепительного блеска серебряный череп. Он как будто подмигивал доктору Фоллеру. Макс почувствовал, что его рука пришла в движение. А что же детали опыта? Он уже не мог их воспринимать.

Фон Кнобельсдорф стоял так близко к жертве, что это затрудняло движения Макса. Потом он вспоминал, что, пока пилил, стучал эсэсовцу локтем в грудь. А еще Макс четко запомнил, что сказала женщина, когда он начал делать то, что должен был делать.

– Это против тебя. То, что ты делаешь, против тебя.

Макс не понял ее слов, потому что они были произнесены не на немецком. Язык, на котором заговорила женщина, не был одним из тех, что были ей известны, хоть слова она выговорила очень четко. Это было заклинание, дошедшее из Древнего Египта, магическая формула врачевательницы Песешет, жрицы Сета, бога пустыни, голода и разрушения. Она рассказывала, что эти слова сообщил ей во время медитаций и голодания человек с головой шакала. Магическая фраза передавалась из поколения в поколение, от матери к дочери, пока не дошла до этой старухи.

Цыганка сказала, что не умеет колдовать. Хотя кто может объяснить, что такое колдовство? Оно смутно парит где-то на краю повседневности, как блик солнца на поверхности воды, как нечто неуловимое, что замечаешь мельком периферийным зрением, но стоит перевести на него взгляд, и оно исчезает. Поэтому уметь колдовать цыганка могла не в большей степени, чем уметь мечтать, уметь любить, уметь ненавидеть.

– А этот шум – это нормально? – озабоченно спросил фон Кнобельсдорф; казалось, слова женщины даже его привели в некоторое замешательство.

– Абсолютно нормально, правда, Макс? – произнес Хауссман, подмигивая доктору.

А Макс тем временем продолжал пилить, тупо и отрешенно. Где-то неподалеку, в замке, послышался визг еще одной пилы, присоединившейся к этому дьявольскому звуку. Рядом противно скрипел и скрежетал энцефалограф. Слуховые ощущения доминировали в Максе, заглушая остальное – отключая зрение, блокируя восприятие вкуса и запаха. Отчетливыми оставались лишь вибрации в руке. Макс старался работать быстро, надеясь убить эту женщину прежде, чем ее страдания станут невыносимыми. Однако задача эксперимента заключалась в том, чтобы оставить ее в живых.

Байла Броно Алженикато – так звали эту старуху – смотрела на Макса снизу вверх залитыми кровью глазами. Заклинание – это последнее, что она ему сказала. Известный психолог Юнг мог бы заявить, что оно обладало могуществом древнего архетипа, что относилось оно к глубоким идеям и поверьям, покоящимся в коллективной душе человечества и что – хотя ни сам заклинатель, ни слушатели не понимали его значения – оказывало определенное влияние на подсознание того, кто его воспринимал. И ученый был бы совершенно прав. Но это была лишь прелюдия.

Старуха произнесла проклятье, весьма специфическое, зревшее пятьдесят веков ненависти и обид, гноившееся под гнетом унижений, гонений и погромов, то самое, которое за все это время вырывалось наружу всего-то, может быть, раз десять.

Кроу, который сам был жертвой проклятья, вероятно, даже смог бы объяснить нашим экспериментаторам, откуда оно взялось, если бы хорошенько над этим задумался. Хотя фашистов, конечно, заинтересовало бы только то, как пользоваться этой магией; но это уже совершенно другой разговор. С настоящим проклятьем вообще нельзя ставить вопрос так. На самом деле, если хочешь кого-то проклясть, ты обречен на неудачу. Проклятье действует только тогда, когда ты всячески пытаешься его сдержать. Следовательно, для того чтобы оно вырвалось наружу, необходимо присутствие сдерживающей силы. Проклятья имеют обыкновение взыскивать плату с тех, кто их накладывает, и никто никогда на это не согласится, если его не снедает такая сильная ненависть, на какую только способен человек. Байла Броно Алженикато, которую забрали в лагерь вместе с детьми и внуками и которая увидела за это время столько ужасов, что их хватило бы на десять таких же долгих жизней, какую прожила она, согласна была страдать еще долго после своей смерти – при условии, что ее мучители будут страдать вместе с ней.

Впрочем, цыганка боролась с собой, стараясь подавить то, что подступало к ее горлу, но ненависть переполняла женщину с такой силой, что ее страшнее было удерживать внутри себя, чем выплеснуть наружу. Отвращение, первобытное, глубокое, совершенно неуправляемое, рвануло из цыганки, как будто гной из перезревшего фурункула.

Для Макса язык жрицы Зверя Тифона звучал, словно зловещий скрежет, напоминавший грохот шлифовального станка, разваливающегося на части из-за сломанной шестеренки. Доктор связывал это с агонией мучительно страдающей женщины. А может быть, так звучит колдовство? Обладали ли какой-то силой слова, сказанные этой цыганкой? Как знать? Часто случается, что жизнь людей, которые провоцируют других на то, чтобы их прокляли, и так уже катится под откос. Так что никогда не узнаешь, то ли дальнейший крах стал следствием проклятья, то ли проклятье оказалось всего лишь вехой на пути к полному коллапсу.

Если бы Макс был в состоянии понять то, что старуха произнесла напоследок, он мог бы даже принять это за благословение. На самом же деле это было самым страшным проклятьем, на которое сподобилось человечество за тысячелетия попыток.

– Так найди же то, что ты ищешь! – сказала она ему.

24

Художник в своей обители

За дверью начинался тесный коридорчик. По всему было видно, что в этом доме давно никто не жил, – на полу не было ковра, лишь валялись обрывки газет. Здесь царила темнота, но глазам Кроу свет был почти не нужен. Он втянул носом воздух. В доме было двое: Ариндон и кто-то еще. Тут Кроу обратил внимание еще на один оттенок запаха. Нет, людей здесь было не двое, а гораздо больше. Те, другие, несли на себе печать страха – от них пахло пóтом, кровью, мочой и фекалиями. Впрочем, все они были уже мертвы.

В прихожей Кроу нашел пальто и прикоснулся к нему, впитывая эмоциональный фон, который оно на себе несло. Казалось, эта вещь буквально сочится тоской, отчаянием, разочарованием и завистью.

Кроу прошел дальше по коридору, из-за грохота бомбежки не особенно стараясь двигаться тихо. Слева показался дверной проем, и он заглянул туда. Комната была темной даже для него. Ставни были наглухо закрыты для затемнения, и единственный свет попадал сюда через входную дверь, которую Кроу не захлопнул. Внезапно он вспомнил, что взял у Жака зажигалку. Вынув ее из кармана, профессор зажег огонь. Теперь было видно, что когда-то здесь торговали товарами, которые нужны для живописи. На полках лежали стопки бумаги и тюбики с красками, здесь же был мольберт. Как магазин это помещение в последнее время, очевидно, не использовалось: большой рабочий стол с чертежной доской был отодвинут в зону для покупателей. Кто-то устроил здесь студию.

Прогремевший совсем близко взрыв сотряс строение до самого фундамента, и на секунду у Кроу появилось ощущение, будто он в море и его лодка с разгона неожиданно ткнулась в песчаный берег. Он вошел в комнату и огляделся.

Здесь царил беспорядок: на полу стояли недопитые стаканы с чаем и банки из-под варенья со старыми кисточками, валялись остатки трапезы, какие-то бумаги, счета, зонтик, картонные коробки. Кроу брезгливо содрогнулся: давала о себе знать его многовековая привередливость. Но ощущение это пришло к нему в приглушенном виде. Он мог жить в обычной человеческой реальности, но это давалось ему нелегко: как будто слушаешь музыку под водой – некоторые фрагменты неожиданно звучат тихо, а другие, наоборот, странным образом усиливаются.

В нем просыпалась волчья натура, и запахи этой ночи дразнили его воображение. Казалось, они отперли сундук, в котором хранились его воспоминания. Кроу видел пылающие города, слышал смех девушек; запах мела напомнил ему об учебе в Йеле и Кембридже. Теперь все в этом мире было связано непосредственно с ним. Он был зверем, созданием, полагающимся только на себя, а запахи этой ночи извлекли из подсознания цветные картинки – яркие щиты его родственников, блеск золота, ночи, горевшие пламенем, и дни, наполненные ослепительно белым льдом. Как будто все, что Кроу когда-то делал и видел, восставало в нем в финальном выражении умирающего человеческого облика, совсем как разбомбленные здания вокруг, вспыхивающие красным и зеленым в момент перерождения в руины. Завтра они будут уже чем-то совершенно другим.

Кроу подошел к чертежной доске. На ней ничего не было, но рядом лежал блокнот для эскизов. В мерцающем свете от зажигалки Кроу разглядел на обложке отпечаток большого пальца. Трудно было разобрать, какого он цвета, но профессору это было и не нужно. По запаху он сразу же понял, что это кровь, и пахло от нее возбуждением. Он открыл блокнот.

На титульной странице было написано: «Наброски выявленных».

Кроу быстро пролистал блокнот. Там было около полутора десятков эскизов камня-голыша, который показывал ему Балби, но на этот раз зона вокруг руки не была затерта. Здесь было четко видно, что кисть оторвана, из запястья идет кровь, а вокруг него сомкнулись челюсти волка.

В памяти у профессора тут же всплыло слово, которое тогда произнес Ариндон. Брат.

Кроу позволил огоньку зажигалки умереть и в наступившей темноте оперся на стол. Под чертежной доской его рука наткнулась на какой-то холодный металлический предмет. Кроу снова щелкнул зажигалкой, чтобы рассмотреть свою находку. Это был рубанок. Кроу взял его в руки. От инструмента пахло кровью и напряжением, от ручки так же сильно, как и от режущей кромки.

Теперь уже и обычный человек смог бы учуять смрад от гниющих ран мистера Ариндона. Кроу же ощущал его присутствие с огромной силой, как будто в кромешной тьме пещеры ему в затылок уперся взгляд миллиона невидимых летучих мышей.

Почувствовав, что Ариндон появился в дверном проеме у него за спиной, Кроу тем не менее не обернулся. Профессору хотелось, чтобы противник сам заявил о себе. И Ариндон его не разочаровал, прыгнув ему на спину. Кроу был немного обескуражен такой прытью и скоростью, но все же успел повернуться (теперь уже Ариндон удивился) и нанести удар по сжимавшей оружие руке – с такой силой, что сломал нападающему запястье; обломок сабли-полумесяца со звоном покатился по полу. Кроу умышленно не пытался остановить Ариндона и позволил ему продолжать движение до тех пор, пока они не ударились головами.

Ариндон рухнул на пол, и Кроу тут уже схватил его за горло. Ариндон отчаянно лягался, изворачивался и плевался, пытаясь сбросить с себя противника. Кроу же приходилось сражаться, следя как за своим соперником, так и за самим собой. Профессор не мог позволить себе убить этого человека, несмотря на то что ему очень этого хотелось. В отчаянии Ариндон ткнул растопыренной пятерней в лицо Кроу, чтобы от него отделаться, но тот не задумываясь укусил его – да так, что отхватил фалангу безымянного пальца.

– Нет, Эндамон, нет, нет, Вали!

Имя «Вали» отдалось в голове у Кроу, будто оглушительный звон медных тарелок. Последняя трансформация привела к таким беспорядочным изменениям в его голове, что профессор даже в мыслях больше не ассоциировал себя с этим именем. А сейчас, казалось, осколки его разбитого вдребезги сознания снова складывались в единое целое. Кроу начинал замечать вещи, скрытые для него на долгие столетия. Он увидел перед собой собственное лицо, самого себя, только потрепанного и постаревшего.

– Нет, Эндамон, нет, Вали, нет, Джехан, нет, Лойс!

Кроу знал, что это тоже его имена.

Ариндон извивался под ним, но ему не удавалось освободиться. Кроу душил его, выдавливая из него жизнь. Профессор не мог сдержаться. На этот раз волк заговорил с ним как бы изнутри. Кроу казалось, что из его лица высовывается волчья морда.

Прикончите его, сэр, утолите мою жажду.

Кроу был уже не человеком и даже не животным – он был воплощением зверского голода. Его зубы впились в руку Ариндона, вырвав оттуда большой кусок мяса.

Но потом что-то мягко ударило Кроу под лопатку и по его спине начало разливаться влажное тепло. У профессора закружилась голова, и он почувствовал, как одна половина его легких наполняется кровью. Еще раз сжав шею противника, Кроу отпустил его и, обернувшись, увидел перед собой совершенно голого мужчину; тот держал в руке изогнутую полоску металла, с одной стороны обмотанную тряпкой, которая служила импровизированной рукояткой. Кроу был оглушен и лишен возможности действовать. А человек еще раз воткнул в него саблю-полумесяц – на этот раз в область солнечного сплетения.

Кроу отрешился от реальности, неожиданно завороженный видом нападавшего. Человек этот был раскрашен красной и серой красками, благодаря чему на его теле выделялись узоры из порезов. «Почему я раньше не догадался? – спросил себя Кроу. – Почему не увидел этого?» Цвет делал все это совершенно очевидным. Серые отметины на теле должны были изображать звериную шерсть, а черные, белые и красные на лице – оскаленную пасть. Кроу едва не рассмеялся.

Перед ним стоял оборотень, вервольф – либо тот, кто пытался им стать. Органы чувств отказывались служить Кроу, и он успел подумать: «Какая горькая ирония – погибнуть от рук такого создания». Профессор ожидал, что сейчас потеряет сознание, но забытье не наступало – его лишь охватил какой-то странный паралич.

Раскрашенный человек сильно ударил его ногой в живот, и Кроу свалился на пол. Лежа на спине, он заглянул в почерневшие глаза склонившегося над ним существа, персонажа из ярмарочного паноптикума.

Тот медленно заговорил:

– Когда боги увидели, что Волк полностью обездвижен, они взяли цепь с прикованными к ней кандалами, которая называется «Тонкая нить», продели ее сквозь огромную скалу, которая называется «Крик», и вбили эту скалу глубоко в землю. Потом они взяли громадный валун и, вбив его в землю еще глубже, использовали в качестве крепежного кола. Волк отчаянно рвался и, страшно разевая пасть, пытался их укусить; они же вставили ему в пасть меч: его рукоять уперлась в нижнюю челюсть зверя, а острие – в верхнюю; меч стал для него своеобразным кляпом. Зверь жутко воет, изо рта у него течет поток слюны: эта река называется Ван, «Надежда»; и он будет лежать там до заката Богов.

Серия бомб легла совсем близко, превратив крышу дома, по которой загрохотали обломки камня, в мембрану гигантского барабана.

– Всеотец уже здесь. Приди и принеси ему жертву ради будущего и ради окончания этой войны! – провозгласил человек. – Он здесь! Вяжи его!

Ариндон, который как будто не чувствовал боли от ран, взял с полки за стойкой пару тяжелых наручников и сковал ими руки Кроу за спиной. Обездвиженный профессор был лишен своей силы и смог лишь сосредоточиться на куске металла, торчавшем из его груди.

Кроу почувствовал, как его поставили на ноги. Затем его затолкали в холл, освещенный лишь отблесками пылающего города, после чего спустили по ступенькам в подвал, ударив сзади ногой.

Оказавшись в подвале, Кроу огляделся. По комнате были развешены человеческие лица, похожие на воздушные шарики, из которых выпустили воздух, – кожа, сорванная с черепа. На полу лежали три зловонных трупа с ободранной плотью – они странным образом напоминали беспорядочные заметки ученого, оставленные, когда он зашел в тупик в своих умозаключениях. Стены подвала были расписаны рунами, начертанными кровью. Кроу прочел их – Трансформация, Сила, Град. Град – что-то среднее между огнем и льдом; его руна означала промежуточное состояние. Здесь же была и руна Вольфсангель, похожая на перечеркнутую букву «N». Расположенная горизонтально, она означала ловушку для волка. В вертикальном же положении у нее было другое значение – «вервольф».

Кроу почувствовал что-то у себя на шее. Это был аркан. Веревка затянулась. Сначала его повалили лицом вниз, потом перевернули на спину. С улыбкой на изуродованном лице Ариндон привязывал Кроу к колу, вбитому в пол. Ноги профессора тоже были привязаны, и он ощущал в груди какую-то тяжесть; это ощущение вызывал воткнутый в него обломок кривой сабли.

Кроу сделал глубокий вдох, и тут ему в рот вставили что-то острое. Он попытался сомкнуть челюсти, но не смог. Между нёбом и нижними зубами застрял какой-то гвоздь или штырь, мешавший ему закрыть рот.

– Он присутствует, – сказал разрисованный человек. – Он присутствует на этом уничтожении. Начинай.

И Ариндон затянул обрывок песни на родном языке северных предков Кроу:

Девять ночей я качался на дереве,

Под ветром повешен в ветвях,

Ранен копьем, в жертву Один отдан –

Себе же – я сам,

На дереве старом, растущем высоко

От неведомых миру корней.

Никто не давал мне питья и питания,

Взгляд направлял я к земле.

В стенаниях, руны вознес в вышину я –

Долу упал я тогда[39].

Петля на шее Кроу затягивалась; он попробовал прокашляться. Раскрашенный человек посмотрел на него сверху вниз.

– Я пощекочу ему сердце.

Он нагнулся, взялся за торчащий конец обломка сабли-полумесяца и пошевелил им.

Кроу показалось, что его сейчас стошнит. Иллюзии исчезли, все стало предельно ясно. Кроу был уверен: каких бы результатов этот странный разрисованный персонаж не добивался в прошлом, сейчас у него ничего не выйдет. Это была середина ритула, но магия здесь отсутствовала. Человек, стоявший перед Кроу, был не колдуном, а глупцом с кровожадными замашками. И тем не менее с Кроу творилось что-то странное. Ему показалось, что откуда-то издалека сквозь грохот взрывающихся бомб до него донеслось женское пение.

25

Колодец

Встретив Макса в коридоре, фрау Дэхер сообщила ему, что потеряла цепочку. Вещь была довольно дорогая и сама по себе, с красивым рубином в серебряной оправе, однако женщина вдобавок испытывала к ней сентиментальные чувства, поскольку это был подарок мужа, который он сделал ей в честь своего вступления в ряды СС. Фрау Дэхер терялась в догадках, куда могла подеваться цепочка: из своих апартаментов она ее не выносила. Убирала у них прислуга из числа свидетелей Иеговы, славившаяся своей честностью. Днем дверь у Дэхеров всегда была открыта – фрау Дэхер просто в голову не приходило ее запирать. Кто в СС мог быть настолько бесчестным, чтобы, улучив момент, проверять, какая дверь заперта, а какая нет?

У фрау Куллен тоже пропали кое-какие драгоценности – так называемое кольцо вечной любви с чудесным бриллиантом; оно могло бы стоить ее мужу годовой зарплаты, однако было приобретено за хлеб и воду, потому что герр Куллен занимал завидную должность – был главным управляющим в лагере Заксенхаузен. Фрау Куллен вместе с фрау Фоллер отправилась в Падерборн за покупками и каким-то странным образом потеряла кольцо, когда примеряла платья. Драгоценность долго и тщательно искали, но так и не нашли.

А затем наступила очередь браслета от Тиффани, принадлежавшего фрау Браун. Она вышла из своего дома, расположенного в лагере, чтобы пообедать с Хауссманами в замке, и, вернувшись, обнаружила пропажу. Фрау Браун спросила у фрау Фоллер, не видела ли та браслет, поскольку, выходя из служебного автомобиля, столкнулась с ней во внутреннем дворе. Женщины немного поболтали и договорились как-нибудь поиграть в теннис. Может быть, фрау Фоллер видела, как она его обронила? Но нет, фрау Фоллер ничего не видела.

За обедом Макс сидел напротив своей нарядной жены. Она приобрела красивое голубое вечернее платье с кружевами на плечах. Волосы Герти были уложены в узел. Правую руку украшал браслет с бриллиантом, левую – изящные дамские часики; на груди мерцал кроваво-красный рубин, в свете канделябра напоминавший цветом выдержанное красное вино. «Просто неземная красота», – подумал Макс.

– Фон Кнобельсдорф тобой доволен? – спросила Герти.

Макс впился зубами в картофелину. За обедом у него не было аппетита, но сейчас он был ужасно голоден. У Макса не было сил даже на то, чтобы ответить жене.

– Так фон Кнобельсдорф теперь тобой доволен? Можем мы наконец избавиться от этого крокодила? Совершенно дурацкая ситуация – жить по соседству с этой тварью.

– Фон Кнобельсдорф сам воплощение абсурда. Он сумасшедший, – заявил Макс.

– Я уверена, что ты преувеличиваешь.

Макс смотрел на свою жену и, вместо того чтобы восхищаться ее красотой и снисходительностью, впервые в жизни воспринял их как оскорбление. То, что она вынуждена существовать в этом варварском мире, казалось ему неуместной шуткой. И Максу захотелось разнести его в щепки.

– Сегодня под непосредственным руководством господина оберштурмбанфюрера я замучил до смерти одну очень симпатичную старенькую цыганку. В течение ближайших нескольких недель мы отыщем в лагерях пары родственников. Во время некоторых экспериментов мы не будем говорить, допустим, брату, что убиваем его сестру, в других – будем. При этом мы станем наблюдать за реакцией испытуемых, отслеживая паранормальные явления. А фон Кнобельсдорф тем временем будет находиться вместе с одиннадцатью такими же психами в Северной башне, где они будут медитировать вокруг отсеченной головы своего коллеги по СС в надежде установить контакт со сверхъестественными силами, неизвестными и, скорее всего, несуществующими. Хочешь еще вина?

Он подлил жене вина в бокал.

– Да, это действительно абсурд, – согласилась Герти.

Вопреки ожиданиям Макса, его слова ничуть ее не шокировали.

– Вот именно. Так что на этом фоне крокодил уже не кажется мне столь уж отвратительным.

– Тем не менее крокодил – это очень неудобно. Наверное, мне нужно самой поговорить с фон Кнобельсдорфом. Иногда для того, чтобы решить вопрос, требуется вмешательство женщины.

– Нет! – воскликнул Макс.

Он не хотел, чтобы его жена приближалась к этому человеку.

Герти спокойно пригубила вино.

– Как скажешь, дорогой.

Сны, тревожившие фон Кнобельсдорфа по ночам, были уникальны для оккультиста. Он видел себя мальчиком, который идет по родному городу. Увидев кондитерскую, он зашел туда и купил самый большой шоколадный батончик на свете – больше его самого. Такие вот дела. Никаких тебе демонов, никаких богинь, никаких зловещих духов, возникающих из языков пламени. Но фон Кнобельсдорф всю жизнь посвятил оккультным наукам и поэтому не желал видеть во сне шоколад. Он хотел видеть ангелов и бесов.

Как правильно предположил Харбард, ум фон Кнобельсдорфа был организован не так, как у обычных людей. Нормальное человеческое сознание напоминает хор, отдельные участники которого либо спелись, либо нет. Соответственно, они либо создают благозвучную мелодию, либо впадают в диссонанс; там есть свои уровни и взаимодействие, басовые партии и сопрано. Сознание же морального урода фон Кнобельсдорфа было скорее похоже на протяжную ноту – надрывно пронзительную и неослабевающую. Он вожделел власти и влияния, но более эффективно проявил бы себя в качестве солдата на поле боя, где его брутальная решительность и целенаправленность были бы достоинствами. Оберштурмбанфюреру гораздо труднее было разобраться в человеческой чувствительности, которой он сам был лишен. Бессмысленно тридцать лет учиться играть на трубе, если у тебя нет пальцев.

Однако Герти Фоллер – или сущность, которая видела мир ее глазами, – обладала поразительной чувствительностью; чувствительностью, которой не могли помешать ни стены, ни дверные замки.

Итак, в Северной башне, в комнате ордена Черного Солнца, где в круг, спинками к высоким сводчатым окнам, были расставлены двенадцать тронов, а на полу была изображена многорукая свастика, среди мрамора и позолоты зала, в котором за пять лет медитаций эсэсовцам лишь один-единственный раз явилось видение, как они считали, Одина, сидел фон Кнобельсдорф и отрешенно стучал в полученный от Харбарда барабан – в тщетной надежде, что мифы о его далеких предках окажутся былью.

Поев, Макс застыл на месте, уставившись в одну точку; он просто сидел за столом – не курил, не пил, не читал. Некая сущность в образе его жены стояла у него за спиной, гладила его по голове и пела очень странную песню:

В провале средь леса я видела связанным

Несчастий зачинщика, Локи проклятого.

Там Сигин сидит, убиваясь в страданьях

Над мукою мужа… – Поймете ль вы весть мою?

Я видала, как грозные реки несли

Изменников мертвых, убийц и предателей.

Тех также, что жен соблазняли чужих.

Ниддгоггр глодал там тела охладелые.

Волк рвал погибших. – Поймете ль вы весть мою?

Хотя смысл песни был тревожным, на Макса она действовала успокаивающе. Он представил себе жену с пучком овечьей шерсти в руках; Герти аккуратно вытягивала волокна и скручивала их в единую нить. «С моей женой все будет хорошо, – подумал он. – Она-то каким-то образом со всем справится».

– Что происходит? – всполошилась Герти, оказавшись во сне в чертоге мертвецов.

– Волку нужна хитрость, моя дорогая, – ответил ей чей-то голос. – Помните волка? Я призываю и запутываю его.

Песня за спиной у Макса тем временем продолжалась:

Солнце черно; земли канули в море,

Звезды срываются вниз с вышины.

Пар всюду пышет и, Жизни Питатель,

Лижет все небо жгучий огонь.

Фон Кнобельсдорф, медитировавший всего несколько часов, вдруг почувствовал какое-то странное волнение. Это не было божественное видение, которого он жаждал всей душой, – иногда, когда очень долго ждешь автобуса, в конце концов начинает казаться, будто слышишь вдалеке шум его мотора; нет, это было нечто более основательное, какое-то сотрясение глубоко внутри него. Фон Кнобельсдорф огляделся по сторонам. Узкие сводчатые окна зала были уже не окнами, а дверными проемами, через которые он мог уйти. Оберштурнбанфюреру пришлось сдерживать себя, чтобы не расплакаться от радости. Его долготерпение и вера были вознаграждены.

В окровавленном подвале, сотрясаемом взрывами бомб, взгляд Кроу, связанного и пришпиленного к полу, затуманился. Когда же зрение к нему вернулось, он был уже совсем в другом месте. Кроу сидел на широком черном пляже, а за спиной у него высился черный чертог, поблескивавший извивающимися змеями. У входа в строение громадная змея высоко подняла голову и с шипением выпустила в небо фонтан яда. Раскрашенного человека, колдуна, нигде не было видно. Как не было видно и Ариндона.

Герти продолжала петь, поглаживая мужа по голове:

На востоке, средь Леса Железного, Старая

Сидела и Фенрира чад породила.

Один из них некогда сделаться должен,

В обличии зверя, губителем света[40].

– Зверя? Вы сказали «зверя»? – переспросил фон Кнобельсдорф со своего места в рыцарском зале.

Он слышал доносившееся снаружи пение и обернулся к своим коллегам-рыцарям, однако вместо них на тронах сидели скрюченные скелеты в черной униформе СС. Фон Кнобельсдорф улыбнулся. Смысл этого видения был ему предельно ясен: он избранный среди этих рыцарей – а может быть, и из всей нации. Он шагнул в один из проемов в стене и увидел, что стоит на выступе длинного черного пляжа. Вдали на горизонте поднималось нечто, похожее на дым. Фон Кнобельсдорф почувствовал, что должен пойти туда.

А Кроу, находившийся перед чертогом, увитым змеями, устремил взгляд вдаль. Там у стен высокого треугольного замка по сияющему черному пляжу шла леди в синем плаще. В руках у нее был моток ниток. Кто она? Его мозг не дал ответа на этот вопрос, но Кроу откуда-то знал ее, он был в этом уверен.

Ему хотелось убраться с этого берега, подальше от чертога со змеями. Внутри этого строения что-то было. Кроу чувствовал, как оно сопит и хрипит в кромешном тесном мраке. Профессор знал, что это, и сдерживался, чтобы не подбежать к входным дверям и не распахнуть их настежь.

Он с трудом шел по берегу, через дюны из вулканического обсидиана, под полумесяцем луны, от которой на землю веяло неестественным холодом. С вершины последней дюны Кроу увидел перед собой равнину, широкую, как пустыня, и черную, как антрацит. Черное поле было совершенно однородным, лишь на большом расстоянии от профессора на поблескивавшем грунте выделялось какое-то возвышение. Кроу принял его за какое-то вулканическое образование, что-то вроде кратера посреди бескрайнего потока застывшей лавы. Однако для этого возвышение было слишком правильной формы.

Так или иначе, это была хоть какая-то веха, ориентир на унылой местности, и Кроу решил направиться туда. Вскоре он потерял счет времени. Ему казалось, что он идет уже несколько дней, но луна светила все так же, и погода оставалась неизменной. Наконец Кроу поравнялся с объектом, замеченным издалека. Это был наполненный серебристой водой, идеально круглый бассейн радиусом десять футов, с высокими, примерно в три фута стенками. Кроу понял, что это колодец. При свете луны жидкость в нем поблескивала, как расплавленное серебро.

Было там еще кое-что, что Кроу не удавалось рассмотреть. Во сне порой случается, что органы чувств не подчиняются командам сознания, – так было и теперь. Кроу краем глаза заметил что-то еще, однако никак не мог сфокусировать на этом взгляд.

Он долго мучился, прежде чем ему наконец удалось направить взгляд в нужную сторону, и профессор увидел рядом с колодцем голову мужчины, насаженную на кол. Она была необычайно красива, но не той красотой, которая пленила бы художника. Хозяин головы, которая, казалось, двигалась, был неопределенного возраста и мог быть представителем любой национальности – кельтом, скандинавом, финикийцем, сарацином или бриттом. Рядом с колом грудью вниз лежал обезглавленный труп. В руке он сжимал тонкой работы рог для вина, отделанный серебром.

Со стороны дюн к Кроу приближалась леди в синем. Так кто же она такая? Профессор не сомневался: если бы у него было больше времени, он бы это вспомнил.

Кроу понимал, где находится, и не имел желания оставаться здесь дольше. Эту легенду вдолбили в него еще в детстве, бесчисленное количество раз повторив ее долгими зимними вечерами у очага. Это был колодец Мимира, пророческие воды самого первого из богов, а на колу и под ним было то, что осталось от самого Мимира. Кроу уже хотел уйти, но тут увидел еще кое-кого – высокого бородатого человека в шляпе с широкими полями. Харбард!

Кроу попытался заговорить с ним, но вновь ощутил во рту мучительную боль. Харбард улыбнулся ему и показал рукой в сторону колодца.

То ли с гравитацией, то ли со временем определенно происходило что-то странное: движения Харбарда были неестественно медленными. Сверху светила луна, и вода, холодная и глубокая, мерцала в ее лучах. С большим трудом Кроу приблизился к источнику и протянул к нему руку. Он попытался напиться, однако вода неуловимо просачивалась сквозь пальцы. Тогда Кроу встряхнул кистью руки. Капля, одна крошечная капелька, вдруг попала на тело Мимира, и оно мгновенно начало трансформироваться.

Бог больше не был обнаженным. Кроу присмотрелся внимательнее. На Мимире была изящная черная форма офицера СС; готическим шрифтом на рукаве было вышито: «Доктор». В петлице виднелась эмблема в виде черепа с перекрещенными костями; Кроу показалось, что череп этот насмешливо скалится, забавляясь тем, что у тела нет головы.

– Волк будет ваш, и тогда я смогу вернуться обратно в Зальцгиттер, – сказала голова по-немецки.

– Но как я его найду? – спросил чей-то голос.

Кроу почувствовал рядом с собой чье-то присутствие. Это был еще один человек в эсэсовской форме, с жестким, властным лицом, изуродованным длинным шрамом, тянувшимся от глаза до подбородка. А за его спиной к ним приближалась та самая высокая леди в плаще из синего шелка.

– Кто вы? – обратился Кроу к эсэсовцу.

– Ваше величество, – ответил тот, опускаясь на одно колено.

Кроу счел необходимым отвернуться, но при этом случайно взглянул на собственное отражение в воде. На плечах у него была голова волка. Кроу не желал смотреть туда, но очень хотел посмотреть еще на кое-что.

Эсэсовец все понял правильно: стоя на одном колене, он видел Кроу насквозь; его взгляд был направлен в нужную сторону, и он не ошибся, он был умен, этот осведомленный человек, даже подмигнул ему, старый лис. Он знал, с какой стороны на бутерброде масло, он знал… Мысли Кроу отчаянно путались, он чувствовал, как его сознание отрывается, теряет связь с картинкой перед глазами. Но там теперь был кто-то еще. Кто же это?

– Этот зверь уже на пути сюда, Кроуфорд, – сказал Харбард. – Он уже рядом с вами, и когда он вас отыщет, это станет катастрофой не только для вас, но и для всего мира.

Кроу ничего не мог на это ответить: штырь, торчавший у него во рту, не давал ему вымолвить ни слова.

И тут он услышал песню.

Сошлись совещаться великие боги –

Совет свой созвали святые властители.

Нарекли имена полнолунью и ночи,

Названия выбрали утру и вечеру,

И полдню, и среднему времени также.

– Это мы! – радостно вскричал фон Кнобельсдорф. – Ассамблея, собрание, совет – это мы!

Я знаю, как в свете война была первая –

У богов, из-за Гулльвейг, заколотой копьями.

Сожгли ее после в жилище у Гара,

Три раза сожгли ее, трижды рожденную.

Часто жгут ее вновь, но не гибнет она.

«Что-то все-таки не так с этой поэмой», – подумал Кроу. Он был уверен, что много раз слышал ее раньше, но тогда Гулльвейг радовала вовсе не хороших женщин. А каких же, в таком случае? Он никак не мог вспомнить, его мозг словно онемел от транса и колдовства.

– Где мне найти эту колдунью? – вскричал эсэсовец.

Он, похоже, совсем обезумел, и Кроу испытывал сильное желание убить его прямо на месте, просто чтобы утихомирить. А там ведь действительно была колдунья. Да, была, во время его первого перерождения. Сумасшедшая ведьма, живущая в подземелье, женщина, за которой галлюцинации и безумие тянутся шлейфом, как пенный след за кораблем в открытом море.

А песня между тем текла дальше:

Я знаю, что Одина око сокрыто

В источнике Мимира, мудростью славном.

Дал мне Ратей Отец ожерелья и кольца

За пророческий разум, за вещие речи.

Все девять миров созерцает мой взор.

Валькирий я видела светлое воинство,

Готовых помчаться к бойцам ополченным[41].

Кроу понял, что пела та самая дама в синем плаще. Ее голос чрезвычайно волновал профессора, он еще никогда такого не слышал; мелодия как будто резонировала с его телом, заставляя звенеть кости и плоть.

– Она предлагает нам безграничное могущество! – воскликнул фон Кнобельсдорф. – Безграничную власть! Откройте нам, кто вы, покажите свое лицо, леди-предсказательница! Где находится око Одина? Что вы видите? Расскажите же! Расскажите!

Леди между тем продолжала идти в их сторону; Кроу был уверен, что уже видел ее прежде. У нее за спиной возвышались холм и треугольный замок. Но еще выше всего этого стоял огромный черный волк – он был такой большой, что, казалось, мог бы проглотить луну. Вдруг волк запрокинул голову и издал гневный, леденящий кровь вой, от которого Кроу проняло ужасом до мозга костей.

– Вот оно, наше оружие! – снова крикнул фон Кнобельсдорф. – Волк Фенрис! Мы можем привести его сюда и обуздать его силу. Все как я и думал: древние боги с нами. Что нам делать, леди? Откройтесь нам.

Леди подошла совсем близко к ним. Откинув капюшон, она остановилась перед фон Кнобельсдорфом, сияя ошеломительной красотой.

– Фрау Фоллер! – ахнул он.

– Вы получите волка только тогда, когда я получу свое золото! – заявила дама.

Кроу попробовал повернуть голову, чтобы ее рассмотреть, но шея его не слушалась. Почему он не может повернуться? Ах, все-таки может, хотя и с трудом. Когда Кроу наконец увидел даму, она была такой же, как в тот день, последний день перед битвой. Да. Потом была большая битва.

– Привет, Вали, – сказала она.

– Адисла, – выдохнул Кроу.

В нем не было ни восторга, ни ликования, лишь внезапное ощущение, что он снова стал целым после долгих лет, когда был разбит на куски. Он попытался протянуть к леди руки, чтобы обнять.

– Меня захватили враги, – сказал Кроу.

Как он мог не заметить, что его руки по-прежнему скованы кандалами?

– Что это еще за цепи? – спросила леди. – Я не желаю, чтобы мой возлюбленный был в оковах. Сбрось их, для тебя это просто.

Прекрасная леди взяла Кроу за руки, и он напряг мускулы. Кандалы свалились на землю.

Волк на холме под покровом ночи издал хриплый утробный вой. Звук этот странным образом овладел Кроу, наполнив его невероятной силой. Он тоже вскинул голову и протяжно завыл в ответ.

– А теперь посмотрим, – сказал Харбард.

Герти в замке перестала петь и убрала руку от головы мужа. Фон Кнобельсдорф вновь оказался в комнате рыцарей Черного Солнца и тяжело рухнул на свой трон.

А Кроу вернулся в залитый кровью подвал. Он взглянул на свою руку, в которой что-то было зажато, – это был окровавленный изогнутый кусок металла. Кроу отбросил его в сторону, и металл звякнул о наручники, валявшиеся на полу. А это что такое? Кисть руки? Каким образом у него в пальцах могла оказаться чья-то кисть, оторванная от тела? Кроу уронил ее.

Дверь была открыта. Жар горящего города, казалось, иссушал мысли в голове. Что-то пробежало мимо, и Кроу инстинктивно попробовал его поймать. Послышался какой-то странный царапающий звук. Разрисованный человек в панике попытался вскарабкаться по лестнице, но поскользнулся. Кроу почувствовал, как его тело словно само собой сдвинулось с места, а потом в его руках оказалось что-то, цветом напоминающее леденец на палочке, какая-то сфера, раскрашенная красным, синим и ослепительно белым. Мистер Эндамон Кроу сосредоточенно вгрызался в лицо разрисованного человека, лишь слегка отвлекаемый ударами кулаков по плечам и голове, – его жертва тщетно пыталась освободиться.

Рядом взорвалась бомба, и на некоторое время стало совсем темно.

26

Неожиданное открытие

Выйдя из крипты, Балби уже забыл о деле, которое расследовал.

Будущее обычно приближается к нам маленькими шажочками, подкрадывается медленно и постепенно, и лишь когда в нашем сознании вдруг прорастает зерно воспоминаний, отсылающее нас в прошлое, – лицо, которое мы видели двадцать лет назад, марка автомобиля, которую считали уже исчезнувшей, или даже просто блик света на стекле, – только тогда мы действительно начинаем сравнивать его с настоящим.

Мы движемся в будущее слепо, будто неуверенный купальщик, осторожно нащупывающий дно в незнакомом водоеме: внезапный обрыв – и паника из-за пропавшей опоры, неожиданно ушедшей из-под ног в темную глубину. Балби лишь однажды пережил нечто подобное, когда, услышав сигнал отбоя воздушной тревоги, вышел из церкви на улицу. Это было в тот день, когда у него умерла жена.

Можно подумать, что самое тяжелое – это момент, когда ты узнал, что потерял любимого человека, но Балби-то понимал, что это еще не самое худшее. Тяжелее всего ему было через четыре недели после ее смерти, когда, сидя в одиночестве в опустевшей гостиной своего дома, он вдруг подумал: «Вот такие дела. Теперь всегда будет так. С этого момента все в моей жизни будет лишь последствием случившегося».

Балби вырос среди этих улиц и переулков. Неудобная плотная застройка и почтенный возраст зданий были заложены в его душу с детских лет. Инспектор был человеком, который любит ощущать связь с аспектами собственной жизни – со своей работой, городом, женой.

Они с Бриггсом всю ночь пытались чем-то помочь – гасили зажигательные бомбы, ухаживали за ранеными, – но в три часа утра полковник Королевских инженерных войск ее величества приказал им укрыться в крипте церкви Святой Троицы. Бомбардировка была слишком интенсивной, безопасного способа покинуть город не существовало, и полковник заявил, что меньше всего хочет, чтобы списки погибших пополнились еще двумя именами.

Полицейские спустились в крипту и попробовали уснуть. Возможно, Балби даже и поспал немного – он не мог бы сказать об этом с уверенностью, – но тут прозвучал сигнал отбоя тревоги и инспектор снова был на ногах.

Когда Балби через узкую входную дверь проник в церковь Святой Троицы и взглянул оттуда на открывшуюся перед ним картину пылающей разрухи, у него появилось ощущение, будто к нему обратилась некая высшая сила, взирающая на него с небес: «Что ты, кто ты, откуда ты пришел – все это для меня не имеет значения. Я видел достойных и благочестивых, видел любимых и истинных и единым взмахом своей руки смел их всех с лица земли».

Когда Балби смотрел на исковерканные трамвайные пути, на сгоревшие автобусы и здания, когда вдыхал этот смрад, похожий на дым крематория, он не питал никаких иллюзий, понимая, что стал свидетелем разрушительной работы сатаны. Собор лежал в руинах, витражные окна церкви Святой Троицы были выбиты. Небо стало совершенно черным, и город освещался не солнцем, а неестественным светом пожарищ. Какой же ненавидящий Бога демон, какой все истребляющий дух здесь пронесся? В голове у Балби сами собой всплыли знакомые строки:

«Ко времени, когда Лот вошел в Сигор. И тогда пролил Господь на Содом и Гоморру дождем горящую серу – от Господа с небес. И встал Авраам рано утром и вернулся на место, где стоял пред лицом Господа. И посмотрел он на Содом и Гоморру и на все пространство окрестности, и увидел он густой дым, поднимающийся с земли, как дым из печи».

«Солнце взошло над землею, и Лот пришел в Сигор. И пролил Господь на Содом и Гоморру дождем серу и огонь от Господа с неба; и ниспроверг города сии, и всю окрестность сию, и всех жителей городов сих, и все произрастания земли. И встал Авраам рано утром и пошел на место, где стоял пред лицом Господа; и посмотрел он на Содом и Гоморру и на все пространство окрестности и увидел: вот, дым поднимается от страны, как дым из печи»[42].

«Нет, – подумал Балби, – это сделал не Господь. Люди в Ковентри могли вести себя низко и неразумно, но ничто из того, что они совершили, не могло навлечь на них такое отмщение. К этому приложил руку кто-то другой».

– Настоящий ад, твою мать! – ахнул стоявший рядом с ним Бриггс.

Балби хотел было заявить, что здесь не место для богохульства и сквернословия, однако понял, что был бы неправ. Если где-то и могла появиться необходимость в богохульстве – не как в отдушине, помогающей снизить накапливающееся в мозгу давление, не как в способе сохранить душевное равновесие, хватаясь за все, что попадется под руку, а в качестве констатации сложившегося факта, – это был как раз такой случай.

– Ад, – повторил Бриггс. – Это ад.

Здесь и пахло, как в аду: едкая вонь от взрывчатки смешивалась с мягким запахом бытового газа и удушливым ядовитым дымом пожарищ. Из-под завалов доносились сдавленные крики, похожие на стоны грешников, мучающихся в преисподней.

Отбой тревоги прозвучал всего десять минут назад, но улицы уже заполнялись людьми. К центру подтягивались желающие помочь: они ошеломленно глазели на руины, словно отказываясь верить в масштабы разрушений. Военные и пожарные разгребали завалы в поисках выживших. Два грузовика с цистернами воды, которые не смогли проехать к району Бургес из-за воронок и разбитых трамвайных рельсов, остановились у подножия холма, и сейчас из них высаживались люди с инструментами и оборудованием. С той же стороны до Балби донесся усиленный громкоговорителем голос, призывавший помогать спасательным бригадам. В воздухе чувствовался сильный запах газа. Инспектор догадался, что где-то нарушена сеть газопровода. Из некоторых воронок хлестали струи воды, как будто какой-то шаловливый демон решил в насмешку украсить эту картину разрушения импровизированными фонтанами.

Балби и Бриггсу не нужно было обсуждать, что им делать. Они просто подошли к офицеру пожарных, представились и спросили, где они могут быть наиболее полезны. Их направили на раскопки пострадавших домов. Хотя и Балби, и Бриггс этой ночью не сомкнули глаз, им не хотелось спать: они работали, используя резерв сил, о существовании которого до сих пор не догадывались. Как полицейские, они брались за самую тяжелую работу: выносили из-под завалов тела – или то, что от них осталось, – доставляли их на аллею кафедрального собора и укладывали для опознания. Кто-то должен был на законных основаниях обыскивать карманы жертв в поисках документов и, в случае успеха, закреплять их на одежде погибших, чтобы люди могли найти здесь своих друзей и родственников.

Почти повсюду можно было наблюдать странные сцены. На склоне холма вдали от церкви бомба попала в продуктовый магазин; выставленные на витрине фрукты испеклись, как на подгоревшем пироге, и теперь тротуар был залит странной сладкой слизью. Балби с удивлением понял, что это фруктовый сок, просачивавшийся из-за разбитого стекла. Через дорогу на мостовой сидел совершенно голый мужчина в каске патрульного противовоздушной обороны. Одежду сорвало с него взрывом. Хоть его тело казалось неповрежденным, Балби сразу догадался, что этот человек мертв. Перед церковью стояло уцелевшее дерево, в ветви которого взрывной волной забросило дохлую собаку.

Толпы людей, пришедших в город, чтобы посмотреть на последствия авиаудара и чем-то помочь, принесли еще одну печальную весть. От бомбардировки также сильно пострадал Рэдфорд, где жил Балби. Но это ничего. Он потерял все, что должен был потерять, еще в 1919 году. Остальное было для него уже пустяками. Балби мысленно помолился за своих соседей. Бриггсу, который жил в районе Чепелсфилдс, особо переживать было не о чем. Бомбы угодили в завод, выпускавший танки «Алвис», но жилые дома почти не пострадали.

На город начала опускаться ночь, и полицейские решили немного отдохнуть. Пожары начали затухать, и, остыв после тяжелого физического труда, Балби и Бриггс вдруг почувствовали, что на улице холодно. Мимо них торопливо прошел пожарный. Балби знал его, но из-за усталости никак не мог вспомнить фамилии. Хантер? Филипс? В любом случае у него была короткая фамилия.

– А, копы, – остановившись, обратился к ним пожарный. – Может, сделаете еще кое-что, прежде чем свалитесь с ног? Там на крыше церкви со стороны собора есть еще парочка трупов, а у нас нет времени на то, чтобы отнести их вниз.

– Ладно, – ответил Балби.

И тут он подумал о Кроу. Во всей этой суматохе инспектор совершенно забыл о профессоре. Что же с ним случилось? Ломать над этим голову не было смысла: он либо жив, либо погиб.

Полисмены начали подниматься на крышу через башню. Они были обессилены, и идти по узкой спиральной лестнице им было очень тяжело. На крыше Балби и Бриггс обнаружили два тела: одно из них принадлежало солидному мужчине средних лет в твидовом костюме, другое – человеку в противогазе.

– Высоко мы забрались, – констатировал Балби.

– Не хотелось бы повторять этот путь, – заметил Бриггс.

– Но у нас нет выбора.

Бриггс пожал плечами:

– Можно просто перебросить их через бортик.

Глаза Балби округлились от ужаса.

– Они и так уже мертвы, хуже им не будет, не так ли? – добавил Бриггс. – А мы сэкономим силы.

– Бери покойника за ноги, – сурово отрезал Балби. – Будем спускаться с ним по лестнице.

Полицейские медленно и с большим трудом отнесли мужчину в твидовом костюме вниз и оставили на дорожке. По пути они дважды его уронили. Балби подумал, что Бриггс, наверное, все-таки был прав: от падения на траву труп в любом случае не станет мертвее. Однако для инспектора это было делом чести – обращаться с телом должным образом. Согласно документам это был мистер Эндрю Форд. «Вероятнее всего, – сказал себе Балби, – он погиб, сбрасывая с крыши зажигательные бомбы». Полицейские поднялись наверх еще раз.

Осторожно ступая по крыше, Балби приблизился к человеку из противовоздушной обороны. Несмотря на усталость, инспектор сразу же понял: с трупом что-то не так. Человек, который долго проработал детективом, начинает автоматически различать привычные позы смерти, как будто у костлявой с косой есть какие-то вкусы и предпочтения относительно результатов своей работы. Балби предположил сначала, что этого человека убило шрапнелью, но раны на его груди были явно не от шрапнели. Обратив внимание на это обстоятельство, инспектор насторожился и тут заметил, что это тело, видимо, упало сверху. На это указывала поза покойника. Если кто-то, умирая, просто осел вниз, тело выглядит более естественно. А этот человек получил удар большой силы. Бомба? Вероятно.

Балби осмотрел края маски противогаза. «Почему бы ее не снять?» – спросил себя инспектор. Сказано – сделано. Даже Балби, насмотревшийся на своем веку множество разных ужасов, невольно содрогнулся от увиденного. На секунду пелена дыма вдруг рассеялась и лунный свет, прорвавшийся сквозь нее, раскрасил окружающий мир в белый и черный цвета. Скорее всего, ни при каком ином освещении инспектор не разглядел бы рисунка в этом беспорядочном хаосе вздувшихся шрамов. Но свет луны, упавший на труп под косым углом, будто луч направленного вниз прожектора, объединил отдельные точки в линии, и Балби увидел перед собой звериную пасть, две нарисованные страшные челюсти. При таком призрачном освещении они казались пугающе реалистичными. Инспектор плохо разбирался в живописи. Кроу или Харбард могли бы заявить, что тот, кто это сделал, сумел уловить дух оскалившегося плотоядного животного даже без точного фотографического сходства. А Балби просто содрогнулся всем телом.

– Что-то случилось, босс? Нам нужно взобраться наверх? – спросил Бриггс.

Уставший до предела Балби расслышал из всего сказанного лишь последнее слово – «наверх».

Он поднял глаза к шпилю церкви Святой Троицы, дерзко выделявшемуся на фоне затянутого черным дымом неба, точно слово Христово в мире греха.

– Наверх так наверх, – сказал Бриггс.

Они оба видели, как Кроу поднимался на эту башню. Служебный долг подсказывал Балби, что нужно по крайней мере сходить туда и посмотреть, там ли профессор. К тому же это он нес ответственность за то, что Кроу привезли в Ковентри. Нужно было увидеть его, и поскорее, с любой точки зрения – хоть с практической, хоть с моральной. В любом случае Кроу должен был взглянуть на отметины на лице дружинника противовоздушной обороны.

Полицейские зашагали по спиральной лестнице. Оказавшись на верхней площадке, Балби огляделся по сторонам.

«Горе, горе, о столица великая, Вавилон, столица могучая – кара твоя пришла в одночасье!»

«Горе, горе тебе, великий город Вавилон, могущественный город! В час единый свершился суд над тобой»[43].

Эти слова из священной книги сами собой всплыли в мозгу у Балби.

– Адское месиво, – сказал Бриггс.

– Точно, – согласился Балби.

Куда ни глянь, повсюду царила разруха. Может быть, час настал? Может быть, Второе пришествие уже близко?

Усилием воли Балби заставил свой усталый мозг обратиться к практическим делам и обошел балкон по кругу. Луна снова скрылась в дыму. Инспектор поднял взгляд к небу, ища подтверждение тому, что слышали его уши. Никаких сирен, никаких самолетов: в такой беспросветной пелене налет невозможен. Балби взял свой фонарик с насадкой для маскировочного затемнения и посветил им в темноту. Под ногой у инспектора что-то звякнуло, и он направил луч туда. Это был автомат Томпсона.

– Ради бога, что здесь делает эта штуковина? – удивился Бриггс.

Балби ничего не ответил. Было там и еще кое-что. Противогаз, еще один. Инспектор прикоснулся к нему. На ощупь противогаз показался Балби странным: против ожидания резина не прогнулась под его пальцами. Рука инспектора вдруг стала влажной, и он догадался, чем испачкался, еще до того, как понюхал пальцы. Кровь.

Балби поднял противогаз. Его тяжесть подтвердила то, о чем инспектор и так уже догадался. Он перевернул маску и увидел клок светлых волос. Желудок Балби сжало спазмом. Перед ним была оторванная голова.

Инспектор посветил на противогаз своим слабеньким фонариком. Даже среди ужасов, которые он видел в этот страшный день, это стояло особняком. Инстинкт подсказывал Балби, что перед ним не жертва бомбежки. Его смущало оружие, а также противогаз. В Лондоне никто не носил противогазы; методы химической атаки никогда не применялись в городах и, вероятнее всего, не будут применяться в дальнейшем, потому что каждый участник конфликта опасался аналогичных ответных мер со стороны противника. Тем не менее Балби решил отбросить домыслы и проанализировать имеющиеся факты.

Инспектор перевернул оторванную голову и сквозь стекла увидел два уставившихся на него глаза.

Балби отметил, что маска противогаза была прорвана. На резине безошибочно угадывался след зубов. Инспектор осторожно снял маску.

На коже лица были странные отметины, а прорвавший резину укус остался на щеке погибшего. Балби глубоко вдохнул. Господи, куда катится этот мир? Неужто мало в нем безумия? Зачем добавлять еще и такие страсти? В каком-то смысле инспектор чувствовал себя человеком, которому приказали погасить свечу в пылающем доме: задача не столько сложная, сколько бессмысленная. Но приказ есть приказ. Балби не волновали крупные преступники, те, которые прошлой ночью сбросили бомбы на город. Ему был отведен этот мрачный уголок охваченной хаосом планеты. Он должен был навести порядок конкретно в этом месте – чем и займется.

Полицейские переглянулись. Балби почувствовал, что у него начинает кружиться голова, и шумно выдохнул. Он и сам не заметил, что, увидев страшный противогаз, надолго задержал дыхание.

– Присмотри за этим, – сказал он Бриггсу, как будто ожидал, что их находка может улететь.

Инспектор аккуратно положил голову на маску противогаза, чтобы она не испачкалась еще больше, и по скользкому узенькому балкону двинулся к лежавшему рядом телу. Балби сразу же увидел, что оно обезображено самым жутким образом. Под изодранным синим комбинезоном полностью отсутствовала грудная клетка и живот, и инспектор смог рассмотреть даже белые выступы позвонков, хоть труп лежал на спине. Балби посветил фонариком, чтобы изучить униформу жертвы. То, что он увидел, ему не понравилось, и инспектор запахнул порванный комбинезон. Так он и думал: в плече у погибшего пулевое отверстие. В этого человека стреляли, вероятно, из автомата Томпсона. «Ох, темное это дело», – подумал Балби.

– Иди-ка взгляни на это, – сказал он напарнику.

Бриггс переступил через оторванную голову и подошел к инспектору, выбирая место, куда поставить ногу.

– Пулевые ранения, – прокомментировал Балби.

– Но пуля не могла оставить такие следы. Это скорее похоже на результат взрыва.

Балби откинул лоскут комбинезона, который был разорван еще и на рукаве. И снова след человеческих зубов. Бриггс и раньше видел такие укусы; из последних ему запомнился отпечаток на руке Ариндона, после того как жена впилась ему в руку во время одной из драк.

– Бомба не могла его укусить.

Бриггс присел, чтобы лучше рассмотреть рану, и случайно зацепил что-то, лежавшее на полу. Это был кожаный шнурок, на котором висел камень-голыш. Балби наклонился и посветил на него фонарем. На камне был вырезан рисунок: волк держал в пасти отгрызенную кисть правой руки.

– Как тот, у Ариндона, – заметил Бриггс.

– Нужно найти Кроу и убедиться в том, что он цел и его не порвало на куски, как этого. То же касается и Харбарда, – сказал Балби, глядя на констебля. – Сделаем это прямо сейчас.

Бриггс кивнул. Несмотря на усталость, он рад был заняться чем-то конкретным. Констебль был одинок, его родители умерли. Бомбежка была очень сильной, и у Бриггса не возникало ни малейшего желания возвращаться в свое жилище – он боялся того, что может там обнаружить. Как и многие жестокие от природы люди, Бриггс был сентиментален. Он мог спокойно откапывать незнакомых людей из-под руин, мог даже сбрасывать трупы с крыши церкви, чтобы сэкономить силы, но при этом никак не хотел бы найти на развалинах разбомбленного дома свою экономку или услышать о том, что она погибла.

– Но как мы это сделаем? – поинтересовался констебль.

– Возьмем машину. Не знаешь, есть ли тут где-нибудь ключ от дверей башни?

– Откуда мне знать?

Мужчины спустились в здание церкви. Балби не мог придумать ничего лучше, как оставить внизу на двери записку. В полиции не было свободных людей, которых можно было бы оставить здесь охранять это место, да и, если рассуждать логически, вероятность того, что кто-то в ближайшее время поднимется на этот шпиль, была нулевой.

Инспектор вырвал листок из блокнота.

«Закрыто по распоряжению полиции. Звонить Балби, номер 341», – написал он. И тут его осенило. А существует ли еще их полицейский участок? Пока что никто не сказал им, что он уничтожен, так что следует считать, что он не пострадал. Балби поднял с земли камень и прибил записку к двери с помощью найденного на полу гвоздя, после чего полицейские вышли на улицу.

Машину им найти не удалось, зато они реквизировали грузовичок мясника. Хозяин авто был уже стар и немощен для тяжелого физического труда, поэтому целый день простоял на том месте, где раньше был его магазинчик, в ожидании, когда кому-то понадобится его помощь, – мяснику хотелось почувствовать себя полезным. Он помогал готовить чай в фургоне дипломатической курьерской службы, который развозил еду спасательным бригадам. Раздавал бутерброды, угощал людей сигаретами и пытался делать все возможное, чтобы происшедшее как-то улеглось у него в голове, но безуспешно. Жизнь для этого человека словно перевернулась с ног на голову. Его тревожило, что он единственный на улице, кто не перепачкан кровью. Он находился тут с рассвета и теперь все еще бродил возле спасателей, хотя на небе уже давно ярко светила луна. Когда у мясника попросили грузовичок, он наконец почувствовал, что может принести какую-то пользу, и охотно отдал его.

– Мы вернем ваше авто завтра утром, – пообещал Балби.

– Идет! – ответил мясник. – Мой бизнес наладится дня через два, не раньше, даже если мне придется продавать мясо со столика на тротуаре.

Было в его нарочито бодром тоне нечто такое, что Балби трудно было вынести.

Полисмены погрузили тело человека из бригад противовоздушной обороны в кузов и отправились в Кумб Эбби. Через центр разрушенного города они проехали с большим трудом. Хотя Королевские инженерные войска расчистили дорогу, для того чтобы сюда мог заезжать и выезжать отсюда транспорт, двигаться следовало очень осторожно. Балби испытывал прилив гордости за то, как быстро работала их армия. Дядюшка Адольф хотя бы понимает, с кем связался? Если бы понимал, не смог бы спокойно спать в своем Орлином Гнезде[44], или как там еще называется дурацкое место его обитания.

Наконец полицейские выехали из города и вдохнули свежий морозный воздух сельской местности. Дорога словно сама вела Балби, и ему даже казалось, что он не управляет грузовиком, а едет в качестве пассажира, как и Бриггс, который громко храпел на соседнем сиденье.

Ну почему бы Гитлеру не назвать свое жилище как-нибудь по-человечески? Например, дом, который Балби делил со своей женой, назывался «Укромный уголок». А что у вас, герр Шикльгрубер? Адольф Гитлер. Адольф Твитлер, Адольф…

– Что это было, черт побери? – раздался голос Бриггса.

Балби вздрогнул и, вернувшись в действительность, ударил по тормозам. Он что, от усталости съехал с дороги? Вроде бы нет. Они находились в начале длинной подъездной аллеи, которая вела к резиденции Кумб Эбби.

– Что случилось? – спросил инспектор.

– Кто-то перебежал дорогу прямо у нас перед носом!

– Олень, наверное.

– Нет, это был человек. Какой-то идиот, слоняющийся среди ночи. Причем возник он будто ниоткуда.

Балби устало потер глаза:

– Может, для начала все-таки доберемся наконец до дома?

– Да, – ответил Бриггс. – Как думаете, они позволят нам прилечь?

– Очень на это надеюсь, – ответил Балби.

Он дважды выжал сцепление и снова взглянул на лес, но ничего там не увидел. Было уже поздно, и инспектор очень устал. Грузовичок тронулся. Балби ужасно захотелось спать.

27

Фрау Фоллер соглашается побеседовать

– Входите, оберштурмбанфюрер фон Кнобельсдорф, прошу вас, – сказала Герти.

Фон Кнобельсдорф шагнул в их комнату и сразу же почувствовал запах рыбы, доносившийся из кухни.

– Фрау Фоллер, – сказал он, галантно кланяясь и целуя ее протянутую руку. – Благодарю, что согласились встретиться со мной.

«Она потрясающе выглядит», – подумал он. На Герти был черный бархатный жакет, отделанный золотой тесьмой, с двумя декоративными зеркальными вставками, прикрывавшими ее грудь. А эти драгоценности! Изысканный сапфир, серьги с бриллиантами, серебряное кольцо с аквамарином… Но все эти чудесные камни ничто по сравнению с прелестью ее глаз, которые показались фон Кнобельсдорфу самым красивым, что он видел в жизни; их светло-фиолетовый оттенок навевал мысли о холодных горных вершинах или металлическом блеске небес в зимних сумерках. Фон Кнобельсдорф совершенно не привык к таким мыслям.

– Не за что, – сказала Герти. – Хотите кофе?

– Да, спасибо. Ваш наряд просто великолепен.

– О, вы находите? Он от Эльзы Скиапарелли[45]. Слыхали о такой?

– Нет, но она очень талантлива.

– Да, и на бóльшую часть работ ее вдохновил Дали.

– Этот сюрреалист? – спросил фон Кнобельсдорф, стараясь скрыть дискомфорт, однако, не имея привычки маскировать что-либо, лишь сделал его еще более очевидным.

– О, я знаю, что руководство партии неодобрительно относится к таким вещам, но это скорее во благо низшим сословиям. Мы – люди утонченные и поэтому можем позволить себе, скажем так, более разнообразные вкусы.

Фон Кнобельсдорф слегка напрягся. Он знал, что по правилам ему следовало бы забрать этот жакет и уничтожить его. Возможно, он даже должен был наказать фрау Фоллер за такие вольности. Однако… однако…

– Не будете ли вы так любезны сами приготовить себе кофе? – сказала Герти. – Я не очень в этом сильна: меня мутит от запаха стряпни и кладовок.

Фон Кнобельсдорф вынужден был напомнить себе, что она – всего лишь жена практикующего доктора, а не какая-нибудь герцогиня. Однако, если в его видении была именно эта женщина, она была гораздо более важной персоной. Люди с более рациональным типом мышления, чем у фон Кнобельсдорфа, могли бы задаться вопросом, каким это образом богиня оказалась в их замке. Тем не менее он не сомневался, что эта богиня, или ведьма, или кем там она была на самом деле, появилась тут именно благодаря ему и практикам Черного Солнца. Альтернативное объяснение: он, фон Кнобельсдорф, просто стал посторонним наблюдателем чего-то, что началось за много-много лет до его рождения и будет продолжаться еще очень-очень долго после его смерти, – просто не приходило ему в голову. Если речь шла о какой-то оккультной битве, он видел себя в ней исключительно сражающимся воином, а не одним из многочисленных беглецов, повергнутых в прах и растоптанных.

– Где у вас кухня?

– За этой дверью, прошу вас.

Охваченный возбуждением после своих видений, фон Кнобельсдорф совсем забыл о том, как подшутил над Фоллерами. Когда обернштурмбанфюрер открыл указанную ему дверь, перед ним предстала пугающая картина: бетонный бассейн, который Макс ради жены пытался поддерживать в чистоте, удушливая атмосфера из-за жара постоянно работающей печи, рыбная вонь и вдобавок ко всему – сидящий в воде крокодил. Рептилия стала больше, чем когда фон Кнобельсдорф видел ее в последний раз, – она достигала в длину сантиметров семьдесят.

– Ох!..

– Да, господин оберштурмбанфюрер?

– А он… а оно кусается?

– О да, и частенько, – ответила Герти все с тем же выжидательным выражением лица. – Но если вы будете шуметь, крокодил, скорее всего, испугается и удерет. Мне, пожалуйста, два кусочка рафинада. На прошлой неделе мне удалось достать немного сахара. Вы найдете его в банке на полке за его гнездышком.

Фон Кнобельсдорф хлопнул в ладоши. Рептилия даже не шевельнулась.

– Может, вы хотите, чтобы я убрал его отсюда? – спросил эсэсовец.

Герти ничего не ответила, просто сидела и смотрела на него с застывшей на губах улыбкой.

– Я уберу его, – пообещал фон Кнобельсдорф.

– А эту бетонную штуку на полу?

– И бетонную штуку тоже.

– На самом деле, – глубокомысленно заметила Герти, – я вот о чем подумала. Знаете, я считаю, что эти комнаты мне не подходят.

– Но ничего лучше в замке нет. Это был единственный для вас шанс тут поселиться.

Улыбка Герти вдруг стала неумолимой.

– О господин оберштурмбанфюрер, а вы сами-то где живете? Я слышала, что руководство СС занимает роскошные апартаменты.

– Они все заняты.

Впервые за все это время улыбка Герти исчезла.

– Понятно. – Женщина прокашлялась. – Простите, у меня что-то в горле пересохло.

Фон Кнобельсдорф, который не привык ухаживать за дамами, не понял, на что она намекает.

– Где кофе? – подсказала Герти. – Давайте же, это будет полезный для вас опыт. «Сигурд против Дракона» – моему мужу нравится разыгрывать каждый вечер сюжет этого мифа на нашей кухне.

Фон Кнобельсдорф щелкнул каблуками и вернулся на кухню. Подходя к чайнику, стоящему на плите, он вынужден был приблизиться к крокодилу. Зубастая тварь зашипела на него.

А оставшаяся в жилой половине Герти повернулась в профиль, как будто позировала для портрета. Из кухни раздался выстрел. Потом еще один. И еще. Герти даже не вздрогнула. Через несколько минут в комнате появился фон Кнобельсдорф с чашками желудевого кофе на подносе. За ним тянулся шлейф порохового дыма.

Эсэсовец улыбнулся.

– Прошу вас быть осторожной: я оставил на стойке пистолет, чтобы он остыл, – сказал он тоном слегка взволнованного сотрудника похоронного бюро, который интересуется, выберет ли фрау стандартный пакет услуг или же категорию «де люкс».

Светские манеры не относились к достоинствам фон Кнобельсдорфа, и, пытаясь изображать что-то такое, он, как правило, перегибал палку.

– Фройляйн Фишер определенно очень расстроится, – заметила Герти, имея в виду смерть крокодила. – Ну хорошо. Что я могу для вас сделать?

Фон Кнобельсдорф воровато огляделся по сторонам, как будто подозревал, что их подслушивают. Вообще-то оберштурмбанфюрер слабо представлял себе, как подойти к женщине, которую он подозревал в колдовстве. Кстати, а сама она знает, что обладает волшебной силой?

– Фрау, вы случайно…

– Ах! – воскликнула Герти, указывая на чашку с кофе, которую он поставил на журнальный столик.

– Что, простите?

– Блюдца! Они тоже на кухне.

Фон Кнобельсдорф не знал, что сказать. Никто не разговаривал с ним подобным образом начиная со времен его юности. Он мог бы проигнорировать слова Герти или посоветовать ей следить за своим языком, но сейчас оберштурмбанфюрер находился на чужой территории. Поэтому действовать следовало с осторожностью. Итак, он принес из кухни эти чертовы блюдца.

– Что-нибудь еще, леди? – спросил фон Кнобельсдорф, ставя их на столик.

– На данный момент – нет, но я обязательно скажу вам, если мне что-нибудь понадобится, – заявила Герти. – А теперь присаживайтесь и расскажите наконец, что вас ко мне привело.

Фон Кнобельсдорф сделал, как ему было сказано, и начал издалека:

– Фрау, вы, случайно, не видели меня раньше?

– Видела, и довольно часто. Все здешние дамы говорят о вас с восхищением.

Фон Кнобельсдорф улыбнулся:

– Я имел в виду вне замка. Возможно, в ваших снах…

– Господин оберштурмбанфюрер, я замужняя женщина!

Он плохо разбирался в людях и умел видеть в них только страх и слабость, поэтому не распознал насмешку в интонации Герти и был польщен – впрочем, не так уж сильно. Фон Кнобельсдорф предполагал, что женщины его любят, но совершенно не стремился вызывать у них симпатию.

– Я должен попросить вас подписать кое-какие документы.

– Вы серьезно? Как это вульгарно!

– Это позволит нам с вами говорить свободно.

– Тогда разве я могу возражать против этого?

Фон Кнобельсдорф достал из портфеля какую-то папку и открыл ее.

– Расписка о неразглашении тайны, – сказал он. – Формальность, конечно, но очень важная. Все, что будет дальше происходить между нами, является совершенно секретным.

– Вы, безусловно, разочаруете наших дам-теннисисток. Их очень даже интересуют ваши действия.

– Назовите мне, кто распространяет сплетни, и я призову его к ответу, – заявил фон Кнобельсдорф – снова тоном работника похоронного бюро.

– Что ж, теперь, когда наш разговор носит конфиденциальный характер, я могу сказать, что главные распространительницы сплетен – это фрау Хауссман, фрау Куллен, фрау Браун и фрау Дэхер, но я могла бы назвать и другие имена. Фрау Дэхер, по-видимому, совершенно уверена в том, что вы и еще одиннадцать рыцарей Черного Солнца контактируете с духами наших арийских предков в маленькой комнатке, расположенной в Северной башне. – Герти закончила подписывать бумаги.

– Откуда ей об этом известно? Это же секретная информация!

– Подозреваю, что ей сообщила об этом фрау Хауссман. Вы ее знаете – это та, у которой такие симпатичные ювелирные украшения. У меня сложилось впечатление, что она в курсе всего, что здесь происходит. Думаю, это муж ее информирует.

– Понятно, – сказал фон Кнобельсдорф, скрипнув зубами.

– Но вы ведь пришли не для того, чтобы обсуждать со мной пустую женскую болтовню?

– Разумеется. Я человек прямой, поэтому буду говорить с вами открыто.

Герти поджала губы, как будто хотела показать, что испугана. Однако после такого заявления у фон Кнобельсдорфа начались проблемы – он мучительно, с трудом стал подбирать нужные слова.

– Вы пришли расспросить меня об экспериментах моего мужа?

– На самом деле… нет, нет.

– Но вам, конечно, известно, как удачно они дополняют ваши собственные исследования?

– В каком смысле?

– Видения впервые посетили меня как раз после того, как я побывала в лаборатории своего мужа.

– Видения?

– Да. Вы сидите на высоком троне и обозреваете большую и процветающую страну. Ну а потом все эти события возле колодца…

Фон Кнобельсдорф нервно облизал губы: кончик его розового языка медленно скользнул слева направо, как индикатор на шкале прибора, измеряющего удовольствие человека.

– А когда к вам приходят эти видения?

– Постоянно. Но в последнее время они стали четкими, как никогда прежде. Уверена, этому способствует ваше присутствие. Могу вам сказать, что вы явно обладаете сверхъестественными способностями, герр оберштурмбанфюрер.

С точки зрения фон Кнобельсдорфа их беседа складывалась лучше некуда.

– А что конкретно вы видите?

– Ну, я вижу, как вы повелеваете могучим волком. Но на самом деле это не обычный волк. Это реинкарнация Волка Фенриса, его воплощение. Вы что-нибудь слышали о Волке Фенрисе?

– Разумеется. Это тот самый волк, который съест богов в последний судный день. Но это может быть трудноосуществимым. Нам кажется, что некоторое время тому назад мы добились определенных успехов, призывая Одина. А разве волк не его враг?

– Повторите-ка, что вы делали, дорогой?

– Мы призывали Одина.

Герти изящным светским жестом прижала салфетку к губам, подавляя смешок.

– Ох, милый вы мой, что за странная идея!

– Простите, но я не вижу…

– Еще бы, конечно не видите, красавчик. На вашем месте я бы предоставила право что-либо видеть исключительно мне.

– В этих вопросах я являюсь вашим начальником. Я перенесся в то место рядом с колодцем и…

Фон Кнобельсдорфу было все труднее заканчивать фразы. В горле у него пересохло, и челюсть как будто немела, когда он пытался сказать что-то такое, что могло не понравиться Герти. Это было ему в новинку. И очень раздражало.

– Вы призывали Одина, Всеотца, бога жестоких убийств, неустрашимого воина, голодного до кровавых сражений, короля магии, мастерски владеющего мыслью и памятью? Вы только щелкнули своими жалкими маленькими пальчиками, и он тут же молнией к вам примчался? Вы всерьез думали, что он каким-то образом примет участие в обсуждении? Позвольте полюбопытствовать: Один поприветствовал вас при появлении?

Фон Кнобельсдорф, не привыкший, чтобы с ним разговаривали подобным тоном, почувствовал, как в нем закипает злость.

– Наши церемонии уже доказали свою эффективность. Все мы видели фигуру человека, который…

Герти осторожно поставила кофейную чашку, но на фон Кнобельсдорфа этот простой и вроде бы совсем не грубый жест подействовал так же, как если бы кто-то грохнул кулаком по столу и заорал ему в лицо.

– Я прекрасно знаю, что вы там видели, – сказала Герти.

– И что же?

– Ничего такого, чего бы вам так хотелось. Есть ведь и другие, кто продвинулся на этом пути значительно дальше вас. Вы знаете, кто это?

– Мне кажется, я узнал одного из тех, кто был у колодца. Это был тип, с которым я познакомился в Тибете.

– Верно. Так вот, он уже держит этого волка за уши, и, если вы не начнете действовать быстро и решительно, очень скоро волк начнет плясать под его дудку, а вы так и останетесь красавчиком местного значения, неудачником, достойным жалости.

Эсэсовец кивнул:

– Я…

– Тсс! – Герти подалась вперед и прижала изящный пальчик к его губам.

Когда она коснулась фон Кнобельсдорфа, с ним начало происходить что-то странное, как будто в нем открывались и захлопывались какие-то двери в комнаты, заполненные змеями, крысами и прочей нечистью или же абсолютно, до звона в ушах пустые. Оберштурмбанфюрер никогда не догадывался о существовании зияющих в нем пещер и бесплодных равнин сознания. Внутри у фон Кнобельсдорфа кое-что отсутствовало, там была пустота, которую он всегда считал источником силы. Но когда Герти прикоснулась к нему, эсэсовец стал ощущать это именно как отсутствие чего-то очень важного. Словно он всю жизнь только и делал, что смотрел себе под ноги, не удосуживаясь оглядеться по сторонам. Теперь же фон Кнобельсдорф поднял голову и, обнаружив себя стоящим в огромной пустыне под темным беззвездным небом, впервые прочувствовал последствия такой изоляции. «Эта женщина, – подумал он, – воплощает в себе все, что я когда-либо искал». Оберштурмбанфюрер уже не сомневался, что она была ведьмой, и более могущественной, чем все, кого он встречал в своей жизни. Как не сомневался и в том, что в их замок ее привели именно его эксперименты. Однако фон Кнобельсдорфу необходимо было контролировать Герти, чтобы все, что они будут делать вместе с ней, рассматривалось как его личные достижения. «Это будет не так уж трудно», – решил он. В конце концов, фрау Фоллер всего лишь женщина, да и кто в руководстве партии поверит, что она смогла чего-то добиться сама, без твердой мужской руки?

– Вам нужно вызвать волка сюда, – сказала Герти. – Я уже проделала некоторую предварительную работу, но, чтобы продвинуться дальше, нам потребуются определенного рода действия.

– Какого такого рода?

– Я скажу вам об этом, когда будут удовлетворены кое-какие мои потребности. Пока же достаточно будет заметить, что нет смысла вести волка сюда, прежде чем мы сможем его контролировать. Какое вознаграждение вы для меня приготовили?

Фон Кнобельсдорф опешил:

– Ну… эээ… вы удостоитесь вечной благодарности СС.

– Ох, дорогой вы мой, – вздохнула Герти с видом императрицы, которую пригласили вечерком в пивную «Биркеллер», чтобы перекинуться в домино. – Я полагаю, что здесь была бы более уместна крупная сумма денег.

– А вы сознаете, что я могу просто приказать вам мне помогать?

Наступило глубокое и тягостное молчание.

– Впрочем, – прервал его фон Кнобельсдорф, – я все же посмотрю, что можно сделать.

– Да уж, постарайтесь, – сказала Герти. – И, когда будете уходить, обязательно заберите с собой этого крокодила.

– Я кого-нибудь за ним пришлю.

– А я бы предпочла, чтобы вы сделали это сами. И прямо сейчас, – добавила она. – О, и еще, красавчик…

– Да? – отозвался фон Кнобельсдорф.

– У фрау Хауссман есть кое-что, принадлежащее мне. Это пара очаровательных сережек с камешками, которые называются «тигровый глаз». Не могли бы вы вернуть их мне? Правда, фрау Хауссман может воспротивиться…

– Она откажется от этих сережек, можете мне поверить, – заявил фон Кнобельсдорф.

– Я знала, что могу на вас положиться. Потому что, если вы принесете мне то, что хочу я, вы получите то, что нужно вам. При нашей следующей встрече у меня будет нечто такое, что выведет вас на путь к достижению величия.

– А вам известно, что мне нужно, фрау Фоллер?

– То же, что и всем нам, дорогой мой, не так ли? Погибель врагов.

Фон Кнобельсдорф снова облизал губы.

– Ну, этого будет достаточно – для начала.

28

Последний глоток воздуха

Кроу, которого разместили в спальне на втором этаже в Кумб Эбби, тяжело дышал. Прошли уже сутки, с тех пор как его достали из-под завалов, и раны профессора постепенно затягивались. В нем были заметны признаки приближающейся трансформации. Мышцы стали более массивными, ногти – более толстыми. Казалось, что зубы постоянно меняют положение во рту, очень медленно поворачиваются и искривляются; Кроу все время проводил по ним языком и ничего не мог с собой поделать.

Плечи стали слишком мощными для его тела, а голос при разговоре звучал ниже и глуше. Пальцы уже не соединялись плотно, как прежде, и были толще, чем он привык. Кроу сжал руку в кулак. Кончики его пальцев упирались в ладонь под каким-то странным углом. Вывод был ясен: они выросли.

Кроу взглянул на себя в зеркало. Тот, кто не знал его, просто решил бы, что перед ним всего лишь мужчина крепкого телосложения. Однако люди, знакомые с профессором достаточно близко, отметили бы, что он явно набрал вес и его лицо стало одутловатым. Кроу и сам видел, как мышцы у него на шее наливаются, чувствовал, что рубашка непривычно плотно облегает руки и грудь, и понимал, что на него из зеркала смотрит новый Эндамон Кроу.

Но еще больше его тревожили крутившиеся в голове мысли. Необузданная ярость, заставившая Кроу полакомиться разрисованным человеком, уже прошла, но, по мере того как организм усваивал протеины и жиры, сознание также впитывало что-то от этой жертвы, а также от автоматчика с башни. Кроу ощущал смещения в самовосприятии – это было сродни тому, что происходило с его пальцами и зубами. Понятия стали не совсем такими, какими были прежде, а когда профессор начинал перебирать привычные мысли – вспоминал, например, любимые музыкальные произведения и восхищавшие его картины, – оказывалось, что его предпочтения также слегка изменились. Неизменным оставалось лишь лицо его жены, сидевшей на берегу, в то время как он готовился к битве; для Кроу это было словно маяк, не дававший ему сбиться с пути. Постепенно он начал понимать, что его любовь к Адисле была не такой уж эгоистичной, как он считал. Это было единственное, что усмиряло волка, удерживая его под контролем, и не давало кровожадному зверю вырваться в окружающий мир.

Снизу доносились приглушенные голоса полицейских. Профессор пока что не сообщил им о том, что ему удалось выжить; они сами едва не узнали об этом, когда чуть не сбили его своим грузовиком, возвращаясь в аббатство. Когда Кроу рассказал свою историю Харбарду – по крайней мере, то, что мог рассказать, – он подумал, что должен отдохнуть и, прежде чем объявлять полицейским о своем спасении, хорошенько продумать свои слова.

А еще Харбард сказал, что визит Кроу на черный берег – это важный аспект развития событий, который следует тщательно проанализировать, прежде чем переходить к действиям. Свое присутствие там Кроу мог объяснить лишь галлюцинацией.

Прошло уже несколько часов. Кроу сидел, прихлебывая бренди. Он с удовлетворением отметил, что пачка сигарет ручной скрутки, которую он оставил здесь в прошлый раз, по-прежнему лежала на книжной полке. Кроу курил, погрузившись в размышления. Похоже, вторжение в его сознание волчьей натуры побудило имеющееся в нем человеческое начало к борьбе. В голове у Кроу роились новые воспоминания, смущавшие его еще больше. Он видел склон черного холма, видел глаза волка и уже начинал припоминать, что же тогда произошло. Он видел лицо Гулльвейг, перекошенное от гнева, но не слышал, что она говорит. «Там был еще кто-то, – подумал Кроу, – кто-то в чужих, позаимствованных одеждах». Вроде того, как он сам заимствовал волчье обличье. Профессор ощущал в голове какой-то трепет, как будто где-то там присутствовала огромная стая птиц, – нет, не птиц, а перьев, которые окружали и скрывали что-то. Но что это было? Память Кроу вновь не ответила, и теперь он опять видел лишь свою Адислу.

В комнату постучали.

– Войдите, – сказал Кроу.

Дверь открылась, и в спальню вошел Харбард. Даже в своем нынешнем состоянии Кроу сразу же обратил внимание на то, что его старый друг чрезвычайно возбужден и с трудом держит себя в руках.

– Я подверг факты, которые вы мне сообщили, некоторому осмыслению, – сказал Харбард. – Похоже, все зашло дальше, чем я предполагал.

Кроу снова отпил немного бренди и в этот момент краем глаза уловил какое-то движение. Но когда он повернулся, то ничего не увидел.

– Мне представляется, что имела место попытка обратиться к тому же источнику могущества, который создал вас.

– Могущества? – переспросил Кроу, вдумываясь в смысл этого слова.

Харбард пожал плечами:

– Что бы это ни было, вы сказали, что в видении у колодца присутствовало несколько лиц: Ариндон, говоривший о попытке украсть вашего волка, наци, рассматривавший волка как оружие, и еще какая-то леди, чей образ меня озадачил.

Небольшая поблажка для удовлетворения моего аппетита, сэр. В углу комнаты вновь появился волк.

Кроу с трудом выдавил из себя слова:

– Что бы ни происходило, мне необходимо найти эту леди.

– Зачем?

– Мне известно: встретив ее, я обрету покой.

– Вы в своем репертуаре, Эндамон. Континенты пылают в огне, а вы думаете исключительно о себе.

– Проклятье влияет на меня больше, чем я сам, – ответил Кроу, с трудом произнося каждое слово.

Мой аппетит, сэр… Умоляю вас!

– С вами все в порядке, Кроуфорд? – озабоченно спросил Харбард.

Кроу, побледневший и обливающийся пóтом, не мог сфокусировать на нем взгляд.

Мой голод не может ждать, сэр.

– Твой голод подождет, – сказал ему Кроу.

Харбард протянул к нему руку:

– Кроуфорд, думаю, пришло время позволить мне сыграть роль егермейстера.

Кроу схватился руками за голову. Он чувствовал дыхание волка у себя на затылке, слышал его умоляющий голос, видел на внутренней поверхности век его мольбы, написанные корявым почерком.

Позвольте повести вас за собой, сэр, дайте направить вашу руку…

– Я уверен, что знаю способ, как это контролировать, – заявил Харбард. – Я изучил имеющиеся свидетельства и сделал определенные выводы. Думаю, мы сможем обуздать то, что находится внутри вас.

– Каким образом?

– Для этого необходимо вернуться на место бомбежки, к завалам. Мы должны снова попасть на черный берег, но на этот раз вы будете там вместе со мной и мы вдвоем сразимся с волком. Думаю, я знаю, чего не хватило егермейстеру.

– Правда?

Тело Кроу бурлило энергией, все еще контролируемой, но уже причиняющей ему неудобства. Это была многократно усиленная версия ощущения, которое испытываешь, просидев четыре часа в приемной у врача, когда не знаешь, сколько еще придется терпеть, и вздрагиваешь от каждого хлопка двери, от каждого скрипа, обещающего тебе облегчение, но не приносящего его.

– Вас чем-то порезали, – заметил Харбард.

– Да. Порезали.

– Думаю, что это была часть древней реликвии, на протяжении веков многократно упоминавшейся в летописях в связи с вашими трансформациями. Это металлический полумесяц, вероятно, сабля, которая, по слухам, заколдована, чтобы убить вас.

Судорожно хватая воздух ртом, Кроу думал об огненном полумесяце, который видел на крыше церкви Святой Троицы, об отце и о страшном искривленном клинке Аудуна, который тот купил у восточных купцов.

Харбард между тем продолжал:

– Кроуфорд, я был идиотом. Я рассказывал вам, что обменял у фон Кнобельсдорфа записную книжку на шаманский барабан, но это не совсем так. Я просто хотел скрыть от вас собственное смущение. Тогда я считал барабан бесполезным. Ну, не совсем бесполезным; это скорее был более сложный путь исследования, нечто такое, что я не мог бы использовать немедленно. Скажем так: ценность записной книжки егермейстера была более очевидна.

– Что вы ему отдали?

Волк высунул язык. Его глаза были прикованы к Харбарду. Как и глаза Кроу. Волк и Кроу, Кроу и волк – какая между ними разница? Кроу пытался понять, почему он другой, чем он отличается от зверя. Какая глупая ошибка, каким он был простофилей, дураком, болваном, тупицей! Разумеется, он ничем не отличался от волка – они были с ним одним и тем же. Как он мог так заблуждаться? Волк был им, а он был волком; пыхтящим, задыхающимся волком, который пытается сдуть домик поросенка.

Голос Харбарда прорывался сквозь хаос его мыслей, будто стройная мелодия единственного сохранившего здравый рассудок музыканта среди какофонии сошедшего с ума оркестра.

– Эта штука была частью сабли. Я отслеживал ее по всему Тибету в течение долгих лет, пока продолжались исследования, однако мой ангел ничего мне не подсказал. Записная книжка казалась мне очень важной находкой. Мой новый наставник, который ведет меня в настоящий момент, открыл мне глаза на мою ошибку. Я считаю, что люди, которых вы обнаружили в том доме, – это нацистские агенты, завладевшие этой реликвией. Именно ею вас и ударили. Это также объясняет то, что произошло с вами в кабинете и у ворот военной базы во время вашего побега. Полагаю, эта вещь может оказывать на вас влияние на расстоянии, хоть и кратковременное. Нацисты заманили вас в Ковентри, чтобы проверить ее действие на близком расстоянии; они намерены либо научиться управлять вами, либо узурпировать вашу силу. Уверен, что во всем этом замешан Ариндон; впрочем, он может быть всего лишь пешкой.

Харбард видел безжизненный взгляд Кроу, слышал, как он натужно втягивает воздух, стараясь не терять контроля над собственным сознанием.

– Кроуфорд, – сказал он, – нам нужно каким-то образом вернуться к тому чертогу, на черный берег. Если удастся найти саблю, мы, по крайней мере, сможем обуздать сидящего в вас зверя. Сумеем и победить его, и даже использовать. Теперь я могу открыть вам, что было моей главной целью с того самого момента, как я узнал о вашем поразительном существовании. Вы обладаете даром, Кроуфорд, и мы обязаны научиться находить ему применение.

Давление в голове у Кроу становилось невыносимым. Нет, все-таки это не так. Он все вытерпит. Кроу подумал о своей жене. Она была близко, он чувствовал это; его до мозга костей пронизывала уверенность в том, что встреча с ней не только принесет покой его душе, но и придаст смысл происходящему, объяснит и что с ним произошло, и как избежать этого в дальнейшем. Нужно только удержаться в человеческом обличье достаточно долго, чтобы успеть ее найти. Кроу снова смог говорить:

– Отведите меня туда.

29

Волчий камень

Ведьма, вселившаяся во фрау Фоллер, провела ее руками по гладкому камню наружной стены замка. Искусная в магии Гулльвейг, конечно, знала, что ищет, но внутри этого замка, полного мятущихся теней, было слишком много отвлекающих факторов, мешающих ей сосредоточиться. Духи мертвых громко взывали к ней из стен, хватали ее за одежду, когда она проходила мимо, внезапно возникали из темноты, умоляя узнать их и положить конец страданиям. В общем, подумать ей удалось, только когда она очутилась снаружи.

События развивались так, как и планировала Гулльвейг: она уже получила от фон Кнобельсдорфа немного золота, а также – что было особенно приятно – нечто гораздо более ценное. Гулльвейг с удовольствием слегка встряхнула рукой, на которой красовался великолепный браслет. В свое время фон Кнобельсдорф лично украл его где-то в Варшаве. Он тогда много чего наворовал, но ценил в основном только золото. Оберштурмбанфюрер отдал ей эту вещицу, питая скорее смутную надежду, чем какие-то определенные ожидания, и в первую очередь потому, что фрау Хауссман заявила, что ее серьги с тигровым глазом потерялись. Ведьма Гулльвейг ценила тонкую работу мастеров-ювелиров гораздо больше, чем фон Кнобельсдорф. Она понимала, что это даже не браслет, а представляющий большую ценность широкий декоративный нарукавник, от запястья до предплечья, изящно отделанный цветным стеклом и эмалью.

На создание такого узора – пять сине-белых стилизованных стебельков – мастера вдохновил полевой цветок, вероника. Фон Кнобельсдорф думал, что одурачил Гулльвейг, но ведьма сразу же почувствовала ценность этой вещицы. Вырученных за нее денег фон Кнобельсдорфу вполне хватило бы на приличную пенсию, если бы он прямо сейчас оставил службу в СС.

Итак, Гулльвейг была довольна подарком и собиралась отнестись к господину оберштурмбанфюреру благосклонно.

Она пока что не видела, как загнать волка в ловушку, но, обладая даром предвиденья на уровне инстинкта, понимала, что такой способ существует. И если волка можно создать с помощью проклятья, то, вероятно, возможен и обратный процесс, в результате которого его могущество будет передано кому-нибудь другому, более достойному. Возможно, кому-то вроде того же фон Кнобельсдорфа, чья мотивация предельно проста (и потому им легче манипулировать). Тогда богу, которому она снится, может быть отказано в жертвах в этом мире и он канет в небытие. Если Рагнарока не будет на земле, он должен произойти на небесах. Это возможно, Гулльвейг была в этом уверена; она обладала почти осязаемым ощущением будущего, как будто его варианты были нитями, которые она могла пощупать пальцами, оценивая, какая из них прочная, какая может порваться, а какая сгодится для чего-то полезного.

Этот замок был необычным даже для Гулльвейг. Она думала, что это особое место, веками притягивавшее к себе магию. Или не магию, а нечто иное: жестокие убийства, несправедливость, человеческие отбросы. Впрочем, все это – священники называют это злом – очень похоже на темные чары. Люди, сознательно порочные, испорченные, вызывающие омерзение, всегда были ключевыми фигурами в черной магии; ведьма манипулировала ими прежде и могла сделать это снова.

Зáмок походил на утес посреди кровавого океана. Кровь волнами билась о его стены, пробиралась во внутренний двор и взрывалась фонтанами брызг в камерах и склепах. Снаружи было спокойнее, здесь Гулльвейг чувствовала приливы и отливы, скрытые течения в окружавшем Вевельсбург глубоком море страданий и невзгод, которые вели ее туда, куда ей было нужно.

А нужно ей было на холм – Гулльвейг сразу это поняла. На то, чтобы взобраться туда, она потратила полдня, однако не замечала усталости. После душных угрюмых помещений Гулльвейг была счастлива оказаться в горах, вдохнуть кристально чистый морозный воздух и почувствовать руками траву, карабкаясь по крутому склону.

«Мальчик, – подумала ведьма, – умер в лесу, в расселине, на полпути сюда, вверх». Бывал ли волк здесь раньше? Похоже на то, хоть она и не была в этом уверена. Зато Гулльвейг точно знала, что случилась погоня, целью которой было выйти за пределы этого мира. Археологи, обнаружившие тело мальчика, предположили, что его принесли в жертву: на эту мысль их натолкнула татуировка у него на лбу, сохранившаяся благодаря особому химическому составу местной почвы.

Но ведьма Гулльвейг знала, что на самом деле все сложнее. Она села на дно укромной ложбины и подняла глаза на возвышавшиеся над ней деревья. «Хорошее место, – подумала Гулльвейг, – подходящее». Тут она сможет вызвать нужные ей видения. Гулльвейг принялась напевать себе под нос странную песню без слов, тональность которой напоминала завывание ветра у входа в пещеру.

Ее сознание оторвалось от окружающей действительности, и ведьма увидела мальчика, стоящего перед волками. Она ощущала бурлящие вокруг потоки крови, слышала вибрации детского мозга, чувствовала надежды племени, из которого он явился, и то, как струи человеческих эмоций вливаются в кровавый океан.

Мальчик бежал со всех ног, но Гулльвейг не видела в нем страха. Проникнув в его сознание, она вдруг поняла, что он не убегает, а, наоборот, гонится за волками. Стая уже собиралась уйти, но мальчик, прихрамывая, шагнул вперед. Пока он бежал, его хромота была незаметна. Гулльвейг поняла, что он заговорил с волками на их языке.

– Возьмите меня, – сказал он. – Я ослаб.

По мере того как звери смыкались вокруг мальчика, мысли в его голове становились для Гулльвейг все яснее. Легионеры с плюмажем из ярких перьев, сжигающие деревни, бегство его племени в леса, решение шамана, направившего мальчика к волкам. Никакая это не жертва. Это трансформация. Мальчик не отдавал себя на милость этих животных, он брал у них необходимое.

Сам же момент изменения, смешения человеческого и звериного начал, стал ключом к другим переменам и местам, куда Гулльвейг нужно было попасть. Она ощутила жар на щеках, когда шагнула через ворота боли мальчика, чтобы прикоснуться ко всем волшебным превращениям, которые уже случились и которым только предстояло когда-либо произойти. Ведьма видела их, как тронутое ночными заморозками поле, мерцающее инеем в лунном свете, как крошечные светящиеся точки, вспыхивающие в воздухе. Тут присутствовал кто-то еще, Гулльвейг это чувствовала. Она слышала звук, напоминающий шум прибоя, но это было не море, а ропот голосов, гневных, умоляющих, торжествующих; и на их фоне – звон металла о металл, крики, стоны и даже отдаленная артиллерийская канонада. Гулльвейг слышала обрывки безумной поэмы, неблагозвучную музыку и сухой стук барабана, отбивавшего сумасшедший, нервный ритм. Высокий мелодичный голос затянул песнь у нее в голове:

Луна среди небес скользит,

А смерть в ночи конь бледный мчит.

Не видишь точку белую,

Что на моем загривке,

Гарун-Гарун?

Давным-давно Гулльвейг жила под землей среди таких же ведьм, как и она сама. Вместе с голосами сестер на нее нахлынули воспоминания о том, что она тогда пыталась делать.

Давай же, друг мой, мчаться,

Холмы во тьме таятся,

Сведи с ума мерзавца,

Сгони его с пути:

Не сможет он перенести

Холодной тьмы безбрежности

И свет вновь обрести[46].

Как же давно это было, как давно! Гулльвейг ошибочно принимала себя за кого-то другого. Могучая ведьма, сильная сестра. Она была богом, забывшим, что он бог. Он? Скорее оно. Один менял пол с такой же легкостью, с какой люди переодеваются. Ведьма Гулльвейг была Одином, обманывающим самого себя в том, что касается его смерти, сном жертвы о будущем, предвосхищающим реальные события. Не более того. Но сон в конце концов освободится от того, кому он снится.

Стихи вернули ведьму к мысли о том, куда ей нужно было добраться. Она подумала о леди, явившейся к ней в чертог. И в памяти Гулльвейг всплыли другие строчки поэмы:

И сказала она: вот твой жребий, вдова,

Прекрасная Леди в Слезах.

Гулльвейг чувствовала, что у нее голова идет кругом. Личность, которую она вытеснила из своего тела, была сильной, и на миг ведьма даже перепутала ее с собой.

Она видела, что и другие предпринимали попытки отделить волка от его дара. Гулльвейг видела егермейстера, этого хитрого охотника, который что-то принес зверю. Это был камень с рисунком в виде волчьей головы. Теперь Гулльвейг поняла его важность: на нем был изображен сон волка, и это его связывало.

«Скала под названием Крик». Да, это был обломок скалы, к которому боги привязали своего врага, Волка Фенрира, и возле которого он будет лежать, спать и видеть сны, пока не проснется, чтобы их уничтожить.

В своем видении Гулльвейг наблюдала за тем, как разодетый в парчу и шелка егермейстер положил ружье. Ненавистный волк пригласил его в свою хижину, и там они стали работать вместе. Что же они пытались сделать? Гулльвейг видела, как егермейстер прокалывал и резал собственную кожу. Зачем? Чтобы его принимали за Фенрисульфра, ужасного волка, чтобы самому стать его частью. Гулльвейг охватила ярость. Это могущество не должно было достаться егермейстеру, оно принадлежало ей!

Ее захлестывали волны разнообразных ощущений; она чувствовала бурлящую вокруг нее жизнь обитателей леса, животных и деревьев. Настроения леса были многочисленными и отчетливыми, но они словно звучали в один голос, множество объединенных сущностей, – так отдельные люди сливаются в толпу. Теперь Гулльвейг была уже в другом месте, на другой горе, в другой ложбине. Здесь было теплее, ноздри ведьмы дразнил запах лета; она слышала стук дятла, чувствовала на коже нежно-зеленый свет солнца, пробивающийся через хвою сосновой рощи у нее над головой.

На дне ложбины было озерцо, и поначалу Гулльвейг подумала, что волк пьет из него. Но нет – он царапался, вертелся и тряс головой, как будто хотел от чего-то избавиться. В зубах у него был зажат лоскут. Потом наступила ночь; полная луна, похожая на огромную блестящую монету, залила серебристым светом поляну, и волк начал меняться прямо на глазах. Гулльвейг видела, как его лапы выгибаются под неестественным углом, мех на голове рвется и облезает, и наконец из звериной шкуры, задыхаясь и плача, появился человек. Он терся об скалу, пока окончательно не сорвал с себя волчью шкуру, а затем прыгнул в озерцо.

Гулльвейг наблюдала за тем, как он извивается в воде. Потом человек, тяжело дыша, выбрался на берег; его кожа при свете луны казалась очень бледной. Но за ним следил кто-то еще. Поначалу Гулльвейг думала, что это Всеотец, существо с повязкой на глазу, но это был не он – точнее, не совсем он. У этого мужчины оба глаза были на месте, он носил шляпу с широкими полями и курил сигару. Ведьма, впрочем, знала, что на самом деле он находится не здесь. Гулльвейг не только умела вызывать видения – она видела всех тех, кому являлось это видение прежде. Время тут не имело значения. Этот человек наблюдал за происходящим не одновременно с ней, он видел все это раньше и оставил здесь свой отпечаток. Гулльвейг уже встречала его возле колодца, он был напарником волка. Что он хотел? Ничего хорошего для нее – в этом она не сомневалась. В голове у Гулльвейг мелькнула мысль, тревожная и раздражающая; это было похоже на запах гари, доносящийся из кухни, который отвлекает даму, сидящую в гостиной с книгой, мешая ей сосредоточиться на чтении. Человек в широкополой шляпе пытался контролировать волка, но не ради богатства, а из жажды познания. Он хотел понять, что такое бессмертие, хотел познавать этот мир до скончания времен, а кроме того, хотел нанести вред ее нынешним союзникам из числа смертных. Гулльвейг знала, кто он. Всеотец, снова забывший, кем он был, и неосознанно готовивший свой старый танец с волком, танец острых клыков и крови. Его необходимо остановить, пока он не завершил обряд принесения священной жертвы и тем самым не отвратил гибель богов. Боги должны погибнуть; сны их переживут. Для танца нужен партнер. Она вызовет волка и, завладев его силой, предотвратит жертвоприношение.

Обстоятельства из ее видения показывали, что волка можно отделить от его дара, хоть и частично.

Гулльвейг вновь переключила внимание на мокрого человека, появившегося из озерца. На шее у него ведьма заметила подвеску, осколок скалы, защищающий от колдовства; ей показалось, что это частица ночи. Ведьма знала, что человек ее не видит, и поэтому подошла поближе. Он рыдал, прижимая к лицу какой-то лоскут. Гулльвейг узнала его и улыбнулась. Это был дамский носовой платок, вроде тех, что она видела в Средиземье, когда развлекала версальских придворных сеансами спиритизма; только этот был сильно испачкан кровью.

Самозванец сорвал с шеи подвеску с камнем и швырнул ее в воду. Затем обнаженный мужчина бросился бежать при свете луны, словно безумный.

Наслаждаясь муками человека-волка, Гулльвейг расслабилась, ее концентрация ослабла, и сознание выскользнуло из состояния, в котором она его удерживала.

Герти Фоллер проспала у костра в странном чертоге довольно долго и, проснувшись, почувствовала себя свежей и отдохнувшей. Теперь огонь горел слабо и внутри было гораздо меньше дыма. Через отдушину в крыше виднелось чистое синее небо, и Герти подумала, что было бы неплохо выйти на улицу.

Оглядевшись по сторонам, она увидела, что все мертвецы спят: они лежали на лавках, расставленных вдоль стен, среди золотых тарелок с остатками трапезы и брошенных винных кубков. Эти люди совсем ее не пугали, однако Герти чувствовала себя странно уязвимой по другой причине – как будто на ней не было одежды. Она пощупала свою руку. Оба кольца – обручальное и кольцо с бриллиантом, подаренное ей в день помолвки, – исчезли. А ведь она не снимала их почти пять лет, с тех пор как вышла замуж за Макса.

На всякий случай Герти осмотрела все вокруг, но колец нигде не было. И тут она вспомнила. Гулльвейг сказала, что поможет ей прогнать волка. Это она забрала ее кольца.

Герти возмутилась; она чувствовала себя обманутой. Какое право имела эта женщина красть ее драгоценности? И что это за бред насчет того, что они сестры? Герти внезапно бросило в жар: это было ни с чем не сравнимое чувство, когда вдруг обнаруживаешь, что стал жертвой вора.

Метрах в пятидесяти от нее находилась дверь, через которую ушла Гулльвейг, и Герти направилась прямо туда. Однако уже на ходу она неожиданно с удивлением выяснила, что дверь эта почему-то не приближается. Точнее, она становилась ближе, но стоило Герти чуть ослабить концентрацию, отвлечься, перевести взгляд на ряды спящих мертвецов по обе стороны от нее, как дверь тут же оказывалась на прежнем расстоянии.

Поначалу Герти решила, что каким-то странным образом возвращается в исходную точку, но, еще раз оглядевшись, поняла, что люди на лавках были уже другие. Стартовала она напротив свирепого китайского воина в доспехах из стальных пластин, вооруженного копьем с кисточками. Теперь же Герти стояла возле громадного зулуса с хорошо заметной дыркой от пули посреди лба; он спал, не выпуская из рук своего ассагая[47] и кожаного щита. Дверь по-прежнему была все так же далеко от нее. Когда же Герти оглянулась, она с удивлением поняла, что костер остался далеко позади, а выход из Чертога Мертвецов нисколько не приблизился.

Герти решила просто идти вперед и посмотреть, что из этого получится. Она была уверена, что рано или поздно проголодается или захочет пить, но пока что ничего такого не ощущала.

Она все шла и шла, мимо гоплитов[48] и раскрашенных синей краской кельтов, мимо изысканно одетых денди, у которых отсутствовало полголовы, мимо монгольских всадников и рыцарей в латах, мимо неряшливого вида первопроходцев Дикого Запада и английских солдат в безукоризненных красных мундирах. Здесь были погибшие воины всех возможных чинов и званий; их немыслимое количество поражало воображение. Герти казалось, что она идет по этому длинному чертогу уже несколько дней. Потеряв счет времени, не зная сна, не чувствуя усталости, она шагала мимо бесконечных рядов разлагающихся павших героев, а дверь все так же находилась от нее на расстоянии пятидесяти метров. В душе Герти начали просыпаться разнообразные чувства – беспомощность, одиночество, страх, что она больше никогда не увидит своего мужа. Положительные эмоции от пребывания в Вевельсбурге, которые она с таким трудом в себе взрастила, исчезли. Теперь Герти была уже уверена, что находится в замке, ставшем причиной ее кошмаров. Неужели она случайно забрела в один из его лабиринтов? Герти снова взглянула на свой палец, на котором должны были быть ее кольца, обручальное и подаренное в день помолвки, и мысленно прокляла Гулльвейг, которая их забрала. Дело было не в стоимости этих украшений, а в том, что они олицетворяли любовь Макса.

Однако на самом деле Герти не была беспомощной. Ее сверхчувствительность, которая, казалось, исходила от нее, словно тонкий аромат духов, продолжавший витать в комнате еще много часов после того, как она оттуда удалилась, проявилась в этом чертоге в новом качестве. Здесь Герти как будто чувствовала эмоции мертвецов, мимо которых проходила; их страхи, ярость, гордыня, строптивость, томление и внутренний трепет омывали ее на ходу, точно океанские течения, – тут горячее, тут холодное, тут бурное и турбулентное, а тут – исполненное нежности. Но это еще не все. Появление Герти, похоже, тревожило мертвецов, и они начинали волноваться во сне. Когда она проходила мимо, некоторые из них вскрикивали, произнося на разных языках одно и то же. Аула, Кема, Золзайя, Марианна… Все это были девичьи имена. Вдруг в голове у Герти прозвучали странные слова: «Таков твой жребий, Прекрасная Леди в Слезах».

А затем чей-то голос произнес нечто, показавшееся ей особенно знакомым:

– Сигюн!

Герти оглянулась, чтобы посмотреть, кто это сказал, и увидела на лавке огромного мужчину. На нем была туника, казавшаяся слишком маленькой для него; рядом лежало его копье. Лицо с русой бородой было обрюзгшим, бледным и распухшим, и Герти догадалась, что он, должно быть, утонул. Великан заворочался во сне.

– Скажи моей жене, что она была хорошей женщиной, умела держать рот на замке. Воспитай моих сыновей, как своих собственных.

Герти не знала, что ответить этому спящему гиганту, и хотела уже пойти дальше, но потом решила довериться интуиции. Остановившись, она протянула к нему руку и коснулась лба.

– Проснись, – сказала Герти.

Человек встрепенулся и открыл опухшие от морской соли глаза.

– Кто смеет тревожить меня в Чертоге Героев?

Герти ничего не ответила, просто взяла его за руку. Она была такой холодной, что при других обстоятельствах Герти содрогнулась бы. У нее неожиданно возникло ощущение, будто не его холод передается ей, а, наоборот, к нему перетекает ее тепло.

Мужчина высвободил свою руку и взял копье.

– В бой, – сказал он.

Герти покачала головой и заговорила, сама не понимая, откуда берутся эти слова:

– Сейчас не время для битвы. Посмотри, все твои товарищи спят.

Гигант огляделся по сторонам; похоже, он был озадачен.

– Тогда и я не могу бодрствовать. Каждый день мы как один сражаемся, а каждый вечер пируем. Такова воля Одина и богини, которой принадлежит это чертог, – заявил он.

Герти с облегчением отметила, что великан не принял ее за хозяйку чертога. Она не сомневалась, что Гулльвейг солгала, сказав, что они связаны родством. «Этого просто не может быть», – решила Герти. Она, например, никогда не смогла бы украсть чьи-то драгоценности и бросить воинов в таком месте.

– Но все же ты не спишь, – сказала Герти.

Мужчина кивнул:

– Думаю, ты знакома с моей женой.

Она не стала его разубеждать.

– Как она там? – спросил он. – Конечно, общество героев – большая честь, но все же я часто думаю о своей семье…

– Возможно, – сказала Герти, – мы сможем пойти поискать ее.

– Я хотел бы это сделать, – закивал гигант.

Он встал, и Герти вновь взяла его за руку. Она была теплее, чем прежде. Они вдвоем направились к двери, и теперь она уже не отдалялась. Еще несколько шагов, и они уже стояли перед ней. Затем мужчина поднял деревянную балку, преграждавшую выход, распахнул дверь и шагнул наружу.

В лесу под Вевельсбургом Гулльвейг вдруг вылетела через ворота боли юноши-волка, словно отброшенная взрывом. Она больше не чувствовала в себе спящую фрау Фоллер. Прежде в сознании ведьмы разливалось тепло этой доброй женщины, приятное и успокаивающее, как мурлыканье кошки, дремлющей у тебя на коленях. Теперь же все это пропало и Гулльвейг была озадачена. Она подумала о том, чтобы вернуться в свой чертог, однако ее дела в Вевельсбурге были еще не закончены и не было никакой уверенности в том, что ей во второй раз удастся завладеть телом Герти.

На ладони Гулльвейг что-то краснело. Сначала она приняла это за рубин, но нет, это была капля крови. Ведьма поднесла руку к носу. Снова кровь. Гульвейг совсем забыла, какие хрупкие сосуды в человеческом теле. Если она хочет завершить свои дела в этом мире, нужно, чтобы фрау Фоллер выжила. «Значит, забота о здоровье Герти накладывает ограничения на мою магию», – подумала Гулльвейг. Когда у нее появилась эта мысль, ведьма почувствовала спазм в желудке. Однако, куда бы фрау Фоллер ни направлялась, пока что она не пыталась прогнать Гулльвейг из своего тела, так что прямо сейчас волноваться было не о чем. И все же теперь следовало действовать решительнее, а значит, нужно спешить. Ей необходим этот камень. Гулльвейг встала.

Взошла луна – светящийся серп на отливающем металлическим блеском небе.

– Жеводан, – сказала Гулльвейг деревьям; это название само собой всплыло в ее сознании. – Мы должны попасть в Жеводан.

Она торопливо вернулась в замок. Нельзя терять время, ведьма это понимала. Пора привлекать к делу господина оберштурмбанфюрера. Момент настал.

30

Жертва Эзекиля Харбарда

Армейский «Остин 10» помог им преодолеть лишь половину пути. Дальше дорога стала непроходимой, блокированная сгоревшими автомобилями, изрытая воронками или перекрытая постами, расставленными вокруг неразорвавшихся бомб. Водитель остановил машину и, высадив Харбарда и Кроу, уехал.

Впереди шел Харбард. Он был одет очень просто – на нем было длинное пальто и шляпа с широкими полями. Ковентри в конце ноября 1940 года было не тем местом, где следовало щеголять нарядами. Если уж на то пошло, Харбарда легко можно было бы принять за сотрудника похоронного бюро (многие из которых до сих пор бродили среди руин) или за доктора, куда-то спешащего со своим традиционным саквояжем.

Харбард и Кроу шли вперед между разрушенными домами и воронками от бомб. Харбард молчал. Куда только подевалось его ироничное подшучивание и покровительственно-наставительный тон? Весь день он провел в одиночестве, медитируя и пытаясь установить контакт со своим ангелом-хранителем. Кроу же пребывал в собственном мире грез – после немалой дозы люминала. Одним из преимуществ такого состояния было то, что наркотические средства, похоже, оказывали на него ограничивающее действие, давая профессору передышку от бури, бушевавшей у него в голове.

Харбард разбудил оборотня в четыре пополудни, произнеся одно-единственное слово: «Получилось». Кроу еще раньше почувствовал кровь на старике; он уловил этот запах, когда они пробирались среди руин, а по вкусу, ощущавшемуся на губах и проявлявшемуся едва различимыми оттенками, неизвестными человеку, вервольф понял, кому эта кровь принадлежит. Так вот, это была кровь Харбарда. Кроу улавливал ее гормональный фон, в котором угадывалась решимость и еще кое-что – кисловатая нотка глубокой печали.

Несмотря на холод, Кроу вспотел. На короткие мгновения его сознание прояснялось, но затем он снова слышал в голове шипящий хриплый голос и вступал в битву со своим альтер эго, притаившимся у него внутри. Подняв глаза, Кроу заметил уже знакомую вывеску на магазине – точнее, на единственной уцелевшей стене. «Правительство призывает птицеводов повысить производство яиц. Не полагайтесь на удачу, настаивайте на том, чтобы в рацион птиц добавляли корма “Милкивей”». На ум оборотню пришла чисто человеческая мысль, и это его успокаивало. «Как могло получиться, – подумал Кроу, – что вывески уцелели в этом кошмаре?» Тем не менее в этом можно было увидеть историю его существования в миниатюре. По дороге в город Кроу нашел эту рекламу убогой. Теперь же, среди всех этих разрушений, она показалась ему очень знакомой и успокаивающей.

Сбежав из дома, где раскрашенный человек устроил бойню, Кроу не воспринимал окружающую действительность, и сейчас ему казалось, что многое он видит впервые.

В слабом свете блеклых, почти зимних сумерек город все еще курился дымом пожаров. Ковентри был полностью разрушен, и в какой-то миг Кроу даже усомнился в том, что эта разруха реальна. Это походило на какую-то мини-модель, грозное предупреждение о том, что произойдет, если против города будет применена вся мощь современных военно-воздушных сил врага. Однако это вовсе не было предупреждением. Это было иллюстрацией.

Кроу решил, что все это напоминает извержение вулкана или лес после пожара, однако слово «напоминает» было здесь неуместно: такое просто не с чем сравнивать. Это были руины прошлого, обугленные останки всего того, что существовало до этого, – tabula rasa, выжженный пустырь. Великий Один, главный бог его народа, покровительствовал поэзии и битвам. Для Кроу это было двумя сторонами одной медали – красота и разрушение. В голове у него беспорядочно всплывали строки из Уитмена, Элиота и Библии, на ходу переплетаясь с притчами, которые он еще мальчишкой слышал у костра. Здесь же пропадало все человеческое.

И множество разных домов, с их бытом, едой, ежедневными мелочами,

И улицы в городах, как полно бился их пульс, – и вот внезапно

Упала на это все, и на всех, и на меня, покрывая,

Упала тень облака, длинный и черный шлейф,

И я узнал смерть, мысль о ней и мудрое знание смерти[49].

Тут пронесся черный ангел, не ведающий запретов. Jarðd sal rifna ok upphiminn. Земля должна быть оторвана от небес. Асгард[50] в руинах, долина Итаволла в огне. «И простру на них руку Мою, и сделаю землю пустынею и степью, от пустыни Дивлаф, во всех местах жительства их, и узнают, что Я Господь»[51]. «Таков твой жребий, Le Loup arraché[52], – сказала она. – Разрушенная стена, горящая крыша и башня. И эти обрывки…»

Центр города, превращенный в доисторическую равнину, был в развалинах. От домов остались только сталагмиты обгорелых деревянных балок, и тем не менее в этих руинах были выжившие. Одинокий, наполовину обшитый досками и побеленный дом здесь, уцелевший квартал там, а между ними – большой пустырь, где когда-то стояло чье-то жилье.

Кроу и Харбард шли среди развалин все дальше. Размытое пятно по-прежнему полной луны с трудом просматривалось сквозь густую пелену висевшего над городом дыма.

Идя среди этого сюрреалистичного, черного от сажи ландшафта, они приблизились к дому. Рядом со ступеньками разрушенного здания лежало шесть накрытых чем-то трупов. Кроу показалось, что они похожи на мышей, которых выложил в ряд у заднего крыльца домашний кот. Эта картина вернула профессора в прошлое, напомнила о тепле домашнего очага, но затем все пропало. Все-таки это были люди. В Кроу сохранились и сострадание, и человечность, но складывалось впечатление, будто сейчас они больше не направлены на достойные этого объекты, а просто витают у него в голове, беспорядочно цепляясь за случайные мысли, и снова уплывают вдаль.

– Здесь? – спросил Харбард.

Кроу кивнул. Внезапно ему стало очень холодно.

Он взял фонарик и пошел вперед. Верхний этаж дома был снесен, но среди обломков виднелся уцелевший вход в подвал. Именно так он, Кроу, тогда выбрался наружу, а сейчас проникнет внутрь. Харбард с трудом следовал за ним: он дважды останавливался, чтобы присесть и перевести дыхание.

Харбард шел за Кроу; у него тоже был фонарик. Лучи света шарили в темноте подвала, отбрасывая движущуюся сетку причудливых теней на пол под ногами у идущих. Ноздри Кроу заполнял запах смерти со всеми своими сладкими оттенками. Харбард же приложил к лицу носовой платок, как будто борясь с тошнотой; и хотя Кроу различал здесь смрад разложения, это фиксировала другая часть его мозга, пробуждавшая в нем звериный голод.

Дом этот еще не обыскивали, и Кроу был шокирован, увидев глядящее на него из темноты лицо. Впрочем, это было не лицо, а пустая маска из кожи, снятой с человеческой головы; без глаз, без черепа она висела на крючке, будто сдувшийся воздушный шар. Кроу подумал, что Харбарда, наверное, сейчас пробирает дрожь, и тревога за друга вступила в противоречие с его волчьей натурой, которую чья-то слабость приводила в странное возбуждение, как при обнаружении потенциальной добычи.

Кроу спустился по ступенькам. Он не видел во мраке обломка сабли-полумесяца, хоть внутренний трепет и сообщал ему о ее присутствии.

В голове у обортня всплыла еще одна строчка из Библии: «Но завистью диавола вошла в мир смерть»[53]. Кроу вспомнил о Балби. «Какой цельный, бескомпромиссный человек, с обостренным чувством собственного “я”», – подумал он, но затем эта мысль потерялась среди пульсирующего хаоса других идей, слов, рифм и ощущений. Казалось, что он начал чувствовать все клапаны и каналы, в которых бурлила его кровь, как будто они открывали пути, по которым в его мозг доставлялись какие-то новые химические соединения.

Спутник Кроу неловко спустился в темноте вслед за ним. Харбард не стал тратить время на поиски обломка сабли. Вместо этого он отложил фонарик в сторону и открыл свой саквояж.

– Вы – магическое создание, Кроуфорд. – Казалось, что Харбарду сложно говорить; в желтом свете фонарика его лицо выглядело чрезвычайно бледным. – Поэтому вам это будет легче. Когда я перейду границу, вы последуете за мной, я в этом уверен. Однако путь тяжел и цена мудрости чрезвычайно высока.

Харбард выдохнул, выпустив облачко пара в холодный вечерний воздух, и в свете фонаря сам стал похож на какое-то сверхъестественное существо.

– Сегодня ночью я уже заплатил свою цену, но мне предстоит заплатить еще больше.

Из своего саквояжа профессор извлек небольшую спиртовую горелку вроде тех, что туристы берут с собой в поход.

Усевшись прямо на грязный пол, он зажег ее, и голубое пламя, от которого по стенам подвала заплясали новые тени, позволило лучше осмотреть помещение. Изуродованное тело разрисованного человека, от которого остались одни кости, лежало рядом с разлагающимися трупами его жертв. Теперь стал виден залитый кровью пол, руны на стенах и инструменты для пыток, с помощью которых раскрашенный человек пытался через отчаянно кричащих невинных жертв вызвать чары.

Харбард никак не прокомментировал эту жуткую картину. Вместо этого он достал белую матерчатую салфетку и скальпель. Несколько минут профессор прокаливал скальпель на огне, потом помахал им в воздухе, чтобы остудить, и положил на чистую ткань.

– А теперь вот что, – сказал Харбард дрогнувшим голосом. – Я уже говорил вам, что есть способы, когда не нужно делать жертвами других. – Он снял пальто и пиджак. Под ними оказалась пропитанная кровью рубашка, которую профессор тоже снял. В неровном свете горелки Кроу увидел на его груди глубокие резаные раны. – Можно сделать жертву из себя самого.

И Харбард запел, сидя на полу:

Съел Локи то сердце, что в пепле лежало.

Так чудища все средь людей появились.

Моря, разъярившись, вверх волны вздымают,

Накрыв ими сушу. И воздух свежеет;

Метели грядут, дует яростный ветер.

Падут скоро Боги, уж мчится смерть к ним.

Падут скоро Боги, уж мчится смерть к ним.

Сильнейший из всех следом должен явиться,

Чье имя не будет звучать в моей речи.

Лишь избранным ведом мир после той сечи,

Где Один и волк будут до смерти биться.

Падут скоро Боги, уж мчится смерть к ним.

Падут скоро Боги, уж мчится смерть к ним.

Он повторял эти слова снова и снова, пытаясь достичь гипнотического эффекта. Кроу видел, как его глаза стекленеют; бледное лицо при свете горящего спирта казалось еще более вытянутым и осунувшимся.

Кроу сидел и смотрел на Харбарда, впитывая запах крови из его ран, который дразнил его и пробуждал чувство голода. А затем старик вдруг оказался прямо перед ним. Он взял вервольфа за руки и заглянул ему в глаза. Кроу снова потерял счет времени, завороженный словами Харбарда, до боли знакомыми ему, как колыбельная, которую пела няня.

Внимайте же мне, о потомки вы Одина,

Что глаза ценой достиг знаний вершины.

Мне ведомы девять миров того древа,

Чьи корни уходят в земных недр глубины[54].

В голове у Кроу возникла картина: шесть трупов поднимаются со ступеней и начинают танцевать: мать, отец и четверо детишек, идеальная семейка мертвецов. И тут рядом с ним возник волк и стал сладким шепотом побуждать его к убийству.

Кроу слышал музыку, обрывки стихов, звон стали, бьющейся о сталь. Воздух стал настолько плотным, что было трудно дышать, и откуда-то зазвучала новая поэма.

Ведьма,

Что вечно людей истязает,

Средь скал проживая,

Волков обожая.

Язва,

Недуг, что ребенка погубит,

Болит при касаньи

И стыд вызывает.

Град,

Зерна хладные

И дождь ледяной,

Что змей гонит в норы.

Неволя,

Что горем рабу наполняет,

Гнетет ее и

Вынуждает трудиться.

Лед,

Речная кора

И крыша для волн,

Что гибель несет обреченным.

Тир,

О бог однорукий,

Что волку подобен,

И храмов властитель.

Слова эти были произнесены не Харбардом. В них не было смысла, но Кроу видел пляшущие перед ним руны, древние символы, чье значение было значительно глубже слов.

Стихи между тем продолжались.

О братоубийца, алкающий волк,

Меч сломанный, пламя, как огненный шелк.

О всеотец, о король всех поэтов,

Служит тебе повешенных полк.

Волка пленитель, грозный властитель,

Прими дары наши, о повелитель[55].

Кроу показалось, будто в подвале затрепетали миллионы невидимых перьев, и он услышал чей-то голос, прозвучавший у него в голове:

– Я навсегда с тобой.

* * *

Когда его взор прояснился, Кроу понял, что находится у колодца. Перед ним был Харбард, у ног которого лежало обезглавленное тело; голова была насажена на вбитый рядом кол.

Волка видно не было, как и странного треугольного замка. Местность представляла собой две плоскости, расположенные одна над другой: черная земля внизу и серебристо-металлическое небо над головой. В этом месте Кроу лучше владел собой. Он огляделся по сторонам. В тридцати футах от него лежала длинная изогнутая арабская сабля, в которой отчетливо отражалось небо, как будто ее клинок был лужицей ртути. Раны на груди мучительно заныли, и Кроу догадался, что пронзивший его кусок металла был обломком этого ужасного оружия.

А затем у него вновь появилось ощущение трепещущих перьев, возникшее и исчезнувшее в один миг. Кроу почувствовал панику, которая быстро распространялась по унылой равнине. Казалось, дрожит земля под ногами. «Это уходит один из богов», – подумал Кроу. Вместо него пришло нечто иное, чего нельзя ни увидеть, ни услышать, а можно лишь почувствовать его неистово страшное, ужасающее присутствие. В голове у Кроу, словно фейерверк, вспыхнули очередные поэтические строки; каждое слово излучало в его сознании свой цвет.

Но вот вышел воин, сияя бронею,

Суров его взор был, лицо почернело,

Меч витязь сжимал своей твердой рукою,

И кровь на клинке его ярко алела[56].

Кроу почувствовал, как его охватывает страх; у него появилось сильное желание убежать. Но он, конечно же, не побежал. Кто бы здесь ни появился, Кроу знал, что у него есть дело к нему.

Харбард тщательно изучил то, что должен был сделать вслед за этим, хотя ни в одной книге невозможно было вычитать, где взять на это силу воли. Профессор сел на землю рядом с салфеткой, спиртовой горелкой и скальпелем и еще раз прокалил скальпель на огне. Затем опустил его и правой рукой поднял веко своего левого глаза. Сунув туда большой палец, Харбард вывернул наружу глазное яблоко. При этом старик даже не вскрикнул, хотя все его тело затряслось. Дотянувшись до скальпеля, Харбард взял его и перерезал розовые жилки оптического нерва. Ручьем хлынула кровь, и профессора стошнило.

Харбард бросил свой глаз в колодец.

– Вниз, – сказал чей-то голос, от которого Кроу содрогнулся до глубины души.

Кроу не знал точно, что произошло дальше. Возможно, Харбард потерял равновесие и упал в колодец. А может быть, нарочно туда нырнул. Или же воды вдруг поднялись и, словно могучей рукой, затянули старика внутрь.

Как бы там ни было, вода выплеснулась наружу и в образовавшихся на гальке лужицах Кроу явилось видение. Он увидел Харбарда. Тот взял за руку леди в плаще. Потом Кроу услышал, как леди заговорила:

– Мы вместе с вами найдем способ, как одолеть этого глупого волка, не так ли? Возможно, мы даже создадим нового. У меня уже есть напарник для этого.

– Я бы тоже этого хотел, – последовал ответ Харбарда.

– Тогда пойдемте, – сказала леди. – Побудьте немного со мной. Мы с вами побеседуем, и вы поведаете мне все ваши секреты.

– Я согласен.

Шагая перед леди, Харбард удалялся в сторону замка, стоящего в море крови.

Остановившись посреди серебристой лужи, леди повернулась к Кроу и сняла капюшон.

– Я жду тебя, Эндамон. Тебя, которого прежде звали Вали. Только в моих объятьях закончатся твои скитания.

Кроу попытался ухватить рукой край этой лужи, но вода просачивалась сквозь пальцы. Он посмотрел на свои мокрые руки, и его посетило еще одно видение: егермейстер, одетый в дорогие шелковые одежды и вооруженный аркебузой. Он поднял кривую саблю и замахнулся ею на волка, но тот ударом лапы сбил егермейстера с ног, и сабля упала на землю. Когда же егермейстер встал, он был уже не человеком, а наполовину волком, каким-то промежуточным созданием, голодным и напуганным. Егермейстер поднял свою изувеченную руку и указал ею на Кроу. Тот попятился.

Что все это означало? Кроу стоял на четвереньках; он зачерпнул ладонями воду из колодца и взглянул на свое отражение. На него смотрело изуродованное лицо Дэвида Ариндона.

– Мы родня, – сказал Ариндон, глядя на Кроу из воды. – Меня отрубили от тебя саблей-полумесяцем, и теперь я верну то, что ты у меня забрал.

В воде появилось новое видение: там была сабля – о да, это была именно сабля-полумесяц! – и раскрашенный человек. Ариндон был подвешен на крючья за бицепсы и спину. Волшебная вода как будто говорила с ним, рассказывала ему, что это своего рода эксперимент. Раскрашенный человек и еще кто-то рядом с ним пытались что-то сделать. Сабля-полумесяц пришла в движение, и Кроу ощутил острую боль, которую уже испытывал прежде – в доме на Крумс-Хилл и у ворот военной базы, когда попробовал оттуда сбежать. Кроу увидел, как падает на пол в лондонском кабинете, и понял, что ушло из него. Затем Ариндон схватился за цепи, на которых висел, и, подтянувшись, снял свое тело с крючьев. Раскрашенный человек выглядел довольным.

– Мы вырезали из него волка! – заявил он.

Но тот, второй, сказал «нет». В Дэвида Ариндона вселилось что-то другое, не волк, хоть и очень похожее на него. Из глубины веков всплыло имя: Фейлег. Его брат, его неистовый брат, который… что? Они стали одним целым. Но каким образом? О нет. О нет. Кроу увидел перед собой лицо, так похожее на его собственное, услышал зловещий хруст костей, треск разрываемой плоти. Мгновенное осознание мелькнуло перед ним, как рыба, блеснувшая в темноте вод, – вот оно здесь и тут же пропало.

Кроу видел ужас на лице Ариндона, когда раскрашенный человек и вторая темная сущность пытались его обуздать. Они хотели что-то надеть ему на шею, какой-то кулон, вроде того, что был найден на Ярдли.

– Волку нужен ошейник, – заявил второй, неразличимый человек. – Это заставит его делать то, что мы хотим.

Однако ошейник не подействовал. Кроу увидел, как Ариндон вырвался и сбежал из дома. На вокзале в Ковентри он пробрался на поезд и спрыгнул с него, когда тот замедлил ход перед семафором в Крэкли Вудс.

Кроу услышал позади себя громкое сопение и ворчание. Поначалу он подумал, что это шум паровоза, но оказалось, что это дыхание, прерывистое, неровное. Тем не менее Кроу не мог позволить себе отвлечься и обернуться. Необходимо было узнать, что же такого увидел Ариндон, что так его напугало. Кроу снова уставился на поверхность воды и получил ответ на свои вопросы. Эксперимент на Дэвиде Ариндоне оказался слишком уж успешным. Он побывал на черном берегу и у колодца, он узнал все тайны Кроу. А боялся он волка.

За спиной у Кроу раздалось громкое рычание. Обернувшись, он увидел приближающуюся к нему красную пасть зверя. У Кроу перехватило дыхание. Он оттолкнул от себя волка; волшебная вода из колодца вместе с видениями пролилась сквозь пальцы. А потом произошло нечто странное. Кроу уже не сражался за свою жизнь, которой угрожали страшные клыки зверя, а глазами волка смотрел на отбивающегося от него человека. Шок от столь резкой перемены был подобен вспышке молнии у него в мозгу.

– Нет! – попытался крикнуть Кроу. – Только не это!

А затем его затуманившийся взгляд опять прояснился и Кроу снова оказался в подвале.

Перед ним лежал Харбард; он был без сознания, а из раны на месте потерянного глаза текла кровь. Кроу чувствовал, что его сознание искажено во всех отношениях: теперь его старания уцепиться за человеческое начало напоминали попытку сыграть на пианино, которое кто-то перед этим разнес топором в щепки.

Но он сможет это сделать – сейчас, сейчас… Кроу взвалил Харбарда на плечо – его тяжесть была для оборотня сущим пустяком – и по разбитым ступенькам вынес на темную улицу. Кроу необходимо было разыскать свою жену. Адисла находилась в треугольном замке – он знал это наверняка, ведь она сама ему это сказала. Харбард поправится и санкционирует его путешествие. Долгие поиски наконец-то подойдут к концу – при условии, что Кроу удастся достаточно долго сохранять человеческий облик.

На вечерних улицах витал аромат свежего мяса. Окровавленное тело Харбарда дразнило и соблазняло Кроу спектром аппетитных запахов. Голод становился все сильнее. Волк уже узнал его, приложился к нему своими клыками, и теперь до превращения оставалось совсем недолго – Кроу это чувствовал.

По развороченной брусчатке шагал человек из бригады противовоздушный обороны.

– Помогите, помогите нам! – крикнул Кроу, и человек подошел.

Кроу поставил Харбарда на ноги. Кровь была у оборотня на руках, заполняла его сознание. Все его чувства были окрашены в красный цвет – ему необходимо было поесть.

– Вы раскопали этого человека под завалами? – спросил спасатель. – Погодите, приятель, вы и сами выглядите неважно. Подождите доктора.

И тут Кроу набросился на этого человека, одним движением повалил его на землю и пальцами впился ему в горло. Тот успел коротко вскрикнуть, перед тем как Кроу начал по капле выжимать из него жизнь. Кожа жертвы сочилась гормонами, и оборотень с удовольствием вдыхал эти пары; его ноздри распознали страх и изумление, однако было там кое-что еще – что-то такое, что позволило Кроу отследить Ариндона в огненном смерче пожаров. Этот мужчина думал в предсмертный час о своих детях.

Невероятным усилием воли Кроу приказал своим пальцам разжаться и выпустить горло добычи. Секунду оборотень молча сидел на груди этого человека, растерянно уставившись на свои ладони. А потом вскочил и со всех ног бросился прочь.

Его состояние взяло над ним верх. Изменения были необратимыми, Кроу это чувствовал. Очень скоро его голод станет неконтролируемым – это произойдет через несколько дней. Его человеческая сущность сейчас напоминала предмет, который мельком замечаешь на другой стороне улицы с оживленным дорожным движением: он то виден, то скрыт проезжающими автомобилями. В самое ближайшее время эта сущность окончательно скроется из виду. У Кроу был только один выход, только одна надежда на спасение: ему необходимо было срочно найти треугольный замок и отыскать свою жену.

31

Находки

Черная униформа, красная оторочка на манжетах. Волосы и ногти аккуратно подстрижены. Была уже ночь, и Макс разглядывал свое отражение в витрине булочной, boulangerie. Он осторожно прикоснулся к повязке на правой руке, восхищаясь надписью «доктор», которая была начертана изящным готическим шрифтом и в зеркальной поверхности стекла читалась наоборот, справа налево. Затем его пальцы коснулись петлицы с правой стороны воротника. Череп и скрещенные кости. Да, это был он, Макс Фоллер, хоть на него это было не слишком похоже.

– То, что надо, – заметила Герти, когда Макс показался ей в своей новой форме. – Вот видишь, мы на правильном пути, пробиваемся наверх!

Когда он появился в столовой, присутствующие стоя приветствовали его аплодисментами, после чего Макса пригласили сесть за столик для офицеров СС вместе с новыми товарищами. В СС его приняли по ускоренной процедуре, без формальностей вроде факельных маршей в Берлине или громогласного выкрикивания клятв верности делу перед тысячами соратников. (Впрочем, это было еще впереди.) Фон Кнобельсдорф заявил, что для некоторых могут быть сделаны исключения. Присягал Макс лично Гиммлеру, который очень похвально отозвался о нем перед коллегами. С точки зрения Фоллера, Гиммлер был жалким заморышем – наводящим ужас жалким заморышем.

В данный момент Макс находился на средневековой площади французского города; какого именно, ему не положено было знать. Они прилетели сюда из Падерборна, но ему не сообщили, куда они направляются. Однако Максу все-таки любопытно было узнать, где они. Он любил Францию, а в этом месте, где наполовину деревянные дома с красивыми колоннами-опорами образовывали прекрасную аркаду вокруг центральной площади, ему хотелось бы побывать с Герти при других обстоятельствах. Все здесь дышало историей. Неподалеку стояла очень красивая старинная церковь с резными фигурками на верхушках контрфорсов – там была даже голова черепахи. Максу хотелось бы узнать, каким образом она тут оказалась. Освещение было просто чарующее: янтарный свет витиеватых уличных фонарей мягко отражался от влажных плит мостовой. «История – замечательная штука, – подумал Макс, – когда речь идет о прошлом». А вот жить во времена исторических перемен – совсем другое дело.

Макс молча следил за тем, как фон Кнобельсдорф обращается к местным жителям, которых собрали французские военные.

– Вы удостоены великой чести – выполнить важную миссию для Рейха. У всех тут есть опыт осушения болот?

Стоявший рядом с оберштурмбанфюрером местный полицейский перевел его слова, и французы дружно закивали.

– Хорошо, – сказал фон Кнобельсдорф. – Садитесь в грузовики.

Грузовиков было два. В них село двадцать человек, по десять в каждый, а затем там разместилось такое же количество вооруженных эсэсовцев. Макс подождал, пока станет понятно, куда усядется фон Кнобельсдорф, – тот забрался в кабину первого автомобиля, – и сел в другой. Фоллер больше не мог выносить запаха фиалок. Он обратил внимание на то, что, как только первая машина тронулась, эсэсовцы опустили полог тента сзади, чтобы люди не знали, куда их везут. Максу подумалось, что это было сделано для немецких солдат, а не для французов. Он уже достаточно хорошо знал свою новую организацию и сомневался в том, что эти рабочие когда-нибудь вернутся домой.

Они ехали несколько часов, поднимаясь в горы. Макс уже отчаялся определить место назначения по дорожным указателям, большинство из которых было сломано – это сделали бойцы Сопротивления. Фоллер очень устал и поэтому скоро уснул. Проснулся он от скрежета пилы. Уже рассвело, и двое работников валили лес, чтобы развести костры для эсэсовцев.

Лагерь разбивали компактно, поближе к земле. Было понятно, что эсэсовцам придется задержаться здесь на некоторое время, и это делало их уязвимыми. Палатки ставили под деревьями, чтобы воспользоваться преимуществами природного камуфляжа.

Они находились на берегу большого пруда, который осушали: из него выходила труба, по которой вода выкачивалась вниз по склону. Фон Кнобельсдорф вновь обратился к французам с речью, которую переводил все тот же полицейский:

– Вас пригласили поработать для Рейха, и это большая честь для вас. Из ила на дне пруда вы соберете все камни. Подчеркиваю – все. Затем разложите эти камни на брезенте, чтобы мы могли их изучить. Любые необычные камни следует доставлять лично мне – немедленно. Вы будете работать быстро и старательно. Таких ублюдков, как вы, у нас предостаточно, поэтому я не задумываясь пристрелю кого-нибудь из вас, если обнаружу, что он расслабился.

Макс вылез из грузовика и закурил «Салем». Было холодно, но вид вокруг был красивый. Они находились в долине, расположенной в холмистой местности; под соснами росла бледно-зеленая трава. Вдалеке чернели пологие горы. Вокруг пруда лежало три или четыре больших гранитных валуна овальной формы. Вначале Макс принял их за мегалиты, но, оглядев ландшафт внимательнее, заметил и другие такие же валуны. Они были явно природного происхождения, хотя и казались весьма необычными.

Один из немецких солдат устанавливал на возвышении легкий пулемет. Он был направлен не на рабочих, а в сторону гор, и Максу это понравилось. Другие эсэсовцы внимательно изучали окружающую местность в бинокли. «Очевидно, – подумал Макс, – в этих краях действую отряды Сопротивления».

«Смотри, чтобы тебя самого не подстрелили тут по ошибке», – сказал он сам себе, ненадолго возвращаясь к прежнему легкомыслию.

Но потом Макс вдруг понял, что по ошибке его уже не подстрелят. Он уже не был прежним Максом Фоллером, шутником, лентяем и ценителем тонких вин, красивых пейзажей и французских девушек. Он был одним из них. Немецким солдатом, работающим на нацистов, и – что хуже всего – эсэсовцем. Однако еще хуже было то, что он входил в один из отрядов «Мертвая голова»[57]. Макс мысленно представил лицо Арно и его шутливую реплику: «Что может быть хуже?» Действительно, хуже уже некуда. Но, наверное, это все-таки не так. Были в «Мертвой голове», Totenkopf, и такие, кто действовал сознательно, понимая, что поступает плохо. Но становился ли Макс от этого лучше, чем эти мерзавцы, полные преступного энтузиазма? «Ни в коем случае», – решил он для себя. Цепляться за угрызения совести казалось сейчас Максу наглой ложью. Он уже сделал выбор, приняв предложение фон Кнобельсдорфа вступить в ряды СС. На самом деле Максу даже польстило, что его сразу же сделали штурмбанфюрером, и теперь он был всего в одном шаге от оберштурмбанфюрера – звания самого фон Кнобельсдорфа. Герти очень гордилась мужем. И это было странно.

«Перестань скулить, Макс, – сказал он себе. – Что сделано, то сделано. Значит, так и должно быть. Привыкай. Такова реальность».

Был уже почти полдень, когда пруд окончательно осушили. А затем началась по-настоящему кропотливая работа. Со дна поднимали ил и просеивали его через проволочные сита. «Господи! – подумал Макс. – Похоже, я застрял тут надолго».

Он не совсем понимал, для чего здесь находится. Официальная версия – чтобы давать советы фон Кнобельсдорфу. Однако невозможно было представить, чтобы этот высокомерный негодяй нуждался в чьих-то советах. Тогда кто же настоял на том, чтобы он, Макс, сюда поехал? Гиммлер? Решил оказать ему протекцию? Хотелось бы на это надеяться. Но зачем Максу было сюда ехать? «Лучше не задаваться этим вопросом, – подумал он, – а просто наслаждаться тем, что удалось на денек-другой вырваться из своей лаборатории».

Он никогда раньше не задумывался над тем, какое разнообразие камней может находиться на дне горного водоема. А их тут было невероятное количество, больших и маленьких, величиной с обычную пляжную гальку, а также промежуточных размеров. Неужели фон Кнобельсдорф намерен осматривать каждый из них? Похоже, дело обстояло именно так. Перевалило за полдень, приближался вечер. Макс начал подозревать, что они будут сортировать эти камни в темноте. Он сел у костра перед разложенным на земле брезентом, рассеянно глядя на то, что приносили рабочие. Он даже приблизительно не догадывался, что они здесь ищут.

Макс уже четвертый день копался в вонючем иле, когда нашел его.

Работы неумолимо продолжались от рассвета до заката без перерыва на обед – нужно было максимально использовать светлое время суток. Однако даже такому супермену от СС, как фон Кнобельсдорф, время от времени приходилось отлучаться в сортир. Солдаты решали эту проблему просто – мочились, не стесняясь друг друга, прямо на месте, – но фон Кнобельсдорф в этом смысле проявлял застенчивость и уходил за грузовик, чтобы отлить там на колесо – в спокойной обстановке, подальше от посторонних глаз. Именно этим он и был занят на четвертый день работ, когда Макс заметил этот камень.

Рабочий принес очередной мешок с галькой и аккуратно разложил ее на брезенте. Макс едва не поблагодарил его, но вовремя спохватился. Вначале, когда этот человек принес первую порцию камней, Макс, не подумав, таки сказал «спасибо», да еще и сопроводил благодарность улыбкой. Полный ужаса ответный взгляд подсказал ему, что нужно вести себя профессионально и держать дистанцию. Улыбки и благодарность здесь абсолютно не к месту.

Макс уже собирался сгрести эту новую партию камней к отбракованным. Он даже не особо вглядывался в них, до того безумной казалась ему сама идея обнаружить тут какие-то «необычные» камешки. Что они вообще тут ищут – алмазы? Рабочий, в чьи обязанности входило забирать просмотренный материал и сбрасывать его вниз по склону холма, уже начал сгребать камни лопатой в свой мешок. Но тут он заметил что-то, поднял и протянул Максу.

Макс осмотрел находку. Это был небольшой треугольный голыш серого цвета, обросший водорослями. Его форма действительно была необычной, и Фоллер, повинуясь странному импульсу, соскреб большим пальцем зеленый налет. На поверхности угадывался рисунок, напоминающий изображение волка. Макс так и не смог понять до конца мотив своих дальнейших действий. Отрицательно покачав головой, он бросил гальку на землю рядом с собой, и рабочий продолжил сгребать лопатой оставшиеся камни.

Но потом Макс встал, опершись на руки, незаметно поднял камень и спрятал его в кулаке. Затем направился за грузовик, откуда как раз выходил фон Кнобельсдорф. Сделав вид, будто тоже хочет помочиться, Макс зашел за машину и уже там рассмотрел находку. На гальке действительно было нацарапано изображение волка, причем рисунок был сделан в манере, которой не могло быть тысяча или более лет назад. Волк был простым, но стилизованным, он напоминал драконов, которых Макс видел на драккарах, кораблях викингов. Фоллер подумал о том, чтобы прямо сейчас показать этот голыш фон Кнобельсдорфу. По крайней мере, тогда они смогут вернуться в город, пообедать и обогреться. Однако Макс не сделал этого, а спрятал камень в верхний карман кителя, после чего вернулся к выполнению своей задачи. Фоллер не собирался никому ничего рассказывать. «Чем больше времени мы пробудем здесь, – подумал он, – тем дольше проживут эти рабочие».

32

Отъезд

Когда Кроу открывал толстую папку с грифом «совершенно секретно», его пальцы дрожали. Ему обязательно нужно было уехать. В видении волк схватил его за горло, но в этот ужасный момент Кроу поменялся со зверем местами и увидел собственное тело, которое сопротивлялось, пытаясь освободиться, и почувствовал ликование в предвкушении убийства.

Волк вырывался из сдерживающих его пут, и скоро Кроу будет уже не в состоянии контролировать свои мысли и поступки. Он подавлял эти ощущения с помощью амилобарбитона и алкоголя. Профессор цеплялся за человеческий облик, как за соломинку, усилием воли заставляя себя считать это зудящее, взрывное, возбуждающее чувство ищущего добычу хищника неприятным. Как только оно начнет ему нравиться, надежды на спасение не останется.

После того как Кроу добрался до Кумб Эбби и сообщил о том, что Харбард в госпитале, военная разведка очень быстро прислала ему нужную папку. Складывалось впечатление, что они ожидали этого. Перед Кроу лежали фотографии тысяч замков – эдакая смесь снимков с рекогносцировок, вырезок из путеводителей и книг по истории и даже почтовых открыток. Эта папка была собрана, для того чтобы помочь оперативным агентам в тылу врага. Но в данном случае – и это, конечно, было очень странно – ее использовали для идентификации зáмка, который кто-то увидел во сне. Для человека со здоровой, стабильной психикой просмотреть все это было несложной задачей, на выполнение которой могло уйти, вероятно, несколько часов, не более. Однако нервы и терпение Кроу были на пределе, и его внимание постоянно рассеивалось. Ему повезло, что треугольный замок на холме посреди густого соснового леса оказался всего-то на пятидесятом фото, которое он просматривал. Это был рекогносцировочный снимок средневекового замка, находившегося на реконструкции. На обратной стороне фотографии был написан комментарий: «Вевельсбург, неподалеку от Падерборна. СС? См. папку TS9343».

Все было в точности как в его видениях.

Кроу услышал, как дверь кабинета Харбарда открылась, и в комнату вошли двое мужчин: один – в армейской форме полковника, другой – в сером штатском костюме. То, что сказал полковник, шокировало Кроу, несмотря на беспорядок, царивший в его мыслях.

– Так вы и есть тот самый ужасный оборотень, не так ли?

Кроу не без труда сфокусировал взгляд на этом человеке. Полковник был невысок, светловолос; красный цвет лица свидетельствовал о том, что он любит выпить. Второй гость был выше ростом, с темными волосами и худощавый. Оба беззастенчиво уставились на Кроу, будто два доктора, разглядывающие труп.

Тот, что повыше, снисходительным тоном задаваки-шестиклассника произнес хриплым полушепотом:

– Мне сказали, что к нам обратится джентльмен.

Его можно было понять – в данный момент Кроу меньше всего походил на джентльмена. От томной расслабленности представителя высших слоев британского общества не осталось и следа. Кроу был крайне возбужден и беспокойно расхаживал по комнате, то и дело нервно приглаживая волосы – даже в присутствии гостей. В перерождающемся вервольфе оставалось еще достаточно от Эндамона Кроу, чтобы он мог почувствовать неуважительное отношение к себе, но этого было уже мало, для того чтобы придумать достойный ответ. Что бы он сказал им при обычных обстоятельствах? Бросил бы какую-то ироничную реплику? Нет. Он бы многозначительно промолчал, сохраняя невозмутимый вид, тем самым позволив этому типу прочувствовать вызывающую грубость его замечания.

Однако Кроу и сам знал, что сильно изменился. Ощущения, которые он испытывал в своем теле, теперь коснулись и лица. Казалось, что оно вытягивается; при этом в конечностях появилось похожее напряжение, и его невозможно было унять потягиваниями или встряской. Лицо стало шире, лоб массивнее, нижняя челюсть выдвинулась вперед, как будто не хотела отставать от верхней. Но быстрее всего изменялись мышцы – они стали рельефными до карикатурности. Поскольку рубашка на Кроу уже не налезала, он вынужден был спуститься в гостиную в халате. Мозг оборотня также претерпевал трансформацию: он был похож на сломавшийся электрический автомобиль, который уже не мог ехать прямо.

Полковник был воспитан лучше, чем его коллега, и потому оставил свои мысли при себе. В голове у него возникла фраза: «Этот парень представлял бы большой интерес для Дарвина», однако вслух он этого не произнес.

– Не беспокойтесь, – сказал полковник, – всего три человека в мире видели эту папку, причем один из них в данный момент лежит без сознания в госпитале.

– А оборотни курят?

Похоже, штатский находил это обстоятельство любопытным. Он предложил Кроу пачку сигарет, и тот, протянув руку, взял одну.

– Можно мы присядем? – спросил полковник.

Кроу жестом показал на диван, однако он тем не менее сел в кресло Харбарда.

– Я полковник Мартин Чейн из специального подразделения военной разведки. А этот джентльмен – высший чин из МИ-5, поэтому никаких имен – во избежание сурового наказания. После того, что произошло с профессором Харбардом, мы расследуем это дело.

– Под «этим делом» мы имеем в виду вас, – добавил человек из МИ-5.

Кроу натужно сглотнул. Сосредоточившись на своих руках, на толстых синеватых венах, проступавших под кожей, он смог успокоиться. Однако если он переведет взгляд на этих людей… неизвестно, что тогда произойдет. Кроу посмотрел на сигарету, которую держал в пальцах. Что с ней нужно сделать? Ах да – прикурить. Он зажег спичку, дрожащей рукой поднес ее к кончику сигареты, глубоко затянулся табачным дымом и сосредоточился на следующей задаче – выслушать этих людей.

– Профессору Харбарду было предоставлено время и ресурсы на разработку и проверку нескольких теорий и возможностей. Вы были самой многообещающей из них. Он считал, что мы имеем дело со случаем ликантропии: от латинского lukanthropos, где lukos – волк, а anthropos – человек.

– От греческого, разумеется, – поправил полковника представитель МИ-5. – И где вы только учились?

– Я так и хотел сказать – от греческого, – отозвался Чейн. – А учился я в Шрусбери. И почему-то уверен, что вам, учитывая вашу должность, прекрасно это известно. Как и то, что я каждый вечер ем на ужин, – если, конечно, вы добросовестно выполняете свои обязанности.

Кроу задрожал и принялся раскачиваться вперед-назад.

– С вами все в порядке, старина? – с тревогой спросил у него Чейн.

– Мне необходимо уехать, – ответил Кроу, с трудом произнося каждое слово.

– Куда?

Кроу протянул ему фотографию замка.

– Боюсь, что это исключено, – сказал человек из МИ-5, – тем более в вашем нынешнем состоянии. А зачем вы хотите туда поехать?

Чейн взял папку в руки.

– В этом был заинтересован профессор Харбард.

– А я видел эту папку? – поинтересовался человек из МИ-5.

– Нет, – ответил Чейн. – Это не касается внутренней безопасности.

Представитель МИ-5 недовольно фыркнул.

Присмотревшись к Кроу повнимательнее, Чейн обратил внимание на его выдающуюся мускулатуру, на странно перекошенный чувственный рот и руки со слишком длинными пальцами и мощными толстыми ногтями.

– Насколько я понимаю, ликантропия – это какое-то психическое состояние? – произнес человек из МИ-5, который тоже внимательно рассматривал Кроу.

– По мнению Харбарда, имеются также физические отклонения, причем речь идет не только о долголетии и крупной конституции, – ответил Чейн. – Помимо этого…

Больше ждать Кроу не мог и с трудом выдавил из себя нужные слова:

– Осталось мало времени.

– Мало для чего, старина? – спросил Чейн.

– Я меняюсь. Волк уже на подходе.

– А что будет, если «волк», как вы выразились, появится? – вмешался человек из МИ-5.

Кроу глубоко затянулся.

– Все погибнут, – просто ответил он.

Чейн и человек в штатском переглянулись, а потом вновь посмотрели на профессора.

– А что вы предлагаете? Я имею в виду, в качестве кого мы вас туда отправим? В качестве шпиона?

– Да.

– Прямо в таком виде, трясущегося, кашляющего, спотыкающегося на каждом шагу? Ничего себе шпион!

– Отпустите меня туда! – попросил Кроу.

Чейн полистал папку, а потом вдруг резко ее захлопнул.

– Нет, – решительно сказал он. – Вы представляете слишком большую ценность и нуждаетесь в дальнейшем изучении.

Кроу начал судорожно хватать воздух ртом; каждое слово теперь давалось ему с невероятным трудом.

– Дальнейшее изучение нужно Харбарду.

Чейн удивленно поднял брови и вновь вернулся к папке. Пролистав несколько страниц, он вынул из нее один листок и протянул его Кроу.

– Что вам известно об этом? – спросил полковник.

На бумаге был прекрасно исполненный эскиз треугольного камня с закругленными краями. На нем в стиле графики древних викингов была изображена волчья голова. Комментарий к рисунку гласил: «Видение Э. Харбарда, 11.13.40. Жеводан/район Лозера. Исследовать возможные места нахождения».

Кроу мысленно прокрутил в памяти свое видение у колодца и вспомнил кулоны из гальки, в которые так верил раскрашенный человек. Они видели волчий камень, или, по крайней мере, им было предоставлено его описание, после чего они попытались сделать копию. Пока что у них ничего не получилось. Но что будет, если они сами или их сообщники достигнут успеха? Можно ли в принципе это воспроизвести? Кроу был вовсе не уверен, что нельзя.

– Похоже, профессор Харбард считал, что эта штука может быть и ключом к тайне, и средством для лечения вашего состояния, – сказал Чейн.

И вдруг Кроу вспомнил ту ужасную ночь, трупы женщин в поле и собственные отчаянные усилия сорвать с шеи этот кулон. Тогда он забросил его в озеро неподалеку от Viaduc de l’Enfer, Адского виадука. Этот камень давал ему контроль над собой, но за это приходилось слишком дорого платить. Кроу получил возможность увидеть свои преступления, вспомнить о них. Но в настоящий момент кулон помог бы ему выиграть время, чтобы найти дорогу в Вевельсбург, выяснить, что подвигло Харбарда на его волшебное путешествие, и отыскать свою жену. Казалось, сама мысль о ней разом успокаивала в нем звериное начало. Может быть, прикосновение ее руки окажет на него более длительное действие?

– Я смогу отыскать этот камень, – сказал Кроу. – Отвезите меня в провинцию Жеводан.

– Ну вот, час от часу не легче, мой юный друг, – проворчал Чейн. – То вы хотите уехать в какой-то замок в Германии, теперь просите, чтобы вас забросили во французскую глубинку… Знаете, мы ведь все-таки не туристическое агентство.

– Если я его найду, – объяснил Кроу, беря в руку листок с рисунком камня, – Харбард придет в себя. Это как на войне. Сейчас он в плену, но может оттуда вырваться.

– Однако он ведь никуда не девался. Харбард в данное время лежит в госпитале, – возразил Чейн.

– Он ушел и теперь далеко, – сказал Кроу. – Несмотря на то что его тело по-прежнему здесь.

Представители секретных служб молча переглянулись.

– Не верю ни единому слову, – заявил человек из МИ-5.

Чейн предостерегающе поднял руку. Он снова мысленно вернулся к странной записи в папке Харбарда, которая заставляла задуматься. «Если я вдруг стану недееспособным или меня убьют, немедленно избавьтесь от Э. Кроу. Заключение в тюрьму вряд ли поможет. Действуйте без промедления, немедленно. Немедленно».

Это явно было написано в спешке, с множеством этих «немедленно». В записке содержалась прямая, недвусмысленная инструкция: убить Кроу. Однако Чейн был человеком с прочными моральными устоями и счел, что скоропалительные казни ни в чем не повинных людей – это именно то, с чем он всегда боролся. Полковник не мог поверить, что Харбард имел в виду именно это. Тогда что? Может быть, Харбард каким-то образом знал, что профессор Кроу попросит его куда-то отвезти?

– Я тоже не верю, но это и не обязательно. Однако мы до последнего времени финансировали этот проект, а профессор Харбард уже доказал, что представляет для нас большую ценность. До сих пор мы не продвинулись ни на шаг, и если мы больше ничего не предпримем, то возвращение в исходную точку будет, так сказать, не более безрадостным, чем продолжение программы. Кроме того, есть еще одна важная причина, чтобы рассмотреть пожелания этого человека. Он меня пугает. У нас в Англии и своих психов хоть отбавляй. Мысль о том, чтобы забросить одного из них во Францию, кажется мне по-своему привлекательной. Пусть теперь за него переживают местные боши. Таким образом, моя проблема становится проблемой тамошних джерри – как по мне, звучит замечательно.

– Профессор Кроу может все испортить, – возразил человек из МИ-5. – Он знает ваше имя, знает, что этот специальный оборонный проект по своей сути – полный вздор. Даже информация о его существовании станет пропагандистской победой нацистов. Они обвинят нас в поклонении сатане.

– И, насколько я осведомлен, могут оказаться правы, – парировал Чейн, беря папку. – Послушайте, мне не нравится этот проект. Харбард пластом лежит на больничной койке и вряд ли оклемается. Этот же парень – чокнутый, и я очень сомневаюсь, что в качестве шпиона он произведет на немцев особое впечатление. Они, скорее всего, просто пристрелят его, и это всех устроит. Я предлагаю послать его туда, а самим вернуться к своим непосредственным обязанностям – уклонению от военной службы, саботажу и диверсиям. И все будет шито-крыто.

– Идея об уклонении от службы кажется мне довольно привлекательной, – фыркнул человек из МИ-5. – Но, знаете, я считаю это дело безнадежной чепухой.

– Вы повторяете это с утомительной регулярностью, и не могу сказать, что я с вами не согласен, – ответил Чейн. – Но, но и еще раз но. Кроу, вы сами-то уверены, что сможете найти этот камень?

Кроу кивнул.

– Вы только доставьте меня по назначению: Жеводан, Лозер, Валь-де-л’Энфер[58], к Адскому виадуку. Когда я увижу камень, я его узнаю.

– Надеюсь, вы не ждете, что я стану рисковать нашими связными ради человека в вашем состоянии, – сказал полковник. – Хотя, если вы потом доберетесь до города, я мог бы оставить им ваше описание и попросить, чтобы они за вами присмотрели.

– Если я найду камень, то вернусь самостоятельно, – заверил его Кроу.

Чейн оглядел профессора с ног до головы. Каждая мышца в этом теле была напряжена до предела. Полковник взглянул на наручные часы.

– Вы когда-нибудь прыгали с парашютом?

Да, Кроу прыгал с парашютом – в 1815 году, в Ковент-Гарден, где был приглашен на воздушный шар Гарнерена[59]. Профессор не стал уточнять, что этот прыжок состоялся в гондоле под раскрывающимся куполом, – именно так выглядели первые парашюты, – а просто кивнул головой.

– Хорошо, – сказал Чейн. – Тогда собирайте пожитки. Выезжаете через полчаса.

Глаза человека из МИ-5 округлились от удивления.

– Если это будет сделано – когда это будет сделано, – хорошо бы, чтобы все прошло быстро, – добавил Чейн, пряча папку. – Немедленно, так сказать, и все такое прочее.

Кроу судорожно сглотнул. Скоро он наконец освободится – так или иначе.

33

Помощь для доктора Фоллера

Макс просматривал камни уже две недели. За это время на месте раскопок пришлось установить дополнительную охрану, поскольку Сопротивление узнало о присутствии нацистов и они попали под краткий неприцельный обстрел из минометов. В конце концов сюда прислали десять эсэсовцев из местных подразделений, хотя нападения не возобновлялись: Макс считал, что большей частью это объяснялось решительными действиями фон Кнобельсдорфа.

Тот просто вышел из укрытия и, стоя под пулями, на виду, принялся расстреливать из пистолета рабочих, до тех пор пока огонь не прекратился. Фон Кнобельсдорф успел убить троих человек, что замедлило работы и вселило в остальных пленников смертельный ужас. В ту же ночь двое из них сбежало. На следующее утро, на рассвете, фон Кнобельсдорф застрелил четвертого рабочего – чтобы продемонстрировать, что произойдет, если побеги продолжатся. Поскольку теперь ряды работников существенно поредели, нужно было привезти сюда еще людей.

Макс бесстрастно наблюдал за казнями. Он впервые воочию видел действенность жестокости фон Кнобельсдорфа. Да, оберштурмбанфюрер застрелил четверых, но что еще ему оставалось делать? Позволить минометам пристреляться и тогда потерять четырех своих? Да и как иначе он мог бы пресечь побег заключенных? Как он должен был поступить – вежливо попросить их не делать этого? Макс почувствовал, что краснеет от этих крамольно-циничных мыслей, но быстро взял себя в руки. Это война, и нужно быть полным идиотом, чтобы пытаться изменить ее правила.

Охранник привел несчастного пленника, закованного в кандалы, и ударом ноги сбил его на землю. Фон Кнобельсдорф даже не загасил сигарету; он встал над бедолагой и убил его одиночным выстрелом в голову. Никаких внешних эффектов, никакого смакования действа. «Быстро и эффективно», – подумал Макс.

На самом деле он уже выработал в себе вкус к чужой смерти, хотя сам был пока что не готов к этому. Пистолетный выстрел в висок казался Максу хорошим способом уйти из жизни. Впрочем, автоматная очередь тоже неплохо. Все лучше, чем смерть от голода или от непосильной работы: их рабочие были измождены. Главное, что такой конец был быстрым, а не омерзительно-ужасающим, как гильотина или – что еще хуже – кресло в его лаборатории. Именно смерть от пули выбрал бы Макс для себя.

И все же с ним уже произошло нечто ужасное. Поскольку Макс сортировал влажные камни, его одежда неминуемо промокала, и, когда фон Кнобельсдорф расстреливал того человека, – pour encourager les autres[60], – китель Фоллера, повешенный на кол, сох у костра. Мозги, разлетевшиеся при выстреле, оставили на нем пятно.

– Что вы делаете? – возмутился Макс. – Этот китель совершенно новый!

В ответ фон Кнобельсдорф сказал с улыбкой:

– Вам следует винить в этом французов: у них каша вместо мозгов. Если бы я пристрелил немца, вы бы сами увидели, как пуля спокойно вышла бы с другой стороны черепа.

Макс подумал: «То, что я брякнул нечто столь легкомысленное, в то время как у меня на глазах убили человека, ужасно уже само по себе. Но еще хуже то, что я еще и умудрился пошутить на эту тему с фон Кнобельсдорфом». Осознав, что это означает, Фоллер содрогнулся. «Во что ты превращаешься?» – спросил он у себя, но потом решил, что поставил вопрос неправильно. Все дело в том, во что он уже превратился.

Для Макса было очевидно, что фон Кнобельсдорф в действительности и сам толком не знает, что ищет. Весьма абстрактная задача – найти камень в пруду. И как долго они еще будут тут ковыряться? Макс даже подумывал о том, чтобы показать фон Кнобельсдорфу найденный голыш – просто чтобы скорее вернуться к Герти. Но, хотя со времен Зальцгиттера Макс проделал большой жизненный путь и очень сильно изменился, он все же не дошел еще до того, чтобы приговорить полтора десятка людей к смерти только ради того, чтобы самому немного отдохнуть и восстановить силы.

Ему уже осточертела вонь водорослей и постоянная сырость лагерной жизни. Макс соорудил костер рядом с местом своей работы, но и это его раздражало, потому что переменчивый горный ветер периодически накрывал его едким дымом. Максу хотелось принять ванну, улечься в свою постель и оказаться в объятьях собственной жены – желательно именно в такой последовательности.

Он как раз думал о Герти, когда увидел карабкающегося по склону холма французского крестьянина. Макс встал и тронул за руку ближайшего эсэсовца, штурмманна[61].

– Партизан? Маки?

Немец поднес к глазам бинокль.

– Не вооружен, – сообщил он и взялся за винтовку.

– Что вы делаете? – удивился Макс.

Штурмманн пожал плечами:

– Хочу его пристрелить.

Макс покачал головой:

– Как вы собираетесь править в этой стране, если всех перебьете? Нельзя стрелять в людей только за то, что они тут находятся.

– Он мог увидеть.

– Увидеть что?

Штурмманн снова пожал плечами, как бы соглашаясь с Максом, затем опустил винтовку и вернулся к сортировке камней.

* * *

Прыжок Эндамона Кроу с парашютом выдался одновременно удачным и неудачным. Его подготовка состояла из нескольких фраз, которые выкрикнул ему рядовой ВВС, пристегивавший карабин парашюта к тросу. Прозвучало это так:

– Ноги вместе, пальцы скрестить, задница крепко сжата!

По пути до места высадки этот человек, которого внешний вид Кроу нервировал и даже пугал, говорил без умолку. Однако единственное, что удалось усвоить из этого словесного потока Кроу, находящемуся в смятении, – это что, сколько бы ты ни прыгал до этого, подготовиться к прыжку с парашютом ночью в горах невозможно в принципе. И успешное приземление в этом случае – причем это касалось не только профессора, а и любого другого, – было лишь вопросом личного везения.

Ночь выдалась темной, луна пряталась за облаками. Кроу вытолкали через узкую дверцу самолета, и профессор полетел в черный мрак. Затем ему показалось, что над ним расправил крылья ангел, и Кроу плавно поплыл вниз. Не было видно вообще ничего – ни огней крестьянских ферм, ни блеска водной поверхности. А потом справа вдалеке он вдруг заметил светлое пятнышко, огонь, и понял, что именно туда ему и нужно.

По крайней мере, с приземлением Кроу повезло: его падение смягчили заросли сосен. При этом он не пострадал, зависнув в каких-то четырех футах от земли. Отстегнуть стропы было легко. Из неудач же можно назвать то, что снять парашют с дерева ему так и не удалось. Теперь любой мог увидеть, что этой ночью здесь кто-то высадился. Военная разведка, однако, учла такой вариант, основываясь на отрицательном опыте своих агентов, поэтому парашют был немецким. Конечно, он тоже должен был вызвать подозрения, но все равно не такие, как если бы был произведен в Британии.

Кроу встал и впервые за почти три сотни лет полной грудью вдохнул воздух Жеводана. В голове замелькали картинки из прошлого, первые ночи после того, как они с егермейстером задействовали свою магию. Кроу был уверен, что тогда ему удалось рассеять и победить свое проклятье. Но затем за какие-то несколько недель с ним произошла разительная перемена. Сколько же людей они убили вместе, он и охотник, пожелавший стать волком? Сто человек за три с лишним года. В то время Кроу казалось, будто он попал в заключение.

Между тем горные луга и ночной лес, наполненные множеством звуков и запахов, оживали для него. Кроу чувствовал себя диким зверем, хоть и продолжал четко видеть цель, ради которой здесь оказался. Он принюхался к прохладному ветерку с гор. С севера до него донесся запах костра и людей. Нужно идти туда. Он был голоден.

Кроу направился в сторону огня, передвигаясь от одного забора, сложенного из неотесанных камней, к другому и пригибаясь; им управлял скорее звериный инстинкт, чем желание оставаться незамеченным. Когда же заборы закончились, профессор продолжал идти вперед, держась чуть ниже вершины холмов, как это делают волки, когда не хотят, чтобы их силуэт был виден на фоне ночного неба, даже такого темного.

Костер, согревавший фон Кнобельсдорфа и Макса, был заметен только с воздуха. Они развели его в яме, но сделали это скорее не ради маскировки, а потому что так было принято. Маки уже знали, где находятся эсэсовцы, и могли атаковать их в любой момент, положившись на удачу. Тем не менее облегчать задачу партизанам никто не собирался: лагерь всю ночь охраняли часовые, и еще один человек сидел за пулеметом.

Кроу лежал плашмя на склоне холма, прислушиваясь к своим звериным ощущениям. Он чувствовал скуку очередной смены караула и страх закованных в кандалы рабочих, слышал, как беспокойно вскрикивают солдаты, спящие в палатках, вдыхал запах пота, мокрого брезента и отхожего места.

Его глаза были приспособлены к темноте, и Кроу мог видеть намного больше, чем кто-либо из людей. В ночи двигались фигуры с винтовками, а на земле лежали заключенные; они жались друг к другу, чтобы согреться в холодном воздухе. Затем Кроу заметил какое-то движение: от группы пленников отделилась тень, быстро откатившаяся в сторону. Эти люди в оковах знали, какая судьба их ожидает, и все же не возражали, чтобы кто-то из них сбежал, если он может это сделать. Один из пленников несколько ночей провозился с обломком проволоки, пытаясь открыть замок на своих кандалах, и наконец ему это удалось. Кроу видел, как беглец заскользил вниз по склону холма, и последовал за ним в обход лагеря, низко припадая к земле.

Движения заключенного, удалявшегося все больше и больше, были медленными и осторожными. Кроу попробовал подойти к нему сзади. В оборотне проснулся азарт охотника, ожившее тело зазвенело от возбуждения, все чувства обострились. Глядя на спускающегося с холма человека, Кроу подумал, что будет идти за ним еще около мили. Он возьмет его на безопасном расстоянии от лагеря, чтобы там не подняли тревогу. И уж тогда наконец поест… Нет, нет, только не это!

– Стоять на месте! Кто идет? – Команда прозвучала на немецком, но Кроу прекрасно ее понял.

Максу не спалось, и он встал, чтобы сходить в уборную. Однако берег показался ему в темноте слишком скользким, и Фоллер решил сделать небольшой крюк и пройти по менее крутому склону. Тут он заметил какое-то движение и сразу же подумал, что это беглый рабочий. В Германии это нисколько не встревожило бы Макса, он бы просто мысленно пожелал беглецу счастливого пути. Но в чужой стране нельзя рисковать, ведь это мог быть и маки, партизан из отрядов Сопротивления. Макс не был героем, он был простым человеком с практическим складом ума.

Инстинкт подсказывал Кроу скрыться, но теперь в нем боролись два странных, противоречивых чувства. Одно из них было продиктовано рассудком. Кроу не особенно следил за своим телом, но его рациональное начало как будто отделилось от него. Сейчас он словно наблюдал за собой со стороны, не в силах ни на что повлиять. При этом, однако, Кроу сохранил в себе значительную часть человеческого и чувствовал себя таким же растерянным и сбитым с толку, как очнувшаяся в больнице жертва дорожного происшествия, последним воспоминанием которой был шаг на проезжую часть.

Второе чувство было еще более причудливым. Кроу просто не мог сдвинуться с места. К голосу, остановившему его, в темноте присоединись и другие. Кто-то сухо и едко сказал:

– Не стойте кучей, идиоты, им только того и надо. Сохраняйте свои позиции. Следите за вспышками выстрелов и направляйте в ту сторону MG 42[62].

Макс, пялясь в темноту, весь дрожал. Несмотря на то что он ненавидел фон Кнобельсдорфа, приходилось отдать ему должное: оберштурмбанфюрер умел вести себя в боевой обстановке. Сейчас, собственно, от него исходило даже не спокойствие, а легкое возбуждение, как будто ночной мрак, в котором прятались смертельно опасные французы, был для него вызовом, которого фон Кнобельсдорф ждал всю свою жизнь. Складывалось впечатление, что в опасной ситуации на поле боя голова у него работала лучше, чем когда он сидел за письменным столом у себя в кабинете.

«Оберштурмбанфюрер – смелый человек, – подумал Макс. – Смелый, но пустой». А вот он сам смелым не был. Макс включил фонарик и, посветив им в ночь, быстро нашел лучом нарушителя. Направив свет в одутловатое, огрубевшее лицо Кроу, Фоллер поднял пистолет.

– Я держу его на прицеле!

– Тогда действуйте. Никому к ним не приближаться, чтобы не стать легкой мишенью. И положите свой чертов фонарик на землю, Фоллер, если не желаете схлопотать пулю в задницу.

Макс бросил фонарь к ногам Кроу и скомандовал:

– Поднимите. Prenez-le lampe-torche. Maintenant[63].

Его школьный французский оставлял желать лучшего. Однако Кроу понял инструкции как на одном, так и на другом языке и поднял фонарь с земли, в то время как Макс продолжал целиться в него из пистолета.

– Placez les mains ou je les voir. Держите руки так, чтобы я их видел. Allumez le torche dans la visage. Посветите фонарем себе в лицо; я не хочу, чтобы вы меня видели.

Кроу сделал то, что ему было сказано, и Макс немало удивился увиденному. Он всегда считал рассуждения нацистов о «недочеловеках» бредом. Как врач, Макс повидал немало немцев, страдавших идиотизмом и прочими психическими отклонениями, и понимал, насколько далеки они от идеала высшей расы. После выступлений темнокожего Джесси Оуэнса на Олимпиаде 1936 года утверждения нацистов о собственном расовом превосходстве также вызывали у Фоллера лишь скептическую ухмылку. Но мужчина, стоявший перед ним в свете электрического фонарика, действительно напоминал какое-то человекоподобное существо. У него было волевое, но неправильной формы лицо, на лбу проступали мышцы. Макс подумал, что он смахивает на неандертальца. Даже рука, державшая фонарь, казалась неестественно толстой и узловатой, как будто на человеческих костях вдруг наросли слишком массивные для них мускулы. Макс никогда в жизни не видел ничего подобного.

– Не валяйте дурака, вашу мать, пристрелите этого ублюдка! – крикнул ему фон Кнобельсдорф.

После недельного пребывания в лагере в лексиконе оберштурмбанфюрера появилось гораздо больше жаргонных выражений.

– А вдруг он владеет важной информацией? – возразил Макс.

После длительного и разочаровавшего его пребывания на берегу пруда мысль о том, чтобы помучить кого-нибудь, показалась фон Кнобельсдорфу довольно интересной. Он решил, что это поможет ему сбросить напряжение и расслабиться.

– Тогда ведите его сюда, к огню.

– Allons-y, – сказал Макс. – Давайте пройдем, вон туда. Pres de la feu.

Кроу зашагал по направлению к костру, чувствуя себя скорее наблюдателем, чем участником происходящего. Почему он ощущал необходимость подчиняться командам этого человека?

Яма для костра, напоминавшая огромное блюдце, была глубокой, но располагалась на склоне. Поэтому, чтобы лучше скрыть ее, эсэсовцы выложили по нижнему краю дополнительный бруствер из камней. Темными ночами костер был хорошо замаскирован, и у снайпера не было ни малейшей возможности произвести прицельный выстрел, даже если бы партизаны решились пожертвовать жизнью кого-то из заключенных, которого казнили бы в наказание за их нападение.

– Ладно, – сказал фон Кнобельсдорф. – Может кто-нибудь принести мне из грузовика монтировку? Хочу раскалить ее в углях. Что ж, давайте поглядим на нашего ночного посетителя. Ни черта себе! Вот это да, будь я проклят!

Он рассматривал Кроу при свете костра. Оберштурмбанфюрера тоже шокировала внешность этого человека, но не так сильно, как Макса. В отличие от него фон Кнобельсдорф верил в существование неполноценных людей и считал, что они встречаются повсюду. Впрочем, такого ярко выраженного случая ему до сих пор наблюдать не приходилось. При взгляде на это лицо по коже оберштурмбанфюрера побежали мурашки. Это был настоящий дикарь, варвар, который смотрел на него так, будто собирался вырвать у него печенку. Но фон Кнобельсдорф справился с первоначальным испугом. Так на них смотрели все французы.

– Хм, – произнес он. Что-то в этом странном чужаке заставило его задуматься. – Давайте поиграем с ним по всем правилам. Снимите с него одежду.

Один из солдат шагнул к Кроу, но, как только он это сделал, оборотень издал глухое низкое рычание, от которого кровь стыла в жилах. Немец, ни жив ни мертв от страха, замер на месте.

– Может быть, нам его сначала связать?

– Ну так действуйте! – раздраженно бросил фон Кнобельсдорф.

Это рычание и его привело в замешательство. Как-то в берлинском зоопарке он видел тигра. Фон Кнобельсдорф стоял в каких-то пяти футах от клетки, прямо напротив зверя, когда тот вдруг зарычал на него; этот могучий рык запомнился ему на всю жизнь – казалось, что этот звук способен свалить человека с ног. Оберштурмбанфюрер уловил отголоски прошлого, как будто с ним заговорили далекие предки, неожиданно возникшие из древних веков. Вид этого хищника, его зубы, запах и в первую очередь его грозное рычание – все это подсказывало фашисту одно и то же: беги! Макс был прав: фон Кнобельсдорф был смелым человеком – точнее, он не особо обращал внимание на личную безопасность, что, согласитесь, не одно и то же, – но присутствие этого зверюги воздействовало на него на более глубоком уровне, чем человеческая отвага или трусость; из-за неконтролируемой паники в мозгу оберштурмбанфюрера словно произошло короткое замыкание. Тогда он напомнил себе о существовании прочной решетки и ткнул в тигра окурком сигареты, повеселив этим кое-кого из собравшихся детей.

– Этот верзила может быть опасен. Сложение у него – будь здоров, – заметил солдат.

Фон Кнобельсдорф достал пистолет и, подойдя к Кроу на три фута, направил дуло ему в голову.

– Дернешься – пристрелю, – сказал он. – Так что стой смирно. Фоллер, переведите.

– Si vous budgez, il vous tuer, reste la, n’attaque, er, gardez toujours et permettez lui d’enlever vos vetements, – запинаясь, произнес Макс.

Когда Макс говорил с ним, Кроу ощущал странное спокойствие; это было сильное предчувствие близких перемен, которое он испытал еще в Англии. Солдат раздел оборотня.

– Это стандартная методика пыток, – объяснил Максу фон Кнобельсдорф. – Заставляет клиента почувствовать свою уязвимость, не особенно выводя его из равновесия. Хорошая пытка – это целое искусство. Здесь нельзя сразу переходить к серьезным приемам, иначе у объекта сорвет крышу и придется потом его успокаивать, чтобы вытащить из него что-нибудь полезное.

Все внимательно рассматривали Кроу при свете костра. Макс за годы медицинской практики еще ни разу не видел такой развитой мускулатуры. Эти мышцы буквально рвались наружу.

– Вот что делает с человеком тяжелый физический труд, – заметил фон Кнобельсдорф. – Спросите у него, где его товарищи.

– Ou sont votre amis? – перевел Макс.

Кроу почувствовал, что обязан ответить правдиво.

– Mort, – сказал он низким надтреснутым голосом.

– Он говорит, что они мертвы, герр оберштурмбанфюрер.

– Документы есть? – спросил фон Кнобельсдорф.

– Ou sont votre papiers? – спросил Макс.

– Je ne les ai pas, – ответил Кроу.

– Он говорит, что документов у него нет, герр оберштурмбанфюрер, – перевел Макс.

– Тогда этому может быть всего два объяснения, – заключил фон Кнобельсдорф. – Он либо беглый военнопленный, либо деревенский сумасшедший.

– А может быть, и то и другое, – в тон ему подхватил Макс.

Эсэсовцы захохотали.

– Спросите, как его имя, – продолжал оберштурмбанфюрер.

– Comment vous vous appellé? – произнес Макс, который не был уверен, что правильно сказал это на французском.

Кроу молча смотрел на него. Оборотень напрягался, чтобы восстановить связь со своим телом и заставить себя дать убедительный ответ на вопрос этого человека.

– Ce qui peuplent l’appel vous? Как называют вас другие люди?

Свой тихий ответ Кроу услышал как бы со стороны:

– Monstre.

Фон Кнобельсдорф рассмеялся.

– Что ж, глядя на тебя, сынок, я бы сказал, что могу их понять. А вы что думаете, Фоллер? Я больше склоняюсь к версии о деревенском сумасшедшем.

– Я считаю, что этот человек не может быть заодно с маки, герр оберштурмбанфюрер, – по крайней мере, сегодня ночью, поскольку он все-таки без оружия. К тому же, думаю, из него получился бы худший в мире разведчик. Он не похож на человека, который способен провести детальную рекогносцировку.

– Согласен, – кивнул фон Кнобельсдорф. – Но давайте все-таки убедимся в этом, чтобы быть уверенными на сто процентов. – Он повернулся к солдату. – Дэхер, вы у нас известный негодяй. Отдайте ему свой китель и каску. А заодно верните брюки.

Эсэсовец молча выполнил приказ.

– Хорошо, – сказал фон Кнобельсдорф. – А теперь, Фоллер, скажите этому типу, чтобы он сел на эту стенку.

Макс перевел, и Кроу, облачившись в немецкую форму, взобрался на кучу камней, выложенную по нижнему краю ямы для костра.

– Будешь сидеть тут до утра, – продолжил оберштурмбанфюрер, – а мы тем временем посмотрим, есть ли поблизости твои друзья. Если они тебя не пристрелят, я сам это сделаю. Обещаю.

– А как мы в случае чего объясним свои действия? – спросил Макс.

– Да он же шпион. Сами посмотрите – на нем эсэсовская форма.

Пару секунд они серьезно глядели друг на друга, а потом Макс расхохотался.

– Замечательно, – фыркнул он, и фон Кнобельсдорф тоже тихо усмехнулся.

Каким-то непонятным образом сопричастность к тому, что делает фон Кнобельсдорф, тревожила Макса еще больше, чем окружавшая их жестокость.

Спать Фоллер все равно не мог и потому согласился следить за новым пленным. Макс был поражен не только физическими данными этого человека, но и его покорностью. Тот просто молча сидел на валу из камней и безучастно смотрел куда-то вдаль. Он даже не дрожал. «Интересно, – подумал Макс, – каково это – быть таким непрошибаемым?» Никаких тебе стрессов, жизненных сложностей и проблем: тупо копаешь себе окопы, спишь и пьешь. Животная жизнь – на что это похоже? Не озадачивает завтрашний день, не тяготит груз прошлого – простое, незатейливое счастье свиньи, купающейся в грязи. Понимает ли этот человек, что задумал в отношении него фон Кнобельсдорф? И если понимает, облегчает ли это обстоятельство его жребий?

Кроу смотрел на раскинувшуюся перед ним долину. Там кипела ночная жизнь. Вдалеке двигались стада овец, ветерок доносил до оборотня запах учащенного натужного дыхания беглеца. Кроу чувствовал себя парализованным, не способным ни на что без команды Фоллера.

Макс помнил о маленьком камне-голыше, который сейчас лежал в верхнем кармане его кителя. С тех пор как началась его ужасная работа в замке, Фоллер подавлял в себе сострадание. Но глядя на этого похожего на зверя человека, сидящего на груде камней, Макс чувствовал, как эти эмоции вновь зашевелились в его душе. У него появился шанс исправиться. И поэтому Макс решил попробовать спасти этого пленного. Но почему именно его, а не кого-нибудь из рабочих, например? Макс уже давно перестал искать ответы на подобные вопросы. Кто-то должен быть спасен, кому-то суждено умереть. Почему соседка его тети погибла во время авианалета на Мюнхен, а сама тетя осталась жива? Какая разница, какие решения мы принимаем? «Вероятно, все уже давно решено за нас, – думал Макс. – Наверное, боги фон Кнобельсдорфа вершат наши судьбы, а у нас никто не спрашивает, так что мы не отвечаем за свои поступки». Во всяком случае, Макс очень на это надеялся.

Он не мог отпустить этого человека просто так – это рассматривалось бы как преступная халатность, – однако мог воспользоваться своим влиянием на фон Кнобельсдорфа.

Из-за холмов на лагерь спустился промозглый рассвет. Послышались крики проснувшегося рыцаря Черного Солнца, отдававшего приказы ординарцу. Судя по тону, настроение у фон Кнобельсдорфа было не очень хорошее. Это и неудивительно: они уже две недели мерзли во французских горах, а похвастаться до сих пор нечем. Время на исходе, пора уезжать. И тут в голову Максу пришла идея. В том, что касалось камней, фон Кнобельсдорф придерживался политики «лучше перестараться, чем потом пожалеть». Поэтому он просматривал все камни, от мелкого гравия до валунов, лежавших как в озере, так и вокруг него. При этом оберштурмбанфюрер хотел увезти с собой три самых крупных валуна с берега. Но когда фашисты попытались закатить их в кузов грузовика, дощатый настил сломался, а просто поднять эти валуны ни истощенным от голода рабочим, ни немецким солдатам, которые питались лучше, было не под силу.

Тогда фон Кнобельсдорф послал в город за новыми досками, но те также сломались. Конечно, вряд ли этот человек сможет поднять то, с чем не справились трое. Однако попробовать все же стоило.

– Следуйте за мной, – сказал Макс по-французски.

Кроу встал с каменной стенки. Макс подвел его к грузовику и указал на самый маленький из валунов, который едва можно было обхватить руками.

– Поднимите это вон туда, – сказал он, показывая на кузов ближайшего грузовика.

Кроу нагнулся и схватил камень.

– Погодите, я вам помогу, – произнес Макс.

Но не успел он сделать и шага, как кусок скалы уже оказался в грузовике.

– Господи! – ахнул Макс.

– Что здесь происходит?

Явившийся на шум фон Кнобельсдорф был в майке. Это было одной из его причуд – даже замерзая от холода, бриться полуголым, чтобы произвести впечатление на подчиненных.

– Смотрите сами, – сказал Макс. – А теперь положите второй камень рядом с первым, – приказал он, обращаясь к Кроу.

Тот согнулся, нащупал выемки, за которые можно было бы ухватиться, и положил камень себе на колени. Затем отклонился назад, поднял валун над головой и опустил его в машину.

– Да он настоящий Геркулес! – восторженно воскликнул Макс. – Господи, такой человек очень пригодится мне в замке.

– Если он поднимет и третий камень, можете его забирать, – заявил фон Кнобельсдорф. – В противном случае – пиф-паф, и до свидания.

Третий валун был высотой в два метра, и Макс сомневался, что их пленнику удастся хотя бы ухватиться за него. Но для начала Фоллер все же распорядился задвинуть первые два камня подальше в кузов, чтобы освободить место.

– А теперь положите это туда, – скомандовал Макс.

К этому моменту вокруг них уже собрались эсэсовцы.

– Погоди! – крикнул штурмманн. – Мы должны сделать ставки. Ставлю пачку «Салема», что он не поднимет этот валун.

– Согласен, – ответил кто-то. – Я тоже ставлю пачку, что он не сможет этого сделать.

Семеро поставили на то, что этот камень не поднять, и никто на то, что пленнику это удастся.

– Эй, поставьте по две пачки каждый, и я приму вызов, – предложил Макс.

– Да хоть по три, если желаете, – ответил кто-то.

– Не хотелось бы, конечно, вас грабить, но если вам так хочется выбросить столько классных сигарет, – что ж, я не премину этим воспользоваться. – Макс повернулся к Кроу. – Поднимите этот камень и положите его вон туда. Если у вас ничего не получится, вам это будет стоить жизни, а мне – что еще печальнее – двадцати одной сигаретной пачки.

Эсэсовцы дружно загоготали. Макс становился популярным.

Кроу раскинул руки. Ему на память пришло другое испытание. Боги выковали железную цепь под названием Лединг и попросили волка показать свою силу. Он порвал ее с легкостью. Тогда они принесли вторую цепь, Дроми, которая была в два раза прочнее первой. Но и она разлетелась на куски.

Фон Кнобельсдорф демонстративно вынул пистолет и улыбнулся Максу.

Широко расставив руки, Кроу положил ладони на поверхность камня, качнул его на себя и, подняв над головой, затолкал в грузовик. Эсэсовцы дружно ахнули.

Фон Кнобельсдорф одобрительно закивал головой.

– Что ж, получайте этого маленького слугу в свое распоряжение, барон Франкенштейн, – сказал он Максу, – а также запас курева, которого вам хватит на полжизни. Оформление бумаг за вами. Когда вернемся обратно, сразу же нашейте ему на робу треугольник. А теперь давайте готовиться к отъезду.

Макс почувствовал огромное облегчение. Но потом он заметил, что фон Кнобельсдорф так и не спрятал пистолет, а, держа его наперевес, направился в сторону закованных в кандалы заключенных.

34

Инстинкт

Исчезновение Харбарда глубоко огорчило Балби. Дело, начатое несколько месяцев назад, становилось все более и более запутанным, обрастая новыми трупами. На сегодняшний день инспектору были доподлинно известны лишь следующие факты. Дэвид Ариндон находился в бегах; он был тяжело ранен – причем травмы нанес себе сам – и к этому моменту, возможно, уже умер от заражения крови. Харбард также серьезно пострадал: на груди у него были глубокие порезы, а вместо одного глаза зияла ужасная рана. Профессор был передан бригаде скорой помощи бойцом противовоздушной обороны и еще одним человеком, по описанию напоминавшим Эндамона Кроу. При этом первый из этих двоих натерпелся страху в руках у второго. Хотя этот инцидент с нападением казался Балби бессмыслицей – он просто не мог себе представить, чтобы Кроу на кого-либо накинулся, – с профессором в последнее время происходило слишком много странностей. Нельзя было оставить без внимания и тот факт, что государственный чиновник, отвечающий за древние артефакты, бросил дружинника противовоздушной обороны с переломом ключицы и синяками на горле.

Помимо этого, на руках у Балби было еще два трупа, оба со следами нападения какого-то зверя. А еще на них, по словам патологоанатома, были отпечатки человеческих зубов. По заключению того же патологоанатома, обоих покусал один и тот же нападавший.

Если добавить к этой мешанине фактов еще и то, что Харбард внезапно только что встал с койки и покинул госпиталь, в котором до этого лежал без сознания, получалась малопонятная, крайне запутанная картина.

Балби встретился с Бриггсом в полицейском участке на Литтл-Парк-стрит, чтобы подытожить то, что им было известно. Когда Кроу предположительно погиб во время массированной бомбежки, они навестили Харбарда. Он был очень умным человеком, но не умел лгать. Прежде чем присоединиться к полицейским в своем кабинете, профессор заставил их прождать почти час. Инспектору он показался очень взволнованным – и не только новостью о том, что Кроу пропал. Полицейский был уверен: происходит нечто такое, о чем Харбард не хочет говорить.

И еще одна деталь не ускользнула от внимательного взгляда Балби. Графин с бренди, который обычно стоял на журнальном столике у камина, на этот раз отсутствовал.

Балби отвел профессора Харбарда к грузовичку мясника, чтобы показать ему труп в униформе дружинника противовоздушной обороны и голову в противогазе. Попутно он заметил под окном спальни на втором этаже три окурка необычного голубого цвета. Балби помнил, что похожие бледно-голубые сигареты курил Кроу. Инспектор, который, будучи при исполнении, отличался особой дотошностью и подозрительностью, почти автоматически, по привычке, нагнулся, чтобы рассмотреть находку внимательнее. Сигареты были скручены вручную; на папиросной бумаге был заметен фирменный знак магазина Льюиса с Сент-Джеймс-стрит. Балби вспомнилось, что Кроу как раз курил сигареты ручной скрутки, – он еще рассуждал о том, что считает массово производимый продукт неприемлемым для себя. Окурки не могли пролежать здесь долго – резиденция в Кумб Эбби все-таки была военным объектом; и хотя она не относилась к подразделениям регулярной армии, порядок тут был армейский и под стенами на гравии окурки не валялись. Это навело Балби на мысль о том, что Кроу побывал внутри. Но профессор Харбард, удостоенный почетного звания полковника британской армии, заявил, что его там нет. И Балби, который привык не торопиться с выводами, просто мысленно отложил эти факты в сторонку – пока не представится случай выжать из них что-то дельное.

А тут еще и неожиданная реакция Харбарда на увиденные трупы – он вдруг расплакался. Балби, конечно, знал, что американцы более экспрессивны, чем англичане, однако такой взрыв эмоций застал его врасплох.

– Что вы об этом скажете? – спросил его Балби.

– Простите, – ответил профессор, – это напомнило мне об одном близко знакомом человеке.

Он наклонился поближе и очень долго изучал следы зубов на теле.

– Я не имел в виду укусы, ими займется наш патологоанатом. Меня больше интересуют отметины на лице.

– Они такие же, как и у других жертв.

– Мне пришло в голову, – сказал тогда Балби, – что у них есть сходство с пастью хищника.

Глаза профессора округлились. Он перестал рассматривать голову и недоверчиво посмотрел на полисмена. И внезапно превратился в прежнего Харбарда.

– О, инспектор, вы меня удивляете, – наконец сказал он. – Да, конечно, очень похоже на это.

– А на основании чего мы можем сделать такой вывод?

– Вероятно, эти отметины нанесены какой-то сектой во время обряда посвящения. Боюсь, это лучшая из версий, которую я могу вам предложить. К сожалению, я не специалист в этой области и на большее у меня просто не хватает воображения. Но, если хотите, я мог бы поискать объяснения в научной литературе.

Балби бросил на Харбарда испытующий взгляд. Профессор явно оправдывался, хотя, если уж на то пошло, этого никто от него не требовал. Инспектор мог бы сказать, что нутром чует ложь. К тому же Харбард почему-то не выдвинул версию о секте раньше, когда увидел фотографии предыдущих жертв.

– С такой физиономией ему было бы нелегко отправиться на танцы в субботу вечером, – заметил Бриггс.

Балби подумал, что он, пожалуй, прав. Если человек позволяет нанести себе на лицо подобные отметины, он явно не планирует контактировать с окружающими.

Инспектор достал каменный кулон, на котором был изображен волк с откушенной кистью руки в зубах.

– А это вам ни о чем не говорит? – поинтересовался он у профессора.

Харбард взял гальку и посмотрел на нее, потом немного повертел в руках; казалось, он не собирался рассматривать ее внимательнее.

– Боюсь, что нет.

Это была самая удивительная фраза, которую профессор произнес за время их знакомства. Балби хорошо разбирался в людях и сейчас был уверен, что на земле и на небесах существует очень мало вещей, по поводу которых у Харбарда не было бы собственного суждения. Поэтому у инспектора сразу же возникло сильное подозрение, что профессор что-то от него скрывает. Но что? И главное – почему?

Однако Балби сильно устал и вынужден был признать, что этим вечером у него просто нет сил на то, чтобы размышлять логически.

– Как думаете, можно нам сегодня заночевать в здешней прачечной? – спросил он. – Мы на ногах уже больше суток.

Харбард решительно покачал головой:

– Это исключено.

Балби был ошарашен таким ответом.

– Идет война, сэр, и нет никаких гарантий, что мы сегодня сможем добраться домой – если наши жилища вообще уцелели.

– Как я уже сказал, это не обсуждается. Здесь военная разведка, а не ночлежка. А теперь, джентльмены, если у вас ко мне больше нет вопросов, я хотел бы пожелать вам спокойной ночи. – С этими словами Харбард повернулся к часовому. – Энсел, проводите этих джентльменов до машины и проследите, чтобы они уехали отсюда должным образом.

– Что ж, сэр, спасибо за любезность, – едким тоном сказал Балби. – Если вы снова нам понадобитесь, мы вернемся. Надеюсь, в следующий раз мы застанем вас в лучшем расположении духа.

Уже в грузовике, возвращаясь в разрушенный Ковентри, инспектор пожалел о своих словах. Обычно он не одобрял сарказма. «Харбард только что потерял друга, – напомнил себе Балби, – неудивительно, что он так раздражителен».

С того дня инспектор не видел Харбарда, до тех пор пока его не вызвала в Ковентри и Уорик племянница профессора, Элеонора. Харбард лежал без сознания в отделении местного госпиталя, забитого жертвами налета. На левом глазу у него была повязка, грудь была плотно замотана бинтами. Врач терялся в догадках, каким образом профессор мог получить такие травмы. «Глаз, – сказал он, – был удален очень аккуратно, а порезы на груди совсем не похожи на следы осколков от бомб». Но еще больше тревожило то, что обнаружились более старые раны, огромные прорехи на груди, уже частично зажившие. Врач высказал предположение, что это было сделано чем-то вроде остроги.

– Нечто похожее можно увидеть на свиной туше в лавке мясника, – заявил он.

Элеонора была удручена. Даже огрубевшего Балби тронуло то, как эта девушка убивается у койки своего дяди. Инспектор, разумеется, опросил водителя кареты скорой помощи о происшедшем, и тот сообщил ему, что этому человеку помогал дружинник из бригады противовоздушной обороны, который и сам нуждался в медицинской помощи.

Балби с Бриггсом попытались как-то систематизировать результаты своего расследования. Прежде всего им следовало решить, связано ли случившееся с профессором Харбардом с предыдущими убийствами и изуродованными трупами людей, погибших в церкви Святой Троицы. Если бы это было не так, Балби даже испытал бы определенное облегчение: в таком случае он мог бы передать расследование этого дела другой бригаде следователей. Но за тридцать лет работы в полиции у него развился профессиональный инстинкт. Балби чувствовал, что эти события связаны между собой, и хотел докопаться до сути.

Он выяснил имя диспетчера бригад противовоздушной обороны и у него узнал, кто в ту ночь дежурил в этом районе. После чего навестил этого человека на его рабочем месте – на заводе «Рутс», где тот занимался сборкой бронированных автомобилей. Несмотря на сломанную ключицу, этот немолодой, седеющий мужчина по фамилии Нэш вернулся к работе и делал, что мог. По мнению Балби, это характеризовало его с очень хорошей стороны. Бригадир не хотел его отпускать, но инспектор настоял на этом, и Нэш повел полицейских к тому месту, где нашел Харбарда.

– Это было здесь? – спросил Балби.

– Да, они как раз выбрались вон из того подвала.

– Немного подозрительно. Ведь это произошло через пару дней после налета, верно? – спросил Бриггс.

– Вы будете удивлены, – вздохнул Нэш, – но под этими завалами до сих пор есть живые люди – мы просто не можем найти этих бедолаг.

Балби кивнул.

– А вы сами не заглядывали в тот подвал?

– Тот человек вынес его оттуда. Вы считаете, что там могут быть еще выжившие?

Балби покачал головой.

– Что, полезем в мясную лавку? – спросил Бриггс.

– Только будьте осторожны, – предупредил Нэш. – Никогда не знаешь, в какую минуту эти развалины могут обвалиться, а сейчас еще и дождь идет.

– Просто моросит немного, – поправил его Бриггс.

– Вы будете удивлены, сколько воды на самом деле льется с неба, а она может удвоить вес дробленого кирпича.

Полицейские осторожно пробирались сквозь руины. Первый этаж полностью обвалился, и они видели подвал, но до лестницы им пришлось добираться через кучи битого камня.

Был ясный день. Дым пожарищ наконец-то улетучился, и свет пробивался вниз через сломанные половицы и обрушившиеся перекрытия, точно солнечные лучи сквозь густую листву. Полицейские стояли посреди подвала, оглядываясь по сторонам. «Ничего необычного», – подумал Балби. Ничего такого, что указывало бы на то, что этим помещением в последнее время пользовались. Было сыро, и на полу появились лужи.

Впрочем, кое-что странное все-таки было: пол оказался на удивление чистым. Складывалось впечатление, что здесь подмели, а потом прошлись шваброй, разгоняя воду. Балби приписал это странным последствиям бомбардировки, которых было немало: например, мужчина в ванне с водой, которого взрывом выбросило на середину улицы; погибшая женщина в витрине магазина, похожая на сломанный манекен среди других таких же сломанных манекенов; одинокий уцелевший дом между полностью разбомбленными соседними зданиями. Разрушение должно было где-то остановиться, и, похоже, произошло это как раз на уровне этого подвального помещения. Но потом Балби заметил то, что вначале пропустил. Подметали здесь уже после налета. Бóльшая часть потолка выдержала взрывы, и в том месте, где они стояли, обломков и строительного мусора не было, зато было огромное количество пыли. Здесь убирали уже после того, как она осела; на линолеуме ее было относительно немного, а по краям, куда сметали влажный мусор, были заметны следы щетки. Кто-то тщательно тут убрал. А зачем это было делать, кроме как с целью что-то скрыть?

На одной из стен виднелись какие-то странные разводы; выглядело это так, будто кто-то вытирал грязную кисточку о стену, после того как что-то красил. Еще тут было много бумаги, часть которой разлетелась на первом этаже, а часть задуло и в подвал. Бриггс поднял один лист, меньше других пострадавший от дождя, и принялся его рассматривать.

– Что вы думаете по этому поводу? – спросил он, передавая свою находку Балби.

Это был искусно выполненный рисунок подвешенного трупа, под которым были написаны стихи:

Коль мертвого вижу,

Что с веток свисает,

Я руны пишу:

Тело враз оживает,

И глас его слышу[64].

Балби брезгливо поджал губы. Тем не менее он поднес рисунок ближе к глазам. За висельником была изображена стена, а на ней – какой-то символ, похожий на перекошенную букву «N», перечеркнутую еще одной линией. Балби взглянул на стену подвала. Там красно-коричневой краской был начертан тот же знак. Он поднял глаза. Прямо над этим символом находилась балка перекрытия, в которую было вкручено металлическое кольцо, очень похожее на кольцо с рисунка, к которому крепилась веревка висельника. «Так что, – заключил он, – это может быть не жутковатым плодом чьей-то нездоровой фантазии, а наброском с натуры, запечатлевшим реальные события».

– Забери это с собой и проверь список пропавших без вести, которые могли бы подойти под это описание, – сказал инспектор Бриггсу.

По телу Балби пробежала дрожь – он заметил зловещий крюк. Вглядевшись в рисунок пристальнее, он увидел и другие крюки: три из них были достаточно мощными, чтобы выдержать вес человека, а другие – поменьше, больше подходившие для того, чтобы вешать на них пальто или шляпу.

– Нужно здесь все обыскать, – скомандовал инспектор.

– Что мы ищем?

Балби сглотнул и серьезно посмотрел на Бриггса:

– Мясницкие крюки для подвешивания туш.

35

Фрау Фоллер обосновывается в своей комнате

К тому, что фрау Фоллер две недели, пока ее муж отсутствовал, не выходила из своей комнаты, кое-кто отнесся весьма положительно – в отличие от других.

Михал, например, которого оставили присматривать за лабораторией, очень сожалел, что не может использовать эту даму в качестве альтернативного источника сигарет. Однако у него имелись свои заботы, и это его отвлекало. Обязанностью Михала было заполнять бланки заказов на пациентов для Макса, и мальчику нетрудно было вставить в эти списки парочку дополнительных кандидатур прямо под носом у доктора.

У Михала появилась возможность свести личные счеты, усадив в смирительное кресло кое-кого из тех, кто ему не нравился. Он утверждал, что в отсутствие доктора должен довести до конца кое-какую подготовительную работу. Благодаря этому маневру у мальчика появился мощный рычаг воздействия на других лагерных заключенных. Так или иначе, сигареты он все-таки получал.

А вот фрау Меер и фрау Хауссман, у которых СС отобрало часть драгоценностей (под предлогом того, что права на них являются спорными), отсутствие фрау Фоллер печалило гораздо меньше.

Эсэсовцы же скучали по ней. Все сразу поняли, что эта женщина, такая красивая и нарядная, была настоящим украшением замка. Ходили слухи, что Макс с помощью своих экспериментов наделил жену сверхъестественными способностями и что он сам, а также фон Кнобельсдорф и эта дама в данный момент принимали участие в каком-то секретном эксперименте сверхвысокой важности.

Без электризующего присутствия Герти коридоры замка казались унылыми.

Гулльвейг не дала фон Кнобельсдорфу точного описания камня, который она ищет, и настояла на том, чтобы доктору Фоллеру разрешено было участвовать в его поисках. К тому же она верила в удачу. Макс тоже был по-своему чувствительной натурой, хоть и скрывал свои способности под толстым слоем цинизма. Фон Кнобельсдорф был абсолютно глух к столь тонким вещам, и Гулльвейг решила, что Макс быстрее распознает этот камень. Она догадывалась, что доктор ненавидит этого рыцаря Черного Солнца достаточно сильно и постарается сделать все возможное, чтобы тот разочаровался в своих поисках. Этот план держался, так сказать, на честном слове; его мог бы составить любой из нас, поскольку основывался он на логических рассуждениях и надежде на лучшее. Фрау Фоллер – или, точнее, ведьма внутри нее – тонко чувствовала скрытые течения, формирующие будущее. Она знала: вероятность того, что Макс заявит о своей находке, весьма велика.

Если бы Гулльвейг была не так занята, она могла бы присмотреться к будущему повнимательнее, чтобы увидеть его настолько подробно, насколько позволяли ее чары. Она могла бы перейти от рассмотрения вероятности событий к их практической осуществимости. Однако Гулльвейг была лишена такой роскоши, как избыток времени.

Если волк станет пешкой в игре ее врагов или хотя бы избавится от ее влияния, у нее начнутся серьезные проблемы.

Но первоочередной проблемой, лежавшей прямо на поверхности, было то, что Гулльвейг не удавалось управлять камнем. Это был осколок волшебной скалы Крик, и ведьма не могла получить представление о его действии, пока он не окажется в ее руках. Именно поэтому Герти Фоллер, женщина, запершаяся в комнате мужа, должна была стать медиумом, через которого Гулльвейг будет работать.

Конечно, управление камнем было не единственным риском. Привлечь к себе внимание волка уже само по себе было очень опасно. В последний день Волк Фенрир уничтожит богов. И при этом с лица земли может исчезнуть не только оккультист, но и бессмертная ведьма, которая даже не проснется.

Вдобавок ко всем тревогам Гулльвейг был еще старик – она была уверена, что это реинкарнация Одина, – который постоянно возникал в ее видениях. Ведьма понимала: он что-то утаивал от нее – что-то чрезвычайно важное. Имелись некоторые указания на то, что старик продолжает дело егермейстера. Это могло бы объяснить, почему он появился у озера, в которое волк швырнул камень. Раз старик сумел отделить волка от самозванца, она могла бы вмешаться и переключить внимание зверя туда, куда было нужно ей. Но, опять-таки, все это были лишь догадки и предположения. Гулльвейг мысленно перебирала варианты будущего, вероятности и возможные исходы, – так опытная покупательница щупает пальцами отрезы ткани, оценивая качество каждой из них.

Герти погрузилась в транс уже через несколько секунд после того, как муж ее покинул, и немедленно полетела к колодцу, где видела волка. Даже по прошествии времени он все еще пугал ее своей мощью, и Гулльвейг знала, что никогда не станет сильной настолько, чтобы противостоять ему лицом к лицу.

Но это было не важно. Гулльвейг видела там и старика, а у того был предмет, который был ей так необходим: сабля-полумесяц, способная отсечь самозванца из сна волка, – если это вообще чему-нибудь под силу. Ведьма заглянула в сознание этого человека и увидела, что он совершил, – по крайней мере, отчасти. Если взять этого старика под контроль, если заставить его закончить начатую работу, тогда именно он возьмет на себя самую опасную роль, а ей останется лишь вызвать волка во сне и направить его грезы туда, куда ей вздумается.

Таким образом, Гулльвейг поняла, к чему стремился старик: овладеть знанием, – и использовала это, чтобы его переманить. Он оказался хитрее, чем она ожидала.

Поначалу казалось, что старик в восторге: добравшись до замка и войдя во внутренний двор, он испытал восхищение. Повсюду там были мертвецы, которые выходили, чтобы просить Гулльвейг о помощи, молить о том, чтобы она положила конец их боли, их вынужденным мучениям, их заключению в замковых стенах. Гулльвейг оставалась непреклонной. Если эти призраки хотели обрести свободу, им следовало сражаться за нее при жизни. И тогда в ее чертоге нашлось бы место для них. Даже дети, печальные маленькие приведения с растерянным взглядом, не вызывали у ведьмы сочувствия. Им выпал жребий жертв, и размышлять здесь было больше не о чем.

Гулльвейг вела старика через замок теней, который видели только они одни; живые его обитатели проявлялись лишь в виде размытых движущихся очертаний или пятен света.

* * *

Харбард и сам нашел в колодце нечто ужасное. Вначале, свалившись в серебряные воды, он подумал, что утонет. Профессор падал в темноту, но потом появился свет. Он все нарастал, и Харбард почувствовал, что рядом с ним кто-то есть. Он открыл глаза и увидел перед собой собственное лицо – точнее, лицо, очень похожее на его. Это был седовласый старик с повязкой на глазу. Но не этот дух направил Харбарда в колодец. Тот выглядел почти так же, но вел себя по-другому. От духа наверху колодца, казалось, исходили свет и насмешливость.

На лице же, которое было перед профессором сейчас, застыло странное, злобное выражение. Харбард видел его и раньше и, честно говоря, признал в нем себя. Такое выражение появляется у людей, наблюдающих за боксерским поединком и принимающих происходящее слишком близко к сердцу, когда соперник того, за кого они болеют, падает на канаты. Теперь Харбард уже не сомневался: это и был Всеотец, Один Неистовый, жаждущий крови.

Похоже, в воде во время падения он цеплялся за этого старика, и внезапно они остановились. Точнее, то, что Харбард прежде принимал за пузырьки воздуха и частички ила, неожиданно оказалось крошечными письменами – а именно рунами.

Искаженные знаки поднимались из какого-то невидимого источника и скрывались наверху, в серебристых переливах колодезной воды.

И тут Харбард услышал голос:

– Верни меня на землю, ибо я скорее стану рабом в доме какого-нибудь безземельного крестьянина, чем королем этих мертвецов, покончивших с жизнью.

Этот голос принадлежал ему самому; говорил-то он, но как будто и другой человек тоже. Они говорили одновременно. Харбард, конечно же, сразу узнал отрывок из Гомеровской «Одиссеи», но тут они со стариком заговорили снова.

Эшафот вдоволь крови испил

И, словно древо, корни пустил[65].

Харбарду были неизвестны эти строки, но он произносил их вместе со стариком, пока они опускались в колодец. Впрочем, дерево-виселицу профессор не видел; зато видел волка, который рвал кого-то на части, – то был человек в форме офицера СС. Эта картина воодушевила Харбарда; он был уверен, что это видение пророчит ему успех… Они опускались все ниже; стихи изменились, и теперь Харбард со стариком говорили следующее:

Девять ночей я качался на дереве,

Под ветром повешен в ветвях,

Ранен копьем, в жертву Один отдан –

Себе же – я сам…[66]

Профессор еще раз повторил эти слова, и тут его осенило.

Бог принес Себя в жертву самому Себе. Он так любил этот мир, что отдал Своего единственного Сына, чтобы те, кто верит в Него, не погибли, а обрели вечную жизнь.

Харбард тоже был подвешен, но – что было хуже всего – за собственное стремление к знанию. Теперь ему раскрылась собственная природа. Он был богом или частью бога – так же, как частью бога были эти стихи, готовые взорваться у него в голове; частью бога были звуки битвы, и волшебство, и воспоминания, и ложь.

В стенаниях, руны вознес в вышину я –

Долу упал я тогда[67].

Внезапно они оказались на дне колодца; некоторые руны завязли в песке, другие поднимались на поверхность, словно пузырьки воздуха, третьи продолжали медленно тонуть.

Мужчины коснулись друг друга плечом и дружно произнесли:

Ты – это я и моя жертва,

В этом содержится величайшая мудрость,

И на том конец всех песен.

Послышался шум битвы; стихи перешли в пронзительное крещендо, и Харбард снова оказался у колодца, исполненный отчетливой уверенности. Теперь он твердо знал, что, если хочет управлять волком, должен пойти вместе с этой леди. Профессор боялся ее, а еще знал, что она обладает ключом к знанию, способному стереть разницу между ним и ужасным стариком из колодца. Тогда ему, Харбарду, будет больше незачем гнаться за волшебными чарами – он сам станет волшебником, опять воссоединившись со Всеотцом, чьей частью и проявлением является. Эти видения были посланы ему в знак того, что ритуалы прошли успешно. Харбард понял: это не причина появления бога, а лишь предвестие этого. Ритуалы – это реакция человеческих существ на близость бога, скорее почтительный поклон в его сторону, чем попытка его подманить. Богов невозможно вызвать; они сами вызывают нас и предлагают плясать под их дудку – точнее, заставляют, проявляя таким образом себя. Впрочем, сейчас бог заговорил с ним, позволил испить своей мудрости там, у колодца. Но сперва нужно все-таки пойти с этой леди.

– Как ваше имя? – спросил у нее Харбард.

– Меня зовут Гулльвейг, – ответила она. – И я знаю толк в магии.

– Вы здесь, чтобы мне помочь?

– О да, – кивнула она.

Гулльвейг зашла в свою комнату и опустилась на небольшой трехногий табурет. Харбард, не видя, куда бы можно было сесть, начал оглядываться по сторонам на хитросплетение теней. Эти тени двигались друг относительно друга; казалось, зáмок скользит в темноте по какой-то невидимой колее и на этом пути огромные и также невидимые конструкции заслоняют падающий под разными углами свет. Это напомнило Харбарду ночную поездку на поезде в спальном вагоне.

– Мне нравится начинать со слабостей, – заявила Гулльвейг. – Что вы отдали, чтобы оказаться в этом месте?

Отвечать Харбарду не пришлось – Гулльвейг и сама это увидела.

Харбард был хорошим человеком, высоконравственным, думающим, но при этом страдал от ужасной, неутолимой жажды знания. Гулльвейг видела его в библиотеке в каком-то огромном городе. Затем у нее перед глазами появились картины: исследования, тупиковые ситуации и бесплодные ритуалы, к которым он прибег, пытаясь выяснить природу волка. Харбард много путешествовал, побывал в прериях у краснокожих, у северных народов, живущих за полярным кругом, объездил Индию, Тибет, Китай. Гулльвейг видела, как он умерщвлял свою плоть, как неделями висел на жутких крюках, подбираясь к берегам смерти. Харбард побывал там, где до него были и другие; он проходил через ворота боли, отбрасывая иллюзии в сторону. И тут к нему явился тот, кто его направил, – бог в плаще из перьев. Локи, главный зубоскал. Высокий рыжеволосый джентльмен, бледный, красивый и ужасный.

Гулльвейг передернула плечами. Те, кто искал власти и могущества, никогда не извлекали ничего хорошего из общения с этим типом. Локи больше привлекали люди бедные и неадекватные, мягкие и ненадежные. Ему интереснее было увести их по пути семьянина, который больше всего на свете любит своих детей и домашний очаг, чем вознаградить какого-нибудь оккультиста, жадного до тайных знаний. Гулльвейг желала бы иметь с ним как можно меньше обшего: даже наблюдая за Локи в своих видениях, она испытывала болезненное чувство.

В воображении Гулльвейг видела горный массив, огромное иссушенное плато, на котором искореженные нагромождения скал вздымались в небеса, как будто просили забрать их туда; видела фон Кнобельсдорфа, красивого и смертельно опасного тупицу, который путешествовал по тропам Тибета; видела состоявшийся в Лхасе обмен – барабан из козлиной шкуры на записки егермейстера. Гулльвейг думала так же, как Харбард. Это было похоже на совместную прогулку по саду, во время которой они сами выбирали, что рассмотреть повнимательнее, а что проигнорировать.

Гулльвейг видела Харбарда в Новом Орлеане: как он работает над книгой, как взвешивает важность моральных принципов и тяги к познанию, как покупает у бедной семьи, живущей у пристани, мертвое тело и заставляет себя есть человеческую плоть. Затем она увидела незнакомые ритуалы и визит какого-то сумасшедшего. Колдун вуду сказал Харбарду, что послан духом Черного Ястреба, вселившегося в него в церкви, чтобы помочь ему.

Бледный наставник с крашеными рыжими волосами показал Харбарда колдуну вуду и сказал: «Делай, что он попросит». Гулльвейг дано было видеть очень многое. Она видела, как Харбард вновь вернулся к ритуалам, как ему подсказывали, что делать. Он должен был использовать свою добровольную жертву, чтобы шагнуть дальше через ворота колдовства. Процесс умерщвления был медленным, но эффект оказался впечатляющим. Колдун вуду, Жан Лаказ, умирал долго, но возродился во снах Харбарда, поведя его к новым знаниям, указывая на свежие темы для исследования. Его призрак растаял, только когда он встретил на черном берегу Герти Фоллер.

А затем Гулльвейг услышала его разговор с богом: Локи, раскрашенный пигментом и яркими красками, сидел у огня и был порой неотличим от пламени. Харбард плакал, жалуясь на то, что не может продолжать, что ему недостаточно знания, для того чтобы презреть человечность.

Бог бросил в костер щепотку какого-то порошка, и Харбард увидел возвышение австрийского капрала, увидел потуги Гиммлера, копающегося в древних знаниях, и понял, что рано или поздно кто-то из их последователей придет к тем же выводам, что и он сам.

– Если тебе не требуется мое покровительство, я найду того, кто в нем нуждается, – сказал бог.

Харбард нашел выход. Нужно получить больше знаний, нужно испить воды из колодца обезглавленного бога. Но как? Он ведь не дурак. Харбард четко понимал: платой за это будет его рассудок, разрушенный во время еще более преступных пыток. Бог предложил начать с кого-то, кто, по мнению Харбарда, заслуживает смерти. И тут профессору выпал шанс: он получил вызов из Англии. Разведчики выяснили, что нацисты намерены овладеть оккультными науками и делают в этом направлении определенные шаги. Генералы об этом не задумывались, но на войне заслуживают внимания все методы без исключения. Так Харбард получил почетное звание полковника военной разведки. Организовать похищение Хэмстри ему было несложно. Его солдаты знали свое дело, но Харбард чувствовал, что не сможет долго на них полагаться. Существовала черта, за которую им нельзя было переступать. Бог посоветовал Харбарду поискать помощи. Он послал ему Лукаса Тейлора, раскрашенного человека, оккультиста, который переехал в Ковентри из Манчестера за несколько лет до этого. Локи сказал, что Тейлор стал героем скандала, в котором был замешан ребенок, и теперь, как прорицателю, ему были не рады в родных краях.

Тейлор проводил свою жизнь в ритуалах, однако, как и фон Кнобельсдорф, был психопатом, моральным уродом. Он ничего не достиг, лишь научился обманывать простофиль. Тем не менее простофили были полезны также и Харбарду.

Тейлор свел его с молодыми людьми, которые уже сделали первые шаги в познании оккультных наук. К тому же Лукас умел рисовать, что было чрезвычайно важно для следующей стадии освоения знаний о волке. Было уже понятно, что им придется воссоздать волчий камень, но его изображение каждый раз было неточным, и это сводило Харбарда с ума.

А затем у колодца к нему внезапно пришло озарение. Харбард понял, что нужно сделать для создания вервольфа, – необходимо наносить эти рисунки на плоть, испытывая мучения и еще больше восставая против добра и благопристойности. И профессор подумал, что оно того стоит. Он был патриотом и ненавидел нацистов. Если ему удастся обеспечить союзников оружием, которое сыграет решающую роль в войне, это станет достижением всей его жизни. Поэтому он вместе с Хэмстри приступил к делу, используя тавро для клеймения скота и рубанок. Эта ужасная, вызывавшая отвращение работа глубоко потрясла Харбарда, и он просыпался по ночам в холодном поту.

Но со временем он привык к тому, что делает, и смог убедить себя в том, что такие люди, как Хэмстри, заслуживают свои страдания. Нужно было найти другой способ встряхнуть собственное сознание; для подпитки видений нужно отыскать жертв, которые заслуживают пыток меньше, чем Хэмстри. Чтобы достичь цели, необходимо уничтожить в себе сострадание и поступиться моральными принципами, – по крайней мере, так сказал профессору бог. Гулльвейг видела, как Локи наблюдал за действиями Харбарда, как смеялся над пытками, как поздравлял себя с тем, что заставил Тейлора и его глупых молоденьких учеников терпеть это бесполезное прокалывание плоти. И все же бог немного поделился с Харбардом волшебными знаниями, которых профессору хватило для того, чтобы связать волка с человеком. Бог улыбался, когда увлекал старика на черный берег, чувствуя его ужас. Но как сильно ужаснулся бы он, если бы знал истинную природу этого холма! Гулльвейг поняла ошибку Харбарда, ошибку, которую много веков подряд совершали те, кто претендовал на роль колдуна. Харбард не догадывался, что у Локи есть к нему личный интерес. Бог мог бы наделить профессора знанием в одно мгновение, но ему хотелось посмотреть, как далеко зайдет Харбард. Станет ли он ради божественного откровения уничтожать самого себя? Да и вообще, знал ли Локи, что имеет дело с реинкарнацией Одина? Хватило ли ему силы собственного колдовства, чтобы это рассмотреть?

Харбард чувствовал, что готов осуществить первые попытки по созданию волка. Он заранее понимал, что это будет пока что лишь эксперимент, поэтому решил начать с кого-то, кого мог позволить себе потерять. И он-таки потерял первых двух: пытки были слишком жестокими. Однако жертва оказалась не напрасной. По мере того как Харбард разрушал свою психику, происходящее становилось ему все понятнее. Ему нужны были жертвы двух типов: те, с которых нужно обдирать плоть, снимать скальп и уродовать, чтобы продвинуть сознание колдуна в такие области, куда он не смог бы попасть при обычных условиях, и те, на теле которых следовало оставлять проколы и отметины, – прототипы будущих людей-волков.

Дэвид Ариндон был пятым из таких прототипов, и с ним начались проблемы. Все пошло слишком уж хорошо. Харбард был шокирован, когда под действием пыток Ариндон неожиданно сам проник в мир грез. Он раскрыл Харбарду местоположение сабли-полумесяца, которая хранилась в коллекции археолога-любителя из графства Дарем. Ариндон попросил профессора реквизировать оружие, что тот и сделал.

«Оно может убить волка или отсечь его от человека, носившего на себе проклятье», – заявил Ариндон. Именно тогда Харбард и принял решение вызвать к себе Кроу, чтобы изучить волка поближе и заставить его выдать свои секреты. И хотя сабля-полумесяц действительно смогла остановить волка, когда тот попытался сбежать, Харбарду так и не удалось с ее помощью подчинить его своей воле.

На самом деле появление Кроу отпугнуло Локи. Но теперь Харбардом заинтересовалось нечто гораздо более ужасное – страшная сила, явившаяся на запах золота, крови и адского огня, сила, сеявшая смерть, только смерть. Один.

Гулльвейг сидела в замке теней лицом к лицу со стариком. Внезапно ей стало очень холодно. Она почувствовала, что Всеотец спит, и поняла, что ему снится Харбард. Именно в этот момент она уже знала, что попала в беду.

Харбард, которого окружающая обстановка, казалось, привела в состояние транса, вдруг посмотрел ей прямо в глаза и произнес:

– Скажи мне, ведьма, почему я должен тебя отпустить?

Гулльвейг напряженно сглотнула. Неужто это воплощение Одина поняло, что является богом?

– Потому что, – ответила она, – я могу убить волка и этим спасти тебе жизнь.

Харбард не понял ее.

– Я сам буду контролировать волка, – ответил он.

– Его нельзя долго контролировать. Мало-помалу в своих снах он ослабляет путы, ищет возможности вырваться из оков. Он корчится и напрягается в каждом из девяти миров. А здесь он уже почти освободился. Когда волк освободится полностью, он будет нести с собой только смерть – и для тебя, и для меня.

– Я буду его контролировать. Обуздаю его силу ради добра.

– Ты не сможешь этого сделать. Ты ему враг. Ты – Один.

– Да, – согласился Харбард. – Теперь я это знаю. Мое сознание проясняется.

Гулльвейг почувствовала, что тени, из которых состоял этот замок, сжимаются вокруг нее. Выходит, бог сделал для Харбарда то же, что много лет назад для нее: скрыл от него его собственную природу. Сон, который не знал о существовании того, кому он снится.

Ни один смертный не смог бы извлечь детали ее плана из ее сознания. Гулльвейг сконцентрировалась на истине. Она хотела сохранить Харбарду жизнь, даже если это будет означать отрицание уничтожения бога, чьим сном являлась реальность этого человека. Даже самому Одину было бы крайне сложно выведать у нее подробности задуманного – что уж говорить об этом слабом воплощении бога?

Харбард ничего не ответил. В своей обычной жизни он плясал в хороводе собственных мыслей, выхватывал новые идеи, изучал их, после чего сортировал и отбраковывал, словно девушка, собирающая на лугу цветы для букета. Не более того. Теперь же, когда профессор стал ближе к богу, которому он снился, его мысли стали невероятно тяжелыми; они напоминали огромные валуны, которые, если сдвинуть их с места и привести в движение, способны снести все на своем пути, и ничто их уже не остановит.

Харбард никак не мог отделаться от впечатления, что эта женщина пытается обмануть его. Может быть, она сама хочет управлять волком? О да. Это желание буквально сочилось из нее, и он чуял его запах.

Профессор подумал, что, раз магия завела его так далеко, теперь уже нет смысла сворачивать с этого пути. Начиная с самых первых экскурсов в оккультизм, он все ближе подходил к пониманию того, кто он. И у колодца наконец увидел это. Таким образом, неудивительно, что мозги у него работали намного лучше, чем у обычных смертных. Харбард был богом или частью бога. Все, что теперь ему было нужно, – это сделать еще один шаг по дороге, на которую он вышел. Но помимо этого, после того как Харбард побывал в колодце, у него появилось еще одно, новое для него чувство – злоба. Он думал об Одине, и в голове мелькала целая вереница других его громких имен: Гиннар, мошенник; Болверк, творящий зло; Глапсвид, сводящий с ума; Сколлвалдр, вероломный; Игг, ужасный; Нйотр, использующий других; Храми, потрошитель. Да, этого бога называли и так. Приблизившись к нему, Харбард почувствовал, что приобрел нечто большее, чем просто знание. И он готов был заплатить требуемую цену.

– Ты подождешь здесь, ведьма, – сказал Харбард. – Ты не будешь вмешиваться в мои дела.

Тени, еще больше сгустившиеся вокруг Гулльвейг, превратились в решетку, в клетку.

– Без меня можно освободить волка, но нельзя его контролировать, – возразила она.

– Выход есть, – сказал Харбард. – И он такой же, каким был с самого начала. Нужна еще бóльшая жертва.

Встав, он понял: его воли достаточно, чтобы удерживать ведьму в этой комнате. Это ощущение пьянило, и Харбарду захотелось его усилить. Профессор подумал, что с такими способностями он сможет нанести Третьему рейху страшный удар. Эзекиль Харбард, человек, до глубины души потрясенный жестокостью нацистов. Бог Один, который втягивал его в себя, подобно тому как звезда поглощает метеорит, смотрел на это проще – если о таких сущностях вообще можно сказать, что у них есть точка зрения. Воины обретают славу, только когда убивают в бою других воинов. Убийства и жестокое обращение с женщинами и детьми влекут за собой лишь позор.

Профессору нужно было возвращаться туда, откуда он пришел. Отвернувшись от Гулльвейг, он покинул зыбкие, движущиеся стены замка с тенями стенающих призраков и отправился к лежащему на больничной койке телу Эзекиля Харбарда, который впервые за две недели наконец-то открыл глаза.

36

Новое предложение

Девья, фройляйн Хайди Фишер, была немало озадачена исчезновением фрау Фоллер и очень хотела бы узнать, что это означает. Доктор Фоллер куда-то уехал из замка вместе с фон Кнобельсдорфом, и это давало ей время действовать. Если бы только знать, что делать! Однако Девья верила в карму и в предопределенность судьбы. Так что она сразу же заподозрила, что вовсе не случайно встретила мальчика, который околачивался за стенами замка возле будки для часовых в поисках недокуренных сигарет.

Девья сразу же его узнала, потому что много раз встречалась с ним в обществе ненавистного ей доктора, человека, который наивно полагал, будто с помощью скальпеля может вырезать бога из человеческого мозга. Именно тогда Девья подумала о том, как полезно было бы иметь в стане врага своего шпиона.

Она решила подойти к мальчику. Даже фройляйн Фишер, которая каждый день встречалась в замке с избитыми и истощенными заключенными, была шокирована его внешним видом. Мальчик был так перепачкан кровью, что верхняя часть его тела была багровой. На рукаве его робы Девья заметила повязку, на которой готическим шрифтом было написано капо. Когда фройляйн Фишер приблизилась, на лице мальчика появилась заискивающая, просительная улыбка.

– Сигарета? – заискивающим тоном спросил он. – Еда?

Девья вынула сигарету из пачки и протянула ему.

– Огонь? – Мальчик защелкал пальцами, чтобы его просьба была более наглядной.

Девья дала ему прикурить. Он глубоко затянулся и причмокнул губами с преувеличенным выражением удовольствия на лице.

– Очень хорошо!

– Ты получишь гораздо больше, – сказала она, – если дашь то, что мне нужно.

– А, так вам нужна информация о докторе! – сказал Михал.

«Неужели это так очевидно?» – подумала Девья и кивнула.

– Я очень рискую, фройляйн.

– И что же ты за это хочешь?

– Хочу стать вашим слугой, после того как доктор умрет.

Девья окинула его оценивающим взглядом с ног до головы.

– Он что, болен?

Михал широко улыбнулся:

– Нет. Но может заболеть – за хорошую плату.

– А ты всего лишь обычный маленький дьявол, верно? – спросила Девья.

– Я горюю, – ответил Михал. – У меня ужасная комната. Вы не захотите это увидеть, фройляйн.

– Собственно говоря, тут ты ошибаешься. Я хочу ее увидеть.

Мальчик пожал плечами и вытянул руку вперед. Девья дала ему еще одну сигарету. Михал снова улыбнулся.

– За мной! – скомандовал он.

Он отвел фройляйн Фишер в лабораторию Макса. Девья подумала, что интерьер напомнил ей предания о мексиканских ацтеках. Пол здесь был липким от крови – и стены тоже.

Впрочем, любой, кто жил в Вевельсбурге достаточно долго, был привычен к подобным ужасам.

Поэтому Девья проигнорировала привязанную в кресле девочку с трясущимися руками и прерывающимся дыханием и сразу же сконцентрировалась на том, что еще было в этой комнатке. Помещение было крошечным, душным и вызывало клаустрофобию. А еще здесь очень сильно воняло табаком от сигаретных окурков, высыпавшихся на стол из переполненной пепельницы. Рядом с ними стояла печатная машинка и три вертикальные папки без завязок, в которых был всего один документ. Девья извлекла его. Это был рапорт, в котором говорилось об огромных успехах рыцарей Черного Солнца, а также подробно описывалось, чего удастся достичь благодаря их оккультной деятельности: из-под земли восстанут ледяные великаны и будут сражаться на стороне Рейха.

Девья фыркнула, чувствуя, как в ней просыпается зависть. Выходит, доктор Фоллер все-таки нащупал что-то стóящее?

Она еще раз внимательно изучила рапорт, пожалев, что не взяла с собой письменные принадлежности, для того чтобы сделать записи. Сам рапорт показался ей довольно сумбурным. Он был структурирован по датам, а не по темам обсуждения. В его третьей части появились упоминания о волке: «Испытуемые начали видеть волка (призрак волка)».

Эта вставка была сделана красными чернилами. Почерк был не похож на тот, которым были сделаны заметки, валявшиеся на столе.

– Кто это написал? – поинтересовалась Девья у Михала.

Мальчик подошел, чтобы посмотреть, на что она указывает.

– Фрау, – ответил он. – Дама. Его сучка.

Девья понимающе кивнула и продолжила читать.

«Это опять-таки перекликается с работами рыцаря Черного Солнца оберштурмбанфюрера фон Кнобельсдорфа, которые уже увенчались успешными результатами. Очевидно, что вызов волка, его приманивание и пленение лучше оставить в компетенции рыцарей. Дальнейшие действия рекомендуется осуществлять под непосредственным руководством общества “Черное Солнце”». Далее женской рукой было дописано: «После консультации в этом кабинете».

Девья дочитала документ. Она была настроена скептически. Может быть, таким образом доктор Фоллер пытался пробраться в «Черное Солнце», в эту святая святых СС? Этот человек был выскочкой с забавным, как у школьника, произношением гласных; от него разило торгашеством, тяжелым физическим трудом и свинарником, в котором он воспитывался.

К тому же, если суть деятельности рыцарей сводилась к медитации, почему они не проконсультировались с ней? Да она уже успела забыть о медитации больше, чем фон Кнобельсдорф и его приспешники смогли узнать за всю свою жизнь! Неужели ее привезли сюда просто для праздного времяпрепровождения?

Девья порылась в рабочем столе. Ничего интересного… И тут она обнаружила папку цвета слоновой кости. Бумага в ней была более качественной, чем та, что использовалась в замке; на обложке красовалась многорукая свастика. Девья открыла папку и принялась читать – в полной тишине, нарушаемой лишь слабым дыханием подопытной и пощелкиванием энцефалографа. Девья не могла поверить собственным глазам, она даже не могла понять, радоваться ли этим вопиющим провалам фон Кнобельсдорфа или злиться из-за них. Ему были предоставлены нешуточные ресурсы – отряд из двадцати человек в месяц, лучшие комнаты, зал Черного Солнца, невероятно роскошный и богато обставленный, судя по описанию. И на каком основании? На основании вердикта – «узкое, но многообещающее направление». При сравнении этих двух папок становилось совершенно ясно, что в одной из них – отъявленная ложь. И Девья даже догадывалась, в какой именно.

Она чувствовала, как в ней закипает ярость. Женщина подумала о фрау Фоллер, которая фактически командовала ею: жена какого-то докторишки, взирающая сверху вниз на жрицу. Это было невыносимо.

Ах, если бы Девья знала, что держит в руках оружие, способное уничтожить Макса! Этой улики, доказательства кражи из кабинета Хауссмана, было бы достаточно, чтобы доктора Фоллера расстреляли, как шпиона. Но фройляйн Фишер это было невдомек, и она повернулась к Михалу.

– Если бы доктор Фоллер вдруг умер, думаю, ты вполне мог бы стать моим слугой, – сказала она.

Михал понимающе улыбнулся и выдохнул сигаретный дым.

– А у вас много сигарет? – поинтересовался он.

– Очень много.

– Это замечательно.

37

Останки

– Здесь труп, сэр.

Бриггс заглядывал под обвалившиеся балки.

Балби мгновенно опознал Дэвида Ариндона. Его тело находилось в небольшом свободном пространстве под рухнувшей задней частью здания – точнее, того, что осталось от подвала. Поразительно, но он сидел в кресле, откинув голову назад и вперив мертвый взгляд в потолок; его широчайшая (из-за отсутствия щек) улыбка наталкивала на мысль о гротескном удовлетворении. На шее у Ариндона болталось несколько подвесок, похожих на те, что Балби видел на трупах, обнаруженных наверху церкви. Полисмен также обратил внимание на то, что пальцы на правой руке Ариндона были искалечены – на них отсутствовали верхние суставы.

Балби протиснулся в этот тесный «карман» вслед за Бриггсом.

– Боже правый! – прошептал Бриггс. – Как думаете, он находится здесь со времени налета?

– Упоминание имени Господа всуе вряд ли поспособствует пользе дела, – строго заметил Балби. – Нет, не думаю, чтобы это было так, – ответил он на вопрос.

– А почему, собственно? – спросил Нэш, человек из бригады противовоздушной обороны, заглянувший к ним. – Ради бога, что случилось с его лицом?

Балби не ответил, внимательно изучая покалеченную грязную руку Ариндона. Его наметанный глаз не заметил ничего такого, что указывало бы на то, каким образом Ариндон лишился пальцев. Наиболее правдоподобным объяснением был разрыв шрапнельного снаряда. Хотя раны все-таки были рваными. «Этот труп должен более тщательно осмотреть патологоанатом», – решил Балби.

Тело Ариндона представляло собой сплошную загадку. Вся одежда была залита кровью, хотя серьезных видимых ран не было. Может быть, его доконало заражение крови из-за этих жутких повреждений на лице? Рваные, уродливые щеки опухли, но никаких явных следов нагноения или гангрены видно не было.

Балби пришлось вытащить тело Ариндона наружу, чтобы исследовать его более детально, но сами они этого не сделают. Нужно послать за подмогой в участок. В пробивавшихся сквозь щели разрушенного потолка солнечных лучах неторопливо плавали пылинки. «Картина-то почти умиротворяющая», – подумал инспектор.

– Вся эта конструкция в любую минуту может обвалиться, – заметил Нэш. – Думаю, нам нужно убираться отсюда.

Балби не обратил внимания на его слова. Если место нужно было обыскать, следовало сделать это должным образом. Инспектор забрался еще дальше под обрушившийся потолок. Здесь стоял прокисший запах гниения. Было темно, и Балби почти ничего не видел. Вдруг его рука наткнулась на что-то; интуиция подсказывала инспектору, что это важно. Он напряженно вгляделся во мрак и увидел пару глаз, смотревших на него оттуда.

– Бриггс, дай-ка мне фонарик, – попросил Балби.

Его просьбу тут же выполнили.

Вспыхнувший луч подтвердил худшие опасения инспектора. Это, несомненно, была человеческая голова. Балби уже привык ко всяким ужасам, но при виде нее у него тоскливо сжался желудок. Голова явно принадлежала мужчине; она была причудливым образом разрисована, вымазана какой-то синей краской. По крайней мере ее половина – нос и правая щека – были выедены. К тому же на ухе совершенно четко просматривался отпечаток человеческих зубов. Затем на краю освещенного фонариком пятна Балби заметил еще кое-что подозрительное. Инспектору нелегко было направить туда свет, но он пересилил себя и сделал это. Сначала Балби подумал, что это остатки какой-то рептилии. Но потом понял: это ребра грудной клетки и позвоночный столб человеческого скелета. Не будь рядом головы, Балби вообще бы решил, что наткнулся на какую-то археологическую находку.

Инспектора едва не стошнило. «На это сейчас нет времени, Джек, – сурово сказал он себе. – И это ничем не поможет».

Балби взял себя в руки и попытался проанализировать то, что увидел на месте преступления. Здесь был не один труп, в этом инспектор не сомневался. Кто-то затолкал сюда эти останки, пытаясь их скрыть; на пыльном полу остались следы, когда трупы волокли сюда, – огромный кровавый мазок на грязной поверхности.

Затем за ребрами грудной клетки Балби увидел кое-что еще – кусок ткани. Похоже, в него было что-то завернуто. Балби лег на живот и подтянул это к себе обломком щепки. Он положил фонарик на пол и, взяв ткань в руки, развернул ее. На этот раз инспектора все-таки стошнило. Он едва успел отвернуться в сторону, чтобы сплюнуть рвоту на пол.

В свертке было три предмета: спиртовая горелка, скальпель и человеческий глаз в пленке желтоватого жира. Балби никогда не спешил с умозаключениями, но сейчас вывод напрашивался сам собой. Это был глаз Харбарда, который кто-то, видимо, в спешке, попытался спрятать.

Балби сделал глубокий вдох. Что тут вообще происходит? Ладно, вернемся к основам. Нужно тщательно осмотреть это место с привлечением достаточного количества полицейских. Затем расширить круг – опросить местных жителей, выяснить, не узнает ли кто-то этого человека и не видели ли Ариндона здесь еще с кем-то. Кстати, не исключено, что убил его как раз Ариндон.

Бриггс, попятившись, выбрался обратно, в основное помещение подвала. Балби последовал за ним.

– Это немыслимо, – сказал инспектор.

– Что именно?

– Ну, эта голова и остальное…

Бриггс брезгливо поджал губы. Ему действительно ужасно не хотелось на все это смотреть.

– Жертвы бомбежки?

– Бомбы тут ни при чем. Ты нашел что-нибудь?

– Только вот это, – ответил Бриггс. – Но я понятия не имею, что это такое.

Он передал начальнику свою находку, стараясь не прикасаться к ней пальцами и держа ее за ткань, в которую она была завернута. Предмет этот был длиной около восьми дюймов – что-то твердое, замотанное в шелк. Посередине он был перехвачен короткой застежкой, которая удерживала шелк. Из-под материи виделась рукоятка – небольшой шар из панциря черепахи, прикрепленный к хромированному стержню.

– Это что, какое-то оружие? – спросил Бриггс.

– Не думаю. – Балби расстегнул застежку, и шелк соскользнул со стержня двенадцатью складками, похожими на крылья летучей мыши. – Если я не ошибаюсь, это…

На стержне имелся своеобразный ползунок, и, сдвинув его вверх, инспектор превратил странный предмет в небольшой, но исправный зонтик.

– В Ковентри мало таких вещей. Ты видел когда-нибудь что-либо похожее, Бриггс?

Констебль покачал головой.

– Удивительно, как удалось сделать его таким маленьким!

– Открывать зонт в помещении – к несчастью, – заявил Нэш.

– Неужто будет хуже, чем сейчас? – хмыкнул Балби.

– Да, пожалуй, это уже невозможно.

Балби перевернул купол зонта. На одной из спиц висел ярлык.

– «Абсолютно новый складной зонт Арко; запатентован, – прочел он. – Эксклюзив для магазинов “Мейсис”».

Бриггс и Балби переглянулись.

– Выходит, в Ковентри есть и другие американцы, – заметил Бриггс.

– А шел ли дождь в ту ночь, когда вы их здесь нашли? – спросил Балби у Нэша.

– Шел. Мелкий, – подтвердил тот.

Балби попробовал рассуждать логически. Если его предположения верны и Харбард действительно страдал психическим расстройством, тогда зачем он взял с собой этот зонтик? Точнее, каким образом он смог заполучить этот зонт в госпитале? «Эта штука могла бы помочь ему скрывать рану на месте глаза», – решил инспектор. Однако в Ковентри во время войны человек без глаза и так не привлек бы к себе особого внимания. Зонт, конечно, мог бы помочь Харбарду неузнанным покинуть госпиталь и пройти через весь город, скрывая свою личность от полиции. Еще более важно то, что, если бы полицейские обнаружили разрушенный магазин раньше профессора, он мог бы подойти сюда вплотную и никто потом не сумел бы его описать.

– Где ты его нашел? – спросил Балби.

Бриггс сразу же понял, о чем подумал его начальник.

– В углу, сэр. На подметенном участке пола.

Балби воспринял эту информацию стоически – с таким видом пьют горькое лекарство. Было ясно, в какую сторону склоняется баланс вероятностей: Харбард возвращался сюда.

Полисмены выбрались из-под завалов. Искать телефон не имело смысла: до полицейского участка было рукой подать. Балби оставил Бриггса охранять это место, а сам направился за подмогой. У него не было никакой уверенности в том, что ему дадут людей, поскольку в городе до сих пор продолжалась операция по расчистке развалин, однако инспектор подумал, что попробовать все же стоит.

Стоял ясный ноябрьский вечер. Балби в сгущающихся сумерках шагал по улицам. Запах гари уносил его в годы юности, когда они по ночам жгли костры, пекли на углях картофель и поджаривали сосиски. Нежно-лазурное небо, по цвету похожее на яйца дрозда, бледнело на западе, постепенно становясь светло-оранжевым. «Зачем человеку уничтожать Божье творение? – думал инспектор. – Почему ему недостаточно просто наслаждаться такими вот вечерами?» Балби чувствовал, что его мутит от того, что он видел по сторонам.

Добравшись до участка, он сел за свой рабочий стол и взял телефонную трубку.

– Кумб Эбби, – ответил ему голос горничной.

– Можно профессора Харбарда? – спросил Балби.

– Профессора Харбарда здесь нет, сэр.

«Конечно нет, – подумал Балби. – Кто бы сомневался?»

– Это звонят из полиции. А могу я поговорить с горничной, которая убирала в его комнате?

– Она только что ушла, сэр, вам и тут не повезло.

– Мой вопрос может показаться вам странным, но не могли бы вы сказать мне, есть ли у профессора Харбарда зонт?

– Думаю, да, есть.

– Не могли бы вы попросить кого-нибудь из обслуживающего персонала подтвердить, что он не прихватил с собой зонт из аббатства?

Горничная ушла, а когда трубку взяли снова, в ней зазвучал уже мужской голос:

– Это мистер Моррис. Я местный управляющий, дворецкий, так сказать. Чем могу помочь?

Балби повторил вопрос.

– Да, сэр, у профессора Харбарда есть зонт, довольно странный, складной. Профессор помогал его конструировать, он очень умный джентльмен. Не возражаете, если теперь я вас кое о чем спрошу?

– Давайте, – рассеянно сказал Балби, думая о своем.

– Я понимаю, что вмешиваюсь не в свое дело, но что все-таки случилось с его глазом? Говорят, что профессор его потерял.

– Так и есть.

Но откуда управляющий узнал про злосчастный глаз? Балби сообразил, что забыл задать важный вопрос.

– Когда вы в последний раз видели профессора Харбарда?

– Сегодня после обеда, сэр, когда он приезжал, чтобы забрать мисс Элеонору. Пару часов назад они вместе отправились на автомобильную прогулку. Скоро мы ждем их обратно.

– А вам не показалось странным, что человек, только что вышедший из госпиталя, где лежал с травмами, угрожавшими жизни, тут же ради развлечения отправляется кататься на автомобиле?

– Мисс Элеонора сказала примерно то же самое, сэр, однако профессор был очень настойчив. Он заявил, что ему нужна ее помощь.

У инспектора был еще один вопрос. Он не мог понять, каким образом Харбард, находясь в госпитале, заполучил зонт, и хотел выяснить, кто его сообщники.

– А как профессор попал к вам из госпиталя?

– Приехал на служебной машине, сэр. Он вызвал из госпиталя нашего водителя.

– И вы его послали?

– Мистер Харбард ведь полковник, сэр. Как мы могли этого не сделать?

Выходит, профессора забрали военные. Сколько еще людей втянуто в это щекотливое дело?

– А раньше он к вам приезжал?

– Да, сэр.

– Когда это было?

– Первый раз профессор Харбард приезжал на прошлой неделе.

– Почему меня об этом не проинформировали?

– Этого я не могу знать, сэр.

Балби стиснул зубы. Ему нужны были ответы.

– Хорошо. Попросите профессора Харбарда позвонить мне по номеру 341 немедленно, как только он вернется.

– Да, сэр.

Балби повесил трубку. Харбард побывал в том подвале, но это они и так уже знали. Зонт этот был по-своему уникальным, и вероятность того, что его оставил там кто-то другой, была ничтожно мала. Был профессор в подвале до смерти Ариндона или после нее и что за ужасная участь постигла других участников этой трагедии? Не будет ли слишком смело предположить, что Харбарда привозили туда во время этих жутких убийств? В том, что это были убийства, инспектор уже не сомневался. Да еще и укус, попытка скрыть улики – все одно к одному.

Обыск здания должен был начаться с первыми лучами солнца, и Балби сделал необходимые звонки, не переставая размышлять. Итак, зачем Харбард там был? Может быть, это Кроу что-то с ним сделал, а потом попытался замести следы? Тогда почему Харбард скрывал присутствие Кроу в Кумб Эбби? Казалось нелепым подозревать, что его маститые советники сыграли во всем этом какую-то зловещую роль; с другой стороны, Харбард явно чего-то недоговаривал, когда они виделись в последний раз. А что, если он принял решение провести собственное расследование? Что, если они с Кроу знают больше, чем говорят, и теперь решили заняться этим делом, не привлекая полицию? Ведь в свое время Кроу совершенно точно отправился в город, чтобы преследовать Ариндона…

Балби направил к Бриггсу двух полицейских, которые должны были его сменить.

А затем уселся у телефона. К девяти часам вечера из аббатства так и не позвонили, и Балби сам позвонил туда. Моррис сказал ему, что ни Элеоноры, ни Харбарда еще нет. И повторил то же самое, когда инспектор перезвонил в одиннадцать.

Балби уже хотел сказать, что приедет и подождет их там, но в последний момент его что-то остановило. Вместо этого он решил заявиться туда без предупреждения. Он не знал, кому именно из военных что-то известно об этом деле; инспектору было любопытно, что он сможет выяснить, если нагрянет внезапно.

Он отправился туда на своем автомобиле. Моросил мелкий дождик, и по стеклу мерно скользили щетки дворников. Балби сначала хотел прихватить с собой Бриггса, но потом подумал, что обязан дать ему поспать. Впрочем, если бы инспектор все-таки поехал за ним к разрушенному магазину, он не нашел бы там ни Бриггса, ни двух его сменщиков. Констебль рассудил, что такой отвратительной, ненастной ночью на этих развалинах точно никто не появится и поэтому он имеет право воспользоваться своей дружбой с хозяином паба «Серебряный меч» – чудесным образом устоявшего под ударами бомб – и выпить с ним в заднем помещении парочку кружек пивка.

Балби не поехал к развалинам и пропустил кое-что очень интересное. С наступлением темноты Дэвид Ариндон, казавшийся мертвым, встал на ноги и принюхался. Ночь была полна самых разнообразных запахов, но его интересовал только один – запах человека, ударившего его саблей-полумесяцем, вселившего в него волка, а потом напавшего на него. Ариндон был уверен, что найдет его, – это был вопрос времени, а время у него было. А когда найдет, уже не позволит обвести себя вокруг пальца и сразу же пронзит его, как только тот повернется к нему спиной. Ариндон думал, что умрет, но потом подвал словно заполнился миллионом крошечных трепещущих крыльев и Харбард оставил его здесь, приняв за мертвеца. Теперь же Ариндон чувствовал, что восстановился и даже был здоровее, чем прежде. В этом подвале он попробовал запретной человечины, и богиня как будто обновила его. Запахнув изуродованное лицо шарфом, Ариндон вышел из развалин под дождь.

38

Новые приоритеты доктора Фоллера

Когда Макс не смог попасть к себе в комнату, он сразу же подумал о жене и встревожился. Дверь явно была закрыта изнутри на засов, иначе он смог бы открыть ее своим ключом. Быстро расспросив обитателей замка о Герти и выяснив, что ее не видели уже две недели, он был вне себя от беспокойства. Бегом спустившись во внутренний двор, Макс приказал трем эсэсовцам взять у рабочих инструменты и следовать за ним, чтобы выломать дверь.

Сначала он хотел сломать ее с помощью Монстра. Но потом Макса что-то остановило и он оставил пленника разгружать камни с грузовиков. Макс почему-то не желал, чтобы этот полузверь подходил к его жене.

Здоровенный штурмманн с помощью молотка и стамески начал срывать дверь с петель. Макс в смятении наблюдал за ним, стоя в коридоре. Он уже знал: произошло что-то ужасное.

– Бей сильнее, долбаный болван, сильнее! – то и дело приговаривал Макс, находясь на грани истерики. – Богом клянусь: если через минуту ты не попадаешь внутрь, я всажу пулю в твою ленивую задницу!

Двое других молодых эсэсовцев смотрели на доктора Фоллера расширенными глазами. Будь Макс более спокойным, он легко бы прочел то, что написано на их лицах. Это был страх. Они считали, что доктор – офицер, – видимо, свихнулся, и им оставалось лишь догадываться, что он может сотворить в такой ситуации.

Штурмманн наконец-то справился с дверью, и Макс торопливо протолкался мимо него, чтобы попасть в комнату первым.

Герти сидела в кресле с высокой спинкой, лицом к огромному готическому окну. Глядя с порога, можно было подумать, что она задумчиво смотрит на запад, любуясь живописным закатом.

Сначала Макс решил, что она мертва, и испугался. Ну какой нормальный человек будет сидеть без движения, когда в пяти метрах у него за спиной ломают дверь? Макс торопливо осмотрел жену. Она дышала, делая короткие судорожные вдохи; пульс был частым.

– О Герти, о моя Герти, что же с тобой случилось? – прошептал Макс. – Почему никто не поднял тревогу? Уборщика сюда! Немедленно послать за этим хреновым уборщиком! Почему никто ничего не заметил? Господи, почему никому вокруг ни до чего нет дела?!

Макс понимал, что перешел на бессвязный лепет, и постарался взять себя в руки.

Штурмманн стоял у него за спиной, тупо таращась на происходящее.

– Ладно, ступай уже, приятель, и приведи мне уборщика. У меня есть к нему вопросы.

Эсэсовец поспешно вскинул руку – хайль Гитлер! – и бегом ринулся вниз по лестнице искать телефон.

– Помогите мне уложить ее на кровать, – скомандовал Макс двум другим.

Эсэсовцы осторожно подняли Герти. Ее тело вовсе не было безжизненным. Напротив, казалось упругим и жизнеспособным, если уж на то пошло. Впрочем, Макс заметил у нее признаки обезвоживания; а еще у Герти была повышена температура – чтобы определить это, ему даже термометра не понадобилось. И, что самое удивительное, ее глаза были открыты.

– А не могли бы вы закрыть ей глаза? – робко произнес солдат. – Мне как-то не по себе, когда она так на меня смотрит.

– Потерпишь. Чтобы принести хоть какую-то пользу, слетай в лазарет и возьми там четыреста миллилитров… Ох, наверняка ведь забудешь, тупой ублюдок. – Макс быстро написал что-то на клочке бумаги. – Принеси мне вот это – да пошевеливайся! Скажешь им, что это срочно. И еще приведи сюда доктора Ланге.

Солдат спешно отсалютовал, подняв руку, и убежал вниз по ступенькам. Макс заглянул в глаза жены. Склеры не пожелтели – печень функционировала нормально. Затем Герти вдруг моргнула.

– О, ты с нами, Герти! Я знаю, что ты с нами.

До тех пор пока не принесут капельницу, Макс больше ничего не мог сделать. Поэтому он просто ослабил застежки на ее одежде, снял украшения и, взяв жену за руку, сел рядом с ней, надеясь, что она очнется.

Он думал о том, что во всем виноват этот ужасный зáмок и его собственная беспросветная глупость, которая подтолкнула его – шутки ради – послать на конкурс эту дурацкую статью. А дальше все покатилось, как снежный ком. Каким образом во все это была втянута его жена? Как могло случиться, что замечательная девушка, в которую он влюбился с первого взгляда, сидит сейчас в этой комнате посреди всего этого оккультного эсэсовского безумия, разряженная в ворованные драгоценности?

Девья? Может быть, во всем виновата эта вызывающая у него раздражение представительница высшего общества с этим ее мистицизмом и забавным псевдоиндийским произношением? В прошлый раз это она постаралась. Макс хорошо помнил, что тогда Герти проснулась и была счастлива. Возможно, у его жены какая-то разновидность эпилепсии или другого подобного заболевания?

– Уборщик, господин штурмбанфюрер.

Макс поднял глаза. Охранник подошвой сапога втолкнул в комнату мужчину. Это был свидетель Иеговы. Скорее всего, ему было лет двадцать пять, но выглядел он гораздо старше, – впрочем, как и все заключенные. Бедняга трясся от ужаса. Внутри у Макса закипала холодная ярость. Он подошел к уборщику вплотную и уставился на него в упор; их разделяло всего несколько сантиметров. Солдат торопливо вышел из-за спины узника: у него имелись свои догадки по поводу того, что произойдет дальше.

– Как могло случиться, что ты не заметил, что моя жена находится в таком состоянии? – сурово спросил Макс у уборщика.

– На двери висела табличка «не беспокоить». – Голос молодого человека дрожал от страха.

– И где же она теперь?

– Не знаю, господин штурмбанфюрер.

– Понятно. Улетела, видимо, – хмыкнул Макс.

Свидетель Иеговы заплакал. Испуг этого человека оказывал на Макса странное воздействие. Прежде в подобной ситуации он попытался бы успокоить человека. Теперь же всхлипывания, содрогающиеся от рыданий плечи, полные ужаса глаза лишь еще больше разозлили Макса. Никчемный слабак, жалкая тряпка!

Макс отступил от свидетеля Иеговы на шаг и оглянулся на эсэсовцев. Все трое были младше его по званию, а один вообще был прыщавым подростком. В их взглядах читалось ожидание: они думали, что он поступит так, как и положено офицеру СС. И тут Макс сообразил, что узнаёт одного из них. Это был парень, который привел к нему старуху и которого он потом спустил с лестницы. Тогда этот тип еще сказал Максу, что он зарабатывает себе репутацию.

Макс почувствовал, что его трясет, – это был не трепет плоти, а какая-то внутренняя дрожь, болезненное возбуждение, охватившее его всего целиком, от коленок до горла. Он подумал о войне, о том, что чудовищный лагерь у подножья холма разрастается с каждым днем. Какого хрена? Плыть по течению или сопротивляться ему, зная, что оно в любом случае тебя унесет… Макс достал пистолет и выстрелил свидетелю Иеговы прямо в лоб. Заключенный даже не успел поднять руки, чтобы попробовать его остановить. Казалось, он боялся какого-то страшного наказания за то, что попытается спасти себе жизнь.

Отдача от выстрела крепко ударила Макса в руку, и дрожь сразу же прошла. Эта лихорадочная вибрация почему-то напоминала какую-то редкую и крайне ценную вещь, которая стояла у него внутри на самом краю полки. И теперь она была безнадежно утеряна, упав и разлетевшись вдребезги.

Эсэсовцы пытались сохранять на лицах безучастное выражение. Своим видом они – с разной степенью успешности – хотели показать, что все нормально и ничего особенного не произошло. Юный солдат поджал было губы, но потом спохватился и расслабился. Позже в столовой он будет рассказывать друзьям, что доктор Фоллер сразу же отомстил уборщику, даже не забрав лекарство, принесенное для его жены. Такое поведение слегка шокировало даже членов СС.

В комнате плавал зыбкий туман из мельчайших капелек крови, смешанный с пороховым дымом. А затем отчетливо почувствовался аромат фиалок, который невозможно было с чем-либо спутать.

– Параграф первый, правило номер один, Фоллер: никогда не стреляйте в этих ублюдков на своем ковре, – спокойно произнес фон Кнобельсдорф. – Ладно, не переживайте, это распространенная ошибка, знаю по себе. Фрау Фоллер заболела?

– Похоже на то, – ответил Макс.

– Вряд ли ей поможет пальба у нее под боком.

На лестнице послышался какой-то шум, и в комнату вошел доктор Ланге; он нес большой стеклянный флакон и оранжевую трубку для капельницы. За ним следовала медсестра. Они сразу же засуетились вокруг Герти и выгнали солдат, чтобы можно было раздеть женщину и уложить ее в постель.

– Вам тоже лучше выйти, – заметил Макс фон Кнобельсдорфу.

Оберштурмбанфюрер пожал плечами и удалился. Он тщательно скрывал нарастающую панику, вызванную тем, что Герти впала в кому. На него уже давили сверху. Гиммлер требовал результаты.

С другой стороны, хотя неутешительное состояние фрау Фоллер тормозило его успех, это же обстоятельство позволяло отложить разборки в связи с возможной неудачей. Потому что Герти сразу же определила бы, привез фон Кнобельсдорф нужный камень или нет. И если нет, то каким же идиотом он будет выглядеть! «Таким образом, – решил оберштурмбанфюрер, – на данной стадии эксперимента мы, вероятно, будем продолжать без ее участия».

«Нужна другая церемония, с использованием самых подходящих из доставленных камней», – подумал он. Это означало, что придется убить еще одного коллегу. Фон Кнобельсдорф вспомнил про Макса – красивый, светловолосый. Да, идеальная арийская внешность. Значит, пришло время действовать?

Дни после того, как Макс узнал о состоянии своей жены, тянулись для него чрезвычайно медленно. Он ужасно боялся за Герти и знал, кого винить в происшедшем, – Девью. После вечера «медитации» с этой любительницей мистики Герти изменилась. Макс думал, что эта глупая лжепрорицательница хвастливо преувеличивала свои способности, но, столкнувшись с настоящей сверхчувствительностью, которой обладала его жена, просто уничтожила ее. Он был уверен, что во время злополучного сеанса Герти перенесла ужасное потрясение. Чем еще можно было объяснить внезапно проснувшуюся в ней пылкую любовь к драгоценностям и посещавшие ее странные видения, о которых она рассказывала?

Холодная злоба в адрес Девьи все нарастала, однако эта женщина до сих пор находилась под покровительством Гиммлера как эксперт по мистическим обрядам, так что Макс мало что мог сделать против нее.

Он видел, как раздражает Девью Монстр, и потому старался делать так, чтобы она сталкивалась с ним как можно чаще. Если Макс замечал, что она прогуливается по территории, он посылал Монстра постоять рядом с ней. Или приказывал ему принести какие-то срочно понадобившиеся ему вещи, находившиеся на этаже рядом с комнатой Девьи. Был еще один способ ее донимать – спрашивать у нее совета. Макс составлял записки о видениях, которые якобы посетили его подопытных, и отправлял Монстра к Девье, чтобы та их истолковала.

Но при этом Макс продолжал ужасно переживать за Герти. А что, если на этот раз она не очнется? Для него это будет конец, его душа умрет, и он уподобится одному из камней, из которых сложены стены этого страшного замка.

Фон Кнобельсдорф видел, как состояние Герти влияет на Макса. Доктор Фоллер явно очень мало спал и почти ничего не ел. Через неделю после их возвращения из Франции он выглядел бледным и совершенно потерянным. А через две недели начал заметно терять в весе. Это не могло не радовать фон Кнобельсдорфа. Он по-прежнему считал Макса своим конкурентом – и в профессиональной, и в личной жизни. Существовала опасность, что прогресс в их деле припишут усилиям Макса. И его жены. Фоллер не заслуживал такой замечательной женщины. Эта спящая красавица, безусловно, послужила бы украшением его, фон Кнобельсдорфа, апартаментов. И тогда все ее достижения стали бы его заслугой.

Он отказался от идеи использовать Макса в качестве следующей жертвы – в этом обязательно заметили бы его руку. Но оберштурмбанфюрер быстро нашел выход и едва не расхохотался – до того все оказалось просто. Ответ на мучивший его вопрос лежал на поверхности, стоило лишь оглядеться по сторонам. На самом деле этим методом в СС пользовались каждый день. И назывался он «смерть от переутомления».

Итак, через Хауссмана он распространит информацию о том, что получаемые доктором Фоллером результаты настолько важны, что ему приходится вкалывать в своей лаборатории день и ночь: он обследует по меньшей мере пятерых испытуемых в неделю и затем представляет соответствующие рапорты.

Когда до Макса дошел этот приказ, его первой мыслью было доходчиво объяснить Хауссману, куда следует засунуть эту бумажку. Герти находится в ужасном состоянии. Неужели ему не разрешат взять отпуск по уходу за женой? Но Макс не мог просиживать возле нее целыми днями, мечтая о том, чтобы она пришла в себя; ему нужно было что-то делать, хотя бы для того, чтобы отвлечься от тягостных мыслей. Усердная работа в лаборатории была не самой удачной альтернативой, однако это было хоть что-то.

К тому же Монстр помогал Максу и давал ему какое-то утешение. Начать с того, что благодаря невероятной силе заключенного стало намного проще усаживать клиентов в смирительное кресло, а его уравновешенная манера поведения и смиренный нрав действовали на Макса успокаивающе. Когда в крошечной лаборатории находился он сам, Монстр и объект эксперимента, там становилось слишком тесно для Михала, и теперь мальчик торчал с сигаретой на лестничной площадке. Дверь в их каморку при этом была открыта, так что любой мог видеть, чем они там занимаются.

Когда Макс был офицером регулярной армии, его прогулки по замку сопровождались суровыми неодобрительными взглядами, но как только он вступил в ряды СС, окружающие стали излучать дружеское участие. Теперь же люди глядели на доктора Фоллера настороженно, когда он шагал по коридорам в своем залитом кровью медицинском халате в сопровождении мускулистого слуги-урода и бледного равнодушного мальчика.

Однако при этом все отмечали энергичность Макса и его преданность делу. Учитывая то, что произошло с его женой, он вел себя как настоящий эсэсовец. Тем не менее это не могло помочь Максу завоевать чью-то любовь. «У меня от этого типа мурашки по коже, – очень точно сказал о нем один офицер, а потом добавил, кивнув в сторону рабочего из числа свидетелей Иеговы: – Доктор Фоллер заставляет меня почувствовать то, что они испытывают по отношению к нам».

Но не беда. Гиммлер как-то заявил, что эсэсовцы и не ожидают, что их будут любить. В этом смысле Макс вполне соответствовал их критериям. Эта организация была элитой, и в ней не было места тряпкам. В офицерской столовой стали поговаривать о том, что доктора Фоллера ожидает повышение.

А Макс тем временем страдал. Огромные трудности для него создавал объем требуемых Хауссманом рапортов. В свое время Макс сам установил некий стандарт для подобных докладов, но тогда он старался сделать их как можно более пространными и обстоятельными, чтобы как-то сократить количество заключенных, которых он должен был оперировать. Теперь же «пропускная способность» его лаборатории достигла одного клиента в день. Было почти невозможно писать так быстро, чтобы зафиксировать всю информацию. И тут Макс призывал на помощь свои творческие способности. Каждое слово в этих документах было выдумкой. Потому что Макс не видел ничего сверхъестественного. Собственно говоря, он уже вообще мало что видел. Он привык не замечать кровь и ужас в глазах людей, привязанных к креслу, их отчаянные крики, щелканье стрелки самописца… Сейчас Макс обращал внимание только на монотонный непрерывный визг пилы. Строительные работы в замке никогда не прекращались. Даже когда Макс отправлялся на прогулку, его слуха неизменно достигал этот угнетающий звук, доносившийся со стороны лагеря у подножья холма. А сам лагерь, который теперь получил свое название – Нидерхаген, – становился все больше. Росли новые сторожевые вышки и бараки, чаще сновали машины, выгружавшие грузы из Заксенхаузена, все больше становилось здесь мужчин, женщин и детей, которым предстояло строить для Гиммлера мир его мечты – столицу СС.

– Есть сигарета?

Михал незаметно подошел к Максу, пока тот стоял, задумчиво глядя на лагерь. Макс протянул ему пачку «Салема».

– В лагерном саду выросли хорошие травы, – сказал Михал. – Вам стоило бы попробовать некоторые из них. Хотите, я принесу вам немного окопника? Говорят, он очень помогает при женских болезнях.

Мальчик чересчур широко улыбнулся, а затем затянулся сигаретой. Макс пристально посмотрел на него. Под этим взглядом улыбка Михала вскоре растаяла. В глазах доктора он увидел нечто новое. Раньше там была слабость. Теперь она исчезла и на ее месте возникло что-то иное. Впервые Михал почувствовал, что боится Фоллера.

– Вы выглядите больным, Макс. Давайте я принесу вам что-нибудь из столовой?

Макс ничего не ответил. Улыбка вновь витала на губах Михала, но он уже принял важное решение. Мальчик понял, что его сместили: теперь доктор в большей степени зависел от человека-зверя.

Михал вернулся в башню и поднялся в лабораторию. Монстр сидел на стуле у стола, как ему и было велено. Если бы кто-то задал ему вопрос, мальчик готов был поклясться, что этот слабоумный еще немного подрос с тех пор, как здесь появился. Михал по-прежнему не обижался на него. Для себя он решил, что корабль Макса тонет уже давно. Жаль, конечно, что не удастся использовать влияние доктора, чтобы управлять этим здоровилой, но все не может быть идеально. «Мое будущее связано с Девьей», – подумал Михал. Возможно, благодаря своим связям она даже сможет вытащить его из лагеря.

Латунный контейнер с капсулой цианида был похож на патрон к дробовику. Первоочередной задачей Михала было заполучить эту штуку. Принадлежала она французскому шпиону, которого привезли в их лагерь. Михал скоро сообразил, как можно использовать это в свою пользу. У француза не хватило смелости воспользоваться ядом, но он продолжал прятать его у себя в заднем проходе, думая, что смертельная отрава может ему все-таки понадобиться, если его будут пытать слишком уж жестоко.

Михал придумал идеальный аргумент для выгодного обмена – он назвал французу дату его казни. Став капо, мальчик наладил приятельские отношения с некоторыми эсэсовцами. Он докладывал им, о чем говорят в лагере, а еще оказался талантливым клоуном, который забавлял нацистов своими гримасами и насмешливыми пародиями на заключенных. Необходимую информацию Михал получил от одного знакомого штурмфюрера. Когда француз узнал, что на следующий день ему отрубят голову на гильотине, – небольшая эсэсовская шутка, подготовленная специально для него, – он понял, что пытать его больше не будут. Поэтому он уступил капсулу Михалу за пачку сигарет.

– Подвинься, – сказал мальчик Монстру, пытаясь войти в крошечную каморку.

Монстр посмотрел на него отсутствующим взглядом.

– Подвинься же!

Снова никакой реакции.

Михал хотел добраться до пишущей машинки, чтобы напечатать заказ на еду из столовой. Похоже, Монстр подчинялся только распоряжениям Макса. Ему сказано было сидеть здесь, вот он и сидел. В конце концов Михал разозлился и, с трудом дотянувшись до машинки за спиной у этого нескладного создания, забрал ее.

Сидя на краю смирительного кресла, мальчик напечатал запрос на одну сдобную булочку с копченым сыром – Макс очень ее любил – и желудевый кофе. Находясь в подручных у Макса, Михал тщательно изучил, как доктор пишет свои запросы, и частенько получал таким образом еду для себя. Вскоре мальчик ушел, а через двадцать минут вернулся в лабораторию.

Расскажет ли Монстр Максу о том, что делает Михал? Скорее всего, нет. Вряд ли он поймет, что Михал замышляет. Но как все-таки разобраться с этой штукой?

Мальчик раскрутил контейнер и вынул оттуда стеклянную ампулу. Не отравится ли он сам, если просто выльет ее содержимое на булочку? Из лагерных слухов Михал знал, что шпионы суют капсулу в рот, а затем раскусывают ее. Но он не хотел рисковать, ведь это вещество могло случайно попасть ему на руки или в дыхательные пути. Поэтому мальчик засунул ампулу в булочку целиком. Если Макс ее раскусит, ему конец. Однако разбираться тогда будет уже поздно. Лучше всего, конечно, было бы засунуть капсулу Максу между зубов, когда он спит. Беда лишь в том, что доктор никогда не спал, – по крайней мере, в присутствии Михала. Если его разоблачат, он как-то выкрутится, придумает какую-нибудь историю, например, что один из работников столовой странно смотрел на него, отдавая эту булочку… Возможно, все подумают на фон Кнобельсдорфа. Несмотря на вступление в ряды СС, Макс не был в безопасности рядом с этим человеком. Доктор Фоллер просто не понимал, какого врага заимел в лице оберштурмбанфюрера. А вот Михал понимал, и даже очень отчетливо.

Еще месяц-другой назад Михал сделал бы это без особого беспокойства. Тогда он был бы уверен, что Макс ничего не предпримет, даже если обнаружит капсулу. Он многое прощал Михалу, позволяя собственной слабости затуманивать видение ситуации. Но со временем Михал заметил, что доктор изменился. Теперь он по-новому сконцентрировался на своей работе. Складывалось впечатление, что Макс постепенно поверил в то, что все это в конечном счете не так уж и бессмысленно и что, если он удвоит усилия, его отвратительно-сложная жизнь наладится.

Тем не менее мальчик обливался пóтом, засовывая капсулу в булку. Монстр бесстрастно наблюдал за ним. Да и Кроу, парализованный внутри него, смотрел на происходящее равнодушно – глазами зверя. Он стал свидетелем жутких экспериментов Макса, но был не в состоянии ни заговорить, ни даже сдвинуться с места. Монстр с большим удовольствием убил бы этого труса. Жестокости, которые ему довелось повидать за свои многочисленные жизни, имели какой-то смысл. Даже Мехмет Второй, турок, покоривший Константинополь, прибегал к варварским методам, используя их лишь как военное оружие, для устрашения тех, кто мог бы вздумать оказать ему сопротивление. У Макса же, казалось, не было вообще никакой цели – даже в виде удовольствия.

«Кем нужно быть, – думал Кроу, – чтобы сражаться со старыми и немощными, подвергать их таким ужасным мучениям?» На такое способен только жалкий, лицемерный трус, другого слова не подберешь. Макс действительно был лицемером. Кроу обратил внимание на то, что у доктора была одна удивительная привычка – во время своей кровавой работы он разговаривал с жертвами, как бы облегчая себе душу.

«Знаете, я не хочу этого, но, видите ли, у меня нет другого выхода: если я этого не сделаю, смертельной опасности подвергнусь я сам и, более того, моя жена. Нет, ее, конечно, не убьют, но, потеряв меня, она не сможет жить дальше. А она меня потеряет, если я не сделаю того, что хотят от меня эсэсовцы. У вас есть родственники в лагере?.. Я рассказываю вам об этом, просто чтобы вы поняли ситуацию. Представьте себе, что вы столкнулись с дилеммой: совершить что-то вроде этого, зная, насколько это ужасно, или подвергнуть смертельной опасности своих близких. Вы знаете, что в любом случае умрете. А это – хороший способ уйти из жизни; вам повезло, что вы попали ко мне. Да, страдания будут сильными, но недолгими, недолгими. Очень недолгими. Сомневаюсь, что бóльшую часть времени вы будете находиться в сознании. Лично я сожалею о том, что вам вообще приходится мучиться. Верьте в то, что для вас свято, – в Бога, если вам так легче. Вот моя рука. Я с вами. Да, я рядом».

Слушать жалкие оправдания этого человека, всю эту чушь для Кроу было почти так же невыносимо, как наблюдать за его работой. Тем не менее примечательно было то, что волк в нем безмолвствовал, несмотря на постоянные провокации этой окровавленной комнаты. Кроу понимал, что, по-видимому, находится под влиянием каких-то могущественных чар. И дело даже не в том, что он чувствовал, что обязан подчиниться. Он просто перестал себя контролировать. На что бы там ни натолкнулся этот сумасшедший доктор, это полностью лишило Кроу возможности управлять своим телом. «Должно быть, – думал он, – все дело в камне».

Воспоминания о Жеводане теперь стали отчетливее: Кроу с камнем в руке стоит перед волком на черном берегу, бьет его руками, а потом к нему приходит покой. А затем волк взялся за егермейстера: явился ему во снах и начал нашептывать, обещая бессмертие, если только егермейстер заберет камень обратно. Впрочем, самого камня Кроу не видел. Если бы только камень оказался у него, если бы Кроу вновь ощутил его в кулаке, он смог бы противостоять волку и на этот раз победил бы – он был почти уверен в этом. Возможно, он освободился бы, возможно, смог бы контролировать свое состояние. А может быть, волк опять слился бы с ним, превратив его жизнь в сплошные страдания. Как бы там ни было, камень был ключом ко всему, нужно только его найти.

Михал положил булку на стол и посмотрел на Монстра. С тех пор как появилось здесь это создание, мальчик ни разу не видел, чтобы оно ело. С чего бы ему вдруг делать это сейчас? «Нет, оставить все как есть будет безопаснее», – подумал мальчик и, выйдя из каморки, отправился искать Макса.

Доктор был там же, где Михал его оставил. Макс продолжал курить. Обессиленный, с серым лицом, он был похож на привидение из какого-то угрюмого замка, выбравшееся на свет. Глядя на лежащую перед ним долину, Макс отметил про себя, что уже несколько дней не видел дыма над лагерной трубой.

– Вам нужно работать, Макс, – сказал Михал. – Рапорты не напишутся сами собой.

– Я не могу сосредоточиться, – ответил доктор.

Михал взял пачку сигарет из испачканного кровью кармана Макса, ловким щелчком извлек сигарету и умело поймал ее губами.

– Идите поешьте. Я принес вам аппетитную булочку. С копченым сыром, как вы любите.

– Я не голоден.

– Тогда поешьте ради меня. Когда-то вы меня кормили, а теперь позвольте мне покормить вас. Сделайте это ради вашей жены. Вы такой худой. Если она очнется прямо сейчас, то примет вас за свидетеля Иеговы.

Макс взмахнул рукой и тыльной стороной ладони сильно ударил Михала, попав по щеке.

– Никогда больше не смей так со мной разговаривать! – прошипел он сквозь зубы. – Я не такой, как они. Совсем не такой!

Михал держался за щеку, глядя на Макса с едва сдерживаемой ненавистью. И тем не менее сумел выдавить из себя:

– И все-таки вам надо поесть. Ради вашей жены. Ради Герти.

Макс презрительно фыркнул, но все же вернулся в башню. Михал хотел последовать за ним, но доктор захлопнул дверь у него перед носом. Мальчик оглянулся на холмы. «Что ж, пожалуй, так даже лучше: не находиться рядом с Максом, что бы с ним ни произошло», – подумал он. Михал пересек внутренний двор и поднялся в Южную башню. Теперь его главной надеждой и защитой была Девья.

Макс открыл дверь в лабораторию. Он увидел пишущую машинку, стоявшую на краю смирительного кресла, и мысленно выругал Михала. Если кровь попадет на каретку, смыть ее оттуда будет очень трудно, а Макс не хотел, чтобы его сообщения были испачканы кровью, – это могло произвести плохое впечатление. «С другой стороны, впечатление могло бы быть и очень хорошим», – подумал он. Макс заметил, что с тех пор, как он начал всерьез проводить свои эксперименты, а также после появления здесь Монстра, он пользовался в замке особым уважением, и это значительно облегчало ему жизнь.

– С дороги, Монстр, bougez-vous, venez sous la porte[68].

Похожий на зверя человек сдвинулся с места. По каким-то непонятным причинам у Макса появилось ощущение, будто все его былое человеческое сочувствие сейчас направлено исключительно на этого странного слабоумного. «Возможно, – подумал доктор, – я в каком-то смысле вижу в нем самого себя – та же неуклюжесть, тот же идиотизм. А может быть, этот человек на самом деле чрезвычайно умен, а его уход в такое удобное состояние является реакцией на сложные обстоятельства?»

Монстр поднялся и вышел из комнаты, а Макс тем временем поставил машинку на место. Тут он увидел нетронутую булочку. Во рту у Макса было сухо, есть вообще не хотелось. Кстати, а когда он ел в последний раз? Два дня тому назад. Мальчишка прав – ему необходимо подкрепиться, голоден он или нет. Возможно, это поможет ему прочистить мозги и сосредоточиться. Макс взял булочку и поднес ко рту. Его зубы сомкнулись.

– Я всегда любил сдобу, – заметил Макс, – но сейчас эта булка кажется мне совершенно безвкусной.

Ему захотелось добавить еще что-нибудь, вроде «Когда же все это закончится?» или «Что будет со всеми нами?». Но вместо этого Макс отложил булку в сторону и схватился руками за голову.

Кроу, чувствовавший себя беспомощным в непослушном теле, испытывал горячее желание убить Макса прямо тут, на месте. Уже одной жалости к себе было достаточно, чтобы прикончить этого типа. Пусть съест эту капсулу с цианидом. Впрочем, у Кроу были свои причины (практического характера) надеяться на то, что доктор умрет. Если это произойдет, он, Кроу, сможет освободиться… А Макс тем временем еще раз откусил кусок булки и принялся жевать – с таким видом, как будто это было для него чем-то новеньким. Казалось, он жевал вату, а не сдобу.

«Умри», – подумал Кроу. Но тут его вдруг осенило. А что, если потом он все равно не сможет двигаться? Что, если контроль над ним перейдет к кому-нибудь другому – скажем, к этому фальшиво ухмыляющемуся мальчишке?

– Что у тебя на уме, Монстр? – спросил Макс. – Мне ты можешь довериться. Ты выглядишь растерянным.

Кроу понял, что должен сделать. Он обладал обостренным инстинктом самосохранения. Прежде он считал, что не сможет покончить с собой, однако теперь, когда камень был у Макса, может быть, смерть – это выход для него. Если бы доктор приказал ему покончить с собой, Кроу, наверное, мог бы это сделать. Означает ли это окончательную потерю Адислы? Вероятно. Но все равно это лучше, чем всю жизнь быть марионеткой этого человека.

Кроу уже знал, что смерть для оборотня – прелюбопытнейшая вещь. Его предыдущий опыт всегда был травматичным и ни разу – фатальным. Может быть, все произойдет, как в тот раз в Константинополе? Очнувшись через сорок лет, Кроу обнаружил, что его прошлая жизнь возвращается к нему в ночных кошмарах. Придется ли ему опять собирать себя по кусочкам с помощью обрывков сновидений и мимолетных воспоминаний? Возможно. А может быть, он просто умрет и больше ничего не будет. Как отмечали его друзья-философы, если ты никогда не испытывал, что такое небытие, как ты можешь этого бояться? Считать, что твоя жизнь настолько особенная, что заслуживает, чтобы ее хранили вечно, – это проявление презренной гордыни. Нет, стоило пойти на риск, лишь бы выйти из застоя и вырваться из рук этого палача.

– Скажи мне! – настаивал Макс. – Чего ты хочешь?

– Есть! – Это было произнесено на безупречном немецком, что поразило Макса.

– А ты сообразительнее, чем кажешься, Монстр. Будешь? – Доктор протянул ему остатки булки. – Хочешь?

– Есть, – повторил Кроу.

У него появилось ощущение, будто вопросы Макса позволяют ему ненадолго контролировать тело, в котором он сейчас пребывал. Кроу видел, что его рука поднялась и указала на булку.

– Вот, возьми. Поешь.

Макс передал Кроу недоеденную булку. Тот неловко взял ее в руки, и доктору показалось, что Монстр замешкался, не совсем понимая, что с этим нужно делать.

– Съешь, – скомандовал Макс.

Кроу как бы со стороны наблюдал за тем, как его рука подносит булку к губам. Потом она оказалась у него во рту; чувственное восприятие волка отфильтровало множество вкусовых нюансов сыра; текстура хлеба показалась ему странной и неприятной. На зубах у Кроу что-то хрустнуло. Он перенесся в другое место, в розовый сад самого красивого города на земле. Над Айя-София – собором Святой Софии – в торговых кварталах Константинополя поднимался серп луны. Что заставило Кроу мысленно унестись в далекое прошлое? Он видел перед собой прекрасную белокурую девушку с загоревшей на солнце кожей. Она сорвала с дерева инжир, очистила плод и сунула ему в рот. Кроу откусил кусочек. Его сознание заполнилось острым запахом миндаля, и Эндамон Кроу умер.

39

Библиотека Эзекиля Харбарда

Балби добрался в Кумб Эбби к полуночи. Конкретного плана своих следующих действий у него не было. Поэтому инспектор решил выяснить, что он успеет здесь увидеть, прежде чем его остановят. На воротах у въезда стоял часовой, но Балби уже много раз видели здесь во время его прошлых визитов, и инспектору просто помахали рукой – проезжай.

Машины Харбарда на месте не было. Однако вместо нее стояли три добротных служебных «Форда», которых Балби раньше тут не видел. Инспектор припарковался рядом с ними. Выйдя из машины и не захлопнув дверцу, чтобы лишний раз не шуметь, он подошел к служебным автомобилям. На приборной панели ближайшего из них Балби при свете луны разглядел номер газеты «Ландон Ивнинг стэндард». «Должно было произойти что-то очень важное, чтобы эти люди притащились сюда из Лондона», – подумал инспектор. Было ли это как-то связано с Харбардом? Вполне вероятно. Балби хотелось осмотреть комнату профессора, но он слишком хорошо знал этих военных и понимал: ответом на любую его просьбу будет «нет», как и предписано уставом.

«Поэтому действовать нужно быстро», – сказал себе инспектор. Первым делом он подергал створки французского окна. Оказалось, что они не заперты. «Что ж, пора осмотреть этот дом», – подумал Балби.

Ступая по ковру гостиной, он направился к внутренней двери и открыл ее. Перед ним был короткий коридор с деревянными панелями на стенах; тьму нарушал лишь свет, пробивавшийся из-под двери справа.

Балби прокрался к подножью лестницы и посмотрел вверх. На втором этаже тоже было темно. С одной стороны, это было хорошо, поскольку означало, что наверху никого нет, а с другой – плохо, ведь остальную часть дома ему придется обследовать наощупь.

Из комнаты, где горел свет, доносились голоса. Говорила определенно не прислуга – речь была слишком правильной. На лестнице было тихо. Инспектор поднялся на второй этаж и увидел еще один коридор, расходившийся в обе стороны, направо и налево. Балби попытался сообразить, где может быть Кроу. Наверное, справа. В темноте инспектор дошел до первой двери, нащупал ручку и повернул ее. Благодаря свету из окна он разглядел, что это туалет. Балби закрыл дверь и попробовал открыть следующую. За ней была кромешная темень. Инспектор не мог не воспользоваться этим шансом. Он шагнул внутрь и закрыл за собой дверь. Затем нащупал на стене выключатель и зажег в комнате свет, с облегчением отметив, что шторы задернуты. Снаружи никто не узнает о его присутствии в доме.

В комнате стояла аккуратно застеленная двуспальная кровать, большой гардероб из ореха, а рядом с ним – кожаный дорожный чемодан, бледно-зеленый с коричневыми вставками. Увидев аккуратную медную монограмму – инициалы «Э. Х.» – на его крышке, Балби понял: он нашел то, что искал. Порядок в комнате нарушали лишь два десятка книг, лежавшие на прикроватной тумбочке и на полу рядом с ней.

Балби прекрасно понимал, что должен действовать быстро. Первым делом он открыл гардероб. Там висели экстравагантные костюмы Харбарда: одни – в яркую клетку, другие – вызывающих, неанглийских расцветок. Инспектор знал, что в любую секунду может быть разоблачен, поэтому обыскал карманы так быстро, как только мог. Он не обнаружил там ничего интересного – только приспособление для обрезки сигар, пару американских монет и читательский билет Центральной библиотеки Ковентри.

Тем не менее Балби забрал все это с собой. Любая мелочь, которая могла привести его к Харбарду, в любом случае лучше, чем ничего.

Инспектор перешел к чемодану. Он оказался пуст. Потом дело дошло до книг.

Балби знал, что Харбард как ученый интересуется идолопоклонничеством и языческими практиками, но был не готов к увиденному. Некоторые книги – в переплете из телячьей кожи, с пожелтевшими от времени страницами, рассыпающиеся и державшиеся, казалось, лишь на обложке из тонкой ткани – выглядели очень древними.

Инспектор начал читать их названия: «Демонология» короля Якова Первого (1597 год), «Новости из Шотландии (1591 год), повествующие о презренной жизни и смерти доктора Фиана, известного колдуна, сожженного в Эденборо в конце января», «Черная курица, или Сокровище старого жреца из пирамид», «Dogme et Rituel de la Haute Magie»[69]. Была там также книга под названием «Пикатрикс», обложку которой украшал символ в виде стилизованной головы волка под молодой луной. Каждый из этих томов, похоже, был посвящен отдельной языческой практике.

Балби взял в руки один из них, в странном переплете, текстура которого напоминала тонкую свиную кожу. Названия на обложке не было, но инспектор почувствовал, что должен открыть эту книгу. Страницы, изготовленные из какого-то очень древнего материала, похожего на бумагу, были разрезаны старинным способом – самим покупателем перед прочтением, и потому края листов были неровными. Заголовок гласил: «Cultes Des Goules», Francois-Honore Balfour, Comte d’Erlette, 1702[70].

Эта книга на французском языке была рукописной; в углу первой страницы красовался кровавый отпечаток пальца. Балби пролистал ее дальше и нашел новые отпечатки. Господи, кто читает книги, когда у него руки в крови? Но когда в середине манускрипта инспектор дошел до иллюстраций, этот вопрос отпал сам собой. Это делали сумасшедшие. Рисунки были гротескными; тонкие линии изображали разные виды пыток и поклонение дьяволу. Некоторые страницы были оторваны.

Балби взял одну из них. Оказалось, что она из другой книги, да и почерк здесь был другой.

На странице было написано: «Вызов и пленение Волка. Жеводан, 1776 год нашей эры».

Было ясно, что эти листы вырвали из другой книги, а потом вложили сюда. Иллюстрации на них были просто жуткие, Балби было страшно даже смотреть на них. Одна из страниц отличалась по размеру. Инспектор понял: это даже не страница, а вставленный в книгу листок, на котором с невероятной точностью были скопированы жуткие непристойности из книги. Копии рисунков были весьма достоверными, но у копировщика глаз был лучше, чем у оригинального художника: здесь и пропорции были выдержаны точнее, и передача света и теней казалась более естественной.

По спине у Балби пробежал холодок. Он не был экспертом в живописи, но даже он узнал, что это сделал тот же человек, который выполнял рисунки с натуры в разрушенном доме. Инспектор быстро свернул этот листок и сунул его в карман рубашки.

– Что вы здесь делаете?

Балби поднял голову. На него сверху вниз смотрел мужчина в военной форме. На ремне у него висел пистолет в кобуре; клапан был расстегнут.

– Выполняю свою работу, – выпрямляясь, ответил полицейский. – А вы что тут делаете?

– То же самое. Вы, должно быть, инспектор Балби, насколько я понимаю.

Балби кивнул.

– Что ж, боюсь, ваше время истекло и я вынужден просить вас удалиться. Прямо сейчас.

– А я вынужден просить вас задержаться. Прямо сейчас. У меня есть к вам несколько вопросов, сэр. В каких отношениях вы состоите с профессором Харбардом?

– Я его начальник, – ответил офицер.

– В таком случае вы должны мне кое-что объяснить.

Военный едва заметно улыбнулся.

– Боюсь, вы заблуждаетесь, – ответил он. – Если вы спуститесь, я ознакомлю вас с нашими полномочиями. Теперь это дело передано военному ведомству.

– А могу я поинтересоваться, сэр, – произнес Балби, изо всех сил стараясь оставаться вежливым, – имеете ли вы какое-то отношение к этим убийствам?

– К каким убийствам?

– К убийствам, расследованием которых я занимаюсь. К убийствам, которые теперь стали делом военного ведомства.

– Нет, не имею.

Балби оставался невозмутимым.

– А профессор Харбард имеет, как вы считаете?

Прежде чем ответить, военный потупил взгляд.

– Хочу напомнить вам, что вы связаны обязательствами согласно закону о неразглашении государственной тайны. Но, похоже, это вполне вероятно.

– А вы, случайно, не знаете, где он сейчас?

– Если бы я это знал, то не стоял бы тут вместе с вами, – с горечью ответил офицер. – Харбард превысил свои полномочия. Он будет привлечен к ответу, как и все те, кто оказывал ему помощь. Это больше, чем вам следует знать, и все, что я могу сказать по этому поводу.

– Вы не имеете права отстранять меня от дела.

– Мы не отстраняем вас от дела, инспектор, это было бы слишком мелодраматично. Мы с вами находимся в Британии, и, думаю, это не наши методы. Просто вы должны знать, что мы провели собственное расследование, результаты которого засекречены. Если вы и ваш старший констебль желаете и дальше попусту терять время – дело ваше. Все, что вам удастся выяснить, будет проходить под грифом «совершенно секретно» и будет защищено от посторонних законом о неразглашении и другими инструментами защиты государственной тайны. Не забывайте также, что нет ни малейших шансов, чтобы кто-то когда-либо предстал по этому делу перед судом. О чем лично я сожалею.

– Значит, он просто уйдет?

Военный выдержал взгляд Балби и ничего не ответил. Инспектор достаточно долго служил в полиции, чтобы без слов понять, что было в его глазах. Если военная разведка доберется до профессора, он больше никуда не уйдет.

Балби продолжал придерживаться хороших манер.

– Вы все еще надеетесь найти эту девушку в живых? – спросил он.

И снова последовало красноречивое молчание.

– Жаль ее. Симпатичная. Хотите, я попробую обрисовать вам, что именно с ней случилось?

– Полагаю, на улице вас ждет ваша машина. – Офицер указал на дверь.

Поначалу Балби не сдвинулся с места. Но потом все же повиновался, чувствуя себя пристыженным.

Когда они с военным поравнялись в дверях, инспектор повернулся к нему лицом. Он хотел сказать, что не собирается бросать это дело, что попробует найти Элеонору, что арестует Харбарда за убийства и похищения людей, а там будь что будет. Он хотел сказать, что военная разведка не разбирается в подобных делах, что у них нет такого опыта, как у полицейских. Однако ничего этого он так и не произнес, а вместо этого изрек:

– «Наденьте на себя все вооружение, которое вам дал Бог, чтобы вы могли устоять перед происками дьявола. Потому что мы боремся не против людей из плоти и крови, а против начальств, против властей, против владык этого мира тьмы и против духов зла на небесах».

«Облекитесь во всеоружие Божие, чтобы вам можно было стать против козней диавольских. Потому что наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных»[71].

Военный ничего на это не ответил. Он придержал для инспектора дверь. Спускаясь по лестнице, Балби утвердился в решении не бросать Элеонору в беде.

40

Свидетель

То, что Монстр опустился на пол, Макс осознал не сразу, на это ушло несколько секунд, а когда все-таки понял, что произошло, сразу же кинулся к заключенному. Любой доктор в подобной ситуации первым делом проверяет дыхательные пути, и Макс сунул пальцы в рот Кроу, чтобы извлечь оттуда остатки булки и позаботиться, дабы тот не проглотил собственный язык. Когда Фоллер выковыривал хлебный мякиш, его палец наткнулся на что-то твердое. Стекло. Макс инстинктивно понюхал свои пальцы. Они пахли горьким миндалем. Запаниковав, он ринулся в туалет этажом выше и тщательно вымыл руки под краном. После этого Макс попытался рассуждать логически. Цианид, синильная кислота, соли синильной кислоты. Нет, эти вещества не проникают через кожу и почти мгновенно испаряются. Макс немного успокоился: с ним все будет в порядке.

Он вернулся вниз по лестнице, чтобы осмотреть труп в дверном проеме. Монстр осел на пол – он не задыхался, ничего такого с ним не было. Просто свалился, потому что раскусил капсулу с цианидом, безусловно, предназначавшуюся для Макса.

Голова доктора впервые за целый месяц работала совершенно четко. Очевидно, что устроил это Михал. Но на кого он работает? На фон Кнобельсдорфа, в этом не было никаких сомнений.

Макс видел, как этот тип смотрел на его жену, даже когда она была в недееспособном состоянии. В отношении фон Кнобельсдорфа нужно что-то предпринять. С Михалом справиться легче. Мальчишка чрезвычайно корыстен и будет преданно служить тому, кто предложит ему больше. Это делало его слабым звеном в планах фон Кнобельсдорфа – по крайней мере, в краткосрочной перспективе. Макс сможет сам использовать этого мальчика.

Доктор взглянул на массивную фигуру мертвеца и внезапно почувствовал себя удивительно свободным – подобное чувство испытываешь, когда умирает любимый, но очень старый родственник. Казалось, перед ним на полу распростерлась его связь со всем хорошим в этой жизни, последняя надежда противостоять подхватившему его потоку безумия. Макс знал, что его усилия будут бесполезными, и вот доказательство. С таким же успехом он мог бы позволить фон Кнобельсдорфу пристрелить этого человека еще во Франции. Тогда тот, по крайней мере, умер бы на родной земле.

Макс вошел в лабораторию и снял телефонную трубку. Мимоходом он ткнул во что-то ногой, и предмет громко звякнул. Это была пепельница, которая была наполнена доверху, когда он ее зацепил. Теперь же на полу желтел длинный язык из рассыпавшихся окурков. И снова Макс почувствовал, как внутри него восстает холодная ярость, такая же, как та, что охватила его, когда он застрелил уборщика. Каким-то безумным, неестественным образом тот факт, что Михал не удосужился опорожнить пепельницу, взбесил доктора больше, чем покушение на его жизнь.

Ему предстояло сделать два телефонных звонка. Первый – начальнику концентрационного лагеря. Теперь, когда Макс получил более высокое офицерское звание в СС, чем у этого типа, насмешки, ясное дело, прекратились. Доктор объяснил, что для экспериментов ему необходимы точные данные о расовой принадлежности Михала Вейты. Все документы об этом, которые могут быть найдены, должны быть найдены и доставлены ему, доктору Фоллеру, если потребуется, даже из соответствующих инстанций в Польше. Начальник лагеря пообещал выяснить, что можно сделать.

Может быть, порекомендовать нацистам Михала для оккультной церемонии? Не сработает – они его не возьмут. А вот насчет смирительного кресла идея, похоже, неплохая. Или все-таки это будет слишком быстрая смерть? Может, придумать для мальчишки что-нибудь особенное? Настроение Макса металось между леденящей кровь яростью и какой-то усталой скукой. Наверное, он все-таки не причинит вреда этому парнишке; наверное, он, Макс, сам все это заслужил.

Второй звонок был в отдел утилизации лагеря. Макс попросил прислать команду, которая заберет труп.

– Похоже, у вас поднялось настроение, шеф, – заметил солдат. – Этот мерзавец заслужил свою смерть?

– Они все этого заслуживают, не так ли? – ответил Макс.

– Да, но некоторые – особенно.

– Просто пришлите людей, которые могли бы сунуть его в печь. Причем четверых. Это здоровенный детина.

Макс наклонился к человеку-зверю и потрепал его по голове.

– Что ж, сынок, это был мой лучший выстрел, – пробормотал он.

Макс и сам толком не знал, почему последовал вместе с присланной командой в лагерь. Смерть перестала что-либо для него означать. Теперь он был эсэсовцем. Но в голове у доктора крутилась совершенно неэсэсовская мысль о том, что он лично должен увидеть конец этого полузверя. Какой-то части его сознания было просто любопытно, смогут ли такие плечи поместиться в печь крематория, но другая часть желала, чтобы смерть вновь обрела для него значение, вновь стала чем-то таким, что сопровождается определенной церемонией. К тому же Макс еще никогда не был в лагере. Прежде сама мысль об этом вызывала у него протест. Теперь же ему стало интересно.

Он вышел за процессией, которая несла тело, из башни и пересек внутренний двор. Носильщики из числа свидетелей Иеговы едва справлялись с такой тяжестью, и где-то на середине спуска с холма они все-таки в изнеможении уронили тело. Макс даже не удосужился пнуть их сапогом в задницу. Он просто сел, закурил сигарету и стал глядеть на долину, пока заключенные восстанавливали силы, дрожа от холода.

Было больно глядеть на снег под лучами яркого зимнего солнца. Долина заросла лесом, и речка прорезала его, словно дорога, усыпанная алмазами. Как долго сможет продержаться здесь человек, не одетый как следует, прежде чем умрет? Интересно, кто более стойкий в этом плане, женщины или мужчины? Можно ли с такого расстояния нанести точный выстрел по убегающему заключенному? Летом здесь видимость лучше или хуже? Когда у беглецов больше шансов на успех, в июле или в январе? Влияет ли конвекция воздуха на корректировку прицела? Все это были очень интересные вопросы.

Свидетели Иеговы отдохнули и вновь зашагали в сторону лагеря. Снаружи он был обнесен забором из колючей проволоки, и Макс с интересом отметил про себя, что там ведутся работы по подключению электрического тока. Слева тянулись длинные ряды бараков, справа располагались более основательные кирпичные строения, предназначенные для персонала из числа СС. Между ними находился плац. В лагере было относительно безлюдно, поскольку основная часть заключенных находилась на реконструкции замка или же, согласно недавно объявленному плану Гиммлера, вела подготовительные работы для расширения лагеря в сторону города.

На виду была только парочка свидетелей Иеговы да невероятно тощий еврей. Судя по всему, они отбывали наказание, стоя на плацу в тоненьких лагерных робах. На улице было слишком холодно, и все, у кого была возможность выбора, спрятались в помещении.

Макс проследовал за бригадой грузчиков к приземистому кирпичному зданию, на крыше которого торчала длинная металлическая труба. Из нее не поднимался ни дым, ни пар. Наверху трубы был вырез в виде буквы «V». Макс подумал, что она похожа на большую змею, разевающую пасть в небеса, либо на птенца с раскрытым клювом, ожидающего, когда мать его покормит.

Свидетели Иеговы остановились, и Макс не сразу догадался, что они ждут, пока он откроет для них дверь.

Доктор оправдал их ожидания и заглянул внутрь. Он увидел аскетичную комнату с побеленными известкой стенами и каменным полом. Прямо напротив двери чернело мрачное жерло печи, обложенное кирпичной аркой. Туда вела пара рельсов, явно предназначенных для гроба. Впрочем, Макс не думал, что заключенным положен гроб. Вряд ли, слишком уж это накладно. Их тела закатывали туда на какой-то платформе, а может быть, набивали битком или еще что-нибудь в этом роде. А действительно, как трупы попадают в печь? Макс был заинтригован. В данный момент его интересовали всякие экстравагантные подробности. На рельсах валялся комплект лагерной робы с нашитым на нее фиолетовым треугольником. «Это сжигать не стоит», – подумал Макс.

У печи стояла пара охранников-эсэсовцев, притопывавших ногами от холода. Здание не отапливалось.

– Печка забилась, – сообщил один из охранников.

Макс ничего не ответил, и в ходе наступившей паузы наметившаяся дерзкая фамильярность довольно быстро испарилась из интонации солдата.

– Она часто ломается, герр офицер, – добавил охранник, переходя к положенному официальному тону.

– И как же мне избавиться от трупа?

– Ничем не могу помочь, – ответил доктору чей-то голос.

Макс вздрогнул. Ему почудилось, что эти слова раздались у него в голове, потому что прозвучали приглушенно, как будто говоривший находился за закрытой дверью.

А затем из глубины печи показалась пара белых ног; за ними последовал такой же белый торс, перепачканный сажей. В конце концов из печи выбрался человек со странной внешностью – очень бледный, мускулистый, голый (если не считать потрепанных трусов) и с совершенно потрясающей шевелюрой рыжих волос, коротко подстриженных, но при этом шокирующе ярких. Макс ощутил непонятную внутреннюю дрожь: ему на миг показалось, что из адской печи вылез сам сатана.

Мужчина между тем поднялся на ноги на рельсах и начал надевать робу.

– Такая же проблема возникла на прошлой неделе, – сказал он. – Снова вышел из строя компрессор сжатого воздуха, только на этот раз его перегрели, нарушив изоляцию. Эта штука стала небезопасной. Термоизоляцию необходимо отрегулировать, а компрессор заменить. Я не могу опять оставить все на честном слове. Вы должны прислать новый.

Макс попытался взять себя в руки. Причины, по которым этот человек находился в прекрасной физической форме, были очевидны: это был заключенный, который пользовался доверием лагерного начальства и обладал ценными навыками. «Я испугался из-за собственной усталости, а не из-за внешнего вида этого человека», – подумал доктор. И хотя присутствие странного заключенного очень волновало и тревожило Макса, он не мог оторвать взгляд от этого человека.

– Так что же мне все-таки делать с трупом? – спросил доктор.

– Воспользуйтесь рвом, – сказал солдат. – Мы всегда так делали, когда у нас еще не было печи.

– Вы, доктор Фоллер, засомневались, что вам делать с трупом, – заметил заключенный-механик, неожиданно обратившись к Максу.

– Откуда вам известно мое имя?

– Охранник назвал вас так, когда вы вошли.

Неужели? Макс этого не припоминал.

– Может быть, хотите, чтобы я показал вам эту яму? Вам было бы интересно на нее взглянуть.

– Да, это было бы неплохо.

Макс был словно зачарован этим странным узником. Он слышал о других лагерях, где заключенные занимали должности, подразумевавшие значительную власть. Может быть, эта харизматичная личность как раз из их числа? Свидетели Иеговы, по личному опыту Макса, всегда были несколько проблемными: они не смогли приспособиться к нормальному человеческому обществу и поэтому создали свое собственное. Однако этот парень абсолютно не походил на них. Это была притягательная, магнетическая индивидуальность. Макс подумал, что легко мог бы представить его ведущим в каком-нибудь ночном клубе Веймарской республики. Господи, какие славные были времена!

Техник вышел из здания и повел команду носильщиков с телом в глубину лагеря. Макса поразило, что он был бос и при этом, похоже, совсем не чувствовал холода. Наконец заключенный заговорил:

– Гитлер утверждает, что мир делится на богов и чудовищ. Вы знали об этом?

– Не знал, – признался Макс.

– Ну так знайте. Мои поздравления, Макс: вы в своих красивых черных сапогах – один из богов. Полюбуйтесь на созданные вами райские кущи! Посмотрите, как земля дрожит в тени своих героев!

Техник широким взмахом руки обвел лагерь. У Макса возникло странное ощущение, будто этот человек получает удовольствие от происходящего.

Внезапно рыжий узник очутился совсем близко и шепнул Максу на ухо:

– И вы удивляетесь, как эти монстры сумели превратить все это в жуткое грязное месиво, не так ли?

– Я служу в СС, а в СС все выполняют приказы Адольфа Гитлера. – В присутствии этого странного человека Макс вел себя так, как будто одновременно играл на сцене и наблюдал за собой со стороны.

– И не только по букве, но и по духу! – воскликнул техник. – Вы превзошли самого себя, мой неверующий друг!

Они подходили к краю большого рва. Сколько времени они здесь находятся? Сгущались сумерки; в небе светил ясный молодой месяц, рядом с ним уже зажглась Венера. «Какая зловещая красота», – подумал Макс.

– Земля как камень, – продолжал техник, – так что незачем закапывать трупы прямо сейчас. Эти семена прорастут лишь весной. Хотелось бы процитировать Т. С. Элиота, но человеку с хорошим вкусом следует противиться этой печальной склонности. Не он ли, кстати, заметил, что лучше уж творить зло, чем бездействовать? Ну и кто он после этих слов? Дурак набитый?

– Да, он действительно набитый дурак. Я больше не существую, и каждый может это видеть. – Казалось, для Макса изменилась реальность; он словно переступил временны́е границы. И у него появилось ощущение, будто он может полностью довериться этому человеку.

– А вы, по меркам Элиота, сотворили достаточное количество зла, чтобы существовать очень долго – по крайней мере, как какой-нибудь слон или даже большой особняк. Вот уж кто существует по-настоящему.

– Я должен существовать долго, – возразил Макс, – но я существую, как муха.

– Вы уж определитесь – минуту назад вы утверждали, будто вообще не существуете.

– Я ошибался. Я все-таки существую, по крайней мере, как муха.

– И, как муха, живете на трупах.

– У меня не было выбора.

– Нет, это было единственным, что у вас было, – покачал головой рыжий узник. – У вас не было веры, не было направляющей руки, не было угрызений совести, когда дело наконец дошло до этого. Но выбор-то у вас был.

– Нет-нет, с этим я не могу согласиться, – сказал Макс. – Другие пути были для меня закрыты. – Он схватил заключенного за рукав. – Что бы они сделали с моей женой?

– А что вы сделали с другими женами? – в свою очередь спросил свидетель Иеговы, кивнув в сторону рва. – А также с мужьями, сыновьями и дочерьми?

– Я никогда не трогал детей. Я спас мальчика и этим доказал, что делать добро бессмысленно. Оно здесь неуместно и даже вредно. Добро – это вмешательство, движение во времени, а его результат определен не более, чем любое другое вмешательство, включая и зло. Кто знает, может быть, в этом лагере погибли будущие тираны?

Рыжеволосый мужчина обнял Макса за плечо:

– Из вас вышел бы замечательный герой, Макс Фоллер. Они всегда озабочены последствиями и тем, что скажет о них история. Добро и зло имеют последствия, но и то и другое – это вещи в себе. Мне нет нужды спорить с вами – вы и сами это знаете. Иначе не привели бы меня сюда.

– Это вы меня привели.

Мужчина покачал головой:

– Дьяволы никуда никого не ведут, они лишь следуют за людьми, несмотря на то что мировая литература уверяет вас в обратном.

– Значит, вы дьявол?

Техник рассмеялся:

– Думаю, если кто-то из присутствующих и заслуживает этого титула, то исключительно вы, Макс. Загляните в свою Библию. Кто знает добро лучше, чем сатана? «Как упал ты с неба, Люцифер, сын зари! Как разбился ты о землю, попиравший народы… Но ты будешь низвержен в ад, в глубины преисподней»[72].

– Мне нужно… – начал Макс, показывая на труп Монстра. – Мне нужно как-то от него избавиться.

– Думаю, это будет довольно сложно.

Ров был длиной примерно метров пятнадцать и глубиной по меньшей мере в два человеческих роста. Он не был заполнен до конца, отчего, в определенном смысле, выглядел еще ужаснее. Там оставалось свободное место. Макс глянул вниз.

– Поздоровайтесь со своими друзьями, Макс. Похоже, эта печка не работала в те дни, когда у вас появлялись «отходы производства».

Макс пригляделся. Да, это были они – его жертвы. Вывернутая рука там, клок волос здесь. Его мозг отказывался складывать вместе фрагменты этой картины и воссоздавать изображение человека, но Макс и так знал, кто это: древняя старуха, профессор из Вены, маленькая девочка. Его начало трясти. Техник снова положил руку Максу на плечи.

– В конце концов они все равно бы умерли, – успокаивающим тоном сказал он. – Это был всего лишь вопрос времени.

– Я знал об этом. В каком-то смысле это было актом милосердия по отношению к ним.

Никто не отдавал приказ похоронной команде, но она сама двинулась вперед, таща на руках массивное тело Монстра.

– Думаю, пора и его бросить в эту яму, – сказал Макс. – Пусть его наконец заберут от меня должным образом.

Рыжеволосый человек повернулся к Монстру и потрепал его по волосам.

– А ведь он не умер, просто спит, – заметил он.

– Это сообщил вам ваш бог?

– Нет, это сообщил вам ваш бог.

– У меня нет своего бога.

– Иногда вопрос упирается в то, что у вашего бога есть вы.

Солнце наконец скрылось за горизонтом, и огненно-оранжевые краски на небе начали уступать место оттенкам синего. Над лагерем появились звезды, и вскоре ночь засияла во всей своей сказочной красе. Позади Макса раздался какой-то шорох. Это свалился на землю один из наказанных заключенных, стоявших на плацу по стойке «смирно».

Второй, теряя разум от холода, забормотал обрывки молитвы:

– «Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твое. Да приидет царствие Твое. Да исполнится воля Твоя и на земле, как на небе. Хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим. И не введи нас в искушение, но избави нас от лукавого».

Тело Монстра подтянули к краю рва. Свидетели Иеговы, промерзшие и голодные, похоже, окончательно выбились из сил; слыша слова молитвы, они повторяли их в тихом ритмичном бормотании, слишком напуганные, чтобы произносить молитву громко, но чувство долга не позволяло им молчать.

– «…И на земле, как на небе…»

– А ведь вы никогда в жизни не молились, верно, Макс? – спросил техник.

– Верно.

– На вашем месте я бы научился.

– «…И не введи нас в искушение…»

В лунном свете тело техника казалось белым, как у привидения, и мазки жирной сажи выделялись на неправдоподобно бледной коже. Он напоминал Максу ангела. Что-то внутри говорило доктору, что он может доверять этому человеку; и это что-то пробуждало в душе Фоллера странное желание заслужить его одобрение.

– А кому я буду молиться?

Техник загадочно улыбнулся.

– Молитесь тому, что у вас есть. Молитесь себе. Молитесь Максу Фоллеру!

– «…Но избави нас от лукавого…»

Молитва свидетелей Иеговы сводила Макса с ума. Внезапно его охватила вспышка ярости и он изо всех своих сил толкнул труп Монстра в ров. Массивное тело медленно поползло по склону и скрылось в затаившейся на дне темноте.

Темнота эта, казалось, притягивала к себе взгляд Макса. Теперь, когда солнце село, он уже ничего там не видел, и это его успокаивало. Разглядеть он ничего не мог, но и глаза отвести ему тоже не удавалось – как маленькому мальчику, осторожно выглядывающему из-под одеяла в темной комнате, чтобы посмотреть, ушло ли чудище, прятавшееся в тени за шкафом. Когда же Макс наконец сумел поднять голову, техник уже ушел.

Макс подумал о своей жене, одиноко лежащей в постели. Смена сиделки уже должна была закончиться, доктор тоже завершил обход, и сейчас Герти лежит в лунном свете, бледная и прекрасная, невосприимчивая ни к чему в окружающей ее тьме. Макс перевел взгляд на стоящий на холме замок. Как ни странно, окно его комнаты в Северной башне было освещено. Макс еще раз лихорадочно пересчитал этажи, проверяя, не ошибся ли он. Нет, все верно. Шторы на окне его комнаты были отодвинуты, и внутри горел свет.

41

Серый корабль

Держа своего огромного спутника за руку, Герти огляделась по сторонам. Снаружи чертог показался ей гораздо меньше, чем изнутри. Он представлял собой ничем не примечательное деревянное строение с соломенной крышей, которое стояло посреди пустынной равнины. Все здесь было сожжено или вырублено; деревьев вообще не было – одни пеньки. Почти черная земля под ногами была плотно утоптана, но дальше на равнине, которую уже начали заливать первые лучи восходящего солнца, почва становилась красноватой. На горизонте Герти смогла разглядеть дым от разведенных там костров.

– Это армии гигантов, – сказал воин. – Мы должны двигаться быстро. Хозяйка чертога встревожится. Куда нам идти, леди?

Герти понятия не имела, куда им следует идти, но рассудила, что разумнее будет держаться подальше от этих костров.

– Туда, – махнула она рукой.

Они спустились по пологому склону холма и пошли по долине с утоптанной землей, спиной к восходящему солнцу. Позади себя они слышали ропот голосов и топот выходящих из чертога воинов. Герти не оборачивалась. Она держала великана за руку и уводила его от этого шума.

Долина была длинной и скучной: каждый кустик здесь был вырублен, каждая травинка растоптана, но Герти радовалась уже тому, что вырвалась наружу. К своему большому удивлению, она была не голодна, да и пить ей почему-то не хотелось.

Она ничего не говорила огромному мужчине, шагавшему рядом с ней, потому что чувствовала печаль, которую он прятал глубоко в душе. Герти не осмелилась ему помочь; все, что она могла сделать, – это увести его подальше от ужасного чертога, где он был так несчастен.

Солнце встало и снова село. На небе появились странные созвездия: казалось, они располагались глубже, чем когда она видела их прежде. Ярко светила молодая луна. Они продолжали идти без остановки. В лунном свете воображение Герти превращало попадавшиеся им на пути камни в цветы, а пыль под ногами – в усыпанную алмазами дорогу, которая вела ее туда, куда она хотела попасть.

– А ты знаешь, что находится за этой местностью? – спросила Герти у воина.

– Для меня, боюсь, ничего, – ответил он. – Я могу довести тебя только до моря. Дальше мне нельзя.

– Почему?

– Сама увидишь.

Долина вывела их на широкий черный простор, мерцающий в лунном свете. Дорога пошла под уклон, и Герти заметила, что растения и камни полностью исчезли. Теперь перед ними расстилались лишь дюны из поблескивающего черного песка. А затем показалось море с темными серебристыми водами. На якоре метрах в двадцати-тридцати от берега стояло то, что Герти меньше всего ожидала здесь увидеть, – подводная лодка.

Раньше Герти видела такое только на картинках. Лодка оказалась меньше, чем она ожидала; поверхность у нее была не гладкой и черной, как Герти почему-то считала, а какой-то неровной и сероватого оттенка. Все вместе это напоминало чешую.

При виде субмарины воин опустился на колени.

– Нагльфар, – тихо сказал он, – корабль мертвецов. Я могу довести тебя только до него.

– Но почему? – спросила Герти.

– Они не возьмут туда воина. Они говорят, что если на борту будет воин, то и ветер восточный не поднимется, и гребцы не станут грести.

– Но, насколько я вижу, на этом корабле нет ни парусов, ни весел.

Великан упрямо покачал головой:

– Все же ясно видно, леди. Посмотрите, команда спит мертвым сном на своих скамьях. На ветровой мантии – кровавый лебедь. А ворон расправил крылья.

Герти решила, что под «ветровой мантией» он имеет в виду парус. Ну хорошо, а «кровавый лебедь» – это что? То же самое касалось и ворона. Герти не видела вообще ничего, кроме безмолвного корпуса подводной лодки.

– Давай подойдем и посмотрим, – предложила она.

Они спустились к неподвижной воде. По мере приближения Герти рассмотрела, что корабль этот имел очень необычную конструкцию. Он не просто не был гладким – на его поверхности словно торчали крошечные щетинки.

– Что это за штука? – спросила она.

– Нагльфар – корабль, который в последний день доставит божьих врагов, – пояснил гигант.

– А он может поплыть туда, где находится твоя жена?

– Думаю, да, но у него нет другой цели, кроме как допекать и изводить богов. И однажды он привезет их кончину.

– Но он не возьмет воина?

– Никто никогда не шел этой дорогой. Никто никогда вообще не выходил.

Герти сжала руку великана.

– Опусти копье и щит, – сказала она.

– Не могу.

– Почему не можешь?

– Я живу ими. Благодаря им я сохраняю место в чертоге и вообще существую.

– Брось их на землю, – произнесла Герти. – Ты не воин. Ты смелый человек, который принимал участие во многих битвах, но сердцем ты в других краях.

– Да, на полях, за плугом, и у домашнего очага, рядом со своей женой.

– Так опусти же оружие. Сними доспехи. И пойдем со мной.

– Этот корабль сделан из ногтей мертвецов, – заметил мужчина. – Это плохое место.

– Я женщина, но не боюсь, – ответила Герти. – Пойдем. Как тебя зовут?

– Варрин.

– Неужели с тебя не довольно смертей и славы, Варрин?

– Я с радостью увидел бы свою жену, сыновей и дочерей.

– Тогда бросай оружие. И взойди на корабль просто как отец семейства.

Руки великана затряслись. Герти осторожно разжала его пальцы, сжимавшие древко копья, и положила оружие на землю. Затем расстегнула ремень, с помощью которого крепился щит на руке, сняла с Варрина шлем и кольчугу. Теперь на человеке, стоявшем перед ней, были только рубаха и штаны из грубой ткани.

– Ты фермер, – сказала Герти.

– Я буду выращивать гусей и свиней. Буду обрабатывать и засевать землю, – подхватил Варрин.

Тут послышался шум, лязг металла о металл, громкий скрип. На субмарине открылся люк.

– Они снимают щиты и готовятся к отплытию, – сказал Варрин.

– Тогда пойдем к ним.

Герти зашла в воду и поплыла к кораблю. Юбка мешала ей плыть, но женщина все же одолела эти тридцать метров и схватилась за веревочную лестницу.

Гигант молотил по воде руками рядом с ней. Герти собралась с силами и вскарабкалась на палубу подводной лодки, содрогнувшись от прикосновения кончиков бледных ногтей. Затем вошла в боевую рубку и спустилась внутрь. Там было темно, и несколько мгновений Герти ничего не видела. Но когда ее глаза привыкли к мраку, оказалось, что Варрин сидит рядом с ней.

– На веслах тут сильные мертвецы, – сказал он.

Герти была очень рада, что не видит всего того, что видел Варрин. Она сидела на узкой койке; остальная часть помещения, заполненная какими-то трубами и приборами, была наполовину задернута занавеской. Герти не видела членов команды, но услышала, как где-то позади завелся двигатель. Люк у нее над головой захлопнулся, и лодка поплыла вперед, постепенно уходя под воду.

Герти пыталась думать о Максе, о своем доме, но ей в голову приходили совсем другие мысли. Она видела себя стоящей на другом берегу; вокруг нее шел бой.

Герти прощалась с кем-то – не с Максом – и при этом плакала. Мужчина утирал ей слезы. Герти знала, что неразрывно связана с ним, знала, что любит его. И все же это было совсем другое чувство.

– Во что ты превратился? – сказала она вслух. – За столько жизней, Вали, ты убил множество людей. И хотя я люблю тебя, этого я не могу тебе простить.

Герти даже не пыталась понять смысл только что произнесенных слов. Вместо этого она опустилась на койку и заснула.

42

О пользе старинных карт

Все было готово к обыску разрушенного дома. Однако Балби опасался, что из-за ночного дождя уцелевшая конструкция могла ослабнуть, и сейчас представители Корпуса королевских инженеров выясняли, безопасно ли здесь работать. Рядом стояло пять проверенных копов (включая Бриггса), которые готовы были приступать к делу.

Балби решил воспользоваться вынужденной задержкой и направился в городскую библиотеку. Увидев, что в здание во время налета попала бомба, он уже не надеялся там кого-либо найти, однако был поражен: рядом с обгоревшими руинами была установлена кабинка, где за трехногим столом сидел мужчина в твидовом костюме. На табличке рядом с ним было написано «Возврат книг».

Балби подошел к стойке и представился.

– Вы библиотекарь?

– Вопрос, конечно, интересный. Можно ли назвать библиотекарем человека, у которого нет библиотеки? На данный момент я – обитатель этого обугленного каркаса. Так что, думаю, с меня будет достаточно обращения «мистер Шеперд».

При обычных обстоятельствах фривольные манеры этого господина вызвали бы у Балби раздражение, но сейчас заставили восхититься им. Шеперд демонстрировал, что презирает Гитлера и не позволит себя запугать. «Пример, достойный подражания», – подумал инспектор.

– Я слабо надеюсь на успех, но все же хотел бы спросить, не скажете ли вы мне, какие книги брали у вас вот по этому документу?

Балби протянул библиотекарю читательский билет Харбарда. Шеперд взглянул на него и встал.

– Пойдемте, – сказал он. – Тут у нас, боюсь, небольшой беспорядок, но Адольф без уважения отнесся к табличке «Пожалуйста, соблюдайте тишину».

Библиотека сильно пострадала от огня, однако место рядом со стойкой регистратуры уцелело при пожаре. Там было что-то похожее на большой шкаф, закрытый полотнищами брезента. Шеперд приподнял ткань с одной стороны; под ней оказалась массивная картотека из светлой древесины.

– Поразительно, не правда ли? – спросил он. – Весь город вместе с библиотекой пылал в огне, а этот ящик с читательскими карточками сохранился. Пути Господни неисповедимы и таинственны. Или, может быть, это дьявол захотел, чтобы мы знали, что потеряли?

Покопавшись немного под брезентом, библиотекарь наконец нашел, что искал; Шеперд выдвинул ящичек, плотно забитый карточками, и быстро просмотрел их.

– Ну вот, есть, – сказал он. – А что, офицер, кто-то похитил ценные каменные пласты?

Балби проигнорировал панибратские насмешки библиотекаря и заглянул в карточку.

«Межбиблиотечное заимствование (Центральная библиотека, Бирмингем). Обзор изысканий Британского геологического общества, раздел 24, Центральные графства. 1835 г.».

– Есть и еще одна, – заметил Шеперд и передал полицейскому следующую карточку.

«Обзор изысканий Британского геологического общества, раздел 24, Центральные графства. 1938 г.».

– Вы уверены, что все это имеет отношение к интересующему меня читательскому билету?

– Разумеется, уверен. А что вы, собственно, ожидали найти?

– Ничего, не обращайте внимания. Можно мне это взять?

– Для нашей полиции – все что угодно, – усмехнулся библиотекарь.

– А где я смогу получить другие экземпляры этих книг, если они мне понадобятся?

– Это не книги, а карты. А наши карты находятся как раз у этого вашего мистера Харбарда. Если не сможете найти у него, попробуйте поискать на шахтах – у них могут быть такие же карты.

Балби сунул карточки в карман и направился обратно к разрушенному дому. Работы еще не начались, а инженеры уже спускали вниз металлические подпорки. Над городом до сих пор висел легкий туман, который, впрочем, постепенно рассеивался. Что Харбард хотел найти в этих книгах по геологии?

Инспектор попытался рассуждать логически. Зачем Харбарду понадобились книги, изданные с разницей почти в сотню лет? Его интересовали изменения в скальных породах? Но их вообще не должно было быть – по крайней мере, через такой короткий период, как одно столетие. Тогда зачем ему эти две версии? Если Харбард находился на грани умопомешательства – в чем Балби уже почти не сомневался, – что могло подтолкнуть его к изучению двух этих обзоров? Как-то не верилось, что профессора заинтересовали изменения в методике составления карт.

Стоять без дела и дожидаться, пока закончатся инженерные работы, было невыносимо, и Балби побрел по разрушенным улицам, пытаясь осмыслить имеющуюся у него информацию. Попутно он отметил для себя, что сквозь дымку, оставшуюся после бомбежки, можно было различить шпиль собора. Инспектор с горькой иронией подумал о том, что эта пагубная, казалось бы, пелена затрудняет немцам возможность вернуться и довершить свое грязное дело, так что в последующие несколько недель их город, скорее всего, серьезно не пострадает.

«Какие изменения могли произойти в почве?» – подумал Балби. «Обыск вполне может пройти и без меня», – решил он и поехал на шахту Кересли, чтобы узнать, нет ли у них, случайно, еще одного экземпляра такого обзора.

Только когда на горизонте показались вращающиеся колеса подъемных механизмов, инспектор вдруг понял, что ответ на мучивший его вопрос находится прямо у него перед глазами. Менялась не почва, а шахты. Их бросали, перестав ими пользоваться.

Управляющий шахтой подтвердил догадки Балби: у него был один из обзоров, за 1938 год. Управляющий сообщил инспектору, что там отмечены лишь действующие шахты. Впервые за всю свою карьеру полицейского Балби от изумления не смог устоять на ногах и вынужден был сесть. Сравнение обзоров географического общества за 1835 и 1938 годы выявляло, какие из шахт больше не работают. Балби знал, что в Штатах Харбард был каким-то образом связан с горнодобывающей промышленностью – он разработал особый бур или что-то в этом роде. И вывод напрашивался сам собой.

– А скажите-ка, – сказал Балби, – можно ли в принципе попасть в эти заброшенные шахты?

– Да, в некоторые из них, – ответил управляющий. – Но для этого нужно выполнить два условия. Первое – вы должны хорошо изучить план шахты.

– А второе?

– Вы должны быть отчаянным психом. Под землей очень опасно, даже если вы знаете, что делаете.

– А много в здешней округе таких заброшенных шахт?

– Сотни, – ответил управляющий. – Это же с давних времен угольные края.

Балби понимающе кивнул. Как только он получит на руки экземпляр обзора за 1835 год, можно будет начать поиски. «Которые могут оказаться весьма продолжительными», – подумал инспектор.

43

Дары

Вернувшись к себе, Макс обнаружил, что в их комнате кипела жизнь. Его жена стояла у окна, любуясь великолепным полумесяцем, красовавшимся над заснеженными холмами. Электричество не включали, вместо него горели свечи в четырех внушительных канделябрах. При таком освещении казалось, будто Герти, одетая в золотистое вечернее платье, сама излучает мерцающее сияние. Здесь же присутствовали повара, уборщики, два доктора, три сиделки, секретарь СС, а также сам фон Кнобельсдорф, причем оберштурмбанфюрер места себе не находил от возбуждения. Как выяснилось, там была даже портниха, которая отмеряла ткань, в то время как ее напарница с помощью булавок скалывала их на манекене.

На походном столе были разложены яства для настоящего пира: мясо, сыры, яблоки, овощи – и все это на серебряных тарелках.

– Герти! – с порога воскликнул Макс. – Боже мой, тебе уже лучше! Слава тебе, Господи!

Герти повернулась к нему лицом и улыбнулась, но совсем не так, как раньше. В этой улыбке была любовь, но не та, которую они познали вдвоем. Максу вспомнилось слащавое выражение лица его прежнего начальника, Толстяка Меера, когда тот узнал, что теперь ему положен служебный автомобиль.

– Макс! – отозвалась Герти. – О Макс, как я по тебе скучала!

Она распахнула объятья, и муж шагнул ей навстречу. Он обратил внимание на то, что она очень бледна. В руке у Герти был небольшой носовой платок, на котором Макс заметил мелкие капельки крови.

– Герти, сядь, пожалуйста, и расслабься. Ох, иди сюда. Как же я тебя люблю!

И ее запах тоже изменился. Раньше Герти не любила парфюмерию, теперь же была буквально окутана тяжелым устойчивым запахом каких-то духов. Интересно, откуда они у нее? Достать духи теперь было чрезвычайно трудно. Макс как-то слышал отпущенную одной женщиной шутку по поводу того, что, поскольку после победы над Францией с рынка полностью исчезла «Шанель», немцам следовало бы задуматься, стоило ли вообще затевать эту войну. Еще эта дама заметила, что их армия озабочена в основном расхищением таких прозаических и никому не нужных трофеев, как еда.

– И я тоже люблю тебя, Макс Фоллер, потому что ты очень сильно любишь меня. Мы всегда будем вместе, – шепнула ему Герти на ухо. Муж поцеловал ее. – Тебе нравится мое платье?

Да, оно ему нравилось. От вида Герти у Макса по-прежнему перехватывало дыхание. На ней был длинный вечерний наряд, украшенный золотистыми блестками. В ушах – серьги с сапфирами глубокого синего цвета, на шее – массивное серебряное ожерелье с вставками из хрусталя цвета жженой умбры. Ее красота обескураживала Макса, он чувствовал себя недостойным ее. Его жена выглядела, словно внезапно ожившая картина кисти Густава Климта.

– Оно от Люсьена Лелонга[73], а доставил его сюда мой дорогой Руди, – начала объяснять Герти. – Это ожерелье в этрусском стиле. Думаю, оно от Тиффани, 1898 год. «Они заморозили пламя, спалившее Трою», – по крайней мере, так было написано на открытке, вложенной в футляр. Это подарок от офицеров СС.

– Очаровательно, – сказал Макс. – Сколько времени прошло с тех пор, как ты очнулась?

– Уже час.

Макс растерянно огляделся по сторонам. Он поверить не мог, что за какие-то шестьдесят минут его жена умудрилась организовать такую суматоху вокруг собственной персоны.

– Ближайшие несколько недель мы посвятим вызову волка, – сообщил фон Кнобельсдорф.

– А Кнобби станет богом, верно, Кнобби? – подхватила Герти.

Гулльвейг внутри Герти Фоллер пребывала в прекрасном расположении духа. Она чувствовала: что-то отвлекло старика, пленившего ее, и это позволило ей ускользнуть. Ведьма даже догадывалась, что именно это было. Его энергия и силы были направлены на церемонию, связанную с волком, и поэтому чем раньше она начнет свой обряд, тем лучше. Гулльвейг охватило возбуждение. Она чувствовала, как чужие судьбы вьются вокруг нее, словно нити, которые она сматывает в один клубок. Ей нужно было выполнить свою работу в тот же миг, когда старик примется за свою. Впрочем, не было нужды что-либо планировать. Тут были задействованы более могущественные силы. Два ритуала совпадут, Гулльвейг была в этом уверена. Она почувствует, когда придет пора. Впрочем, она также была уверена еще кое в чем. Долгое пребывание в комнате теней позволило ей более полно сконцентрироваться на финале обряда вызова волка.

Ход событий, включающих в себя присутствие богов, всегда трудно предвидеть, но Гулльвейг была абсолютно уверена в том, что во время ее церемонии возможен сбой. Следовательно, она считала, что ей понадобится запасной вариант, дублер для ее избранника фон Кнобельсдорфа, который войдет в сон волка. Для этого прекрасно подошел бы Макс Фоллер. В каком-то смысле из него даже получился бы более удачный волк, чем из фон Кнобельсдорфа: Макс любит ее, и поэтому в краткосрочной перспективе ей будет легче им управлять. Однако Макс был сложен для понимания, непредсказуем. Фон Кнобельсдорф был более приземленным созданием, которым легко манипулировать, если знаешь, за какие ниточки дергать.

– Стать богом, – повторил Макс. – Вам это пойдет.

Фон Кнобельсдорф пожал плечами и оглянулся на находившуюся в комнате прислугу. Макс узнал это выражение лица – что-то среднее между страхом и желанием убить. Господин оберштурмбанфюрер опасался, что его тайна будет раскрыта. Он нервно пригубил шнапс.

– Благодаря этому я смогу более успешно служить Адольфу Гитлеру, – сказал фон Кнобельсдорф.

Герти сдержанно улыбнулась ему.

– Макс, дорогой мой, нам понадобится твое кресло, – сказала она. – Распорядись, чтобы его отнесли обществу «Черное Солнце». Ты знаешь, где находится зал оберстгруппенфюрера?

– Знаю. А зачем это? – спросил Макс.

– Из этого кресла получится замечательный тринадцатый трон, – ответила Герти. – Для предстоящей церемонии понадобится еще один, особенный участник. И это кресло очень ему поможет. Позаботься также, чтобы заключенные покрепче прикрутили кресло к полу.

Макс кивнул.

– Герти, а что конкретно должно там произойти?

Фон Кнобельсдорф предостерегающе поднял руку:

– Только не при всех, пожалуйста. Эта информация и не для Фоллера. – Он обернулся к присутствующим в комнате. – Всем выйти! Нам необходимо обсудить важные вопросы.

Портниха, медики и прислуга дружно устремились к двери, обрадовавшись возможности покинуть столь опасную компанию. Когда все вышли, фон Кнобельсдорф продолжил:

– Посторонний человек ни в коем случае не может быть допущен в зал рыцарей Черного Солнца.

– Почему? Я ведь задействован в этом проекте с самого начала, – удивился Макс.

Интересно, для чего ему хотелось туда пойти? Никаких веских причин для этого не было – похоже, все объяснялось тем, что фон Кнобельсдорф не хотел его туда пускать.

– Потому что, – медленно сказал оберштурмбанфюрер, искоса глянув на Герти, – я не уверен, что вам можно доверять.

Герти выглядела изумленной.

– Если вы не доверяете Максу, вы не можете доверять и мне.

Лицо фон Кнобельсдорфа стало каменным.

– Фрау, должен вам сообщить, что до меня дошла тревожная информация о вашем муже.

– То есть?

– Его видели с нежелательными типами. О нем хотят слухи.

Макс почему-то вспомнил странного свидетеля Иеговы на краю рва с трупами.

– Если ходят слухи, найдите им подтверждение или вообще не обращайте на них внимания, – жестко сказала Герти.

– Доказательств у нас нет, – признался фон Кнобельсдорф, – но было бы неразумно…

– Так продемонстрируй ему лояльность, покажи свою действенность! – обратилась Герти к мужу, прервав оберштурмбанфюрера.

Макс не понял, что она имела в виду. Ничего толкового ему в голову не приходило. Может быть, их скомпрометировали? Или за ним тянулся след из прошлого – дружба с Арно и эти чертовы джазовые пластинки? За прослушивание джаза, в общем-то, не снимали головы – если только кто-то вроде фон Кнобельсдорфа не приложил к этому руку. «Времена бездумной отваги миновали», – подумал Макс. Арно и его шуточки стали историей, которую должны смести силы прогресса. И какая тогда разница, в чьих руках находится метла? Жизнь, смерть, друзья, враги – Максу на все это было глубоко наплевать.

– Вы, вероятно, говорите об Арно Рабе, – сказал он. – Это доктор из клиники в Зальцгиттере. Я давно подозревал его в приверженности большевистским тенденциям и считал своим личным долгом присмотреть за ним. Но только вчера получил подтверждение, что должен выдвинуть обвинение против него. Арно Рабе слушает зарубежное радио, и это еще самое незначительное из его преступлений. Проведите обыск у него дома. То, что вы там обнаружите, вызовет у вас отвращение.

Фон Кнобельсдорф одобрительно кивал головой. На самом деле он просто делал все возможное, чтобы не допустить Макса к церемонии. Очевидная любовь Герти к мужу тревожила оберштурмбанфюрера. Он хотел, чтобы она находилась полностью под его покровительством, чтобы чувствовала себя обязанной ему. А Макс угрожал нарушить его планы. Тем не менее имя есть имя, и оно названо. Фон Кнобельсдорф вынул из кармана записную книжку.

– Итак, доктор Арно Рабе, Зальцгиттер, – сказал он. – Мы обязательно нанесем ему визит. Однако бдительность и непримиримость по отношению к большевизму являются долгом каждого гражданина Рейха. Этого недостаточно, чтобы допустить вас к столь важной работе нашего рыцарского ордена.

Герти промокнула нос носовым платком. Макс заметил, что на нем появились новые следы крови.

– О, я имела в виду не большевиков, – сказала Герти, – а информацию, которая у тебя есть для господина оберштурмбанфюрера. То, что ему из-за занятости так и не удалось найти самому, а его люди оказались для этого слишком ненаблюдательными. То, о чем ты только что шепнул мне на ухо.

Она посмотрела Максу прямо в глаза, и у него появилось ощущение, будто его сознание – это большой дом, а эта женщина носится по комнатам, распахивая одни двери, захлопывая другие и быстро запирая на засов третьи.

Макс полез в нагрудный карман кителя.

– Да. Камень, – сказал он и вынул голыш.

– Сегодня утром Макс снова побывал на складах, чтобы еще раз взглянуть на ваши находки, и обнаружил там вот это. Его усердие могло бы служить примером для многих – вам следует стремиться к тому, чтобы таких преданных делу людей у вас было побольше.

Макс протянул камень фон Кнобельсдорфу.

– Просто удивительно, как его могли не заметить, – сказал он.

Фон Кнобельсдорф сразу же обо всем догадался – этот камень прятали от него. Однако оберштурмбанфюрер был не склонен огорчать фрау Фоллер, рискуя тем самым затормозить прогресс, наметившийся в его работе с ее появлением. Он осторожно взял камень двумя пальцами, большим и указательным, и внимательно осмотрел его.

– Что-то не похоже…

– Что ж, может и не похоже, – сказала Герти. – Но очень скоро эта вещь сделает вас бессмертным.

44

Падение оков

Смерть пришла к нему в виде океанских глубин. Кроу казалось, что он стал с водой одним целым, а ощущение невидимых холодных течений, которые подталкивали и тянули его, увлекало его все глубже, за пределы места, куда пробивался сверху свет.

Ощущение времени также было размыто. Остался лишь звук, бесконечная музыка прибоя, и Кроу казался себе одинокой нотой в грандиозной симфонии моря. И тут он вдруг ткнулся в берег и очнулся.

Кроу открыл глаза. Он находился на краю обширного водного пространства. Из бездонного синего неба на него в окружении звезд смотрела узкая полоска невероятно яркого месяца. Кроу нащупал пальцами очень плотный коричневый песок.

Старый профессор, один из его учителей, говорил, что ощущение личности начинается с осознания себя наблюдателем.

Кроу сел. Он был обнажен и до пояса находился в воде. Рядом с ним что-то плескалось. Он протянул руку и приблизил это к себе. Это была окровавленная шкура большого волка, почти не поврежденная.

Инстинкт не подталкивал его к движению, и Кроу не сомневался, что умер. Вялая размытость, поразившая его мышление с началом трансформации, и отделение сознания от тела после приземления во Франции – все это прошло.

Кроу много часов лежал на границе воды и суши, пытаясь осмыслить то, что произошло. В той действительности он потерпел полное фиаско. Он не только не нашел своей жены, но и не помог Харбарду в справедливой борьбе с нацистами. Теперь Кроу лишь надеялся, что его снова унесет в море, что он потеряется в его глубинных холодных течениях, превратится в ничто.

Он утратил чувство времени и не мог сказать, сколько пролежал здесь до тех пор, пока вдруг не заметил, что характер освещения изменился. Морской бриз донес до него новый запах: где-то что-то горело.

Кроу снова сел. Шкура по-прежнему качалась на воде рядом с ним. Внезапно она вызвала у Кроу отвращение, и он оттолкнул ее ногой. Однако шкура прочно намоталась на его ступню, будто навязчивый обрывок морских водорослей. Кроу не мог от нее освободиться и в конце концов сдался. Он встал и оглядел берег. Да, за кучкой приземистых деревьев горел костер, теперь это было очевидно.

У Кроу не было желания выяснять, кто развел огонь, однако и оставаться на берегу ему больше не хотелось. Он постоял некоторое время на месте и почувствовал, что замерзает. Нельзя сказать, что это было как-то особенно неприятно, но теперь у него, по крайней мере, появилась цель. Кроу поднял свою шкуру и зашагал по берегу.

Костер был небольшой, но разведен со знанием дела: обложен бортиком из гальки и горел ярко. Вокруг никого не было, и Кроу присел рядом, чтобы согреться и обсохнуть. Пляска языков пламени и тепло заставили его расслабиться, и голова наполнилась приятной пустотой, стала свободной от каких бы то ни было мыслей.

– Не возражаете, если я ненадолго присяду рядом с вами, Брат Волк? – Этот вопрос прозвучал на немецком языке.

Кроу очнулся от забытья. Перед ним стояла девочка лет восьми-девяти. На ней была влажная полосатая роба с бордовым треугольником на груди. Малышка была пугающе худой; на шее у нее были заметны свежие синяки.

– Присаживайся, – ответил Кроу.

Девочка присоединилась к нему в молчаливом созерцании огня. Ночь была просто чудесной. Воздух был наполнен ароматом кедров, в траве весело перекликались цикады. Через некоторое время девочка снова заговорила:

– Мне было очень холодно, Брат Волк. Я была в море.

– Теперь ты согреешься, – сказал он.

– Надеюсь. Вы очень добры, что поделились местом у вашего костра.

– Это не мой костер.

– Тогда чей же он?

– Не знаю.

– А мне можно присесть, Брат Волк? – Это был уже другой голос, мужской.

«У него явно венский акцент», – подумал Кроу.

Перед ним появилась новая фигура. Это был старик. Кроу заметил у него на голове надрез, из которого текла кровь, словно кто-то снял со старика скальп, будто крышку чайника, а затем поставил на место.

Кроу жестом пригласил его к огню, и мужчина сел.

– Это ваш костер? – спросила у него маленькая девочка.

– Нет, – ответил мужчина.

Он притих, задумчиво глядя на пламя. Кроу отметил, что и он тоже одет в полосатую робу, которую носят узники концентрационных лагерей.

Постепенно к ним присоединилось еще несколько человек, одетых так же. Здесь были мужчины и женщины, старики и молодежь. Через пару часов у костра собралось человек двенадцать, обоих полов и разных возрастов. «Смерть весьма демократична», – подумал Кроу.

Маленькая девочка сидела между ног очень худой женщины, и та расчесывала ей волосы растопыренными пальцами. У всех, кто пришел к костру, имелись те или иные повреждения, однако это были не боевые раны. Это были хирургические порезы головы или лица, но не зияющие, не открытые, как будто кто-то невидимой рукой вернул отторгнутую плоть на место. Кроу с легкостью догадался, где именно были получены эти раны.

По общему мнению собравшихся здесь людей, костер был очень хорош – он не демонстрировал признаков затухания и не нуждался в дровах, хотя и горел уже несколько часов.

– Как вы думаете, кто его разжег? – спросил мужчина в пропитанной кровью одежде.

– Не знаю, – покачал головой Кроу.

– Этот огонь развела я, – послышалось из темноты.

Голос был старческий, и фраза прозвучала натужно, как будто у говорившей были проблемы с речью. Кроу эти слова показались сухими, скрипучими и напомнили шорох гальки, трущейся о скалу.

Он краем глаза уловил движение, но голову поднял только тогда, когда рядом с ним появилась женщина и положила руку ему на плечо. «Это странница, – подумал Кроу, – цыганка синти с востока». Она показалась ему невероятно старой, но ее пальцы сжимали его плечо на удивление крепко. На старухе была лишь очень просторная лагерная роба, а на руке у нее Кроу заметил вытатуированный номер, как и у остальных жертв Фоллера. Выглядела женщина очень странно. Прежде всего привлекал внимание ее глаз. Одна половина ее лица была покрыта ужасными ранами и кровоподтеками, а правый глаз сильно опух, превратившись в узкую щелку. Кроу судорожно сглотнул, почувствовав, как в нем поднимается жалость к ней.

– Кто вы? – спросила у старухи маленькая девочка.

Та, ничего не ответив, села у огня. Кроу отметил про себя, что из всех присутствующих она единственная была в сухой одежде.

– Странное место, – сказал высокий худой мужчина. – Я не могу быть мертвым, потому что мертвецы ничего не чувствуют. Неужели Господь снова призвал нас?

– Вы все мертвы, – покачала головой старуха. – Умерли, но не праведной смертью. Вы – неприкаянные души, поэтому-то вас и притянуло к моему костру.

– А вы кто? – спросил у нее кто-то.

– Странница, и всегда считала себя таковой, пока не пришла сюда и не увидела свою истинную сущность. У меня были сотни имен, детка, но здесь меня зовут Лейкн. Я хранительница этого места.

– А что это за место? – поинтересовался венский профессор.

– Один из островов умерших, – ответила старуха.

– Или убитых, – поправил ее другой мужчина.

Она кивнула.

– Я рождалась сотни раз, и сотни раз меня убивали сотнями возможных способов. Все, что объединяет между собой эти смерти, – это боль и жажда мести. Если я не могу найти покоя, значит, его не найдут и мои враги.

– Меня задушили, – призналась девочка.

– А меня жестоко искромсали, – сказал какой-то мужчина.

– Хуже всего было выскабливание, – заметил профессор из Вены.

– Среди мертвых у этого доктора есть множество врагов, – продолжала старая женщина. – Пришла пора послать ему то, что он ищет.

Она бросила в костер какой-то порошок, и пламя вспыхнуло красными и зелеными искрами. Огонь стал заметно больше, теперь он уже окружал их группу со всех сторон, но Кроу совсем не чувствовал жара.

– Это Нагринд – ворота мертвецов, – пояснила старуха. – Ворота огня и трансформации.

– Мне холодно, – заявила маленькая девочка.

– Мне тоже, – подхватила какая-то женщина.

– Раз так, попросите Брата Волка поделиться с вами своей одеждой, – сказала Лейкн. – Наша боль – это голодный волк. Так пошлем же его туда, где он сможет утолить свой голод.

Кроу понял, о чем его просят. Он поднял шкуру и накинул ее себе на плечи и на голову; теперь он мог смотреть сквозь глаза волка. Маленькая девочка подошла и прижалась к нему. Остальные последовали ее примеру. Все двенадцать жертв доктора Фоллера обнялись; волчья шкура как будто растянулась, укрыв их всех.

В таком окружении Кроу было тепло и уютно; обнимая этих людей, он, казалось, понимал, кем они могли бы стать в будущем, видел их возможности, сведенные на нет. Он растворялся в их среде, их плоть становилась его плотью, их мысли и ощущения вливались в него, словно расплавленный металл в форму отливки. Боль нарастала, переходя в жгучую агонию, которая выдавливала из Кроу остальные ощущения. В голове у него произошло что-то вроде короткого замыкания; боль накапливалась в теле, будто электрический заряд, готовый при первой же возможности вырваться наружу ослепительной искрой.

В Нидерхагене началась оттепель, и вонь из рва стала невыносимой. Целый час заключенные бросали поверх трупов дрова и другую древесину, а потом солдат стал лить в яму бензин. Он не смог смочить мертвые тела как следует и потому стал бросать туда консервные банки с горючим. В ров улетело пять таких банок, после чего один из заключенных выполнил самую опасную часть работы – швырнул внутрь горящее полено.

Снизу пошел дым – сначала белый, потом густой и черный. Макс из замка наблюдал за тем, как в холодное сумеречное небо поднимаются зловещие клубы. Пришло время для церемонии, и рыцари в замке готовились к ней.

Макс слышал, что Арно уже взяли. И это, наверное, даже к лучшему. В мире больше нет места таким, как он, и люди – все и каждый – в эти дни должны заботиться только о себе. Если бы он не информировал власти по поводу Арно и об их дружбе стало известно позднее, чем бы это обернулось для него – или для Герти? Герти! Его жена отсутствовала уже много дней, запершись в зале церемоний и занимаясь бог весть чем. Удивительное превращение, произошедшее с ней, больше не казалось Максу странным – впрочем, в его нынешнем состоянии странным не казалось почти ничто.

После встречи у рва с трупами его уверенность в себе сильно пошатнулась. Макс был убежден, что там его посетили какие-то галлюцинации, однако что говорил по этому поводу этот еврей Фрейд? «Сны – это королевская дорога в бессознательное». После беседы со странным свидетелем Иеговы Макс почувствовал себя ближе, чем когда-либо, к истинному пониманию собственной жизни. Он не смог бы сформулировать словами, в чем именно заключается эта истина, но ее присутствие было для него, словно опухоль в мозгу. И тем не менее Макс был по-своему счастлив. Он видел, как смирительное кресло из его каморки унесли в рыцарский зал. Обладает эта церемония волшебной силой или нет, он был убежден в одном: фон Кнобельсдорфа ожидает серьезное потрясение.

45

Земля осталась позади

Герти проснулась, почувствовав холод и услышав шум моря. Она поднялась со своей койки и пошла по узкому проходу среди приборов и хитросплетения труб. У лестницы она посмотрела вверх и увидела звезды. Люк на командной рубке был открыт. Герти вскарабкалась наверх и огляделась по сторонам.

Берег, напротив которого находилась их подводная лодка, показался ей странным образом знакомым. Они плыли по глубокому фьорду с чистым и неподвижным воздухом. Была глубокая ночь, ярко светили звезды, и луна стояла высоко у нее над головой. Неподвижная поверхность воды идеально отражала небо, и Герти казалось, что они плывут по кружеву из звезд.

Герти заметила, что субмарина замедляет ход, и оглянулась. Позади из воды поднимались отвесные скалы, но впереди берега были более пологими, и она догадалась, что их лодка собирается причалить к узкому пляжу с серебристым песком.

Когда они остановились, Герти вышла на палубу, а оттуда спустилась по веревочной лестнице. Варрин следовал за ней. «Какая прекрасная страна!» – подумала Герти. Перед ней, сразу за пляжем, протянулся заросший вереском луг; крошечные цветочки на нем выглядели как маленькие звездочки на ночном небе. Чуть дальше лежала долина, одна сторона которой заросла густым хвойным лесом.

Герти и гигант-воин пошли вперед, не проронив ни слова. По лугу вилась тропинка, и им казалось совершенно естественным идти по ней. Герти погрузилась в себя, очарованная лунным светом, ароматом ночных цветов и размеренным ритмом собственных шагов.

Тропинка, уходившая вдаль от фьорда, огибала подножье горы и выводила на широкую равнину, заросшую травой. Сначала Герти и ее спутник заметили дым очага, а через некоторое время показалась и ферма, представлявшая собой приземистое строение с соломенной крышей. Рядом располагались хозяйственные постройки – амбар, пристройка с односкатной крышей, какие-то навесы для домашней скотины.

– Это мой дом, – тихо сказал Варрин.

Герти оглянулась на него и заметила в его глазах слезы.

Они ускорили шаг. Метрах в двухстах от фермы им на пути попался большой камень, осколок скалы высотой в человеческий рост. Герти подумала, что лежит он так, будто упал с большой высоты. На поверхности камня было что-то нацарапано – надпись на неизвестном ей языке.

Варрин прочел ее:

– «Ката установила этот камень в память о своем муже Варрине. Он пал в бою со змеем на службе своему господину».

Мужчина бегом бросился к своей ферме, теперь уже не сдерживая рыданий. Из-под навеса с рычаньем и громким лаем выскочила большая собака, похожая на эскимосскую лайку. Герти подумала, что этот пес сейчас разорвет их обоих, однако он, поравнявшись с Варрином, стал бегать вокруг него кругами, бешено завывая от возбуждения. Гигант развел руки в стороны, и пес прыгнул ему на грудь, стараясь лизнуть в лицо.

– Гамр, дурачок! – с нежностью сказал Варрин и наклонился, чтобы обнять животное.

А затем в дверях появилась женщина лет тридцати пяти, одетая в длинную клетчатую юбку. Увидев великана, она, не произнеся ни слова, с разбегу бросилась в его объятья. Потом женщина громко позвала детей, и те гурьбой выбежали из дома встречать своего отца.

Герти наблюдала за ними, понимая, что путешествие Варрина подошло к концу.

– Я должна идти, – сказала она. – Нужно возвращаться к мужу, туда, откуда я пришла.

Варрин продолжал обнимать жену.

– Но как вы это сделаете, богиня? – спросила женщина.

– Я не богиня, – покачала головой Герти.

– Вы – Прекрасная Леди в Слезах, – возразила жена Варрина.

– Нет, я не богиня.

– Тогда вам нужно встретиться с богом, который не бог, и, возможно, он сумеет вам помочь, – посоветовала женщина. – Найдите отшельника, живущего в Рьюкане на горе Гёуста. Вам нужно встретиться с владыкой Аудуном.

Она показала вдаль, и Герти, проследив за ее рукой, увидела остроконечную горную вершину, вздымавшуюся на фоне широких холмов.

– Так Аудун здесь? – удивился Варрин. – Он не в чертоге убитых воинов?

– В конце жизни он отказался от оружия и теперь живет на той горе, – пояснила его жена.

Варрин кивнул, и Герти заметила, что эта новость его очень обрадовала.

– Он попросил у меня мою жизнь, и я отдал ее ему, – сказал он.

– Ради чего?

– Ради колдовства. Теперь я мертв и могу раскрыть эту тайну. Ведьмы посоветовали не имеющему наследников Аудуну искать сына на западе. Волшебного сына. Он нашел там его и его брата и привез их обоих в Хордаланд.

– У него был только один сын, принц Вали, который сошел в пруд Утопленников за мудростью, после чего отправился на восток, и больше его не видели, – сказала Ката.

Все это ни о чем не говорило Герти. Оставив супругов радоваться долгожданной встрече, она ушла в сторону показанной ей горы.

Герти по-прежнему не чувствовала ни голода, ни жажды, по-прежнему не знала усталости. Она просто шла вперед, к вершине. Ночь казалась нескончаемой, было тепло, и Герти никогда бы не подумала, что находится за Полярным кругом. Тем не менее под ногами у нее шуршала зеленая трава, и только горные вершины были укрыты снегом. Бесполезно гадать, сколько дней она была в пути, но, похоже, очень долго.

Герти думала о даме из чертога, думала о Максе и о том, как бы ей хотелось поскорее его обнять. Для этого ей необходимо было вернуться в Вевельсбург – но как?

Трава под ногами сменилась тропинкой из гальки, уводившей ее все выше. Это была не та гора, которую рисовало Герти воображение, – идеальной формы снежный пик, – а скорее широкий горный хребет, похожий на выгнутую дугой спину медведя, уходящую к облакам. Герти, не нуждавшаяся в отдыхе, продолжала взбираться все дальше и дальше. В конце концов она достигла высоты, где начинались облака и ухудшалась видимость. Тем не менее перед Герти была ее тропинка, и она могла следовать по ней. Через некоторое время она почувствовала, что рядом кто-то есть. Герти никого не видела и не слышала, но ощущала на себе чьи-то взгляды. Однако она продолжала идти сквозь туман в сопровождении невидимых спутников.

А затем перед ней появился человек. Ката называла его владыкой Аудуном, однако это был никакой не владыка, Герти не сомневалась в этом. Это был простой старик с длинными седыми волосами и такой же седой бородой. Одет он был как фермер – в шерстяную тунику и штаны из грубой ткани.

– Дайте пройти. – При встрече с ним Герти совсем не испугалась, что было не похоже на нее, ведь место было безлюдное, да и внешность у старика вызывала настороженность: вытянутое худое лицо, покрытое шрамами, и очень жилистое тощее тело, из-за чего он был больше похож на скрученное старое дерево, чем на человека.

Старик сошел с тропинки, уступая Герти дорогу. Она уже хотела поскорее пройти мимо, но потом, поравнявшись с ним, решила обернуться и заговорить.

– Я ищу владыку Аудуна, – сказала Герти.

– Аудун больше не владыка, – ответил старик.

– Вы знаете, где он сейчас?

– А кто об этом спрашивает?

– Просто женщина, – ответила Герти. – Женщина, которой нужна его помощь, чтобы попасть домой.

Старик на секунду задумался.

– Я и есть Аудун, – произнес он.

– Я ожидала увидеть владыку – так мне сказали.

– Я владыка для самого себя, и на сегодняшний день это все мои амбиции.

– Вы поможете мне вернуться домой?

– А где твой дом?

– В Германии, – ответила Герти. – В замке Вевельсбург, хоть сейчас я об этом и жалею.

Все эти названия явно ни о чем не говорили Аудуну.

– Ты хочешь вернуться в дом, который ненавидишь, и это странная цель.

– Там находится кое-кто, кого я люблю, – пояснила Герти.

– Прими свою смерть, – сказал Аудун. – Это, в конце концов, наилучший выход. Если они вас любят, то окажутся там. Конечно, при условии, что Всеотец или богиня не заставят их сражаться в своих чертогах.

– Я не умерла, – возразила Герти.

– Если бы это было так, тебя бы здесь не было.

– Я встретила какую-то леди в чертоге мертвых солдат, и она попросила меня поспать у костра. А когда я проснулась, ее уже не было.

Аудун покачал головой:

– Если бы это было так, ты не смогла бы покинуть чертог.

– Дорогу наружу мне показал один воин. Варрин. Он теперь тоже здесь.

Аудун снова покачал головой.

– Варрин… Я уверен, что убил его, как и всех своих врагов, с которыми встречался в бою.

– Он не держит на вас зла.

– Меня волнует не его враждебность, – сказал Аудун, – а моя собственная.

Он сел и на некоторое время задумался. Герти сказала себе, что со своими седыми волосами и бородой он похож либо на Бога, каким представляют его дети, либо на Вайнахтсмана[74], либо на олицетворение одного из ветров – седовласого старика на облаке.

– Ты богиня, – заключил наконец Аудун.

– Нет, – возразила Герти.

– Да, просто ты об этом не знаешь. Существует несколько богов, и они принимают разные обличья – одни славятся, другие почти забыты; но и о богах тоже забывают. Леди, которую ты видела в чертоге, была одной из них. Возможно, она была ближе к божественному оригиналу, чем ты, но тем не менее все равно осталась лишь аспектом первоначальной леди. Если бы ты не была богиней, ты не смогла бы вывести воина из чертога мертвых.

– Это он вывел меня.

– Или же тебе так показалось.

– Он был очень одинок, – пояснила Герти, – как, должно быть, и все эти славные воины…

– Ты должна вернуться в чертог, – продолжал Аудун, – и дождаться, когда там опять появится та леди. Когда это произойдет, ты вернешься туда, где она оставила твое смертное тело.

– Я не вернусь в чертог. Я боюсь, что она желает мне зла.

– Каким образом ты сюда попала? – спросил Аудун.

– На подводной лодке, – ответила Герти, – на странной, ужасной подводной лодке. Она сделана из ногтей мертвецов.

Аудун воспринял эту новость, как сообщение с поля боя. Будь то победа или поражение, он всегда оставался бесстрастным.

– Тогда, возможно, время уже пришло. Давай спустимся с этой горы.

– Какое время? – не поняла Герти.

– Время конца света или завершения, – ответил Аудун. – По крайней мере, пора выступить против богов, даже если не удастся их победить.

– Но как я смогу это сделать? – Герти чувствовала себя довольно жалкой. – Я всего лишь обычная домохозяйка…

– Ты поймешь это, когда попадешь на место, потому что по своему характеру являешься самым далеким аспектом богини, который она от себя отсекла. И поэтому она боится тебя больше всех. Теперь я вижу, что ты – Прекрасная Леди в Слезах. Ты та, кого воины оставляют дома.

– У меня было видение, – вдруг вспомнила Герти, – о том, как на меня набросился ужасный волк. Та женщина сказала, что ради меня поймает его в ловушку.

– Ты и есть ловушка для волка, леди, – сказал Аудун. – Пойдем со мной. Давай спустимся на берег.

И Аудун новел Герти с вершины горы на равнину. По пути к ним присоединялись и другие люди: чернокожие африканки, бледные английские леди в цветастых платьях, нищенки в лохмотьях и еще какие-то женщины в высоких париках и экстравагантных нарядах. С собой они привели детей, которые теперь семенили позади них. На равнине к Аудуну и Герти присоединилось еще больше народу, и наконец собралась целая толпа.

Затем они приблизились к горам и Герти вышла на извилистую тропу, которая вела вниз, туда, где на песчаном пляже ее по-прежнему ждала субмарина.

– Одна лодка не сможет забрать столько людей, – сказала Герти.

– Она сможет забрать их всех, – возразил Аудун, – но, боюсь, не возьмет. С женского берега сюда могут добраться только те, кто умер мирной, спокойной смертью, но лишь воины могут уплыть тем же путем, которым попала сюда ты.

– Однако я ведь привела с собой воина.

Аудун кивнул:

– Возвращаясь, ты должна попробовать взять с собой кого-то одного. Если в такое путешествие сможет отправиться кто-то один, смогут и остальные.

Герти подозвала к себе мальчика. Ему было года три, и она видела, что он из очень бедной семьи. Он был бос и одет в какие-то лохмотья. Герти подумала, что этот ребенок мог попасть сюда из любого исторического периода. Она взяла мальчика на руки и по холодной воде пошла вброд к лодке. Затем пересадила малыша себе на спину, велела держаться, а сама вскарабкалась на палубу по веревочной лестнице. Люк наверху боевой рубки был закрыт.

Нагнувшись, Герти подергала за него, но он был плотно задраен.

– Только воины, – сказал Аудун.

Герти поняла, что потерпела крах. Стоя на палубе подводной лодки, она перевела взгляд на зеленые холмы, на заросший вереском луг с мелкими звездочками цветов, на сосновый лес.

– Здесь есть воины, – наконец сказала она.

Герти помогла мальчику спуститься с лодки и вернулась с ним на берег.

– Идите все к деревьям! – крикнула она женщинам. – Вырежьте копья и палицы. Каждая из вас должна иметь при себе оружие!

Женщины с детьми развернулись и направились к лесу. Они обламывали ветки и сучья и изготавливали из них самое грубое, примитивное оружие. На это ушел, должно быть, целый день; впрочем, об этом трудно было судить, потому что здесь не было видно ни луны на небе, ни восходящего или заходящего солнца. В конце концов в руках у каждой женщины и ребенка появилось оружие – копье или дубинка.

Герти обернулась к Аудуну:

– Думаю, вам оружие не нужно.

– Я тоже так думаю, – откликнулся он.

На этот раз он сам взял ребенка на руки и пошел по мелководью к лодке. Герти была удивлена, с какой легкостью он поднялся по веревочной лестнице с мальчиком, висящим у него на спине. В этот момент Аудун был похож не на немощного старика, а на акробата, желающего произвести впечатление на зрителей.

Поднявшись на палубу, Аудун поставил ребенка, державшего в руке самодельный дротик.

– Я Аудун Безжалостный! – закричал старик. – Белый Волк заснеженных просторов, разоритель пяти городов, тот, кто привел детей, которых ведьма превратила в волка. У меня был приемный сын, Вали; он вырос с зубами, способными съесть луну. Я наполнил чертоги Всеотца тысячей отважных воинов и поэтому требую пропустить мою армию!

Раздался оглушительный лязг, и люк на башне субмарины распахнулся. Армия покинутых направилась в чертог павших героев.

46

Церемония

Целый месяц Балби обыскивал заброшенные шахты или, по крайней мере, осматривал их. Во многие из них ему попасть не удалось, потому что стволы шахт были надежно задраены, а другие входы завалены землей из отвалов. В те же, которые он все-таки нашел, часто не удавалось углубиться из-за того, что проход блокировали обвалы или затопления. И даже если все было открыто и доступно, там стояла жуткая темень. Дно непроходимых шахтных стволов терялось в беспросветном мраке, а подъемные механизмы давно превратились в металлолом.

Однако Балби знал, что ищет. Полицейский, которого поджимает время, вынужден работать только по самым перспективным, многообещающим направлениям. В первую очередь Балби искал штольни – горизонтальные галереи, обеспечивающие подход к угольному пласту сбоку; в противоположность им, стволы шахты представляли собой вертикально расположенные туннели. Инспектор резонно рассудил, что даже у профессора не хватило бы ресурсов запустить старый подъемный механизм, чтобы спуститься в шахту по стволу. А даже если бы ему это удалось, это обязательно повлекло бы за собой разговоры среди местных жителей.

Таким образом, Балби искал горизонтальные или наклонные проходки. Кроме этого он пытался обнаружить какие-то признаки недавнего пребывания человека. Однако все найденные галереи оказывались настолько запущенными, что обследовать их было просто бессмысленно. Шла вторая неделя поисков, когда Балби обнаружил небольшой вход в такую пещеру, явно расчищенный руками человека. Это привело полицейского в волнение, но потом выяснилось, что это было просто место тайных встреч, оборудованное любовниками.

Подходила к концу четвертая неделя поисков, когда Балби начал обследовать шахту в деревне Лэнгли.

Согласно карте, штольня уходила вглубь холма в пяти километрах к северу от Ковентри. Балби взял автомобиль и был приятно удивлен, обнаружив, что старая грязная дорога, ведущая к шахте, не пострадала во время войны. Он смог подъехать вплотную к входу. Туннель был открытым и выходил прямо на поверхность. При желании Балби мог бы даже въехать на автомобиле прямо туда, если бы не одна очень крутая ступенька в самом начале. Инспектор сначала даже не хотел выходить из машины, увидев, что вход закрыт мощной решетчатой перегородкой. Это была уже четвертая шахта, которую он посетил сегодня во второй половине дня, и последняя в его списке. Однако профессиональная интуиция подсказывала Балби все же выйти и осмотреться.

Он приблизился вплотную к входу и сразу же заметил то, чего не было ни на одной из предыдущих шахт. Вход туда не был завален. Перегородка оказалась воротами, которые висели на петлях и были закрыты на висячий замок. Ими пользовались. Балби осмотрел замок. Он был новым или, по крайней мере, достаточно новым и вряд ли висел здесь дольше, чем одну зиму. Инспектор сполз вниз по склону к ближайшим кустам и очень скоро обнаружил там то, что искал. Это были короткие обрезки того же металла, из которого были сделаны ворота. И на этих обрезках остались следы пилы. Кто-то переделал эту конструкцию в открывающуюся калитку.

Первой мыслью Балби (опять-таки, подсказанной его инстинктом) было отправиться на ближайшую фабрику и реквизировать там пару щипцов-болторезов. Но он сдержал этот порыв. В деревне Лэнгли была телефонная будка. Действовать следовало осторожно, однако Балби подумал, что если он прав, то на осуществление превоначального плана у него уйдет слишком много времени. Поэтому он поехал в деревню и позвонил оттуда Бриггсу. При этом Балби не стал рассказывать своему напарнику о том, чем занимается, хоть тот и спросил его об этом.

– Просто привези пару болторезов, фонарь и…

Инспектор хотел добавить, чтобы Бриггс сходил в оружейную комнату и выписал у дежурного офицера пистолет, но потом отказался от этой мысли – это привлекло бы слишком много внимания.

– На всякий случай прихвати с собой пару полицейских дубинок, – сказал Балби. – Буду ждать тебя в деревне Лэнгли возле телефонной будки.

Бригггс появился через полчаса.

– Что за расклад, шеф? – первым делом спросил он.

Балби с сожалением отметил про себя, что, судя по этому выражению, его напарник опять смотрел американские фильмы.

– «Расклад» такой. Похоже, я нашел девушку, – ответил инспектор.

Глаза у Бриггса округлились.

– Что ж, тогда все тип-топ. Просто я думал, что мы мало-помалу сворачиваем это дело.

– И ошибался. Ладно, давай теперь съездим с этими болторезами на шахту.

Висячий замок на воротах был не очень крепким, и дужка поддалась легко. Вглубь холма уходил длинный туннель, по дну которого была проложена узкая рельсовая колея для вагонеток, терявшаяся в темноте. Бриггс включил фонарь. Проход, полого спускавшийся вниз, был проложен в известняке. Здесь было сыро, с потолка свешивались сталактиты, а на неровном полу то и дело попадались груды обвалившихся камней.

– Похоже на зубастую пасть, – заметил Бриггс.

– Благодарю за красочное сравнение, констебль.

Балби внутренне готовился к любым потрясениям, но даже он ахнул, когда примерно в восьмидесяти ярдах от входа луч фонаря его напарника выхватил из мрака что-то блестящее, с отражающей поверхностью. Это была номерная табличка – там стоял автомобиль.

Полицейские продолжали осторожно продвигаться дальше, пока не дошли до машины. Это был «Хамбер Снайп», автомобиль Харбарда. Он уже некоторое время стоял без движения – об этом свидетельствовал толстый слой пыли и пятна известкового раствора на крыше. Рядом лежали четыре толстые доски со следами шин. Так вот как Харбард заехал в этот туннель!

– Нужно привести сюда подмогу, – сказал Бриггс.

Балби кивнул:

– Да, здесь нам следует действовать строго по уставу. Пойдем. Доберемся до телефона и вызовем военных.

Он уже хотел идти, но тут заметил в тени какое-то движение.

– Боюсь, джентльмены, этого не произойдет, – послышался голос Харбарда.

А потом он и сам появился в свете фонаря. Он был чрезвычайно худым – жалкая тень человека, которого полисмены встречали в Кумб Эбби; лицо профессора было перепачкано кровью, а из пустой глазницы вниз по щеке сочилась сукровица. Но более существенным в данных обстоятельствах было то, что в руке он держал кольт сорок пятого калибра.

– Я всегда считал странной причудой то, что британские полицейские не носят при себе оружия, – сказал Харбард. – Но, с другой стороны…

Закончить фразу он не успел – Балби развернулся и нанес ему мощный правый хук в челюсть. В темноте грянул выстрел, и инспектору показалось, будто его сильно лягнули в ногу. Фонарь упал и покатился по полу. Бриггс закричал и побежал по туннелю назад, к дневному свету.

Балби попытался встать, но нога его не слушалась, и он оступился. Из туннеля донеслись проклятья – Бриггс тоже упал в темноте. Балби слышал, как мимо него кто-то прошел. Звонко щелкнул вновь взведенный курок пистолета.

Затем Бриггс произнес:

– Не надо!

Раздался еще один выстрел – невыносимо страшный звук во мраке шахты.

Балби нащупал шину автомобиля и попытался за ним укрыться.

– Оставайтесь на месте, – приказал Харбард, и луч света выхватил инспектора из темноты.

Балби распластался на полу, хотя и был полностью на виду.

– Боже мой, – сокрушенно произнес Харбард, держась за челюсть, и сплюнул. – Это разобьет сердце моему дантисту. Вы хоть представляете себе, сколько стоили мне эти зубы? Это был очень-очень дорогостоящий удар, офицер.

– Там, куда вы отправитесь, дантист вам не понадобится, – хмуро ответил Балби.

Он знал, что ранен, и был удивлен тем, что нога больше не болела. Она просто полностью онемела. Харбард направил фонарь инспектору в лицо.

Балби слышал, что голос профессора дрожит. Харбард пытался сохранять свою обычную невозмутимую манеру поведения, но давалось ему это с трудом. Да и не такого ожидаешь от человека, который только что от всей души получил по зубам. Балби был убежден, что имеет дело с сумасшедшим.

– Сейчас я пойду вниз, – сказал Харбард, – а вы будете показывать мне дорогу. Прошу вас.

– Ничего не выйдет, – ответил Балби. – Моя нога…

– Неудачно получилось. – Харбард, похоже, на некоторое время задумался. – Ваш друг оказался трусом.

– Он был копом и знал расстановку сил. Не волнуйтесь: в считаные минуты тут появятся другие такие же парни.

– Из ваших уст это прозвучало очень неубедительно, инспектор, но, даже если бы это было правдой, это уже вряд ли имеет какое-то значение. Мы почти у цели. И когда я стану тем, кем должен стать, вы поймете мои мотивы. Поверьте, инспектор, на войне необходимы такие люди, как я.

– Люди, которые похищают и убивают?

– Я считаю, что на войне необходимы люди, которые убивают других. Без них армия просто не смогла бы нормально функционировать.

– А как насчет похищения молоденьких девушек?

– Я патриот и демократ, – заявил Харбард. – И сделаю все, чтобы противостоять злу, которое сеет Гитлер. Я видел, что он творит. Я добыл информацию из секретных источников и понимаю, с кем мы имеем дело. Сколько родителей, сколько дядей и теть пожертвовали своими детьми и племянниками, отправив их в армию, в ВВС и на флот ради свободы своей страны? А теперь скажите мне, чем я отличаюсь от них, пожертвовав для этих же целей собственной племянницей?

– Большинство людей не стреляют в тех, кто им дорог и близок, оставляя это грязное дело бошам. А что делаете вы – выступаете в роли посредника?

Харбард коротко усмехнулся:

– Ну, у меня есть определенная роль, это точно.

Он приблизился к Балби, сохраняя при этом дистанцию, чтобы не получить еще один удар, и навел фонарь на лицо полисмена.

– Наш общий друг Кроу обладает потрясающим даром, хоть сам и считает его проклятьем. Он – вервольф. Вы знаете, что означает это слово?

– Я не верю в мистику.

– О, инспектор, верите, еще как верите. Вы верите в Бога, ангелов, ведьм, потому что Библия утверждает, что они существуют. Вы верите в то, что больного можно вылечить одним лишь прикосновением. Так что вы очень даже верите в мистику.

– Это богохульство, – огрызнулся Балби.

– Нет, вы не слушаете меня. Это как раз полная противоположность богохульства. В Библии говорится, что ведьмы, духи-покровители, чародеи и колдуны существуют. Я с этим соглашусь. Но если существуют ведьмы, тогда почему не может быть оборотней?

Балби ничего не ответил. В этот момент он размышлял, сможет ли оттолкнуться здоровой ногой и наброситься на Харбарда. И пришел к заключению, что не сможет.

– Но у Кроу есть одна слабость – это неспособность делать то, что должно. Он позволяет собственным сомнениям и переживаниям перевешивать чувство долга перед человечеством. Я не повторю его ошибки.

Балби больше не мог слышать этот бред.

– Долг перед человечеством? А как насчет долга по отношению к собственной племяннице? Отведите меня к Элеоноре и дайте с ней поговорить.

Казалось, Харбард обдумывает его требование.

– Сможете спуститься глубже в шахту?

– Нет, я не могу даже встать. – Балби почувствовал слабость и головокружение.

– Жаль. Мне бы хотелось, чтобы у того, что я собираюсь сделать, были свидетели.

Харбард направил ствол пистолета в голову инспектора и нажал на курок. Но ничего не произошло. Балби услышал щелчок и глухой удар, но был сейчас слишком медлителен, чтобы среагировать и воспользоваться моментом.

– Осечка, – констатировал Харбард. – Теперь понятно, инспектор: поторапливая меня, вы ускоряете приближение собственной смерти. – Он снова взвел курок и направил кольт на Балби.

– Позвольте мне ее утешить!

Балби был в отчаянии. Его не страшила смерть, поскольку он был уверен, что будет вознагражден на Небесах. Он боялся лишь того, что профессор может сделать со своей племянницей под влиянием собственного безумия.

– Что?

– У себя в церкви я выполняю обязанности проповедника без духовного сана. Позвольте мне помолиться вместе с Элеонорой, чтобы дать утешение ее душе.

– Откуда вы знаете, что она до сих пор жива?

– В противном случае вас бы здесь не было, – ответил Балби.

– А вы умнее, чем кажетесь.

– Спасибо.

– Это не комплимент, потому что на самом деле вы не производите впечатления очень умного человека. – Харбард коротко хихикнул.

Он свихнулся, Балби был уже уверен в этом. Оставалась одна надежда – как-то достучаться до него, попытаться его урезонить.

– Проявите сочувствие, пожалейте девушку, – продолжал Балби.

Боль в ноге возобновилась и стала очень сильной.

– Я сочувствую ей. Именно это и делает ее полезной для достижения моих целей. Сочувствие является составной частью колдовства, заклятья. Жертва должна быть болезненной, иначе это не жертва, а сделка.

Балби передернуло от этих безумных рассуждений.

– Тогда я взываю к вашему сочувствию. «Высок над всеми народами Господь; над небесами слава Его. Высок во всех народах Господь, выше небес слава Его»[75].

Из глубокой тени раздался стон Харбарда, исполненный страдания и боли.

– У вас есть наручники? – спросил профессор.

– Есть.

– Тогда наденьте их.

Балби повиновался. Затем Харбард приказал бросить ключи ему и лечь лицом вниз. Балби услышал треск рвущейся ткани, а потом ему на глаза надели повязку. Полицейский понимал, что сопротивляться в такой ситуации бесполезно.

– Я подниму вас, но вы должны будете опираться на здоровую ногу, – сказал Харбард. – Я не смогу держать вас обеими руками, потому что в одной у меня будет пистолет, которым я не премину воспользоваться, если вы решите на меня напасть. Дайте мне слово, – во имя Иисуса Христа, – что не попытаетесь сбежать, если я отведу вас к девушке.

– Даю слово. Клянусь именем Иисуса Христа.

Харбард продел ладонь между скованных наручниками запястий инспектора и подставил плечо под его руку. С помощью этого захвата, похожего на борцовский, профессору удалось поставить Балби на ноги.

Идти по неровному полу было чрезвычайно трудно. Балби даже подумал, что вот-вот потеряет сознание от боли, но, сжав зубы, сумел превозмочь слабость, мысленно помолившись Господу.

– Вам повезло, – заметил Харбард. – Первоначально я планировал провести эту акцию на дне шахты. К сожалению, этому воспрепятствовал мой преклонный возраст. Тем не менее идти нам еще далеко.

Дорога действительно оказалась длинной. Балби с трудом выдерживал боль, хоть и старался опираться всем весом на Харбарда. Как бы то ни было, нужно было продолжать идти дальше. Балби стало холодно; у него заложило уши. По этим ощущениям он понял, что спустились они уже достаточно глубоко. По пути инспектор дважды ударялся обо что-то головой и сгибался от боли пополам.

Наконец он услышал голос девушки. В этом крике было страдание. Полицейский почувствовал, как пальцы Харбарда крепче сжали его руку.

– Будьте человеком, отпустите ее, – еще раз попробовал Балби.

– Боюсь, для меня это не аргумент, – вздохнул Харбард. – Как я уже говорил вам, моя цель вовсе не в том, чтобы остаться человеком. Пойдемте.

Харбард сорвал повязку с глаз Балби и толкнул его вперед. От боли инспектор на секунду потерял сознание. Придя в себя, он огляделся по сторонам. Они находились в большой пещере, освещенной керосиновой лампой. Здесь же, к удивлению Балби, стояла лачуга-мастерская. На полу валялся всякий мусор – гвозди, куски проволоки, обрезки древесины. Стояли также два огромных резервуара с водой, футов по пятнадцать в диаметре; они были открыты сверху и установлены на фундаментах из кирпичей. Все это, конечно, осталось от действующей шахты. Баки были украшены руной, которая была широкими мазками нарисована коричневой краской. Она напоминала подрезанную с двух сторон свастику – Балби уже видел этот знак в доме раскрашенного человека. Но в первую очередь его внимание привлекли головы, насаженные на колья. Они были так сильно избиты, что едва походили на человеческие. Элеонору Балби поначалу не увидел, но потом краем глаза уловил движение и, повернувшись, заметил, как в глубине мастерской мелькнуло светлое женское платье.

– Кто здесь? – крикнула девушка.

– Мисс Элеонора, это инспектор Балби из полиции. Я тоже пленник, но не беспокойтесь – я постараюсь вытащить вас отсюда.

Девушка жалобно вскрикнула.

Харбард ничего не сказал. Подойдя к постаменту, на котором стояли баки с водой, он опустился на него и вытащил завернутый в ткань кусок ржавого металла.

– Скоро ты потеряешь сознание, следовательно, я должен начать раньше, чем мне бы того хотелось, – сказал профессор. – Знай же, Элеонора, что я люблю тебя. Ты умрешь как героиня, спасая мир от бедствий нацизма.

Девушка зарыдала.

– Мне жаль, но это необходимая процедура, – виноватым тоном добавил Харбард.

Балби уловил надлом в его голосе – профессор тоже плакал.

Полицейский с трудом подполз к мастерской. Девушка находилась в ужасном состоянии, была голодна и испачкана; ее руки были покрыты жуткими порезами; раны воспалились и начинали гноиться. Она была прикована кандалами к металлическому кольцу в стене. Рядом Балби заметил еще пару таких же оков и содрогнулся.

– Что с вами произошло? – спросил инспектор у Элеоноры.

– Я попыталась убежать и упала.

– Ничего, все будет хорошо.

Он был ужасно зол на Харбарда за его упрямство и безумные поступки. Элеонору необходимо отвезти в больницу, и немедленно. Он выглянул из мастерской и посмотрел на старика. Тот снова заворачивал обломок металла в ткань. Казалось, профессор просто проверил, на месте ли его оружие. При свете керосиновой лампы Балби отметил, что Харбард и сам выглядит не лучше, чем его племянница. Его лицо опухло в том месте, куда пришелся удар, а из пустой глазницы сочилась липкая жидкость. Харбард встал и, подойдя к ним, вынул пистолет.

У входа в мастерскую профессор бросил на пол какой-то мешок, неполный, но увесистый, – Балби догадался об этом по тому, как он упал. Харбард навел на полисмена пистолет, а другой рукой бросил ему ключи от наручников.

– Сейчас вы прикуете себя к стене, – скомандовал профессор.

Балби знал много способов, как надеть на человека наручники, чтобы обезопасить себя от него. Одну часть наручников он защелкнул на правой руке, а другую продел в кольцо на стене. Таким образом, его левая рука оставалась свободной. Конечно, полицейский предпочел бы иметь свободной правую руку, но только в таком положении он мог следить за Харбардом. Интересно, спятил ли он настолько, чтобы не обратить внимания на то, что на самом деле сделал Балби? Да, Харбард не заметил его хитрости.

– Я должен подготовиться, – заявил профессор. – Для вас обоих эта ночь будет последней на земле.

Элеонора снова заплакала, и Харбард потрепал ее по голове:

– Мне искренне жаль. Если бы существовал какой-то другой способ…

Балби очень хотелось сказать Харбарду, чтобы он перестал лицемерить, но в данной ситуации было бы неразумно еще больше настраивать профессора против себя. Полисмен добился крошечного преимущества и не хотел его терять, пойдя на поводу у гордыни.

– Все, пора начинать церемонию, – объявил Харбард. – Период воздержания и медитации подошел к концу. Я готов.

Он сбросил с себя пальто, и Балби был шокирован, заметив у него в боку глубокую рану, – полицейский подумал, что это похоже на какую-то нечестивую пародию на Христа. Харбард словно прочитал его мысли.

– Иисус был не единственным, кого подвесили на дереве, инспектор. Таким же способом искал знание Один. Мои поиски почти завершены, я уже наполовину в том мире. К концу вечера вы, Элеонора и я сольемся, станем единым целым, одним человеком, который будет съеден волком и обретет силу, способную сотрясти нацизм до основания.

– Вы сумасшедший, – сказал Балби.

Харбард пожал плечами:

– Такие определения лишены смысла. Эта реальность уже меркнет для меня, зато просыпается другая, новая. Я приведу в чертоги Одина множество героев. Я одновременно и Всеотец, и слуга Всеотца. Я приношу себя в жертву себе самому и становлюсь единым в трех лицах – отцом, сыном и волком. Я воздаю ему славу своими убийствами и тем самым становлюсь ближе к нему.

– А для чего тогда вы предложили помощь в нашем расследовании? И зачем привлекли к этому Кроу?

Харбард ничего не ответил, но Балби уже и сам все понял. Лучший способ контролировать результаты расследования, зашедшего в тупик, – это принимать в нем участие. Да и будущих жертв удобнее всего выбирать по материалам полиции. А что же Кроу? Харбард видел в нем союзника, но тот разочаровал его.

Продолжая держать в руке пистолет, профессор подошел к Элеоноре и отстегнул ее наручники от стены. Девушка дрожала. Она была слишком слаба, чтобы сопротивляться. Харбард снова застегнул наручники на ее руках, но на этот раз у нее за спиной. Затем взялся за мешок и вытряхнул его содержимое на пол. Оказалось, что там лежал аркан. Элеонора замотала головой и в отчаянии зарыдала:

– Нет, дядюшка, нет!

– В вас вселился демон, Харбард, – сказал Балби. – Именем Господа заклинаю вас изгнать его!

– Ничего в меня не вселилось, внутри у меня пока что ничего нет, – возразил профессор, надевая аркан на шею Элеоноре. – Я вступаю в славную битву с волком, чтобы завладеть его шкурой.

Балби был в ярости. Еще ни разу в жизни он так не злился. Девушка умирает ради какой-то ерунды! Он принялся громко выкрикивать слова из Святого Писания:

– «Приносили демонам в жертву своих сыновей и дочерей; проливали невинную кровь, кровь своих сыновей и дочерей, которых жертвовали ханаанским идолам, и земля осквернилась их кровью!»[76]

Харбард подтолкнул Элеонору вперед. Балби с ужасом понял, что профессор ведет ее к открытому баку с водой, и сразу же догадался, что тот задумал. Медлить было нельзя.

Едва оказавшись в этой мастерской, Балби стал высматривать на полу куски проволоки. Один такой находился в пределах его досягаемости, и сейчас полицейский попытался его достать, до предела натянув цепь наручников. В конце концов ему удалось ухватить проволоку двумя пальцами и подтянуть ее к себе. Во время решения этой непростой задачи Балби пробовал достучаться до Харбарда с помощью слова Господнего:

– Вы потерпите крах, Харбард, иначе и быть не может. «Они оскверняли себя своими делами, прелюбодействовали своими поступками. Поэтому возгорелся гнев Господень на Его народ, и возгнушался Он Своим наследием. Он отдал их в руки чужеземцев, и ненавидящие их властвовали над ними. Враги притесняли их, и они смирились под их рукой!.. Оскверняли себя делами своими, блудодействовали поступками своими. И воспылал гнев Господа на народ Его, и возгнушался Он наследием Своим и предал их в руки язычников, и ненавидящие их стали обладать ими. Враги их утесняли их, и они смирялись под рукою их»[77].

Харбард провел Элеонору по ступенькам наверх помоста и развернул ее лицом к резервуару. В его руке блеснул зазубренный кусок металла. Но затем Балби заметил нечто еще более пугающее: с потолка свешивалась еще одна петля. Харбард надел ее себе на шею и начал читать монотонным голосом:

Властитель повешенных,

Отдавший око за мудрость,

Один,

О чар повелитель,

Рун вопиющих властитель,

Тот, кто на древе висел девять дней и ночей,

Умерший и возродившийся,

Пронзенный копием

Властитель виселиц,

Пребудь со мною в сей час[78].

Инспектор лихорадочно пытался согнуть кусок проволоки под нужным углом. Человек, учивший его снимать «браслеты», в качестве примера приводил изгиб свастики. Балби было хорошо известно: открыть обычные наручники с помощью подручных средств несложно. Однако в экстремальных условиях, с трясущимися от спешки руками Балби очень сложно было заставить свои пальцы делать то, что от них требовалось.

Ему показалось, что в помещении стало еще холоднее. И давление, которое он чувствовал, спускаясь сюда, тоже нарастало.

Балби начал читать про себя библейскую молитву:

«Отче наш…»

– Всеотец…

«…Сущий на небесах, да святится имя твое…»

– Святейший вор…

«… Да приидет царствие твое…»

– Обманщик…

«…Да исполнится воля твоя…»

– Владыка мысли и памяти, Покровитель войн…

«…И на земле, как на небе».

Пальцы Балби судорожно терзали замок. Безуспешно – тот все никак не поддавался. Тогда полисмен сделал глубокий вдох, и в голове у него прозвучал голос жены: «Спокойно. Тише едешь – дальше будешь, Джек».

Балби немного успокоился и снова взялся за работу, на этот раз медленнее.

– Прими эту истинную жертву и даруй мне силу, чтобы противостоять волку. Победитель Имира[79], создавший мир из плоти этого великана, измени и мою плоть и дай мне заполнить твои чертоги новыми героями.

Теперь в пещере стало уже по-настоящему холодно. Балби продолжал ковырять замочную скважину, пытаясь нащупать проволокой защелку механизма.

«Хлеб наш насущный дай нам на сей день…»

– Приносящий раздоры.

«…И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим…»

– Приносящий победу.

«…И не введи нас в искушение…»

– Возьми же меня теперь.

«…Но избави нас от лукавого…»

Харбард прыгнул в воду вместе с Элеонорой, плотно затянув петлю у нее на шее. Балби слышал, как они молотят руками в баке. Раньше он думал, что холод ему только чудится, однако теперь все в этом подземном помещении как будто покрылось тонким налетом изморози. Словно все имевшееся здесь тепло вдруг разом было высосано.

«…Ибо твое есть царство, и сила, и слава во веки веков, аминь».

Наконец половинка наручников отстегнулась.

Повинуясь инстинкту, Балби резко вскочил на ноги и едва не потерял сознание от боли. Он упал вперед и изо всех сил пополз к ступенькам и баку с водой; каждое движение причиняло ему мучения.

А затем он увидел рядом с собой его – архангела Михаила, грозу всех бесов.

Глядя на ангела, Балби решил, что умирает. Тот был высок и очень бледен, с замечательной ярко-рыжей шевелюрой. За спиной у него виднелись большие крылья.

– Повелитель, помоги мне! Повелитель, помоги мне спасти ее!

Балби уже не мог пошевелиться. Он потерял слишком много крови, и боль была невыносимой. Он уткнулся в земляной пол, пытаясь хоть как-то уменьшить свои страдания.

– Я помогу тебе, – сказал ангел.

И тут рядом с Балби послышался звук. Инспектор подумал, что это похоже на стук когтей пробегающей мимо гигантской крысы. А потом голову Балби приподняли. Открыв глаза, он увидел перед собой ужасную, изуродованную улыбку. Дэвид Ариндон наконец пришел по его следу.

47

Боги и чудовища

Фон Кнобельсдорф провел в зале много дней и находился в состоянии наивысшего возбуждения. К его огромному разочарованию, у фрау Фоллер – или у Леди, как она теперь просила к ней обращаться, – не нашлось для него роли. Он ожидал от нее медитаций, постов, воздержания, словом, каких-то специальных приготовлений. Но она велела ему сосредоточить все усилия на том, чтобы достать приличный кофе, – мол, от этого желудевого суррогата ее уже тошнит.

Это обстоятельство чрезвычайно тревожило фон Кнобельсдорфа, и ему пришло в голову, что отведенную ему роль мог захватить кто-то из остальных рыцарей. Оберштурмбанфюреру не верилось, что такое могло с ним случиться. Все его коллеги относились к Леди крайне подозрительно – пока не познакомились с ней поближе. После этого их сомнения и возражения внезапно растаяли. Фон Кнобельсдорфу очень хотелось бы объяснить это их мужской слабостью перед прекрасным женским ликом, однако он был уверен, что дело не только и не столько в этом. Леди обладала мощным влиянием. Но разве не должен он пользоваться особым доверием этой женщины хотя бы потому, что привел ее в этот замок? То, что ее истинная сущность раскрылась после всего, что он испытал у черного колодца, не могло быть простым совпадением. Леди была призвана – призвана им. И разве он не заслужил благодарности?

Наверное, Макс каким-то образом контролировал свою жену. Он постоянно околачивался где-то неподалеку, повсюду таская за собой этого раскормленного цыганчонка-катамита.

Гулльвейг тоже нервничала, но не из-за церемонии. Долгая кома в этой комнате теней подготовила ее сознание лучше, чем месяцы, проведенные под водопадом или в леденящем холоде среди холмов, как тогда, когда ведьма тщательно планировала свое великое колдовство в прежние годы. Когда Гулльвейг впервые оказалась на земле, ей было еще неизвестно, кто она такая. Теперь же, когда она уже не сомневалась в том, что является фрагментом сознания Всеотца Одина, ей казалось, что колдовать стало намного проще. Этому способствовал и сам замок Вевельсбург.

Много человеческих жизней тому назад, когда Гулльвейг жила в коммуне ведьм в пещерах Стены Троллей на холодном севере, она использовала отчаянные вопли своих умирающих сестер, для того чтобы лучше сконцентрироваться на состоянии транса. Гулльвейг черпала силу из скал, которые впитывали в себя страдания мертвецов. В замке же не было необходимости в каких-то дополнительных жертвоприношениях, ведь в этих стенах произошло больше смертей, чем в пещерах ведьм. Эта леди видела сквозь предметы, слышала бормотание и стоны призраков, различала лица страдальцев в неровностях каменной кладки, чувствовала биение крови, которая столетиями проливалась в этих коридорах.

А нервничала она из-за того, что сущность, пленившая ее за решеткой из теней, была не так уж далека от цели. Гулльвейг знала, что та находится ближе к Всеотцу, чем она сама. Причем эта сущность, встреченная ею у колодца, была слишком сильна, чтобы ее можно было как-то контролировать. К тому же у нее была сабля-полумесяц. В любом случае необходимо отделить старого убийцу, человека, носившего на себе волчье проклятье, от его волчьей натуры. А для этого надо вызвать эту сущность.

Когда убийца будет мертв, нужно будет привлечь внимание волка. Это была сложная, рискованная часть действа. Гулльвейг была уверена только в одном: если сущность у колодца была аспектом Всеотца, она не сможет войти в сон волка; волк был заклятым врагом богов, и поэтому он просто не пустит его туда. Гулльвейг не сомневалась и в том, что сама не в состоянии попасть туда – по тем же причинам. Она знала, что убийца не был человеком в общепринятом смысле этого слова, но и аспектом бога тоже не являлся. Ей трудно было разглядеть его, трудно было уловить суть его натуры. Поэтому ведьма решила, что самый безопасный способ – использовать для этого обычного смертного, которым она могла бы командовать.

Гулльвейг по-настоящему тревожило то, что она не может увидеть, к чему приведет вызов волка. Она догадывалась, чем это объясняется: чтобы призвать его, ей нужно было направить на это всю свою энергию. Однако будущее было затянуто туманом. Иногда, когда Гулльвейг отправлялась на поиски волка, ей являлось видение: он лежит на берегу, наполовину в воде, в окружении морских водорослей. В других же случаях она почему-то была убеждена, что он уже в замке. Но ничего – что бы ни случилось, ей понадобятся для этого все ее силы.

Фон Кнобельсдорф, разумеется, появился в зале первым. Выглядел он безукоризненно – в элегантной черной офицерской форме, в начищенных до зеркального блеска сапогах и с сияющими эсэсовскими эмблемами в виде серебряного черепа; казалось, тот весело подмигивал с петлицы кителя и кокарды фуражки, которую оберштурмбанфюрер держал под мышкой.

Первым делом фон Кнобельсдорф обратил внимание на смирительное кресло.

– Прямо в центре комнаты? – удивленно спросил он. – Это правильно? Это как бы предполагает, что жертва более важна, чем те, кто ее приносит…

– Это не для жертвы, – ответила Гулльвейг.

– А для кого же тогда?

– Для вас, – улыбнулась она.

Фон Кнобельсдорф воспринял эту новость не моргнув глазом.

– Очень хорошо, – кивнул он.

Гулльвейг вынуждена была отдать должное оберштурмбанфюреру – он был смелым человеком. И сегодня вечером он узнает, как далеко может завести его собственная отвага.

Пока в зале собирались остальные рыцари, фон Кнобельсдорф сосредоточенно мерил шагами комнату. Все были рады видеть здесь Леди, хотя перспектива очередной затяжной медитации вызывала у эсэсовцев гораздо меньше энтузиазма. Тем не менее такова была цена за возможность пробиться в святая святых, в ближайшее окружение Гиммлера, и ее нужно было заплатить – оно того стоило.

Фон Кнобельсдорф всегда нервничал, находясь в обществе рыцарей. Исследования в области оккультизма позволили ему заслужить благосклонность Гиммлера. Но рейхсляйтер умел держать своих людей в постоянном напряжении, не позволяя им расслабляться, и поэтому продвижение фон Кнобельсдорфа по службе шло не такими быстрыми темпами, как могло бы. Звание его среди рыцарей было относительно невысоким, и он очень болезненно ощущал свой второстепенный статус. Здесь у фон Кнобельсдорфа были враги, он вызывал у многих чувство негодования. И на то имелись причины. Из-за него рыцари вынуждены были по нескольку дней просиживать в этом зале; именно фон Кнобельсдорф убедил Гиммлера в необходимости этих экспериментов. Он чувствовал злобное отношение рыцарей как дыхание на своем затылке.

Сидеть в смирительном кресле было унизительно, и когда фон Кнобельсдорф позволил мартышке доктора Фоллера пристегнуть ремни, он видел на лицах окружающих насмешливые ухмылки и удивленно поднятые брови. Что ж, он им еще покажет, они еще увидят!

Макс должен был явиться последним. Он получил письмо от Арно, в котором тот просил поручиться за его благонадежность. Читая, Макс отметил полный отчаяния тон и явно дрожащий почерк. «Похоже, тебе не до смеха, Арно, кончились твои шуточки», – подумал доктор и выбросил письмо.

Герти улыбнулась мужу и жестом показала на табурет, который поставила для него в стороне, у стены. «Что же с ней произошло? Почему она так разительно изменилась?» – в очередной раз спросил себя Макс.

Складывалось впечатление, что обстановка, в которой они сейчас пребывали, повлияла на все аспекты их жизни. Не осталось ничего, чего бы не коснулась окружавшая их атмосфера бездумной жестокости, – это можно было сказать даже об их любви. Любил ли он Герти? Да. Точнее, не так: он любил ее образ, то, какой она была, когда он льнул к ней, пока они вместе барахтались в море эсэсовского безумия. Но потом Герти пошла ко дну, и он тоже. Совершенно бессмысленно рассуждать, кто кого туда утянул. Осталась ли она здесь? Остался ли он сам? Да и что, собственно, он понимал теперь под словом «она»? Ведь невозможно прикоснуться к ее личности, сыграть ее, как мелодию, прочесть с листа бумаги. Это скорее похоже на пламя, чем на то, что можно удержать в руках. Если перенести пламя со спички на сигарету, будет ли оно по-прежнему пламенем? «Арно понравилась бы эта мысль», – подумал Макс. Только вот Арно еще очень долго ничего не будет нравиться, ведь, как тот сам когда-то метко заметил, жизнь – дерьмо.

Рыцари в строгой черной форме СС расположились на своих тронах; фон Кнобельсдорф сидел в смирительном кресле, доктор Фоллер – на табурете, Михал – у его ног. Макс задумался о том, как этот скользкий тип вообще сюда попал. Неужто Михал стал настолько близок к нему, что люди просто перестали воспринимать этого польского мальчика отдельно от доктора Фоллера? Почему он до сих пор не убил этого маленького негодяя? Почему не использовал его в качестве шпиона? В конце концов Макс пришел к выводу, что Михала не стоит трогать. Неприятное общество этого мальчишки было пустяком по сравнению с ужасами, которые он творил сам, и стало почти незаметным.

«А фон Кнобельсдорф выглядит очень стильно», – подумал Макс. Интересно, как ему удалось добиться, чтобы серебряные эмблемы сияли так ослепительно? Что они делают с Арно? Сам виноват, зачем держал у себя эти дурацкие джазовые пластинки? Кстати, этот мерзавец ему проспорил – Макс сумел вступить в СС, – так что теперь Арно должен целый вечер поить его пивом. Или они на это не спорили? Нет, наверное, спорили. Должны были спорить. Так кому же позвонить, чтобы Арно освободили? С одной стороны, жаль упускать возможность погулять за чужой счет, с другой – все-таки не хотелось, чтобы этот опасный ценитель запретного джаза спокойно разгуливал по улицам.

«Герти выглядит очаровательно», – сказал себе Макс. После того как она вышла из комы, они почти не разговаривали. Она даже в постель не ложилась, а бродила по ночам вокруг замка. Максу ужасно хотелось просто прикоснуться к ней. Он думал, что, если до нее дотронется, чары рассеются, и тогда они снова окажутся у себя в Зальцгиттере и будут танцевать в тишине, напевая джазовый ритм. Можно ли арестовать человека за то, что он напевает джаз мысленно? Макс едва не расхохотался – конечно можно. Арестовать можно за что угодно. Вся жизнь – дерьмо. Включая и его собственные мысли. Все это полностью лишено смысла.

Его жена приступила к чтению заклинаний, и Макс начал делать умозаключения – блестящие умозаключения, решил он. На него вдруг снизошла полная ясность. После войны он будет зарабатывать деньги на молчаливом джазе, устраивая танцы, где каждый будет воображать себе свою музыку. А если в их бальном зале устроят облаву, они смогут сказать, что представляли музыку Вагнера. Но тогда почему бы просто не крутить там Вагнера, зачем воображать джаз? Если вовремя заметить нацистов, всегда найдутся способы поладить с ними. На слове «нацисты» Макс вдруг запнулся. «А ведь то же самое можно сказать и короче», – подумал он. Можно сказать просто «мы». Смысл будет тот же. Позволят ли ему прооперировать фон Кнобельсдорфа в этом чудном кресле? Макс втайне надеялся на это, хотя и подозревал, что мозг оберштурмбанфюрера окажется черным – да, черным, с зеркальным блеском, два полушария, как два носка его безупречно начищенных сапог.

Герти пела; это был низкий, монотонный гул, лишенный мелодичности. Казалось, что это тянется уже долго, несколько часов. Сначала Макс не мог сконцентрироваться на словах, но постепенно стал их улавливать.

О наслаждавшийся вздохом последним умершего,

Пролитой кровью чертоги богов осквернивший,

Солнце чернеет и шторм с диким ревом ярится,

Взываю к тебе я, приди же из леса железного,

О пожиратель, приди с берегов царства мертвых[80].

Макс почувствовал зуд по всему телу. Из-за этого невнятного, бессмысленного бормотания ему было некомфортно – и даже более чем просто некомфортно. Ему приходилось изо всех сил себя сдерживать, чтобы не заерзать на табурете.

Тело ведьмы напряглось на троне, и она вскрикнула, но это был ликующий крик, а не сигнал опасности. Заклятье – это не какой-то там рецепт, как представляется многим; скорее оно похоже на загадку. Внезапно Гулльвейг все-таки получила то, чего хотела, хоть это и стоило ей огромных затрат энергии. Ее поза стала более расслабленной, выражение лица смягчилось. На миг Максу показалось, что она стала похожа на прежнюю Герти – или изменилась лишь слегка.

– Приди ко мне, Вали, – произнесла она. – Ты обещал вернуться, и я так долго тебя ждала.

А потом Макс услышал вой, доносившийся откуда-то из зала. Казалось, этот звук пронзил его до мозга костей, сотряс до основания стены замка, вспугнув прячущиеся в их толще неприкаянные призраки. И вдруг Макс осознал, что этот страшный звук издает его жена, как будто все ее тело звенело подобно камертону. Макс чувствовал, как этот вой ревибрирует у него внутри: ощущение было такое, будто осколки всего, что разбилось в нем после переезда в замок, встряхнулись и затарахтели. Собственный живот представлялся Фоллеру мешком с разбитыми тарелками, который подпрыгивал и переворачивался у него внутри.

Неподвижный ночной воздух вдруг прорезало ответным воем волка, донесшимся откуда-то из долины. Макс похолодел от ужаса.

Ведьма улыбнулась.

– Он уже идет. И скоро будет у нас. Фон Кнобельсдорф, вы помните мои инструкции?

Офицер в смирительном кресле кивнул. Его губы были плотно сжаты, лицо излучало решимость.

За стенами замка послышались беспорядочные выстрелы, затем плотная очередь из автомата МР-42, потом еще одна, а за ней – снова волчий вой. Этот жуткий звук, казалось, лишал человека сил, тело покрывалось холодным потом, по коже пробегали мурашки. Фон Кнобельсдорф вспомнил тигра из зоопарка, голос страшного зверя, который, минуя его мозг, обращался напрямую к ногам, приказывая им: «Бегите!»

Один из рыцарей выскочил из зала и, спустившись по лестнице, подбежал к окну. Вернулся он бледный как полотно.

– Мы должны впустить его. Он убивает людей, – сказал рыцарь.

– Успокойтесь. Его нельзя впустить или не впустить, – ответила Гулльвейг. – Вновь появившись на этой земле, он должен наесться, чтобы набраться сил. Закончив, он придет к нам, и мы сможем им управлять, – я чувствую, как заволновался Всеотец. Впрочем, он поможет нам, хоть это и не отвечает его целям. Ой. Ой. Что она наделала? Что она наделала?

Ведьма прижала ладонь к носу. Между ее пальцев струйкой потекла алая кровь.

Герти по лестнице сошла с борта подводной лодки. За стенами чертога Леди сгущались сумерки, и воины возвращались с битвы. А на берег тем временем высаживались женщины и дети; они сразу же бросали деревянное оружие и бегом мчались навстречу своим мужьям и отцам. Одни воины замерли в изумлении, другие тоже побросали свои винтовки, боевые секиры и сабли и уже летели к своим возлюбленным, женам и детям.

Макс видел, как в зале Черного Солнца его жена без сознания осела на пол.

К наступлению ночи Герти вместе с Аудуном дошла до чертога. Оглянувшись назад, они увидели на берегу невероятное количество радостно обнимающихся людей. Доспехи и оружие валялись рядом огромными кучами, а кое-кто из мужчин уже поднимался на лодку. В небе горела полная луна, большая и яркая.

– Они победили в своем последнем сражении, – заметил Аудун.

– Да, – кивнула Герти. – А мне, боюсь, сражение еще только предстоит.

– Я тоже так думаю.

Король постучал в двери чертога, и они открылись. Внутри никого не было, если не считать украшенную золотом леди – ту самую, которая украла у Герти ее кольца.

– Что ты наделала?! – набросилась на нее Гулльвейг.

– Я остановила войну, – ответила Герти.

– Ты лишила это место защиты, – сказала ведьма. – Если оно падет, падем и я, и ты. Я должна остаться, чтобы защищать его. Я…

– Одна жизнь – не так уж и много, если она может спасти стольких людей и сделать их счастливыми, – прервала ее Герти.

– Вот, забери! – Гулльвейг бросила Герти ее кольца. – Возвращайся к тому, что осталось от твоего мужа, и умри в пасти волка, как умирала всегда.

Герти подняла кольца с пола.

– Я никогда прежде не жила, – сказала она, – так что не могла умирать.

Гулльвейг только фыркнула.

– И еще вот это, – сказала она, снимая с шеи цепочку с драгоценным камнем. – Ювелирное украшение для настоящей леди.

Гулльвейг решительно сунула это Герти в ладонь. Герти опустила взгляд и увидела, что это рубин, похожий на капельку крови. У нее перед глазами промелькнуло видение: дни, проведенные на склоне холма, бегущие под солнцем дети, постоянное ощущение нехватки чего-то, как будто она всегда была лишь половинкой человека. А затем он возвращался, снова и снова, забирая ее детей, забирая любимых, никогда не касаясь ее самой, но оставляя одинокой и сломленной.

Однако Герти увидела и другое: какие-то минареты; высокую белую башню у реки; парусные корабли и пароходы; старика внутри круга из странных символов; и наконец повсюду – устремленные на нее глаза ненавистного волка.

– Твой возлюбленный уже ждет тебя, – сказала Гулльвейг. – Так насладись же его поцелуем!

Герти надела кольца. У нее голова шла кругом; все ломалось, казалось не таким, как она себе представляла. Эта жизнь была лишь мерцающей вспышкой среди других жизней, а ее любовь к мужу оказалась просто бледным эхом того, что она когда-то испытывала по отношению к кому-то другому. Впервые в жизни Герти Фоллер вдруг ощутила, что значит по-настоящему кого-то ненавидеть – ненавидеть волка и человека, который стал волком, ненавидеть возлюбленного, предавшего ее.

Она испытывала горячее желание поскорее уйти отсюда, вернуться к своей жизни и выбросить из головы все эти тревожные мысли.

Герти направилась к выходу, и Аудун последовал за ней.

– Только не вы, Повелитель белых пустынь, – остановила его Гулльвейг. – Вы восполните мои потери. Чтобы попасть сюда, вы вновь взяли в руки оружие и теперь не можете просто так его опустить. Вы будете моим воинственным защитником и наберете для меня новых воинов из числа погибших в бою.

Аудун попробовал шагнуть вперед, но обнаружил, что не может сдвинуться с места. Герти протянула ему руку и попыталась вытащить из чертога, однако он стоял как вкопанный.

– Иди, – сказал он ей. – Моя судьба была предначертана очень давно. Я буду служить этой Леди здесь.

Герти понимающе кивнула.

– Спасибо вам, – сказала она на прощанье.

Она шагнула за порог, и в глазах у нее на миг потемнело.

Когда она вновь пришла в себя, то обнаружила, что оказалась в очень странном месте.

Склонившийся над ней генерал СС тряс ее за плечи:

– Очнитесь, очнитесь же! Волк уже здесь – что нам делать? Что нам делать?!

Герти села и машинально вытерла ладонью нос. Ее пальцы были в крови. Она находилась в большом зале, внутри круга из тронов. Рядом с генералом был Макс, но с ним что-то произошло. Он улыбался ей почти так же, как раньше, когда будил ее, принося в постель чашку кофе.

За стенами замка был ужасный переполох – стрельба, отчаянные крики, а также грозное рычание и жуткий треск разрываемой плоти.

– Что нам делать, ведьма, как взять его под контроль?

– О чем вы говорите? – растерянно спросила Герти.

48

Волк

Проблемы начались, когда штурмманн СС Андреас Шнайдер отправился посмотреть, не нужно ли подлить в ров еще бензина. На улице явно становилось теплее, и начальство лагеря не желало иметь под боком разлагающиеся трупы, от которых исходила невыносимая вонь. К несчастью, казармы СС располагались как раз на пути у преобладавшего здесь юго-западного ветра – шедевр бездарного планирования. Поэтому огонь в яме развели, воспользовавшись удачным моментом, когда ветер подул с востока.

Заметив внизу какое-то движение, Шнайдер поначалу решил, что это крыса. Однако потом до него дошло: ни одна крыса не выжила бы в этом вяло горящем пламени. Смердело прилично, и Шнайдеру не хотелось находиться возле рва дольше, чем это было необходимо. «Береженого Бог бережет», – подумал он и решил прислать сюда кого-то, чтобы плеснуть для верности еще бензина. Штурмманн уже высматривал для выполнения этой опасной работы кого-нибудь из заключенных, как вдруг кто-то его окликнул:

– Шнайдер!

Штурмманн оглянулся, но никого не увидел. Удивленно пожав плечам, он развернулся и направился обратно к главному лагерю.

– Шш… Шш… Шшшш… Шнайдер!

Штурмманн пришел к заключению, что странный голос раздается из ямы, и снял с плеча автомат. «Зачем, интересно, я это делаю?» – подумал он. Шнайдера не покидало тревожное чувство, но он пытался убедить себя в том, что паникует, конечно, напрасно. Недаром же говорят, что от долгой работы в лагере у кого угодно может сорвать крышу.

Шнайдер подошел к краю рва и заглянул вниз.

И с изумлением увидел глядящее на него оттуда лицо. Шнайдер узнал этого человека. Это был старый профессор, еврей и коммунист. С этим типом они, кажется, немного позабавились. Если он не ошибается, этого профессора отправили в замок к Доктору Смерть. Шнайдер присел и наклонился вперед, чтобы рассмотреть этого человека получше. Его лицо опухло и выглядело, конечно, омерзительно, но было узнаваемым.

– Шнайдер! – вдруг сказал он.

Шнайдер вскочил и отпрянул. Даже долгая жизнь в концентрационном лагере не может подготовить человека к тому, что с ним заговорит мертвец. И уж тем более к тому, что последовало за этим.

Не успел Шнайдер сделать и шагу, как из рва восстал волк – точнее, скользкое нагромождение розовой плоти в форме волка, блестевшее, как сырое мясо, и еще дымившееся от горевшего в яме огня. Размеры чудища были ужасающими: оно было три метра ростом, с громадной головой, больше напоминавшей гротескное изображение волка каким-то первобытным человеком. Шнайдер застыл на месте, словно окаменев.

– Шнайдер!

Произнес это не сам волк, а голова, которая была как бы спрятана среди голой плоти у него на шее. Шерсти в этом месте не было, вместо нее там имелась целая грива из голов, которые теперь начали выкрикивать немецкие фамилии.

– Шнайдер! Фляйшер! Краузе! Дрешер! Гербер!

Каждая голова выкрикивала имя одного из охранников. Это была не та перекличка, в которой Шнайдеру хотелось бы участвовать, и поэтому он бросился бежать. Но чудище ринулось вперед с умопомрачительной скоростью под неумолкающий хор вразнобой вопящих голов.

Унтершарфюреру Нуссбауму, только что вернувшемуся из похода в уборную, это существо показалось сформированным как бы наполовину. У него была голова массивного волка, с огромными клыками и высунутым языком. Задние лапы тоже были волчьими, хотя по цвету напоминали тело человека, а вот спереди виднелись предплечья громадного мужчины, причем одно было короче другого. Двигалось это создание на четвереньках, слегка заваливаясь на бок. Вид у него был такой, будто какой-то демонический скульптор взял дюжину глиняных человеческих фигурок и начал лепить из них волка, но потом оставил работу неоконченной. Из груди зверя торчала иссохшая рука, хватавшая пальцами воздух.

Создание это оказалось слишком стремительным для Шнайдера; одна из корявых рук поймала штурмманна за загривок и подтащила его к себе. Затем волк с хрустом откусил его руку по самое плечо и съел ее.

– Нет! – крикнул Шнайдер. – Нет, Отче, прости…

Договорить он так и не успел, потому что мощные челюсти откусили ему голову.

Нуссбаум бросился в караульное помещение за подмогой и оружием. Реальность угрозы заставила его выйти из ступора и оправиться от шока, который он испытывал вначале. Забежав в караулку, унтершарфюрер даже не попытался что-то объяснить.

– Тревога, все в ружье, немедленно! – заорал он.

На сторожевых вышках, конечно, волка уже заметили. Солдаты в подобных ситуациях приходят в себя быстрее, чем гражданские; нужно что-то делать, и запрограммированная в них реакция на атаку – стрельба. Грянувшие выстрелы попали в волка, но, хотя головы у него на шее, груди и животе закричали, пули не остановили его, и он продолжал рвать тело Шнайдера. Только выпустив в чудовище третью обойму, охранник на башне смекнул, что тут нужно какое-то более мощное оружие, чем винтовка. Беда только в том, что ничего помощнее у них не было. Это все-таки был концентрационный лагерь, а не военная база.

Встревоженные шумом, свидетели Иеговы и другие заключенные вышли из цехов, где они трудились, чтобы посмотреть, что происходит. Увидев столь ужасную картину, некоторые рухнули на колени и принялись лихорадочно молиться, другие просто застыли на месте от изумления. Группа заключенных, отбывавших наказание на плацу, оказалась фактически под тем самым местом, где волк пожирал тело Шнайдера, однако они были слишком напуганы и ошеломлены и не могли пошевелиться. Узники стояли в каких-то десяти футах от зверя, но не пытались бежать, даже когда у них над головой засвистели пули, которые с хлюпающим звуком бились о бок страшилища.

Ниссбауму удалось организовать отряд из пяти охранников с винтовками, тогда как сам он был вооружен автоматом. Еще трое солдат, находившихся в тот момент в караульном помещении, просто сбежали от страха. Волк все еще стоял, склонившись над останками Шнайдера, когда в него ударил первый залп. Было видно, как пули вырывали из его тела клочки мяса, но не было заметно ни крови на его теле, ни признаков того, что попадания вызывают у него хоть какой-то дискомфорт. Единственная реакция на эту стрельбу свелась к тому, что головы начали выкрикивать фамилии охранников, которые в них палили.

– Кюстер, Циглер, Вебер, Герсте, а Толстяк Нуссбаум хуже всех!

Нуссбаум снял автомат с предохранителя и, шагая мимо бросившихся врассыпную свидетелей Иеговы, подошел к волку на пять футов. С этого расстояния он выпустил в чудовище весь магазин, потом перезарядил автомат и выпустил еще одну очередь.

Похоже, только теперь волк заметил, что его атакуют. Он медленно перевел взгляд на Нуссбаума, чьи последние слова в этой жизни, по свидетельству одного из очевидцев, были «Хайль Гитлер». Хотя на самом деле он успел сказать только одно слово.

– Черт! – воскликнул Нуссбаум, после чего волк схватил его, оторвал от земли и отгрыз ему шею.

Затем зверь впился зубами в тело унтершарфюрера и, добравшись до внутренних органов и позвоночника, перекусил его пополам.

Пока волк доедал эсэсовца, головы восторженно кричали. Охранники из вновь сформированного отряда бросились врассыпную. Остался только штурмманн Вебер, который продолжал стрелять прямо в пасть приближающегося к нему волка. Один из охранников спустился с вышки и вскочил на мотоцикл. На полной скорости он вылетел за ворота лагеря и помчался в сторону замка. А Вебер между тем лопнул в лапах чудовища, словно перезревший прыщ.

В конце концов об этом было доложено начальнику лагеря Хаасу, и тот понял, что нужно делать. Если убить зверя им не под силу, они могут по крайней мере его насытить. Хаас явился на место сбора заключенных с автоматом в руках и с помощью нескольких своих людей и парочки добровольцев из числа капо погнал свидетелей Иеговы туда, где находился волк.

Доев останки Вебера, чудовище встало на задние лапы. Если бы кто-то из присутствующих находился в более спокойном состоянии, он, вероятно, заметил бы, что с каждым поглощенным человеческим телом зверь становится немного больше.

Другие охранники, догадавшись о намерениях своего командира, тоже начали окружать место сбора, подталкивая заключенных вперед ударами прикладов в спину и выстрелами из пистолетов.

– Всем оставаться на месте или вас пристрелят! – заорал Хаас на заключенных.

– Хаас! – пронзительно крикнули сразу две головы.

Волк легко перепрыгнул через свидетелей Иеговы и, схватив начальника лагеря своими мощными руками, поднял его до уровня своей гривы из голов.

Прямо перед эсэсовцем появилось нечеткое лицо девочки, которая сказала ему:

– Я была маленьким ребенком, весело и беззаботно играла в свои игры. Расскажите же всем, господин Хаас, что вы со мной сделали.

Природная тяга к жестокости не оставила Хааса даже в такой момент, и он попытался ударить кулаком в это лицо. Но волк легко переломил его тело в своих лапах, как будто оно было не из мяса и костей, а чем-то вроде колбасы. Раздавшийся страшный хруст вызвал панику среди эсэсовцев; они разбежались и попрятались. Заключенные последовали за ними, поспешив укрыться за бараками, где, притаившись, сидели теперь рядом со своими тюремщиками: страх перед волком уравнял всех.

Волк впился зубами в тело Хааса и в считаные секунды съел его под восторженные вопли голов, выкрикивавших имя начальника лагеря. Потом они начали называть другие имена и волк поднял голову. Однако тут раздался душераздирающий крик. Казалось, его издала сама ночь. Со стороны замка донесся ужасающий вой, и волк, закинув голову, тут же завыл в ответ.

А затем наступила тишина. Прошло еще несколько минут, и один из эсэсовцев за бараком приставил пистолет к виску притаившегося рядом заключенного.

– Иди и посмотри, не ушел ли зверь, – приказал он.

Заключенный выполз на открытое место, откуда была видна вся площадка, где разыгрались эти события.

– Волк ушел! – крикнул он.

Куда именно он ушел, нетрудно было догадаться по беспорядочной стрельбе, которая началась под стенами замка.

49

Последний эксперимент доктора Фоллера

Вера – странная штука. Она игнорирует логику, аргументацию, доказательства и противоречия. Иногда это придает силы. Средняя продолжительность жизни в концлагерях, например, у свидетелей Иеговы была намного выше, чем у атеистов. Хотя порой вера выносит и приговор.

Как только волк прорвался через ворота замка, его встретил мощный залп из стрелкового оружия и взрыв ручной гранаты М 24. Ожидаемого эффекта это не произвело. Однако вера в действенность насилия очень сильна, и командир замкового гарнизона приказал своим людям продолжать огонь даже после того, как стало очевидно, что от этого нет никакого толку.

Поэтому список погибших во внутреннем дворе получился длинным. Но штурмманна Фогта, мотоциклиста, предупредившего обитателей замка о нападении волка, в этом списке не было.

Очутившись внутри здания, он сразу же прошел во внутреннее помещение и стал наблюдать за развернувшимся сражением уже оттуда. Фогт понимал только одно – это существо увеличивается в размерах. Когда он впервые увидел зверя в лагере, тот, стоя на задних лапах, был ростом в три метра. Теперь же, за каких-то полчаса, он вырос до четырех.

Собственно говоря, Фогта это вполне устраивало. Потому что двери в замок были меньше. Волк просто физически не сможет войти внутрь. В самом же замке царил переполох: эсэсовцы выбирали место, откуда можно было бы вести огонь по волку. Удобных позиций здесь было немало – в конце концов, замок строился как оборонительное сооружение. А внутренний двор задумывался как место, где противник будет подвергаться обстрелу сразу со всех сторон.

Пули глухо ударялись о бока волка, пока тот убивал охранников, не успевших убежать. Все было напрасно – зверь почти не замечал этого.

У себя за спиной Фогт слышал голос офицера, кричавшего в телефонную трубку:

– Окажите нам поддержку с воздуха, и немедленно! Пришлите в замок Вевельсбург эскадрилью штурмовиков «Штука»! Не спрашивай меня зачем, долбанная жирная обезьяна! Просто дай им команду срочно подниматься в воздух!

Внутренний двор теперь был пуст, если не считать пяти или шести трупов охранников, которых порвал зверь. Волк уже не останавливался, чтобы поесть, а просто стоял и смотрел на Северную башню. Тишину нарушал только треск выстрелов и невнятное бормотание голов.

Макс следил за этим из окна со все нарастающим чувством нереальности происходящего. Его мозг отказывался воспринимать то, что видели глаза. Волк поднял морду и шумно втянул воздух, принюхиваясь. Головы на нем умолкли. Грянул очередной выстрел. Волк перевел взгляд на башню.

И тут головы впервые за все время крикнули дружно, как одна:

– Фоллер!

Волк подбежал к подножью башни. Он настолько вырос, что теперь в двери не пролезла бы даже его голова.

– Мы в безопасности, – сказал Михал, стоявший вместе с Максом в башне. – Волк не сможет сюда зайти. Клянусь шерстью на его подбородке-бородке-бородке!

«Этот мальчишка окончательно свихнулся», – подумал Макс. Он хотел тут же пристрелить его, но не нашел в себе на это сил. Макс по лестнице вернулся в зал Черного Солнца. Его жена сидела на полу, растерянно глядя на свои руки. Они были испачканы кровью, которая текла у нее изо рта и из носа. Макс на миг представил себе Герти в смирительном кресле, под скальпелем и пилкой. Но видение это почему-то его не взволновало. Что бы он ни испытывал к Герти, это было отсечено навсегда, ампутировано в его крошечной каморке-лаборатории, – Макс ясно это понимал. И теперь находился в свободном падении.

– Вы должны выйти отсюда, фон Кнобельсдорф, – заявил один из рыцарей. – Ступайте к нему.

– Пусть волк сам сюда придет, – возразил оберштурмбанфюрер. – У меня на этот счет есть четкие инструкции.

Он крепко зажал в кулаке волчий камень, который дала ему ведьма.

– Фоллер! Фоллер! – Настойчивые голоса звучали уже ближе.

Макс сел на пол посреди зала. «Когда я принимаю решения самостоятельно, это всегда влечет за собой неприятности», – подумал он. Лучше было бы сразу послушаться своего инстинкта, который подсказывал ему: ничего не делай. Что было бы, если бы он не готовился к экзаменам по медицине, а просто провалялся бы в постели? Что было бы, если бы он не отослал то чертово письмо? Нет, лучше уж вообще ничего не предпринимать. Макс лег на пол и уставился в потолок.

– Он у стены здания! – воскликнул кто-то из рыцарей.

– Ну, тогда лично я спускаюсь по лестнице, – заявил другой.

Одиннадцать рыцарей бросились бежать. Куда только подевалась их хваленая эсэсовская невозмутимость? Они толкались в дверях за право выйти первым.

В зале остались только Макс, фон Кнобельсдорф, Герти и Михал.

– Волк не сможет войти сюда, волк не сможет войти сюда! – оживленно повторял Михал, чуть ли не приплясывая на месте от радостного возбуждения.

Но тут где-то сверху раздался сильный удар.

– Что это? – настороженно спросил мальчик.

– Полагаю, это волк пытается пробраться сюда через крышу, – ответил Макс, продолжая смотреть в потолок. – По крайней мере, будь я сверхъестественным существом, я бы поступил именно так. – Его начал разбирать смех. – Эй, Кнобби, это ведь успех, не так ли? Вы должны быть просто охренительно довольны.

– Вы еще увидите, – ответил фон Кнобельсдорф.

Последовал еще один удар, а за ним – громкий треск. Волк взобрался на башню и теперь ломился через крытую шифером крышу. В последнее время никто не думал, что замку придется выдерживать атаки противника, и поэтому для реконструкции крыши использовались более легкие кровельные материалы, чем в том случае, если бы ожидались налеты вражеской авиации.

Волк срывал руками листы шифера и швырял их вниз. Вскоре он уже был на чердаке. Балки перекрытия не были для него преградой. Сломав их, он проник на верхний этаж башни.

Михал бросился к лестнице, но успел добежать только до дверей. В дверной проем вдруг сунулась гигантская морда зверя, окруженная головами мертвецов, заглядывавшими внутрь зала.

– Вейта! Вейта! Вейта! – пронзительно закричали лица на гриве чудовища.

Изумленный Михал застыл на месте. Волк пытался протиснуться в дверь; худая рука, торчавшая из его груди, вдруг попробовала схватить Михала, но промахнулась и лишь толкнула его.

Мальчик скатился вниз по ступенькам и бросился бежать.

Макс подошел к жене и обнял ее.

– Помнишь, дорогая, когда мы с тобой познакомились, я…

Но он не смог продолжить. Все, что было между ними прежде, было перечеркнуто, уничтожено тем, что произошло в этом ужасном замке. «Нет, – подумал Макс, – называй вещи своими именами: это было уничтожено тем, что делал здесь ты».

Герти продолжала смотреть на свои руки. На ладонь упала очередная капля крови. Казалось, Герти была зачарована этим зрелищем.

– Нет тебе прощения за то, что ты сделал, – сказала она.

– Знаю, дорогая, – кивнул Макс.

– Вали, ты должен умереть навсегда.

Макс не обратил внимания на эти слова. Он напряженно смотрел на потолок, по которому уже пошли трещины; на фон Кнобельсдорфа посыпалась штукатурка. И тут у Макса возникла идея.

– Поскольку, старина Кнобби, нам с вами, видимо, предстоит сыграть в ящик, я тут подумал, что, возможно, смогу заинтересовать вас участием в одном маленьком эксперименте. Пилы у меня, правда, с собой нет, зато есть перочинный ножик, которого при данных обстоятельствах может оказаться достаточно. Помню, как вы настаивали на том, чтобы я выполнял свои ежедневные квоты по подопытным. К сожалению, на данный момент вы мой единственный пациент, и поэтому, я уверен, поймете меня правильно – у меня просто нет другого выбора.

Макс вынул перочинный нож.

– Он ужасно тупой, – признался доктор, – но, думаю, приложив определенные усилия, я смогу с его помощью добраться до макушки вашего черепа изнутри. Изначально этот ножик был предназначен для того, чтобы извлекать камешки из лошадиных копыт, но, надеюсь, мне все-таки удастся вас скальпировать.

Потолок у них над головой сотрясся от страшного удара, и обоих обсыпало штукатуркой и мелкими щепками.

– У вас есть максимум минута, так что делайте то, что считаете необходимым, – сказал фон Кнобельсдорф.

– Минута? Тогда сначала глаза, потом… думаю, поковырявшись, я смогу добраться до вашего мозга. – Макс воткнул лезвие фон Кнобельсдорфу в глаз. Оберштурмбанфюрер с трудом подавил крик. – Я просто затолкаю нож поглубже и выясню, смогу ли достать этим инструментом до префронтальной коры. Если вы не знаете, этот участок мозга отвечает у человека за агрессию, так что, я бы сказал, вы отлично сможете без него обойтись. Интересно только…

Последовал еще один удар огромнейшей силы. В потолке появилась дыра. В нее тут же просунулась большая рука и начала хватать воздух у Макса над головой.

– Фоллер! Фоллер! Фоллер!

Макс шарахнулся назад, отскочив от кресла и оставив перочинный нож в глазнице фон Кнобельсдорфа. А тот в это время, подавляя крик, пытался сконцентрироваться на том, что велела ему делать Гулльвейг.

Огромная рука исчезла. Но вместо нее показались две ладони – большие, грязные, с когтистыми пальцами. Они стали хвататься за края проема, выламывая доски, балки, дранку.

В увеличившемся отверстии сначала появилась волчья морда; она щелкала в воздухе мощными челюстями, пытаясь откусить фон Кнобельсдорфу голову.

Окружающие всегда восхищались бесстрашием фон Кнобельсдорфа. Но даже он сейчас отчаянно метался в связывавших его ремнях. Гулльвейг была права: только силой его можно было заставить встретиться с чудищем лицом к лицу. Боль в глазу была ужасной. Фон Кнобельсдорф продолжал судорожно сжимать в руке камень. Зверь не мог его достать. Он продолжал бегать кругами по этажу над ними, скреб пол когтями, будто гигантская крыса, яростно шипел и сквозь дыру заглядывал вниз, в зал.

Макс увидел в этом свой шанс. Он подскочил к креслу и выдернул перочинный нож из глаза фон Кнобельсдорфа. Оберштурмбанфюрер вскрикнул.

– Знаете, Кнобби, без вас я никогда бы не решился на такие штуки – кишка была тонка, – сказал Макс. – Зато теперь я могу сделать с вами все что угодно и при этом даже глазом не моргну.

– Всеотец уже на подходе, – сказал фон Кнобельсдорф. – Я принес жертву – себя самому себе.

Макс огляделся по сторонам.

– Ну, прямо сейчас я что-то не вижу тут никакого Всеотца, старина. Это просто здоровенный волк, который собирается разделаться с большинством из вас. Но не с вами, нет. – Он завернул веко на здоровом глазу фон Кнобельсдорфа. – Картинка вам понравится.

Макс воткнул нож под глазное яблоко, и фон Кнобельсдорф потерял сознание. Сверху опять послышался шум ломаемых перекрытий. Головы на теле волка снова стали выкрикивать «Фоллер».

– Вы испортили мне все удовольствие, – обратился Макс к окровавленной фигуре перед собой. – А я так хотел провести с вами больше времени. – Уперев основание ладони в рукоятку перочинного ножа, доктор всадил его в череп фон Кнобельсдорфа до упора.

Волк наконец сделал дыру в потолке достаточно широкой, чтобы можно было проникнуть в зал. Почувствовав его приближение, Макс отскочил от кресла. Зверь протиснулся в отверстие и приземлился прямо на фон Кнобельсдорфа, так что массивная голова зверя оказалась на одном уровне с окровавленным лицом офицера СС.

Волк зарычал и сомкнул челюсти на голове оберштурмбанфюрера. Дернув пару раз, зверь сорвал кожу с его лица – так разыгравшийся пес обдирает ворс с теннисного мячика. Волчий камень покатился по полу. Зверь принялся яростно мотать мордой из стороны в сторону, пока голова фон Кнобельсдорфа окончательно не оторвалась от тела.

План Гулльвейг заключался в том, чтобы фон Кнобельсдорф столкнулся с волком один на один, когда тот будет отделен от человека-оборотня, и таким образом взял его проклятье на себя. Но Харбард со своей саблей-полумесяцем пока что так и не появился. Поэтому фон Кнобельсдорф погиб от руки Макса, даже не приблизившись к предназначению, которое планировала для него ведьма.

А непредвиденная задержка Харбарда произошла из-за того, что он заблудился на черном берегу. Он все бродил и бродил под свинцовым небом, хмуро нависшим над поблескивавшими черным песком дюнами. Не было никаких указаний или знаков, куда ему нужно идти, и Харбард не узнавал ничего из того, что видел здесь в прошлые свои посещения.

Подойдя к краю воды, профессор пошел вдоль него, пытаясь обнаружить хоть какую-то подсказку. Ему казалось, что он идет так уже много дней, не встречая в безрадостном ландшафте никаких изменений – ни колодца, ни чертога, ни замка.

Харбард начинал паниковать. Он-то рассчитывал, что убийство племянницы станет последним шагом к достижению магического сознания, которое сподвигнет его на то, чтобы найти волка и завладеть его силой для защиты демократии.

Профессор крепче сжал саблю-полумесяц; это был уже не обломок металла, а длинный изящный клинок, сиявший в лунном свете. Харбард не сомневался, что это прекрасное оружие поддержит и выведет его в нужном направлении.

В конце концов он сел и закрыл глаза, но не от усталости, а скорее от скуки. Харбард был уверен, что не спал, и тем не менее кто-то умудрился неслышно приблизиться к нему.

– Харбард.

Он резко открыл глаза и выпрямился. Вокруг никого не было.

– Харбард.

Оказалось, что голос доносится со стороны моря.

Там в сорока ярдах от берега стояла подводная лодка с неровным серым корпусом какой-то странной щетинистой конструкции. Харбард подумал, что это, должно быть, коралловые наросты, прилепившиеся к корпусу лодки, а может быть, специальное покрытие, делавшее субмарину невидимой для вражеских сонаров.

– Харбард.

На командной рубке стоял человек, которого профессор сразу же узнал. Это был дух, которого он принял за своего ангела-хранителя, когда только начинал исследования, – высокий, очень бледный мужчина с огненно-рыжей шевелюрой.

– Хайль, дух.

– Со мной незачем использовать эти высокопарные обороты. Достаточно простого «здравствуй».

– Я потерялся, – признался Харбард.

– Дружище, с тобой всегда так.

– Я ищу волка.

– Тогда пусть проводником тебе станет дурацкая смерть, – ответил дух. – Смотри.

Вдалеке что-то мерцало.

– Что это? – спросил Харбард.

– Еще один воин, направляющийся в вечные чертоги, Отец. Это отважный идиот, который готов был биться, биться и еще раз биться, пока его не затошнит от этого до такой степени, что он захочет положить конец бойне. Но сражение для него никогда не закончится. И никто его не спасет. А свет – это искра, которая разожжет огонь проклятья. Я зажег ее, чтобы направить тебя к нему. Там же ты найдешь и волка.

– Я уже иду к нему, – твердо сказал Харбард. – Где мой конь?

– Твоего коня здесь нет, Отец.

– Тогда дай мне свой плащ, кузнец обмана, пока я сам не сорвал его с твоих плеч.

Харбарду стало дурно. Бред какой-то. С чего это он вдруг завел разговор о лошадях? Неужели у него и вправду был конь? Да еще и это странное обращение – «кузнец обмана». Откуда все это взялось?

Дух улыбнулся.

– Все, что пожелаете, – со смехом ответил он, – несмотря на то что вы начинаете изъясняться грубовато как для профессора.

Он снял свое одеяние и швырнул его с лодки. Плащ взмыл в воздух. Харбард вытянул руку, и он аккуратно опустился на нее. «Совсем как ручной сокол», – подумал профессор.

– Возьмите его себе, – сказал дух, – он мне какое-то время не понадобится.

Харбард накинул плащ на плечи и посмотрел на мерцающий вдали огонек. Воздух наполнился шелестом миллиона перьев, и профессору показалось, будто он слышит пронзительные крики огромной стаи птиц. А в следующий миг он уже оказался в полуразрушенной башне один на один с волком.

50

Башня-призрак

Эндамон Кроу следил за тем, как волк выбирается из рва с трупами. Он шел по звериным следам вверх по склону холма, а когда волк ворвался в башню через кровлю, вошел туда через дверь и поднялся по лестнице.

Впрочем, Кроу не видел ни немецких солдат, ни боя, а местность, по которой он шел, сильно отличалась от зеленой долины реки Альме. Кроу казалось, что замок, построенный из нагромождения теней, высился на черном холме на берегу реки, которая бешено шипела и плевалась, прокладывая себе путь сквозь тлеющий пепел. Да и волк тоже был другим. Это было не пугающее слияние трупов, а огромное прекрасное животное с густым мехом того же пронзительного черного цвета, что и горная страна вокруг. Волк передвигался по местности легко и бесшумно, словно какое-то искажение пространства и света.

С подножья холма Кроу услышал голос жены, которая его звала. Его желудок вдруг тоскливо сжался от нервного спазма. Через столько столетий он наконец-то отыскал ее – отыскал по-настоящему, во плоти, а не просто увидел мельком на границе сновидений или узнал в женском лице на картине.

Кроу поднимался на башню; казалось, тени, из которых она была построена, кренятся под его весом, что позволяло ему время от времени бросать взгляд на темную долину внизу. Отравленная извивающаяся река впадала в широкий залив. А на берегах на сколько хватало глаз высились горы мертвых тел.

Кроу продолжал восхождение.

Верхушка башни была открыта небу. На три стороны простиралась черная равнина; горы мертвецов тянулись до горизонта. Волка видно не было – он исчез. За спиной у Кроу высился склон холма, большого и широкого, похожего на гору земли, которую кто-то выбрасывал сюда, роя яму; вот только таких громадных ям не существовало в природе.

Там стояло кресло с высокой тонкой спинкой; на этой спинке и на подлокотниках имелись ремни для крепления головы и рук. В кресле застыл изуродованный, выпотрошенный труп, светившийся, как огонь маяка. Рядом на полу сидел немецкий офицер, который, казалось, не замечал присутствия Кроу. Он рассматривал что-то у себя в руке. Это был камень, голыш, похожий на осколок ночи.

Там же была и Адисла, такая же, какой запомнилась Кроу: она была одета в длинную белую сорочку и с цветами в волосах. Кроу стоял и смотрел на нее. А потом Адисла подняла на него глаза.

– Я же говорил, что вернусь, – сказал Кроу.

Она восприняла его слова без улыбки.

– Ты уже возвращался.

– Когда?

– Когда отбирал моих детей. Во многих прежних жизнях.

Кроу почувствовал, как откуда-то из глубины в нем поднимается паника. Теперь он вспомнил: удары оружия о его кожу, рвущие и вспарывающие плоть; перекошенное страданиями лицо жены, выкрикивающей проклятья. И поцелуй, который он ей обещал. Его зубы у ее горла.

Кроу упал на колени.

– Не я выбрал такую судьбу, Адисла, – сказал он. – Этого потребовали боги. Это было предопределено роком.

– Тогда то же можно сказать и о моем неприятии всего этого, – ответила Адисла. – Я проклинаю тебя сейчас, как делала это и раньше, но мое проклятье падет и на меня. Не будет тебе смерти. Из поколения в поколение я буду возрождаться к новой жизни, а ты будешь меня искать. А когда найдешь, будешь убивать, раз за разом. Ты – зверь, который сжирает собственное сердце.

– Нет, – возразил вервольф, – я не стану этого делать. Лучше мне умереть.

– Ты не можешь умереть, волк. Ты можешь только бежать дальше, – сказала Адисла.

– Тогда я не буду тебя убивать.

– Будешь. Это предопределено судьбой.

– Но ведь в Жеводане я не причинил тебе вреда.

– Потому что я не вспомнила о своем проклятье – слишком много раз я жила и умирала. Но сейчас я о нем помню.

Внезапно раздался странный шум, и в глазах у Кроу на миг потемнело. Башню, казалось, захлестнуло шелестом миллиона птичьих крыльев.

Затем шум стих, а между Адислой и Кроу возник Харбард, исхудавший и осунувшийся, с открытой кровавой раной на месте глаза. В руке старик сжимал рукоятку изящного изогнутого клинка – сабли-полумесяца.

– Ты пришел убить меня, – сказал оборотень.

– Да, – подтвердил Харбард.

– Хорошо, да будет так. – Кроу встал на колени и подставил шею под удар сабли.

– Но сначала я должен убить остальных, их обоих, – сказал профессор, – поскольку, когда ты умрешь, глаз волка падет на ближайшего к тебе из живущих. И это не могут быть эта женщина или этот мужчина.

Кроу только сейчас понял, что он говорит о Фоллере, который до сих пор находился в зале.

– А как же я, дядюшка? Или ты убьешь и меня?

Здесь присутствовала еще одна женщина, и Кроу узнал в ней Элеонору.

– Но я уже и так убил тебя, Элеонора, – ответил Харбард.

– Нет, – сказала она. – Я умираю, как мог умирать и ты, но у тебя сейчас есть выбор, и ты можешь оставить меня в живых.

Харбард покачал головой. Так вот почему ему так трудно было найти волка! Он не довел обряд до конца.

– Выбора нет, – сказал Харбард. – Другие принесли жертву, и им было дано.

– Дано, но не получено, дядюшка. Я умираю из-за вашего страстного желания все знать. Вы поглотили бы весь мир своим сознанием, если бы могли.

– Но все это не ради меня самого, дорогая моя, я… – Харбард, казалось, был сломлен и начал сдаваться.

Кроу подергал его за руку.

– Давай же, ты должен меня убить, я не могу сделать это сам. Убей меня. И покончим с этим.

Склон холма за лишенной крыши башней как будто вздрогнул.

– Все готово, – заявил Харбард. – Волк готов принять меня в свой сон.

Сидя на полу зала, Макс огляделся по сторонам. Герти по-прежнему сидела неподвижно, уставившись на каплю крови у себя на ладони. Ужасный волк вгрызался в тело фон Кнобельсдорфа. Зверь был слишком велик для этого помещения, и ему приходилось изгибаться над трупом, который он пожирал.

Со стороны лестницы послышался грохот, и в комнату вошла группа эсэсовцев во главе с Хауссманом, раскрасневшимся и потным. Очевидно, в замок прибыла подмога, – у них был с собой противотанковый фаустпатрон.

Макс поднялся на ноги. В руке у него было что-то зажато. Ах да, камень. Где-то рядом раздался оглушительный хлопок, и Макса отбросило обратно на пол. Заряд выпущенного эсэсовцами фаустпатрона угодил прямо в волка, и куски его плоти разлетелись по всей комнате. На миг показалось, что зверь поражен, и команда СС принялась перезаряжать оружие.

Но тут головы на звере вновь завопили:

– Фоллер! Фоллер! Фоллер!

На самом деле волк лишь слегка растерялся. Обведя глазами комнату, он остановил взгляд на Максе и подхватил его с пола своими руками. Макс еще крепче сжал камень в кулаке.

– Стой! Не трожь меня! – крикнул он.

Волк замер, не выпуская его из рук.

Хауссман дал знак человеку с фаустпатроном не стрелять.

– Опусти меня!

Находясь в каком-то футе от жуткой звериной морды, Макс дрожал от страха. Доктор уже не думал о том, выживет он или погибнет, но, когда он поглядел в эту зловонную пасть, в нем сработал первобытный инстинкт самосохранения.

Волк поставил Макса на пол.

– Зверь слушается вас, – изумленно пролепетал кто-то из эсэсовцев. – Он подчиняется вашим приказам.

Невидимый Максу Кроу стоял в башне-призраке лицом к лицу с Харбардом.

– Прежде чем ты убьешь кого-то из них, ты убьешь меня, – сказал оборотень.

– Нет, – покачал головой Харбард.

Послышался шелест трепещущих перьев, и Харбард вдруг оказался возле Элеоноры. Он замахнулся саблей-полумесяцем, но, посмотрев на девушку, на миг заколебался. Кроу увидел в этом свой шанс. Он прыгнул вперед и сбил старика с ног; тот растянулся на полу.

Харбард заскользил к краю башни, и в какой-то момент ему показалось, что он сейчас свалится на землю. Но тут вновь послышался шелест крыльев и Харбард внезапно оказался у Элеоноры за спиной. Однако Кроу теперь ожидал этого и был уже на пути к этому месту, когда там снова возник Харбард. На этот раз оборотень остановил старика, схватив за плащ и сорвав его с плеч. Кроу повалил Харбарда и, оказавшись сверху, стал бить его кулаками в лицо, чтобы заставить профессора воспользоваться своей саблей.

– Убей меня! – молил Кроу. – Убей и освободи!

Харбард пытался вырваться, но Кроу был сильнее. Старик мог освободиться, лишь ударив противника саблей. Он резко ударил Кроу рукояткой в висок, и тот отлетел в сторону. В следующий миг Харбард был уже на ногах и бросился к Элеоноре с саблей-полумесяцем наперевес.

В шахте под Ковентри Дэвид Ариндон погрузился в бак, в котором тонули Харбард и его племянница. В руке у старика был зажат обломок сабли-полумесяца, и Ариндон изо всех сил пытался его вырвать.

– Смотри на меня! – процедил он сквозь свои почти отсутствующие губы. – Смотри на меня! И отдай то, что по праву принадлежит мне.

Балби пересилил боль. «Она сейчас ужасно некстати», – решил он про себя. Отчаянно хромая, инспектор поднялся на платформу и добрался до края бака с водой. Времени не оставалось. «Тут уж не до изящных манер», – подумал Балби. Он схватил Элеонору за волосы и вытащил ее на помост. От этого мучительного усилия в глазах у инспектора потемнело. Он едва не отключился, но все же, сделав над собой усилие, просунул пальцы под аркан на шее девушки и снял его. Элеонора вдруг закашлялась и что-то бессвязно залепетала. Она была жива! Балби обнял ее.

В баке с водой Харбард обхватил руками Ариндона и попытался утопить его, утаскивая на дно. Ариндон начал терять сознание.

В это время в башне-призраке появились уже два Эндамона Кроу. Или, по крайней мере, Эндамон Кроу и еще один человек, чрезвычайно похожий на него. Тот второй был почти идентичен первому, но гораздо более мускулист, дик и неухожен; его тело было покрыто шрамами, а на щеках виднелась грубая татуировка, которая должна была изображать пасть волка.

Тот Кроу, что был без отметин, протянул руку к своему двойнику и коснулся его. Двойник обернулся и взял его за руку. Холм позади башни, казалось, пришел в движение. Харбард улыбнулся и занес над ними саблю-полумесяц.

– То, что было сделано, будет переделано, – произнес он. – Вы оба умрете под взглядом волка.

Макс по-прежнему оставался лицом к лицу с волком. Откуда-то изнутри звериной шеи высунулась голова цыганки, Байлы Броно Алженикато, его первой жертвы. Половина ее лица была обожжена огнем, разведенным в лагерном рву. Из-за этого казалось, что ее правый глаз, смотревший прямо на него, торчит из черепа.

– Волк слушается вас. Прикажите, чтобы он убирался, – сказал Хауссман.

Макс повернулся влево и посмотрел на Герти. Она была растеряна и, судя по всему, лишилась рассудка от ужасов этого замка. Макс попытался представить себе их будущее и не смог. У него перед глазами возникла безрадостная картина: он уныло бредет по бесконечному черному берегу, усеянному миллионами трупов.

В голове у Макса зазвучал голос. Это была Герти, но в то же время и не она – ее голос казался чужим.

– Нет тебе прощения, – сказала она.

– Заставьте его отступить. Я не хочу рисковать, стреляя в вас из фаустпатрона, – произнес солдат.

Макс снова поднял взгляд на голову цыганки. Внезапное понимание того, что он сделал и что потерял, обрушилось на него, словно сокрушительная волна, готовая смыть его без следа.

Макс выскользнул из-под нависавшего над ним волка. Громадные глаза чудовища внимательно следили за ним. Складывалось впечатление, что оно действительно ждет его команды.

«Я уже оставил за собой столько трупов, – подумал Макс, – что, наверное, пора поставить точку».

Дыхание страшного животного душило доктора, этот звук сверлил ему мозг.

– Убей нас всех, – скомандовал Макс, и волк словно взбесился.

В башне-призраке Харбард направился к двум Кроу, но ему наперерез бросился один из них, тот, чье тело было разрисовано и покрыто наколками. Началась жестокая схватка. Сабля-полумесяц снова и снова наносила удары по человеку-волку, вонзаясь в его тело и исторгая из него фонтаны крови. Но руки Фейлега – который вселился в тело Дэвида Ариндона, когда Харбард впервые попытался отсечь его дух от духа его брата, снедаемого угрызениями совести, – уже сжались на горле старика и не выпускали его.

Позади башни волк вздрогнул во сне. Тонкие веревки, протянутые вдоль всей горы, натянулись и зазвенели. Волка сдерживали путы! Он был связан! Кроу поднял голову. Казалось, волк моргнул, и на секунду его взгляд задержался на Кроу.

Кроу пошатнулся, и его сознание заполнилось запахом крови.

Он услышал женский голос. Это была Адисла.

– Смотри же, смотри, мучитель, ты делаешь то же, что и всегда. Тебе никогда не уйти от моего проклятья!

В следующий миг он набросился на них – на старика, на близнеца и на женщину. Кроу вгрызался в их плоть и сухожилия, рвал руками мышцы и внутренние органы. Дело было сделано – в нем снова проснулся неудержимый убийца. Кроу ни о чем не думал. Та часть его натуры, которая отвечала за мыслительный процесс, захлебнулась в потоке крови. Пошатываясь, Кроу подошел к краю башни и поднял голову. Из его тела торчала сабля-полумесяц. Волк, который и был этим холмом, спал, хоть глаз его и был открыт. Кроу заглянул в него, и его сознание раздвоилось. Он одновременно стоял на башне, глядя на волка, и был волком, смотревшим на человека, который стоял на башне и разглядывал волка-холм. Кроу понял, что он волк и ему не уйти от своей судьбы.

Глаз волка закрылся. На миг Кроу захлестнула темнота, и он рухнул с башни. Падая, он видел себя волком, но, когда ударился о землю, его шкура как бы слетела с него, рассыпавшись на куски, – а вместе с ней и его воспоминания, мысли, его индивидуальность. Личность Эндамона Кроу распадалась на части.

В шахте Балби попытался вытащить Ариндона и Харбарда из воды; сил на это у него уже не было, но он не оставлял своих попыток.

Через десять минут напрасных усилий инспектор сдался и повернулся к Элеоноре. Теперь все его мысли были направлены не на мертвых, а на живых.

51

Полнолуние

Леса в Зауэрланде обширные и густые. Клаус Эберхард не стал бы рисковать, заходя в них слишком далеко, как не стал бы заглядывать и в местные пещеры без острой на то необходимости. Но в их краях объявилась волчья стая, и Эберхард намеревался защитить своих овец во что бы то ни стало – и не важно, что говорит по этому поводу закон.

Пещеры эти находились в самой гуще леса, и Клаус знал, что волки прячутся там. Оттуда до его отары было довольно далеко, но Эберхарду не удалось обнаружить следы хищников где-то в другом месте, и поэтому он все же решился туда заглянуть. Клаус знал, что подземные туннели там довольно длинные и уходят глубоко вниз, но подумал, что вряд ли волки станут заходить очень уж далеко. У него было с собой два ружья – дробовик и охотничья винтовка, – так что, приближаясь к холму, Эберхард чувствовал себя уверенно.

Деревья начали редеть, и он уже видел большую полную луну, висевшую в вечернем небе у него над головой. Интересно, сможет ли он читать при таком освещении, когда устроится на ночлег? У Эберхарда была с собой одна любопытная книжка, которую ему удалось достать только благодаря связям. В 1957 году не очень приветствовалось, если кто-то увлекался историческими реликвиями времен нацизма.

В книге, автором которой была Хайди Фишер, нацистская прорицательница, говорилось о том, что боги постоянно репетируют свои битвы на земле. Основываясь на тщательном анализе ранних скандинавских текстов, автор утверждала, что битвы эти происходили на протяжении всей истории. Фишер также предсказывала конец света – якобы все на это указывало – в 1972 году. Или позже. «Судьба, – говорила Хайди, – устала от земных жертвоприношений богам. Так что в следующий раз все случится уже по-настоящему».

Эберхард относился к таким вопросам серьезно и любил порассуждать на эту тему. Но людей, с которыми можно было бы это обсудить, было не так уж много. Впрочем, неделю назад у него состоялся замечательный разговор. Эберхард искал в лесу волков и повстречался с другим охотником, высоким рыжеволосым парнем, бледным, как луна.

Именно он и дал Эберхарду эту книжку. Имени этого человека Клаус не знал, но ему уже не терпелось вновь с ним встретиться, чтобы обсудить прочитанное. Эберхард даже подумал, что может наткнуться на него в большой пещере на южной стороне холма, потому что рыжеволосый посоветовал ему поискать зверей там – он видел там свежий волчий помет.

Эберхард осторожно приближался к пещере; в целях безопасности ствол его дробовика был откинут вниз, однако Клаус готов был в любой момент вернуть его на место и начать стрельбу. Волки обычно не представляют опасности для людей, но с любым зверем следует быть крайне острожным, если загоняешь его в собственном логове.

По небольшому склону Эберхард добрался до входа в пещеру. Он защелкнул свое ружье, приведя его в боевую готовность. Эберхард бросил в темноту камень, и там послышался шорох. Клаусу захотелось, просто на всякий случай, пальнуть туда пару раз, но потом он подумал, что там может прятаться какой-нибудь бродяга или пожелавший вздремнуть охотник – в лесу встречается разный народ, – и отстегнул висевший на поясе фонарь. Держа ружье одной рукой, Эберхард направил луч в пещеру.

Снова движение, снова шорох, но это не похоже на волка. Может быть, это дикий кабан?

Эберхард посветил немного дальше и с изумлением увидел совершенно голого человека, смуглого и очень бледного. Он весь сжался под светом фонаря. У незнакомца были седые волосы и длинная грязная борода.

– Все в порядке, – сказал охотник. – Нет, правда, все о’кей.

Человек находился в ужасном состоянии. Он был очень худой, со спутанными волосами, а на лице было столько шрамов, что это вызывало омерзение.

Охотник опустил ружье и вынул из рюкзака яблоко.

– Вот, – сказал он, – это вам.

Мужчина шарахнулся от него.

– Ладно, тогда я сам.

Эберхард откусил кусок и снова предложил яблоко незнакомцу. Но тот снова отшатнулся.

Клаус, человек простой, но не бесчувственный, понял, что завоевать доверие этого незнакомца за пять минут ему не удастся, и решил вести себя с ним как с диким животным. Всю следующую неделю Эберхард охотился неподалеку, готовил на огне подстреленных вальдшнепов и кроликов, а затем приносил их ко входу в пещеру вместе с чашкой воды.

Но все без толку: незнакомец не выходил из своего убежища, и пища оставалась нетронутой.

За день до отъезда Эберхард пришел к пещере в последний раз. Незнакомец сидел на камне у входа и смотрел на бледную луну, висевшую в неподвижном синем небе.

Он по-прежнему был абсолютно голый – хоть бы какую-то тряпку на бедра повязал, – однако на шее у него висел своеобразный медальон.

Охотник предложил незнакомцу немного сушеного мяса из своего рюкзака. Ответа не последовало, хотя на этот раз человек уже не шарахнулся робко в сторону. Эберхард подошел и сел рядом с ним, ненавязчиво и равнодушно, как будто присоединился к кому-то, ожидающему на остановке автобуса.

Что это за медальон? Присмотревшись получше, Эберхард понял, что это солдатский жетон.

Охотник снова предложил незнакомцу мяса, но тот проигнорировал его жест. Человек ритмично раскачивался и что-то бормотал себе под нос. Эберхард напряг слух. Незнакомец снова и снова повторял одну и ту же фразу. Было похоже, что это какие-то стихотворные строчки.

Создать сатана человека стремился,

Но смог сотворить он лишь волка без кожи.

Тогда святой Петр за зверя вступился,

Дав шкуру, которой все волки похожи[81].

Эберхарда слега передернуло. Он немного испугался, но все-таки ему любопытно было узнать, кто он такой, этот странный голый человек.

Охотник решил попробовать это выяснить.

– Можно взглянуть? – спросил он, но ответа опять не последовало.

Эберхард подумал, что трогать жетон без разрешения – это уж слишком, и просто наклонился к нему поближе. Но жетон был повернут к нему обратной стороной, так что разобрать Клаусу ничего не удалось. Может быть, все-таки потрогать?

Охотник протянул руку и осторожно перевернул металлическую пластинку. На ней были выбиты надписи – посредине, сверху и снизу. Имени там не было, только какие-то цифры и две стилизованные заглавные буквы «с» – СС. А вверху и внизу только одно слово – «Доктор».

Значит, доктор. Ну, и СС – тоже понятно. Эберхард не испытывал отвращения к этому человеку. Лишь легкое любопытство. Когда закончилась война, Клаусу было десять лет, и он слабо понимал, что тогда произошло. О тех временах никто особо не распространялся, и он был уверен, что половина информации об этой войне была выдумкой. Но сейчас перед ним был человек из сурового прошлого, живой реликт, можно сказать.

– Так вы доктор? – сказал охотник, опуская жетон на место.

Казалось, что незнакомец только теперь заметил его присутствие, и бормотание прекратилось.

– Я волк, – ответил он.

Его голос, должно быть, из-за продолжительного молчания, звучал хрипло.

– Тогда я, по логике вещей, должен на вас охотиться.

– Волк сам охотник, – сказал незнакомец. – Повесьте распятие на двери, чтобы его отпугнуть.

– Это очень старое суеверие.

– Да. Но оно работает. Я видел это своими глазами. Вера обладает силой, которая больше, чем сила правды.

– Я, например, верю в свое ружье, – сказал Эберхард, похлопав оружие по стволу.

– Не поможет, – сказал незнакомец. – Он съел мою возлюбленную. Они стреляли в него множество раз.

– Вы сейчас говорите о реальном волке?

– Думаю, да.

– Вы сумасшедший.

Произнося это, Эберхард особо не переживал. Мужчина этот был таким тощим, что его можно было принять за заключенного из концентрационного лагеря. Никакой опасности он не представлял.

– Даже если и так, это не приносит мне утешения, – сказал незнакомец. – Я волк. Я делал то, что могли бы делать многие мужчины. Возможно, и вы это делали. Но некоторые такого не делают. Не делают и не смогли бы сделать. Понимаете, расходится кожа. Кожа расходится, и наружу выходит волк, который под ней прятался.

Охотник догадывался, о чем идет речь. Еще один комплекс вины. Военное поколение никогда не упоминает об этом, но вы видите это по глазам, по сдержанным движениям, по манере разговора. Это люди, которые всегда думают только о сегодняшнем и завтрашнем дне. И никогда – о вчерашнем.

– Но так повелось с давних пор, – возразил Эберхард. – Люди делали то, что должны были делать, чтобы выжить. На каждого готового убивать приходилась тысяча тех, кто просто прикрывал свою задницу.

Незнакомец ничего на это не ответил, глядя куда-то в лес.

– Хотите, я вам помогу? Я мог бы привести доктора.

– Я сам доктор.

– Тогда почему вы не возвращаетесь к людям? Туда, где можно наесться досыта, помыться, забыть о прошлом и начать новую жизнь. Я мог бы вам помочь…

Для Эберхарда это было маленькой драмой, как раз тем, чего ему определенно не хватало в повседневной сельской жизни. Наверное, о нем даже напишут в газетах.

– Пути назад для меня нет, – отрезал странный человек.

– А здесь что?

– Здесь ничего. Я не вижу призрак своей возлюбленной, идущий в сумерках сквозь эти деревья. А я так надеялся увидеть свою Герти! Но тут нет призраков. Нет монстров. За пением птиц я не слышу человеческих воплей. Я ничего не имею и ничего не жду.

Эберхард неожиданно разозлился на этого человека; но не из-за того, что тот мог сделать или не сделать, а из-за того, что он жалел себя.

– Допустим, я вас выдам. Допустим, я пойду к евреям и расскажу им, что в здешней пещере зализывает раны их палач и мучитель. Что тогда? Тогда ведь тут что-то произойдет.

Макс Фоллер взял ружье и пальнул Эберхарду в голову. Листва приглушила звук выстрела, и он разнесся совсем недалеко.

Фоллер оттащил мертвое тело к нижней пещере и столкнул его вниз. Труп охотника покатился по склону и скрылся в темноте.

– Я волк, – упрямо повторил Макс Фоллер куда-то в пустоту.

Сноски

1

Кроу (Craw) по-английски означает «зоб». (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

Вульгата – латинский перевод Священного Писания, основанный на трудах Иеронима Стридонского.

3

Старолатинский язык (лат.).

4

Золотая молодежь (фр.).

5

Разве имеют значение жертвы, если совершается прекрасный поступок? (фр.)

6

Сверхмолоко (нем.).

7

Перевод Е. Пунько.

8

Дейнло – так называемая территория действия датского права (северо-восток Британии, в Х веке принадлежавший скандинавам).

9

«Спитфайр» (в буквальном переводе с английского – «злюка, вспыльчивый») – британский истребитель времен Второй мировой войны.

10

Желаю удачи (фр.).

11

Перевод Е. Пунько.

12

Перевод Е. Пунько.

13

Перевод Е. Пунько.

14

Первое послание к Тимофею, стих 2:3–4.

15

Перевод Е. Пунько.

16

Перевод Е. Пунько.

17

Вергельд – денежный штраф в пользу родственника или сеньора за убийство человека.

18

Жеводанский зверь – прозвище волкоподобного существа, зверя-людоеда, наводившего страх на жителей французской провинции Жеводан; очевидцы описывали его как хищника, похожего на волка, но размером с лошадь.

19

У вас была нелегкая ночь? (нем.)

20

Я мало что помню (нем.).

21

Джерри – немец, немецкий солдат (воен. жаргон).

22

Отрывок из стихотворения «Победитель и побежденный». Перевод Е. Пунько (Примеч. ред.).

23

Томми – английский солдат, рядовой (воен. жаргон).

24

Предмет особой ненависти и отвращения (фр.).

25

Перевод Е. Пунько.

26

Перевод А. Оржицкого.

27

«Мейфлауэр» – торговое судно, на котором первые английские переселенцы в 1620 г. пересекли Атлантику, чтобы осесть в Северной Америке.

28

Сударыня (нем).

29

Перевод А. Оржицкого.

30

«Изумрудная скрижаль» – сочинение по оккультизму, в котором сформулировано учение о всеобщих таинственных связях между элементами Вселенной. (Примеч. ред.)

31

Немецкое оккультное и политическое общество, появившееся в Мюнхене в 1918 г.; полное название – Группа изучения германской древности. Название «Туле» происходит от наименования мифической северной страны из древнегреческих легенд.

32

Сэр Джеймс Джордж Фрейзер (1854–1941) – британский религиовед, антрополог, этнолог, культуролог и фольклорист.

33

Еретическая христианская секта. (Примеч. ред.)

34

Равнодушие, безразличие. (Примеч. ред.)

35

Евангелие от Матфея [25: 34–41].

36

В западноевропейской средневековой архитектуре часовня под храмом, служившая для погребения. (Примеч. ред.)

37

Строки из древнескандинавской эпической поэмы «Прорицание Вёльвы». (Перевод С. Свириденко).

38

Эль Лисицкий (1890–1941) – советский художник-авангардист. (Примеч. ред.)

39

Перевод С. Свириденко.

40

Перевод С. Свириденко.

41

Перевод С. Свириденко.

42

Ветхий Завет, Бытие [19:23–28], в разных переводах.

43

Откровение Иоанна Богослова [18:10], в разных переводах.

44

Орлиное Гнездо (Кельштайнхаус) – летняя резиденция Гитлера. (Примеч. ред.)

45

Эльза Скиапарелли (1890–1973) – парижский модельер и дизайнер. (Примеч. ред.)

46

Перевод А. Оржицкого.

47

Метательное копье с железным наконечником; боевое и охотничье оружие некоторых африканских племен.

48

Древнегреческий тяжеловооруженный пеший воин. Слово происходит от названия тяжелого круглого щита – гоплона.

49

«Когда сирень цвела перед домом…» Уолт Уитмен. Перевод М. Зенкевича.

50

В древнескандинавской мифологии – небесный город, обитель богов. (Примеч. ред.)

51

Ветхий Завет, Книга пророка Иезекииля [6:14].

52

Здесь: одинокий Волк (фр.).

53

Ветхий Завет, Книга Премудрости Соломона [2:24].

54

Перевод А. Оржицкого.

55

Перевод А. Оржицкого.

56

Перевод А. Оржицкого.

57

Подразделение СС, отвечавшее за охрану концентрационных лагерей Третьего рейха.

58

Валь-де-л’Энфер (Val de l’Enfer) – дословно «Адская долина» (фр.).

59

Андре-Жак Гарнерен (1769–1823) – французский воздухоплаватель, первый в мире парашютист.

60

Для воодушевления остальных (фр.).

61

Воинское звание в СС и СА. Соответствовало званию ефрейтора в вермахте.

62

Германский единый пулемет времен Второй мировой войны.

63

Возьмите фонарик. Сейчас (фр.).

64

Перевод А. Оржицкого.

65

Строки из стихотворения «Палач» американского поэта Мориса Огдена. Перевод А. Оржицкого.

66

Выдержки из «Старшей Эдды» – поэтического сборника древнеисландских песен, посвященных богам и героям скандинавской мифологии. Перевод С. Свириденко.

67

Перевод С. Свириденко.

68

Шевелитесь, уйдите за дверь (фр.).

69

«Догма и ритуал высокой магии» (фр.).

70

«Культы упырей», Франсуа-Оноре Бальфур, граф д’Эрлет (фр.).

71

Новый Завет, Послание Святого апостола Павла к Ефесянам, [6:11–12], в двух разных переводах – новом русском и синодальном.

72

Неточная цитата из Ветхого Завета, Книги пророка Исайи [14:12, 15].

73

Люсьен Лелонг (1889–1958) – французский промышленник и кутюрье. (Примеч. ред.)

74

Немецкий Дед Мороз. (Примеч. ред.)

75

Ветхий Завет, Псалтырь, Псалом 112:4, в двух разных переводах.

76

Ветхий Завет, Псалтырь, Псалом 105:37–38.

77

Ветхий Завет, Псалтырь, Псалом 105:39–42.

78

Перевод А. Оржицкого.

79

Имир – в германо-скандинавской мифологии первое живое существо, великан, из которого был создан мир.

80

Перевод А. Оржицкого.

81

Перевод А. Оржицкого.

Content

М. Д. Лахлан
Оборотень. Новая жизнь

1 Волк и луна

2 В путь

3 Чародей по воле случая

4 Выжившие

5 В Вевельсбурге

6 Берег мертвецов

7 Сон фрау Фоллер

8 Мистер Дэвид Ариндон

9 Административная ошибка

10 Сюрприз от мистера Кроу

11 Рептилия

12 Беглец

13 Фрау Фоллер отправляется к медиуму

14 Предсказание судьбы по листьям чая

15 Встреча с дамой

16 Старший егермейстер

17 Выздоровление фрау Фоллер

18 Вопрос веса

19 Вторжение

20 Лунная соната

21 На пределе

22 Побег на Землю

23 Маленькая смерть

24 Художник в своей обители

25 Колодец

26 Неожиданное открытие

27 Фрау Фоллер соглашается побеседовать

28 Последний глоток воздуха

29 Волчий камень

30 Жертва Эзекиля Харбарда

31 Находки

32 Отъезд

33 Помощь для доктора Фоллера

34 Инстинкт

35 Фрау Фоллер обосновывается в своей комнате

36 Новое предложение

37 Останки

38 Новые приоритеты доктора Фоллера

39 Библиотека Эзекиля Харбарда

40 Свидетель

41 Серый корабль

42 О пользе старинных карт

43 Дары

44 Падение оков

45 Земля осталась позади

46 Церемония

47 Боги и чудовища

48 Волк

49 Последний эксперимент доктора Фоллера

50 Башня-призрак

51 Полнолуние

Сноски