Наталия Новохатская

Гобелен с пастушкой Катей

Дилетант по найму

Часть первая

Представления не имею, с чего начать… Не пересказывать же последние 20 лет своей жизни, потому что с подругой Верой мы знакомы без малого двадцать лет.

С пионерского лагеря. Горн и барабан, запах склада, где хранится казённая форма — белый верх, темный низ, чудовищный покрой. Далее мы с Верочкой тянем за веревку флага (это большая честь, между прочим) и кто-то из нас тихо шепчет: «А если мы обе бросим веревку, он, интересно, полетит вниз или нет?», и начинаем давиться от непочтительного смеха.

Нет, безусловно, надлежит начать с самого начала, но не нашей с Верочкой дружбы, а безумной истории, свалившейся нам на головы летом 19.. того самого года. С которого много чего началось не только с нами.

К сожалению, у заявленной истории не получилось драматического начала, оно нудное, как осенний дождь, такое же мелкое, скучное и незаметное.

Итак. Начнем, пожалуй, с того, что я приехала из Юрмалы и стала звонить Верочке. Ну, не совсем так.

Я приехала и неоднократно звонила Верочке, поскольку чувствовала себя виноватой. Теперь надо объяснить, отчего я так себя чувствовала. Совсем девушка, то есть автор, запуталась. На самом деле автором быть ещё не приходилось, обычно я с ними работаю, поскольку служу в издательстве «Факел» в должности редактора. И до сих пор не знала, какая это докука быть автором, им следует больше сочувствовать, но это к слову.

Таким образом лучше начать с того дня, как я собралась в Юрмалу, а не когда приехала обратно.

Короче говоря, однажды ясным летним днем я позвонила Верочке на службу и проинформировала подругу.

— Знаешь, совершенно неожиданно мы с Сергеем едем в Прибалтику, отдохнем напоследок, а то скоро туда не пустят, будет, как заграница.

(Так делаются судьбоносные заявления, вроде бы от нечего делать. Скорее всего, у меня начал проявляться дар предчувствия, правда, в те времена я полагала, что это чувство юмора.)

После базового сообщения я стала вешать бедняжке Вере лапшу на уши. Относительно того, как было трудно выбить на работе к семи дням отгула еще два за свой счет. А начальство меня не отпускало, поскольку очень ценный работник. Суетилась я отчасти потому, что полагала себя виноватой, оттого явились лишние объяснения и нагромождение мнимых трудностей. Как обильно ни объясняйся, а Верочку я бросала на произвол судьбы.

Вера на днях отправила сынишку Сашу к свекрови, и мы планировали проводить свободные летние дни своим излюбленным способом. Не важно, каким, об этом после, важно, что она на меня рассчитывала, а я, понимаете ли…

Она мне, конечно, сказала, что я поганка, а я ей ответила, что хорошо планировать заранее отпуск со своим мужем, а вот когда не муж, вернее, муж, но не свой…

Подруга Вера вздохнула и простила.

— Бог с тобой, Малышева, езжай, так и быть, не забудь только привезти рижских духов на мою долю, — грустно промолвила она.

Так мы распрощались, она поникла в разочаровании и грусти, а я уехала со смутным ощущением вины.

Как я теперь понимаю, это было скорее предвкушение грядущих бед. Потому что, когда я вернулась, Верочки уже не было.

Я это поняла не сразу. Несколько дней подряд звонила ей домой ближе к вечеру — никто не подходил, даже ее муж. Потом стала звонить Верочке на работу, и кто-то в сомнении сказал, что она, кажется, в отпуске, а впрочем, точно не знает.

Я очень удивилась и еще несколько дней подряд звонила ей домой в разное время — пусто. Еще через пару дней мне, наконец, пришло в голову позвонить её маме, Анне Ивановне.

Вот тут я в первый раз насторожилась, потому что в ответ на мой вопрос Анна Ивановна заплакала.

Я спросила тетю Аню запросто:

— Вера давно уехала и куда?

А она в ответ вдруг стала всхлипывать. Понять я ничего не смогла, слова у тети Анечки расплывались в плаче, я разволновалась и тут же отправилась к ней.

Пока я бесконечно ехала разными видами транспорта, в голову приходили десятки предположений, начиная от несчастного случая и кончая бегством с гусаром.

Действительность оказалась обыденнее и страшнее: Верочка пропала, исчезла. Несколько дней тетя Аня так же тщетно, как и я, пыталась достать Веру по телефону, но беспокоилась не слишком. Лето, Сашенька у другой бабушки, дочка наслаждается свободой, с мужем, как всегда, в состоянии полуразвода.

Зачем ей сидеть дома, наверное, они с Катей ходят, гуляют по бульварам, едят мороженое на скамейках и болтают до одурения. (Такой у нас с Верочкой излюбленный вид летнего отдыха.)

Дней через пять тетя Аня начала потихоньку тревожиться, позвонила дочке на работу, но толку там тоже не добилась: незнакомые голоса вразнобой сообщали что-то невразумительное и противоречивое — то ли Вера вышла и сейчас будет, то ли ушла в отпуск, то ли уехала в филиал.

И вот примерно через неделю после моего отъезда (мы с тетей Аней долго и бестолково путались в днях недели и датах, пока не вычислили примерное время с допуском в 1–2 дня), ей позвонил Витя, Верочкин муж, и как-то странно спросил, не знает ли она, где Вера.

Опять же толково пересказать разговор с зятем Анна Ивановна не сумела. Не в укор ей будет замечено, да и вряд ли кто сможет связно передать насыщенный разными чувствами неприятный диалог, лишь поделилась вынесенной из него информацией. Со слов тети Ани Виктор сообщил примерно следующее.

Однажды Вера просто не пришла домой. Не ночевала дома, не появилась ни следующим утром, ни днем, ни вечером. С собой ничего не взяла, ушла налегке. Виктор беспокоился и злился два дня, потом съездил в Шерстобитово к своей маме, где был сын Сашенька, но там, как он и догадался, Вера не появлялась.

Далее он обзвонил подруг жены — никто ничего не знал, а Катя Малышева (т. е. я) уехала со своим хмырем куда-то отдыхать. Это, по словам Веры, она раньше сообщила, до исчезновения, а он почему-то запомнил.

Тогда, набравшись храбрости, Виктор стал звонить в больницы и морги, но и там получил отрицательные известия — никаких неопознанных молодых женщин в последнее время не поступало, и Вера Согдеева ни в каких списках не упоминалась.

Нервы у Витюши сдали, он позвонил Анне Ивановне и, убедившись, что та ничего не знает, устроил скандал по моему поводу. Сюжет скандала был таков: если с Вашей дочерью ничего не случилось, то значит, она втайне от мужа махнула куда-то с этой Катькой Малышевой в черт знает какой компании.

Известно, что эта Катька (опять же я) поехала с мужиком, который вовсе не муж, небось, там и для этой дуры (для Верочки, его супруги) тоже припасли кавалера, а когда вернется — что-нибудь сочинит, Виктор не удивится.

Говорил же я (он, Витя), что нечего якшаться с этой Катькой Малышевой, разведенкой, она дуру-Верку с пути сбивает, а Вы (тетя Аня, конечно) ей и слова не окажете, а у нас сын, семья, и так далее и тому подобное.

Это объяснение, хотя бы и оскорбительное для дочери, Анну Ивановну слегка успокоило, тем тяжелее был удар, когда я позвонила и спросила, где Вера.

— Так куда же она делась, Катюша, куда делась? — в слезах спрашивала меня тетя Анечка, а у меня самой голова шла кругом и все сильнее нарастало чувство вины.

Я не могла себе простить, что меня не было в Москве в те дни. Что бы с Веркой ни случилось, что бы она ни собралась предпринять… Ах, Боже мой, была бы я на месте, то, конечно знала бы, где Верка и что с ней!

(Включая запой и бегство с гусаром. Исключая кирпич на голову, но ведь ни в больнице, ни в морге она не значилась, так что кирпич с крыши и машина из-за угла сами исключались.)

Так куда же она делась? И почему-то не поставила меня в известность…

Тетя Анечка беспомощно плакала, у меня в голове тревога гудела, как колокол, и я понимала, что сейчас необходимо звонить Виктору. Неважно, что отношения у нас вполне прохладные и даже более чем… Ничего не важно.

И вот, словно смотря со стороны сцену из фильма ужасов, я слушала, как тетя Аня говорила ему.

— Витя, Катя приехала, одна, нет, нет, Верочки с ней не было. Витя, где она?

Дальше были слезы, валерьянка, валидол, наш с Виктором бестолковый разговор, ну и я не удержалась, тоже разлилась ручьем. С Виктором мы договорились встретиться следующим утром.

Ночевать я осталась у тети Анечки, в Веркиной комнате, знакомой тысячей подробностей от мельчайшего гвоздя, до любого скрипа.

Верочка прожила здесь двадцать пять лет дозамужней жизни, сюда я в детстве и в отрочестве ездила в гости, на этом диване мы поверяли друг дружке сердечные тайны, в этом шкафу прятали первые сигареты, эти собрания сочинений — Бальзак, Стендаль, Мопассан — читали по очереди. На новую квартиру, где они жили с Виктором, Верочка своих вещей почти не брала, все осталось здесь.

Слушая, как в соседней комнате всхлипывает и не спит тетя Аня, я смотрела в потолок и никак не могла поверить, что происходящее и есть реальность.

Несколько лет назад мне случалось ночевать в Верочкиной комнате без неё. Были тяжелые нелады с мужем, своих добропорядочных и строгих родителей я стеснялась, а добрая тетя Анечка охотно пускала меня переночевать.

Ей было одиноко, Верка сидела в Буэнос-Айресе, письма от нее шли нечасто, и мы с тетей Аней всегда перед сном их читали и перечитывали.

Какое было чудесное время! Моя семейная драма и дешёвые к ней комментарии!

«Тетя Анечка, ведь мы уже не любим друг друга, зачем нам жить вместе?» — такими сентенциями я потчевала бедную тетю Аню на сон грядущий.

Подруга, вкушающая заграничную жизнь: «Малышева, ещё я тебе купила лифчик из коттона, с настоящим кружевом, в следующую зарплату куплю к нему прозрачную блузку. Приеду — найдешь себе другого мужа, гораздо лучше…» — так Верочка утешала меня из-за океана.

Последний курс института, упоительный первый год в редакции, когда выяснилась, что и я, девочка-дурочка, кое-что смыслю в деле. Правда, все-таки пришлось развестись — какая чепуха, в два счета найду себе другого мужа, гораздо лучше…

Так до сих пор и ищу, вернее, не очень-то и ищу. Вместо мужа у меня теперь Сережа — два визита в неделю, иногда уикэнд, если может вырваться, у него семья, двое детей. Насчет любви — спросите, что полегче, а он приходит, не гнать же его, вроде бы не за что…

А вот Верочка почти сразу после приезда нашла себе мужа — Виктора. Я говорила ей после, а она не спорила, что две ошибки подряд — это уже слишком.

Упаси Бог, я нисколько не завидовала, но вместо аспирантуры поехать иномашинисткой в Буэнос-Айрес — это ошибка номер один, хотя, как посмотреть, конечно.

Тетя Анечка зарабатывала у себя в детском ателье немного, квартира у них с Верочкой — полтора квадратных метра, а диссертация — куда она денется? Приедет Вера домой с деньгами, так и напишет: и кандидатскую, и докторскую. Однако вместо диссертации пришлось заняться нудными общественно-политическими переводами, потому что родился Сашка, а валюты, привезенной из Аргентины, на кооперативную квартиру не хватило.

Витюша, вторая Верочкина ошибка, наотрез отказался жить в крохотной квартирке вместе о тетей Аней. Тем более, что она зятя не прописала.

«Только через мой труп. Разведетесь через три года, он отсудит у нас комнату, как мы будем жить?» — твердила тетя Аня. Надо понимать, доверие тещи польстило Виктору бесконечно и обусловило их дальнейшие отношения. Витя был прописан у своей мамы в поселке Шерстобитово, 80 км от столицы.

Во всех этих квадратных метрах, прописках и взносах за кооператив незаметно, потерялись все супружеские чувства. На долгожданную квартиру Виктор с Верочкой переехали уже в состоянии взаимного раздражения, и если бы не Сашенька…

Тут нужно для справедливости отметить, что наши с мужем взаимные чувства потерялись в хорошей двухкомнатной квартире, которую мы впоследствии удачно разменяли. Каждому досталось по однокомнатной, родителям Леонида пришлось доплатить, ну, у них и денег было побольше.

Так что тайна супружеских согласий и несогласий, боюсь, кроется отнюдь не в квадратных метрах. Вере с Виктором их не хватило, чтобы наладить совместную жизнь, а нам с Леонидом оказалось достаточно, чтобы понять, насколько мы не созданы друг для друга.

Может быть, окажись у Веры с Виктором надобная жилплощадь сразу, они сообразили бы быстрее и не стали надеяться на семейную идиллию в отдельной квартире.

Я лежала, смотрела в потолок, мысли текли, разветвлялись, и подкрадывалась надежда, что всё далеко не так ужасно. В соответствии с ней я начинала воображать разные варианты и ситуации, при которых Верочка была жива и здорова, но обстоятельства складывались так, что она не могла дать о себе знать. Тем не менее, очень скоро она появится, все объяснит, и мы еще посмеемся над её мнимым исчезновением.

А как с работой при таком раскладе? А очень просто… Появилась на полчаса, очень попросила, и ей дали срочный отпуск. У них в конторе это можно, все-таки НИИ, а не завод-гигант, где отпуска рассчитаны на сто лет вперед, и в основном на зиму. Вариантов набиралось все больше, и они потихоньку успокаивали.

О других вариантах, с противоположным знаком, думать было страшно, и я изо всех сил гнала от себя мысли о неизвестных пьяных подонках где-нибудь на пустыре в их новом районе, и о спрятанном трупе в подвале или на чердаке.

«Не может этого быть,» — пыталась успокоить я себя. — «Потому что этого не может быть никогда». Антон Павлович Чехов был со мною солидарен, хотя он, скорее всего, имел в виду совсем иное.

Я не могу сказать точно, что снилось в ту ночь, а что грезилось наяву, но одной картины не представлялось, за это ручаюсь. Никаких подземных ходов, никакого мрака заточения, ни холодных капель по стенам, плавно переходящих в холодный пот на лбу. А если я потом присочиняла что-то в этом роде, то исключительно от возбуждения задним числом, также для красоты слога.

Утром тетя Аня разбудила меня рано, она знала, что до работы мне надо встретиться с Виктором. Она меня, если так можно выразиться, делегировала со стороны Верочкиных прямых родственников.

У Вериного отца давно была другая семья в городе Североморске (он — военный, морской офицер, с тетей Аней они развелись, когда Верочка училась в школе, и за любовь ему пришлось расплатиться карьерой и столицей в придачу) его пока никто звать не стал. Кроме нас с тетей Аней родных у Верочки в Москве не было. Тетя Аня, я и Виктор. Еще сын Сашенька, разумеется, но в данном случае он в счет не шел, поскольку имелись в виду дееспособные родственники.

Утро намечалось чудесное, поэтому так ярко и запомнилось по контрасту. Витя ждал меня в сквере на подходе к месту службы. «Какой импозантный мужик!», — в который раз подумала я при виде его.

Мы с Веркой как-то додумались, что я выбирала себе спутника жизни по теоретическому, а она по декоративному принципу. И обе сели в лужу, прямо скажем.

Так вот Виктор мог украсить собою любой интерьер современной женской мечты. Здоровенный, почти двухметровый красавец, с резко очерченным лицом, на вид мужественный до жути — что называется, умереть и не встать!

В семейной жизни Витюша не оставлял попыток сделаться мелким домашним тираном, не брезгуя никакими средствами. Больше всего на свете ему хотелось добиться послушания от Веры и от сына.

Витя добивался своего мытьем и катаньем, ни детские, ни женские слезы его не смущали, даже наоборот. Хотя домашние плакали и дружно не слушались, чем соблазняли Витюшу на дальнейшие подвиги.

Правда, вполне возможно, что я немного пристрастна, ибо всегда слушала только одну сторону. Не его.

Наш разговор с Виктором начался вполне неприятно: он приступил к переговорам с того, что попытался высказать ту же версию Верочкиного исчезновения, которую ранее развивал Анне Ивановне. Он, красавец и умница, чуть ли не доказывал мне, что его жена без спроса улизнула ко мне, на прибалтийский курорт. Пришлось доказывать красавцу, что я не верблюд.

Когда мы с ним, наконец, условились, что не будем в данной беседе касаться моего морального облика (с его точки зрения) и его семейной жизни (с моей точки зрения), тогда истинное положение вещей предстало в своей леденящей кровь очевидности. Может быть, бедняга упорно цеплялся за убеждение о беспутном поведении жены при моем подстрекательстве лишь для того, чтобы не оказаться наедине с фактами.

Короче, с эмоциональной стороной дела мы всё-таки покончили и перешли к интеллектуальному и информационному сотрудничеству при максимуме возможной откровенности.

Я рассказала, что, насколько мне известно, у Верочки не было намерений немедленно вступить в новый брак, Витя подтвердил отсутствие подобных подозрений со своей стороны. В свою очередь Виктор заверил, что ссоры между ними не было, все шло в рамках нормальных отношений вплоть до Верочкиного внезапного исчезновения.

Разговор у нас с Витей получался плохо, но в результате мы пришли к выводу, что пора обращаться в милицию с заявлением о пропаже. Виктор выразил желание, чтобы мы направились туда вдвоем, причем не откладывая. Я сбегала на минутку на службу, предупредила, что буду позже, и отправилась с ним. Нельзя же бросать человека в такую минуту.

Надо признаться, что и самой было в тот несчастный день крайне худо. Раньше несчастья случались только с другими. Оказывается, что эта леденящая мешанина надежд с отчаяньем превращает человека в безмозглую, от всех и вся зависимую букашку. Ты вроде бы находишься вне обычной жизни, но не сверху, а снизу, и каждое прикосновение обыденности причиняет боль… Несчастье — это как кошмарный сон без пробуждения, а может быть, что кошмарные сны — это несчастья, закрепленные в генетической памяти предыдущих поколений.

Мы с Виктором ехали долго и с пересадками, о чем-то бестолково бормотали, не находя общего языка и нужного тона, пока не оказались наконец в райотделе милиции визави с человеком в форме. Он был, как положено, неопределимого возраста, не запоминаемой наружности и привычностью ко всему напоминал бывалую фельдшерицу в приемном покое.

В процессе разговора выяснилось, что Виктор привел меня с собой не для подкрепления моральных сил и не для дружеской поддержки. С места в карьер милый Витя принялся излагать человеку в форме все ту же осточертевшую историю: ему, мол, показалось, что Верочка уехала со мной и Сергеем, поэтому он не волновался, как положено хорошему мужу, а ждал возвращения блудной жены.

Несмотря на свое отчаянье, я жутко разозлилась на дурака, поскольку, признаюсь, мало приятно объяснять незнакомому милиционеру, кем мне приходится Сергей, и наотрез отказываться обнародовать его фамилию, отчество и координаты. Слава богу, представитель закона не фиксировал своего внимания на Витюшиной версии и в конце концов удовольствовался заверением, что Верочки с нами не было.

Однако, была минута, когда ощутила себя под подозрением, что радости отнюдь не прибавило.

(Что бы я стала делать, черт побери, если бы меня спросили всерьез: «А кто подтвердит, что Веры Согдеевой с вами не было?» Представляю, как бы обрадовался Сережа в случае внезапного вызова в органы и перемывания там его интимного белья.)

Зачем, спрашивается (это я о Викторе) представлять свою жену в таком свете? Чтобы милиция не очень волновалась? Мол, погуляет и вернется? Кстати, именно в таких тонах капитан Серёгин нас успокаивал, даже попросил подождать немного, прежде чем давать делу серьезный ход и объявить настоящий розыск. На прощание капитан сказал: «Будем искать, а пока вы нас информируйте, и мы вас будем информировать». Далее тщательно записал информацию о нашем визите в соответствующую бумагу, а мы расписались.

Итак, сирены не завывали, группа не отправлялась на поиск, никто в колокола не бил, а за нами в коридоре выстроилась очередь. Оказывается, наша беда была для большого города стереотипной, более того, случай даже не представлялся тяжелым. Вернется — информируйте, не вернется — будем предъявлять трупы для опознания.

Но я не капитан Серёгин, мне предстоял разговор с тетей Аней. Виктор, конечно, попросил меня, а сам пообещал связаться с тещей позднее. Естественно, ему тяжело.

Разговор по телефону с тетей Аней оказался душераздирающим, и, каюсь, на вторую ночь я к ней не поехала, а она особенно не звала, надо сказать. Все равно свинство с моей стороны.

Понятное дело, что после нашего визита в розыск пропавших ничего не изменилось и не прояснилось. Оставалось ждать. Мы и ждали, перезванивались, убеждались, что всё по-старому, и опять ждали.

Так прошла неделя. К концу ее я с ужасом осознала однажды ночью, что начала привыкать. Накануне вечером мы вели с Сергеем нежные телефонные переговоры, условились провести следующий вечер вместе, он достал какую-то модную книгу-ксерокопию, рвался привезти. Такая ревнивая забота о моем развитии тронула необычайно, было приятно, далее мысли соскользнули на житейские мелочи, я стала обдумывать меню ужина на двоих и мысленно заглядывать в гардероб, перебирая различные варианты вечернего туалета.

И вдруг в эти обыденные радости вторглась жуткая мысль, что всё так и будет, Верка не вернется никогда, а я стану жить, как ни в чем ни бывало и её потихоньку забывать.

Именно так и не иначе, если я ничего не сделаю. Я вскочила с кровати с отчетливой мыслью: «что-то надо сделать, причем немедленно, скорее, в ближайшие дни».

Спать я уже не могла, меня буквально раздирали два столкнувшихся в сознании потока; «что я могу сделать?» и я что-то должна сделать, должна догадаться, подумать и предпринять.

Это было похоже на приступ лихорадки. Я еле дождалась утра и ровно в восемь позвонила Виктору. Бедняга спросонья долго не мог понять, чего я от него добиваюсь, но согласился на встречу в обеденный перерыв.

В 13.00 мы с ним сидели на скамейке в скверике у Крымского моста, светило солнце, я в чем-то хотела его убедить, он на меня сердился, потом пытался быть логичным, сказал, что если Верочка в порядке, то она сама объявится, а если не дай бог, что-то случилось, то не в наших силах разыскать, что, где и когда.

Лично у него предположений нет, а мне, пожалуй, виднее, где и как моя подруга могла развлекаться без мужа, и что с ней в этом процессе могло случиться. Конечно, во всем виновата была я, без сомнений, и ушат помоев на свою голову, безусловно заслужила, еще эмансипация вместе со мной.

А потом Виктор распалил себя до состояния шипящей злобы и высказал заветное предположение.

— Я не стал говорить в милиции, но боюсь, если что и было, то не обошлось без Таиски, ну тогда черт с ними с обеими, жалеть не стану, а если подтвердится… — бормотал Витя в исступлении.

— Ты связывался с ней? — убитым голосом прервала я бессвязную речь.

— Нет, и не буду, — заявил Виктор. — Мне ещё сына растить надо, я в эту грязь мешаться не намерен. Если желаешь, ищи свою подругу там сама. Вечером позвони, дам телефон.

На том и распрощались, весьма друг другом недовольные. Надо было знать, кто такая Таиска.

Если за двадцать лет общения с Верочкой у нас бывали разногласия, почти ссоры, то исключительно из-за этой дамы. В конце концов я предъявила ультиматум: Верочка как знает, а я с Таиской общаться не намерена и прошу Верочку позаботиться о том, чтобы даже случайная встреча с нею была исключена. Верочка была недовольна, что я демонстративно брезгую ее приятельницей, в глубине души обвиняла меня в ханжестве, однако примирилась и в дальнейшем держала нас с Таиской в разных карманах.

Суть ситуации состояла в том, что Верочкина бывшая однокашница Тая давно избрала карьеру платной жрицы любви. До самого последнего времени сие древнейшее поприще было у нас окутано покровом негласности, тем не менее процветало. Днем Таиска работала приемщицей в меховом ателье, а по вечерам навещала некие рестораны в поисках клиентуры.

Ни особым шиком, ни внешними данными Тая не блистала, но имела, по Верочкиным словам, солидный приработок, исключая, конечно, накладные расходы: швейцары, официанты, неожиданно пустой вечер и т. д.

Как я понимаю, Таиска была гетерой не самого высокого класса, не на экспорт, а исключительно для внутреннего потребления.

К несчастью, однажды довелось увидеть Таиску почти за работой, что сделало отношение к ней абсолютно непримиримым, в результате чего был объявлен тот самый ультиматум. Не буду вдаваться в подробности, но я сгорела со стыда за весь род человеческий и за свою принадлежность к его так называемой прекрасной половине.

Я взрослый человек, понимаю, что всякая проблема имеет много сторон, в теории могу рассуждать о многом, никого, собственно говоря, не осуждаю, однако в компании подобных девушек бывать решительно отказываюсь. Дело вкуса, в конце концов. А также, могу сознаться, опасение, что кто-то может подумать, что я там не случайно оказалась.

Тем не менее, у Верочки с Таиской были давние и сложные отношения. Во-первых, Таиска была на несколько лет старше, первая обзавелась мужем и ребенком, уже в студенческие годы была взросла и практична, поэтому Верочка к ней тянулась.

Одно дело Катя Малышева, задушевная подруга, но в юности немного не от мира сего, со своими сложными книжными взглядами, оригиналка, хотя и любимая. Таиска была другая, очень даже от мира сего, и все у неё складывалось так, как Верочка хотела бы для себя.

Но до поры до времени. Когда Таискиной девочке исполнилось два года, врачи выяснили окончательно, что она дефективна, и притом безнадежно, сказали, что скорее всего это результат пьяного зачатия. Дочку пришлось отдать в спецзаведение. Муж Таиски, до того употреблявший умеренно, запил и загулял, а потом ушел от нее совсем. Таиска считала, что он её предал.

Я понимаю, что такие причины вполне могут привести женщину куда угодно, хоть на панель, на себя она махнула рукой, и ей никого и ничего не жаль.

А Верочка Таиску жалела. У неё был здоровый умненький Сашенька, разногласия с мужем не выходили из обычных семейных рамок, Верочка чувствовала, что по сравнению с Таиской, ей немыслимо повезло. По-моему, жалея Таиску и общаясь с ней, Верочка бессознательно пыталась откупиться от судьбы.

Я мало знаю Таиску, но боюсь, что её отношение к Верочке было не столь безгрешным. Мне трудно обосновать подозрения, тем более по отношению к человеку, столь обиженному судьбой, но меня не покидала мысль, что у Таиски есть в отношении моей любимой подруги свои планы. Трудно выговорить, но мне всегда казалось, что Таиска готовит Верочку себе в компаньонки, в напарницы по делу, а эта балда ничего не понимает.

Особенно я выходила из себя, когда Верочка начинала объяснять, что не видит в Таискином приработке ничего позорного или из ряда вон выходящего, мол, каждый занимается, чем хочет. На этом месте дискуссии у нас не единожды происходили жаркие перепалки. Однако в результате каждая оставалась при своем.

И вот теперь Виктор намекнул на Таиску, он хорошо знал обстоятельства, с её мужем они в свое время были приятелями.

Да, в ужасе размышляла я, такая версия не исключена. Мало ли куда Таиска могла затащить Верочку, а та её жалела и по доброте (и глупости) могла согласиться на какие-нибудь увеселения в Таискиной компании. Верочка почему-то не понимала, что Таиска не всегда желает ей добра.

Значит, надо звонить Таиске, может быть, встречаться с ней. Остаток рабочего дня прошел крайне тускло, до собственно работы руки не дошли, хоть и было её навалом. В основном я пила с нашими милейшими девушками чай, болтала о каких-то никчемностях, курила с младшим редактором Вандой сигарету за сигаретой, обсуждала с коллегой Викешей его жилищно-семейные проблемы.

Викеша недавно женился на прелестной девушке, но жить им предстояло с чьими-нибудь родителями. Для покупки кооперативной квартиры существовало препятствие в виде излишков квадратных метров, а менять квартиры никто из предков не хотел.

Так, промаявшись в чужих разговорах и мыслях, я с облегчением закончила условный рабочий день и направилась домой, где кроме свидания с Сережей меня ждала телефонная беседа с Таиской, буде названная дама окажется на месте.

Конечно, я не успела управиться до Сережиного прихода и встретила его в черт знает в каком виде, вся расстроенная и зареванная. То-то он обрадовался.

Из беседы с Таиской я вынесла одни отрицательные эмоции. Таиска клялась и божилась, что Верочку не видела и не слышала уже месяц как, поскольку, занявши у нее сто рублей три месяца назад никак не могла их отдать. Печально, но от Верочки я слышала то же самое и даже злорадствовала: вот она твоя Таиска, чего от нее ждать. И эта версия, хоть и не из приятных, отпадала.

А если всё же Верочкино исчезновение как-то связано с Таиской, то дело совсем худо. Или Таиска не знает ничего, или очень много, так много, что вынуждена скрывать, а это — наихудшая из версий. Мне же, однако, не нужны ни истины, ни версии, мне нужна живая и по возможности здоровая Верочка. Сашеньке и тете Ане тоже. Возможно, что и Виктору.

Но с каждым днем надежда увидеть Верку живой и здоровой остановилась все призрачнее. Ситуация настаивалась как чай и начинала приобретать черты необратимости.

Сергей застал меня в тот вечер в слезах и соплях; я, вопреки сложившимся у нас традициям уткнулась ему в воображаемую жилетку и стала плакаться и просить совета. Все-таки, хоть ненадолго, а мужчина в доме, даже не совсем чужой.

Однако довольно скоро мой порыв увял, я поняла, что помощи или сострадания ждать не приходится. Сергей привык, что проблемы и его, и мои остаются за дверью квартиры, а мы встречаемся исключительно для взаимной радости.

(Мы встретились с Сережей в компании два года назад, сначала я общалась с Региной, его женой, приятной, дьявольски умной женщиной, частенько бывала у них дома, у нас завелись общие тряпичные интересы и источники, а дом у них был открытый. Через некоторое время, где-то спустя полгода, ненастным мартовским вечером Сергей великодушно вызвался отвезти гостью домой на личной тачке. Сказал, что у него есть еще дела в моих краях, предупредил жену, что, наверное, там задержится.

Однако, проводив меня до квартиры, Сережа заметил, что дела подождут и пригласился на чашку кофе. Бразильский кофе за 6 рэ. взбодрил Сергея настолько, что он признался мало того, что в обмане — никаких дел не существовало, но и в смелом намерении остаться у меня до утра. Другая бы стала скрывать, но одинокой холостой женщине сие не обязательно, поэтому я тоже признаюсь, что довольно быстро согласилась. Таким образом, роман наш тянется уже третий год, причем теплые отношения с Региной сохранились.

А насчет Сергея — я бы не хотела каждый день лицезреть в своем доме этого веселого мужественного сорокалетнего красавца. Сергей, как и Верочкин муж Виктор — явление чисто декоративное. И непригоден для тех минут, когда требуется плечо друга или жилетка, чтобы поплакаться. Мужество у них, боюсь, тоже декоративное, или исключительно для собственного употребления, в крайнем случае для внутрисемейного.

Ладно, довольно ненужных эмоций и воспоминаний, лучше я продолжу печальную повесть.

Так вот, обыденная благополучная жизнь коварно обтекала меня со всех сторон: и любимая работа, и первоклассный друг сердца. Не то, что с каждым днем, с каждой минутой ленивая душа спешила вернуться в привычное равновесие, успокоиться любой мелочью, которая упорно притворялась необычайно важной в каждое из мгновений.

Я с ужасом начинала понимать, что скоро смогу, по ядовитому определению Ларошфуко, мужественно перенести чужое несчастье. Держала меня одна лишь мысль более чем бредовая — если я сдамся, то надежды уже не будет, Верочка не вернется никогда.

В своем даром потраченном эмоциональном порыве я даже попыталась это соображение высказать Сергею, но он резона в подобной метафизике не нашел. Однако, кое-на-какие мысли Сережа меня натолкнул.

Не надо думать о нем слишком плохо, Серёжа с готовностью вник в ситуацию, проявил должное сочувствие, более того, давал житейски-грамотные советы. Он всего-навсего не пожелал осложнить свою жизнь ненужными проблемами.

Именно в тот момент, когда я его позицию уразумела, в голове мелькнула идея достаточно безумная, чтобы на нее посмотреть серьезно. А одновременно с идеей моментально возник план.

Я поняла, что мне нужен помощник, это раз, и тут же сообразила, к кому обратиться, имя и образ всплыли из памяти мгновенно, будто лежали там наготове и ждали нужного момента.

Сергей нежно попрощался, и не успела за ним захлопнуться дверь, как личные мыслительные способности, так долго дремавшие, всколыхнулись.

Отчетливо сформулировалось следующее: «Если кто и сможет помочь, так это Валька, Валентин. Не задаром, конечно, не из одних ностальгических воспоминаний о прошедшей юности, а за определенную сумму дензнаков, для начала в районе сотни.»

И тут же я начала прикидывать, когда и как к Валентину попасть. Сережа с тачкой безусловно отпадал, значит надо было дожидаться выходного и пилить в Хлебниково на электричке, далее на рейсовом автобусе, желательно по правильному маршруту, от остановки километра два своим ходом.

Причем необходимо учесть, что в последний раз я там была незнамо когда, помню, что еще не развелась и страшно шокировала Леонида (бывшего супруга) заявлением, что была в Хлебникове у старого приятеля.

Если бы мой бывший благоверный знал, что это был за приятель, то он развелся бы со мной на месте, тут же, не отходя от кассы.

У каждого живущего имеется свой демон сомнения, во всяком случае, хоть раз встречался на путях земного странствия. Демон не потому, что делал зло, это было бы слишком просто, скорее он вводил в искушения и переворачивал привычные представления наизнанку.

Таким вот образом в моей прекрасной юности однажды возник Валька Рыжий, так непочтительно именовался в нашей компании старший приятель. Он явился, как падший ангел местного масштаба, демон зла и сомнения в радиусе общения двух десятков юнцов и юниц, связанных воедино не дружбой, а незаконченным, по большей мере гуманитарным образованием.

Юнцы и их девушки давно выросли и, надо думать, теперь чрезвычайно благодарны судьбе, что в свое время нашелся некто, способный пробудить сомнения, заставить шевелить единственной извилиной, дабы в его демонском обществе не казаться полным кретином. Лично я чувствую нежную признательность и с годами все выше оцениваю влияние Рыжего Валентина в своем прошедшем времени. Тем более что в его демонизме не было ничего вульгарного или низкопробного, за единственным исключением — пристрастия к виртуозной матерщине, но это сходило за гусарство.

Если учесть, что домашним образованием Валя давал фору нам всем вместе взятым, то его общество следовало счесть полезным, потому что взирая на его кривую скептическую усмешку, мы начинали догадываться о бездне невежества, на дне которой барахтались, о чудовищной тривиальности наших мыслей и представлений.

В настоящее время в отличие от всех нас, бодро шагающих по проторенным дорожкам личного процветания (об этом позже, а может быть и никогда, поскольку процветание оказалось весьма относительным), Валентин жил в окрестностях поселка Хлебниково, в невообразимом строении на берегу полузаросшего озера, по ночам сторожил вместе с овчарками неуказанный объект, а днями читал старинные, оставшиеся от предковской библиотеки разрозненные тома и регулярно пил отвратительный портвейн.

Разговаривать с ним всегда было интересно, ибо в основном он читал не беллетристику, а Шпенглера, Юнга и т. д., мог насмерть поразить любого стереотипно образованного современника, однако был напрочь лишен обычного тщеславия. Легализованное советское процветание и социальные гонки с препятствиями его не интересовали совершенно.

Тем не менее, авантюра, тем более прилично оплаченная, могла привлечь его снисходительное внимание. В довершение всего Валентин мог без тени снобизма вращаться в любом, в том числе и смешанном обществе. Я сильно подозреваю, что со своих надмирных высот Валентин не видел разницы между мною, скажем, и дамою, торгующей в местном сельпо, для него мы обе представлялись милыми, слегка надоедливыми простушками.

Я не склонна идеализировать Валентина, я знала, что он может послать меня очень далеко и так же красочно, но может согласиться помочь — в зависимости от состояния духа. А может и продать за большую сумму, если представится удачный случай.

Зря я так долго объясняю понятное, по-моему, ясно, что для своего личного расследования я решила нанять частного детектива. Выбора у меня не было, так что пришлось остановиться на единственной доступной кандидатуре.

Еще немного о Валентине. По праву рождения он носил имя весьма известное. Двоюродная сестра его отца была одной из прославленных русских поэтесс, её громкую фамилию лучше опустить.

Родство накладывало отпечаток и создавало колорит. Имена Гумилева и Мандельштама я впервые услышала из Валиных уст. И дешевый портвейн тоже впервые пригубила в его обществе. Он же однажды, после пережитого мною сердечного разочарования, пытался сосватать меня какому-то торговцу — за комиссионные, а на мое гневное возмущение отреагировал крайне вяло: «не хочешь, не надо», и я перестала обижаться.

Валентин жил в своем мире, иногда снисходительно заглядывал в наш грешный, с удивлением посматривал на смешных обитателей, пожимал плечами и удалялся к себе, к заумным книгам и мерзкому портвейну. Соскучиться с ним было трудно, но полагаться на него я бы никому не советовала.

Во всем у друга Вали существовали свои правила, разительно отличные от общепринятых. Романа у нас никогда не было, Валечка не стеснялся утверждать, что я невежественна по части женских чар и не в его вкусе.

Однако что-то вроде расслабленной дружбы нас связывало много лет, естественно с оговорками и поправками на Валькины представления о человеческом общении.

И еще маленькая биографическая подробность, которой Валя ужасно гордился. Его дед, не помню с какой стороны, участвовал в Гражданской войне на стороне белых, потерпел поражение, отсидел сначала на Соловках, потом несколько раз на Колыме и вернулся к родным в весьма преклонном возрасте.

Возвращение деда и его последние годы пришлись как раз на детство Валентина, дедушка-белогвардеец и стал главной романтической фигурой, а также примером для подражания. Дед до самой смерти работал прорабом на стройке, вовсю злоупотреблял горячительным напитком, изощренно бранил советскую власть, а над всем остальным смеялся. Любимым ругательством у деда было слово «большевичок». «А вы, сударь, никак большевичок-с…» — произносил старик с невыразимым презрением, бояться ему уже не приходилось. А слушатели обмирали и млели, внимая красочным Валькиным рассказам. Но это еще далеко не все о нем.

Однако к делу. Скоро сказка сказывается, однако не скоро дело делается, и милого сердцу друга надо было отыскать на Подмосковных просторах.

Единственное, что я знала точно, так это то, что Валентин проживает все там же, поскольку он звонил месяца два назад. Мы с ним поимели беседу вполне ни о чем, но со множеством взаимных подначек. Он, как всегда, называл меня «прелестное дитя», очень обидно обыгрывая при этом всяческие подтексты, а я в ответ называла его «Отче Валентин». В гости он особенно не звал, хотя и сообщил, что живет на прежнем месте.

Тем не менее, в ближайшую субботу я, мысленно перекрестясь, отправилась в Отче-Валентинову обитель, причем без малейшей гарантии застать пустынника на месте или хотя бы в доступно трезвом состоянии. Являться туда надлежало после полудня, потому что по утрам, как всякий пьющий человек, Валентин бывал мрачен и необщителен.

Преодолев, в конце концов, пригородные расстояния и транспортные неувязки, пройдясь пешочком по размызганным проселкам, я достигла желанных берегов.

Более странного места я в жизни своей не встречала, потому что на берегу пасторального в левитановском духе овального озера, наполовину скрытого кувшинками и лилиями, стоял узкий трехэтажный домина из мрачного красного кирпича, будто выломанный из дымных кварталов лондонского Ист-Энда.

Кто, и руководствуясь какими соображениями, водрузил на низком бережку этот унылый, романтически безобразный сундук, мне было неизвестно. В доме кроме Валентина почти никто постоянно не жил, он же занимал две большие комнаты в нижнем этаже. Еще там была какая-то кухня, если память мне не изменяет.

Совершенно излишне уточнять, что ремонта строение не знало никогда, Валентин же к чистоте и порядку относился скептически. Да, нужно добавить, что ближайшее людское поселение отстояло от Валентиновых хором достаточно далеко, зато объект был близок — что-то просторно огороженное глухим бетонным забором, за которым шумно резвились Валькины овчарки.

Я полюбовалась бредовым видом на озеро с домом, вздохнула и на последнем дыхании здравого смысла пересекла топкую луговину перед крыльцом (светлая память моим почти новым беленьким кроссовкам). Далее поднялась на три ступеньки и толкнула дверь. У Валентина частенько, бывало, незаперто, на этот раз тоже, что обнадеживало.

Еще одна дверь, в нее я постучала и с облегчением услышала голос Валентина.

— Кто такой бесконечно церемонный? Заваливай. — Произнес хозяин дома.

Я зашла и тут же начала разъяснять свою бесконечную церемонность.

— Привет, Отче, ты суров к гостям, как не постучаться, а если бы ты был не один, а скажем, с дамой? Хороша бы я была…

— Предположение, безусловно, лестное, хотя отнюдь не лишенное подхалимажа, — ответствовал Отче, он лежал на ветхом диване и курил в потолок. — Привет тебе, прелестное дитя. Рискну высказать соображанс, что тебе от дяди Вали что-то срочно нужно, иначе бы не перлась к черту на рога, не в обиду прекрасной даме будет сказано. Ну да ладно, не смущайся, садись. Пить будешь?

Отчасти обескураженная приемом, я подсела на краешек реликтового венского стула к дощатому деревенскому столу и срочно стала вживаться в обстановку. Как и в предыдущие разы, жилище отшельника чистотой не поражало, стол изобиловал остатками пиршества, а в воздухе густо слоился дым.

Келья, правда, казалась большой и гулкой за счет высоких стен и потолков, что вкупе с помойной меблировкой производила готическое впечатление. Мне кажется, Валентин такого ощущения добивался, а, добившись, всячески культивировал. Атмосфера тайны и порока присутствовала явственно, и кровавые лучи заходящего солнца её удачно подчеркивали.

Да, солнце уже садилось. Добиралась я, конечно, безобразно долго, правда, и встала не слишком рано.

Хозяин дома атмосфере соответствовал. Если в свое время, лет десять назад он всячески подчеркивал свое сходство с покойным Дж. Ф.Кеннеди, иногда сбиваясь на Дж. Г.Байрона (в зависимости от начитанности собеседника) и был недурен собою, то в настоящий момент его лицо более всего напоминало череп, плотно обтянутый желтоватой кожей. Хотя справедливости ради надо отметить, что следы былого очарования ещё проступали в виде модельно правильных черт. Однако на черепе это выглядело все равно страшновато.

Немного попривыкнув к новому Валькиному облику, я стала осваиваться, настраиваться на волну Валькиного общения, свыкаться с его анормальным миром, принимать нереальные условия игры, где не было белого и черного, правды и лжи, а была лишь одна истина — что все мы помрем однажды. Все остальное принималось за условности. Реальными были разве что полбутылки портвейна на столе и издевательская ухмылка хозяина дома.

Ну, собственно говоря, именно поэтому я сюда и приехала. К нормальному, положительному человеку с моей просьбой, увы, не подъедешь.

Чтобы не обидеть хозяина, я пригубила мерзкое пойло и без околичностей приступила к делу. Тем более что Валентин сразу догадался, что вовсе не трогательное желание выпить портвейну со старым другом привело меня на берега его озера.

Валентин слушал внимательно, только в середине рассказа деловито осведомился.

— Деньги есть? А то через полчаса закроется.

Затем отбыл на велосипеде времен царя Гороха. Вернулся он поразительно скоро с двумя крынками в авоське, поставил добычу на стол и стал слушать с того же места.

— Я все понял, — резюмировал он, когда я закончила описательную часть. — Кроме одного: на предмет чего понадобился аз грешный — ценного совета или непосредственного участия в поисках?

Не успели растаять звуки его голоса, как я поняла, что одно необдуманное слово — и всё, я в капкане. Валечка, мой милый друг, решил пошутить и поразвлечься, а, может, я попала не в то настроение, тем более что бутылки уже у него на столе. Судя по глумливым ноткам в Валином голосе, он приготовил два варианта отрицательного ответа.

Вариант первый. Я говорю, как намеревалась — сделай, Ваня, то-то и то-то — сто рублей. А друг Валя отвечает весело-превесело; а шла бы ты, матушка, туда-то и туда-то. За каким, скажем, чертом буду я… И деньги твои так и растак. И наш разговор закончен.

Вариант второй: сообразивши про вариант № 1, я взываю, мол, помоги мне Валя, исключительно из гуманности, подскажи женщине бедной, неумной и одинокой, что делать-то. То бишь пришла за мудрым советом и вовсе не намерена совать отшельнику никакие презренные деньги. В этом случае Валентин принимает аристократический вид и цедит сквозь зубы текст вот такого типа….А почему, собственно сударыня, вы думаете, что меня может интересовать данная проблема? Откуда вы взяли, что я человеколюбив, всё это такие, видит Бог, пустяки по сравнению с вечностью. И тоже привет горячий.

Вот и крутись, как хочешь, мелькнуло у меня в голове, всегда ведь, мерзавец, был такой, любил человека озадачить и поставить в тупик. Оставалось действовать по вдохновению, и я залепетала совершенно искренне первое, что попало на язык.

— А я, собственно, и деньги захватила, на ресторан, на то, на сё… Ну, если ты занят, жалко, конечно, телефона у тебя нет, живешь ты далеко…

— При чем тут ресторан?» — мгновенно обозлился Валька. — Ты мне еще ничего не предлагала, а я, между прочим, ни от чего не отказывался.

«Фу, до чего же тяжело с этим типом, но я молодец, сумела сладить,» — вздохнула я про себя, а вслух стала развивать мысль.

Состояла она в том, что я Таиске до конца не поверила. У меня оставались сильные подозрения, что она знает о Верочке больше, чем говорит.

Для выяснения истины мне понадобился Валентин. Таискина древнейшая профессия значительно облегчала общение с нею, поэтому Валентин мог без особого труда завязать знакомство и непринужденную беседу в нужном русле. Затем, не сразу, конечно, но со временем, сумел бы познакомиться с ее окружением, покрутиться, послушать, может, что и мелькнет. Естественно, накладные расходы сверх утвержденной сметы.

А вот и фотография: Верочка и на втором плане Таиска, именно — свадебная церемония, и я слева, да, этот громила — и есть жених, а ныне муж, кстати, сейчас выглядит не хуже.

Оказалось, что Верочку Валентин немного помнил еще с прежних времен.

— Красивая была девочка, на вид породистая, хотя все вы сейчас, в сущности, дворняжки, — заметил он. (Это я пропустила мимо ушей.)

— Ну что, возьмешься?» — напрямик спросила я.

Валька, конечно, поломался, даже поторговался, всласть поиздевался над дамскими дружескими чувствами, не постеснявшись непристойными предположениями относительно их подоплёки, однако предложение принял и взял задаток. Я же знала, к кому ехать.

А пока то да сё, оказалось, что последний автобус уже ушел, и 25 км до станции — это вы уж меня простите, пешком не очень-то, особливо вечером и лесочком.

Так что переночевать мне пришлось в Валькиных хоромах, правда без ущерба для целомудрия; как я сообщала, Валька не находил меня привлекательной, Бог ему судья. Меня он тоже особо не интересовал.

Ночь я провела скверно, спалось на новом месте плохо, одолевали мрачные мысли и сознание своей беспомощности перед обстоятельствами и судьбой.

Особенно противно стало утром, настолько, что я даже начала бояться, что вся наша договоренность растаяла, как дым. Валентин проснулся весьма неохотно и в мизантропическом настроении, а я настолько пала духом при виде непрезентабельной обстановки и Валькиного состояния, что сама идея показалась мне отнюдь не безумной, а просто идиотской. Неприятные, скажем прямо, выпали полчаса.

Однако постепенно что-то стало налаживаться. Валентин глотнул из недопитой бутылки, вскипятил фантастического по крепости чайку, сервировал его в средней помытости чашках и олово за слово стал медленно превращаться в прежнего Вальку.

А меня вдруг пронзило; вот я пью чай вовсе не с реальным человеком, а с литературным образом своей юности, с демоническим скептиком и мизантропом, еще радуюсь, что узнаю его прежние повадки… Реального же человека напрочь видеть не желаю.

В реальности, в свете летнего утра демонический Валентин — всего лишь невзрачный мужик почти средних лет, жизнью битый-перебитый, оторвавшийся от своих корней, до кошмара одинокий.

Может быть, он достоин сострадания не меньше, чем исчезнувшая Верка (если жива, конечно), но ради неё я готова перевернуть небо и землю, а о Валентине забуду в тот момент, как необходимость в нем отпадет. Пока смотрю на него как на средство, интересуюсь мало, вернее, просто делаю вид — чтобы он не взбрыкнул и не заупрямился.

Между тем я отлично помню, что Иммануил Кант категорически требовал обратного. Каждый человек — есть цель, завещал он всем, а отнюдь не средство. У меня же на данный момент поиски любимой подруги — цель, а общение с Валентином только средство достижения её. Так думать о себе было неприятно, не люблю порицать себя, а приходилось.

Боюсь, что Валька иногда умеет читать мысли, потому что, заметив тем утром мою внезапную задумчивость, он с неизменной насмешкой высказался.

— Что загрустила, прелестное дитя? Обижаешься, что я не попробовал тебя обольстить? Так это можно исправить, подожди, вот чай допью и постараюсь…

Тем самым дал понять, что жалеть его незачем и сострадать он себе не позволит, полагая эти священные чувства вмешательством в его частную жизнь. Что ж, тем лучше.

Закончив утреннюю трапезу, Валентин пошел проводить меня до автобуса, и по дороге мы с ним обговорили детали. Он найдет Таиску в одном из названных мною ресторанов (сотню я ему загодя вручила), познакомится с ней и далее будет действовать по обстановке. Мой телефон ему известен, будут новости, он проинформирует, кончатся деньги — заедет.

Последний пункт меня обрадовал особенно. Я тут же представила, как Валентин, не заходя в указанные рестораны, хладнокровно пропивает мои денежки, потом является за следующей порцией. Контролировать его я не в силах, так что плакала моя шубка из рыжего волка (деньги назначались на меховой жакет, который третий месяц дожидался в шкафу у Регины, Сережиной жены. Ей жакет оказался маловат, и она любезно согласилась подождать, пока я насобираю две трети суммы).

Однако, до других вариантов я не додумалась, в конце концов подруга дороже, чем жакет, а кто не рискует, тот шампанского не пьет!

Валентин, по всей видимости, вновь прочитал нелестные мысли на свой счет.

— Я тебе счета представлю, хочешь? — сказал он, усмехаясь краем рта. — Интересно, твоя Таиска может выписать квитанцию? Да, с бухгалтерией будет вам, девушка, круто. Остается только работать на доверии, как в прачечной.

После бесконечного воскресного ожидания автобус, наконец, приехал, я погрузилась, помахала Валечке из окошка и поплыла к станции по немереным пригородным просторам.

Чем дольше я ехала, тем более неумным и ненужным представлялось начатое предприятие. Уже в виду станции я с горечью признавала, что затеяла дорогостоящую авантюру исключительно для того, чтобы отвлечься от безнадежной реальности и утешиться мыслью, что на поиски подруги не пожалела ни сил, ни денег. Да и чем, собственно говоря, поможет мне Валька Рыжий, даже если не обманет, что, впрочем, вероятнее всего? Химеры все это, глупые детские бредни!

В состоянии крайнего недовольства собою, усталая и голодная, прибыла я домой днем в воскресенье.

Не успела я сменить дорожное одеяние на домашний халат, как по телефону объявился Сергей и со второго слова выразил неудовольствие поводу моего долгого отсутствия. Оказывается, его фамилия отъехала на дачу в субботу утром, и он тщетно искал меня, чтобы достойно провести холостой уикэнд.

В раздражении я посоветовала Сереже завести запасную подругу, предложение его отчасти утихомирило, и мы почти мирно договорились провести вместе оставшийся вечер. Вечер прошел, а за ним день, и еще один, и еще…

Время всё шло, дни летели, недели бежали, и я привыкала жить без Верочки, вернее, с мыслью об её жутком отсутствии. Томительно долго ничего не происходило.

Неожиданно события, поднакопившись, посыпались, как горох из худого мешка. В стремительном потоке меня закрутило, как щепку и понесло в непонятном направлении.

Первым объявился Виктор, Верочкин муж. Позвонил мне на работу и высказал категорическое пожелание.

— Катя, поезжай к Анне Ивановне, поговори с ней, — заявил Витюша. — Переживания само собой, но голову нужно иметь. По-моему, она свихнулась. Могут быть большие неприятности мне и Сашке, сыну. Это с квартирой. Ты умная женщина, убеди её, что сейчас не время сводить счеты. Очень тебя прошу. Когда Вера вернется, то мамашу не поблагодарит.

Больше он ничего объяснить не захотел, а я вытянуть из него не сумела, все-таки находилась на службе, телефон один на два стола. Разумеется, сослуживцев я нежно люблю, но тема оказалась не та, чтобы её обсуждать в кругу дружного коллектива.

После работы я срочно помчалась к тете Анечке. По дороге, естественно, кляла себя на все лады, что поехала не по зову сердца, по Витюшиной просьбе. Тетя Аня встретила меня рыданиями.

— Катя, это он, он убил Веру, я знаю, я пойду в милицию, я так и скажу, — твердила она сквозь потоки слез.

Пришлось долго отпаивать старушку валидолом и чаем по Валькиному рецепту, пока она оказалась в состоянии что-либо объяснить.

Произошло вот что. Прошел почти месяц Верочкиного безвестного отсутствия, Виктор ещё раз побывал в розыске пропавших, там наконец завели дело и выдали ему официальную бумагу, гласившую, что его жена Вера находится в неизвестности.

С этой бумагой Виктор явился к тете Ане и сказал, что ему нужно оформлять прописку в их квартире, где до того были прописаны лишь Верочка с сыном.

В правлении кооператива, и в милиции Витю проинформировали, что в квартире не может быть прописан один пятилетний ребенок. Необходим, если не хозяин, то опекун, местоблюститель. В противном случае, если Верочка не появится, квартира может пропасть, ему или тете Ане выплатят пай, а правление заберет квартиру — желающих много.

Чтобы этого не случилось, в квартиру должен прописаться кто-нибудь из взрослых родственников ребенка, Виктор, или тетя Аня. В правлении и в паспортном столе знают ситуацию и пообещали пойти навстречу. Далее Виктор сказал тете Ане, что, поскольку вряд ли она захочет терять свою квартиру, прописаться нужно ему.

Вот тут с тетей Аней произошло помрачение, и она пришла к смелым умозаключениям криминального характера.

Вопрос прописки и квартиры всегда вставал в их семье очень болезненно, многие нелады Веры с мужем объяснялись тем, что она по примеру мамы не сочла нужным его прописать в новой квартире (по-моему, зря, но ей виднее).

Почему-то на этом пункте у них с тетей Аней что-то заклинивало, а может быть, они лучше знали жизнь. Сколько подобных случаев, сколько диких браков из-за прописки, горя и безобразия потом.

Так вот, уяснив ситуацию: Вера пропала и теперь Виктор пропишется в ее квартиру (где все заработано дочкиным трудом), тетя Аня вдруг сама додумалась до самого известного постулата римского права, что кому выгодно, тот и преступник.

Ей взбрело в голову, что Виктор убил Веру, закопал тело в ближнем лесочке и всё это для того, чтобы получить московскую прописку. (У него подмосковная: работать в Москве можно, но какие-то ограничения имеются.)

Не ограничившись подозрениями, тетя Анечка решительно заявила Виктору, что, если он начнет оформлять прописку, она пойдет в соответствующие органы, обнародует там своё мнение и возбудит уголовное дело по обвинению несчастного Витьки в умышленном убийстве. Сразу после этого Витюша вспомнил о моем существовании и обратился ко мне за помощью.

— Я знаю, он убил мою девочку из-за этой проклятой квартиры» — повторяла тетя Аня, заливаясь слезами.

У неё действительно что-то стронулось в голове, она рвалась рассчитаться с мнимым убийцей и больше ничего знать не хотела.

— Я мать, мне виднее, — исступленно рыдала она. Так не получит он этой квартиры, пускай пропадает…

— А Сашенька?» — спрашивала я. Где ему жить, что будет с ним, если Виктора посадят?

— Будет жить у меня, — тетя Аня уже успела всё продумать.

— Неужели вы думаете, тетя Аня, что можно убить жену из-за какой-то прописки? — риторически восклицала я.

— Ты, дочка, молодая еще, ничего в жизни не смыслишь, скажи прямо, это он тебя подослал? — упорствовала бедная тетя Аня.

Все разумные доводы натыкались на каменную стену подозрений, недоверия и жажды отмщения. Единственное, на что тетя Анечка согласилась, это подождать с возбуждением уголовного дела, если Виктор не станет оформлять прописку. Скажем честно, к Виктору я относилась без особой нежности, но тут пришлось ему посочувствовать. Мало того, что жена пропала неизвестно куда, теперь тёща обвиняет его в убийстве, причем без реальных оснований.

Простая логика гласила, что Виктору, выгоднее жить в квартире непрописанным, чем рисковать свободой, убивая жену, все знают, что первое подозрение падает на самых близких.

Да будь он умнее хоть на каплю, она давно бы его прописала, притворился бы он в свое время хоть на полгода, была бы прописка у него в кармане! Так нет, ему мелкие капризы были дороже, он предпочел тиранить и попрекать бедную Верочку по всяким пустяковым поводам, оправдывая свое мелкое тиранство мужским превосходством.

Верочка неоднократно уверяла, что, пропиши она его, Виктор немедленно перестанет с ней считаться и не будет границ его капризам и самодурству.

Однако, я совершенно уверена, что и сейчас Витя мог бы добиться искомой прописки в любой момент. Немного ласки и здравого смысла, чуть-чуть уважения к жене вместо множества мелких попреков, и Верочка растаяла бы, и прописку ему обеспечила. Совсем не требовалось её для этого убивать.

Мне от души жаль бедную тетю Анечку, но тут она явно неправа, зашла в подозрениях слишком далеко. Виктора вполне можно понять, как ему не поторопиться с оформлением? Все возможно в нашем мире, пропадет квартира, где им жить о Сашенькой, где ждать Веру?

Здравый смысл и логика на его стороне. Господи, как всех жаль: и его, и тетю Аню, и Сашеньку, и меня…

Я ехала к Виктору от тети Ани и в голос ревела, силы мои кончились. Виктор встретил меня на пороге их квартиры весьма сухо.

— Ну вот, теперь и ты рыдаешь! — сообщил он. — А каково мне? Ты-то хоть не думаешь, что я Верку убил? С вашей сестрой никаких нервов не хватит.

Чуть-чуть придя в себя, я изложила неутешительный итог наших с тетей Аней переговоров. Пусть он подождет с оформлением, тогда она подождет с обвинением. Виктор остался нами обеими крайне недоволен.

Однако ездила я к нему не зря, Виктор изложил своё запоздалое наблюдение.

— Я долго думал, Кать,» — сказал он. — Вера никогда паспорта с собой не носит. В шкатулке, где всегда, его нету. И пропуска на работу тоже нету, а обычно он там же, она с собой не берет, их так пускают. Значит, она взяла с собой документы и коричневую сумку. Летом она ходит с цветной, матерчатой, она вон она, на вешалке. Не знаю, что и думать. По-моему, она куда-то собралась.

На том мы с Витей расстались. Ну почему мне так не повезло? Была бы я в Москве, то наверняка имела бы информацию из первых рук, куда собралась в тот злосчастный день Верочка и где её искать? Через три дня я это узнала.

В Марфино, 60 км от Москвы. На платформе в 16.00, 21 июня, в воскресенье. (Было это месяцем раньше.)

Случилась самая простая и невероятная вещь — я получила от Верочки письмо. Сначала, обнаружив в почтовом ящике конверт, надписанный явно Веркиной рукой, я обомлела от счастья и уже про себя стала бормотать о облегчением: «Вот чертова девка, что же она о нами сделала, а сама…»

Но в тот же момент радость подувяла, потому что, даже не вскрывая конверта, я сообразила, что с письмом что-то не то и не так. Слишком много штемпелей, потом мой адрес, написанный поверх другого чужим почерком, конверт какой-то затрепанный…

По прошествии минуты все встало на места: я поняла, что письмо Верочка послала в Юрмалу, скорее всего до своего исчезновения. Я вспомнила, что по приезде на курорт я ей звонила, сообщала адрес: поселок Керулты, почтовое отделение, до востребования.

А на почте в Керулты служит милая девушка, кажется, её зовут Бируте. Она помогала мне отправлять на московский адрес посылки с книгами, которые я приобретала в сельском культтоварном магазине, она знала, что я интересовалась письмами.

И когда письмо с опозданием пришло, она решила сделать мне любезность и переслала его по моему адресу. Откуда только она его взяла? Скорее всего, на почте остались копии квитанций на посылки. Так оно и было: я сверила квитанции на полученные недавно книги, и убедилась, что что все надписи чернилами исполнены тем же красивым старательным почерком, что и адрес на письме.

Следовательно, Бируте переслала старое Верочкино письмо, не заставшее меня в Керулты. На свежие новости рассчитывать не приходилось, поэтому я вскрыла письмо с тяжелым сердцем. Оно гласило:

«Катюш, дела мои плохие. Как жаль, что тебя со мной нет. Наверное, все-таки придется разводиться. Всё, что угодно, но этого я терпеть не стану. Долго рассказывать, в письме не напишешь, как только его получишь, то срочно мне позвони, тогда будет все ясно. Завтра я поеду и все узнаю. Мне позвонили и сказали, чтобы я приехала в Марфино по Южной дороге к четырем часам. Не знаю, чего и ждать. Все слишком сложно. Позвони сразу, я уже буду все знать. Обнимаю. Вера.»

Туман сгустился до сумерек, и в полумраке стали поблескивать тревожные молнии.

Из Верочкиного бессвязного письма стало ясно, что ее куда-то позвали. Пообещали разоблачения, как я понимаю, связанные с Виктором, иначе она не упоминала бы о разводе. Она взяла о собой документы (зачем?) и поехала на встречу, назначенную неизвестно кем.

Хорошо еще, что Верочка в свое время приобрела привычку датировать письма — на данном красовалась дата — 20 июня. На следующий день, надо понимать, должно быть двадцать первое число.

Среди мысленной возни с датами я вдруг наткнулась на главный вопрос: увернулась ли Верочка с этого загадочного свидания? Если да — то письмо значения не имеет, а если не вернулась? Если, скажем, кто-то донес, что Виктор ей изменяет (а она терпеть не намерена!), она едет в Марфино застает его с поличным… Он соображает, что все, теперь развод, потеряны квартира и проклятая прописка и (права тетя Аня) бьет жену тяжелым предметом по голове, далее зарывает труп в огороде. Потом разыгрывает перед нами неутешного страдальца, у него неведомо куда делась любимая жена… Боже мой, что же думать, что делать?

Идти к капитану, кажется, Серёгину с Веркиным письмом? Отдать письмо тете Ане, пускай она идет? Позвонить Виктору? А что у него спрашивать? У меня в голове все смешалось, как в доме Облонских, мысли резво разбегались в разные стороны, как вспугнутые ночью тараканы у них на кухне.

Я ухватилась за кончик здравой мысли, позвонила Виктору (день был выходной, суббота) и спросила, помнит ли он точное число Верочкиного исчезновения. Он не помнил, но насторожился, спросил, для чего мне это надо. Я еле отовралась, зачем-то приплетая тетю Аню. Зря, это он может очень легко проверить.

Затем поизучала календарь: 21 июня приходилось тоже на субботу, т. е. Верочка не работала, а махнула в Марфино прямо из дому. Где тогда, интересно мне, был Виктор? Как она собиралась его уличать? Или ей любовные письма стали показывать? Бог ты мой…

Шерлок Холме из меня, скажем откровенно, не получался, мыслительный аппарат, увы, оказался не тот…

Может быть, умный человек и сделал бы надлежащие выводы из Веркиного отчаянного послания, может быть, и следовало мне обратиться к умным людям в форме, которые и не такие ребусы могут разгадать.

Но останавливало одно соображение: Виктор ведь может оказаться не при чем, а более умные люди, они на службе и могут посадить его в КПЗ до выяснения обстоятельств. Потом за неимением других версий там и оставят — дело-то надо закрывать.

Тогда у маленького Сашки не будет ни мамы, ни папы, ни квартиры — и всё моими стараниями. Да ещё, пожалуй, и детский дом в случае безвременной кончины тети Ани. (Вряд ли бедняжку отдадут на воспитание морально-неустойчивой тете Кате.)

Нет, такие дела с налету не решаются, не эмоции мне нужны, а исключительно здравые соображения. Только где их возьмешь?

Я рискнула позвонить Сергею, представилась сотрудницей, и его мама сказала, что он с семьей вчера уехал на дачу до понедельника. Мог бы, кстати, и предупредить.

Не оставалось ничего другого, как опять тащиться в Хлебникове к Валентину, к помощнику, от которого уже неделю ни слуху, ни духу. Выбор мною, конечно, был сделан не оптимальный, но и круг вариантов, прямо скажем, оказался неширок.

Имелся ещё один образ действий, традиционный, патриархальный. Можно посоветоваться с папой и мамой, моими, личными. То-то мои старосветские голубки обрадуются дочкиным проблемам. Папа у нас кроме того, что научный работник, еще и большой законопослушник, непременно пошлет меня в милицию и прочтет с пафосом лекцию о людях в белых халатах, пардон, в милицейской форме, которые всегда стоят на страже и голубым платочком утрут все слезы.

Непрошибаемое поколение! Загипнотизировали их, что ли? Не живут, а спят на ходу и во сне мочалку, извините, благонамеренные мысли жуют.

Интересно, а со скольких лет я твердо знаю, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих, причем во всех сферах жизни? Сдается мне, что именно Отче Валентин положил первый камень в фундамент моего просвещения.

Развлекая себя таким примерно ходом взбаламученной мысли, я нервно пересаживалась с одного вида транспорта на другой, пока не оказалась в Валькиных краях.

Была середина дня, озеро изумительно сверкало в лучах солнца свободной от части водной глади, а Валькины двери оказались напрочь запертыми.

Очень даже могло случиться, что мой частный детектив просаживал в это время на пару с Таиской (или без неё, что вероятнее) последнюю порцию выданного аванса.

Я села на крылечко и решила ждать Валентина до победного конца, до последнего автобуса. За полчаса до его (автобуса) прибытия я покину пост, но не ранее.

Так что почти четыре часа я могла посвятить игре ума. Не сходя с крыльца, я решила попробовать привести в порядок мысли и укротить воображение.

Погоды в те дни стояли изумительные, нежаркое солнце ласково пригревало, на крыльце было грязновато, но я подстелила под себя пакет с веселыми рисунками. И слава Богу, некому спросить, какого лешего я ошиваюсь у чужих дверей.

Я устроилась на поудобнее и приступила к мыслительному процессу, мучительно преодолевая непривычку к такого рода занятиям.

Соображение № 1. Можно о уверенностью предположить, что Верочка написала мне письмо, хоть и в душевном разладе, но ДО своего исчезновения — иначе не просила бы срочно позвонить ей домой.

Соображение № 2. Верочка отправлялась в Марфино узнавать нечто, чрезвычайно для себя важное и хотела поставить меня в известность о результате — опять же её настоятельная просьба о звонке. Следуя логике, возможно предположить, что, вернувшись, она нашла бы способ связаться со мной и сообщить, что она узнала. Верочка прекрасно понимала, что разволновала меня своим посланием и должна проинформировать о дальнейшем. Не дождавшись моего звонка (письмо ведь безобразно опоздало), она скорее всего дала бы телеграмму типа: «Малышева, поганка, жду звонка?». Или предприняла бы что-нибудь экстренное, чтобы меня проинформировать или успокоить, если тревога оказалась ложной. Я уверена на 100 %, что просто так Верочка не бросила бы подругу в неизвестности, да и ей самой необходимо было с кем-то поделиться.

Вывод: Верочкино исчезновение каким-то образом связано с ее поездкой в Марфино. Вероятнее всего, что она поехала в Марфино и именно там исчезла. Случайное совпадение двух событий; письмо накануне само по себе, исчезновение буквально в то же время само по себе в высшей степени маловероятно.

Мысль моя двигалась тяжело, со скрипом, по ухабам и колдобинам, но я не мистер Холмс и не патер Браун. К тому не обязана поражать самое себя элегантностью полета мысли, а никакой иной аудитории на крыльце не наблюдается.

Час размышлений у запертых дверей подарил моему мысленному взору такую картину: Верка пишет мне странное письмо, в котором сообщает, что собирается в Марфино выяснять нечто для себя очень болезненное, и после этого исчезает. Это раз.

Каким-то образом вся череда событий оказывается связана о Виктором, поэтому его свидетельские показания в данном случае ценности не имеют и вряд ли могут быть признаны достоверными. Это два.

Впрочем, может быть, и нет… А что, если кто-то захотел заманить Верочку в Марфино, он же приплел сюда и Виктора, а тот — ни сном, ни духом?

Но вот показывать письмо Виктору, или нет? Или в милицию? Вот в чем была моя главная головная боль.

Я, увы, уже не верила Виктору и еще менее верила в то, что в соответствующей органы беспристрастно разберутся и оставят Витюшу в покое, если он не виновен. Из пионерского возраста мы давно вышли, газеты иногда читаем.

Нет у меня в этом деле надежных союзников, нету вообще никаких, кроме циника Вальки, да и то за деньги! Серёжу мои проблемы не вдохновляют, а самая близкая подруга, которая не устала за 20 лет слушать меня, думать вместе со мною и плакать над моими горестями — так именно Верочка и потерялась!

Я готова была лить обильные слезы, а Валька все не шел. Мало того, что крыльцо было грязное, оно оказалось ещё и жестким. Хорошо было мистеру Холмсу на диванчике с трубкой!

Далее я собрала мысли в другом направлении и стала соображать, с чем я на этот раз прикатилась к Отче Валентину. Как оперативный сотрудник я сильно выросла над собою, поскольку к закату солнца у меня сложился план.

Следуя ему, Валентин прекращает бесперспективное общение о Таиской и в ближайшие дни отправляется в Марфино. Там он ведет открытый расспрос местных жителей. Легенду я придумала такую: незадачливый молодой человек рассорился с женой до такой степени, что своенравная бабёнка взбрыкнула и убежала жить к какой-то подруге, которая живет в Марфино, но адреса её бедный муж не знает.

Одумавшись после ссоры, обиженный, но любящий муж ходит по поселку и опрашивает всех встречных, не появлялась ли здесь в указанное время молодая женщина с такими-то приметами. Затем со вздохом и печалью демонстрируется фотография.

Есть надежда, что кто-то может вспомнить, появлялась ли в данной местности Верочка, с кем и при каких обстоятельствах.

План вырисовывался неплохой, не хватало только исполнителя. Я ждала его долго и упорно, но, увы, напрасно. Время уже подходило к критическому, а вокруг было пусто и тихо, никто к дому не шел, на допотопном велике не ехал.

Тогда я вздохнула, вынула из сумки маленький блокнотик и до возможности разборчиво изложила Вальке ситуацию и инструкции в письменном виде.

Для убедительности вложила в послание четвертной билет (так в классической литературе зовутся 25 рублей), подсунула рукопись под дверь и, несолоно хлебавши, отправилась через лес к автобусу.

Перспектива ночевки на крыльце меня не вдохновляла. Денег, конечно, было жалко, но подруга, как я уже успела отметить, несомненно, дороже.

Однако в транспорте, по-моему, в электричке, меня осенила идея, простая, как всё гениальное: зачем мне Валентин? В Марфино меня никто не знает, можно вести розыск неопознанной, кто мешает поехать туда самой, выйти в свободный поиск, слегка изменив легенду, вернее предельно приблизив её к истинной правде?

Мол, ищу подругу, она вроде у родственников в Марфино, поехала сюда в отпуск, а ей на работу пришла открытка на мебель, надо торопиться выкупать. Как раз незадолго до этого пошла такая идиотская мода, раздавать мебель на работе, не по надобности, а по заслугам. Для достоверности, чтобы не бил в нос дешевый альтруизм, объясню, что на мебельную стенку записалась она для меня, а получить, увы, можно только с её паспортом.

Покажу максимальному количеству марфинских жителей Верочкину фотографию, может, кто и вспомнит, она девушка заметная, большая и красивая.

Жаль, Сергей на даче, а то попросила бы его отвезти меня в Марфино, места там красивые, даже какой-то дворец имеется с парком.

Сережа бы погулял по окрестностям, а я хоть немного отдохнула бы от электричек, а то впору покупать сезонку по всем направлениям. Домой я явилась в полной темноте, вдоволь надышавшись целебным подмосковным воздухом.

Однако, только я стала располагаться ко сну, как раздался заливистый телефонный звонок. Таискин голос я узнала не сразу, поскольку никогда с ней посредством телефона не общалась. Тем не менее это была она, не совсем трезвая, но горевшая желанием сообщить нечто очень важное.

Таиска перезванивала мне раза три, добиваясь со своей стороны хотя бы относительного комфорта и тишины, а ей всё время кто-то мешал. Наконец она заперлась в ванной, включила воду и под шум с плеском поведала мне примерно следующее.

Во-первых, что телефон мой она достала у Виктора, он очень злился, но она настояла, потому что кажется, дело того стоит, чтобы пренебречь условностями, и за ночной звонок просила прощения, но удержаться не могла по тем же причинам.

Во-вторых, и главных, ей кажется, что дело с Верочкой обстоит совсем, ну, гораздо хуже, серьезнее, чем она думала. (Сердце у меня упало…) Раньше-то она думала, что Верка просто загуляла, с таким быдлом, как Витек, немудрено, все мы живые люди, чем она хуже, чем мы с тобой…

(Параллель — будь здоров; вот вернется Верка, оторву ей голову за утечку информации о моей личной жизни, да ещё кому — Таиске!)

…Но теперь, понимаешь, Катя, ею занимаются, честное слово! Около неё (Таиски) вдруг появился мужик, интересный такой, одет хорошо, явно культурный, деньги есть, ну это неважно… Он прицепился и всё время расспрашивает. Не прямо, не в лоб, а всё вокруг да около, но явно интересуется. Она (Таиска) уж и не помнит, с чего начала рассказывать про Верочку, что она пропала, а он выспрашивает, то так, то эдак, очень знаешь, подозрительно мне всё это…

Наверное, он из МУРа, а почему там интересуются Веркой? Ведь она ничего не натворила, просто пропала, кто им мешал меня вызвать и спросить, я бы ответила, а тут какая-то секретность. И мужик этот не простой милицейский Ваня, а явно… Ну, не похож он на простого мента (Таиске, надо понимать виднее, кто похож, а кто нет, мне как-то с милицией в любых чинах сталкиваться особо не приходилось, кроме Серёгина из розыска пропавших.)

Я слушала, поддакивала, уверяла Таиску, что меня никто не спрашивал, никого подозрительного не видела, и про себя ругалась последними словами.

Помощничек хренов! Это ж надо, за оперативного сотрудника сошёл, потомственный русский дворянин! За мои кровные денежки только и сумел, что взбудоражить бедняжку Таиску, поселить в её воображении фантастические бредни и дурацкие подозрения.

Воспользовавшись случаем, я попыталась расспросить Таиску, не знает ли она что про Марфино и Веркино отчаянное письмо, не сообщая факта, разумеется. Однако Таиска уверяла, что Верочки не видела и не слышала давно, с момента получения денег, потому что Верка давала в долг на две недели и очень обиделась, когда Таиска отдать не сумела, она, оказывается, брала из семейных фондов, а Витюша, он такой жлоб, зимой снега не выпросишь…

Наверное, устроил Верке скандал, он за копейку удавится, а она (Таиска) ну никак не могла достать, ей обещали в одном месте, но прокололось, и она не смогла отдать. А Верка, конечно, обиделась.

Я долго слушала бессвязный монолог, пытаясь извлечь крупицы информации, но тщетно. Кроме разоблачения Отче Валентина разговор с Таиской не дал ничего. Но и этого было вполне достаточно.

Я сильно пожалела, что оставила письменные распоряжения насчет Марфино, не дай Бог, поторопится мой детектив и там напортит!

Поэтому я решила не терять времени и отправиться в Марфино немедленно, буквально назавтра, благо, что воскресенье, со службы отпрашиваться не надо.

Наличествовало и другое преимущество: марфинских жителей (сколько их там — Бог весть) можно застать за семейным самоваром, включая глазастых бабушек, вездесущих детишек, наблюдательных матрон и основательных отцов семейств.

Если поторопиться, то можно уловить по домам народ помоложе. Может быть, кто-то из парней остановил взгляд на эффектной Верочке, или одна из девушек обратила внимание — одевается Верка со вкусом.

С этими детективными соображениями я уснула, сон был бестревожен, сновидения не посещали или не запомнились.

Проснулась я поздним утром под аккомпанемент дождевых капель — хорошая погода, увы, приказала себя долго ждать.

Оперативную задачу погодное обстоятельство облегчало, потенциальные свидетели должны сидеть по домам, однако, мою, личную осложняло на порядок.

В дождь, в слякоть, за город, по раскисшим поселковым улочкам: грязь, глина внизу, вода сверху, и я прошусь в чужие дома, отряхивая на каждом крыльце намокший зонт!

Сразу пришли мысли о нецелесообразности идеи в принципе. Известно, что когда человек хочет, то ищет средств к исполнению, а когда не хочет, то объективных причин, чтобы не…

Я произвела над собою волевое усилие (Стыдно ведь, не правда ли? Но из песни слова не выкинешь, пусть Верочка меня простит.) и стала решительно собираться.

Облачилась в соответствии с погодой, взяла зонт, захватила несколько Верочкиных фотографий, её письмо на всякий случай и отбыла на станцию. На выходе из квартиры меня чуть было не остановил телефонный звонок, но я возилась с ключами у дверей и добежать в комнату не успела. ну и ладно, подумалось мне, не дай Бог, задержал бы кто-нибудь ненужным разговором.

Еще вечером я выяснила, что мне несказанно повезло по железнодорожной части: через станцию Тестовскую, в двух шагах от моего дома несколько электричек шли прямо до Марфино без пересадок, примерно раз в час. И то хлеб.

Правда обратного билета мне в Тестовской не продали, долго объясняли, что там уже другая дорога, поэтому обратный билет надлежит приобретать на месте, непосредственно в Марфино.

Дождь упорно лил, проворные капли ползли одна за другой по немытым вагонным стеклам в направлении обратном движению поезда, а я летела навстречу неведомым приключениям, сидя на жестком диванчике в полупустом вагоне.

Никакого плана действий у меня не было и в помине. Я лелеяла в воображении лишь первый отправной пункт: я выхожу в Марфино, иду в кассу, покупаю обратный билет и пробую в процессе расспросить кассиршу, не помнит ли она Верочку, затем показываю фотографии. А там как Бог пошлет, что подскажут обстоятельства и интуиция.

В кассах станции Марфино с первым пунктом я управилась, как по-писанному, только кассирша, конечно, ничего подобного не помнила. Всё равно я сказала ей спасибо и бросилась интервьюировать другую железнодорожную тётеньку, чья заметная форма мелькнула сбоку моего поля зрения. Женщину в форме я поймала за рукав, исправно изложила легенду, показала фотографии и почти слезно попросила напрячь память. Однако и в этом случае успеха я не добилась, хотя женщина, (ее звали тетя Поля) очень мне сочувствовала.

Тем не менее её сострадание к моим житейским мукам привело на непредвиденные пути, направило по иным дорогам вглубь подмосковных просторов, «навстречу испытаниям и открытиям», как было принято обозначать во второсортной школьной литературе, которой нас в детстве пичкали до тошноты.

После недолгого размышления тетя Поля произнесла речь, а мне запомнилось дословно, почти как «Памятник нерукотворный».

— Послушай, дочка, знаешь, что… Говоришь, в выходной день твоя подружка поехала сюда? Тут по выходным на платформе сидят бабки: вон баба Нина Родионова, баба Груша Гречухина и Лысенковых старуха. Цветочки продают, редиску там, укропчик, ягоды какие… Мы их не гоняем, и Костя, милиционер, не трогает. Старые они, а бойкие и глазастые, видят, чего надо и чего не надо. Все про всех знают, кто с кем пошел, кто к кому приехал. Может, тебе и подскажут. А девушки твоей, нет, здесь не видела, может, она в Нефтеналивном поселке? Так это на автобусе, ты туда поедь, если здесь не отыщешь, или в санаторию… Там, правда, мало кто живет, зато место тихое, сразу все тебе скажут, есть ли, нет ли. Стройка там, в санатории уж который год, всё строют и строют, берег испоганили, а какие места были — усадьба, богатая. Всё никак не выстроют. Ну да ладно, ты пока по старушкам пройдись. Не пропадать же открытке, когда её потом достанешь, мебелю эту, всё тебе было-было, ан вдруг пропадать стало, что ни год, то всё больше. Дела…

Далее тетя Поля показала на пальцах, где живут указанные старухи. Ещё она разрешила сослаться на неё, чтобы бабушки от порога не погнали взашей — мало ли кто тут бродит, а не всем вера есть.

Окрыленная хоть небольшим, но все-таки успехом, я истово поблагодарила тетю Полю и отправилась на розыски бабы Груши, бабы Нины и старухи Лысенковых (имя тетя Поля запамятовала).

Успех, хоть и маленький, я чувствовала в том, что нужно стучаться не ко всем подряд, а можно вежливо опросить старушек, потом перейти к членам их семей, может статься, они что-то присоветуют, и ходить по людям я буду не просто так, а заручившись рекомендацией соседей.

Только вот старуха Лысенковых без имени на первых порах меня беспокоила, как прикажете обращаться к ней? Бабуля, извините пожалуйста, как Вас звать? Оказалось, что тревожилась я напрасно. Визит к бабе Нине обернулся пустым номером, старушка лишь напоила меня чаем с необычайно вкусным, хотя и прошлогодним вареньем.

Но вот баба Груша Гречухина не только сообщила, что старуха Лысенковых оказалась моей тезкой, но и смутно припомнила Верочку.

Я разложила на кухонном столе пасьянс из Веркиных фотографий, и баба Груша начала вспоминать.

— Что вроде бы, не берусь точно сказать, стара стала, а барышню эту, может, и видела. Не то в клубе, не то у колонки с ведром, да нет, тогда бы знала уж, у кого она. На станции, говоришь, может и на станции, да нет, не путай меня, дочка, я сама лучше вспомню… У старых людей голова дырявая, нужно ниточку найти, за неё и потянуть, свою ниточку, особенную, глядишь, что и вытянется. Не на станции, у автобуса дело было, у автобуса я её видала, высокая она такая, в штанах ходит, в длинной кофте, серьги большие до плечей — нет?

— Да, баба Груша, да! — закричала я. — Я ей эти серьги прошлым летом из Пицунды привезла, белые такие, как тарелки, с зеркальцем посередине!

— Оно и заметно, по сережкам запомнила, больно чудные, — согласилась баба Груша. — Дак вот что я тебе скажу… У автобуса я твою кралю видела, ещё мы с Катюхой Лысенковой что-то про неё говорили, вроде Катюха заметила, с кем она поехала. Не буду врать, я не помню, но Катя вроде назвала, сказала: гляди, какую фрю подцепил, но вот про кого это она — не вспомню, она-то здесь всех знает, въедливая она Катька-то, мне не угнаться.

На том мы с бабой Грушей распрощались, не считая бесчисленных моих благодарностей.

Спасибо тете Поле, спасибо бабе Груше — хоть какой-то след Верочкин в Марфино отыскался. Есть всё-таки женщины в русских селеньях!

Излишне говорить, что к бабе Кате Лысенковой я неслась рысью, разбрызгивая грязь, как танк, и только твердила про себя: «Слава Богу, что дождь, хоть бы старушка никуда не ушла, пускай сидит дома, куда ей идти, старенькой, в такую ужасную погоду!»

Баба Катя Лысенкова встретила меня на застекленной верандочке, у обширного деревянного стола, она перебирала сухие травы. Вид у бабули соответствовал занятию, назвать её ведьмой я бы постеснялась, но на сельскую колдунью старушка походила сполна. Имелись в наличии и следы былой красоты, и общая опалённость облика, и пронзительный, без приветливости взгляд.

Я всё рассказала ещё раз, напомнила, что они с бабой Грушей что-то заметили, и разложила Верочкины фотографии среди пахучих трав. Бабушка Катя вроде признала Веру на фото, но без гарантии, сослалась на плохие глаза и неважную память, проявила достойную осторожность, однако открыла тайну личности.

— Мебель, говоришь, открытка какая-то, ну, тебе виднее, девушка, — без улыбки, но и без вражды сообщила баба Катя. — Мне скрывать нечего, с Лешкой Лисицыных она поехала. Точно, с Лешкой, он это дело любит. Девки у него всякие, и наши, и чужие, всех не переберёшь, я потому заметила, что новая у него. Так что не к родным твоя-то поехала, а к Лексею… Я ведь что подумала тогда, грешным делом, кольцо у неё на руке, значит замужняя, а вон к Лешке… Гляди, муж-то разыщет, да как начнутся дела, не ровен час, до беды дойдет. Военный муж у неё, нет?

— Нет, не военный — потерянно отозвалась я. — Он в техникуме про электричество преподает.

Неожиданный поворот разговора несколько выбил меня из колеи.

— Ну вот, знала я ведь, что замужняя она, мы ещё с Грушаткой поспорили, про кольцо я наврала, хотела правду узнать, — призналась баба Катя. — Ты уж не обессудь, старые люди, они хоть и хитрые, а безвредные. Ещё знаю, что не за мебелем ты ищешь, волнуешься очень, история твоя нескладная, Бог тебе судья. Сама-то замужем?

— Нет уже, развелась давно, да вы не думайте, подруга она мне! — совсем уж нескладно выпалила я, старуха меня явно подавляла.

— Я-то не настырничаю, дело твое, — без удивления отозвалась баба Катя. — Вижу, что зла не держишь. Я-то сразу поняла, что не к добру Лексей барышню чужую к себе повёз, что у них там, не знаю, но не к добру. И ждала всё чего-то, а как ты пришла с открыткой своей, поняла, что врешь, что неладно там совсем… Ты смотри, девушка, поосторожнее.

Как отвечать на такие речи, я не знала совсем, поэтому молчала в, только зачем-то кивала головой.

— А Лешка у санатории живет» — продолжила баба Катя. — Две остановки это, так и спроси, где санатория, стройку он там наблюдает, при ней в караулке и живет, небольшая караулка и сараюшка при ней, на отшибе, ото всех домов отдельные, в другую сторону пойти надо. Я деревушку ту знаю немного, золовка там живет, бывала я у ней, и Лексея знаю, пустой он парень, зря ейный Коляня с ним водится, я уж ей говорила, Зинаиде-то, золовке. Ну да ладно, дело не мое, дело ваше, молодое, вы и разбирайтесь, как знаете. Только ты уж меня не выдавай, девушка, не говори, что бабка Катя направила, ладно? А то ведь мало что, а языки-то без костей… И так говорят, что у бабки Кати глаз плохой, такую, милая, напраслину болтают, что просто тьфу. Ну уж ты ступай, Бог о тобой, а старуху не выдавай.

С таким веселеньким напутствием я от бабули Лысенковых и выкатилась, даже благодарность несколько скомкала. Но, по-моему, бабуля Катя была не внакладе: сумела меня ошарашить, полностью расколоть и малость напугать, что, как я понимаю, доставило ей удовольствие. А любой талант более ценит оторопевших поклонников, чем бурные аплодисменты.

«Теперь в санаторию,» — твердила я себе, «теперь в санаторию…»

Тем временем ноги несли меня сами к автобусной остановке при станции. Мелькнула мыслишка, признаюсь, приостановить расследование, съездить в Москву и вернуться к Лешке назавтра или чуть позже, и не одной, а с Виктором, или ещё лучше, с Сережей на его тачке, а уж совсем на худой конец хоть с Валькой.

Мелькнула и пропала, потому что слишком близки казались «санатория» с таинственной «караулкой, да и глупо возвращаться с полпути несолоно хлебавши, когда разгадка так близка.

Уже не помню, как в нескончаемый дождь автобус довез меня до вожделенной остановки «Санаторий «Прожектор», бывшее Пересветово».

Поселка как такового практически не оказалось: только где-то у края обширного парка (в девичестве санаторий был известным подмосковным поместьем) стояли несколько деревенских домов, явственно возведенных в бытность имения санаторием.

Роскошная липовая аллея приоткрывала в перспективе фасад белокаменного классического строения, везде сквозь зелень мелькали бывшие флигеля, а с краю парка, подалее от меня, деревеньки и автобусной остановки за плотным забором обосновалась строительство.

Судя по виду недосооруженных строений, к основанию санатория была задумана модернизированная прививка для особо заслуженных отдыхающих. Над дощатым забором возвышались псевдоготические, вернее, псевдобалтийские башенки, крытые ярко-красной черепицей, ещё одно здание — размером поболее, так и осталось в стадии трех этажей на сваях, а остальное вообще не построилось.

Удивляясь самой себе, я, пересекала мокрый, как болото, парк по аллеям и как Бог пошлет, а думала почему-то не о таинственном Алексее, но упорно об охраняемой им стройке.

Символический, долгострой никак не хотел уходить из моего сознания. Скорее всего, дело происходило так: богатое ведомство, владеющее санаторием «Прожектор» в лучшие времена, лет эдак 5–7 тому назад начало пристраивать к историческому комплексу престижную добавку для руководящих сил среднего звена (высшее отдыхает в других местах), но задули свежие ветры перемен, ведомство вышло из фавора и решило на время законсервировать строительные амбиции, чтобы не дразнить гусей.

К тому времени кое-что успели возвести, а что-то просто бросили на полдороге. Строители ушли, увезли технику, а санаторное начальство наняло местного жителя Лешку присматривать за оставленной стройкой, добра, как я понимаю, там осталось немало.

Не успела я додумать суетных мыслей, как оказалась на пороге Лешкиной караулки, благо, баба Катя хорошо описала местность.

Дверь домика оказалась открытой, но заходить я не стала, поскольку услыхала, что из близкого сарая доносятся звуки известного жанра «в лесу раздавался топор дровосека». Я сделала вывод, что обитатель находится в сарае и направилась туда.

Очень деликатно я постучала в дверь и почти сразу в дверном проеме появилась затемнённая мужская фигура.

— Мне хотелось бы видеть Алексея,» — с ненужной официальной официальностью произнесла я.

— Я — Алексей,» — ответила фигура и выдвинулась из сарая под дождь.

На свету Алексей оказался парнем лет за 25, высокого роста, с худым, непримечательным лицом. Из толпы его выделила бы, пожалуй, лишь замкнутость выражения.

Несколько секунд мы стояли и смотрели друг на друга, потому что я панически искала и не могла найти хотя бы приблизительно подходящего стиля общения. К таким разговорам надо готовиться заранее, как к публичным выступлениям! Лешка был явно непрост, а я его совсем не знала, и так много от него зависело.

Молчание длилось непозволительно долго, пока я не решилась выговорить невнятное начало.

— У меня к вам дело, довольно деликатное…

— Кто вы? — неожиданно опросил Алексей. — И что вам нужно?

Однако интонация в Лешкином голосе прозвучала довольно сложная, и, отталкиваясь от неё, я вдруг обнаружила в его лице некоторую замученность.

Такие выражения лиц, страдальческие и почти потусторонние, характерны для редактора перед сдачей рукописи в набор. Состояние продолжительного стресса и полнейшей реактивности, готовности ко всему.

Далее следовал один мой сплошной позор. Кое-как я представилась и потащила Алексея в дом (на улице всё еще шел дождь), а хозяин вяло сопротивлялся, не желая впускать подозрительную гостью. Тем не менее я настояла, но под крышей дела пошли еще хуже.

Алексей демонстративно смотрел в окно, пока я, запинаясь, излагала дело, нехотя, краем глаза покосился на Верочкины фотографии.

— Ничего не знаю, — лаконично ответил Алексей, когда я закончила. — Все это бред, никогда не видел вашей девушки.

Тогда я расстроилась окончательно и неожиданно для себя перешла к угрозам. Объяснила, что путь рассуждений и свидетельских показаний, приведший к нему, я могу повторить не одна, а в обществе специалиста из уголовного розыска.

Однако, вместо того чтобы испугаться, сторож Алексей разозлился.

— Обратились бы вы лучше, барышня, к доктору по психической части, — не сдерживая ярости, выговорил он. — Явились к незнакомому человеку и плетете небылицы! Я, что, под кроватью вашу подругу держу? Посмотрите, и шкаф открою, и сундук, может, в сарае поищете?

Я сидела перед ним дура-дурой и действительно чувствовала себя психопаткой, плетущей незнакомому человеку немыслимую и оскорбительную ахинею.

— У меня письмо есть от Веры, там всё написано, — я решилась на последнее средство, вернее, на предпоследнее, все-таки выдавать бабушку Лысенкову я бы не стала, моя благодарность не успела испариться.

— Про меня прямо так и сказано? — глумливо осведомился Алексей и потребовал. — Покажите это письмо!

— Разумеется, письмо дома, — впрямую солгала я. — А что там написано, прочтут в милиции, они вам и сообщат.

— Хорошо, — произнес Алексей с угрозой в голосе. — Пойдемте, посмотрим, а то потом окажете, что я успел замести следы. Лечиться надо, девушка, и очень серьёзно.

Он поднялся, быстро вышел из дому (я побежала за ним), направился к сараю и распахнул передо мной дверь.

— Ищите! — потребовал он.

— Что искать? — растерялась я.

— Что хотите, то и ищите! — напутствовал Алексей.

Я подавленно покрутилась в сарае, но ничего, кроме рухляди и инструментов не обнаружила.

— Не нашли, отлично! — резюмировал хозяин. — Идёмте дальше!

В дальнейших поисках Алексей заставил осмотреть яму для мотоцикла, небольшую землянку с прошлогодней картошкой и дренажную канаву у забора.

Я ощущала себя полной идиоткой и шла за ним. Зачем? Не знаю. Но шла. Таким образом мы обследовали прилегающую к стройке территорию и оказались непосредственно перед ограждением, в котором я с усилием рассмотрела калитку. Как с остальным строительством, я не знаю, но забор был сооружен на совесть.

Алексей открыл ключом калитку и повел меня по стройке, время от времени советуя заглянуть то под груду кирпичей, то под лежачую балку.

— Я отопру корпус, — указал он на почти готовое здание под черепицей. — Можете его смотреть, а вот это (он простер руку к недостроенному объекту) обследуете сами, мне неохота голову сломать, я вас рядом подожду.

Сказать, что ничего я не буду смотреть, у меня не было сил, и для порядка хотелось довести конца идиотское мероприятие. Идиотизм происходящего нарастал катастрофически, но противодействовать я отчего-то не могла. Ни идиотизму, ни сторожу Алексею, такая выяснилась психологическая дилемма.

Я чуть-чуть попробовала над ней поразмышлять, пока Алексей открывал дверь подъезда виллы (он называл строение корпусом), тщательно от кого-то запертой.

— Теперь вниз, — не слишком вежливо, пригласил он. — Сначала в подвал, самое подходящее место.

Как последняя дура я пошла за ним по крутой лестнице вниз. Спустившись, Алексей зажег свет и бесшумно открыл другим ключом еще одну массивную дверь у противоположной стены.

— Входите, ищите! — недружелюбно скомандовал он вполголоса. — Я сейчас свет зажгу.

Я послушно, как сомнамбула, двинулась к двери. В тот же момент сильный удар в спину втолкнул меня в отворившийся проём. Я грохнулась в темноту и услышала за собою звук запираемой двери. Получились два отдельные впечатления, и оба отчасти не со мной, поскольку совершенно несуразные.

На этом я позволю себе прервать повествование и предоставляю слово другому участнику событий.

Часть вторая

Вместо введения позвольте уведомить Вас дорогие сэры, а также милые леди, что не имею никакого представления, в каких целях были задуманы данные ученые записки.

Знает одна лишь идейная вдохновительница сего начинания, она убила достаточно много своего драгоценного времени, излагая бумажному листу странные перипетии истории, в которую ей удалось вовлечь и меня. Мало того, теперь же сия прелестная дама ждет от меня такой же преданности мемуарному делу.

Бог ей судья, я не сомневаюсь в полной невинности её намерений. Оставляя на её же усмотрение дальнейшую судьбу нашей общей летописи, я, по мере своих несовершенных беллетристических возможностей постараюсь соответствовать принятой на себя задаче.

Перед тем, как обогатить архив будущих историков своими избранными воспоминаниями я позволил себе, с санкции автора, разумеется, ознакомиться с плодами литературных усилий работодательницы и предшественницы. Сии плоды позабавили, в особенности та их часть, что была посвящена моей скромной персоне.

Неисчислимы заблуждения человеческого ума, особливо занимательны они, когда речь идет о половине рода людского, каковая справедливо полагается лучшей.

Со своей стороны, однако, я не имею претензий, напротив, даже польщен. Сознательно или бессознательно прелестная авторесса обозначила Вашего покорного слугу, как фигуру романтическую, во всяком случае таким видится восприятие ею моей скромной особы.

Во всяком случае, знакомство с данной рукописью сильно облегчило задачу и избавило от умственных усилий и сомнений, к тому же разрешило сакраментальный вопрос любого автора: с чего следует начать?

Пожалуй, целесообразнее всего начать отсчет с моего, если так возможно выразиться, вступления в должность платного частного осведомителя.

Не стану утомлять будущего читателя излишними подробностями моего знакомства с очаровательной, легкомысленной, хотя и не столь юной особой, в предшествующем повествовании именуемой Таиской. (Я же в свою очередь желал бы остановиться на более благозвучном варианте и упоминать о ней, как о Тае.)

Не будет преувеличением, если я сообщу, что знакомство с Таей не составило особого труда, а удачный стиль общения (я заимствую сомнительное выражение у милой предшественницы) снизошел на меня велением вдохновения.

Почти о самого начала общения я без ненужной аффектации позволил Тае предположить, что моя любознательность и нескромное любопытство, относящиеся к истории жизни и внезапному исчезновению её приятельницы Веры Согдеевой, имеют под собою профессиональную основу.

При первом же взгляде на милейшую Таю я осознал, что духовное родство, дружеские узы и безграничное доверие, между нами, вряд ли осуществимы; а также, что нить взаимного сродства и нежных чувств не сможет соединить наши души, чтобы, затем став нитью Ариадны, вывести жаждущую мысль из мрака таинственного лабиринта.

(По-моему, все уже предельно устали, и можно перейти к доступному стилю изложения, прошу великодушно меня простить, не сумел удержаться на высоте стиля, мною же опрометчиво избранного.)

Так вот, взглянув на Таю, я понял сразу, что даже встань я на уши (а желания такого не имелось вовсе), она не полюбит меня, как Эвридика Орфея, а Суламифь — царя Соломона, из чего следует, что возни о нею будет много, а её откровенность встанет чрезмерно дорого, если я изберу традиционные пути общения.

Поэтому я слегка прикинулся любопытным из органов, зная, что дамы указанной профессии ссориться в казенных домах не любят, и на конфликт с сотрудником, будь он даже инкогнито, без особенной нужды не пойдут. Так оно и случилось.

На второй вечер знакомства (ночь была дана на размышление) я оказался счастливым обладателем всей информации, которой Тая располагала.

А именно: кратким жизнеописанием Веры Согдеевой до пропажи, всеми координатами, включая адрес и телефон мамы, нелестной характеристикой Вериного мужа, также телефонами и краткими описаниями двух ближайших подруг искомой Веры.

По вполне понятным причинам у меня не возникло желания заниматься личностью Кати Малышевой, и я решил сосредоточить внимание на второй упомянутой девице, тем более что по счастливому стечению обстоятельств она оказалась сослуживицей пропавшей Веры.

Во времена своей беззаботной юности эта троица граций: Вера, Тая и Марина произрастала и цвела под сенью заведения, славного многочисленными иностранными языками.

Вступив во владение своими сокровищами (я имею в виду информацию, собранную для меня заботливыми, хотя и не безгрешными руками милой Таи), любуясь ими и перебирая, я неожиданно обнаружил некое упущение совершенное многомудрой моей заказчицей. В своих трудах на ниве расследования она совершенно игнорировала место трудовой деятельности пропавшей подруги.

Мой личный опыт по части клерковской службы весьма невелик, ибо терпение вышестоящих товарищей истощалось достаточно быстро, тем не менее памятны изощренные формальности и процедуры, обставляющие пребывание личности на казенной службе.

Вряд ли кто-либо из состоящих в штате любого учреждения может себе позволить отсутствовать более 1–2 дней, не объясняя причины, тут же придет в движение неумолимая машина учета человеко-дней.

Не может такого случиться, сказал я себе, что Вера Согдева без предупреждения бросила ходить на службу, а там никто не заинтересовался и мер не принял.

Ещё муж мог теряться в догадках и ощупывать свою бедную голову на предмет появления рогов, а славный сектор учета и контроля должен был забить тревогу в телефонные колокола вплоть до заявления в милицию о непредвиденном исчезновении одной из опекаемых сотрудниц.

Меня, во всяком случае, они доставали буквально из-под земли и радостно требовали либо оправдательных документов, либо публичного покаяния. Ввиду моего упорного нежелания удовлетворить ни одно из требований, мои конторские службы оказывались крайне непродолжительными.

Исходя из вышеизложенных причин, я живо заинтересовался тем, что думает по этому поводу Верочкина сослуживица и, что гораздо важнее — приятельница.

Мариночку Головинскую легче было разыскать, чем расколоть. Девушкой она оказалась очень чистенькой, подтянутой и, судя по всем признакам, крайне добропорядочной во всех отношениях. Краткая характеристика, данная Таей, моих наблюдений не опровергала.

Хоть одета Мариночка была совсем по-другому в момент нашей достопамятной встречи, но стоит перед моим внутренним взором до сих пор в беленькой блузке с кружевами, (идеально отстиранной и выглаженной) и в строгой черной юбке, такой уж сложился образ. И темненькая головка, гладко причесанная, волосок к волоску. В молодые годы мне чрезвычайно нравилось толкать подобных чистеньких девушек на пагубный путь разврата, там-то, поверьте, они показывали класс!

Однако, как я понял, в юности Марины богатые возможности остались нереализованными, и теперь ей открывались лишь два четких и параллельных пути в будущее. Либо скучный и пристойный поздний брак с первым более или менее достойным претендентом, либо печальное бесконечное стародевичество. Жаль, что мне не двадцать пять! Однако, вернемся к нашим баранам.

Вопреки всяческим являвшимся соблазнам (об этом как-нибудь после), деньги я решил отработать честно, поэтому сначала звонил Марине домой, далее, мало чего добившись в разговоре, явился в присутственное место, чем сильно смутил девушку, хотя и постарался по случаю визита выглядеть презентабельно.

Уловив в её прекрасных серых глазах некое тайное знание, касательно интересующего предмета, а также приняв во внимание замешательство и неточные, уклончивые ответы, я понял, что след мною найден. Пришлось пустить в ход свои несколько потрепанные чары, на ходу придумать надлежащую историю, лишь тогда Мариночка согласилась на рандеву в ближнем кафетерии после работы.

Однако тем вечером не случилось. Явившись в назначенный час к дверям храма науки, я узнал, что нашему свиданию не суждено состояться из-за внеочередного собрания трудового коллектива, обещавшего затянуться до неопределенного времени.

Увы, ждать моего обаятельного информатора я был не в состоянии, поскольку неуклонное течение времени влекло меня в места проживания, где мне предстояло заступить на охрану вверенного объекта, предварительно накормив моих четвероногих сотрудников псовой породы.

Чувство долга, а также сострадание к братьям и сестрам меньшим в количестве четырех голов пересилило желание дождаться Марину, насладиться ее обществом и проникнуть в чужую тайну.

Мучимый сожалением, я отбыл на вокзал, условившись перенести свидание на следующий день.

У меня не хватило духу представиться Марине в качестве казённого соглядатая, поэтому туманно рекомендовался ей, как отдаленный родич Веры Согдеевой, обеспокоенный странным происшествием с троюродной кузиной. Так себе легенда, надо признаться прямо.

Оставалось надеяться, что остатки былого мужского очарования хоть как-то снивелируют неуклюжесть доморощенных выдумок.

Необходимо добавить, впоследствии это окажется важным, что моя первая встреча о Мариной под сенью служебных пальм состоялась в пятницу, посему второе рандеву было отложено на субботу.

Находясь во власти очарования девушки Марины, я в свою очередь совершил серьезное упущение. А именно, не проинформировал моего прелестного друга Катю Малышеву о предстоящем свидании о Мариной.

Мысль о том, что Катя может ждать моего звонка, более того, уверенность, что позвонить ей необходимо, раз у меня имеется толика информации, не говоря о смутном предчувствии, что дальнейшее знание сможет рассеять её печали. Короче, вспомнил, что заказчице следует позвонить… Ну, словом, мысль сия посетила уже на месте, во время кормления зверей, а городскими телефонами ни охраняемый объект, ни мое скромное жилище отнюдь не располагали в те времена, да и сейчас ситуация не изменилась.

Поэтому я решился оставить бедняжку Катю в неизвестности до утра, когда, прибыв на столичный вокзал для последующего свидания о Мариной, я смогу воспользоваться услугами любого телефона-автомата, в последнее время почему-то именуемого таксофоном. (Марина обещала ждать меня в заранее условленном месте в 11.30 утра.)

Как выяснилось впоследствии, именно эта моя небрежность привела к последствиям, коих многие участники сей драмы предпочли бы избежать.

Рассматривая предмет с другой точки зрения, я должен отметить, что менее драматическое развитие событий, боюсь, не изменило бы плачевного статус-кво, и данная история имела бы иное продолжение.

Как подчас случается на самых сложных отрезках любого жизненного пути, именно нагромождение нелепостей, случайностей и недоразумений оказывается заветным клубочком, из коего неумолимые старухи Парки тянут нити нашей судьбы.

Я продолжаю повествование и прошу запомнить, что, по приезде в столичный город неоднократно пытался наладить телефонный контакт с моей прелестной работодательницей, однако тщетно звали её мои телефонные трели. Ее номер не отвечал с упорством, достойным лучшего применения.

Совесть моя была чище чистого, и я не без удовольствия стал настраиваться на свидание с очаровательной феей Мариночкой Головинской.

Рискну, не боясь показаться лгуном, отметить, что результаты общения с Мариной превзошли ожидания, причем во всех мыслимых отношениях.

Во-первых, мы с прелестной феей отлично провели длинный летний день, романтически бродили по улицам, пили кофе и ели мороженое на всех углах, самым приятным образом беседовали о бездне посторонних, но всегда приятных предметов.

Легко догадаться, что возвышенные, предельно чистые пасторальные мгновенья явились заслугой моей спутницы, чья, изысканная невинность доставляла мне подлинно эстетическое наслаждение.

Однако, постараюсь держаться ближе к делу. Когда взаимное понимание было окончательно достигнуто, Марина откинула прочь сомнения и поведала свою и Верочкину тайну.

Истина оказалась до обидного простой. Моя прелесть Катенька могла бы сберечь некоторую сумму денег и массу душевных сил, если догадалась бы разыскать Марину сама, причем ей информация досталась бы совершенно задаром и без труда.

Марина охотно призналась, что в соответствии с канцелярскими формальностями Вера Дмитриевна Согдеева находится в очередном, заслуженном и предусмотренном трудовым законодательством отпуске, о чем имеется изданный приказ.

Предысторию неожиданного для меня поворота событий Марина изложила с милым смущением, но достаточно связно.

В один не лучший для себя день Вера попросила Марину о деликатной услуге и не поленилась изложить грустные обстоятельства.

Вера поведала старинной приятельнице, что в её (Вериной) семейной жизни предполагается кризис.

Некто, не пожелавший назваться, сообщил Вере по телефону, что, оказавшись в условленном месте в обозначенный час, она сможет убедиться, что её муж живет двойной жизнью, причем не просто содержит любовницу, а имеет на стороне семью с дочерью-подростком.

Особенно неприятно поразило Веру то, что неизвестный уверял, будто параллельный брак оформлен в соответствии с законом, причем ранее, следовательно, подвергал сомнению законность её супружества.

Вера, хоть и находилась во власти расстроенных чувств, была настроена более чем решительно. Само собой разумелось, что она желала ознакомиться с документами и обстоятельствами дела, а в случае разоблачения коварного двоеженца намеревалась немедленно начать бракоразводное дело.

(О прекрасная половина человечества! Как высоко вы цените мужскую верность, и как мало для вас значит семья, хотя здравый смысл подсказывает иные пропорции духовных ценностей!)

Правда, ожесточение бедной Верочки подогревал факт, что неизвестные доброжелатели подчеркивали всячески: та, другая, семья — настоящая, а брак с Верой заключен из сугубо меркантильных соображений. Имелись в виду валюта из Буэнос-Айреса и московская прописка.

— Если это правда, — заявила Верочка подруге Марине. — То я и дня не останусь с ним под одной крышей. Дам три недели на сборы, потом пусть катится ко всем чертям. Я у мамы поживу, а ещё лучше, не стану маму волновать, а возьму отпуск, еще не была в этом году, поеду в Юрмалу, у меня там Малышева отдыхает. Поживу у нее, отдохну, нервы приведу в порядок, наконец поищу себе нового мужа. И разговаривать не стану, уеду и все, скажу «убирайся», и уеду. И ты никому не говори, не хочу, чтобы все кругом болтали и смеялись.

Прискорбный разговор имел место в конце рабочей недели, а неизвестные ждали Веру в субботу, она даже не уточняла, где именно.

Просьба Веры была легко исполнима и заключалась в следующем: в случае, если она в понедельник не объявится на службе и не отменит распоряжений, передать написанное её заранее заявление об отпуске по инстанциям, придумать экстренную причину типа болезни родственников, мешающую самой оформить отпускные бумаги. Дабы к разбитому сердцу не добавлять канцелярских формальностей. Ей это было бы тяжело.

Будучи хорошей подругой, Марина поступила в точном соответствии с данными инструкциями. Не обнаружив Верочку на рабочем месте в понедельник, дала ход заявлению об отпуске, потом получила по доверенности отпускные деньги и стала терпеливо поджидать подругу, готовясь врачевать её душевные раны, когда служебные обязанности отзовут страдалицу с берегов Балтики.

Когда деловая часть общения с очаровательной Мариной закончилась, мы предались неформальному времяпровождению, каковое продолжалось вплоть до моей последней электрички.

За полчаса до отбытия вышеуказанного экспресса я доставил Марину к дверям её дома и выразил надежду, что сегодняшний вечер станет началом серии грядущих, если не будет на то возражений.

Их не последовало, хотя, видит Бог, я бы не удивился в противном случае. Но, оказалось, милая Марина обладала кроме иных достоинств ещё и частицей хорошего вкуса, что в наше время является большой редкостью.

На вокзале я в очередной раз пытался дозвониться своей милейшей работодательнице, но всё так же безуспешно. Кто же мог предположить, что именно в это время она тщетно ждала меня у врат моей скромной обители!

По возвращении к местам обитания я нашел у себя под дверями первый из всех читанных мною образчиков Катюшиной прозы. (Смею заметить, что проза оказалась слегка сумбурной, что простительно для дамы в смятенных чувствах, но несколько странно, если знать, что дама именует себя редактором.)

Продравшись сквозь девственные джунгли дамского почерка, я обнаружил, что буквально все непонятные, бестолковые и угрожающие факты сложились в четкую логическую картину.

Главная героиня данной мелодрамы, почти забытая мною Вера получает в один злосчастный день известия о муже, которые приводят её в состояние смятения. Она пишет письмо ближайшей подруге Кате с некоторой тайной мыслью, что, убедившись в худшем, сможет рассчитывать на гостеприимство в Прибалтике.

Далее едет в условленное место, к сожалению убеждается в справедливости доноса, возвращается домой, устраивает бедняге мужу заслуженную сцену, указывает на дверь, дав месяц на сборы и ждет звонка от любимой подруги Кати.

Но, увы, почта в наши дни бесконечно далека от идеала, письмо безбожно запаздывает (надо было дать телеграмму) и прелестная моя Катенька остается в неведении о печальной судьбе подруги.

Звонка всё нету и нету, а душа болит, требует какого-то действия, тем более что заявление об отпуске уже оставлено, и Верочка срывается с места, не договорившись ни с кем. Не исключена возможность, что она взяла и махнула не в Прибалтику к подруге, а скажем в Ялту. Вдруг ей случайно предложили билет?

Случайностей могло подвернуться неисчислимое множество, ибо женщина в расстроенных чувствах подобна былинке, ветром гонимой.

Могла она, конечно, приехать и в Прибалтику (не надо забывать про эффект последнего лета, кто знает, когда ещё придется!), но не застав подругу на месте, перепутав адрес или попросту передумавши, расположиться на любой курортной точке вдоль побережья Балтийского моря.

Как информировала меня бесценная Марина, срок Верочкиного отпуска истекал в течение ближайших четырех дней, так что в скором времени я могу стать свидетелем трогательной до слез сцены встречи любящих сердец, растерявшихся во времени и пространстве.

Бог ты мой, какими простыми кажутся разгаданные загадки, какими банальными!

Пребывая в уверенности, что полученные суммы денег мною отработаны, я позволял себе некоторые приятные размышления: следует ли брать обещанные 150 р. как окончательный гонорар или посчитать знакомство с Мариной достаточным вознаграждением и благородно отказаться. Признаться, честно, не совсем так я размышлял, но мои моральные колебания имели место где-то в этой области.

«Насколько приятно будет сообщить прелестной Катеньке новости, снимающие невыносимую тяжесть с ее любящего сердечка,» — думал Ваш покорный слуга, разгуливая в обществе четвероногих собеседников по территории вверенного ему объекта — «Настолько же затруднительными могут оказаться наши взаимные финансовые расчеты…»

Стоит ли говорить, что сумма, выделенная прелестной Катенькой на мои текущие ресторанные и другие неизбежные хлопоты, была исчерпана окончательно и бесповоротно.

Явившись к Кате с новостью, что дорогая её сердцу подруга жива, здорова и в скором времени, хотя и не в лучшем состоянии, появится на горизонте, я имел неоспоримое право рассчитывать на условленное заранее вознаграждение.

Однако некая мысль, которую я затруднялся в тот момент сформулировать, сомнение, подобное отдаленному облаку на чистейшем небосводе, каким-то неясным образом подтачивало мою уверенность.

Несомненно, порученная работа была выполнена, тем не менее, червь сомнения, появившись, не оставлял, отравляя приятность переживаемых мною минут и предвкушение заслуженного гонорара.

В старину это назвали бы, пожалуй, предчувствием. Дабы отвлечь мысли и избежать излишнего копания в своей бессмертной душе, я обратил острие скальпеля психологического анализа на иной предмет, бывший ранее на периферии моих уединенных размышлений.

Я обозрел пространство житейской драмы и вдруг выявил остроумный, хотя и загадочный ход одного из партнеров этой игры. Изначально, по моему суждению, к подобным вещам не склонного. К ходам мысли…

Пейзаж, представший перед мысленным взором, выглядел так: жена Вера, убедившись в неверности мужа, даёт ему месяц на сборы и временно покидает семейный очаг, чтобы успокоить нервы, а также не ставить бывшего спутника жизни в скандальное положение. Однако уличенный супруг Виктор, недолго думая, во всеуслышание объявляет о её таинственном исчезновении. Крайне интересно было бы доискаться мотивов столь странного поведения!

Может быть, бедняга в отчаянии захотел отомстить и наказать беглянку, пусть сходят с ума её родные и близкие? Или у него оказались меркантильные мотивы странного поступка? А что, если он просто стесняется сознаться, и таким способом желает спасти лицо хоть на месяц, в глубине души надеясь на примирение?

Именно в этот фиксированный момент в начале беспредметных размышлений возникла идея, вполне блистательная, хотя и не лишенная некоторого оттенка материальной заинтересованности.

Мне вдруг захотелось узнать, насколько высоко ценит сей благородный джентльмен последние дни своего соломенного вдовства. Не совсем бескорыстное любопытство посетило меня; насколько дорого преступному мужу сохранение тайны?

Волею судеб я оказался обладателем информации, которую моя прелестная подруга Катя оценила в 150 рублей. Интересно было бы выслушать предложения другой стороны…

Я не стану далее отделываться иносказаниями, а признаюсь, что решился на попытку элементарного шантажа. Не вижу причин для этических дискуссий, просто продолжу свой рассказ.

А кто из читающих без греха, тот вправе осыпать меня любыми камнями на свой вкус и к полному своему удовольствию.

Слегка обдумав план действий, но не слишком, дабы оставить место для живительной импровизации, я понял, что необходимо торопиться, ибо безжалостный Хронос оставил в моем распоряжении всего три дня.

Разумеется, гарантий успеха не существовало, однако сделать скромную попытку обстоятельства не возбраняли.

Если вышеуказанный неверный муж заинтересован в сохранении тайны, то, думалось мне, его щедрость может поиметь границы около двух сотен рублей, не более того. В этом случае я мог бы благородно отказаться от ста пятидесяти, обещанных Катей, ибо чувствовал некоторую неловкость в предстоящей ситуации.

Посудите сами: я выяснил без особого труда, что разыскиваемая дама жива, здорова и через три дня упадет в объятия любящей подруги, так за что же брать условленную сумму? Не знаю, вполне может статься, что кого-нибудь другого подобные мелочи не смутили бы, но лично я отдавал себе отчет, что ожидание денег в данном случае было бы поступком неджентльменским, и честь вынудит меня отказаться от предложенной суммы.

С другой стороны, сделал бы я это не без сожаления, поскольку в глубине души уже свыкся с мыслью, что деньги у меня будут и успел найти им применение в скромных планах.

Не стану более злоупотреблять терпением возможного читателя и продолжу откровенное повествование. В конце концов Жан Жак Руссо тоже писал знаменитую «Исповедь» не без удовольствия.

На следующее утро (дождливое и воскресное) я поднялся рано и не мешкая направил свои стопы на станцию Хлебниково, где за ничтожную сумму в 15 копеек получил возможность оповестить о своих намерениях одного московского абонента.

Вынужден признаться, что звонок, способный пролить бальзам на Катину измученную душу, я решил по уважительным причинам отложить. В противном случае моя информированность, как можно представить, не стоила бы ни гроша, ни цента, ни сантима.

Не могу сказать, к кому благоволила девица Фортуна в то утро (как я отмечал, крайне неблагоприятное метеорологически), но злополучный Верочкин муж, предполагаемая жертва не слишком коварного замысла, волею судеб оказался дома.

Убедившись, что меня слушает необходимый абонент, я произнес в телефонную трубку продуманную фразу.

— Если вас интересует информация о вашей жене Вере, то жду через два часа на платформе Марфино. При себе имейте два номера одного журнала, или две газеты одного названия, скажем два «Огонька» или две «Правды», два «Советских спорта» тоже годятся.»

В ненужную дискуссию я вступать не стал и сразу повесил трубку. Платформу Марфино, как, наверное, все успели догадаться, я избрал местом встречи для того, чтобы собеседник имел представление о моей осведомленности по части его сложных семейных дел.

А детективный ход с двумя печатными изданиями предназначался для введения объекта в заблуждение. Он должен предположить, что я не знаю его в лицо, хотя дело обстояло как раз обратным образом, ибо Катюша, мое прелестное дитя, снабдила свадебной фотографией, на коей интересующие меня лица были запечатлены в момент торжества. На втором плане я смог различить прелестные черты Мариночки Головинской.

Итак, следовало поторопиться к месту встречи, что я сделал весьма успешно, поскольку судьба в тот день благоволила. Приняв облик знакомого машиниста Игоря, девица Фортуна позволила совершить значительную часть пути в пустой электричке, волею случая, отправлявшейся в ремонтное депо, расположенное в двух станциях от искомого Марфино.

Таким волшебным образом я провел в пути всего минут сорок, вместо положенных полутора часов, и избежал суетной пересадки на одном из московских вокзалов.

Оказавшись на платформе Марфино, я, однако, недобрым словом помянул свою предусмотрительность и девицу Фортуну в придачу, ибо прибыл на целый час ранее условленного времени. Платформа же была открыта всем негативным явлениям природы. Одно из них, а именно дождь, мало способствовало приятным прогулкам и отдыху на скамейках.

Свидание было назначено на четыре часа пополудни, я стоически прохаживался вдоль платформы, без особого внимания изучал редких пассажиров, привозимых электричками каждые 15 минут, и размышлял о варианте, в результате которого ожидаемое лицо вовсе не пожелает встречаться со мной, что приведет к напрасным пробежкам под дождем и неминуемому насморку, как следствию. Зонтика я собой не захватил ввиду прискорбного неимения последнего.

Велико же, однако, было мое изумление, когда в негустой череде пассажиров, извергнутых одной из электричек, я немедленно опознал персону, каковую я предполагал увидеть не ранее, чем через 45 минут.

Никакими печатными изданиями Виктор себя не обременял, а целенаправленно следовал к выходу с перрона, будто прибыл на станцию Марфино по своим делам, а вовсе не для встречи с неизвестным.

Подобное течение событий меня хоть удивило, но не обескуражило. Пребывая в полной уверенности, что моя личность ему неизвестна, я внедрился в шествие пассажиров и последовал за объектом.

Я не стал обременять себя излишними догадками, а плавно поплыл по течению, то бишь спокойно шел по платформе вместе с дачной публикой, имея в виду спину будущей жертвы. Чем больше я буду знать о нем, тем на большую сумму смогу рассчитывать, в ритме ходьбы подумалось мне.

Так, незаметно следуя за невольным провожатым, я очутился на автобусной остановке, сел вместе со всеми на подошедший автобус и устремился навстречу неизвестности.

Немного сложнее было выйти вместе с объектом наблюдения, но я успешно справился и с этой задачей. Когда я обнаружил, что объект продвигается к дверям, то мгновенно нашел себе собеседника в той же очереди. Вторым на выход направился некий дедуля, охотно вступивший со мной в пустячную беседу.

Мы благополучно оставили дилижанс, и если объект успел кого-то заметить за своей спиной, так разве что разновозрастную парочку местных жителей, занятых мирным разговором. Одеться для данной экскурсии я постарался попроще, в пригородном стиле.

Милейший дед, уже успевший отовариться по дороге в родные края, сослужил мне ещё одну службу. Как бы между прочим, глядя в спину удаляющегося объекта, я задал дедуле несложный вопросик.

— А это что за чучело? Куда его несет? Ваш что ли?

— Не…, — охотно ответил дед, — Не наш. К Лешке, небось, прется, более некуда, там никто окромя Лешки и не живет, на отшибе-то. В санаторию по другой тропке ходют, а этот точно к Лешке. Опять гулять будут, да из мелкашки палить. Штрафовали его, Лешку-то один раз уже… Так мало ему. Небось и девки скоро приедут. Лексей стройку сторожит, ни фига не делает, а к нему народ гулять всё шастает.

Не без труда я отвязался от словоохотливого деда и поспешил в Лешкину сторону.

Как очень скоро выяснилось, торопился я абсолютно напрасно. У врат Лешкиной обители я застал лишь Верочкиного мужа в тот момент, когда он, фигурально выражаясь, целовал дверной пробой.

Судя по закрытым дверям и окнам, Лешки дома не случилось, а супруг сбежавшей жены потерянно ходил вокруг оставленного жилья, как будто именно к Лешке он в Марфино и стремился.

Я начисто лишен комплекса неполноценности, но ситуация явно превосходила возможности моего понимания. В Марфино звал Виктора я, но вместо того, чтобы ждать на платформе сведений о сбежавшей жене, этот человек решительно направляется в гости к какому-то Лешке и сильно разочаровывается, не застав того дома. Мистика, да и только!

Стоя чуть поодаль под неверной защитой негустой растительности, я рискнул вынуть фотографию, ибо на миг заподозрил, что просто обознался и сгоряча уехал со станции вдогонку за похожим на Виктора местным жителем. Однако тождество жениха с фотографии и мужика, слоняющегося вокруг Лешкиного дома, было несомненным.

Некоторое время с товарищем по несчастью мы так и провели. Он кружил у запертой двери, присаживался на крыльцо, даже заглядывал в окна, а я наблюдал скорбную картину издали, стараясь остаться незамеченным.

Мысли мои текли бессистемно и вразброд. Положим, думал я, муж Виктор и так знает, что его жена прохлаждается у моря, набираясь сил для развода, поэтому свидания с неизвестными ему без надобности. Сохранение тайн его ни в коей степени не волнует, ибо через три дня беглянка вернется и обнародует нелестные для него секреты — такой вариант был, конечно, мною предусмотрен. Однако, в этом случае Верочкин муж должен вооружиться философским спокойствием и сидеть дома, а не мчаться на скорости в ненастную погоду в отдалённое Марфино, чтобы явиться незваным гостем к черт знает какому Лешке, рискуя не застать того дома, как оно и случилось.

Поток моих быстротекущих размышлений вдруг наткнулся на некое имя собственное и, зацепившись за него, как за корявое бревно, плавно описал круг и резво побежал уже целенаправленно.

Итак Марфино… Место встречи с Виктором было избрано мною отнюдь не случайно, поскольку цепь последующих событий первым звеном имела поездку в Марфино его супруги Веры. Причем сие намерение означенной дамы, кстати, оказалось последним, о чем она успела оповестить двух близких к ней девушек: одну письмом, другую устно.

Что она узнала в Марфино, кто её туда звал, и какие шаги она предприняла далее, увы, относится к области догадок и предположений. Марина убеждена, что Вера уехала в отпуск, как и намеревалась, а Катюша до сих пор находится в уверенности, что её подруга Вера отправилась в Марфино и пропала.

Далее следует весьма пикантная ситуация: после моего провокационного звонка муж Веры, лишь услышав от неизвестного шантажиста слово «Марфино», мчится туда на всех парах, манкирует свиданием с вышеуказанным неизвестным, вместо того решительно направляется к марфинскому жителю Лешке и поникает в разочаровании, убедившись в отсутствии последнего.

Любезный читатель по всей видимости уже догадался вместе со мной, что предыдущие логические построения рухнули, и ситуация вышла из-под контроля доморощенного детектива, Вашего покорного слуги. Понятно, что простое совпадение столь разнородных случайностей представилось маловероятным.

Лишь одно стало кристально ясно: муж пропавшей Верочки играет в этой истории гораздо более активную роль, нежели предполагалось ранее. Знать бы ещё, какую именно? Сумма заслуженного вознаграждения могла бы тогда заметно округлиться.

Во всяком случае, даже при неполном знании цена тайны в моих глазах претерпела изменение в лучшую сторону. Поэтому я решился действовать немедленно, тем более что бесконечное ожидание неизвестно чего в мокрых и холодных кустах стало исподволь раздражать.

Осененный внезапным порывом, я стремительно приблизился к безутешному мужу и произнес следующие слова.

— Ну, я вижу, ты сам знаешь, дорогой, где твоя Вера! К тому же ни газет, ни журналов не читаешь. Так о чем же потолкуем?

Признаться, менее всего я ожидал той реакции, которая тут же последовала. Помнится, приходилось читать, что после нокаута один поверженный боксер не мог отделаться от впечатления, что потолок обвалился ему на голову.

Сознание возвратилось довольно скоро, но когда я ощутил в себе силы подняться с мокрой травы, злоумышленника не было и в помине. Окрестности Лешкиного дома были более чем безлюдны.

Убедившись, что все зубы целы, я стал припоминать, что соприкосновению их с кулаком Виктора предшествовало наблюдение, поразившее более, чем неспровоцированное нападение. Я отчетливо вспомнил выражение ужаса на его лице.

Вкупе со зверской ударом это сулило надежды на довольно крупную сумму. Однако для начала необходимо было рационально распорядиться преимуществами времени и места.

Поведение Верочкиного мужа окончательно убедило, что я нахожусь в самой горячей точке таинственной истории, поэтому надлежало незамедлительно воспользоваться отсутствием хозяина точки.

Хотя, признаюсь, мне и присутствие его уже не помешало бы, даже вернись они прямо сейчас с Виктором на пару.

Необходимо отметить, что среди моих скромных талантов имеется один довольно полезный: при помощи несложных приспособлений я могу открыть практически любой замок, не испытывая потребности в ключах. Этим я обязан знакомством с чрезвычайно юной и привлекательной особой с периферии. Она прожила у меня месяца два, совершая регулярные наезды в столицу, откуда неизменно возвращалась, предельно нагруженная предметами потребления, каковые очень скоро таинственно исчезали. Однажды бесследно исчезла она сама, и я как-то не выбрал времени поинтересоваться ее дальнейшей участью. Так вот, в благодарность за кров сильфическое создание раскрыло мне несколько секретов ремесла. Кстати, если я не ошибаюсь, ее тоже звали Мариной.

Мне уже довольно долго казалось, что ожидание некоего Алексея в чистом поле под проливным дождем вредно для здоровья, поэтому без всяких сомнений я решился посетить его жилище. Ничто так не характеризует человека, как его жилье, застигнутое врасплох… Впрочем, ничего особо интересного там не оказалось, кроме связки ключей на гвоздике за печкой.

Конечно же, я и без данной подсказки понимал, что жилое помещение никаких тайн не раскроет, наверняка мой коллега-сторож может хранить что-либо лишь на огороженной территории охраняемого объекта. Лично я поступил бы именно так.

Однако печалило меня другое, мне бы так не хотелось в своем рвении докопаться до уголовно наказуемого преступления, тем более до мокрого дела. Мало того, что сие неприятно чисто по-человечески, в этом случае вопрос об оплате частного расследования натурально отпадал и следовало лишь поскорее уносить ноги.

Усилием воли я заставил себя забыть о цели поисков и приступил к ним как бы из любви к искусству.

Как я уже упоминал, беглый осмотр дома и близлежащего сарая убедил, что искать надлежит в других сферах. Связка ключей, подобно нити Ариадны вела мысль в нужном направлении.

Условившись с собой, что я не стану даже отдаленно представлять, что именно ищу, я методично обследовал самодельный гараж с ямой для мотоцикла, небольшое овощехранилище и подобрался к границе охраняемого участка.

Не оставь хозяин ключей на гвоздике столь легкомысленно, моя задача оказалась бы сложнее, замки были сработаны на совесть.

Без труда я открыл калитку и вступил на охраняемое пространство. Два ключа из общей связки, оставшиеся неиспользованными, красноречиво свидетельствовали, что мне предстоит открыть ещё два замка.

После недолгого размышления я убедился, что две закрытые двери могут таиться лишь в одном здании. То было безвкусное подобие небольшой виллы, сиротливо вопрошавшее о своем назначении среди строительного хаоса. Остов недостроенного здания я положил осмотреть последним, ибо он мог укрывать только мертвое тело, о чем думать не хотелось совершенно.

Двустворчатая дверь маленькой виллы поддалась плавно и легко… Помещение всех трех этажей стояли раскрытые настежь и абсолютно пустые. Я бросил беглый взгляд на подернутую дождем природу из окошка миниатюрной башни на самом верху и, подобно сестрице Анне во время двух её первых попыток, не обнаружил ничего. Окрестности были печальны, мокры и безлюдны.

Оставалась всего одна дверь. По довольно крутой лестнице я спустился вниз и ещё вниз, и ещё раз вниз. Гулкое подземное помещение стояло, погруженное во мрак, рассеять который мне удалось не без труда, столь нелепо размещенным оказался выключатель потустороннего дневного электричества.

Последняя дверь оказалась прямо передо мной. Поворот ключа, ещё один, металлическое щелканье — и я открываю тяжелую, оббитую металлом дверь.

Я вступаю в совершенную черноту дверного проема, делаю шаг…. И тысячи искр рассыпаются под сводом моей черепной коробки. Как бы фейерверк, однако далеко не умозрительный, а более чем реальный!

В полной тьме сие впечатлило особенно. Второй удар за столь непродолжительное время несколько исказил восприятие дальнейших событий.

Пощады, любезный читатель, лишь о ней я молю тебя! Позволь считать мой вклад в летопись завершенным и обрати свое благосклонное внимание на труд иного повествователя, чья голова пострадала менее.

Часть третья

Рассказ продолжает основной автор, Екатерина Малышева.

Господи, Боже мой, как все бесконечно запуталось в этой истории! Мне от души жаль писателей, они должны сводить концы с концами в изобретенных ими литературных построениях, но спасает опыт, иначе говоря профессионализм. А мне, злосчастному редактору, видит небо, почти не под силу управиться с бесформенной кучей реальных событий, свалившихся на мою голову в тот печально памятный день!

Кто мне подскажет, с какого момента продолжить рассказ: описывать хронологически свои приключения в подвале или сразу объяснить, каким образом бедный Отче Валентин получил доской по голове?

Да простит меня муза художественной литературы (не знаю, как её зовут и существует ли она в природе), но начну я, пожалуй, с конца. Вернее, с середины.

Ждать пришлось долго… Тихо, как в гробу, было в проклятом подвале и так же темно. Сколоченный на века деревянный стул удобством не отличался, а тяжелая, не ошкуренная доска впивалась в руку тысячей заноз. Но речь шла о спасении жизни. (Так мне думалось, по крайней мере!)

Шумы и шорохи за дверью я расслышала заблаговременно, неслышно влезла на стул, прислонилась спиной к двери и затаила дыхание.

Мелодично звякнул замок, медленно приоткрылась тяжелая створка, темная фигура нерешительно вступила в дверной проем и приблизилась вплотную.

«Ужас какой!» — слабо пискнуло мое цивилизованное сознание, но рука совершила взмах отдельно от него.

Ребро корявой доски очертило полукруг и, как нож гильотины, опустилось на чей-то череп. (Я была в полной уверенности, что это Лешка Лисицин!)

Человек вскрикнул и сел, схватившись за голову. Путь на свободу был открыт. Ну вот теперь я начну сначала, вернее с начала середины.

Я остановилась в предыдущей порции повествования на том, что два события произошли на диво одновременно: я грохнулась коленками на пол и, прежде чем это осознала, услышала, как ключ дважды повернулся в замке за моей спиной.

К своему величайшему теперешнему удивлению прежде всего я стала выяснять в темноте наощупь, целы ли джинсы. Все-таки Ливайсы, «made in USA» и стоили 170 р., вполне по-божески. Плотная материя оказалась в порядке, но под ней огнем горели ссадины.

«Он, наверное, сам сумасшедший. Или попугать меня решил, чтобы отвязалась,» — лениво просыпались мысли, пока я с трудом поднималась в вертикальное положение. — «Подержит тут в темноте, потом откроет и выпихнет вон. Странный парень какой-то…»

Темнота вокруг царила непроглядная, но, как это неоднократно описано в художественной литературе, глаза постепенно стали привыкать.

Я поняла, что стою в обширном низком помещении без окон и источников света, а в дальнем конце его проглядывалось что-то вроде неосвещенного коридора — тьма там сгущалась особенно.

«Может, это подземный ход», — осенила детская догадка. — «И я выберусь наружу?»

Я сделала пару неуверенных шагов по направлению к черному коридору, и вдруг замерла на месте. Тьма в дальнем углу заколебалась, в отдалении замерцал тусклый дневной свет и нечто темное двинулось по проходу в мою сторону.

Страх как кипятком облил меня с головы до ног, я закричала: нет, не надо! ноги стали ватными и подогнулись.

Наверное, на секунду я упала в обморок, потому что дальнейшие впечатления воспринимала с пола. Пол был холодный, я лежала, растянувшись во всю длину, кто-то поднимал мне голову, а более чем знакомый голос уговаривал почему-то с потолка.

— Катька, да очнись же! Катерина, Малышева, Катька, — бормотал кто-то очень осведомленный.

Далее ко мне вернулось зрение и в дрожащем свете чиркнувшей спички я увидела Верочку, склонившуюся ко мне из темноты. Она была на удивление грязная и всклокоченная.

Я опять закрыла глаза, вжалась спиною в пол и обреченно подумала: «Точно, сошла с ума. Уже галлюцинации начались. А может, это кошмарный сон?»

— Малышева, умерла ты, что ли? — настойчиво продолжала бубнить призрачная Верочка. — Только этого мне не хватало, Малышева, очнись, девушка, у тебя курить есть что-нибудь?

— Есть, поищи в сумке, — ответила я, не раскрывая глаз, но почувствовала себя немного бодрее, поскольку о курящих галлюцинациях ни слышать, ни читать пока не приходилось.

Снова чиркнула спичка и надо мной поплыл приятный запах свежезакуренного табака. Тогда я села и глянула в лицо реальности.

В двух шагах от меня сидела живая Верка, и красноватый огонек сигареты мерцательно освещал её осунувшееся лицо. Прическа у бедняжки была, прямо скажем, дикая.

— И мне дай, пожалуйста, — слабым голосом попросила я.

Верочка отдала мою сумку, я достала сигареты и спички. Теперь мы обе сидели на полу и задумчиво курили.

— Малышева, что всё это значит? — наконец спросила Верочка и заплакала, сквозь слезы прорывался следующий текст. — Я сижу тут в гнусном подвале тысячу лет, на хлебе и воде. Помыться негде, один туалет грязный, сплю на ящиках, холодно, страшно… Мужик этот мерзкий втолкнул меня сюда и всё… Сквозь щелку гадостную буханку сует, и ни слова. Уже почти с ума спятила, читаю газеты день и ночь, ничего не понимаю, хожу наощупь, дверь царапаю, плачу, кричу — и ничего! Теперь ты вдруг влетела, завизжала и лежишь, как мертвая… Малышева, что это?

— Ты, Глинская, странная какая-то, — ответила я Верочке, у нас с детства осталась дурацкая привычка назвать друг дружку по фамилиям. — Человек только из обморока вышел, а ты каких-то объяснений требуешь. Ты, что, серьезно думаешь, что я хоть каплю понимаю? Не больше, чем ты… Я тебя искала, и милиция тебя, между прочим, тетя Аня с ума уже сошла. Виктор даже пропажу оформил и почти что считает себя вдовцом. Я только вчера письмо твое дурацкое получила, ты мне в Керулты такое написала, сам черт не разберет, а оттуда переслали с большим опозданием. И хорошо, что хоть так, а то бы до сих пор не знала, где тебя носит! Получила твою записку и помчалась в Марфино, на деревню к дедушке… Вернее к бабушкам, они меня до Лешки Лисицина довели. Я ему, гаду, твою фотографию показала, а он сказал, что ничего не знает, потом привел в твой подвал и втолкнул, все коленки, кстати, расшибла. А ты тут из темноты вылезла, как привидение… Кто хочешь, заорет и в обморок грохнется.

Из всей моей пространной речи Верка извлекла лишь одну информацию и очень ей подивилась.

— Как это милиция ищет? — возопила она с чувством. — И почему мама с ума сошла? Я ведь в отпуске, в отпуске я… Вы, что люди, совсем у вас крыша поехала? Почему на службу не зашли, не позвонили? Вам бы Маринка Головинская сказала, что я отпуск оформила с того самого числа! Я тут сто лет сижу в одиночестве, хуже, чем у Гарсии Маркеса, но хоть об одном голова не болела, думала, что никто не волнуется! Если бы я думала, что мама с Витькой меня потеряли, то давно сама бы спятила!

Вот это номер! Я совсем перестала понимать, что происходит и задала серию глупейших вопросов.

— Ты, что сама в подвал залезла? Отпуск здесь проводишь, или как? Оформила отпуск, денежки, получила и поехала к Лешке в подвал? Отпуск закончится, Лешка тебя выпустит, ты домой прикатишься: здрасьте, я в подвале обалденно отдохнула и всем советую!?!

— Ты, Малышева, все-таки глуповата, — с грустью промолвила Верочка. — Я это всегда знала. И я тоже ничуть не умнее…

— Нашла чем удивить, — ответила я. — Были бы мы обе чуть умнее, то сидели бы не здесь, а у меня дома, чай пили бы с тортом. Хороший торт мне Сережа на днях привез, правда, половину, остальное в семью унес, у него девчонки сладкое любят…

— Ну вот здесь, конечно, только про торт и беседовать, — рассердилась Верочка. — Жестокая ты женщина, Малышева, все-таки…

Судя по последней фразе, Верочка начала понемногу приходить в себя, для того, собственно, мы и несли всякую чушь, чтобы побыстрее освоиться друг с дружкой во мраке подвала.

Еще немного побеседовавши о посторонних предметах, а именно: я поделилась с Верочкой соображением, что собралась коротко постричься, а она умоляла этого не делать — обе почти оправились от первоначального шока и оказались в состоянии рассказывать и слушать.

Верочка получила слово первая и поведала вот такую историю.

Через несколько дней после моего отъезда в Керулты ей домой позвонил неизвестный мужской голос и донес, что у Виктора давно имеется вторая семья. Вернее, что она, Вера, вторая, а первая проживает в городе Павлово-Посаде.

Верочка усомнилась, тогда ей предложили самой приехать в Марфино на следующий день и лично переговорить с другой женой. У той к Верочке оказалось безотлагательное дело.

Не стану описывать Верочкино ужасное душевное состояние после этого разговора, только им и может объясняться тот факт, что она послушно потащилась в чуждое ей Марфино, а не потребовала свидания в каком-либо менее отдаленном пункте. Виктору она не сказала ничего — сначала надо было убедиться в справедливости навета, а он (Витька), кстати, мог бы её туда не пустить.

Звонок случился утром, поэтому Вера успела съездить на работу, написала заявление об отпуске с понедельника и попросила некую Марину Головинскую, все оформить, если она (Верочка) в понедельник на службу не явится.

У моей бедной подружки сложился план, который я склонна объяснять омраченным состоянием души: если подозрения подтвердятся, то немедленно подавать на развод и гнать двоеженца в шею, но до этого съездить к нам с Сергеем в Керулты, чтобы успокоить нервы, собраться с духом, а главное, не видеть мерзавца в первые дни, иначе она за себя не поручилась бы.

Один Бог знает, чего ей стоил последующий вечер наедине с мужем. И утро тоже — врагу не пожелаешь! Однако кончились и эти муки, и в назначенное время Верочка приехала в Марфино. На платформе её встретил парень и повез куда-то на автобусе. По дороге он вводил бедняжку в курс дела относительно тайной жизни её супруга.

Примерно такой рассказ. Сестра этого парня, Нина, вышла замуж за Виктора 12 лет назад, у них родилась дочка Галя, они жили то в Павлово-Посаде, то ещё где-то, жить было негде, мать Виктора к себе их не пускала. Нина стояла на очереди у себя на комбинате, но ждать квартиры надо было долго. А Витька тогда уже устроился работать в Москве.

Вдруг однажды он приезжает в Павлово-Посад и говорит Нинке такую вещь. Что познакомился в Москве с девушкой, у той много денег, привезла из-за границы, давай вот что сделаем. Он будто бы потеряет паспорт, потом восстановит его без штампа о браке у себя в Шерстобитово, и будет, как холостой. Он женится, они построят кооперативную квартиру на женины деньги, а потом он с ней разведется и квартиру разменяет. И будут они все жить в Москве, чем плохо?

Сестра Нинка поплакала и согласилась, а куда деваться? Если Виктору что-то в голову зашло, то возражать бесполезно. Так и сделали.

(В процессе гнусного рассказа Верочка была уже на этом свете не жилица…)

Прошло шесть лет. Виктор жил в Москве, но к семье исправно приезжал, вроде бы навещал регулярно старушку-маму. Говорил, что сразу развестись нельзя, а то прописку аннулируют, надо ждать три года.

А тут у Нинки подошла на комбинате очередь на жилплощадь. Ей с Галкой дадут только однокомнатную квартиру, они однополые, хоть Галке и 11 лет, но это для них всё равно, считается, что женщина с ребенком. А если с Виктором вместе, то, конечно, две комнаты. Нинка и решила, что хватит ждать журавля в небе, надо хватать синицу.

(Верочка сильно плакала, но рассказывала дальше.)

Вот они с сестрой и решили, что надо всё рассказать Викторовой новой жене. Хватит в молчанку играть, она жена ненастоящая, пусть не думает, хотя и не виновата. И Виктору довольно жить на стороне и невесть чего ждать, надо возвращаться к семье, к дочери, получать двухкомнатную квартиру. Если не захочет, так его, голубчика, можно упечь за двоеженство, статья есть такая. А лучше всего решить дело миром, так сеструха Нинка думает. Затем они к ней и едут, она сейчас у него живет, приехала нарочно, чтобы с Верой, потолковать, ей документы показать.

Вся в слезах и соплях, Верочка не видела, куда её ведут. Только на лестнице в подвал она удивилась и спросила, зачем это…

Но тут Лешка (она так и не выяснила, как зовут его) церемониться не стал, просто завел ей руку за спину и впихнул в подвал. И дверь за ней закрыл на ключ.

Естественно, никакой сестры Нинки в подвале не оказалось, было темно, как в склепе, холодно и страшно.

Так, ничего не понимая, Верочка очутилась в подвале. Она кричала, стучала в дверь, но всё напрасно. Постепенно она освоила помещение, обнаружила в конце небольшого коридора исправный туалет с раковиной (вода шла только холодная), зато там оказался выключатель и мерзкая лампочка дневного света, хоть не всё в темноте.

Ещё в коридоре была кое-какая мебель, несколько деревянных и картонных ящиков и четыре плотных стопки газеты «Социалистическая индустрия» за 1985 год.

В первый же день заключения Вера забыла завести часы, они, конечно, встали, и бедняжка потеряла счет времени, даже перепутала день с ночью.

Далее жизнь у неё пошла вообще бредовая. Где-то раз в сутки Лешка бесшумно приоткрывал дверь и бросал на пол (вот скотина!) буханку серого сельского хлеба.

Сколько раз Верочка хотела подстеречь этот момент, но никак не получалось, потому что основное время она проводила в санузле, куда принесла старый венский стул, чтобы при тусклом свете читать проклятую «Социалистическую индустрию».

Она очень скоро поняла, что, если не читать, а просто сидеть и думать, то быстро спятишь! И спала она там же, в конце коридора на ящиках, почему-то было у санузла не так холодно. Сколько дней прошло с начала заточения, Верочка уже и не представляла.

(Надо отметить: железный у девушки организм, другая бы давно в таких условиях отдала концы.)

Но вот в подвал триумфально ворвалась подруга Малышева и, увидев бедную Верочку, насмерть испугалась и грохнулась без памяти. То-то были для Веры несколько упоительных минут, ей показалось, что подруга умерла на месте.

В ответ я рассказала подробно свою историю, однако ситуация ни на йоту не прояснилась. За каким чертом и по чьему наущению Лешка заманил Верочку в подвал, так и осталось непонятным. С моим заключением туда же дело обстояло несколько яснее. По всей видимости, Алексей запер меня исключительно с перепугу, чтобы не болталась под ногами со своими слишком горячими догадками.

После продолжительной беседы с Верочкой во мраке подвала у меня начало складываться мнение, что подруга действительно малость тронулась умом, невзирая на «Социалистическую индустрию».

Более всего её почему-то занимал вопрос, существует ли сестра Нинка на самом деле и насколько правдивы Лешкины байки. Мысли у Верочки постоянно вращались вокруг этой темы, почти заслоняя всё остальное.

Я же с самого начала решила, что душераздирающая история ничто иное, как блеф, хорошая приманка для завлечения легковерной дурёхи в Лешкин подвал.

Правда, отменная осведомленность сочинителей о Верочкиной жизни наводила на неприятные выводы, которыми я с подругой делиться не стала, щадя её без того болезненное состояние.

Меня же занимали иные проблемы, более насущные. Прекрасно, конечно, что Верка жива, и я смогла её найти, браво, Малышева! Это очень мило и даже трогательно, но перспективы на будущее рисовались довольно туманные. Теперь нам только и оставалось, что читать «Социалистическую индустрию» вдвоем, но вот только как долго?

Не знаю, сколько времени мы в данных пещерах провели в бездействии, потому что и мои часы остановились после удара об пол. Мы сидели на ящиках, не помню, о чем говорили, а где-то в глубине подсознания стали скапливаться и оформляться неясные поначалу соображения.

На Верочку надежда была плохая, её размышления топтались, как привязанные, возле темы Витькиного возможного двоеженства.

Обдумывая наши злоключения, я припомнила детскую сказку, в которой персонажи по очереди отправляются искать друг друга и начисто пропадают.

Поехала Верочка в Марфино и оказалась в подвале, поехала я её искать и попала туда же. Очень, надо сказать, весело! Сказочные ассоциации далеко завели, я даже произнесла вслух хрестоматийную цитату.

«А кто их из бочки вынет? Бог неужто их покинет»

Потом сама себе и ответила словами другого канонического текста:

«Никто не даст нам избавленья, ни Бог, ни царь и не герой. Добьемся мы освобожденья…». Вер, как насчет «своею собственной рукой?»

Верочка откликнулась без энтузиазма.

— Интересно, как ты это предполагаешь? Я уже сто раз думала, но всё глухо, как в танке…

Апатия в Верочкином голосе подхлестнула, и я стала излагать стремительно возникший план. Примерно следующий.

Мы сидим у двери не отходя день и ночь, для того устанавливаем дежурства. При первом шевелении у двери занимаем боевые посты. Как только дверь открывается, производим массированное нападение. Одна бьет подручными средствами по чему попало, другая незамедлительно бросается в дверной проем и заклинивает его своим телом.

Дверь открывается внутрь, ее сразу не захлопнешь. Далее, пользуясь численным превосходством, просачиваемся наружу. Непротивление злу насилием, это, разумеется, весьма достойная позиция, но кончить жизнь в подвале как-то не хотелось бы…

Перспектива активного противодействия злу нас воодушевила и даже подвигла на приготовления. Мы притащили из санузла венский стул и не без труда оторвали занозистую доску от одного из спальных ящиков.

Честно признаюсь, я не очень-то верила в успех доморощенной военной вылазки, но надо было как-то растормошить Верочку, мне совсем не нравилось её душевное состояние. Она тут стала какая-то странная, отчасти заторможенная, что, конечно, не мудрено.

Долго ли коротко ли, но мы собрались с терпением, распределили роли и стали ждать, расположившись походным бивуаком у двустворчатых дверей.

Вот только я не знала, какая из створок откроется. А стукнуть доской я непременно хотела сверху, не полагаясь на силу руки. Однако, эта проблема решалась просто. Верочка точно припомнила, что буханка всегда валялась слева от середины, следовательно, открывалась правая створка.

Мы установили стул вплотную к закрепленной части двери, несколько раз прорепетировали восхождение на него и стали ждать, положившись в основном на провидение. Верочке было назначено держать стул снизу, далее действовать по обстановке.

Сейчас я прекрасно понимаю, что наш план никакой критики не выдерживал, но не сидеть же покорно, как кроликам в капкане, ожидая неведомого конца. Моим девизом всегда было: лучше действовать опрометчиво, чем не действовать вовсе!

Что получилось в результате, я уже излагала. Дверь наконец открылась, я от души взмахнула доской, жертва вскрикнула и сползла на пол, схватившись за голову.

Дверной проем налился тусклым светом, Верочка сделала инстинктивное движение навстречу свободе, при этом венский стул закачался и накренился.

Происходили всё эти события в течение одной секунды. В следующую секунду все присутствующие барахтались в дверном проеме: окровавленный человек в самом низу, на нем непосредственно я с чертовой доской в руке, на мне венский стул, а на верху кучи малы оказалась Верочка.

Протискиваясь ко мне сквозь ножки стула, она шелестела зловещим шепотом.

— Малышева, мы его убили! Смотри, сколько крови! Что теперь будет?

— В тюрьму сядете, конечно, — раздался глухой голос из основания живой пирамиды. — Череп раскроили, феминистки хреновы, в десанте вам служить, а не в конторах!

Интонации голоса и построение фраз показались мне частично знакомыми.

— Слезать с меня будете или слегка повремените? — продолжал знакомый голос. — Удивительно очерствели в наши дни женские души! Сначала эти крошки голову человеку проломили, потом расселись на умирающем, как на диване.

Не без усилий мы избавились от стула, и друг за дружкой поднялись с пола. Насчет проломленного черепа, Валентин, конечно, заливал, мастерский удар только рассек ему кожу на темени. Но крови, действительно, было много.

— Отче, прости меня, — в раскаянье чуть не рыдала я. — Мы же не знали, что это ты, мы думали, Лешка нас убивать пришел.

И отчаянно рылась в сумке, надеясь найти чистый платок.

— И был бы совершенно прав, — ворчал Отче Валентин, зажимая моим платочком рану на голове. — Я, понимаете ли, как последний дурак, лечу на крыльях кого-то там вызволять, невзирая на воскресный Божий день, проявляю чудеса сообразительности и отваги, а милые дамы в благодарность за вызволение из темницы — хвать рыцаря-освободителя поленом по башке! Ты-то, прелестное дитя, как в заточении оказалась?

— Отче, давай все это на потом, а сейчас тебе рану промоем и духами продезинфицируем! Не то умрешь от заражения крови в благодарность за труды! — я продолжала каяться, вид окровавленного друга Вали смущал бесконечно.

Верочка смотрела на нас в полном остолбенении, я ей не успела рассказать, что приобщила Валентина к её розыскам. Да и помнила она его плохо. Её бедный ум, подточенный многодневным заключением, не мог справиться со стремительной чередой необъяснимых событий. Она впала в ступор.

Первым её состояние заметил Валентин, не к моей чести будь сказано.

— Конечно, милые дамы, — мягко произнес он. — Давайте отложим счеты и объяснение на будущее, а сейчас займемся неотложным. Там наверху имеется клозет в довольно пристойном состоянии, пора заняться обработкой увечий, а кое-кому умыться и потом глянуть на себя в зеркало.

Мы забрали из подвала свои вещички, Валька замкнул двери, и все трое, по мере сил торопясь, поползли по лестнице вверх.

Прощальный взгляд, брошенный мною на покинутое узилище, зафиксировал картину, леденящую воображение и наводящую ужас. Светлая жесть огромной двери была испятнана кровавыми следами пальцев, на полу обширные кровавые следы и, как последний штрих, окровавленная доска подле двери.

«Не завидую тому, кто заглянет сюда первым», — подумалось по пути из подвала. «— Это зрелище не для слабонервных.»

Валентин уверенно поднимался по лестницам, а мы с Верочкой, как цыплята за наседкой, волоклись за ним. Очень скоро мы пришли в чистенький уютный туалет в конце коридора второго этажа, и Валентин позволил мне заняться обработкой его раны.

Верочка тем временем начала приходить в чувство, поскольку на стене висело зеркало, сообщившее, что вид её ужасен и требует срочных реставрационных работ.

Валентин правильно вычислил: подруга деятельно занялась собою и стала мало-помалу выходить из шока.

Тем временем Валька сидел на подоконнике узкого, как бойница окошка, повернувшись спиной, а я смачивала духами «Дзинтарс» чистые островки на платке и дезинфицировала рану. Зрелище было жутковатое: края раны расходились, даже чуть заворачивались, и оттуда безостановочно сочилась кровь. Волосы на затылке промокли и слиплись.

Неожиданно пациент сделал резкое движение, сорвался с подоконника и оттолкнул меня к стене.

— Не двигаться! — скомандовал он. — К окну не подходить, ждать меня здесь!

И моментально исчез, только дверь за ним колыхнулась. Мы с Верочкой переглянулись в недоумении, но ослушаться не посмели. Так и стояли по стеночкам, пожимая плечами. В окно, конечно, хотелось заглянуть дьявольски. Было интересно, что же там Валька усмотрел?

Но не успели мы поддаться искушению, как вернулся Валентин и шепотом произнес.

— Теперь тихо, молча — за мной! И побыстрее!

Мы опять повиновались и на цыпочках проследовали по коридору. Около лестницы Валентин знаком приказал остановиться и прислушался. В обморочной тишине мы все отчетливо уловили, как открылась наружная дверь, потом хлопнула, и кто-то двинулся по лестнице.

Ещё через секунду стало ясно, что посетитель направился не к нам наверх, а вниз, в подвал. Звук шагов становился глуше и отдалённое, один пролет, поворот, ещё глуше…

Валентин выразительно взмахнул рукой, втроём мы бесшумно слетели по лестнице вниз и осторожно просунулись сквозь наружную дверь на свет Божий!

Стараясь не шуметь, Валентин тщательно запер дверь ключом и ещё закрыл на железный засов снаружи.

— Стекол бить он, пожалуй, не станет, а если и станет, то не сразу, — туманно прокомментировал наш военачальник, принял из моих рук окровавленный платок, прижал его к ране на темени и повел нас к выходу с участка.

Последнее испытание подкосило и меня. Не говорю о мыслительных способностях или о об усилиях воли, исчезли даже любопытство и элементарный дар речи. Моя пустая оболочка послушно двигалась от огороженного участка стройки рядом с Верочкой, она вообще шла, как сомнамбула.

Мы обе уже отрубились и двигались машинально. Без Валентина мы опустились бы на мокрый грунт и сидели под дождем до второго пришествия. Психические перегрузки превысили наши скромные возможности.

Так в бессознанке мы прошли еще немножко, затем Валентин свернул с тропы, миновал стороной санаторный поселок и вывел нас на шоссе. Там он долго болтался у проезжей части, а мы с Верочкой, как овечки, стояли на обочине.

Тем временем день уплывал, и серые сумерки спускались сверху, как бесшумные большие птицы. По шоссе пробегали быстрые разноцветные огни, это машины зажигали фары.

Сотканный из мрака силуэт притормозил у обочины, плохо видимый Валентин подошел к автомобилю и долго шептался с водителем. После переговоров он сделал нам рукой приглашающий жест, мы послушно приблизились. Одну за другой он втолкнул нас на заднее сидение и назидательно произнес.

— Сейчас поедете к Екатерине, расплатитесь на месте, я пустой, будете ждать меня там. Ты, душа моя, (это Верочке), не забудь позвонить маме и мужу, но сиди там, где я сказал. Сидите и ждите меня хоть до завтра, поняли?

Мы что-то пробормотали в знак согласия, и машина тронулась. По дороге водитель, молодой парень, попробовал развлечь нас приятной беседой, но его старания пропали втуне. Уже в полной темноте нас выгрузили у моего подъезда, я поднялась на лифте за деньгами, отдала их шоферу (сумму не помню…), и далее в памяти случился провал. После него мы сразу оказались в ванной комнате моей квартиры.

Я наскоро приняла душ и сижу на корзине с грязным бельем в пестром купальном халате, а Верочка лежит в ванне с телефоном и мокрою рукой тщетно пытается набрать номер.

Я даю ценные советы крайне утомленным голосом. — Не спи, Веруня, утонешь! Звони тете Ане, если Виктор не отвечает…

— Я ей и звоню,» — слабым голоском оправдывается Верочка. — А не получается, гудка вообще никакого нет…

Наконец, мы сообща набираем правильный номер, и я с расстояния слышу тети-Анечкин голос.

— Дочка, доченька, Веронька! — бедняжка ничего, кроме этого, так и не произнесла.

А потом суфлирую, не надеясь на Верочкино присутствие духа.

— Завтра все объяснишь, приехать не можешь, живая, живая, только сейчас усталая, голая и мокрая, с мокрой головой…

Сама говорю с тетей Аней, пылко клянусь, что Вера только что сюда приехала, даже мне пока ничего не рассказала, живая и совершенно здоровая, завтра с утречка прямо к маме, конечно, все объяснит.

Потом опять небольшой провальчик. Сразу после него мы обе в халатах с мокрыми головами сидим в креслах при уютном свете лампы, за окном полнейшая ночь, из маленьких рюмочек тянем коньяк, принесенный однажды Сергеем, в комнате слоями плавает серый дым, и я спрашиваю, вытянув ноги на диван.

— А почему, как ты думаешь, Валька с нами не поехал? Что ему там делать?

Верочка очень резонно, хотя и сонным голосом отвечает.

— Он, может, выяснить захотел, зачем нас заперли. Закрыл этого Лешку в подвале и не выпустит, пока тот всё не расскажет.

Сраженная блистательным объяснением, я не успокаиваюсь и формулирую следующий вопрос.

— А за каким чертом ему это надо? Он бы лучше милицию позвал, а то возьмет Лешка с перепугу да треснет его по башке, вдохновившись моим примером.

— Он, может, и позвал милицию, отправил нас от греха подальше и пошел к участковому, — предположила Верочка.

— Очень ему там поверили, — засомневалась я. — Пришел мужик с разбитой головой и такое стал рассказывать — я бы не поверила ни в жизнь. Не пошел Валентин в милицию, вот на десятку спорю, что не пошел.

— Ну, не пошел и не надо, — тактично соглашается Верочка и сворачивается в кресле клубочком.

— Давай лучше диван разложим, — предлагаю я.

— Давай, хоть поспим как люди, — зевая, говорит Верочка, и обе моментально проваливаемся в сон, забыв о диване.

Проснулись мы уже в белом и розовом дневном свете, разбуженные резким звонком. Нехитрая трель дверного колокольчика так и переливалась нетерпением.

— Я на службу опоздала! — радостно приветствовала я Верочкино пробуждение и как была в халате рванулась открывать Валентину.

В дверном проеме передо мной выросли две мужские фигуры, одна из них полностью заняла видимое пространство.

— Здравствуйте, сэры, сеньоры и мсье, — с запинкой выговорила я. — Милости просим, только у меня не совсем чтобы очень убрано…

Я лепила одну за другой пустые фразы для того, чтобы скрыть немалое удивление. Ну ладно, Валентин прибыл, как обещал, но где он раздобыл Виктора, Верочкиного мужа?

Верочкино изумление не уступало моему. Однако трогательная встреча супругов состоялась честь по чести, мы с Валькой посчитали своим долгом на минутку удалиться на кухню, поскольку Верочка почти пустила слезу.

Правда, пасторальная сцена не успела затянуться, поскольку Отче быстренько сориентировался и оживился.

— Полюбуйтесь, я делаю вывод, что наши дамы всю ночь провели в обществе доброго зеленого друга! — сообщил он, пристально глядя на бутылку.

— И накурено, как в конюшне! — без изысков отметил Виктор.

Пришлось срочно выгораживать любимую подругу, брать грех курения на себя, оправдываясь чрезвычайными обстоятельствами.

В ту же минуту стало стыдно за проявленное малодушие (зачем и перед кем я распинаюсь в конце концов, может, Верка с ним завтра разведется), и я покинула смешанную компанию гостей, с тем чтобы позвонить на службу. Рабочий день в нашей конторе уже давно начался.

Хорошо, что Вандочка, младший редактор, оказалась на месте. Я пожаловалась тоном умирающего лебедя на невыносимую головную боль и поклялась, что приду после обеда. В соответствии с неписанным кодексом, Ванда стала умолять поберечь здоровье и отлежаться до завтра, она что-нибудь сообразит, если меня против ожидания хватятся. На том порешили, и я привычно порадовалась, как удачно сложились отношения в дружном редакторском коллективе.

Разделавшись со служебными делами, я вскипятила чай, сделала бутерброды, сервировала стол и засела в любимом кресле в надежде, что в течение получаса законное любопытство будет полностью удовлетворено.

Действительность превзошла все ожидания по части криминальной романтики. Дела обстояли гораздо хуже, чем мне, наивной девушке, показалось. Верка была похищена с целью выкупа!

Слово было предоставлено Виктору, рассказчиком он оказался не Бог весть каким, однако я попробую сперва передать смысл, потом переключусь на текст.

Вместо предисловия Витя сделал реверанс в сторону жены и заявил, что если бы она меньше мела языком в Таискиной компании, то ничего не случилось бы, хотя дальнейший рассказ данного предположения не подтверждал. Но это был личный стиль Виктора: громкие обличения, но шаткие для них основания.

Однако, не в том суть, я, а я воспроизвожу Витюшину речь далее почти во всей красе.

…А она, Верка, те-есть, как в всегда хвастается без памяти: заграница — то, видеоаппаратура — сё, кооперативная квартира одно, бывшая «Берёзка» — другое, как соберется куда, хоть по делу — все бразильские опалы на себя — третье, ну, вот и доигралась, как Виктор всегда и предсказывал!

Кто-то очень умный решил, что они советские миллионеры. Вот этот кто-то и позвонил ей, наплёл с три короба про мужа, а она, видите ли — поверила!

С её же языка все сняли, наговорили на мужа небылиц, и она, конечно, побежала выяснять. Сказала бы ему: так и так, Витя, ничего бы не случилось, он бы сам с ней проехался в это Марфино, посмотрел, кто такие шутки шутит.

Так бедняжка Верочка очутилась в подвале. А ему, Виктору, очень скоро позвонили и поставили условие: пять тысяч — и жена на свободе, если всё останется в секрете. Стукнет кому, или не дай Бог в милицию заявит — прости прощай Верочка, и тела никто не найдет.

Виктору, естественно, пришлось тяжко. Во-первых, это бандиты думали, что у них денег много, а ты попробуй пять тысяч собери, да еще никому не слова…

А во-вторых, как всем объяснить, куда Верка подевалась? Знал бы, что она сдуру даже отпуск успела оформить, так всем и оказал бы: уехала поправлять здоровье.

Виктор этого не знал и прекрасно понимал, что скоро теща поднимет звон: где дочка? Потом Малышева приедет, и пока не подать ей Верку, с шеи не слезет — известно, что настырная девка (комплимент в мою сторону).

И когда они обе вдвоем, теща и Малышева за него взялись, пришлось идти в розыск пропавших и оформлять исчезновение жены. Но там он особенно не старался, чтобы не дай Бог не стали искать и не вспугнули похитителей, ведь явно кто-то из знакомых навел.

Поэтому он и дал понять, что жена могла сама куда-нибудь деться, мол, с нее станется. А сам тем временем лихорадочно собирал деньги. Взял у своей мамы, что отложенное на похороны, что-то продал и наскреб три тысячи.

Бандиты вскорости позвонили и назначили встречу где-то в темном углу, у подозрительного ресторана «Яхта».

Он какому-то типу деньги отдал, и даже не разглядел его в темноте. Остальное обещал отдать чуть позже. Те согласились. Он чуть с ума не сошел, пытаясь раздобыть денег, не продавая Верочкиных бразильских опалов. Ведь не скажешь же никому, он за Верку боялся. Так время и шло.

А тут ещё эти клушки (мы с тетей Аней, надо понимать) начали трепать ему нервы. Теща до того дошла, что стала его, Виктора, обвинять, грозила на него донести, хорошо хоть Екатерина её не поддержала, спасибо и на том. Тысячи собирались туго, сволочи эти торопили, говорили, что скоро им все надоест…

Так было до сегодняшнего утра. Но вот приехал сегодня товарищ, весь израненный (признательный кивок в сторону Валентина), рассказал, что вытащили Верку, и привез сюда. Спасибо, теперь вы нам дороже родных, век с Верой не забудем, наш дом — всегда ваш дом.

Приличествующими изъявлениями благодарности Витюша свой рассказ закончил.

В свою очередь Валентин всё сказанное кратко подтвердил: так оно и было, он Алексея запер в подвале, отправил нас домой и пригрозил тому милицией, если правду не расскажет.

Лешка раскололся, сказал, что это один его друг придумал, у него же, у друга и деньги, назвал адрес. Они ещё с Виктором к другу съездят, деньги, пожалуй, заберут, но тихо, без шума, нельзя таких людей доводить до крайности, может быть хуже. А Верочке надлежит рассказывать, как она отлично отдохнула, меньше разговоров, меньше забот.

Я попыталась заикнуться, а не лучше ли в целях безопасности подключить надлежащие органы, но мужики на меня дружно шикнули, в смысле, что не с дамскими мозгами решать такие дела, обойдутся они без моих ценных советов.

Дело, конечно, хозяйское, однако мои гражданские чувства были оскорблены: налицо преступление, рэкет в чистом виде, похищение с целью выкупа, а им бы только деньги вернуть. Скорее всего и на Валькину долю отломится, за активное содействие. Тем не менее, я поняла, что мое дело — десятое, и спорить не стала.

Мы ещё малость посмаковали интересные подробности событий, и парочка нашедших друг друга голубков засобиралась на выход.

Они хотели заехать к тете Ане, объяснить Верочкину пропажу невинными причинами, чтобы старушка успокоилась, а потом уже окончательно домой.

Итак, чета Согдеевых удалилась, а мы с Отче Валентином остались за трапезой. Я очень хорошо понимала, что помощничек, спаситель и пострадавший ни за какие коврижки не покинет мой дом, пока в бутылке на журнальном столе остается хоть капля коньяка. Зря мы с Верочкой оставили на столе, ну да ладно… Я только спросила с озабоченным видом, когда Отче потянулся к бутылке.

— А с травмой головы не вредно?

— «Хороший коньяк всегда полезен!» — веско заметил Валентин и смело налил нам по рюмке.

Надо сказать, что вид у моего детектива был слегка необычный: задумчиво-решительный. Рана на его темени была аккуратно заклеена пластырем, скорее всего Витюша постарался.

Некоторое, весьма непродолжительное время мы провели в полном молчании, Валенин наливал себе коньяк и быстро опрокидывал рюмку за рюмкой, а я делала вид, что медленно смакую. Недоговоренность между нами присутствовала отчетливо и имела почти осязаемую субстанцию. Тайны висели в воздухе плотно, как табачный дым.

— «Ну что прелестное дитя», — лениво произнес наконец Валентин. — Финита ля комедиа, надо понимать, теперь приступим к нашим интимным денежным делам?

— Ещё чего! — нарочито неизысканно сформулировала я. — Тут вранья наполовину, если не больше. История ваша нескладная (заимствовано у бабы Кати Лысенковой). Ты уж прости меня, Отче, но я в подвале просидела недолго, у меня с головой пока всё в порядке.

— Значит, резюмирую, — без удивления ответил Валентин. — Остаток оговоренной суммы мне будет выдан лишь в случае чистосердечного признания. Правильно я тебя понял?

— Ты меня совершенно правильно понял, — решительно заявила я.

— Ну, прелестное дитя, ты быстро взрослеешь, — рассмеялся Отче Валентин. — Уже и до шантажа доросла! А ваше с подругой вызволение из подвала, а зверский удар по голове — это всё бесплатно?

— А как ты туда попал? Почему далее с Виктором на пару? — ответила я вопросом на вопрос и добавила. — Нашел дурочку, понимаете ли…

— Ладно, сдаюсь, — снисходительно согласился Отче. — Неси свои спиртные запасы, только честно, этого коньяка мне — на два слова, а уж в процессе дружеского застолья я кое-что тебе поведаю. Только с условием: сколько горючего, столько и текста — идет?

— Сам ты, Валька, шантажист, — согласилась я, роясь в стенке за стопками полотенец, там стояла у меня почти полная бутылка рижского бальзама. — И гонорар ему, и горючее, обнаглела публика вконец…

— Живут же люди! — обрадовался старый друг при виде редкостного напитка. — Я тебя, прелестное дитя, ещё в магазинчик планирую сгонять, вот только пусть откроется, у меня история, ох какая длинная…

Я согласилась, хотя, видит Бог, какое мне было дело до этой самой истины? Верочка жива, вернулась домой, Валентин действительно вызволил нас из подвала, так плати ему деньги и дело с концом!

Мало приключений на мою голову, так ещё и правду подавай! Вряд ли она будет приятнее, чем рассказанная Виктором страшная байка. «Ибо во многом знании есть много печали» — промелькнуло в голове, но намерений моих библейская цитата не изменила.

Тут я приостановлю плавное течение рассказа и попытаюсь кое-что объяснить. Я не могу назвать точно минуту, когда история, преподнесенная Виктором с Валькиного одобрения, перестала вызывать доверие. Я, конечно, удивилась, увидев их на своем пороге вдвоем, но потом слушала, как завороженная, безо внутреннего протеста.

Недоверие нарастало подспудно, вроде беспричинно, но фразу насчет вранья я произнесла хоть и неожиданно для себя, но с полной уверенностью. Я думала, что слегка преувеличиваю, но, когда сказала «вранье», поняла, что вещаю святую правду.

Всё, что они вдвоем излагали, эта история с похищением казалась логичной, правдоподобной, даже злободневной, но вот соединение двух столь разных характеров на почве данного рассказа выглядело неестественным и фальшивым до крайности.

Хоть застрелите, эти красавцы никак не совмещались в рамках рассказанной истории!

Верочка ещё могла обмануться, она практически не знала Валентина, но отнюдь не я. И приготовилась слушать, смутно догадываясь, как дела обстояли в действительности. Я залезла в кресло с ногами, взяла в зубы Бог знает какую сигарету за утро, и вся обратилась в слух.

Сначала Валентин кратко поведал свою часть истории вплоть до удара по голове (вполне может быть, что легкое сотрясение мозга, нераспознанное вовремя, придало ему творческие силы и определило неординарный подход к делу). Дальнейшие события развивались просто головокружительно.

В тот самый момент, когда я в меру медицинского невежества занималась обработкой раны, Отче Валя без видимой цели созерцал окрестности.

Неожиданно пред ним предстало любопытное зрелище: знакомая фигура приближалась к сакраментальному домику с явным намерением посетить доморощенное узилище. Валентину представилась блистательная возможность отмщенья за нанесенный ему первый удар, вернее за оба!

Со второго этажа он узрел, как Виктор, Верочкин муж подходит к вилле, в подвале которой недавно изнывала в заключении его жена!

Удачно рассчитав время, Валентин вывел из домика оторопевших клуш (это нас), с наслаждением закрыл Виктора в доме и унес ключи с собой.

План дальнейших действий пока смутно копошился в его бедной голове, он спровадил женщин с глаз долой и, торжествуя, направился обратно к месту происшедших и, главное, дальнейших событий.

Восхитительная картина разворачивалась перед Валькиным мысленным взором. Безмозглый бугай, ни о чем не подозревая, спускается в подвал, зажигает свет и видит…!

Он видит множественные следы крови, обагренное той же субстанцией полено и закрытую дверь подвала. Что может подсказать Виктору воображение, Валентин даже не пытался представлять, сам факт доставлял ему немалое наслаждение.

Не меньшее блаженство охватывало Валентина в предвкушении момента, когда Виктор с воплем ужаса рванется по лестнице вверх, прочь из проклятого подвала и обнаружит, что заперт на месте предполагаемого кошмарного преступления!

— Ты, Отче, оказывается — монстр, — заметила я, выслушав любовное описание всех этих ужасов.

— На Вашей службе, милостивая государыня, невольно для себя преобразуешься, — не остался в долгу Отче, и не без удовольствия продолжил рассказ, полный неприкрытого самолюбования.

С другой стороны глядя, надо спросить: а кто из авторов от этого свободен?

Насладившись созерцанием своих беспримерных деяний, Валентин понял, что пора пожинать их плоды.

Ключи от виллы и от калитки позвякивали в его кармане, а вот ключи ко всем тайнам находились во владении одного человека, сторожа Алексея.

К нему-то и поспешил Валентин, намереваясь произвести обмен ценностей. Материальные на духовные, а впоследствии, может статься, и наоборот, как и везде, тут возможны были варианты.

Уже в полной беспросветной темноте Отче в очередной раз подошел к хибаре сторожа, предварительно слегка заплутавшись, темно стало, да и местность была малознакомая.

Обитель сторожа опять встретила его темнотой и безмолвием, Алексей по одному ему ведомым причинам длил несвоевременное отсутствие. Валентин вошел в дом и, не зажигая света, устроился со всем возможным комфортом.

Нельзя сказать, что ждать ему пришлось долго, но какое-то время прошло. Валентин не стал вводить меня в заблуждение, что провел это время приятно: его одолевали размышления разного рода. Во-первых, он осознавал, что очередной узник виллы может довольно просто вернуть себе свободу — достаточно было разбить любое из окон. А поручиться за его дальнейшее поведение, Отче ни в коем случае не мог.

Во-вторых, его волновала наша дальнейшая судьба в том аспекте, достаточно ли благополучно мы добрались и строго ли следовали его инструкциям. Валентину не хотелось столкнуться с парадоксальной ситуацией: Виктор вырвался на свободу, в отчаянье побрел к семейному очагу и неожиданно обнаружил там вышедшую из заточения супругу, это смешало бы заготовленные планы. Валька хотел владеть информацией монопольно, для чего постарался развести действующих лиц драмы во времени и пространстве.

Третьим предметом беспокойства являлся Алексей. Из наших с Верочкой невразумительных объяснений Валентин уловил, что Алексей был исполнителем, но явно с чьей-то подачи.

Валентин был уверен, что теперь правильно разгадал ситуацию. Валентин предположил, что Верочка была похищена неизвестными с целью выкупа, а муж запуган, находится в курсе дела, но боится за жену.

Бедняга собирает деньги на выкуп, ездит торговаться с похитителями, клянчит, но решительных действий не предпринимает, опасаясь навредить жене.

Когда же в эту затею неожиданно впутался ещё один неизвестный, т. е. Валентин, несчастный муж совершенно обезумел, поэтому и отреагировал неадекватно. Не стал разговаривать с очередным шантажистом, а свалил его мощным ударом кулака.

Потом взял себя в руки, решил вернуться и разобраться, но был заперт и теперь созерцает последствия кровавой драмы в подвале, ничего не зная о судьбе жены.

Немного жестоко, конечно, с ним поступлено, однако в другой раз не станет распускать руки; к тому же такой поворот событий, муж в подвале вместо жены, может пригодиться Валентину в дальнейших действиях. Пусть подождет, пока Валентин не закончит беседу с Алексеем, там будет ясно, что из этого можно извлечь.

Алексею же деваться некуда, размышлял Отче, расколется, как миленький, и поделится нетрудовыми доходами, вряд ли можно думать, что он предпочтет отсидку.

Алексей Лисицин вошел в свой дом поздно вечером, мокрый и усталый, зажег свет и на диване узрел отогревшегося спокойного Валентина.

Сюрприз Алексею не понравился, тем более что Валентин, разыгрывая роль Мефистофеля, произнес с деланной доброжелательностью.

— Здравствуйте, друг мой. Я к Вам по безотлагательному делу.

— Как вы сюда попали? — злобно спросил ошарашенный Лешка.

— Замки для меня не существуют, — снисходительно пояснил Валентин. — Я рад, что наконец дождался вас, присаживайтесь.

— Кто вы такой, черт вас раздери, что вам нужно? — все более раздражался Алексей, но продолжал обращаться к незваному гостю официально, предполагая худшее, то есть, что мужик здесь по работе.

В отличие от меня, Валентин присутствия духа не терял и проговорил веско.

— Первое, друг мой, совершенно неважно, и должно быть вам безразлично, однако вторая часть вашего вопроса и будет предметом нашей беседы. Присядьте, у меня есть для вас иконографический материал.

Мудреное выражение добило Алексея окончательно, хотя означает не более, чем иллюстрации, фотографии, словом, картинки к тексту. Алексей послушно, хотя и без удовольствия присел к столу и выразил готовность вступить в диалог.

— Я полагаю, что вы не станете отрицать знакомство с некоторыми лицами, запечатленными здесь, — до тошноты церемонно (по моему мнению) начал Валентин, выкладывая на стол Верочкину свадебную фотографию. — Вглядитесь повнимательнее.

Однако, произошло непредвиденное. Алексей с неожиданным проворством выхватил фотографию, затем уставился на запечатлённые лица и вдруг стал невнятно бормотать, захлебываясь и глотая слова. При этом он с силой тыкал пальцем в изображение.

— Это он жених? Он, он… Она его жена? Это их свадьба? И сейчас жена? — в каком-то трансе вопрошал Алексей. Вид его был ужасен.

Валентин очень удивился, вследствие чего произнес небольшое нравоучение.

— На Вашем месте, сударь мой, я бы сначала прояснил семейные отношения интересующих вас людей, и лишь после этого пускался в столь рискованные предприятия. Небрежность в подобных делах неуместна и ведет к неприятным открытиям, как вы смогли убедиться.

Однако Валентин метал бисер обветшалого красноречия напрасно. Клиент пребывал в шоке, поскольку не мог переварить информацию, заключенную в показанной ему фотографии.

Что может быть банальнее свадебного фото? Тем не менее изображение жениха с невестой в положенной униформе и заданных позах поразило Алексея, как громом и молнией. Он перестал бормотать и всецело предался созерцанию, то отодвигая фотографию на вытянутой руке, по поднося её близко к глазам.

«Дельце все усложняется,» — подумал Валентин. «Опять какие-то загадки.»

Ждать пришлось довольно долго. Алексей никак не мог смириться с новым знанием и опять принялся бормотать невразумительный текст, типа: «что же это получается, неужели я всё перепутал, и нет его нигде, что же вышло-то, кошмар, рехнуться можно совсем», и прочую подобную чепуху.

Он даже забыл на минуту о присутствии постороннего лица и обращал свои речи в пространство. Затем рванулся с места и стал шарить за печкой, очевидно, в поисках ключей, но, разумеется, напрасно.

Вдруг Алексей осознал, что в комнате он не один, и совершенно резонно, хотя и полубессознательно, обратился к Валентину.

— Ключи где мои?

— Не надо так волноваться, друг мой, — посоветовал Отче. — Присядьте лучше. Я специально прибыл к вам, чтобы в мирной беседе рассеять все недоумения.

(Я очень сильно подозреваю, что в реальности речь Валентина звучала по-другому. Однако прихлебывая мой бальзам, он становился все красноречивее и невольно приукрашивал задним числом свою часть диалога. Тем не менее считаю своим долгом воспроизводить рассказ как можно ближе к тексту. Е.М.)

Дождавшись, когда в глазах собеседника затеплилась крохотная искорка мысли, Валентин сознался, что ключи от объекта находятся у него и предупредил, что попытка отобрать ключи силой приведет к ухудшению участи Алексея. Далее он объяснил, что в обмен на ключи ждёт полного и чистосердечного признания, детального рассказа о происшедшем, иначе он не замедлит передать ключи куда следует.

Естественно, что в таком случае Алексею тоже придется многое объяснить, но в другом месте, что повлечет за собой последствия, коих Алесей, по всей видимости, предпочел бы избежать.

(Нестерпимо длинными периодами изъяснялся Отче Валентин, но я не прерывала и терпеливо слушала. Е.М.)

Валентин запугивал Лешку по всем правилам, ему очень не хотелось ещё раз подвергнуться нападению, третьему за один злосчастный день.

Долго ли коротко ли, однако Лешка раскололся. У него, собственно говоря, другого выхода не было, потому что с его стороны ситуация запуталась до состояния полного бреда, ключи от подвала лежали в кармане у зловещего незнакомца с разбитой головой, а тот знал слишком много, чтобы от него можно было отвязаться.

Валентин настоятельно попросил меня заключить рассказ Алексея Лисицына в отдельную новеллу и назвать ее непременно следующим образом.

Главный дурак

Жил на свете молодой и глупый малый. Было ему от роду 26 лет, образование у него случилось среднетехническое, а на пропитание себе он зарабатывал, охраняя законсервированную стройку. Молодой человек любил пожить красиво, но возможности к тому имел редко.

Упорный труд ему был тошен, как одному известному литературному герою, однако, в отличие от Е.Онегина, никакие родные наследственных богатств ему оставлять не спешили.

И, как это иногда случается, непреодолимая пропасть между потребностями и реальными возможностями натолкнула юношу на криминальные мысли. Долгое время помыслы оставались мечтами, но, увы, подобные мечтания имеют вредное свойство развращать воображение, что, к сожалению, облегчает путь от пустых грёз к их уголовно наказуемому воплощению в действительность.

Так в свое время произошло нравственное падение еще одного литературного героя, однако, в отличие от Р. Раскольникова, самостоятельного продумавшего и в одиночку, осуществившего знаменитое преступление, А.Лисицын был вовлечен в криминальный замысел другим лицом.

Рассказчик почти уверен, что, не сделай ему некто зловещего предложения, Алексей всё продолжал бы мечтать о налете на сберкассу, ничего для этого не предпринимая, однако судьба распорядилась иначе.

В один весенний день наш юноша познакомился у пивной точки с человеком несколько постарше. Смакуя пиво, они обнаружили, что их взгляды на жизнь имеют много общего, и в дальнейшем продолжили приятельские отношения.

Старший друг пару раз побывал в гостях в Лешкиной загородной резиденции, они приятно проводили время, но тёмная точка неизменно присутствовала на безоблачном горизонте их мужской дружбы — они оба были стеснены в средствах.

И вот постепенно разговоры стали принимать особый оборот: как быстро и без чрезмерного напряжения поправить свои финансовые дела. Поначалу планы имели неясные очертания, но чем дальше, тем больше склонялись в криминальную сторону.

План относительно сберкассы был признан нереальным, но явился пробным камнем для решимости каждого из компаньонов. Стало понятно, что оба зашли в мыслях достаточно далеко и допустили для себя возможность преступить писаные и неписанные законы. Ещё немного они праздно помечтали, но отнюдь недолго.

Однажды старший друг явился к Алексею с реальным предложением. Он сообщил, что в их кооперативном доме проживает довольно любопытная супружеская пара.

В девичестве жена служила заведующей канцелярией в одном посольстве СССР за рубежом, привезла оттуда счет в валюте и всяческую аппаратуру, сейчас оба неплохо зарабатывают переводами с экзотических языков. С ним, т. е. со старшим другом они не знакомы, но одна из соседок по подъезду одинаково плотно общается и с той, богатой женщиной, и с его, друга, женой. Из этого источника взялись детали и подробности, женщины, как известно, болтливы.

План старшего товарища был прост: под любым предлогом привезти богатую соседку в Лешкины края, спрятать её надежно где-нибудь в погребе или в сарае, а у мужа потребовать выкуп, хорошенько ему пригрозив.

Можно было, конечно, проделать криминальные операции с ребенком, семилетним мальчиком, но это гораздо опаснее — его сложнее незаметно довезти до Марфино. А во-вторых, в случае похищения сына эмоции мамаши непредсказуемы, она может рвануться в милицию, не рассуждая.

К тому же похищение ребенка действительно жестокая штука и в любом случае строго наказуемо, а подобное мероприятие с женщиной может сойти за неудачную шутку или сложность личной жизни. Пускай сначала докажут, что она не приехала к Алексею по доброй воле в результате пламенной любви или вследствие жестокого обращения мужа, тут можно наврать что хочешь с три короба.

Несколько дней друзья потратили на подготовку и шлифование легенды для приманки, пока не остановились на совершенно убойном варианте: со второй семьей. Надо признаться, история была мастерски рассчитана, вовек не придумаешь. Старший друг, однако, признался, что нечто подобное имело место в реальности с одним из его знакомых.

Жертва, естественно, клюнула, примчалась в Марфино, как ошпаренная, и была заперта Алексеем в подземную часть одного из зданий на объекте, кроме него, никому туда доступа не было.

Далее дела у похитителей пошли хуже. Друзья, они же сообщники думали, что операция займет не более недели, но ошиблись.

Старший друг, возложил на Алексея охрану похищенной женщины, а сам вызвался заняться мужем, но его преследовали неудачи.

Две недели подряд он приезжал к Алексею и, страшно бранясь, сообщал, что муж куда-то исчез вместе с ребенком, квартира закрыта днем и ночью, телефон не отвечает. Алексей начал нервничать, выразил желание подключиться к поискам мужа, но друг ему не позволил. Мол, чем меньше народу болтается под ногами, тем спокойнее.

Дни шли, муж не появлялся, несчастная жертва своего легковерия сидела в подвале на хлебе и воде, старший друг настоятельно рекомендовал с ней не общаться. Алексей нервничал всё более, его стали посещать нехорошие предчувствия.

Ещё одна сложность заключалась в том, что связь между сообщниками целиком зависела от старшего товарища. Он приезжал, когда хотел, а пару раз для экстренной встречи вызывал Алексея в столицу телеграммой.

Однажды Алексей с ужасом сообразил, что не располагает координатами друга-подельника, не знает даже его отчества и фамилии.

Женщина в подвале сидит у него, у Алексея, в лицо знает только его. В случае провала шишки автоматически достаются Алексею, а деньгами, если муж жертвы появится и заплатит, будет распоряжаться не он, а старший товарищ. Наш злоумышленник наконец понял, что сам загнал себя в ловушку.

Несколько раз ему приходило в голову выпустить дурочку, и черт с ними с деньгами, свобода дороже, но его останавливало недоверие.

Хорошо, окажет он ей: «иди, куда хочешь», а она возьмет и пойдет в милицию, даже если пообещает не ходить. Алексея она видела, дорогу к его дому найдет — и попробуй объясни, зачем держал женщину в подвале на хлебе и воде. В любом случае состав преступления отыщется. Бедняга Алексей горько пожалел, что ни разу в жизни не видел уголовного кодекса и не знает, чем может грозить разоблачение.

Все эти малоприятные соображения Алексей выложил старшему другу в ближайшее посещение. К Лешкиному отчаянью друг заявил с раздражением.

— Выпускай её, дело твоё, меня она не знает.

Но потом сменил гнев на милость, ухитрился Алексея обнадёжить, пообещал, что достанет мужа хоть из-под земли, вроде бы нашел к нему пути: выспросил через свою жену у соседки, где тот работает, но жена, естественно, не в курсе, поэтому нужно действовать крайне осторожно.

— Ну в конце концов, кому хуже от того, что посидит она в подвале? — спросил старший друг и добавил. — И зачем меня обижаешь? Знаешь ведь, где я живу, в гостях у меня был, коньячок с тобой пили, разве нет? Или ты мне не веришь?

Алексей согласился ждать ещё. Друг уехал и опять канул, а черные мысли к нашему юноше возвратились. В гостях-то он был, один раз вечером, но дома у друга никого не оказалось: ни жены, ни ребёнка, и вообще неизвестно, его ли это квартира.

Телефонов своих он Алексею так и не дал, увернулся. Теперь попробуй найди этот дом и эту квартиру! Шли долго от метро дворами, и ъ дома там как один — большие, широкие, многоэтажные. Только станцию метро и запомнил Алексей.

Опять потекли дни без новостей. Лешка стал плохо спать и почти потерял аппетит. Иногда вдруг прошибал страх, не дай Бог нагрянет на стройку какая комиссия — что будет тогда?

Потихоньку стала расти злоба, и обращалась против женщины в подвале, все ведь из-за нее, из-за дуры… И денег уже не хотел Алексей, лишь бы избавиться от гнетущего кошмара и зажить прежней беспечальной жизнью.

В черные бессонные ночи всё чаще приходила мысль: если друг обманет, то и Алексей никого жалеть не станет. Бросит кормить её, и дело с концом, а потом сообразит, куда спрятать мертвое тело, даже так.

Скажем, закопает ночью, места вокруг много, народу — мало, не станет он сидеть за чужую вину и свою глупую доверчивость.

(Я сильно сомневаюсь, что Алексей посвящал Отче Валю в секретные полубредовые планы, думается, что Валентин приукрашивал его признания исключительно для красоты слога.)

Однако старший друг-соучастник появился в последний раз сравнительно скоро, и, не заставляя себя упрашивать, сообщил, что дело вроде бы на мази.

Появился муж жертвы, и с ним состоялся разговор. Деньги будут, муж на всё согласен, обещает молчать, умоляет обращаться с женой получше, страшно кается, что так неудачно уехал, и бедняжке пришлось зря страдать. Одна загвоздка: денег наличных сейчас нету, надо продавать аппаратуру и брать взаймы. Придется подождать.

Дело вроде бы стронулось с мертвой точки, и Алексей проводил друга с легким сердцем. Тот опять исчез и не появлялся уже более недели, однако ждать стало не так тягостно: забрезжил свет в конце преступного туннеля.

Так продолжалось до сегодняшнего утра. Сегодня, часов в 12, едва Алексей пробудился и успел заняться хозяйством, как появилась ЭТА — Лешка ткнул пальцем в фотографию. Явилась и стала утверждать, что его, Алексея видели на станции в сопровождении вот её — он показал на невесту. Алексей сильно растерялся, но взял себя в руки и начисто всё отрицал. Пусть докажут, что видели, и не ошиблись, дело было не вчера. У ЭТОЙ тоже были фотографии, но все в одиночку, такой, со свадьбой, не было.

Алексей от знакомства с изображенной девушкой отказывался, тогда ЭТА начала угрожать, мол, пойдет, куда следует, заговорила про какое-то письмо.

Алексей испугался, затосковал, но ему удалось спровадить в подвал и ЭТУ, ума-то у них немного, известное дело.

Ну, посадил и ЭТУ под замок, чтобы первой было повеселее, теперь-то понимает, что сгоряча, надо было спрятать ЭТУ отдельно, ну, да сделанного не вернёшь. Посадил и горько задумался.

Раз черт принес ЭТУ, то значит, что где-то они прокололись, жди теперь ещё сюрпризов, а нервишки у Алексея Лисицина стали сдавать.

С новой проблемой Алексей сам совладать не смог и без мысли, без плана рванулся наугад в город, срочно искать старшего друга: поделиться новостями и обсудить их сообща. И потерпел сокрушительную неудачу — не нашёл.

Поначалу ему повезло, от станции метро ноги сами донесли его до нужного дома; он поплутал малость, заходил в соседний дом и ещё рядом, но там жили какие-то старушки. Кое-что он, как оказалось, смутно помнил, потом открыл мужик с бородой, и овчарка облаяла. Но хозяин овчарки по Лешкиному описанию узнал друга, они вместе бегали по утрам, и указал квартиру.

С облегчением Алексей добрался до искомой квартиры, однако ъ его звонки были встречены мертвою тишиной, пусто было за толстою, солидною дверью.

Алексей потомился, подождал, не дождался и волей-неволей поехал к себе, чтобы угодить в объятия Отче Валентина.

Однако не Валькино появление стало последней каплей, переполнившей чашу его недоумения и ужаса.

Несмотря на все признаки нервного истощения, Алексей мог бы устоять и на этот раз, так что Валентин рисковал в очередной раз подвергнуться нападению, если бы не преподнесенная злоумышленнику свадебная фотография. Она-то Алексея и сразила.

— Понимаешь, — в каком-то трансе бормотал он. — Я не ту женщину привез, только сейчас понял, не ту, как случилось — не знаю, башка кругом идет, нужна была другая, почему никто не заметил, тоже не знаю, но это не она… Этот-то дурак куда смотрел, а у того жена куда же делась — ничего я не понимаю! Обе они, дуры, попропадали, что ли? Может у того с хахалем сбежала, а этот свою в отпуск отправил от греха подальше, и не знает? Или одна вместо другой приехала? Или позвонил я не туда?

Не скоро и с великими трудами ухитрился Валентин наконец добиться от растерянного Алексея, какую тайну раскрыла тому банальная свадебная фотография.

— Это его жена, — наконец признался Алексей и пояснил. — Вот он, Виктор, мой кореш, здесь он жених, а вот она (тут ткнул он пальцем в изображение невесты), она сидит у меня в подвале.

На этом признании надо, пожалуй закончить вставную новеллу, под условным названием «ГЛАВНЫЙ ДУРАК» и вернуться к рассказу Отче Валентина.

Такого оборота событий Валентин не ожидал и поначалу вслед за Лешкой подумал о роковых ошибках и дьявольской путанице…

«Ни хрена себе простенькая житейская история!» — пронеслось у Вальки в голове. — «Прямо пещеры Удольфи какие-то, тётя Аня Рэдклиф в чистом виде, ещё и с рэкетом вдобавок…»

Тем не менее время поджимало, очередной узник пещеры Удольфи мог в любой момент освободиться и наделать непредсказуемых дел. а он вдруг и оказался владельцем волшебного ключика ко всем тайнам, вовсе не бедный простофиля Алексей.

«А может, он давно сбежал,» — с тяжелым сердцем размышлял Валентин. — «Обезумел от приятных зрелищ, навоображал себе окровавленных трупов за дверью и рванул сквозь казенные стекла. Ищи-свищи его теперь…»

Валентин приказал Алексею ждать его в доме и в одиночку отправился на разведку. Алексей покорно согласился ждать, силы покинули его. От злоумышленника не осталось и следа, на Валентина глазами бездомной собаки смотрела недоумевающая жертва.

В наступившей темноте неустанно моросил дождь, по раскисшим осклизлым тропкам Валентин добрался до объекта, отомкнул калитку и, увязая в грязи, в очередной раз подошел к вилле. Тишина и темнота витали вокруг зловещего строения.

«Как бы еще разок по башке не схлопотать», — серьёзно подумал Валентин. — «Определенно, это место навевает на публику агрессивные мысли, каждый так и норовит нанести ближнему удар по черепу. А рука у мальчика тяжелая… Да и здесь ли он?»

Запоры оказались нетронутыми, дверь запертой на ключ. Отче отворил врата импровизированной темницы и, инстинктивно защищая рукой голову, стал наощупь спускаться вниз. На очередном повороте лестницы Валька уловил, что в предподвальнике (так он назвал помещение перед самим подвалом) брезжит свет.

Соблюдая меры предосторожности и по возможности скрытно, Валентин заглянул вниз. Сначала ему показалось, что там пусто — свет горел, запертая окровавленная дверь бросалась в глаза, и орудие преступления валялось всё там же…

Отче распрямился, перестал держаться за голову и по-хозяйски вступил в помещение. Только тогда он заметил в одном из углов сидящую на корточках фигуру. То был, разумеется, Виктор.

— Добрый вечер, мужик! — приветствовал его Отче, однако посчитал нужным слегка припугнуть. — Но предупреждаю — без рук, только без рук. Воронок уже на подъезде, пора о душе подумать.

— Кого убили?» — глухим голосом спросил Виктор, но позы не изменил.

— Вот об этом с тобой и потолкуем, — обнадежил собеседника Валентин и присел на корточки у стены, но не слишком близко к Виктору.

Да, на голове у него красовалась Лешкина кепка, даже это предусмотрел хитроумный Отче, он не хотел преждевременно демонстрировать свои раны.

Несколько секунд они провели молча, собираясь с мыслями, затем Валентин сделал первый выпад в словесной дуэли.

— Как считаешь, дорогой, что там за дверью? (Имелся в виду запертый подвал.)

Виктор промолчал, глядя на окровавленную доску.

— Правильно, не знаешь, но можешь предположить, — продолжал Валентин. — Кто — я, тоже не знаешь, но в данном случае и предположить ничего не можешь. Я прав?

Виктор продолжал угрюмо молчать.

— В отличие от тебя, я знаю достаточно много, — держал речь Отче. — Знаю даже, как тебе выйти из передряги с минимальным ущербом, может быть, даже без отсидки, но сам понимаешь, в наше время знания ценятся очень дорого.

— Что ты можешь сделать? — наконец отверзла уста жертва шантажа.

— За сумму в тысячу рублей мертвые исчезнут без следа, а живые замолчат навеки, оставаясь при этом живыми, — таинственно пообещал Отче и затем добавил. — Я продаю технологию, так называемое ноу-хау. В доступном переводе это знаю, что и как сделать. Уверяю тебя, я действительно знаю. Выбирай, или мы вместе едем к тебе, или я ухожу и разбирайся сам.

— Ну хорошо, — тяжко ворочая слова, заговорил Виктор. — Мы едем ко мне, я плачу тебе деньги — а дальше что?

— Деньги ещё не всё, — пояснил Отче. — Плюс к деньгам полная, чистая сплошная правда, и ничего кроме неё. Чтобы вытащить тебя из статьи, на которую ты тянешь, мне нужно знать всё. Пойми, ты платишь мне за помощь, а вовсе не покупаешь мое молчание. А помощь, видит Бог, тебе требуется!

Сколько пришлось Валентину обламывать очумевшего от жутких событий Виктора, никто не помнит, но всё же они договорились. Напоследок, оставляя достопамятный подвал, Валентин не удержался и устроил небольшой сюрприз сторожу Алексею.

Виктор был уже у входной двери, когда Валентин движением фокусника незаметно вынул связку Лешкиных ключей и воткнул её в подвальную дверь.

Мальчику, заметил он, будет невредно обследовать помещение, пусть немного пошевелит мозгами. Если догадается, что окровавленная доска и поврежденная голова Валентина — звенья одной цепи — будет спать спокойно. Не догадается, дело хозяйское, в милицию он в любом случае не пойдет.

Далее они с Виктором, не заходя к Алексею, выбрались на шоссе, благополучно поймали попутный грузовик и приехали к Виктору в гости.

Сразу по приезде Валентин первым делом отключил все телефоны в квартире чтобы несвоевременный звонок не оторвал их от дальнейших переговоров.

На этом животрепещущем месте повествования мой бальзам полностью иссяк, и Валентин приостановил свой рассказ.

— Ты, итак, уже хорош, — я попыталась его отговорить. — Куда тебе ещё?

Но Отче, пьяный уже наполовину, был непоколебим.

— Старик Гомер нуждается в подкреплении сил, — упрямо твердил он. — Бутылка на столе, и я пою дальше; если нет, тайны будут навсегда погребены в измученной груди певца.

Пришлось мне идти в магазин, выстоять кое-какую очередь и отовариться грузинским коньяком за 10.80. — ассортимент в близлежащей точке был небогат.

«Господи, и сколько же в него влезает?» — печально думала я. Тем не менее, никто иной, как Валентин являлся героем дня, а тайны действительно жгли мне пятки.

По возвращении я на скорую руку смастерила обед, мы перекусили, и Отче под бутылку продолжил повествование. Временами казалось, что он просто бессовестно врет, отрабатывая коньяк, но других версий у меня не было, и приходилось довольствоваться единственной доступной. Её я, пожалуй, тоже изложу в виде отдельной новеллы.

Заплативши наглому вымогателю чудовищную сумму (я все-таки надеюсь, что это была его личная заначка, поскольку знаю состояние их семейных финансов. Е.М.), Виктор поведал Отче Валентину такую вот историю.

ИСТОРИЯ О ТОМ, КАК НЕКИЙ МУЖ ОКАЗАЛСЯ В БЕЗВЫХОДНОМ ПОЛОЖЕНИИ

Краеугольным камнем последующих злоключений сего достойного мужа оказалась привычная нам с рождения система прописки.

Никому не нужно объяснять, какую роль в жизни каждого отдельно взятого советского человека играет этот маленький штампик в паспорте, в иных случаях он способен определить жизнь и судьбу.

Родился человек в Москве, и всю жизнь будет полноправным жителем столицы, не прилагая к тому никаких усилий, разве что по собственной дурости утратит наследственную привилегию.

А если ему или ей довелось родиться в любом другом месте, то попасть в столичный город в качестве законного обитателя он (или она) сможет лишь путем трудным и окольным.

О номенклатуре я, естественно, умалчиваю, в тех сферах вершатся иные законы, и веду речь лишь о рядовых жителях огромного Союза.

Ну, что там рассказывать, каждый из сограждан может поведать десяток историй, связанных с пропиской, печальных, возмутительных и плутовских.

Вернемся, однако, к нашему герою. Злосчастная звезда Виктора Согдеева взошла в тот момент, когда волею судеб и родителей он появился на свет в поселке Шерстобитово Московской области.

(Чуть-чуть совсем дальней предыстории. До войны семья Согдеевых проживала в Москве, на Солянке, а в сорок первом, когда немцы подходили к Москве, вместе с родным заводом они эвакуировались на Урал, там Виктор и родился. Семейная история умалчивает, в силу каких причин вернуться в Москву они не сумели, несмотря на пламенное желание. Им пришлось осесть в Шерстобитово на подступах к столице. (Такая история произошла и с маминой двоюродной сестрой, их клан обитает ныне в Салтыковке. Надо понимать, подобные казусы случались в те времена сплошь и рядом. Е.М.)

Но разговоры о том, что они, дескать, природные москвичи, в семье Согдеевых бытовали наряду с мечтами о возвращении на родину предков. Так что к столичному гражданству у Виктора имелось особое отношение. Это, во-первых.

А вот насчет, во-вторых, уже гораздо хуже. Придется признать в сокрушении сердца, что Верочкины подвальные страхи отнюдь не были пустой игрою воображения. Виктор действительно оказался двоеженцем.

В бездумные дни ранней юности он опрометчиво женился на девушке из города Павлово-Посада. Она работала на тамошнем текстильном комбинате и жила в общежитии, поскольку выбралась в уездный город из довольно глухой деревушки, где и поныне проживает её старенькая мама.

С жильем у молодой семьи, конечно, была катастрофа. Мать Виктора семью сына не привечала, считала ранний брак ненужной блажью, поэтому переехать к ней они не решались и мыкались то по частным углам, то по общежитиям.

Потом Виктор ушел в армию, жена ждала ребенка, родилась девочка и очень быстро была отправлена на воспитание к теще в деревню.

Когда Виктор демобилизовался, он увидел, что перспективы семейной жизни складываются совсем безотрадно. А у него к тому времени появились некие честолюбивые стремления и приличная специальность.

С устройством семейного гнезда было глухо, как в танке. Очередь на квартиру у жены на комбинате ожидалась лет через десять, не раньше. Дочка жила у бабушки в деревне, жена — в общежитии.

Виктору же чрезвычайно повезло: он устроился на работу в Москве, подмосковная прописка позволяла. Какое-то время они жили невероятным семейным укладом, жена в Павлово-Посаде, дочка в деревне, а Виктор курсировал по маршруту — Шерстобитово — Москва — Павлово-Посад. Естественно, что такая жизнь брачные узы не укрепляла.

А когда у Виктора вдруг появились перспективы с работой, замаячило хорошее место при техникуме в Москве, то он стал подумывать о разводе, семья показалась обузой.

Однако жена (её действительно звали Ниной) в разводе ему категорически отказала и предпочла считаться мужнею женой даже в отсутствии реального мужа. Виктор объяснил, что в связи с новой работой он будет появляться редко, а взять ему семью некуда.

Да и Нина не захотела бы покидать комбинат, где много лет проработала и стояла в очереди на квартиру.

Вот тогда-то, в поворотный момент судьбы Виктор Согдеев встретил Верочку. И понял, что такой шанс упустить невозможно. Эта балда влюбилась в него, как сумасшедшая, ещё бы, полное воплощение девичьих грез!

(Все мы в юности вполне довольствуемся декорацией, принимая её за самую настоящую реальность. Е.М.).

Первый шаг на пути порока Виктор совершил ещё тогда, сказался Верочке холостым. Я думаю, что на мужа некоей Антонины из Павлово-Посада юная, порядочная Верочка, пожалуй, и глядеть бы не стала, задушила бы нежные чувства в девственном сердце.

Но одно дело сказать, что неженат, доверчивой влюбленной дурочке, а совсем иное — действительно стать холостяком для скорейшего совершения брачной церемонии с нею!

Виктор догадывался, что для длительной процедуры развода времени у него нет. Нынче Верочка влюблена без памяти, но через полгода чувства могут остыть, а на горизонте того и гляди появятся другие претенденты. Что немудрено, невеста завидная по всем статьям. Красивая, образованная, с валютным счетом и, что, главное, с московской пропиской.

Пока Витюша был вне конкуренции, та самая любовь, что свободно мир чарует, давала ему преимущества, которые законов всех сильней.

И, принимая во внимание вышеизложенные обстоятельства (в таком стиле приходится писать особо официальные бумаги), Виктор Согдеев решился на противоправный поступок.

Для начала он пошел в Шерстобитовское отделение милиции и заявил, что потерял паспорт. Его брак был заключен в Павлово-Посаде и особенно в родных краях не афишировался. Наш герой заплатил 25 р. штрафа и получил новый паспорт без штампа о браке.

(Не он первый, не он последний. Моя хорошая знакомая Света Петрухина таким же образом разделалась с брачными обязательствами, опрометчиво взятыми ею на себя в дни безмозглой юности в стройотряде. Партнер Светы по идиотизму скорее всего поступил так же, во всяком случае супружеских прав никогда не предъявлял с момента разлуки. Теперь Светка стала мамашей большого семейства, и обстоятельства первого брака являются ей лишь в кошмарных снах, о чем она меня регулярно уведомляет по телефону.

— Привет, Катюш,» — говорит она. — «Мне сегодня опять тот дурак снился, пришел с милицией и требовал отдать детей. К чему бы это?

На что я обычно отвечаю без особых изысков.

— Наверное, у тебя печень шалит, не увлекайся острым. А то отдала бы ему милых крошек, хоть во сне бы отдохнула.

— И то правда, — соглашается Светка. — А я-то плакала, больше не стану, отдам ему всех, кроме маленького, в следующий раз. Е.М.)

Вернувшись в исходное гражданское состояние, Виктор поспешил сделать Верочке предложение, и она ему не отказала. Счастливая влюбленная чета подала заявление во Дворец бракосочетания. Дело там чуть не сорвалось.

Виктора позвали в коридор и спросили строго, хотя и конфиденциально, с чего бы это ему срочно захотелось жениться о новеньким, едва полученным паспортом.

По всей видимости, такие прецеденты во Дворце случались. Виктор не стал искушать судьбу, вызволил из рук закона свой документ и был таков. Верочке он объяснил, что обнаружил во Дворце перепроизводство бракосочетаний, и ждать придется слишком долго.

Она в очередной раз поверила любимому, и они понесли свои документы в скромный районный ЗАГС города Москвы.

Там по счастливой случайности бракосочетаниями ведала Верочкина бывшая одноклассница, она не стала придираться и сократила срок официальной помолвки.

Далее Верочка с восторгом предвкушала свадебные хлопоты, а Виктор отнюдь без оного объяснение с законной супругой в городе Павлово-Посаде.

(Увы, хоть рука и немеет, но придется открыть страницу повествования, где наш герой предстает в особо черном свете. Е.Н.)

Супругу Антонину Виктор бессовестно обманул. Ей он заявил, что намерен вступить в фиктивный брак, прописаться на площади жены, затем развестись с нею и отсудить часть жилплощади, чтобы вселить туда впоследствии Антонину с дочерью.

Никто не знает и не узнает, насколько Антонина супругу поверила, дело совершенно тёмное. Но она пообещала хранить тайну и ждать. Взамен Антонина потребовала на хранение его якобы потерянный паспорт и выговорила определенное денежное содержание для дочери.

— Нинка, она своего не упустит, — откомментировал Виктор. — Знала ведь, что, если упрется, то я просто разведусь с нею, и дело с концом.

Объяснение супругов было не из приятных, но своего Виктор добился. Маме он сказал, что с Ниной развелся, собирается жениться на москвичке, и запретил матери упоминать о первом браке, дескать, невеста не знает, и не надо.

(Вот так, в изложении Валентина и со слов Виктора выглядела постыдная и печальная предыстория Верочкиного брака.)

Супружеский союз был торжественно заключен, но не обошлось без капли дегтя, тетя Аня категорически отказалась прописывать Виктора на своей жилплощади. Имеется фольклорное выражение, исчерпывающее данную ситуацию: как в воду она глядела.

Сколько было из-за этого скандалов, слез и зубовного скрежета, но тетя Аня оставалась тверже алмаза. Её упорство впечатлило и Верочку, в кооперативной квартире, полученной на Верочкино имя, Виктор опять же прописан не был. Эта мелкая деталь сильно осложняла их семейную жизнь и служила очагом раздражения, но чем больше упорствовал Виктор, тем больше боялась Верочка. Ей начинало казаться, что в упорстве мужа кроется задняя мысль, а меньше всего на свете ей хотелось стать жертвой банального брачного надувательства с целью прописки. Мертвый узел.

(Естественно, ничего подобного Валентин не рассказывал, история в течение семи лет разворачивалась на моих глазах. Е.М.)

Здесь я, пожалуй, закончу первую часть вставной новеллы, но продолжение следует.

Пока рассказ Валентина о квартирных злоключениях Виктора дошел до указанной точки, день прошел и наступил вечер.

Отче успел вздремнуть на моем диване, потом, не слушая робких возражений, отправил меня за очередной бутылкой, но уже чего-нибудь попроще.

Хитроумный Отче сообразил, что мое любопытство станет неиссякаемым источником горячительных напитков, поэтому он мастерски приурочивал кульминационные моменты рассказов к концу очередной бутылки.

Я бесилась, но бегала в винную лавочку, благо, что недалеко, продавщица прониклась ко мне дружескими чувствами и только понимающе подмигивала, протягивая очередную бутылку, такова, мол, наша женская доля.

А тут еще объявился Сергей. Сначала он звонил, просился в гости, я говорила, что нездорова, потом, что занята. Тогда, на правах старинного друга дома, он прикатил собственной персоной, чтобы посмотреть, какие занятия мешают мне увидеться с любимым человеком.

Можете себе представить, что он увидел. Валька как раз спал… Тысяча и одна ночь!

Надо отдать Сергею должное, он не думал меня ни в чем подозревать, напротив, посочувствовал.

— Открыла сыскную контору на дому? — осведомился он.

Конечно, я похвасталась, что вот, представь себе, нашла-таки Верочку, но нечаянно при этом задела невинного человека доской по голове, теперь искупаю вину. И объяснила, что Валентин не какая-нибудь подзаборная пьянь, а отпрыск известной дворянской фамилии.

Наследник дворянской фамилии тем временем продрал глазки, срочно познакомился с Сергеем, а меня как раз послал прогуляться за чем-нибудь попроще.

Сергей хотел съездить сам, но Валька объяснил ему, что мне необходимо пройтись для моциона. Хамство, все-таки.

Любые мои возражения он отметал фразой тщательно продуманной фразой.

— Раны, нанесенные прелестной рукой, ещё кровоточат…

Когда я вернулась из магазина, Валентин в сжатой форме излагал Сергею историю наших приключений, по-моему, совершенно зря. Мне лично казалось, что данная история вовсе не нуждается в коллегиальном обсуждении.

Но надо знать Рыжего Вальку. Ещё со времен юности у него осталась прескверная привычка автоматически превращать любое место своего пребывания в некое подобие гусарского бивуака: толпятся люди, льется спиртное, роятся и текут неправдоподобные истории, все приходящие включаются и вносят лепту в развеселый стиль бытия. Сергей, конечно же, подпал под чары.

Они сидели, пили, курили, обсуждали события со всех сторон, а я бегала на кухню, меняла приборы, готовила закуску, вытряхивала пепельницы, и само собой кипела от злости.

Выдавать информацию Валентин, разумеется, прекратил, вместо этого красочно описывал, как я с дьявольской жестокостью раскроила поленом ему голову и бровью не повела. Рассказ был рассчитан на аудиторию, а именно на Сергея со следующим подтекстом: вот тебе кажется, что это нежное трепетное существо, а на самом деле — совершеннейший крокодил. (Смутно помнится, что примерно так выражался один из чеховских героев раннего периода творчества, когда классик звался Антоша Чехонте.)

Ещё немного и я попросила бы джентльменов покинуть помещение и продолжать беседу в другом месте. Бог с ним, с Валькиным рассказом, ему уже не до того, а я не согласна на его постоянное присутствие, и кошелек у меня не бездонный.

Однако, как ни пьян был Валентин, но ситуацию он вычислил и заявил, что в гостях хорошо, а его ждет служебный долг, к тому же бедные четвероногие друзья со вчерашнего утра не кормлены, что надрывает его любящее сердце.

Отче поцеловал мне ручку на прощание (жест явно был спровоцирован присутствием Сергея, за Валькой отроду такой галантности не водилось, во всяком случае по отношению ко мне) и сказал проникновенно.

— Прости меня, прелестное дитя, я тебе потом дорасскажу, заодно и рассчитаемся, не правда ли? Не страдай, наша разлука ненадолго.

Загоревшийся пламенной дружбой Сережа вызвался довезти Валентина до вокзала. Они отбыли, а мне хватило работы до ночи: мыть, чистить, прибирать.

Звонила Верочка из дому, звонила тётя Аня, явно неудовлетворенная объяснением, а я в процессе уборки всё мучилась сомнениями: в какой мере любимой подруге нужно знать правду, и нужно ли вообще?

К тому же Валентин не открыл самой главной тайны: зачем всё-таки бедняжку заперли в подвал и держали так долго? И кто, собственно, это сделал?

Ну, ладно, Виктор мерзкий двоеженец, но почему из того следует отсидка одной из жён в подвале и дальнейшие перипетии кровавой драмы? Может быть, первая жена Виктора посадила соперницу под замок? Но с какой целью?

Нет, явно не ко времени явился любимый человек Сережа и сбил Валентина с толку! Без него я бы вытянула из Отче всю правду, даже если бы пришлось прогулять ещё день и влить в Вальку запасы винного магазина!

Наконец я завершила тяжкие праведные труды, квартира приняла более или менее пристойный вид, а я с чувством исполненного долга полезла под душ, намереваясь после него отбыть в объятия Морфея. Но не тут-то было…

Прямо из-под прохладных струй меня вытащил Сергей. Понимаете ли, он посадил новоиспеченного друга на электричку и осознал, что в таком виде ехать домой опасно для жизни. Ко мне, конечно, не опасно.

Он ещё звонил от меня домой и многословно лгал Регине, что заехал к другу за город, там они немножко посидели, и не ехать же ему теперь по темноте. Слушая его бестолковое вранье, я проникалась сознанием преимущества своего незамужнего положения и сочувствием к Регине. Мне не надо делать вид, что я ему верю.

А Регина мне потом сообщит, что, знаешь, Родичев опять загулял, звонил неизвестно откуда посередь ночи, лыка не вязал, допрыгается как-нибудь, отберут у него права или что похуже.

Наутро мы, конечно, опять проспали, и на службу я явилась с опозданием, причем спонтанно угодила в самый эпицентр редсовета. С ходу пришлось ещё и выступать.

Правда, меня выручил профессионализм, по делу я могу прилично говорить из гроба, не то, что спросонья. Пришлось срочно включиться в работу, и я пошла вкалывать, как бульдозер, потерявший управление.

К вечеру мои невероятные приключения стали экзотическим воспоминанием, и тайна Верочкиного заточения перестала терзать воображение.

На то, что Валентин скоро возникнет и разъяснит, я не очень надеялась, хотя знала, что рано или поздно он явится за гонораром, вот тогда я у выведаю тайны и секреты.

Любопытство впало в анабиоз, так бывает, когда читаешь в журналах (а не по долгу службы) захватывающий роман. Остановишься на самом интересном месте, законсервируешь эмоции и ждешь следующего номера.

Ждать мне пришлось целых две недели. На службе дела тем временем подвалили в солидном объеме, так что дни и недели прошли для незаметно.

В моем ведении появился новый автор, вскоре ставший для меня Ленечкой, тридцатилетний небожитель, сохранивший на грешной земле замашки идеального положительного героя, напрочь не существующего не только в реальности, но и в литературе.

Его рукопись меня очаровала, а его стиль общения, изысканный, старинный и рыцарский — добил вконец.

Естественным следствием приятных эмоций стало то, что весь труд нелегкого прохождения рукописи по всевозможным инстанциям я взвалила на свои хрупкие плечи и волокла, как ломовая лошадь, сквозь зубодробительную издательскую машину.

Почему-то графоманы с именем (иногда довольно известным) в подобных трудах не нуждаются, они летят к финишу стремительно, как шары в кегельбане, и ещё огрызаются на дерзкого редактора, которому взбредет в голову внести крупицу логики или, скажем, вкуса в их бредовые писания.

Ленечкину рукопись, конечно, долбили и клевали со всех сторон, мне приходилось принимать удары на себя, чтобы уберечь нежную душу творца для грядущих свершений.

В виде последнего средства я взяла ответственность на себя, и дело пошло веселее. Если случится успех, то лавры достанутся издательству, в случае провала или даже незаметного отсутствия явного успеха, шишки посыплются на меня и будут больно колотить по неумной голове.

Правда, нужно заметить, что провалов у меня ещё не случалось, и вещи, за которые приходилось бросаться на амбразуру, того стоили, есть все-таки интуиция у этого редактора.

Прелестный Ленечка, конечно, ни о чем подобном не догадывался и пребывал в уверенности, что его дела идут естественным путем, а добродетель сама себе награда. Я его не разуверяла, и у нас сложились редкостные братские отношения, не только я, но и он смотрел на меня, как на брата.

И вот, в один уютный вечер пятницы, когда мы с Ленечкой по-родственному выясняли отношения вокруг его рукописи у меня на кухне, раздался неожиданный звонок в дверь.

Я думаю, что появление Валентина, даже и не совсем трезвого — ценный подарок любому литератору, тем более что Отче сидел тихо, как мышка, пока мы с Ленечкой наскоро доругивались, и возвысил голос лишь тогда, когда соглашение было достигнуто.

Валентин даже имел наглость ознакомить Ленечку со своей точкой зрения на предмет, объявив редакторов, в том числе присутствующих, мерзкими стервятниками, рвущими куски живой плоти, паразитами на белом теле отечественной словесности и т. д. и т. п.

Рыцарственный Ленечка безусловно ринулся на защиту лучшего в мире редактора, к тому же прелестнейшей дамы, которая…

Тогда Отче развернул орудия на 180 градусов и призвал меня не попадаться в сети грубой лести и корыстного подхалимажа, видного невооруженным глазом.

Ленечка видел Валентина впервые, поэтому испытал некоторое смущение. Когда же Валентин по привычке назвал меня «прелестное дитя», Ленечка засомневался в безгрешности наших отношений и бросился собирать раскиданные бумаги, бормоча, что ему, мол уже давно пора. Бедняга даже захотел оправдать свое присутствие деловыми причинами, чтобы не вызывать законной ревности Валентина.

Вот тут Отче и отколол последнее коленце. Он встал в третью позицию и произнес совершенно гнусным тоном чудовищную тираду.

— Полно, дружище! Ты глубоко заблуждаешься! Я эту фею знаю десять лет и хоть бы раз увидел в ней женщину, — тоном дружеского участия заявил Валька.

В действительности Отче выразился гораздо грубее, и в том же стиле присовокупил, что ничего не имеет против, даже готов приветствовать наши с Ленечкой взаимные чувства в любом их проявлении.

Впечатлительный Ленечка смутился до столбняка и пулей вылетел вон. Я еле успела извиниться за непристойное поведение старого друга и назначить следующее деловое свидание. Когда, разъяренная, я вернулась на кухню, Отче невозмутимо заметил, жуя бутерброд.

— Этот мне нравится больше, рекомендую. Тот тоже ничего, но больно уж зауряден, а в этом есть колорит…

— У тебя тоже колорит: слегка выбрит и пьян до синевы, — в сердцах я вспомнила анекдот о том, что джентльмен должен быть выбрит до синевы и слегка пьян, а кто-то перепутал. — Это автор, понимаешь ты, автор, мне, с ним работать…

— И я о том же, — согласился Отче Валя. — Надо совмещать приятное с полезным, к тому же один роман вовсе не исключает другого, в этом есть своя прелесть.

Я запустила в Вальку парадным блюдцем, и мы едва не подрались.

— Ладно, целомудренная весталка, — в конце концов успокоил меня Отче. — Живи с кем хочешь, хоть со всеми сразу, дело хозяйское, а я остаюсь у тебя ночевать. Завтра с утречка приедет твой основной друг, и мы совершим загородную прогулку в его авто. Кстати, мелкие фотографии, 6 на 4 у тебя имеются?

— За-зачем тебе? — заикаясь, пробормотала я, совершенно ошарашенная и залитая потоком информации.

— Надо, — лаконично ответил Отче. — Иди и ищи, а потом ставь чайник. Заварить свежий чаек тоже не возбраняется. Литератора, небось, кормила и поила, а я важнее, я — кредитор.

Мы покинули кухню, Валька развалился на диване, пока я рылась в секретере. Мелкие свои фотографии с чудовищным изображением я всё-таки нашла, отдала Отче Валентину и пошла на кухню, организовывать ужин кредитору.

«Совсем обнаглел Отче,» — размышляла я на кухне. — «Распоряжается, как у себя дома, договорился с Сергеем за моей спиной, куда-то нас повезет, зачем — неизвестно. И этот красавец — туда же… Я бы не допросилась, как же, бросит он семью в выходной, поедет жечь бензин к черту на рога, а для Вальки — пожалуйста! А я, собственно говоря, к родителям собиралась, сто лет у них уже не была, так нет же. Валька скомандовал — и все понеслись…»

Возмущаться я могла сколько угодно, но протестовать и не думала. Было ясно, что в поездке я докопаюсь до истоков всех тайн и преступлений против наших с Верочкой личностей.

И к тому же Отче… Я как-то не заметила, что он изменился. Месяц назад я нашла в Хлебникове занюханного, почти пожилого мужичка, даже испугалась, а сейчас в моем доме появился иной Отче — посвежевший, ядовитый, деятельный, обретший прежний блеск и диктаторские замашки.

«Ему бы настоящее дело,» — мысленно сокрушалась я. — «Все бы закачались, так нет же, такие способности пустить псам под хвосты!»

Наконец я торжественно сервировала чай на журнальном столике и пригласила кредитора отужинать.

— Гляди-ты, — глумился Валентин. — Сегодня нас принимают не хуже, чем беллетриста. Мои акции в этом доме сильно пошли вверх. Неужели нечистая совесть тому причиной, и душу хозяйки дома гложут угрызения по поводу едва не свершившегося убийства посредством доски? Или вдруг очнулись забытые чувства дружества; бывали ведь времена, когда громко рыдал на моей груди, оплакивая пустяковые девичьи горести. Было такое, а прелестное дитя?

— Было, до самой смерти не забуду, как ты меня утешал! — припомнила я. — У меня сердце разбилось на мелкие кусочки: любимый человек женился не на мне, белый свет стал не мил, а что ты советовал?

— Я, кстати, давал ценные житейские советы, а именно, поскорее найти себе другого, и даже предлагал кандидатуру, — отозвался бывший сводник. — Скажи спасибо, что не свою, такое благородство надо ценить.

Еще немного мы поплескались в глубинах бывшего и сплывшего, но вскоре вынырнули, чтобы пристать к топким берегам современности.

— Мы поедем завтра в достославный город Павлово-Посад, — объявил Отче, а я нисколько не удивилась.

Методом исключения остальных вариантов я еще на кухне догадалась, что иных загородных маршрутов как-то не предвидится. Не к Алексею же нам, в самом деле ехать, он нас вроде бы не приглашал.

Непонятным казалось лишь одно, зачем в городе Павлово-Посаде потребовалось мое скромное присутствие? Я как-то не видела нитей, связующих меня с предшествующей супругой Виктора. Естественно, что я не утерпела и спросила.

— А я там зачем?

— Имей терпение, прелестное дитятко, — осадил меня Отче и добавил для разъяснения. — Все учтено могучим ураганом, скоро догадаешься, я надеюсь.

Остаток вечера, на сон грядущий Валентин рассказывал, а я слушала вторую часть злоключений Виктора Согдеева, Верочкиного мужа.

ПЕЧАЛЬНАЯ ПОВЕСТЬ О ДВОЕЖЕНЦЕ. ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Почти семь лет Витюша прожил, обремененный двумя семьями. К жене Антонине он приезжал изредка, привозил деньги, заначенные от Верочки, выслушивал нелестные суждения о себе и справедливые упреки касательно разбитой жизни, кое-как Антонину обнадеживал и с облегчением возвращался к столичной жизни и семье.

Насчет совести ничего не знаю, никто из рассказчиков о ней не упоминал.

Постепенно Виктор отвыкал от прежней семьи, видел дочь всё реже и от души пожелал бы Антонине нового замужества, не будь это связано с трудностями бракоразводной процедуры лично для него.

Однако, сколь веревочка не вейся, а конец должен обнаружиться. Он и всплыл весьма неожиданно этой весной.

Антонина наконец достоялась в жилищной очереди, и на горизонте показалась долгожданная квартира. В процессе сбора документов ей разъяснили, что им с дочкой дадут однокомнатную квартиру, но если приложить документы мужа и приложить заявление, что прописываешь и его, то возможно получить двухкомнатную квартиру в новом доме. А уж будет он жить там или нет, дело десятое, сообразила Антонина.

За семь лет фактической разлуки она поняла, что о семейной жизни с Виктором в Павлово-Посаде мечтать не приходится, а о разводе с фиктивной женой и переселении в Москву надо вовсе забыть.

Будучи женщиной весьма неглупой, Антонина желала лишь одного, двухкомнатной квартиры для себя и дочери, в чем была, конечно, совершенно права.

Она срочно вызвала Виктора в Павлово-Посад и потребовала, чтобы он собрал документы, выписался из Шерстобитово и шел с ней в местком оформлять двухкомнатную квартиру, где они якобы заживут настоящей семейной жизнью.

На свою беду Виктор как-то сознался ей, что в новой квартире новой жены он пока не прописан, вроде бы они хотят совершить обмен с чьей-то мамой, или что-то в этом роде.

Таким способом он отвергал претензии Антонины, что он, вопреки обещаниям не развязался с фиктивным браком и не перевез семью на отсуженную площадь.

(Виктор подозревал, что Антонина давно поняла, насколько лживым было обещание, но не упускала случая напомнить, что она ждет много лет.)

Но когда в видимости появилась реальная квартира из двух комнат, Антонина отложила шутки в сторону. В серьезном разговоре она заявила бывшему мужу, что он жизнь им с дочкой испортил, замуж она выйти по его вине не может, так пусть хоть что-то для семьи сделает, для начала соберет документы в Шестробитово и выразит принародно готовность прописаться в Павлово-Посаде.

Виктор отлично понимал справедливость отнюдь не чрезмерных требований, но для него это означало полное крушение мечты. Хоть паспортов он имел две штуки, но, увы, выписаться из Шерстобитово мог всего один раз.

И эту единственную возможность Виктор желал приберечь для московской прописки, надеялся в туманном будущем уломать Верочку. Поэтому притязания Антонины были неприятны, они шли вразрез с его личными планами.

Виктор попытался было увернуться, но дошедшая до крайности Антонина пригрозила немедленным разоблачением. Не перед законом, плевать ей на законы, да и материальной помощи ей лишаться не хотелось.

Однако на сей раз Антонина заявила, что разыщет новую жену Виктора и кое-что ей разъяснит, особливо насчет фиктивного брака, развода и судебного раздела площади. Виктор догадывался, как Верочка может отреагировать на такие новости, и ему было несладко.

Как мог, он успокоил Антонину, пообещал что-нибудь придумать, вроде бы согласился помочь. Валентин заметил, что в этом пункте рассказ Виктора стал невразумителен. Крутой, должно быть, состоялся разговор между бывшими супругами.

Как бы то ни было, Виктор оказался в отчаянном положении. Он сознавал свой долг по отношению к бывшей семье, однако не желал терять надежды на московскую прописку и отдавал предпочтение своим интересам.

Выход он видел для себя один, срочно оформить прописку в Москве с тем, чтобы Антонина не могла на него притязать. Известно, что на нет и суда нет.

Для начала Виктор в очередной раз попытался склонить Верочку. Приступал он к делу и по-хорошему, и по-плохому, становился в позу, пытался жену уговорить, что-то логически доказать, но все напрасно, нужных слов он не нашел, Верочка осталась при своем.

Она твердила давно отшлифованные временем доводы:

а) Чем тебе плохо так?

б) Зачем нам терять право на вашу двухкомнатную квартиру в Шерстобитово?

в) Со временем мы сможем обменять две квартиры на большую трехкомнатную в Москве!

Даже последний отчаянный аргумент Виктора: «А что будет, если ты завтра под машину попадешь? Разве оставят Сашку одного в двухкомнатном кооперативе?» — не возымел действия. Верочка попадать под машину не собиралась.

Именно в тот момент возникли контуры будущего криминала. Мозговые извилины Виктора Согдеева, непривычные к перегрузкам, вдруг заработали в аварийном режиме и выдали отчаянный, не лишенный остроумия план.

Вот Верочка исчезает, скажем, на месяц, что будет тогда? Убитый горем супруг оформляет пропажу жены в соответственной организации, затем идет в другие инстанции и пытается оформить себе прописку, чтобы сохранить за собой квартиру. Почему бы и нет?

Если ему идут навстречу, дело сделано. В отсутствии Верочки он прописывается в, далее едет к Антонине и говорит: «Извини, дорогая, ты не можешь требовать, чтобы я был прописан в двух местах!

Антонина, конечно, рвет и мечет, но сделать ничего не сможет, даже заявлять и разоблачать не станет, сообразит, что дела не поправишь, а материальной поддержки можно запросто лишиться.

А случае, если ему в прописке откажут, Виктор сдержанно и с достоинством объясняет очень скоро вернувшейся Верочке: «Вот видишь, дорогая, как может обернуться твое глупое упрямство. Случись что с тобой, я и ребенок останемся без крыши над головой.»

Само собой, что Верочка не устоит и добровольно пропишет мужа, доказательство его правоты окажется вполне убедительным. Далее прописка оформляется, он едет к Антонине чуть позже и предъявляет ей паспорт с теми же последствиями (см. выше).

Понятное дело, что для воплощения в реальность паспортно-прописочных грёз требовалось как минимум исчезновение Верочки. Как долго складывался преступный план и какие имел варианты, история умалчивает, Виктор тоже не рассказывал.

Был ли он ранее знаком с Алексеем Лисицыным, или тот удачно подвернулся к почти готовым зловещим приготовлениям, науке неизвестно и не интересно.

Главное, что сговор состоялся, введенный в заблуждение Алексей Лисицын заманил Верочку в подвал и держал бы там уж не знаю сколько, не вмешайся мы с Отче Валентином.

Исполнение преступного замысла тормозила и тетя Аня, надеюсь, никто не забыл её намерение пойти в прокуратуру и заявить, что исчезновение дочери — дело рук её мужа.

(Правда, не получила бы я с опозданием сумбурного письма от Верочки, ещё не ясно, что могло произойти. Однако, к рассказу Виктора это не имеет отношения. Е.М.)

С точки зрения преступного мужа дело складывалось весьма удачно. До того момента, как в воскресенье ему позвонил неизвестный и заявил, что знает, где искать пропавшую жену. Когда инкогнито назначил свидание в Марфино, Виктор решил, что Лешка его продал с намерением или без оного.

Недолго думая, Витя рванулся в Марфино, чтобы выяснить у Алексея, что сей сон значит. Конспиратор из него вышел весьма так себе, и он привел Валентина к Лешкиному дому.

Хозяин прискорбно отсутствовал, бедолага перед этим спровадил в подвал следующую жертву и поехал к Виктору советоваться. Вместо Лешки из мокрых кустов появился неизвестный (Валентин) и произнес фразу, означавшую, что Виктор разоблачен.

Рука у Вити сработала быстрее, чем соображение, он сшиб незнакомца с ног, затем скрылся в неизвестном направлении и в расстройстве чувств.

Виктор добежал пешком почти до станции, но, видно, свежий деревенский воздух просветлил его сознание и стимулировал мозговую деятельность. До него дошло, что не всё потеряно. Тогда он решил предпринять прогулку по окрестностям и в пути поразмышлять.

Вид поверженного незнакомца, его манера действовать и лексикон подсказали Виктору, что разоблачения носят частный, а не государственный характер. Проще говоря, что Виктор имеет дело не с милицией, а с Лешкиным дружком-собутыльником, проникшим в тайну и пожелавшим примазаться.

После освежающей прогулки Виктор понял, что ему следует вернуться, вникнуть в ситуацию, попробовать договориться о неизвестным или дождаться Алексея, словом, не паниковать, а действовать.

Так он и поступил, но по возвращении к Лешкиному дому не застал там никого. Пусто и тихо было вокруг сторожки, ставшей средоточием тайн и зла!

Тогда Виктор задумал пойти и убедиться, хотя бы в том, что доморощенная тюрьма не пустует. Что-то делать ему было решительно необходимо, иначе рассудок не вынес бы напряженного ожидания. Виктор хотел пойти и убедиться, закрыты двери в подвал или открыты.

Причиной послужила внезапная догадка, что Алексей, стакнувшись с кем-то, предал его, перепрятал узницу в другое место, чтобы увеличить свою долю при дележе выкупа.

(Когда человек долго обманывает окружающих, не удивительно, что особого доверия он к обманутым не испытывает. А с беднягой Алексеем Виктор поступил, пожалуй, даже хуже, чем с женой Антониной. Не знаю, собирался ли он с соучастником расплачиваться, мог просто кинуть. Е.М.)

Виктор благополучно добрался до узилища, хотя бывал там всего один раз, обнаружил, что внешняя дверь открыта, и с дурными предчувствиями стал спускаться вниз.

Там его ожидало зрелище не для слабонервных: закрытая, заляпанная кровью подвальная дверь и окровавленная доска на полу.

Язык Верочкиного мужа никогда не отличался особым богатством, поэтому тщетно мы стали бы ждать описания его душевного состояния. Он кратко заметил, что охренел окончательно, взбежал вверх по лестнице и к своему ужасу выяснил, что в свою очередь оказался заперт.

После этого силы Витюше изменили, наступило сумеречное состояние души (лексика моя — Е.М.), он спустился в проклятый подвал и провел вечность в кошмарном созерцании кровавых улик неведомого ему преступления. Особенно мучительным оказалось неведение, кто и кем убит. В летальном исходе у Виктора сомнений не было.

Из леденящего оцепенения его вывело явление Отче Валентина на этот раз в роли посредника, но Вите был уже один хрен…

Валентин посулил свободу и помощь, поэтому Виктор пошел за ним, как овечка. По дороге и на квартире Отче выпотрошил Виктора окончательно, тот в смутном состоянии духа исповедался в деяниях и помыслах. Деньги Валентин взял недрогнувшей рукой причем с таким видом, будто благодеяние Витюше оказывал.

Утром, которое мудренее вечера, Валентин изложил клиенту ту часть информации, которую считал нужной, вдвоем они наскоро сформировали легенду и поехали морочить головы доверчивым курицам, нам с Верочкой.

Валентин поклялся Виктору, что клушки ничего не знают и проглотят любую дезинформацию. Тогда же Отче Валентин взялся уладить жилищные проблемы в нужном Виктору варианте, разумеется, за особую плату.

Виктор остался доволен тем, как практически безнаказанно выскочил из криминального тупика, оценил вклад Валентина и полностью ему доверился.

Правда, он не мог знать, что Отче, соблазнившись моим гостеприимством, за две бутылки коньяка продал клиента противной стороне. Другое дело, что противная сторона в моем лице не могла решить, что ей делать с полученной информацией. Делиться с подругой целиком или выборочно, или похоронить в глубине сокрушенного сердца, из опасения разбить Верочкино.

Как я понимаю, именно на это рассчитывал Валентин, он догадывался, что у меня не хватит духу рассказать подруге правду. Не смогу нанести такой удар, хоть застрелите меня!

Мрак таинственности по части прошедших событий развеялся, и теперь Валентин объяснил, что привело его в неурочный час к моему порогу.

Как бы там ни было, но Виктор, Верочкин и не только её преступный муж, пребывал в исходном отчаянном положении. Жена Антонина наседала, а жена Вера ни на йоту не изменила своего мнения по части прописки, наоборот, отнеслась с нескрываемым подозрением к попытке мужа прописаться, воспользовавшись её отсутствием.

За последнюю неделю терпение Антонины истощилось, и она выдвинула ультиматум: или Виктор срочно собирает в Шерстобитово нужные бумаги (справки о квадратных метрах и количестве проживающих), или она оповещает новую жену Виктора о факте двоеженства и требует через суд алиментов на дочь. Пускай Виктор выкручивается, как умеет!

Валентин, как поверенный Виктора, узнал о таком повороте дела незамедлительно и решил предпринять контрмеры.

На этом моменте рассказа мое терпение тоже истощилось, и я как можно более ядовито прервала Валькино повествование.

— Отче, я не ослышалась, ты теперь верой и правдой служишь другой стороне, или я чего-то недопоняла? — спросила я.

— Верой и правдой, дорогое мое дитя, дворянин служит царю и отечеству, — с достоинством ответил Валентин. — За неимением первого и за безразличием к моей особе последнего, я с твоей легкой руки работаю на частных лиц за денежное вознаграждение.

Поскольку возражений с моей стороны не последовало, Валька развил мысль далее.

— Другая, как ты удачно выразилась, сторона поторопилась щедро оплатить услуги, а ваша, т расплачивается пока весьма своеобразно, — тут Валентин выразительно постучал себя по черепу.

— «Ты неправ», — сухо произнесла я и выложила на стол заранее приготовленную сумму. — По первому требованию, согласно договоренности.

— Не суетись, прелестное дитя, — миролюбиво отвечал Отче. — И не вставай в позу. Я как раз хотел предложить занятную рокировочку. Смотри, свою жалкую сумму ты берешь взад, но за это исполнишь просьбу, причем никоим образом не во вред подруге Вере, можно даже сказать, что наоборот.

— Мягко стелешь, Отче, — насторожилась я. — Не посчитай за труд объясниться.

— Смотри сюда, беспонятное дитятко, — весело начал Валентин. — Я думаю, что твоя подруга Вера не обрадуется, если к ней заявится еще одна Викторова законная жена и устроит сцену, или я неправ? Ты ведь молчала, как маленькая прелестная рыбка, держу пари, ась? Я предлагаю поберечь душевный покой твоей Верочки вместе. Смотри сюда, прелестное дитя!

С этими словами он протянул мне истрепанные корочки. Вглядевшись, я поняла, что Отче в гостях у меня времени не терял. Надо понимать, что пока я изготовляла для него парадный ужин, Валентин исправно трудился. Из старого служебного пропуска Веры Согдеевой (наверное, Виктор снабдил) и моей фотографии был состряпан довольно убедительный документ. Интересно, клей, ножницы и чернила он с собой принес?

— Годится? — спросил Отче и стал разворачивать передо мной далеко идущие планы. — Вот эту штучку ты предъявляешь сестре по несчастью Антонине Согдеевой и просишь её изложить претензии. Ты умная девочка, постараешься ради подружки, я думаю, что до драки у вас дело не дойдет. В случае чего пострадаешь, говорят, это возвышает душу. Антонина побеседует с тобой, изольет жалобы и настоящую Верочку искать не станет. Что и требуется моему клиенту, это раз. А во-вторых, если совсем худо разговор сложится, то отдашь ей Викторовы бумажки, но только в крайнем случае, поняла? От них большого вреда ему не будет, их собирают по многу раз, и они ничего не значат. Но лучше всего сказать, что пропишешь его сама и предложишь отступного.

— Ты, Отче, начитался плохих детективов, — съязвила я (надо знать, что Валентин гордился тем, что читает самые верхи классики, не то, что мы грешные). — Раскинул хитроумную сеть, и мы в ней барахтаемся, как маленькие прелестные рыбки. А тебе не кажется, что первая жена Антонина на минуточку права? Не хочется ей с дочерью до конца жизни ютиться в одной комнате. Я бы на твоем месте уговорила клиента прописаться к ней, получить эту квартиру, потом пусть разведется в местном суде и выпишется. Верочке это не повредит.

— Ты, дитятко, действительно прелесть, печешься даже о жене Антонине. Не боишься, что ангелы заберут тебя живой на небо? — снисходительно осведомился Отче.

Далее объяснил свою точку зрения на предмет в обстоятельной речи. Цитирую буквально, потому что кредо врезалось в память, как «Отче наш». (Это вовсе не о друге Валечке… Е.М.)

«Лично я руководствуюсь желанием клиента, который, как известно, всегда прав. И чем весомее сумма оплаты, тем более он прав, смею заметить. На твою сумму я п исправно выполнил заявленные поручения: нашел вас с подружкой в погребе, схлопотал за это по голове, притом бесплатно, осмелюсь напомнить. Затем проник во все тайны и добросовестно изложил их нанимателю.

По моему скромному рассуждению, перед тобой, прелестное дитя, обязательства исчерпаны. Теперь я взялся на более выгодных условиях помогать другому клиенту, какие могут быть претензии? Прости, дитятко, но я дерзну напомнить, что ты ко мне прибежала не как к старому другу за помощью, а просила совершить определенные действия за оговоренную сумму денежных знаков. Я, как помнится, не задавал вопросов и не входил в дискуссии относительно моральной стороны твоих поручений, как ты считаешь? Поэтому теперь претензии морального порядка кажутся мне слегка неуместными. Извини, дорогая, я отнюдь не рыцарь прекрасных дам, и ты взываешь не к тем чувствам.»

Как всегда по-своему Валентин был прав и логичен, мне оставалось утереться, что я и сделала.

Прошло немного времени, эдак с полчаса, и указанный план действий перестал казаться бредовым. В конце концов, если поеду я к Антонине, посильно сыграю роль незнакомой ей Верочки, то никому от этого хуже не станет.

Удастся Виктору избегнуть ненавистной ему прописки в Павлово-Посаде или же нет, дело не мое, Верочка его к себе все равно не пропишет. С другой стороны, почему бы мне не исполнить просьбу старого друга Отче Валентина, он мне посильно помогал и пострадал от моей руки. К тому же он возвращает в этом случае полтораста рублей, тоже не фунт изюму.

Немножко для виду посомневавшись, я согласилась, и тут же Отче не преминул сыпануть соли на рану.

— Как трогательно, прелестное дитя, ты не находишь? Мы поменялись ролями: теперь я тебя нанимаю в целях частного сыска?

— Хоть горшком назови, только в печь не суй, а ты ведь непременно сунешь! — с обидой ответила я и зачем-то стала объясняться. — Я это для Верочки, а вовсе не за деньги…

— Не оправдывайся, прелестная крошка, — ласково издевался Валентин. — Все мы грешники не чужды земной скверне, и не замаравши крылышек, по этой юдоли скорби не пройдешь. А денежка всегда есть денежка, вещь полезная и приятная!

— Сам ты скверна и мерзость четыре раза, — я наконец развеселилась и перестала терзать себя понапрасну.

Зла я причинять не собиралась, а что заработанные деньги останутся у меня — тоже беда не большая. Время наступало ночное, пора было отправляться к Морфею, Сережа собирался заехать за нами следующим утром.

Рано утром, почти одновременно с первыми птичками явился любезный друг Серёжа, нимало не смущенный обстоятельством, что был привлечен в качестве перевозочного средства. Тут, конечно, имело место обаяние Валентина, я никогда не рисковала просить Сергея куда-либо сгонять по моей личной надобности.

Теплой веселой компанией мы наскоро позавтракали и солнечным, пронзительно-прохладным утром отбыли на чисто помытых «Жигулях» в достославный город Павлово-Посад.

Время в пути пролетело быстрее быстрого, мы оживленно щебетали и наслаждались остроумной беседой. Очень слаженное получилось трио, почему — не знаю.

Валентин указывал дорогу, выяснилось, что у Антонины он уже раз побывал в качестве посредника, поскольку их с Виктором супружеский диалог зашел в тупик по причинам эмоционального характера. А на сегодняшний день Отче обещал Антонине сюрприз, какого она не ждала и не чаяла.

Надо отметить, что город Павлово-Посад производил нерадостное впечатление даже солнечным утром, и нам пришлось поездить по тесным, неопрятным улочкам.

Наконец мы приехали, и Сережа, по знаку Валентина, притормозил экипаж около темного кирпичного здания невыносимо барачного вида. Наш славный водитель остался в машине читать журнал «Огонёк», а мы с Валентином двинулись в барак, построенный, как оказалось, еще при последнем императоре.

На первом этаже мрачного строения размещалась чудовищных размеров кухня, примерно 20×20 м, не менее. Густая волна застарелых и свежих запахов окатывала входящего, на двух гигантских плитах свободно можно было устроить велогонку мира. Правда, народу на кухне оказалось не так много, видно, час завтрака прошел, а час обеда даже не приближался.

Мы миновали кухню, срезали угол гулкого темного коридора и начали восхождение по самой удивительной лестнице, какую мне приходилось видеть.

Представьте себе эскалатор метро, той же ширины из похожего материала, только неподвижный и окантованный стёршимся металлом по гребням ступенек. Вот по такой невиданной лестнице мы с Отцом Валентином поднялись на четвертый этаж.

Пролеты круто уходили вверх и длились бесконечно, без лестничных площадок. Хотела бы я знать, как может женщина подниматься вверх по такому сооружению с кипящим чайником или с кастрюлей горячего супа в руках? А если сверху несётся парочка детишек? По-моему, смертельный номер, первый приз на фестивале фестивалей!

Не без отдышки мы вскарабкались на последний этаж, прошли примерно половину полутемного коридора и остановились у одной из дверей. Дверей этих, кстати, было неисчислимое множество, они шли по обеим сторонам коридора буквально вплотную друг к дружке.

— Не пялься на жилплощадь, сразу ищи хозяйку и входи в образ! — прошептал Валентин и без стука толкнул дверь.

Но даже после предупреждения, я не смогла совладать с собой и сосредоточить внимание на Верочкиной сопернице, меня поразила комната, вернее, невероятная конфигурация помещения.

Жилище казалось вытянутым по вертикали, высота от пола до потолка превосходила длину и ширину, вместе взятые. Внизу пространство было заставлено предметами обихода, причем некоторые неожиданно громоздились один на другом. Освоение жилого пространства тоже шло по вертикали. Складывалось впечатление, что обитатели должны порхать в воздухе, над мебелью, потому что ближе к полу свободного места не было.

Тем не менее в кукольной комнатке царили чистота и порядок, радовали глаз веселенькие, гладью вышитые салфеточки и дорожки. Вышивки отлично смотрелись бы в модном интерьере, это подлинники, а не какой-то фабричный кич! Я представила одну из них, с анютиными глазками, на своем журнальном столике…

Валентин больно толкнул меня в бок, я вернулась к реальности и приветствовала хозяйку, в ту минуту вынырнувшую из-за пестрой занавески, висящей непосредственно на стене. Как она там поместилась, я не поняла, наверное, случился перебор впечатлений.

Солнце щедро освещало её, и Антонина предстала во всей красе. Лет десять назад она была хороша собой, не уступала красивой Верочке, да и сейчас смотрелась весьма недурно в своем роде. Крупная женщина в пристойных формах, южнорусского типа, темного с блеском. Блестели глаза, волосы и зубы, поэтому казалось, что искрится она вся, особенно когда улыбалась.

Не знаю, как бы она отнеслась к настоящей Верочке в случае их свидания, но мое появление вызвало у Антонины гамму неожиданных чувств.

— Она это, что ли? — спросила Антонина у Вальки, едва успев поздороваться.

— Да, твоя товарка по браку, — подтвердил Валентин. — Вер, предъяви документ, чтобы никто не сомневался.

И я послушно полезла копаться в сумке под пристальным взглядом первой жены милого Витюши, будь он трижды неладен, в страшном сне такого не увидишь!

Неловкою рукой я поднесла ей фальшивый документ, но Антонина глянула на него вскользь. Её занимала другая мысль.

— Да сколько же лет тебе, Вера Согдеева, младший научный сотрудник? — с насмешкой спросила она. — Двадцать пять-то есть? Баба ты или девчонка, или не кормит он тебя?

(Поясняю. В отличие от видной Верочки я выгляжу скромно, но изысканно, и основным достижением является иллюзия непреходящей юности. В возрасте восемнадцати я выглядела едва на четырнадцать, откуда взялось прозвище «прелестное дитя», а на подступах к тридцати могу сойти за старшую школьницу. Иногда бывают казусы.)

Мой девический вид, очевидно, спровоцировал гамму неожиданных чувств. Антонина ожидала увидеть соперницу, столичную штучку, а перед ней растерянно топталась на пороге тощая девчонка с конским хвостом вместо прически.

Она ведь не знала, каких трудов стоит мне образ милой, неискушенной юности, убойное оружие на службе и в личной жизни, я надеюсь пользоваться им вплоть до пенсии!

Сработало оно и с Антониной: вместо ненависти и злобы она прониклась чувством снисходительного покровительства, не без некоторого, правда, презрения. Разве это женщина, дитя малое, жертва коварного мерзавца Витьки! И еще один плюс выявился в мою пользу, Антонине стало ясно, что муж ушел от неё не к другой женщине, а к московской прописке, что польстило её самолюбию. Знал Отче, что делает, этот самозванный психолог без диплома высчитал все детали к выгоде для себя!

Насладившись произведенным эффектом, Валентин произнес заготовленный спич.

— Нин, я тут Вере всё рассказал, ей в конце концов надо знать, а то она одна в дурочках ходит, теперь вы потолкуйте, только, девочки, без драки, ладно? А я пойду, прогуляюсь, через часок вернусь, договорились?

Гнусный предатель получил согласие хозяйки и испарился, оставил меня расхлебывать малосъедобную кашу!

— Не промах у тебя брательник,» — одобрила его Антонина. — Веселый мужик, заводной, но шпана, скажу я тебе, жулик первостатейный, да так и надо, а то пропадешь.

Я не нашлась с ответом, только поулыбалась в знак согласия, не исключено, что Антонина приняла меня за слабоумную, что пошло всем на пользу.

— Садись, подружка, на кровать, чего мнешься, как не родная, — далее ободрила меня Антонина, поскольку я не вполне освоилась и прикидывала, каким же братом Валька приходится Верочке — родным или двоюродным. — Тебе братишка рассказал всю нашу историю? Или тоже документ представить? Плакать не станешь? Или уже было дело? Так не робей, я по молодости тоже немало их пролила, слезок-то, а потом взяла и плюнула. Хотела я с тобой, девушка, Ваньку повалять, припугнуть, что не знаю, с кем ещё Витек жить будет, полаяться с тобой маленько, а потом поплакать, да его так и быть тебе уступить. А ты, смотрю, робкая какая-то, бессловесная, боишься меня что ли? Грех тебя обижать, давай договоримся с тобой по-хорошему.

— Всё так неожиданно, — бездарно забормотала я. — Я даже не знаю, как мне быть, он и Вас, и меня обманул…

— Не «выкай», небось не чужие, — весело перебила меня Антонина. — Что муженек наш стервец, это я и так знаю, но не он один виноват. Поженились мы с ним смолоду, сдуру, потом оглянулись и враз пожалели. Я тогда не такая была, сама бы замуж в Москву вышла, да ещё за богатого, конфетка-девочка была, да что там вспоминать. Чтобы ты знала, у нас с Витьком любовь давно кончилась, не нужен он мне совсем, бери его и держи. Мне от него одно нужно: чтобы квартиру получить двухкомнатную. Девка растет, мы здесь с ней поютились друг у дружки на голове, хватит. Братишка твой неродной, Валентин, сказал, что мы договоримся. Так давай честно выкладывай, чего ты хочешь, дурочкой не прикидывайся.

(Узнав, что Валька приходится мне и Верочке сводным братом, я почувствовала некоторое облегчение. Е.М.)

Далее, в соответствии с продуманными заготовками (продумывал Отче, а я на ходу корректировала), мы с Антониной вступили в переговоры.

Сначала выработали протокол разногласий, выявили спорные пункты, убрали из них эмоции вместе с самолюбием и стали с противоположных сторон подходить к компромиссному решению. На уступки я пошла только при условии, что Виктор ничего не узнает о нашем свидании — моей главной задачей было сохранение Верочкиного неведения относительно ситуации двоеженства. Очень уж болезненно она на такую возможность реагировала, дурак Витька, что имел неосторожность вообще заронить ей в голову такую мысль!

Не прошло и полутора часов, как мы с Антониной пришли к принципиальному согласию, следует отдать должное её здравому смыслу и не запудренным мозгам. Она трезво смотрела на сложившуюся ситуацию: не с точки зрения абстрактной этики, правил или традиций, минуя административные и социальные институты, а «зрела в корень» по заветам Козьмы Пруткова. Случались моменты, когда я восхищалась прямотой её суждений и свободой от догм, которые мы привыкли считать святынями.

Например, она упорно рассматривала брак, как добровольное совместное проживание мужчины и женщины. А условности типа печати в паспорте, общественного мнения и многое прочее считала пустяками, не стоящими внимания.

Под конец разговора возникла некоторая обоюдная симпатия, стыдно сказать, но поимевшая материальное выражение. Она посматривала на мои недорогие, но эффектные часики made in Japan, а я не сводила глаз с предметов художественной вышивки.

Женщина женщину всегда поймет, мы слегка помялись, но потом плюнули на предрассудки и совершили натуральный обмен. При этом я объяснила, что беру вышивки не для себя, а в подарок подружке Кате Малышевой на день рождения.

К Валькиному приходу мы с Антониной пили чай вокруг швейной машинки (сей предмет снимался со стола лишь в случае парадных обедов персон на пять, большее количество персон в комнату не помещалось при всем желании) и делились опытом по части воспитания детей.

— Ну, милые дамы, я смотрю, у вас всё как по маслу, только Витюши не хватает во главе стола! — приветствовал нас вошедший брат Отче. — Жили бы мы на Востоке, так горя не знали бы: Антонина — старшая жена, Верунчик — младшая, глядишь, Витюша себе бы и третью присмотрел.

— Типун тебе на язык, братец! — ответила исполняющая обязанности младшей жены, и мы стали собираться восвояси.

Расстались мы почти, как старые знакомые, Антонина приглашала всех на новоселье, понятно, что не всерьёз.

Наконец мы обрадовали Сергея своим возвращением, и с комфортом покатили обратно в столицу. По дороге к машине Валентин спросил, как бы между прочим.

— Справки держишь, или отдала?

— Пришлось отдать, — созналась я. — Иначе она ни в какую, грозила, что на работу Витьке сообщит, да и понятно, они ей позарез нужны.

— Вот это ты, конечно, зря, — заметил Валентин без одобрения. — Я их у Витюши достал посредством низкого обмана, сказал, что с твоей помощью попробую уговорить его супругу. Если он узнает, что бумаги все-таки у Антонины, его Кондратий хватит.

— Почему? — удивилась я.

— Знаешь, дитятко, — объяснил Валентин. — Тут мы с тобой малость напортачили, я надеялся, что ты и так обойдешься. Он бы и сам мог, собственно говоря, принести ей эти справки. А он очень не хотел…

— Ну, знаешь, Отче, — обиделась я. — Сначала говорил одно, а потом что я сделала неправильно. Ничего плохого от справок не будет. Антонина мне объяснила, что главное — жилищная комиссия. Она решает, сколько комнат дать, какую квартиру. Вот для комиссии нужны справки, они решат, что дают квартиру семье, раз приложены Викторовы бумаги. А когда выйдет решение, кто станет смотреть, сколько их прописывается: двое ли, трое ли. Дали квартиру и все.

— Бог с тобой, прелестное, но неразумное дитя. — великодушно простил меня Отче. — Дальнейшее — заботы дяди Вали, а ты можешь отдыхать.

И действительно, к моему большому облегчению это муторное дело совершенно заглохло. Канул и Валентин, у меня не появлялся и по телефону не звонил.

Только у нас с Верочкой появилось роскошное воспоминание. Не проходило ни одной встречи, чтобы мы на разные лады не перебирали подробностей приключений в подвале. Одно было неудобно, я всё время боялась нечаянно проговориться, и приходилось обдумывать свою часть диалога.

Но потом и это прошло, я тщательно отредактировала свою часть мемуаров, привыкла к адаптированному варианту, и мы с Верочкой могли бродить по лабиринту сногсшибательных воспоминаний безбоязненно.

Так прошло два месяца. Лето давно кончилось, наступила прелестная осень, золотым листопадом, дождями и слякотью.

Что у меня, что у Верочки жизнь шла завидно монотонно: у неё продолжался сложный семейный роман, у меня привычно цвел роман несемейный.

По моим предварительным соображениям наших с Сергеем чувств должно было хватить ещё года на полтора, а там мне надо будет всерьез подумать о замужестве и детях… Однако мои дальнейшие жизненные планы к данной истории отношения не имеют.

Меня, кстати сказать, не удивляло, что Верочка быстро оправилась от пережитых потрясений, женщина, она существо крепкое, тем более что у нас вся жизнь — сплошное потрясение и ко всему выработан иммунитет.

Я поражалась другому обстоятельству, насколько быстро обо всем забыл Витюша! Судя по рассказам Верочки, его поведение не изменилось никоим образом. Очень скоро вернулись требовательность и капризы, однако добавились попытки демонстрировать мужское превосходство, стремление унизить жену и уязвить её самым мелочным поводам.

Насколько я способна понять мужскую психологию, Виктор ни в малейшей степени не ощущал вины перед Верочкой и легко простил себе попытку её похищения в корыстных целях, а также долгое содержание в подвале на хлебе и воде.

Насчет прописки Витюша дальнейших поползновений не предпринимал, из чего я сделала вывод, что у них с женой Антониной всё как-то утряслось.

Приключенческая эпопея отодвинулась в область глубокого прошлого, осталось только недоумение по поводу Витюши. Надо же, человек столько натворил, так бессовестно со всеми обошелся, и ничего, живет, радуется и в ус себе не дует.

И я даже разоблачить его не могу, жалко Верочку. Такого удара она может и не перенести, ибо в народе говорится, что любовь зла. К тому же друг Сережа ни в коем случае не советовал просвещать Веру, никакой пользы от этого, сказал он, кроме вреда.

Тем не менее, мечты о наказании порока иногда меня посещали, подкрепленные, смутными надеждами.

Поэтому, в тот самый день и час, когда порок (Витюша собственной персоной) позвонил мне однажды вечером и крайне неприветливо спросил, где он может найти Валентина, я поняла, что не всё потеряно в смысле справедливого воздаяния.

Тоном, исполненным фальшивой любезности, я заверила Виктора, что, во-первых, давно потеряла Отче из виду, а, во-вторых, найти его могу исключительно эмпирически. А именно сесть на электричку, доехать до Хлебниково, а далее идти по одной мне известным приметам. К вышеизложенному добавила, что такого желания сейчас у меня нету, и вряд ли оно в ближайшее время возникнет.

Возмущенные вопли Виктора не произвели на меня впечатления, я только сказала дежурную фразу.

— Прости, дорогой, ничем не могу помочь, — и сразу повесила трубку.

Представляю себе, в каких нелестных выражениях думал обо мне милый Витюша, однако сие меня не трогало. Наши отношения давно сложились, и ничто в мире не могло их ухудшить или, увы, поправить.

Еле дождавшись утра, я бегом прискакала на службу и стала упорно дозваниваться до Верочки, благо в нашей комнате народ ещё не собрался, и я могла на свободе обсуждать сугубо личные дела. Звонила я ей, конечно, тоже на службу.

Бедняга Витюша не подозревал, что вовсе не я, а его супруга располагает последними сведениями об Отче Валентине, к тому же видит его чаще, чем кто бы то ни было.

На протяжении двух месяцев, сначала изредка, затем всё чаще Верочка вспоминала о нем, и не просто, а в связи с событиями личной жизни своей сослуживицы Марины Головинской.

Там возник роман, исполненный напряжения и трагизма, чего я от пресыщенного Отче не ожидала, хотя, может быть, трагизм существовал лишь в воображении тридцатилетней девушки Марины.

Как я понимаю, суть рокового непонимания между влюбленными заключалась вот в чем: добропорядочная Марина напрямую связывала любовь с браком, а Отче, насколько я знаю, между этими явлениями причинно-следственной связи не усматривал.

Да и, честно скажем, какой из него муж и глава семьи? Такое только великовозрастной девушке без опыта может померещиться. Тем не менее, Валентин часто наведывался в город, и Вера раз за разом встречала его в окрестностях службы.

Дозвонившись наконец до Верочки, я попросила ее связаться о Валентином и передать, что я жду его звонка в ближайшее время. Я полагала, что как бы ни был Отче погружен в свой многотрудный роман, он найдет время выяснить, зачем мог понадобиться разъяренному работодателю. Отче позвонил в тот же вечер.

— Чем обязан, прелестная крошка? Неужели опять проблемы? — осведомился он.

— Не у меня проблемы, — сообщила я. — А у тебя. Звонил Виктор, злой, как черт, и спрашивал, где тебя можно найти.

— Вот только этого мне не хватало, — проворчал Отче. — Мало мне осложнений в личной жизни…

— А что у тебя в личной жизни? — я бестактно перебила его. — Как я слышала, тебя, мое солнышко, активно под венец тащат? Ну, я поздравляю.

— Ещё успеешь напоздравляться, — мрачно заметил Отче. — Так Витюша, говоришь, нервничает? Окей, спасибо, крошка, за информацию. Да, я на днях заеду, есть у меня одна проблемка, как бы приличнее выразиться, дамского плана.

На том и договорились. В чем заключается проблемка, я узнала раньше, чем Валентин успел появиться.

Однажды вечером заскочила Верочка в состоянии оживления и поделилась новостями. Оказалось, что чувства Марины и Отче давно перешли платонический рубеж вплоть до того, что у Валентина возникла перспектива обзавестись младенцем в ближайшие полгода. Будущий отец находился в недоумении, однако милая Мариночка, желала ребенка сохранить.

Героическая женщина, надо сказать. История, конечно, старая как мир, но для непосредственных участников злободневная и вечно болезненная.

Мы с Верочкой всласть почесали языки по поводу возникшей драмы. Все мы необычайно рассудительны, когда речь идет о чужих делах. Вот если бы свои проблемы решать с тем же блеском!

В скором времени Валентин явился, как повелось, без предупреждения. К счастью, я коротала вечер одна, и никаких моих гостей милейший Отче шокировать не смог, он бы не преминул.

Для разгона Валентин долго и нудно жаловался на безрассудное и безмозглое упрямство лучшей половины человечества. А за чаем вздохнул и признался, что не видит выхода из создавшегося положения, но я только над ним посмеивалась.

Оказалось, что Марина долго скрывала от него свою беременность и сообщила новость, когда все сроки прошли, и официальная медицина отказалась проводить оперативное вмешательство. Я поняла, что Марина немного разобралась в избраннике, но опять же, любовь зла, и девушка решила поставить его перед фактом, чтобы избежать неприятных сцен и ненужных требований.

Валентин не растерялся и нашел доктора, готового сделать аборт при любом сроке, разумеется, за хорошее вознаграждение, ибо дело это весьма противозаконное.

Однако Марина упорно отказывалась от услуг лихого хирурга. Валентин, тем не менее, не терял надежды её переубедить, с тем ко мне и приехал.

Он хотел, чтобы мы о Верочкой, (или одна Верочка с моей подачи) объяснили бедной Марине в доступных женских выражениях, что она собирается совершить величайшую глупость. Отче попросил, чтобы мы втолковали Марине следующее. Мало того, что он, Валентин, человек для супружества и отцовства малопригодный, существует опасность родить неполноценного ребенка, поскольку пьет будущий папаша много лет подряд весьма регулярно.

Валентин считал, что перед такими аргументами девочка из хорошей семьи не устоит, и он был прав, хочешь, не хочешь — задумаешься!

Я должна как бы по секрету Верочке эту информацию выдать, а та со слезами на глазах сообщить подруге из лучших побуждений.

— Я вас из смрадного подвала вывел на свет Божий, так что потрудитесь, пожалуйста, барышни, для дяди Вали, — торжественно заключил свою просьбу Отче.

На том мы и порешили, такую просьбу отклонить невозможно.

— Какие новости у Витюши? — затем полюбопытствовала я. — Зачем он тебя добивался?

— У Витюши дела сильно хреновые, — безучастно ответил Валентин.

Затем объяснился в длинном прочувствованном монологе. Чувства оказались смешанными.

— Ты его справочки Антонине отдала? Так она ими очень ловко распорядилась. Сначала выбила себе двухкомнатную квартиру, выписала ордера, всё честь по чести. К слову сказать, старый Витюшин паспорт со штампом браке у неё хранился, и свидетельство о браке тоже. Так она набралась наглости, поехала в поселение Шерстобитово и на основании документов и ордера выписала Витюшу из родного дома в его безмятежном отсутствии. Как она это сумела провернуть, не знаю, она не объясняла, только хихикала: «Долго ли, умеючи?»

Я пытался спросить зачем, а она чуть слезу не пустила, бормотала, что иначе ордер посчитают недействительным и всё такое прочее. Я думаю, что факт коррупции имел место.

Так вот, она Витюшу к себе насильно прописала, въехала в новую квартиру, еле нашел красотку, а разговоры по Шерстобитову пошли и постепенно добрели до мамаши нашего героя. Та удивилась, сбегала в паспортный стол и в жилищную контору, а там ей показали бумаги. Дескать, выписался ваш ненаглядный в город Павлово-Посад к супружнице для проживания в новой квартире, мол, сами же, бабуся, его справки у нас брали, помните? Поленился наш красавец в свое время, сгонял за справками старенькую маму. Они там и решили, что все по-семейному, по-хорошему, мама собрала оправки, жена получила квартиру и выписала благоверного, а он по отечественной традиции на диванчике полёживал.

Мамаша опечалилась, но виду не подала, только позвонила сынку в Москву. Витюша рванулся к Антонине, но дело было сделано, его в новой квартире как раз и прописали. Нина очень смешно рассказывала, как он заявился во гневе спрашивать у неё объяснений. Она так и не сказала, откуда взяла справки, повторяла «А ты, попробуй, угадай.»

Витюша, угадал, и стал меня искать. А ты умничка, что не выдала, он бы сгоряча натворил дел. Сейчас мы ему, бедняжке, позвоним, как сможем, утешим!

Валентин быстро дозвонился до Виктора, и я с удовольствием выслушала их беседу, вернее, доступную мне часть.

Сначала, как я поняла, Виктор выражался туманно, наверное, Верочка могла слышать, затем, надо думать, закрылся в санузле и выплеснул на Валентина крайнее неудовольствие.

Отче был с клиентом сух, предельно вежлив и пытался разъяснить, что улаживать паспортно-прописочные дела он брался за отдельную плату, каковой пока не получал. Само собой разумеется, что потерпев фиаско, он от готов от денег отказаться и более претензий к Виктору не имеет.

Претензии имел Виктор, судя по долгим паузам в беседе, но Валентин настаивал на том, что просто не получилось, а он ни в коем случае не переметнулся на сторону жены Антонины за очередное вознаграждение.

Я от нетерпения подпрыгивала в кресле и зловещим шепотом суфлировала насчет справедливого возмездия.

— Ладно, приятель, — Отче наскучил бесплодными пререканиями и произнес последний монолог.

— Ты со мной расплатился за сделанную работу. В тюрягу ты не сел, жена Вера к чертям не послала, хотя стоило бы, и моими стараниями находится в состоянии неведения. Будь доволен и не серди меня, не то могу заскочить в гости к Катюше Малышевой и повеселить девушку подробным рассказом. Сам знаешь, как долго информация у неё удержится. Замолкни и сиди тихо. Положение у тебя безвыходное, идти тебе некуда, кроме как в Павлово-Посад, по месту прописки. А я, так и быть, дам тебе один совет, причем бесплатно. Обожди год, разведись о Антониной потихоньку и пропишись обратно к маме. Иначе не оберешься хлопот, когда придет время менять паспорт. Если понадобится мое содействие, свистни, я не злопамятный. А теперь разреши пожелать всего наилучшего. Привет семье!

Валентин повесил трубку, и я предвкушала отчет о несбывшихся договорённостях с клиентом Витей, но не тут-то было!

— Сговор о Антониной имел место? — спросил Отче Валя без предисловий.

Я тяжело вздохнула, очень не хотелось признаваться.

— Отсутствие отрицания приравнивается к согласию. — резюмировал Отче. — Значит, сговорились за моей спиной две коварные лжесупруги…

Я опять вздохнула и с неохотой поведала, как, будучи у Антонины с деловой миссией, ясно дала понять, что не имею ничего против. Пускай Нина хлопочет о прописке нашего с ней красавца в Павлово-Посаде.

Именно в этот момент и были отстегнуты японские часики. Я объяснилась обиняком, что сама прописывать его не хочу, потому что опасаюсь.

— Ты, девушка, вроде проста, а кое-что скумекала, — с уважением отозвалась Антонина. — Найдет он себе новую дурочку, и накрылась медным тазом твоя квартира в Москве. Отсудит и разменяет ее наш Витек! А мне бояться нечего, из нашего города в Москву работать не берут, он застрелится, а сюда жить не поедет.

В знак достигнутого согласия Антонина преподнесла мне вышитую дорожку с анютиными глазками, а я сказала, что себе, пожалуй, не возьму. Не ровен час, Виктор узнает предмет искусства, а подарю-ка лучше подруге Кате Малышевой, она обрадуется.

— Как я и предполагал, — пояснил Отче. — От вашей сестры дождешься благодарности! То поленом по темени, то продаст и глазом не моргнет, а ты говоришь — жениться? Да я лучше крокодила заведу, чем пущу женщину в свой дом, недаром древние говорили, что от вас зло и скверна.

— Правильно, от нас, — кротко согласилась я. — Это Верочка сразу за двоими замужем, и Витюшу в подвал посадила, чтобы выманить московскую прописку. А Марина тебя соблазнила и хочет бросить в интересном положении или заставить сделать поздний аборт с опасностью для жизни, потому что пила портвейн 20 лет и боится, что ребенок будет дефективный.

— Смотри-ка, — ничуть не обиделся Отче. — Ведь не впустую прошла жизнь. Пообщаешься с кем-то лет десять, поучишь уму-разуму, а она потом сможет достойно ответить, и не будет мучительно больно за бесцельно прожитые годы. Счет: один — один, моё прелестное дитя!

Мы немного поразвлекли друг дружку приятной беседой, и Валентин откланялся, заранее принося благодарность за будущую поддержку.

Забегая вперед, скажу, что общие старания пропали втуне, Марина никого не послушала и родила прекрасную девочку. Даже отец Валентин доволен развитием младенца и утверждает, что дочка вся в него — то-то вырастет фруктик!

Незадолго перед рождением дочери они с Мариной вступили в брак, но семейную жизнь строят весьма своеобразно. Отче живет у себя на озере, Марина с дочкой в Москве, и ездят в гости по очереди, то он к жене, то она к мужу.

Верочка с Виктором живут там же и так же, а о себе как-нибудь в другой раз.

Конец самой первой истории

Гобелен с пастушкой Катей

История вторая из жизни Екатерины МАЛЫШЕВОЙ

Краткая справка

Первая история началась и закончилась тремя годами раньше. Жила такая одинокая разведенная девушка, звали ее Катя Малышева (это я), жила спокойно в своей однокомнатной квартире, работала в издательстве «Факел», редактировала в меру художественную прозу. Кроме отдельно живущих родителей, близких людей у Кати было: раз, два — и обчелся. Первой по счету шла Верочка, подруга детских и отроческих лет. Вторым числился Сергей, обворожительный, но женатый, роман с ним длился не первый год в лучших внебрачных традициях. И вот однажды подруга Верочка пропала без вести, сгинула в джунглях большого города.

В первой история Катя Малышева Верочку искала и нашла. Где и какими путями нашла — неважно, важно, с чьей помощью. Гениальная идея осенила Катю (меня, то есть), на поиски Верочки мобилизовать своего то ли знакомого, то ли друга юности, некоего Валентина, человека весьма своеобразного. Их общение, Кати и Валентина, заключалось в том, что они 12 лет звали друг друга соответственно: «Прелестное дитя» и «Отче Валентин», ну, и все время старались придумать, как бы удачнее один другого поддеть и подразнить.

Хотя они мешали друг дружке взаимно, но Верочку ухитрились найти. В виде бесплатного приложения нашли Валентину жену и дочку, чему он был удивлен до степеней несказанных.

А у Кати жизнь пошла по-прежнему, нельзя сказать, чтобы она ею была недовольна, невзирая на исторические события, в те времена происходящие.

Тут и начинается вторая история. Год исполнения примерно 1992 от РХ или плюс-минус немного около того.

Часть первая

Глава 1

Дождь лил, как из ведра, тем поздне-весенним вечером, когда старый друг Отче Валентин объявился с целью меня стремительно навестить. Правда, надо отдать ему должное, впервые за многие годы знакомства Валентин оповестил о своем надвигающемся визите.

Телефонный звонок вынул меня из почти принятой ванны, и, натягивая (еще советских времен) махровый халат, я сняла мокрой рукою трубку, проворковала: «Алло…», и услышала знакомые интонации Валькиного голоса:

— Приветствую тебя, прелестное дитя! Я надеюсь, ты одна в сей поздний час?

— А что, — вскинулась я, — вышло запрещение на внебрачные связи? Или чем-то другим вызвана трогательная забота о моем целомудрии?

— Моя драгоценная прелесть, правила вежливости предписывают не отвечать на вопрос вопросом, тем более не тремя сразу. Так ты одна, дитятко, или нет? Я планирую тебя посетить и не хотел бы оказаться пятым колесом в твоей любовной телеге.

— С каких пор такие церемонии, уважаемый Отче? — вновь не удержалась я. — Однако спешу сообщить, что действительно одна и буду рада тебя видеть. Обозначь время, и я сменю халат на скромное домашнее платьице, стоимостью в пару-тройку тысяч.

— Оставайся в халате, свои люди, — разрешил Отче. — А буду я непосредственно сейчас.

И действительно, не успела я разобраться с мокрой головой, как раздался звонок в дверь. По всей видимости, Валентин оповещал о визите из ближнего автомата на углу, и я могла бы увидеть его из окна в процессе разговора, если бы догадалась глянуть.

Интересная могла состояться картина, кадр из авангардного фильма: девушка в халате смотрит сквозь влажное стекло и дождь на стеклянную будку, в центре дождевого пузыря туманная фигура держит у лица телефонную трубку и говорит слова, которые девушка слышит, прижимая к мокрым волосам трубку, глядя на улицу, сквозь залитое дождем стекло.

Повинуясь нетерпеливой трели звонка, я без опаски широко распахнула дверь. (По модной квантовой теории зловещее совпадение: ждёшь в назначенное время ночи друга, а вместо него импровизированно приходит бандит — равно 0,01 % вероятности. Однако, будет когда-нибудь и на старуху проруха, и отольются мне тогда теоретические кванты!).

Однако на сей раз вероятности не подвели, и в проеме театрально возник Валентин, мокрый до нитки. По всей видимости, никакая степень процветания не заставит друга Валю обзавестись тривиальным зонтиком. Вода лила с него ручьем, прямо на новенький палас в прихожей.

— Хорошо смотришься, детка, — приветствовал гость. — Сообрази-ка быстренько что-либо с градусом, кофе и полотенце.

— Мое гостеприимство, Отче Валя, отнюдь не безразмерно, — сухо предупредила я, обиженная утечкой вежливости и требованиями гостя. — В наше время тотального дефицита и всеобщего обнищания требовать с ходу таких редкостных вещей, как…

— Ну, полотенце у тебя наверняка есть, занудная крошка, — парировал Отче Валентин. — Небось еще с доперестроечных времен, так что не прибедняйся, неси, а то смотри, как я у тебя на пол натек.

Далее он снял хлюпающие ботинки, надел Сережины тапочки и уселся в самом центре дивана, вытирая голову принесенным мною полотенцем, пока я готовила на кухне кофе. Запас у меня был, как у всех столичных жителей, пожалуй, года на два, как раз до торжества рыночной экономики, если ее, конечно, не придется ждать, как ранее объявленного коммунизма, который должен был поспеть уже несколько лет как, но заплутал где-то в дороге.

Спиртного, увы, у меня не оказалось, так что пришлось Валентину общаться со мной на трезвую голову, к чему никто из нас не привык. Может быть, поэтому несколько первых минут прошли в досадной натянутости, которую растворимый кофе паче чаяния усугубил, вместо того, чтобы рассеять.

«Раз пришел он в столь неурочное время, — размышляла я между тем. — Значит, пускай самолично излагает дело, вряд ли Валечка взял и заскочил на огонек поболтать и выпить со мной кофейку».

Непохоже то было на Валентина, хотя после истории с исчезновением Верочки и его геркулесовых трудов по ее розыску, наши отношения перешли в иное качество. До наших совместных детективных усилий и моей не слишком удачной попытки проломить ему голову мы с Валентином были отдалёнными старыми приятелями, и редкие встречи с разговорами происходили на уровне вечной взаимной подначки.

Соединенные, хотя и разнонаправленные розыскные труды чудесным образом превратили наши нечастые общения в старинную дружбу драгоценной закалки. Подначка, правда, как была, так и осталась, на нее нанизывалось всё прочее, сохранилась как несущая конструкция упрочившейся духовной близости.

Именно желанием подразнить старого друга, а вовсе не хорошим воспитанием были подсказаны тем вечером мои вежливые вопросы, долженствующие вывести Валентина из состояния смущения непосредственно к цели позднего визита.

— Ну что нового, Отче? Как бизнес, процветает? А семья: Марина, дочка, теща — все в порядке? — осведомилась я, созерцая обновленный имидж ныне респектабельного Валентина.

Чашечка кофе слегка дымилась в его руке, и восходящий пар отчасти затуманивал черты. От подзаборного пьющего аристократа прежних лет, старого ненадежного друга юности в нынешнем облике Валентина сохранилось немного. Лишь сонный, полный презрения взгляд бледно-зеленых глаз да привычная кривая улыбка — один угол рта сильно опережал другой по дороге вниз. Всё остальное, от джинсового (в данный момент мокрого) костюма до цвета и выражения лица (никаких живых черепов, сплошная уверенность в себе, может быть, даже пробежки по утрам в костюме «Адидас») не просто говорило, а вещало в назидательном тоне об имеющем место не первый день преуспеянии в современности владельца всех этих признаков жизни.

Преображение Валентина меня радовало и забавляло. От нищего и гордого потомка родовитых российских дворян, брезгливо презиравшего пошлую советскую действительность, до процветающего бизнесмена и примерного отца семейства, и всё за неполных три года! Вот что мы провернули с его супругой Мариной при небольшой поддержке дамы по имени Клио, музы истории, проще говоря.

Наши совместные приключения в процессе поисков пропавшей Верочки дали Валентину идею бизнеса и первоначальный капитал; Марина Головинская в темпе родила ему прелестную Алечку (то есть, конечно, Валечку) и незаметно обволокла семейными узами; а историческая спешка, смахнувшая коммунизм с глаз долой, позволила Вальке прыгнуть из сторожей в бурные воды свободного предпринимательства.

На деньги, полученные неправедным путем от Виктора, мужа Верочки, Валентин после краткого размышления открыл сыскную контору. Теперь он консультировал, охранял (с помощью служебных псов, точнее, сдавал их в аренду), кое-что расследовал, не брезгуя иногда особо наглую публику и припугнуть.

Двуногих помощников он не держал, предпочитал действовать не мускулами, а извилинами, как Эркюль Пуаро знаменитый сыщик у Агаты Кристи, поэтому вечно толковал о серых мозговых клеточках.

Надо отметить, что Валентин попал в струю времён, контора снабжала его средствами к существованию, чтобы не сказать большего. Не раз и не два, в виде особой язвительности, Валька предлагал мне бросить полузатонувшее издательство и идти к нему в секретари-ассистенты.

«Хватай, пока дают, — глумился Отче Валентин. — Не то, смотри, прелестное дитя, проворонишь свое счастье, возьму долгоногую красотку, и будет она носить мне чай, пока Прекрасная Дама не застрелит из конторского легального нагана нас обоих.»

Прекрасной Дамой и Вечной Женственностью Валька высокопарно именовал свою жену, бессовестно обкрадывая А. Блока и В. Соловьева. Правда временами, чтобы развеселить скорее себя, чем собеседника, он круто снижал образ и превращал супругу в Таблицу Менделеева. (Цикл стихов о Прекрасной Даме был посвящен Блоком невесте, Любови Дмитриевне Менделеевой, дочери великого ученого, который явил миру всем известную таблицу периодических весов. Вечная Женственность по Гёте и В. Соловьёву, она же Блоковская Прекрасная Дама, она же Любовь Менделеева, она же Таблица Менделеева, в миру — Марина, Валькина жена.) В непочтительных устах Отче «Таблица Менделеева» звучало как «моя старая лоханка» или того похлеще. «Прекрасная Дама» существовала для светского разговора.

— Ты все-таки ведьмочка, прелестное дитя, — немного поразмыслив, Отче решил ответить. — Ведь в самую точку угодила, поразила точно в Ахиллесову пятку. Отвечая, я с ходу вынужден излагать просьбу, чему дворянская и мужская гордость противятся просто со страшной силой.

— Отче, зайчик мой беленький, не изъясняйся загадками, — радостно пропела я. — Хочешь, отвечай на вежливые вопросы, хочешь, излагай просьбу, только не кокетничай!

— Ладно, прелесть, давай приступим к делу кратко, как сестра таланта, — согласился Отче, однако объяснение продлилось дольше, чем завещал А.П.Чехов.

«Смотри расклад, — завел рассказ Валентин. — Сегодня под вечер пришел я к себе в контору, и автоответчик доложил, что некая дама назначила визит завтра после полудня. Заметь, не я даме нужен, а она мне — позарез. Я ее уже больше месяца обхаживаю, прошу поделиться информацией, а она пребывает в колебаниях — дело сложное. И вот она надумала, придет и расскажет тайну, если за ночь не одумается — дело тонкое. А у меня завтра в 11.00 Альке-крошке удаляют аденоиды, представляешь? Прекрасную Даму с тещей я отпустить одних не могу. Курицы, что с них взять? Да и Алька-крошка не дастся без меня врачам, только с папочкой, иначе вопли до небес и выше! И присмотреть за всем надо, и разовых шприцев дать, и проследить, чтобы употребили. Хотя и не бесплатно, а все равно… Знаешь нашу советскую медицину. Видишь, прелестное дитя, я в полном цейтноте. Отсюда просьба, вместе с нею щедрое предложение. Посиди у меня завтра в конторе, прими даму, выслушай, запиши на магнитофон (я скажу как). Я в тебя верю, тебе она может скорбную историю рассказать, уж если решится завтра прийти. Выгорит дело, вот мое тебе благородное слово: если надумаешь, возьму тебя в помощницы, в компаньонки, даже не в секретарши. Профиты позволяют, а ты иногда не совсем дебильна, бывают и у тебя светлые моменты. Идет?»

— Отче, ты превзошел себя в галантности, — отозвалась я на многословное предложение. — Конечно, об чем речь, посижу в конторе, жаль бедного птенца до невозможности. Как лишить кроху любимого папочки в момент испытания, что я монстр, что ли? И клиентку постараюсь не спугнуть. В тех возможностях, что отпущены природой, за них — не взыщи. И вовсе не надо соблазнять трудоустройством на фоне грядущей безработицы, право, Отче, мне за тебя немного неудобно.

— Отвратительное и мерзкое дитя! — торжественно пророкотал Отче. — Ты понимаешь, что раздавила меня ненатуральным благородством! Так с друзьями не поступают, им надо оставить хотя бы фиговый листочек для самоуважения, не находишь, детка моя прелестная? И бросить меня, обязанным по самые ноздри, облитым бескорыстием, как последнего жлоба — это жестоко, дитя мое! Ладно, я тебя прощаю, Бог с тобой, однако предложение делаю не из подхалимажа, оно вполне деловое, и раньше имел тебя в голове. Мне человек действительно нужен, а кофе, специально подчеркиваю, есть кому носить. Тебе тоже принесут, если надумаешь. К тому же надеюсь, что Прекрасная Дама ревновать не станет, не сочти за дерзость. В виду имел, что она знает о долгих веках нашей платонической дружбы и тебя не опасается, несмотря на дурацкую ревность ко всем, кому попало.

Отче Валентин долго рассыпался в благодарностях и двусмысленных комплиментах, затем приступил к деловой части. Условились, что ранним утром, часов в восемь, он заедет, отвезет в офис на другой конец города, далее обучит обращаться с аппаратурой: компьютером, автоответчиком и встроенным магнитофоном.

После чего я сяду за стол и буду ждать заветную клиентку во всеоружии деловых и человеческих чар. Других возможных посетителей он заранее разбросал по другим дням, чтобы мне не ломать с ними голову.

Однако дела, которое связывало его с таинственной дамой, Валентин не разъяснил. Сказал, что это слишком сложно, и у него нет времени посвящать меня во все детали. Пусть она говорит, мне надлежит слушать, делать заметки, вместе с тем магнитофон будет писать. Про магнитофон ей лучше не говорить, прижмет — сказать; откажется она изливать душу — дело запутанное — умолить ее прийти к нему еще раз. Пускай назначает любое время дня и ночи, после дочкиной операции он будет, как штык, где и когда клиентка пожелает. До и после ее визита сидеть и ждать, развлекая себя чем угодно. Если его не будет к шести пополудни, забрать из миниатюрного магнитофона крошечную кассету, положить к себе в сумку, закрыть контору, ключ взять с собой и ехать домой на такси за его счет. Он придет ко мне вечером и все заберет. К телефону подходить, называться ассистенткой, что попросят — записать. Перед уходом поставить автоответчик на прием сообщений по тексту: «Добрый день. Частное агентство «Аргус» вас слушает. Будьте добры, оставьте свое сообщение и координаты после трех коротких сигналов. «Бип-бип-бип» — автоответчик пропищит сам.

Валентин с такой дотошностью объяснял канцелярские процедуры, что во мне крепло убеждение — он уводит меня от главного. Поэтому я сочла нужным осведомиться.

— Милый Отче, тебе не кажется, что совершаешь ошибку, заставляя меня действовать вслепую? Может быть, будет целесообразнее познакомить меня хотя бы в общих чертах с делом? А то дама будет говорить, а я бессмысленно хлопать глазами. Вдруг ей не понравится, что она изливает информацию бессмысленному предмету мебели. Это ее не оттолкнет? — так я осведомилась.

— Я так и знал, что ты, прелестная крошка, ещё не приступив к делам, начнешь вмешиваться в процесс. Давно бы сделал тебе деловое предложение, если бы не оправдавшееся опасение, — очень довольный, что может поставить меня на место, Отче разлился заранее подготовленной речью или так показалось.

«Нет, я так не думаю, скорее уверен в обратном, дитя мое. Возьми в прелестную голову, что мои дела с этой клиенткой выстроены на основе конфиденциальности. Они касаются подробностей ее частной жизни. По сути дела я целый месяц, хотя в корректной форме, задавал вопросы, каковых воспитанный человек даме не задает никогда. Выпытывал скрытые детали ее прошлого. Но домогательства сопровождал заверениями, что любая информация, включая ее имя и имена прочих лиц, будут покрыты тайной, в особенности ее роль, как источника сведений. И представь себе, она, наконец снизошла к мольбам, является в контору (заметь, строго бесплатно, я заикнулся, дурак, о вознаграждении, и чуть было дело не испортил, долго просил прощения), для того чтобы излить болезненные воспоминания. И что? На моем месте восседает чуждая ей девица и хуже того, оказывается осведомленной об интимных подробностях жизни благодетельницы. Где обещанная строгая конфиденциальность? Где профессиональная тайна? Какое после этого может быть доверие? Она просто произнесет слово из трех букв и исчезнет навсегда.

Сама понимаешь, душа моя, ситуация безвыходная. Не будь Альчонковой операции, я бы явился слушать даму при любых обстоятельствах, включая случай бубонной чумы в моем организме, но, увы, слаб и грешен, голос природы глушит совесть, долг и все остальное. Поэтому прошу тебя и надеюсь, что справишься. Покриви душой лишь в одном: скажи даме (ее зовут Людмила Евгеньевна Глебова), что мою маленькую дочку увезли в больницу сегодня утром. Кстати, чистая правда получится, если умолчишь о плановости операции. У нее самой две дочки — одной 10, другой 12, должна понять и не держать на меня сердца. А я приеду, как смогу. Операция в 11.00, идет, скажем, час, далее два часа бедная мышка лежит в клинике и держит папу за руку, потом нам отдают ее домой, еще через час мы дома — клиника за городом. Я, как смогу оставить их одних, так приезжаю. Но, сама понимаешь, в таком деле вариантов — как блох на дворняге.»

Обо всем договорившись, мы выпили еще по чашке кофе, и Валентин с легким сердцем полетел домой. На прощание он несколько раз вкратце обрисовал, каких размеров камень спал с его растерзанной души и насколько он уверен, что я, его будущая соратница и компаньонка, управлюсь с нелегким делом как по-писанному — порукой тому его знание людей в целом и моей драгоценной особы в частности.

Закрывши дверь за полуночным гостем, я вздохнула и отправилась в ванную комнату доделывать прическу из почти безнадежно высохших волос. Зеркало там отразило озадаченную физиономию со слегка перекошенной улыбкой, отдаленно напоминавшей Валькину.

Из обильных хвалебных речей Отче я вынесла парочку ощущений противоречащих одно другому. Что, во-первых, бедняге Валентину действительно позарез нужно мое сидение в конторе, иначе не превозносил бы он меня столь бессовестно — добрые слова, сказанные им за дюжину лет нашего знакомства я вполне могла бы пересчитать по пальцам одной руки вплоть до нынешнего вечера; а во-вторых, в отличие от него я была далеко не так уверена, что моя миссия увенчается успехом, и это сомнение таинственным образом меня задевало, причем довольно сильно. Очевидно потому, что замешался вопрос о трудоустройстве.

Вероятно, сказались смутные наши времена, и неуверенность в завтрашнем дне заставляла всерьез рассматривать самые причудливые проекты в качестве запасных вариантов. В самом деле, прикажет родное издательство «Факел» долго жить в один непрекрасный день, и что прикажете делать с моим гуманитарным образованием широкого профиля? Ведь пойдешь тогда к Валентину, попросишься к нему на службу, спрятавши в карман высокомерие и предрассудки. А друг Валя не раз и не два подумает, если завтрашняя посетительница меня не признает и говорить откажется. Вот и ломай теперь голову, как внушить ей максимальное доверие. Было мне досадно и муторно, крайне неприятно сомневаться в себе — в раздерганных чувствах я разложила диван, завела будильник на немыслимо ранний час и отправилась на свидание к доброму Морфею под неумолчный шум дождевых капель. Подлое устройство оказалось без чувства юмора и действительно подняло меня в указанное ему время — в половине седьмого утра. За окном светилось серо и чуть розово — неизвестно то ли дождь опять польет, то ли вскорости прояснится.

Я машинально проделала утренние процедуры, тщательно выбрала форму одежды — прилично и без претензий. Песочного цвета летний костюм с юбкой до колена, тоном ярче персиковая шелковая блузочка, туфли и сумка из мягкой коричневой кожи. Неброско и элегантно — большего я для неведомой Людмилы Евгеньевны Глебовой сделать не могла, хоть убейте. Пусть довольствуется этим имиджем.

К приезду Валентина я была собрана до мельчайшей детали и раз пять проверила, как смотрится мой деловой облик во всех имеющихся зеркалах.

В последние, самые томительные минуты я сидела на диване ввиду окна в полной отключке и цеплялась мыслями за сущие пустяки. Собственные душевные спазмы меня просто бесили — подумаешь, испытание предстоит, блин горелый (я старалась пошлым языком присыпать волнение, как песочком), а я дергаюсь, как первокурсница перед экзаменом по истории КПСС! Не дай Бог, Валька просечет мои терзания, ведь сживет потом, стервец, со свету бесстыдными насмешками.

Отче Валентин явился в означенный час, лихо выскочил из подлетевшей к подъезду кремовой «Волги» (я дошла до того, что торчала у окна с видом на подъезд, совсем впала в детство!) и мгновенно исчез в дверях. Я собрала оставшееся самообладание и постаралась встретить гостя светской улыбкой.

Однако напрасными оказались мои опасения и тревоги! Валька был настолько поглощен собой, что раздерганного состояния будущей помощницы просто не заметил, и слава тебе, Господи!

— Готова, дитя? — бросил он в спешке. — Вот и умничка! И оделась славно, не посрамишь моей конторы, любишь, значит дядю Валю, и есть за что! Я сам себя люблю временами, но сегодня со временем туго, хоть караул кричи, никак не успеваю полюбоваться собой. И дома, ой, дитя, ты не представляешь, что там дома… — сыпал он, пока мы спускались по лестнице и садились в машину. — Таблица с тещей в истерике, чуть не ревут обе, чашки роняют, на Альчонку смотрят, как будто она уже в гробу, дуры чертовы. И ее завели, того гляди в голос запищит, придется ее везти в клинику связанной. О-ох, идиотки безмозглые… Пустяковая ведь операция, а они — сил моих нету! Поверишь, дитя, они меня достали, две дуры, жена и теща просто вынули душу. Застрелил бы обеих, да некогда. Вот Антон подтвердит, он их сегодня видел.

Антоном звали водителя «Волги», он был молод, светловолос, коротко стрижен и весьма немногословен. С большим искусством он вел машину сквозь утренние транспортные потоки и лишь ронял односложные междометия, а самой длинной речью разразился вблизи места назначения.

— Понятное дело, — высказался он. — Пацанку всем жалко. А бабы на то и бабы.

Осчастливив нас перлами народной мудрости, Антон резко свернул машину с Ленинского проспекта и через секунду затормозил у входа в стеклянную кафешку на самом краю кирпичного ряда домов. Далее до самого Внукова шли новейшие панельно-бетонные изыски. Антон постучал ногтем по часовому браслету и произнес нечто вроде вступительной речи к дальнейшему действию.

— Пока, девушка, желаю вам, — попрощался он и добавил веско. — Торопись, Валь Михайлыч, транспорт тяжелый сегодня.

Мы выскочили из «Волги» и заспешили к стеклянной кафешке. Там, где круто обрывались просторные окна с крахмальным кружевом, прямо на сливочной крупно-кирпичной стене красовалась металлическая табличка. «АРГУС» — было насечено на ней прямыми элегантными буквами и далее помельче: «частное агентство».

Валентин открыл дверь, ведущую в кафе, но в темном холле мы свернули не в нарядно-кондитерскую сторону, а в полуосвещенный аппендикс, который закончился добротной дверью из светлого дерева.

Валька щелкнул выключателем, и на двери обозначилась другая табличка с надписью «АРГУС» размером чуть поменее. Дверь была двустворчатая, всё смотрелось очень даже солидно.

Я не задала ни одного вопроса, однако Валентин охотно отвечал на невысказанные. Открывая дверь последовательно тремя ключами, он рассказывал: «Исключительно удобное местоположение, просто сказочное везение. Народ идет сквозь кондитерскую и нарадоваться не может. Ко мне ходить у всех на виду — счастье небольшое, почти как в вендиспансер, а так он вроде бы пирожное есть идет. Никаких тебе топтаний у двери и прочих слабонервных колебаний. А после того, глядишь, и булочку съест с чаем, и соседям профит, они меня любят, даже рекламу делают и кофе отпускают со скидкой. Фантастический симбиоз, скажу я тебе. Вот Шерлок Холмс не догадался расположиться в кафе, а я, заметь, догадался!»

— Не заливай, Отче, — отозвалась я. — Небось по чистой случайности вышло, а ты потом оценил.

— Скучно с тобой, дитя, — согласился Валентин. — Всё-то ты знаешь. Однако, добро пожаловать в заведение. Оно тебя ждет и приветствует.

Валентин открыл двери, включил свет и остановился на пороге, давая возможность оценить новенький офис. Помещение было просторное, с уютным предбанником, отделенным от собственно офиса полупрозрачной стеной. В холле стояла пара кресел из лилового кожзама перед низеньким столиком светлого дерева, на подставках у окна произрастало нечто вечнозеленое с кинжальными листьями. За дверью располагалось детективное святилище.

Оно было хорошо продумано и исполнено, обступало деревянными плоскостями и тускло-металлическими гранями. В глубине объема возникал обширный стол с парой замысловатых телефонов, за ним виднелось кресло из настоящей кожи. Рядом на приставной конторке солидно восседал компьютер с крупным экраном монитора, на полочке рядом располагался принтер с пачкой бумаги и иные неведомые устройства.

Вдоль стены тянулись открытые книжные полки, отнюдь не пустые. У окна в ряд стояли четыре очень располагающих стула — как я поняла, предназначенные для посетителей, чтобы уютно подсаживаться к столу. По части декоративных украшений царил хороший вкус: ваза-лампа на подставке гармонировала с салатного цвета портьерами, а в отштукатуренном простенке красовалась большая и качественная репродукция «Бульвара Капуцинов». Обстановка несла сообщение, что хозяин знает себе цену, не чужд образования и достоин доверия.

«Елки-палки, а что же стало с Валькиной мрачной прокуренной берлогой на берегах одинокого озера? — невольно подумалось мне. — Может они приспособили её под дачу, и там царит такой же дорогой уют? Было бы жаль…»

Тем моментом Отче Валя вступил под сень своих пенатов и широким жестом пригласил следовать за ним.

— Аренда влетает в копеечку, — на ходу разглагольствовал он. — Думаю со временем помещение приватизировать раз и навсегда, обстановка тоже не даром обошлась, однако сие — инвестмент, вложение капитала, престиж и имидж, а это всегда окупается, заруби себе, детка, на прелестном носу.

— Отче Валентино, кончай треп, завтра доскажешь про имидж, — невежливо оборвала я глухариную тираду. — Ты бы лучше показал, в какую кнопку и когда тыкать, а не хвастался своим пошлым процветанием.

— Завидуешь, прелестное дитя? — осведомился хозяин конторы. — Это полезно, дураков раздражает, умных стимулирует. Я тебе специально лекцию толкаю, провожу ознакомительный тур по предприятию. Алё, девушка, вот они кнопки, смотри сюда, игнорантная крошка.

Валентин галантно усадил гостью в вертящееся кресло за столом и выдвинул планку из-под крышки. Она оказалась прямо под правой рукой.

— Только пальчик протянуть, — объяснил Отче. — Вот тут, видишь две кнопочки. Большая, синяя — это в случае разбойного нападения на тебя. Всякое бывает, тогда жми на неё, и через три минуты здесь будет охрана с сиреной. Так что зря не балуйся. А вот мелкая, серенькая — то, что нам нужно, а именно магнитофон. Придет наша милая дама, ты убедись, что это она, Людмила Евгеньевна, Люся Глебова, и, как начнет она говорить, тихонько ткни сюда пальчиком, машинка запишет. Внутри имеем механизм.

Отче открыл следующий ящик и продемонстрировал диктофон чуть побольше пудреницы. Механизм уютно покоился в металлическом гнезде.

— Когда же она, то бишь Люся Глебова скажет «до свидания», а ты ей «мерси боку», тогда просто вынь эту штучку, она лежит свободно, клади себе в сумочку. Ничего другого не требуется, видишь, как просто. А теперь у нас есть пара минут на осмотр владений, — заключил Валентин.

Начал Валька с компьютера, пощелкал чем-то на полу, поиграл на выдвинутой из подставки клавиатуре, и экран осветился белым и синим. В белой рамочке возникли слова «Доброе утро, сегодня…число…месяца…года. Расписание на сегодня: 1… 2… 3… «А в самом низу рамочки буквами поменьше: «Включите главное меню».

— Ой, наконец довелось приобщиться! — обрадовалась я. — Отче, а меню здесь при чем? Эта машина будет кормить меня обедом?

— Дитя, замолкни и не позорься, — снисходительно заметил Отче. — Потом всему научу. Сейчас смотри: очень просто. Вот эту красную кнопку влево — все выключается, вправо — возникнет эта самая картинка. Она тебе не нужна, с Люсей Глебовой — никаких компьютерных игр, это запомни накрепко.

Отче обозначил главную задачу, после посомневался и ознакомил с инструкцией по обращению с машинкой.

«Но если случайно придёт кто-то другой, включай и смотри, что делать. На этой кнопке стрелка вверх — подведи ее к № 1 в расписании и нажми самую большую панель, где «enter». После этого напечатай имя, которое назовут, а документов не спрашивай ни в коем случае, потом в двух словах суть дела, можешь шифр, потом стрелкой вниз до главного меню — как уткнешься в него, опять нажми «enter». Тогда появится другая картинка, и среди надписей выбери, что больше подходит: «оплата», «назначение» или еще что-нибудь. Назначение просто: стрелочкой в календарик на этот месяц, там проставлено, где занято, где свободно. Ткнешь клиента в свободную клетку и нажмешь «enter», тогда там пискнет и возникнет надпись «назначение состоялось»; нажми кнопку «print», оно тебе само напечатает. Если слабо возиться с принтером, просто напиши назначение на листочке, сойдет. А если принесут деньги, тогда найди в главном меню «оплата», будет своя таблица с клиентами. Имя, время и число машина перенесет сама, тебе нужно только напечатать сумму цифрами и прописью, нажать «enter», а после «print» — и принтер выпишет чек. Если не выйдет, выпиши от руки: «Получено от Змея Горыныча Екатериной Премудрой энного числа сего года. В случае сомнений в рамочке «оплата» есть прейскурант, нажми кнопку «help», там все написано.

— Отче, помилосердствуй! — взмолилась я — Неужели ты думаешь, что у меня в голове это уложится? Я ничего не запомнила и все перепутаю. Езжай к ребенку, а машинку свою оставь в покое, я умру, но не смогу ничего этого проделать. И, главное, зачем? Ты ведь сказал, что никого больше не будет.

— Деточка моя прелестная, — явственно и буквально перекосился Отче Валентин. — Не в тебе дело, а в ревизорах. Я тебя с удовольствием пожалею, а вот они меня — никогда. Ходят под видом грошовой клиентуры, заказывают всякую чушь, и ждут чтобы я их копейки взял, но в ведомости не оформил, или чек не выписал. Тогда будет укрывательство доходов, неуплата налогов, штраф, пени, предупреждение, закрытие конторы. Чего я сегодня и боюсь. Хороший клиент не придет, а ревизор может наскочить. Видишь ли, детка, даже если ты напортачишь с машиной, я всегда объяснюсь. Девочка новенькая, не справилась. Главное, чтобы чек был, или добейся от программы, или сама выпиши. А деньги, понятно, бери себе за страдания, если не совсем крупная сумма, ну да это вряд ли. Я тебе инструкцию нарисовал, цени, ночью сидел, можешь поизучать.

Полуошарашенная, я осторожно притронулась к компьютеру, ни фига себе механизм, чего только не умеет! И ведь освоил стервец, как будто в одном дворе с нею вырос. Да, а я темная и отсталая, как деревенская лошадь в век электроники.

Далее Валентин переключился на третью скорость, и я едва успевала бегать за ним и слушать.

— Тут за раздвижной дверью, ее не толкают, а тянут в сторону — собственный туалет с умывальником и чулан, зимой будешь вешать шубу. Картотека для отвода глаз — ничего в ней нету, и главное… Будешь уходить, не забудь, нажми три этих кнопки, одну за другой, они включат охрану дверей и окон, как только закроешь замок. Вот тебе ключи. Если я к шести не приду, поставишь на охрану, выключишь свет, компьютер вынешь из розетки, закроешь замки и ключи возьмешь с собой. Все, я побежал, целую в лобик, твой Бобик.

— Ни пуха ни пера вам, Отче, — только и успела напутствовать я.

— К чертям собачьим, прелестная крошка! — эхом отозвался Валентин и растворился в сумеречном кондитерском холле.

А я пошла сидеть в лавку.

Глава 2

Без хозяина и его энергии заведение показалось осиротевшим и совсем чужим. Я побродила из конторы в предбанник и обратно, добросовестно посидела на креслах и стульях, нашла и опробовала переключатели света и кондиционер, обнаружила на подоконнике за портьерами пепельницу с электрическим проводом, посоображала, зачем ее включать в сеть, не догадалась, но решила, что вот это устройство вполне доступно моим экспериментам.

Водрузивши чудо-пепельницу на гладкую поверхность стола, я включила ее в розетку, уселась в кресло и стала ждать, когда заработает скрытый в ней механизм. Металлическая элегантная посудина с четырьмя ложбинками для сигарет ничем своего действия не обнаружила.

«Если она для чего другого, — размышляла я. — То Валентин убрал бы ее подальше от греха, или предупредил…»

При вторичном осмотре заводной лоханки я нащупала сбоку маленький переключатель и щелкнула им. Послышалось нежное гудение в среднем регистре. Догадка всплыла сама собой, и повинуясь ей, я вынула из сумки сигареты с зажигалкой. Так оно и оказалось, проще простого. Дым пошел скручиваться жгутами и устремился в пепельницу.

«Пижонская игрушка, — подумала я с неодобрением. — Денег ему, что ли, девать некуда? И кондиционер пашет, и форточку можно открыть, а ему подавай персональный дымопоглотитель made in Hong Kong. Вот такие пустяки и порождают классовые противоречия наряду с прочими гадкими чувствами. Одним есть нечего, а другие пепельницу в сеть подключают, потом недоумевают, когда им этой самой пепельницей треснут по мозгам.»

Сигарета докурилась почти до фильтра, я вынырнула из пучины размышлений и щелкнула переключателем в обратную сторону. Поющая пепельница послушно замолкла.

«Вот так-то», — назидательно сказала я ей и взялась принесенный из дому манускрипт. С работой сложилось удачно, случился библиотечный день, так что проблем не было. Оставалось проинформировать младшего редактора Ванду, что в случае необходимости меня можно найти не дома, а по указанному телефону.

Основательно расположившись за хозяйским столом, я углубилась в работу по специальности, то бишь в редактуру. Новая рукопись была для меня, пожалуй, непривычней, чем сочинения благочестивых отцов церкви, которые я с муками издавала по духовному заказу (очень мудреное было чтение, слава Богу, что правка не требовалась). На сей раз досталось полуграмотное (с точки зрения языка), но толковое руководство, как построить где угодно и из чего попало вполне функциональное жилище. Аппендикс включал в себя сооружение базовых элементов мебели, начиная от двухэтажных полатей, кончая нехитрым шкафчиком типа «славянского». Типичная робинзонада-модерн — пользуйся обломками всесоюзного крушения, строй себе маленький домик!

Автор полезного труда, Виктор Гаврилович Скопин, милый пьющий дяденька средних лет, и его спонсор, небогатый кооператив строительных материалов не подозревали, что затеяли издать философский трактат.

Я сидела в Валькиной конторе и правила рукопись, стараясь не попортить доступности изложения, хотя за десять лет работы в издательстве привыкла к текстам иного рода. Моей специализацией считались рукописи сложной формы и ярких средств выражения, проза новаторская, поэтическая, авангардная и на пути к признанию. Однако опус под условным названием «Дом деревянный на все времена» имел базу для спроса, посему имел и спонсора, который платил за издание.

Исходя из чего, я работала с текстом и не терзалась утилитарностью темы произведения. «Довлеет дневи злоба его» — как было однажды удачно замечено в другой полезной книге.

Обстановка способствовала усердному труду. Для Людмилы Евгеньевны Глебовой было рано, остальных посетителей Отче перераспределил на другие дни. Для меня оставались случайные клиенты и злокозненные ревизоры. Пока никто не торопился прибегнуть к услугам «Аргуса», и я от души надеялась, что статус кво продержится, как до Людмилы Евгеньевны, так и после ее визита. Что дарует мне возможность сберечь силы и свежесть чувств, необходимые для успешного общения с нею, также свободу рук и времени для «Домика деревянного».

Так я сидела за чужим столом, вправляла причастные обороты и падежные окончания, пока телефонная трель не нарушила тишины уединения.

Звонил заботливый Отче справлялся, все ли в порядке, сообщил, что они прибыли в лечебное учреждение благополучно, спасибо, крошка. Ребенок ничего, жена в больнице и теща дома, можно надеяться, что выживут, однако со временем сложнее, чем казалось. Вполне вероятно, что в офис он вернуться не сумеет, так что справляйся, детка-Катя, своими силами.

— Я на тебя надеюсь, мой просвещенный друг, считай себя хозяйкой и действуй по усмотрению в рамках инструкций. Я позвоню, как появится возможность, спасибо тебе, дорогая, за участие, еще раз к чертям, чава-какава…» — заключил владелец конторы и звонко повесил трубку.

Я вздохнула, тоже опустила трубку на рычаг и хотела вновь погрузиться в строительные премудрости, но, видимо, нетерпеливый звонок хозяина предприятия рассеял чары. Сонный кокон уединения, скрывавший от мира контору «Аргус», распался, и реальная жизнь немедленно устремилась в образовавшуюся брешь. Во внешнюю дверь постучали, тут же ее приоткрыли, затем закрыли и постучали более солидно. Люди, надо понимать, волновались, но, заверяю честным словом, вряд ли больше чем я. В симметрии с их действиями я вскочила, села и опять вскочила.

Все мне разъяснил чертов сын Отче Валя, кроме одного: как встречать посетителей. Идти к двери, орать через все помещение: «Входите!» или респектабельно сидеть на месте дожидаясь, когда они догадаются войти в открытую дверь? Ну и как?

Опустившись в кресло в очередной раз, я эту загадку решила, чем горжусь до сих пор. Не замеченный мною, не указанный хозяином, однако знакомый прибор на одном из двух телефонов бросился мне в глаза. Бывали и мы в начальственных кабинетах и не единожды…

Хотя мой личный опыт в обращении с устройством состоял в пассивном наблюдении, но практика пришла сама собой. Я нажала кремовую кнопку и обратилась в круглое отверстие интеркома со словами: «Входите, пожалуйста».

Наружная дверь отворилась и вошли двое. Пара. Мужчина и женщина… Молодые…. В довольно близких отношениях… Очень нервничают… Не уверены, что попали в нужное место…

(Наполовину прозрачная стена между кабинетом и предбанником позволяла видеть вошедших отчетливо, а с их стороны поблескивала арматурой и стеклянными кубиками. Очень хитрую стенку завел себе Отче Валентин.)

Он, посетитель, хорош собой, но располнел и вид имел нездоровый. Заплывшие глаза, землистое лицо, резкие движения, очень беспокоен. Она, лучшая половина пары, так сразу и не сформулируешь… Красавица? Ничего подобного, не более, чем я, однако… Классно одета, но ведь хоть ватник на нее надень, хоть монашескую рясу. Пожалуйста, сформулирую: даже во втором ряду Воронежского хора, в самой середине или на втором месте от края, даже в базарного цвета сарафане или во всем белом — эта дамочка бросится в глаза в первую же секунду. Чем именно? А всем, вместе взятым. Везет же людям, не надо искать свой стиль, она с ним родилась. И вполне сойдет за красотку на первый взгляд, темные волосы копной и серо-голубые глаза, спокойные, очень спокойные, хотя девушка явственно взвинчена.

— Входите, открыто, — повторила я.

Они перестали озираться, и мужчина шагнул к двери в контору. Его спутница уселась на кресло в предбаннике, закинула ногу на ногу и принялась созерцать растения.

«Занятненько, — пронеслось у меня в голове. — Пришли вместе, а к сыщику входит он один. Вот для чего у Валентина такая стенка. Сколько я про них узнала до первого «Здрасьте». Что ревизоры, вряд ли… Если по делу, то назначу их к Вальке на любой день, только бы чертов компьютер включить. Не выйдет, запишу, как к зубному врачу, дам телефон и всё такое прочее.»

Дверь в кабинет плавно открылась, и первый посетитель вошел. «Здравствуйте», — как можно более любезно приветствовала я и тут же рухнула в позорную панику. Боже, что говорить, как представляться, какой тон, дружеский, доверительный, деловой? И кресло надо было к столу придвинуть, а не подсматривать за клиентами сквозь стенку, и компьютер подтащить ближе к себе. Ох, болванка…

— Возьмите стул у окна, садитесь, пожалуйста, — нашлась я и слепила подобие вежливого приветствия. — Рада видеть вас у нас. (Ну и ну!)

Посетитель послушно поставил стул с другой стороны стола, опустился и с равным неудовольствием глянул сначала на меня, затем на модную пепельницу с двумя окурками.

— Добрый день, — начал он неприветливо. — В газете прочел ваше объявление, автобус мимо вас утром проезжает. Вы действительно частный детектив, или это просто вывеска?

— Да, мы действительно берем частные заказы по этому профилю, — произнесла я чудовищную фразу и мигом нашла почетный путь к отступлению. — Но если вы предпочитаете иметь дело с мужчиной, или вопрос таков, что вам сложно изложить мне, то ради Бога, не стесняйтесь. Владелец фирмы «Аргус» и старший компаньон примет вас в любой другой день, мы сейчас можем проработать дату.

(Ну и секретарша из меня вышла, смех и грех, не говоря уже о младших компаньонах! Самозванка чертова, уже по-русски говорить разучилась, редактор называется…)

Как будто прочитав мои мысли, посетитель уставился на рукопись «Домика деревянного», лежащую титулом вверх и поизучал увиденное всласть.

— А вы, надо полагать, младший компаньон? — произнёс он с недоверием. — Милая профессия для женщины, хотя о вкусах не спорят. Мне, собственно говоря, безразлично, вы или владелец. Я не уверен, что ваша фирма может мне помочь, и в принципе, возьметесь ли, тоже не знаю.

— А все-таки, если хотите, я назначу встречу с Валентином Михайловичем? Сегодня он занят весь день, но может быть, завтра, — осторожно предложила я.

— Вы компетентны в самом деле, милая девушка, или нет? Можете решить, станете моим делом заниматься, или как? — перебил меня неприятный тип, и что-то затряслось у него над подбородком, жуткий получился вид, прямо скажем.

Я поняла, что мой первый блин определенно выходит комом. Преодолевая отчаянный соблазн выпалить клиенту в лицо: «Нет, не компетентна!», и поскорее забыть этот позор, я вспомнила о предстоящем свидании с Людмилой Евгеньевной Глебовой и высказалась дружелюбнее, чем можно было ожидать.

— Чтобы оценить вкус пудинга, как говорят англичане, надо его съесть. Будьте столь любезны, изложите ваше дело, — предложила я.

— Хорошо, попробую. А бумага и ручка у вас есть? Или вы сразу все запоминаете?

— Секунду, — отозвалась я в полном отчаянье.

Утопающему полагается соломинка, а мне предстоял Валькин компьютер! Кто из них вызывал во мне большее отвращение, проклятая машина или нервный посетитель, сказать было трудно. Я глянула в схему и нажала красную кнопку. Экран монитора засветился, и, к своему облегчению, я увидела сине-белую картинку с надписями 1…, 2…, 3… и далее. Погоняв стрелку туда и сюда, я подвела ее к номеру «1», и в нижней части экрана зажглась белая полоска. Я улыбнулась ей, как долгожданному другу, и обратилась к клиенту.

— Мне нужно ваше имя, можете назвать любое, просто для отчетности, — попросила я корректно, думая между тем, что он откажется, но клиент был непредсказуем.

— Муратов Анатолий Сергеевич, имя настоящее, 1952 года рождения, — доложил он кратко и внятно.

Я машинально напечатала данные клиента на клавиатуре (первый раз в жизни!), информация послушно засветилась под номером «1». Сомнения никуда не делись, но я двинула стрелку к «главному меню», уперлась в него и нажала панель «enter». Картинка исчезла, на ее месте возникла другая, с перечислением всевозможных вариантов. Среди них были и «оплата», и «назначение» и «досье», и много чего другого. После лихорадочных колебаний я выбрала «первичный клиент», двинула стрелку туда и нажала «enter».

И черт меня побери, на экране возникла табличка, синяя на белом фоне, называлась она: «Муратов Анатолий Сергеевич, 1952». Далее шли пункты: адрес, телефон, консультация, форма работы, договор, оплата, каждый под своим номером. Занятая по самую завязку, я упустила момент, когда клиент передвинулся вместе со стулом и смог обозреть экран монитора.

— Все как у людей, — прокомментировал Муратов и назвал адрес и телефон.

Я напечатала. Что делать дальше, не знала, совсем.

— Что ж, ловко придумано, пускай будет консультация, — помог клиент, и я погнала стрелку туда, сообразила сама и нажала «enter».

«Оплата консультации — 250 руб.». — сообщило загоревшееся окошечко. — «Клиент согласен: да? нет?»

— Печатайте «да», — лаконично заявил клиент и вынул из кармана бумажник.

Я повиновалась. Далее было проще, я направила стрелку на «договор» и нажала «enter».

«Договор № 1386-042 — клиент заключает договор: да? нет?» — засветилось еще одно окошечко.

— Не заключает, — отозвался клиент. — Мне эта машинка надоела, пишите «нет» берите деньги и консультируйте, я сюда пришел не в игрушки с вами играть.

Я отказалась от договора, перешла к оплате, внесла в окошко 250 цифрой, затем прописью и нажала «enter».

«Оплата произведена», — отозвалась машина. — «Клиент желает получить чек: да? нет?»

Я самостоятельно указала на «да» и нажала на «enter».

Что-то мигнуло, но картинка не изменилась. Я покосилась на клиента, не зная, что предпринять, но судьба послала посетителя, хоть неприятного, но с квалификацией.

— «Print», потом «exit», быстро, девушка, шевелитесь, — подсказал Муратов.

Наконец, общими усилиями мы завершили процесс, и из принтера выполз лист бумаги, где все было честь по чести обозначено. Пот лил с меня ручьем, пиджак пришлось снять. Умирать с голоду буду, но не пойду в ассистентки ни к Вальке, ни к компьютеру! Я бы ничуть не удивилась, если бы после получения чека, клиент откланялся и ушел. Лично я устала, будто разгрузила товарный вагон, беседы с машиной просто доконали.

Клиент посмотрел на меня с уничтожающим презрением, спрятал чек в карман и произнес немыслимое.

— Мне кажется, что меня хотят убить, — заявил Анатолий Сергеевич Муратов.

Машинально я взяла ручку и записала на Валькином перекидном календаре: «А.С.М. утверждает, что его хотят убить».

В такой оригинальной форме выразилась реакция на неординарное заявление. Справившись с удивлением, я взглянула на Муратова более осмысленно. В том же недружелюбном тоне он продолжил.

— Главная беда в том, что кажется. Если бы я нашел хоть одно подтверждение, хоть один реальный факт, то пошел бы не к вам, а розыск. Если бы убедился, что фактов нет, то пошел бы к врачу, — объяснился Муратов.

Я записала: «МУР или психиатр, вот в чем вопрос?»

Между тем клиент Муратов развивал тему на диво обстоятельно и почти внятно.

— Иногда мне кажется, что это люди, и тогда это — преступление. Иногда — что судьба, и это воздаяние, — сообщил он. — Мы со Львом разбились вдребезги машине, оба были пьяны. Он скончался, я выжил. Машину можно испортить, но пили сами, — докладывал клиент.

Мною было записано: «Люди или судьба? Оба варианта возможны. Лев разбился на машине».

— В больнице инцидент с капельницей, подходит и небрежность, и судьба, или просто случай, — клиент продолжал рассказ. — Три недели назад я открывал бутылку сока трехлетней давности, отскочил кусок стекла и упал в чашку, я не заметил. Жена подскочила, настояла, чтобы я проверил. Я не хотел, стал наливать, Виктория отняла чашку и вынула обломок стекла, острый, как гвоздь. Нашли бы только при вскрытии. Судьба?

Мой комментарий на календаре гласил: «Жена спасла жизнь в апреле.»

— Пять дней назад полез на службе к оголенным проводам с отверткой, я так делаю каждый день, моя специальность, — воспоминания Муратова шли своим чередом. — На сей раз тряханула всеми вольтами, если бы не слетел с железной стремянки, сегодня хоронили бы. Проверил отвертку, пластмасса потекла, оголился металл. Выходит я ткнул туда голой железкой. Кто-то обработал отвертку? Или старуха с косой скучает?

Я отметила в календаре, что «Старуха с косой направила отвертку»

— Лёха погиб три года назад, попал под поезд ночью, был пьян в лоскуты, — вдруг клиент заговорил о другом. — Мы его прогнали, он похабно бранился при женщинах. Лёха ушел и не вернулся, хоронили в закрытом гробу. Судьба? Опять случайность?

Я отметила и это: «Леха попал под поезд за дело, но вот случайно ли?»

— Ваше агентство возьмется помочь? — клиент наконец задал прямой вопрос. — Проверить хоть одну деталь и сказать точно: случайность или умысел? Мне не нужно знать, кто это сделал. Я должен быть уверен, да или нет, судьба или человек. Перед судьбой я бессилен, с человеком можно договориться.

Я торопливо черкнула: «О, Аргус, хоть одну улику!»

Вдруг лицо Муратова дрогнуло в слабом подобии улыбки. «А ведь хорош был мужик, пока не спятил», — подумала я, но не записала.

— И не такой я псих, каким, наверное, показался, уверяю вас — заверил Муратов. — Простите, забыл, как ваше имя… Екатерина Дмитриевна, я пришел не совсем с пустыми руками, поверьте. Со времени аварии я пью таблетки, NWS сокращенно, вам это ничего не говорит? Ваше счастье… Полгода пью, ношу с собой, держу на работе и дома запас. На ночь обязательно, без них такое мерещится, что лучше не жить. Так вот, недавно стал подозревать, что в склянке не те таблетки. Цвет, размер, форма — совершенно идентичны, но действие не то. До отвертки думал, что кажется, теперь хочу проверить.

Я записала на скорости: «Пьет NWS. Хочет знать, то ли он пьет».

Анатолий Муратов вынул из кармана непрозрачную склянку и поставил на стол. Заключительная часть его речи выглядела так.

— Я хочу точно знать, что это за таблетки, все до одной. Если не NWS, то какие и для чего применяются. Мой запрос реален? И полная анонимность, ни для кого анализ, ни с какой целью. Про таблетки не знает даже жена, только я и сейчас — вы. Чистый эксперимент. Ну как, возьметесь? — спросил он.

«Черная скобянка, полная ужаса зла. Анализ». — я закончила безалаберный отчет на Валькином календаре и подняла глаза на клиента.

Был Анатолий Сергеевич Муратов не первой молодости, вес набрал, видно, до аварии и лекарств, теперь уходящая полнота оставляла за собой дряблость лица и мешочки под щеками. Особенно выделялись мятые складки по углам рта, подчеркивали выражение горечи и неприязненного упорства. Глаза были редкого темно-синего цвета, но усталость и кровавые прожилки делали их тусклыми. Русые волосы с редкой проседью стрижены недавно у хорошего парикмахера, последняя надежда, что хоть интерес к жизни у клиента сохранился. Ценные выдались наблюдения, ничего не скажешь!

Однако настала пора принимать решение от имени агентства «Аргус». Я не сомневалась, что Валентин таблетки проанализирует, если не для Муратова, то из уважения ко мне, поэтому высказалась с уверенностью.

— Вы правильно сделали, что подробно рассказали, иначе было бы сложнее. Оставляйте склянку — сообщила я. — Только вот…

— Я понимаю, — перебил меня Муратов. — Это уже не консультация, а вполне реальная работа. Я заплачу, сколько?

Черти бы его драли, я совсем другое хотела сказать, а теперь ничего не оставалось делать, как лезть опять в компьютер!

— Минуточку, сейчас спросим оракула, — как можно более развязно заявила я и врубила машину вновь.

«А если не выйдет, выпишу ему чек от руки, и ну его к Богу в рай», — пронеслось в моей бедной голове. Электронный оракул послушно отозвался исходной картинкой, где под № 1 фигурировал А.С.Муратов 1952 года рождения. Осененная вдохновением, я привела к этому имени стрелку и нажала «enter». Как я надеялась, на экране возникла сотворённая мною таблица с искомым именем. Страшно гордая успехом, я двинула стрелку на позицию «договор» и опять появился вопрос: «Договор 1386-042 — клиент заключает договор: да? нет?»

На сей раз мы выбрали «да», я нажала «enter», и на экране возникло просто черт знает что! Я пожалела, что ввязалась в эту авантюру.

Ну, «А.С.Муратов, 1952 с одной стороны…числа….месяца…года заключает договор с агентством «Аргус» в лице Оболенского В.М., владельца, с другой стороны…» Это я поняла, далее шла абракадабра с цифрами, которой я не поняла совершенно. Потом «Аргус» обязуется в срок…5 дней, 10 дней, двух недель, месяца…»

Я вопросительно посмотрела на клиента, он сказал: «Чем скорее, тем лучше», я обозначила стрелкой две недели, он кивнул «…произвести работу в форме…», тут же замигал квадратик, приглашающий к письму, и я напечатала «…химического и фармацевтического анализа представленного клиентом материала. При условии: А)…, я напечатала: «сохранения тайны имени клиента; б)… я пропустила «в)… г)…» тоже пропустила. Следующий абзац опять начался непонятными буквами и цифрами, Бог с ними. И наконец «А.С.Муратов обязуется выплатить агентству «Аргус» вознаграждение в сумме…» — убейте меня на месте, если я знаю, но есть волшебное слово help, и я нажимаю кнопку, «…250…500…1000…10000 рублей».

Я на глазок прикинула возможности клиента, далее коэффициент инфляции и спросила: «Пятьсот устроит?» Клиент кивнул. Я ткнула стрелку и подтвердила 500.

«В срок… немедленно… 5 дней, 10 дней, 2 недели, месяца, трех месяцев, 6 месяцев… со времени заключения договора».

Клиент сказал: «Немедленно» — и снова вынул бумажник, я указала «немедленно». Тогда замигала надпись «Сумма уплачена: да? нет?»

Я подтвердила, что уплачена, и экран вдруг сильно мигнул и заявил в синей рамке, что: «Договор № 1386-042 заключен и одобрен обеими сторонами».

— Опять нажмите «print» и «exit», — более мягким тоном посоветовал Анатолий Сергеевич, что я и сделала. Через две минуты принтер выдал отпечатанный оттиск договора, но без озадачивших меня цифр и латинских букв. Характер работы и условия анонимности были зашифрованы странными сочетаниями букв вновь с какими-то номерами. Внизу в рамочке был изображен титул «Аргуса», адрес и телефоны. Я вручила клиенту бумагу с чувством законной гордости. Он осмотрел распечатку с обеих сторон, хмыкнул и свернул договор в трубочку.

Затем, насколько я поняла, пришло время для прощания. Я спрятала склянку с таблетками в верхний ящик стола. Однако Муратов не торопился. Он и раньше поглядывал на полупрозрачную стенку, за которой ждала его дама, а на прощание кивнул головой в ту сторону.

— Как вы заметили, я пришел с женой, она тоже желает с вами переговорить, — сказал он без выражения. — Я почти уверен, что… Она считает, что после аварии я слегка не в себе, и, скорее всего, хочет поделиться наблюдением. Пускай… Иногда я сам сомневаюсь. Наш визит к вам, это компромисс, в запасе доктор серьезной специальности. От результата вашего анализа зависит, соглашусь я к нему обратиться или приму свои меры. Я приду или позвоню через две недели, мои координаты в вашей машине. Прощайте, милая девушка, учитесь работать с компьютером.

Когда Муратов скрылся за дверью, я украдкой глянула на часы. Благодаренье Богу, было всего 11.07, до Людмилы Евгеньевны оставался добрый час, а бедный Валькин детеныш уже поступил в распоряжение хирургов.

Я не думала, что временный патрон Отче Валентин мог одобрить свидание с заявленной клиенткой посреди семейного бедлама и надеялась, что супруга Муратова, изумительная Виктория долго меня не задержит.

Она вошла, направилась к покинутому мужем креслу и села, не дожидаясь приглашения.

— Виктория Муратова, — представилась она и усмехнулась. — Очень приятный сюрприз, девушка-детектив. Для вас можно Вика…

— В таком случае, я — Катя, — с готовностью ответила я.

Да, ничего не скажешь, вблизи Виктория оказалась сногсшибательнее, чем виделась за стеклянной оградой. Сквозь стенку она смотрелась, как манекенщица высокого класса, однако нос к носу — прямо дух вон! Отнюдь, далеко не красавица, нос маленький, лицо широковато, мелкие бежевые веснушки на щеках и переносице, рот большой, бледно-розовый, слегка бесформенный, зубы в улыбке — блестящие, крупные, но совсем не ровные.

Однако возникает иллюзия, что не Диоровское, а собственное благоухание она внесла с собой в Валькину контору! Когда женщина продуцирует такую иллюзию, пиши пропало, она вне конкуренции, ее женственность — козырной масти, если можно так выразиться. Ну, и два убойных достоинства экстерьера: натуральные волосы в достаточном количестве оттенка орехового дерева и глаза, как писали в старину, цвета голубиного крыла — большие, овальные, в жестких темных ресницах.

Моя приветственная улыбка длилась, а я возносила Творцу молитвы благодарности за то, что он, к счастью, не создал меня ни мужчиной, ни лесбиянкой. Обаяние от супруги сумасшедшего клиента шло мощной волной. И она это знала.

— Вы, наверное, всё поняли, — сказала она грустно, но грусть была высокой пробы, сильное чувство, трогающее, как гитарный аккорд. — Была авария, его школьный друг Лева погиб, Анатолия с трудом спасли. Страшно они разбились, машину не стали ремонтировать. Врачи говорят, что это обычный симптом: люди, пережившие катастрофу, чувствуют вину, особенно если кто-то близкий погиб. У Анатолия это вылилось в странную форму: он решил, что покушались на него, но жертвой стал Лева. Доктор говорит, что это пройдет, временные последствия травмы. Анатолий очень страдает, особенно когда ему кажется, что его преследует судьба, а не какой-то злоумышленник. Врачи просили не обижаться, даже если он будет обвинять меня…

— Он вас не подозревает, — встряла я. — Даже наоборот, рассказал, что вы спасли ему жизнь.

— Он всех подозревает, — отозвалась Виктория. — Даже мою тетю. Родители за границей третий год, он их практически не знает, слава Богу. Но бедную тётю обвинил в том, что она хотела его отравить. Потом раскаивался и мучился. Но это не важно, хотя очень грустно. Вы можете мне ответить, он к вам пришел по поводу таблеток?

«Вот тебе, бабушка, и Юрьев день» — в ошеломлении помыслила я. Видит Бог, профессия у Валентина оказалась сложнее, чем я думала. Что у Викиного благоверного крыша поехала, видно было с первых слов, но имею ли я право раскрывать секреты не совсем нормального клиента его жене — вот в чем вопрос? Не дожидаясь моего ответа, Виктория продолжила после неловкой паузы.

— Если не можете, то не отвечайте. Я сама расскажу, а вы решите, важно это или нет. Может быть, он не говорил про свое лекарство, тогда забудьте об этом, — объяснилась Вика. — Сразу после больницы ему дали таблетки, очень сильные, без них было нельзя. Но потом Анатолий стал привыкать, это страшное лекарство, практически наркотик, в больших дозах очень опасно. Если произойдет привыкание, он до конца жизни в зависимости, инвалид. И сильное побочное действие — врач подтвердил, что ужасные мысли и подозрения, вполне возможно, от таблеток или последствия травмы, а лекарство усиливает тревогу. Понимаете, он лечится у частного врача, в поликлинику идти отказывается, боится, что поставят на учет и тогда все… Ну вот, Михаил Матвеевич, доктор, прописывал ему эти NWS, швейцарское лекарство, он и доставал. Это очень трудно и дорого. Потом вызвал меня и сказал, что боится за Анатолия. Предложил замену, аналогичное лекарство, но гораздо мягче, слабее. Объяснил, что ничего ему не скажет, просто будет давать другие таблетки, они похожи по виду. А меня попросил посмотреть, как будет действовать новое лекарство. Я виновата, согласилась. Как видите, заговор налицо. Мне Анатолий жаловался пару раз, что приходится брать большую дозу, потому что ни черта не дает теперь, потом замолчал. Я боюсь, что хочет проверить, то ли это лекарство. Если он к вам обратился, то я не знаю… На всякий случай, вот фирменная упаковка того, что он пьет, запечатанная. Дальше смотрите сами. Мне нужно отдельно заплатить?

— Нет, — решила я. — Не надо.

— Тогда опять же на всякий случай, — продолжила Виктория. — Я дам телефон моей тети и буду очень признательна, если вы позвоните. Страшного ничего не будет, когда Анатолий узнает, но я хотела бы сказать доктору, Михаилу Матвеевичу заранее. Извините, что заняла столько времени. Вы не замужем?

— Сейчас нет, — ответила я в удивлении.

— А раньше были? Тогда вы меня поймете, если я поделюсь, что удовольствие ниже среднего, не правда ли? — с этими словами Виктория указала подбородком в сторону мужа за стеной, широко улыбнулась в полную силу своего очарования, на ходу бросила. — Позвоните мне, Катя, пожалуйста!

И дверь за нею закрылась. В предбаннике Муратов встал ей навстречу и тут же оба исчезли из поля зрения.

Глава 3

Клиенты скрылись, контора проводила их с видимым вздохом облегчения, а я впала в ступор. Добрую четверть часа после семейного визита Муратовых я переходила от возбуждения к умственной расслабленности, затем к полному изнеможению. Опустошительный спектр эмоций захлестнул меня и распался бессмысленными брызгами. Облегчение, момент законной гордости, стыд за свою беспомощность, недовольство собой, возмущение Валентином — зачем взвалил на меня все это. Опасение, что Отче не примет всерьез мои обязательства и договоры, далее некоторое самодовольство: а ведь я для «Аргуса» тысячу без четверти заработала, практически самостоятельно! Снова стыд за суетные мысли и самый главный позор! О да, заработала, взяла с больного человека деньги, и оказалось, что напрасно. Ларчик-то просто открывался, без всякого анализа.

Я уже представляла, как Отче Валентин будет ласково надо мною издеваться.

— О, моя прелестная детка! — с большим удовольствием скажет он. — Не ожидал от тебя подобной деловой прыти! Не сморгнув глазом, содрала с несчастного психа без малого тысячу и все аккуратным образом в договоре оформила. Вот это хватка, вот это бизнес высшего класса! Вот только как бы меня, невинного, за твои штучки не дисквалифицировали, всё-таки чистой воды мошенничество. Хорошо еще, что с жены денег не взяла, а то состряпала бы второй договорчик, по второму разу химический и фармацевтический анализ. Ну просто чеканный слог, детка! И дело в шляпе, дяде Вале прибыль, тебе — восторги толпы!

Чтобы черти взяли всех: психов, жен-красоток и частные агентства вместе с владельцами в придачу! Надо было скорее об этом забыть. Как к якорю желанного спасения, душа потянулась к «Домику деревянному», я возмечтала, как мирно скоротаю время за привычной работой, в процессе обрету покой, потребный для общения с главной, запланированной клиенткой Глебовой. Надо думать, что Людмила эта Евгеньевна пребывает в здравом рассудке, во всяком случае, Отче не утверждал обратного. Трогать же злополучный компьютер, который ввел меня в грех, Валентин запретил во время ее визита, чтобы не смущать электронными чудесами чувствительную даму Глебову.

Водрузив на рукопись хитроумную пепельницу, я совсем уж было собралась разделить пополам особенно неуклюжую фразу и прикидывала в уме подходящие варианты, как внешняя дверь тихо открылась без стука.

Как реагировать на такую напасть, сообразить я не успела, а посетительница резво пересекла приемную и возникла на пороге кабинета.

«Глебова, Людмила Евгеньевна!» — сердце бешено стукнуло и пропустило удар.

Кругленькая, сдобная, одетая в отличное платье в черно-белую клетку, женщина примерно моих лет, до смешного похожая на бобренка из мультфильма, постучала изнутри по косяку дверей и буквально пропела приветствие.

— Друг-Арбуз, ты занят-свободен? — обратилась она в пространство.

«Нет, это не может быть Глебова, или у меня бред», — трезво заключила я.

— Ой, а ты вовсе Абузочка, здравствуй! — спохватилась посетительница, но не смутилась. — А где хозяин? Будет сегодня?

— Доброе утро, я — Катя, я сегодня за него, он дочку в больницу повез, — любезно проинформировала я Сдобного Бобренка и подумала: «А вдруг Глебова?»

— А что с ней? Заболела? — вскинулась посетительница. — С ними, с малышней всегда так. Можно я зайду на минутку?

«Нет, не Глебова», — колебалась я.

— Проходите, садитесь ради Бога, — я пригласила ее к столу.

Я могла ручаться, что это не Глебова, но чем черт не шутит, и я твердо решила держаться нейтральной линии поведения.

— Я на секунду, вижу, что открыто, вот и зашла, — доверительно сообщила незваная гостья. — Ты что пить будешь, девушка?

Пришла моя очередь уставиться на нее в недоумении.

— Принести тебе что? Чай или кофе? Чудачка ты, — заворковала Сдобочка снисходительно. — У нас пирожное свое, а может, булочку? Друг твой Валь Михайлыч Арбуз говорит, что после умственной работы страшно аппетит разыгрывается. А от тебя сейчас люди пошли, я видела.

«Да, это, конечно, Глебова, только служит она в кафешке через холл, вот кто Вальке кофе носит. А я — болванка», — подумала я, а вслух сказала. — Спасибо, если можно, то кофе и пирожное. Сколько с меня, и как вас зовут?

— Зовут Света, а за все заплачено — ешь не хочу! Могу два пирожных принести за Арбузовский счет, — весело отозвалась Сдобочка.

— Конечно, принесите два, и себе кофе, мы с вами за Валентинов счет и попьем, — предложила я.

Очень мне понравилась эта милая Света, а после Муратовского семейного дурдома она пролилась, как бальзам на душу.

— Сейчас сделаю, — сказала Света и мгновенно скрылась.

Ровно через две минуты она вернулась с подносом, и мы уютно расположились пить кофе. Я рассказала, как из-за дочкиной операции Валентин попросил посидеть в конторе, покараулить нужную клиентку, а Света посвятила в тонкости их совместного хозяйства.

Оказывается, «Аргус» арендовал помещение у кооперативного кафе «Горница», за охрану и электричество они платили совместно, оба предприятия от этого выигрывали в налогах.

Кондитерская исправно снабжала соседа и его клиентуру свежайшей продукцией, а Валентин в ответ давал ценные юридические рекомендации (на моей памяти, лет 10 назад Вальку выгнали из заочного юридического института за неуспеваемость). Кроме того он вел на компьютере бухгалтерский учет и улаживал по-домашнему проблемы с возникавшим рэкетом.

Отношения, как я поняла, сложились почти семейные; отсвет благодати пал и на меня в виде превосходного пирожного и Светочкиной мгновенной дружбы.

В «Горнице» она служила официанткой, однако имела пай в деле.

«Люди устраиваются, как могут, — назидательно проскрипела я себе. — А не рыдают над пролитым молоком прошедших исторических эпох!»

Раньше Света работала портнихой в детском ателье, но пришлось уйти, ни работы, ни материи, ни денег на ее долю там не осталось.

— У меня еще вот какое дело, Катюш, — сказала Света, когда кофе был выпит, и она собралась с подносом обратно. — Даже не знаю, как быть. Соседка по дому просила ее к Валь Михайлычу привести, очень ей что-то надо, говорит, что посоветоваться. Я пообещала. Она сегодня с утра свободная, скоро придет, а его видишь — нет. Так неудобно. Может, примешь ее? Послушаешь вполуха, машинкой потренькаешь и назначишь прийти в другой раз, когда Валь Михайлыч будет. И ей не обидно, что зря ходила, и мне легче, а то выйдет, что я её обманула. Бог с ней, я ее не знаю совсем, но рядом живем, на одной площадке, здесь близко, через три дома. Она сама вывеску увидела, знает, что я тут работаю, и попросилась. А, Катюш?

Кем надо быть, чтобы после выпитого кофе с пирожным кивать на свою некомпетентность, тем более, что слова этого Света не знала, а Муратовых, выходящих от меня, видела? Я честно предупредила Светлану, что, как детектив, представляю собой отрицательную величину, но она ответила, что ее устроит и такая моя квалификация, а соседка, Бог даст, не разберется. Главное дело, включить компьютер и выслушать, не перебивая, а там уж Валь Михайлыч все организует, если что…

— Только посмотри, чтобы она не влезла, если у меня кто-то будет. Сама посмотри, чтобы было пусто, — дала я Свете последнее указание.

С тем она удалилась и на прощание презентовала номер телефона «Горницы», позвонить через холл, если вздумаю кофе, или еще что.

— Не было у бабы хлопот, так купила порося, — обратилась я к «Домику деревянному». — Вот-вот Людмила Евгеньевна нагрянет, а сбоку чужая соседка без имени и фамилии. Все условия для дальнейшей комедии ошибок, и со временем может получиться превосходнейший ляп. Придет соседка в пустую контору, а тут Глебова объявится. Куда соседку? В чулан? В предбанник? Выйдет непрофессионально, смею заметить. Обещать не надо было, вот что… Вполне могла обойтись четой Муратовых для первого ознакомления с должностью. Однако, поздно, душа моя, поздно, пора оставить пустые сожаления и вернуться к строительному бизнесу. Несущих конструкций или несущими конструкциями?

На какое-то время «Домик деревянный» овладел моим вниманием и помыслами. Пока телефон не зазвонил во второй раз.

— Агентство «Аргус» вас слушает, — ответила я максимально светским тоном.

— Малышева, Катька, ты куда затесалась? — услышала я знакомый голос. — Какой-такой Аргус, с тобой все в порядке? Это часом не дурдом так называется?

— Типа того, Вандуля, но клиенты идут добровольно, не волнуйся, — ответила я младшему редактору издательства «Факел».

Я успела забыть, что два часа назад сообщила на основную службу новые координаты, но воздержалась от информации, где я и зачем.

— Ты хочешь объявить, дорогая, что дурдом «Факел» вызывает дурдом «Аргус» на соцсоревнование? — спросила я Ванду, когда получила заверения, что она не волнуется на мой счёт, в каком бы заведении я ни оказалась.

— Нет уже с нами бедного соцсоревнования, очнись девушка, оно давно почило, — наконец отвечала Ванда. — А тебе Викеша шлет привет, он сегодня здесь один из редакторов, и говорит, что ему будет страшно, когда я уйду стричься. Предлагает приехать в твой, как его там, Цербер и привезти пару пива, как насчет того?

Подожди, Викеш, сейчас я передам сообщение: а) Марат (главный редактор) тебя спрашивал, но я сказала, что ты с рукописью дома, и он отстал до завтра; б) звонил твой Сережа, очень тебя хотел, а я не знала, давать ему этот телефон или нет, просила перезвонить через полчаса. Так что, давать?

— Ладно, пускай позвонит, только ничего не объясняй, я сама, — ответила я в обратном порядке следования информации. — А Викеше скажи, пускай едет, я жду его с нетерпением, пиво тоже, у меня есть пирожные на закусь. Вообще-то это кафе, называется «Горница», я здесь теперь в компаньонах, большой человек. И вся в делах. Вандочка, дорогая, спасибо за внимание, мне здесь без тебя было тоскливо и одиноко. Счастливо тебе подстричься. В конторе скажи, что буду завтра, всем привет, тебя целую.

После состоявшейся дружеской беседы я попробовала вновь углубиться в тайны «Домика деревянного», но на этот раз дело не пошло. Избыток отвлекающих факторов и конец плодотворной работе. Насчет Викеши с пивом, это, понятно, дежурная шутка, но вот Сергей собирается сюда позвонить. Какие, интересно у него будут предложения? Сергей обожает навещать меня во всяких неожиданных местах и забирать оттуда на тачке. В этом смысле «Аргус» для него, я боюсь, станет неодолимым соблазном.

Так я сидела курила и праздно размышляла. Почему-то думала, о чем угодно, только не о возникшем деле Муратовых. Полдень стремительно приблизился, подошел и истек, но дама Людмила Евгеньевна Глебова не появилась с боем часов. После полудня, душа моя, после полудня, сказала я себе и приготовилась ждать дальше. А пословица гласит, что хуже только догонять.

Я томно ковыряла «Домик деревянный» отнюдь без прежнего усердия, смотрела в окно и по сторонам, даже попилила ногти, забывшись на мгновенье, но никто к нам с «Аргусом» не шел. Я даже обрадовалась, когда зазвонил телефон.

— Агентство «Аргус» слушает, — опять сказала я, намереваясь поразить друга Сережу насмерть, но это был не он.

— Катюша, это я, Света из «Горницы», — пропела трубка. — Соседка Оля здесь. У тебя свободно?

— Ага, совершенно свободно, можешь впускать, — заверила я и вновь вспомнила недобрым словом свою сговорчивость.

При нынешнем состоянии дел соседка Оля казалась совершенно лишней, и я твердо намеревалась спровадить ее как можно скорее. Несколько минут спустя Оля появилась в сопровождении Светы.

— Это — Катя, Валь Михайлыча помощница, — заявила Света, сменив дружеский тон на почтительный. — А это — Оля, моя соседка. Помоги ей, Катюша, пожалуйста.

Выполнив свою миссию, Света с достоинством удалилась, я посмотрела ей вслед с томительной завистью и переключила внимание на посетительницу. Соседка смотрелась лет на тридцать, и кукольное имя Оля ей не шло. Лично я без всяких сомнений назвала бы ее Адой (хотя объяснить свой выбор не смогла бы). Первыми в глаза бросались темные пышные волосы и резкие движения. Лицо — узкое, нос — прямой, и губная помада чуть ярче, чем следует. Типичная министерская девушка из лучших времён, начинающая официальная дама. Интересно, где теперь те министерства? И где служат в наши дни такие дамы? Глаза у Оли-Ады были темно-карие и слегка припухшие.

Не предупреди меня Света, то непременно впала бы в заблуждение и сочла Олю-Аду Людмилой Евгеньевной Глебовой. На все сто процентов.

— Как я рада, что попала на вас! — приветствовала меня Оля. — Я до последнего момента тянула, а все потому, что рассказывать эту дурацкую историю незнакомому мужику — сил моих не было. Вы, Катя, меня поймете, я надеюсь, и может, поможете. Мне как раз нужен человек с головой, чтобы развязаться. А у самой мозги пухнут, и никого кругом — даже посоветоваться не с кем, не то, чтобы объективно оценить ситуацию. Скажите сразу, сколько надо заплатить, и я вам все расскажу.

Обогащенная компьютерным опытом я благополучно включила машину и обозначила изумленную клиентку под номером 2, как «Ада О.».

— Вам, наверное, не обязательно, чтобы ваша фамилия и имя фигурировали, правда, Оля?

— Спасибо, Катя, вы — чудо!

После удачного обмена репликами я завела на Олю-Аду «первичное дело» и выписала чек за консультацию. Все как с Муратовым, только договор пока предлагать не стала. Оля смотрела на мои манипуляции с большим уважением и деньги вручила почтительно.

(Вот уже тысяча для Валентина и заприходована, как надлежит. Ай да я! Ай да Катя Малышева!)

— Вся эта история — глупая, стыдная и никчемная, — начала Оля, — но я сама виновата кругом…

Рассказывала Оля долго, толково и нисколько себя не выгораживая. Хотя я ждала Людмилу Глебову с некоторым нетерпением, но постепенно Олина история меня увлекла. Я перестала считать Олю-Аду досадной помехой и несколько раз мысленно пожелала Людмиле Евгеньевне не слишком торопиться. Не хотелось ни обижать Олю, откладывая ее на потом, ни отрываться от захватывающих, хотя и действительно глупых событий, происшедших с кандидатом наук, старшим научным сотрудником, Ольгой Савельевной Гольдиной. Имя и научные титулы Ольги Савельевны всплыли в процессе изложения. Ее рассказ я постараюсь передать вкратце.

Еще с безмозглых институтских времен у Ольги сохранилась подруга Лера, здоровенная, красивая девица, бесшабашная и легкомысленная. Она всегда была такая. В институте два раза выходила замуж и почти сразу разводилась. В последний, третий раз Лера вышла за пожилого журналиста, очень известного — фамилию опустим. Прожила с ним четыре года, сменила профессию, стала что-то делать в журнале «Химия нового века», потом опять развелась и жила одна в свое удовольствие, снимая квартиру где-то на Филях. Своего жилья у Леры не было, она приехала из Норильска, прописана была по временной квоте в общежитии Союза журналистов. Оля с подругой виделась не часто, в основном, когда сын был на даче с бабушками, а муж в отъезде. Муж Ольги Леру не выносил, особенно не одобрял их совместные выходы и развлечения.

Около трех недель назад сложились благоприятные условия для свидания подруг. Бабушка взяла Артема погостить, потому как Олин муж уехал на месяц в Зауралье по делам конверсии. И как раз наметилась встреча институтской группы, в которой Оля и Лера в свое время учились. Вечер воспоминаний прошел на уровне, все очень веселились, Оля отправилась домой в 11 часов, а Лера осталась. На следующий день она позвонила Ольге на работу и ультимативно заявила: «Приезжай ко мне, что расскажу — умрешь. Классное приключение».

Ольга соблазнилась, подумала, что будут сплетни о бывших однокурсниках и поехала в гости. Выяснилось совсем другое.

После встречи однокашников Лера возвращалась с последнего автобуса во втором часу ночи и среди филевских дворов встретила заплутавшего прохожего. Сначала она до смерти перепугалась, потом слово за слово разговорилась. Вполне в ее духе.

Прохожий был молодой и интересный, по профессии художник-монументалист, крупный брюнет, похожий на арабского шейха, очень романтично. Он, как оказалось, провожал малознакомую девушку, она заторопилась домой, оставив спутника в темноте и неизвестности. На его счастье случилась Лера.

Транспорт уже не работал, парню некуда было спешить, он проводил до подъезда и Леру. Сраженная галантностью незнакомца, Лера пригласила его переночевать в гостиной, и он не отказался. На ее честь он, к Лериному удивлению, не посягал и сразу отправился спать. Но наутро Лера не смогла его добудиться и все тут… Спал мертвым сном. Бедной Лере пришлось уйти на службу, оставив незнакомца в квартире. Это и было потрясающее приключение.

Когда Лера вернулась с работы, гость оказался на месте, пил кофе на кухне и многословно благодарил за проявленное человеколюбие. Правда, Олю он не дождался, убежал по делам, но клятвенно заверил, что за ним — роскошный ужин в ресторане, можно привести подругу.

Надо думать, что Ольга Савельевна, кандидат наук и примерная семьянинка, ни в какой восторг не пришла и пожалела, что приехала выслушивать такой вздор. Сразу уходить показалось ей неудобным, поэтому она осталась выпить чаю, что стало самой первой ошибкой.

Потому что опять появился благодарный гость. И с ходу заявил, что такси ждет, счетчик работает, девочки, собирайтесь, столик заказан. Вид у парня представился сомнительным, был он чёрен, как грач, смахивал на большого кота и проявлял чрезмерную веселость. К тому же моложе их обеих показался лет на семь, не меньше.

Ольга заявила, что, спасибо, без нее, увольте, занята, нет настроения. Костя, так звали малого, настаивал, к нему присоединилась Лера. Тут последовала Ольгина вторая, теперь уже роковая ошибка, она дала себя уговорить.

(Своего постыдного малодушия бедняга Оля-Ада стеснялась более всего и рассказала с превеликими муками. Действительно, поступок вполне дурацкий и не в ее стиле, надо понимать. Недаром муж Леру не одобрял и не привечал, не исключено, что такое случалось и ранее.)

Лера моментально привела себя в ресторанный вид, и они спустились к такси. Там девушкам пришлось пережить сразу два потрясения. Монументалист Костя уселся за руль, это раз. А на заднем сиденье, куда направились дамы, оказался кто-то длинный, мрачный, с потухшими глазами. В такой компании они и поехали, тут даже Лера поняла, что лучше бы им в машину не садиться. Но вышло как-то само собой.

Длинный и мрачный представился как Володя, после чего замолчал. В отличие от Кости он был худ, вид имел изможденный, возраст средний, где-то около 35–40 лет, и, казалось, ничего приятного от ближайшего будущего не ждал. На девушек он поглядывал с неудовольствием.

Один Костя оживленно болтал всю дорогу. Тут до Леры, наконец, дошел ужас ситуации: шофер такси подсадил клиенту двух девочек и везет их в ресторан. Оставалось неясным только, почему так угрюм клиент. Наверное, рассчитывал на девочек помоложе или повеселее.

Ольга про себя решила удрать, как только они подъедут к месту назначения, и у Леры совета не спрашивать. К ресторану «Яхта» такси подкатилось с черного хода, минуя главный, и остановилось среди мусорных баков и бензиновых луж.

Своего намерения Ольга выполнить не успела, так как двое их спутников моментально вышли из такси, лишь оно затормозило, и попросили обождать их минуту. Выскакивать и пересекать подозрительный двор не хотелось, поэтому Ольга решила уйти прямо из ресторана, воспользовавшись дамской комнатой, вспомнились криминальные романы. Лера с ней согласилась. Однако случилось другое.

Не успели подруги обсудить детали предстоящего бегства, как в машину вскочил Костя и резко рванул с места.

«Девочки, простите, ресторан на сегодня отменяется, в другой раз. Володя встретил там…» — больше Костя ничего не объяснял и был мрачен, как до него Володя.

Ольга попросила высадить ее у ближайшего метро и поехала домой с большим облегчением. А Костя повез Леру обратно. Но, к сожалению, история этим не исчерпалась, а наоборот повернулась к худшему.

Через две недели после несостоявшегося похода в ресторан Лера появилась у Ольги на службе и попросила об одолжении. Оказалось, что, когда Костя подвез Леру к дому, он стал умолять ее подержать у себя несколько дней Володины вещи, оставленные в багажнике. Плел какие-то замысловатые небылицы, и все сводилось к одному: «Лерочка, будьте ангелом, я заберу через пару дней, за мной не пропадет, только разрешите занести…»

И Лера позволила занести в квартиру запечатанные ящики. Потом вышло так, что ей срочно пришлось съезжать — хозяйка заломила такую цену, что придется искать другое жилье, а вещи перевозить в общежитие.

Пока Лера собралась навестить родных в Норильске и пособирать денег на новую квартиру, подешевле. И конечно, Костины-Володины ящики, не может же она отдать их в камеру хранения общежития…

Костя за ними так и не пришел, он, оказывается, лежит в больнице. Сложными путями, через друга-скрипача и девушку-костюмершу, Лера узнала Костину фамилию и телефон, позвонила, а ей сказали, что он в больнице.

Не сможет ли Ольга подержать эти ящики ровно три дня, потом Лера их заберет, вот переедет в общежитие и заберет, абсолютно точно, а там уж найдет, где их пристроить, или Костя из больницы выйдет.

Долго ли коротко, но Ольга совершила самую трагическую из своих ошибок — она позволила перевезти к себе проклятые ящики. Ни через три дня, ни через неделю Лера не появилась. Ольга начала беспокоиться и позвонила в «Химию нового века», там сообщили, что Валерия Федоровна уехала в Норильск в отпуск, а отпуск у нее 36 дней.

Все было бы ничего, однако на следующей неделе муж Ольги возвращался из командировки. Хоть чертовы ящики стояли в стенном шкафу и хлеба не просили, но рассказать мужу историю их появления Ольга была не в состоянии.

Я ее хорошо понимала, даже в собственном щадящем изложении Ольга получалась дурой редкого масштаба. И это был лишь семейный аспект проблемы. А за ним следовал другой…

Даже не будучи гигантом мысли, можно легко понять (Ольгу догадка посетила на третий день), что с ящиками что-то нечисто. Владелец поспешно исчез у черного хода ресторана «Яхта», его друг-таксист с подозрительной доверчивостью передал вещи на хранение незнакомой девушке, а сам слег в больницу с неизвестным диагнозом. Временная держательница бессовестно подкинула вещи подруге и укатила на край света.

Обдумавши проблему очень тщательно, Ольга встревожилась не на шутку. И не захотела дожидаться мужа с таким багажом. Следовательно, она желала избавиться от улик до его приезда, а время поджимало.

Исследовать содержимое ящиков Ольга не решалась, наверное, из опасения найти там расчлененный труп.

С каждым проходящим днем уверенность в криминальном происхождении имущества возрастала, что бросало мрачную тень на ее, Ольги будущее. В процессе уединенного размышления она надумала три варианта дальнейших действий:

№ 1 — выбросить проклятые ящики на помойку однажды темной ночью,

№ 2 — сдать их в милицию, пускай там разбираются,

№ 3 — отнести ящики в больницу совладельцу Косте.

Каждый из вариантов имел слабые стороны. Первый, самый соблазнительный, не выдерживал критики в том случае, если хозяева или Лера все-таки явятся за вверенным имуществом и будут неприятно удивлены. Могут не поверить, и что тогда?

Второй вариант, с вмешательством милиции мог повлечь за собой вопросы и подозрения в соучастии, попробуй, развяжись с ними потом!

Третий, самый резонный, был невыполним потому, что ни больницы, ни фамилии пациента Ольга не знала. Лера ничего не сообщила перед внезапным отъездом.

Терзаемая сомнениями и раскаяньем, Ольга решила обратиться в «Аргус», и надо же, чтобы вместо профессионального Отче Валентина, бедняжка наткнулась на меня, чья компетентность в подобных делах располагалась на уровне ее собственной.

Однако сознаться в своей непригодности я не могла. Женщина трогательно мне поверила, призналась во всех проделанных глупостях… А я доложу, что, извините, перед вами самозванка, и ваша исповедь напрасна, это было свыше моих сил!

Бедная Ольга закончила скорбный рассказ и ждала от меня мудрых слов и действий, но ни я, ни компьютер ей ничего путного предложить не могли. И сознаваться было поздно, очень неловко получилось.

Я лихорадочно думала и нервно перелистывала настольный календарь с моей записью о первых клиентах Муратовых. Календарь и навел на смелую идею, а также промелькнувшее в рассказе Ольги название издания.

Полуослепленная полетом собственной мысли, я почти машинально задала вопрос.

— Ваша Лера в «Химии нового века» работает? А фамилия ее как?

— Да, в «Химии нового века», — послушно ответила Оля. — Суровцева Валерия Федоровна. А что?

— Подождите секунду, сейчас я попробую сообразить один вариант, — предложила я. — Не ручаюсь, что получится, но, может быть, вычислим координаты таксиста-монументалиста. Она, ваша Лера, наверняка с работы ему звонила или оттуда больницу искала. Вы, Оля, посидите, пожалуйста, в приемной, а я покручу телефон. Если не выйдет, ещё что-нибудь придумаем.

Ольга кивнула с пониманием и послушно пошла в предбанник. Наверное, решила, что у частного детектива есть свои методы работы и скрытые источники информации. Так оно, собственно, и было.

Только источники у меня имелись не детективные, а свои, редакторские. И я собиралась ради Ольги Савельевны и женской солидарности совершить неэтичный поступок, причем без малейшего колебания. Не столько Ольга-Ада меня трогала, сколько крайний, прямо-таки умилительный идиотизм ситуации, в которую загнала себя ученая дама.

Дело в том, что в редакции журнальчика «Химия нового века» лично у меня существовали связи на весьма высоком уровне. Их ответственный секретарь, фигура № 2 после главного редактора в свободное от химии время баловался сочинением научной фантастики и давно пробивался в сборник, который мы с коллегой Викентием Львовичем делаем для души и юношества довольно регулярно. Неловко признаться, но трудно представить существование любезности, в которой ответственный секретарь мог бы мне отказать. Этим я и собиралась воспользоваться без всякого зазрения совести. Только бы застать его на службе… Я выудила из сумки свою профессионально разбухшую записную книжку, в отдельной графе: «авторы гипотетические» нашла его прямой, не через секретаря, телефон и набрала номер.

Ответственный секретарь взял трубку со второго гудка, и радости его не было предела. Для меня он всегда находил галантные слова и любой объем времени. Писательское тщеславие все же могучая сила! Покалякав о том, о сем и даже не упомянув о сборнике или его повестухе (гадко с моей стороны, конечно), я приступила к неэтичному поступку.

— Мстислав Викторович, дорогой, у меня к вам конфиденциальнейшая просьба. Конечно, в ваших силах, не выходя за рамки вашего милого издательства. …Нет, спасибо большое, на ваши темы творить не хватает знаний, а учиться уже поздно. Но вот если бы вы были так очаровательно любезны… Подождите, не торопитесь соглашаться, я хочу попросить об очень большом одолжении. …Ну, если, все, что угодно… У вас в штате служит Суровцева Валерия Федоровна. Да, очаровательная дама, но несколько рассеяна. Да, все мы, очаровательные дамы, имеем каждая свою слабость. Так вот наша очаровательная и рассеянная Валерия Федоровна перед отъездом в отпуск разыскивала одного нашего общего знакомого — и нашла. Но по своей очаровательной привычке не сообщила результатов данных розысков и была такова. А мне непременно нужно с общим знакомым связаться.

Я ломала себе голову и наконец подумала, что, может быть, в свободную минуту на рабочем месте она иногда пользовалась телефоном для наведения справок. Не исключено, что машинально она записала добытые данные на своем перекидном календаре. Я сама так иногда делаю. …Уже попросили секретаря? Мстислав Викторович, я вам до гроба признательна. …Да, конечно. Зовут Константином и там должна, к глубокому прискорбию, фигурировать больница. …Да, две вехи: Костя и больница.

…Да, конечно, пишу. Бочаров Константин Андреевич, 40-я больница Ленинского района, хирургическое отделение, поступил энного мая сего года, состояние средней тяжести, прием посетителей от шести до восьми. Мне тоже его очень жаль, он художник, мастер фрески, очень талантливый, но, увы, неуравновешен. …Да, как большинство творческих натур. Ну, не смею вас задерживать, Мстислав Викторович, а моя благодарность не знает границ. Позвоните мне, конечно, в следующем месяце, так приятно было с вами побеседовать.

Да, это я умею, и кто бы не сумел выудить у истомленного ожиданием автора чужих, правда, небрежно брошенных секретов? Строго говоря, вышло не очень красиво и можно было послать в «Химию» Ольгу-Аду, наверное, ей разрешили бы взглянуть на Лерин календарь. Но изящество проведения операции, но молниеносность исполнения! В полном триумфе я уже хотела объявить Оле, что ей можно вернуться, но вдруг телефон зазвонил вновь.

— Да, я слушаю, — машинально сказала я, к досаде своей не упомянув «Аргус», а этой был мой друг Сергей Родичев.

— Малышка, где ты? — спросил он. — И почему такая таинственность?

Я в двух словах рассказала. Как и предполагалось, Сергей предложил заехать за мной в «Аргус» к шести часам, потом поужинать вдвоем. Я согласилась, но поставила условие, что на минутку заскочим еще в одно место, тут недалеко. В приступе благородства Сергей тоже согласился, выслушал адрес «Аргуса» и послал мне страстный телефонный поцелуй.

План дальнейших оперативных действий в отношении дела Оли-Ады Гольдиной сложился у меня в мозгу с великолепной четкостью. Наверное, некорректный поступок с Мстиславом вызвал ответную реакцию: захотелось осыпать исстрадавшуюся Олю всеми дарами, находившимися в моем распоряжении.

Как потом утверждал Отче Валентин, это была моя первая и главная ошибка, за которую дорого платили впоследствии практически все заинтересованные лица.

«Теперь Оля-Ада быстренько, и можно спокойно ждать Глебову», — подумала я и нажала кнопку интеркома, однако сказать: «Оля, входите», не успела. На моих изумленных глазах приемная наполнилась до предела. Сначала впорхнула Света, за ней в открытую дверь последовала высокая женщина в сопровождении молодого человека почти ее роста.

«Клиент пошел косяком, — в гибельном восторге вдохнула я. — Это Глебова? Но почему мальчик?»

Рука застыла на пульте, поэтому я могла не только видеть, но и слушать.

Света обратилась к соседке:

— Все сидишь? Ну не скучай, я сейчас на минуту, насчет обеда.

А высокая дама промолвила без удивления.

— И здесь очередь, надо же… Кто последний? Кирюша, сыночек, придется подождать. Но вот куда тебе сесть?

Света ей с готовностью ответила.

— А пускай к нам в «Горницу» идет, сейчас свободно, чаю попьет, у нас журнальчики есть новые про этот, как его, ну, тяжелый металл. Пойдем Кирилл?

«Сумасшедший дом, — подумала я, — наверное, это опять не Глебова, а если она? Кого мне звать? Спасите, помогите, мамочка моя…»

Дверь открылась и без стука вошла Света.

— Трудишься, девушка — Бог в помощь! Слушай, я тебе пиццу сейчас принесу, горяченькую, — сообщила она. — Вот только…гм, Ольге-то, соседке тоже нести? Вместе есть будете или когда уйдет она?

— Спасибо, Светуля, знаешь, давай после, ладно? А сейчас пускай заходит, — без колебаний ответила я от имени конторы.

Потому что решение принялось само собой. Уж коли сама Глебова согласна в порядке живой очереди… Если это, конечно, Глебова, что очень сомнительно, ну и ладно!

Тем временем Света увела с собой молодого человека, его матушка уселась в кресло и достала из сумки пачку листов (видно у нее имелась своя версия «Домика деревянного»), а Оля-Ада возвратилась к моему столу. Ну, прямо скажем, апофеоз бизнеса! Отче будет в восторге.

Ольгу Савельевну я информировала, что операция по розыску Кости в больнице увенчалась полным успехом, и продемонстрировала ей копию календарных записей.

Оля застыла в трепетном почтении, каковое перешло в восторг после того, как я озвучила предлагаемый план действий. Я предложила Оле-Аде покинуть контору ненадолго и вернуться в «Аргус» ровно к шести часам пополудни. В шесть прибудет транспорт, мы заедем к Оле домой, возьмем измучившие ее ящики и прямиком повезем их в 40-ю больницу. Там как раз начнется прием посетителей.

Мы вызываем таксиста-художника Костю или поднимаемся к нему (судя по его состоянию) и без церемоний либо вручаем имущество, либо кладем под больничную койку (опять же судя по состоянию). В крайнем случае пользуемся камерой хранения больницы, лично я знаю, что она там есть. Там моя подруга Вера лежала на сохранении, и чего я только ей не носила и не складывала.

Ольга Савельевна тем моментом изнемогала от благодарности, умеряемой, как я понимаю, лишь сомнением, в какую копейку ей влетит сказочный детективный сервис. На этот счет я ее почти успокоила, сказала, что оплата после завершения, аккордно и со скидкой, поскольку транспорт сегодня вполцены. Персональные озарения я уже включила в стоимость консультации.

Жертву аварии, безумного беднягу Муратова, я ободрала как липку, а Ольге Савельевне, жертве собственной дурости, готова была оказывать реальные услуги почти бесплатно. Боюсь, что по части финансовых даров фортуна меня обделила. Отче Валентин, я уверена, включил бы в этот перечень и мозги. Наверное, именно поэтому душа моя родственно тянулась к Ольге Савельевне.

Мы распрощались до шести часов, она удалилась, и наконец пришло время сказать: «Входите, пожалуйста!» предполагаемой Глебовой. Искушение гаркнуть в интерком: «Следующий!» было почти непреодолимо, но я устояла.

От утренних тошнотворных волнений не осталось и следа, я без смущения приветствовала возможную главную клиентку и одновременно изучала ее. В кабинет бодро вступила дама, сразу получившая кодовое имя «Прекрасная Маркиза». И вот почему.

Вследствие изумительной игры природы ее крупная атлетическая фигура увенчивалась изысканной головкой в стиле восемнадцатого столетия. Из облака воздушных пепельно-русых локонов выступало удлиненное лицо, украшенное тонким носом с изящной горбинкой, ярким ртом-бутончиком и парой хрустальных голубых глаз. Хоть все эти прелести были слегка подпорчены временем и избыточной косметикой, но выражение лица оставалось истинным. То было фирменное изделие, прославленное двумя веками галантной живописи, а именно — капризно-насмешливая мина. Одета была Прекрасная Маркиза в джинсы, кроссовки и летний клетчатый пиджак. На таком фоне ее классическая головка отдавала сюрреализмом.

О том, что она Прекрасная Маркиза, женщина, по-моему, не имела ни малейшего представления и считала себя современной дамой спортивного типа, даже кудри завязывала на затылке скучной чёрной ленточкой, чтобы не мешали бегать стометровку и играть в волейбол.

— Значит, вы и есть «Аргус»? — произнесла гостья звучным, отнюдь не маркизовским голосом. — А главный ваш где? Должен быть Валентин Михайлович.

«Опять не Глебова, еще одна случайная клиентка, а может быть и ревизор, опять компьютер и вся карусель снова-здорово, — горестно подумала я. — К приходу настоящей Глебовой я буду годиться разве что на помойку.»

— Валентина Михайловича нету, за него сейчас я, — тем не менее ответила вслух.

— Я к вам от Люси Немировской, — начала клиентка.

Но тут, не замеченный мною ранее, в офис вошел сын Маркизы, юный Кирилл с подносом в руках. Выгрузив ношу на стол, между мною и мамашей он обратился непосредственно к ней.

— Мам, здесь пиццу дают, давай возьмем? — далее сообщил, практически не глядя в мою сторону. — Вам из кафе прислали.

Голос у Кирюши оказался совсем детский, лет эдак 12–13 мальцу, несмотря на рост — такое у меня мигом сложилось впечатление.

— Кирюша, а поздороваться? — возмущенно ахнула Маркиза.

— Здрастье, — послушно обронил отрок и вновь обернулся к ней. — Мам, ну купим пиццу, смотри какая…

— Кирюша, сыночек, — просительно протянула Маркиза.

Существовал лишь один способ избавиться от голодного отпрыска Прекрасной Маркизы и выяснить наконец, кто такая Люся Немировская и зачем она прислала мне даму с семейством.

— Бери эту, Кирилл, она все равно остынет, пока мы с мамой будем разговаривать, — самоотверженно предложила я.

— Ну что вы, как неудобно! — подскочила Маркиза.

Однако Кирилл моментально снял с подноса тарелку и направился в угол конторы, намереваясь разделаться с пиццей, не покидая помещения.

— Ой нет, Кирилл, будь так добр, подожди в приемной, и пиццу с собой возьми, — я деликатно указала отроку на дверь.

— Скажи спасибо и скройся, горе мое! — присоединилась мамаша.

Ребенок произнес индифферентное «спасибо» и ушел с пиццей. Мы с Прекрасной Маркизой, наконец, остались наедине.

Глава 4

— Воспитываешь его, воспитываешь, а толку — чуть, — сказала Маркиза скорее себе, чем мне. — Сколько вам за пиццу? Она ведь коммерческая, дорогая.

— Бог с ней, это угощение от конторы, нельзя же, чтобы мальчик голодал, — машинально отозвалась я, конторской пищи было не жалко.

— Он десять таких съест и еще попросит, — поделилась Маркиза и снова приступила к делу. — Так вот Люся Немировская меня попросила к вам прийти. Она теперь Глебова по мужу. Люся просила передать вот это и сказать Валентину вашему Михайловичу, что всё… В этом пакете, в бумагах есть то, что ему нужно. И чтобы больше он от нее ничего не ждал и к ней не обращался.

С этими словами Прекрасная Маркиза протянула мне через стол большой, но слабо набитый конверт.

— Спасибо, — сказала я озадаченно и конверт приняла, он был чистый с обеих сторон, не надписанный, не заклеенный.

После передачи документов из рук в руки Маркиза сочла официальную часть законченной и не удержалась от комментария. По всей видимости Людмила Евгеньевна Глебова, бывшая Люся Немировская, инструктировала вестницу плохо или ошиблась в выборе курьера.

— Лично я совершенно не в курсе, чем мы тут с вами занимаемся, — с неодобрением заметила Маркиза. — Если Люська попросила, то я, конечно, сделаю, но вот какой в этом смысл, я не знаю. И она мне не сказала. Приехала, потребовала разыскать свои письма чуть не столетней давности, отобрала два, засунула в конверт, к ним положила третье, которое с собой привезла. Вот, говорит, снеси-ка, Томочка, по этому адресу, когда будешь свободна. Если не трудно, разумеется. Я ей сказала, что на неделе с парнем к доктору пойдем, к глазному, она обрадовалась, сказала, что после доктора и снеси. А я, говорит, позвоню этому самому Валентину Михайловичу, чтобы он ждал. А что или зачем — говорить не стала. Только попросила передать, что их дела закончились, прямо продиктовала, что сказать. А вы, девушка, знаете, в чем тут дело?

— И я ничего не знаю — честно отрапортовала я. — Меня Валентин Михайлович попросил посидеть и подождать вашу подругу Людмилу Евгеньевну Глебову. Он думал, что она придет сама. Он тоже ребенка к врачу повез.

— Ну не может быть! — встрепенулась Прекрасная Маркиза. — Значит, я — как почтовый голубь, а вы — как ящик! Очень оригинально. А я ломала голову, но так и не сообразила, кому могут быть нужны Люськины письма, которые она мне писала в стройотряд тысячу лет назад, не меньше. И вы, значит, не знаете, очень жаль. А третье письмо, я посмотрела, его даже не она писала, и не ей — представляете? Просто на кафедру, и не где Люська работает, даже факультет другой — как она письмо это заполучила? Ну да у нее везде дружки, приятельницы, со всеми вместе она училась. Но не там, откуда письмо. Сами увидите, откуда его прислали. Не знай я Люську с детства, так могла бы подумать совсем плохое, честное слово. И ничего мне не рассказала… Люська всегда была оригиналкой, с юного возраста. Ну ладно, я вас совсем заговорила, думала, что, может, вы что-нибудь знаете. А за пиццу спасибо, удружили ребеночку. Счастливо вам здесь оставаться, вы сами-то сходите пообедайте, а то я смотрю, работа у вас хлопотливая, все время народ…

В приемной посетительница подхватила Кирюшу, вытерла ему руки носовым платком и увела с собой. Так Прекрасная Маркиза покинула контору «Аргуса», не представившись и не утолив своего любопытства. Зато меня раздразнила до крайности. Вместо трепетно ожидаемой Глебовой получить от неосведомленной посланницы три письма: два невиданной давности, а третье — от кого, к кому? Ну и… Влезть в галошах в чужие тайны, ознакомиться с содержимым конверта? Умственный зуд был просто нестерпимой силы, видит Бог! Я вертела конверт в руках и активно боролась с искушением.

С одной стороны, дело Глебовой меня не касалось совершенно, и мой интерес к нему был неуместен. Валентин о нем умолчал, и даже Людмила Евгеньевна оставила старую подругу в неизвестности. Недаром Маркиза кипела негодованием и поделилась кое-какой информацией. Думаю, что Глебова ей таких инструкций дать не могла.

Ну хорошо, из всего этого следует, что конверт надо оставить в покое, подложить к «Домику деревянному» и в дальнейшем передать Валентину, как о том просила Глебова Маркизу Томочку. Не забыть бы только о словесном поручении, что в конверте — «прощальный дар и обо мне забудь». Сказать велела Глебова Маркизе, Маркиза мне, а я должна донести до Валентина.

Романтично крайне, почти как в шпионских романах, по-моему, Маркиза Томочка именно на это намекала, только лояльность к подруге Люсе не позволила сформулировать подозрение.

С другой стороны, Отче доверил мне прослушать исповедь Глебовой, поскольку ждал ее во плоти, значит ничего особо криминального, тем более шпионского в ее тайнах не предполагал. Можно сказать, что я была допущена к информации. Отче меня по необходимости допустил и надеялся, что Глебова последует его примеру. А она, пользуясь услугами Прекрасной Маркизы, добровольно выпустила информацию из рук. Следовательно, мне не возбраняется…

Однако, с ранее указанной стороны, на кой черт мне это сдалось? Одно неприличное любопытство и ничего более. Добродетель восторжествовала, я решила воздерживаться, пока на то хватит моих сил. Засунула конверт в сумку и демонстративно открыла «Домик деревянный» на нужной странице.

Время приближалось к двум часам пополудни. Контора постепенно остывала от наплыва посетителей и возвращалась к своему элегантно-отстранённому состоянию.

Основная задача дня мною была худо-бедно выполнена, и, не свяжись я с идиотским делом Ады-Оли, то могла чувствовать себя свободной, как птичка.

К тому же после приема многочисленных клиентов аппетит дал о себе знать, и съеденная маркизовским ребенком пицца начала занимать мое воображение. Самое время было вывесить на дверях табличку «Ушла на базу» и пойти в «Горницу» перекусить, заодно сменить обстановку. Буквально на полдороге мои гастрономические размышления прервал телефонный звонок.

— Агентство «Аргус» — машинально ответила я.

— Знаю, Малышева, знаю, — заявила мне младший редактор Ванда. — Просто удивительно, какой на тебя сегодня спрос. Пожалуйста, всегда к твоим услугам. Так вот, только что звонил тебе дяденька, говорил, что твой автор, работает в журнале «Химия нового века». Ты, девушка, совсем зашилась, то Аргус, то какая-то химия, но это неважно. Дяденька очень желал с тобою переговорить, настаивал, что очень срочно. Я ему, конечно, этого телефона без разрешения не дала, но пообещала тебя разыскать. Какие будут указания, капитан?

— Вандуля, я никогда не устану повторять, что ты у нас полное совершенство во всех отношениях! — бессовестно польстила я. — Еще бы в институт поступила, быстренько его закончила, так давно была бы у нас главным редактором вместо Марата. А дяденьке скажи, если прорежется, что я сама ему позвоню в ближайшее время. Кстати, как твоя стрижка?

— Отдала 200 рублей, в результате пока не разобралась, — ответила Ванда. — Вот приходи скорее на службу, посмотрим вместе. Викеша сказал, что очень даже ничего. Кстати, он купил в буфете чешского пива, засунул в портфель и доложил, что поехал к тебе. Может, правда?

— Да, разумеется, делать ему нечего. А больше так никто и не пришел?

— Нет, никого пока. Может придут еще, может, Викеша вернется. А ты знаешь, что он разводится? Он мне сам сказал, между прочим…

Мы могли обсуждать с Вандой эту сенсацию вплоть до 6-ти часов пополудни, но тут заверещал второй телефон. Я пообещала Ванде перезвонить, положила одну трубку и сняла другую. Как в фильмах из жизни американских бизнесменов, право слово.

— Катюш, — сказала Света из «Горницы». — Тебя просто не добьешься. У нас пицца еще есть. Как насчет второй порции, или фигуру бережешь?

— Светуля, ты меня просто избаловала. Спасибо. Вот сейчас я один звоночек сделаю и приду к вам, хорошо?

— Жду, — ответила Света.

В предвкушении обеда звонить в «Химию нового века» крайне не хотелось, поскольку сладкие разговоры с Мстиславом напрочь отбивали аппетит, но делать было нечего, раз обещала, то надо звонить.

— Еще раз приветствую вас, Мстислав Викторович. Мне передали, что вы мною интересовались. Разумеется, верю, что ваш интерес неизменен… Ах, вот в чем дело… Ну, право, мне неудобно, спасибо за ваше любезное внимание…

…Я вас слушаю. Да, вы правы, странная бумага, пишу: Костя Бочкин, ор. яма, грач, Люба, тел. 433-15-161. Записала. Абсолютно загадочно, вы правы, вполне может иметь отношение. Еще раз спасибо. Позвоню вам в июне-июле, если не раньше.

«Боже, правый и истинный!» — я мысленно возопила, швырнув трубку прочь.

С моей подачи Мстислав, надо понимать, учинил форменный обыск в бумагах Леры Суровцевой и в результате откопал более чем туманный документ. Ему показалось, что эта бумага может помочь в поисках! Нет, никогда больше не буду пользоваться услугами авторов, тем более облеченных административными полномочиями! Я оценила моральный урон, нанесенный маленькому коллективу редакции «Химии нового века» и даже подвыла вполголоса.

Представьте себе, что наш милый Марат попросил кого-либо из коллег порыться в моих неслужебных бумагах? Мрак, жуть… Ну просмотреть календарь — туда-сюда, ну залезть в ящик в поисках сигарет — все не без греха, однако прицельно изучить внедолжностные листки, обрывки и записи… Ох, на что же я их толкнула! Никогда не прощу Мстиславу своего позора, теперь пускай Викеша занимается его опусами. К тому же плоды неправедных трудов какие-то невнятные. Чей телефон? Любы, Кости Бочкина? Сначала был Бочаров, который в больнице. Он же Бочкин? Бред полный. Ладно, соображать будем после обеда, может быть муки совести утихнут заодно с муками голода.

Я заперла Валентинов офис на ключ и отправилась в дружественную «Горницу». Она оказалась чистенькой, светлой и приятной, явно кооперативной, то есть очень недешёвой. Однако цены волновали мало, я не сомневалась, что меня опять покормят за агрусовский счет. Света усадила меня за уютный столик в углу, под сень кружевной занавески и принесла вожделенную пиццу. Когда она подсела вроде как на минутку, я поняла, что девушкино хлебосольство питается дополнительными источниками. Свету томило любопытство относительно проблем соседки Оли, но я ее вежливо разочаровала. Сказала, что Валентин Михайлович голову оторвет, если узнает, что я нарушила профессиональную тайну.

— Ну сама посуди, кто к нему пойдёт, если из конторы просочатся секреты? — толковала я с высот этики. — Одного раза вполне достаточно, и пропала репутация. А для его заведения репутация — это деньги. Извини, Светочка, не могу. Тайны клиентов — это святое.

Света печально дала себя убедить, хотя в глубине души такой принципиальности не одобрила. С меня же хватило свежего примера из жизни «Химии нового века». Редакторская этика не шла ни в какое сравнение с дремучим лесом проблем, в какой я вступила на ниве «Аргуса». Как говорится, ходи, да оглядывайся. И двадцать раз подумай, прежде чем обронить слово, не говоря о поступках. После соприкосновения с двумя случаями из Валентиновой практики, я перестала удивляться, отчего его труды так щедро оплачиваются.

Невзирая на разочарование, Света угостила меня чашечкой превосходного кофе и в знак прощения обещала впоследствии добавку.

— А если сделают, то я тебе жюльен принесу, пальчики оближешь, — в голосе ее слышалась законная гордость.

Подтекст был таков: вот ты меня обидела, не захотела поделиться соседкиной тайной, а я зла не помню нисколечко… Милая девушка Света, Сдобный Бобренок, я не стала рассказывать, что первую пиццу она прислала в разгар визита главной клиентки, чему обожаемый Валентин Михайлович обрадовался бы мало.

Возвратилась я в «Аргус» почти как в дом родной, включила кондиционер, закурила сигарету и с ленцой углубилась в тайны «Домика деревянного». Времени было три часа, и я подумала, что владелец конторы мог бы поинтересоваться состоянием дел, но телефоны молчали. Скорее всего им было не до нас с «Аргусом».

Три предстоящие часа виделись бесконечностью, и я праздно размышляла, пользуясь цитатой из Саши Черного: «Заболеть ли что ли тифом, учинить ли что ль дебош?» Расшифровывались мои сомнения таким образом: позвонить Ванде в родной «Факел» и почесать язык насчет Викешиного развода или раскрыть конверт от Глебовой и прочесть внаглую таинственные письма? В виде компромисса я решила позвонить, только не Ванде, а по телефону, любезно представленному мне Мстиславом. На всякий случай.

Однако ответом мне были лишь длинные гудки, никто трубку не брал. Давно вроде бы известна истина, что ничто, полученное порочными путями, впрок не идет — надо хорошенько запомнить и больше не впадать в столь постыдные ошибки.

Очень скоро «Домик деревянный» опостылел вконец, а время перестало скакать и начало тянуться. Я находилась в колебаниях, не зная, что предпочесть: сплетни о Викешином разводе или коварное чтение чужих документов? Я изнемогала в неравной борьбе и наконец сдалась.

Хотя прошу заметить, что выбрала меньшее зло и позвонила на основную службу, чтобы посмаковать с Вандой подробности Викешиного развода. Мы уже обсудили с Вандочкой все гипотезы о причинах распада молодой семьи, причем со знанием дела, потому что обе имели опыт краткого брака и быстрого развода.

Далее собрались было приступить к вопросу, кого мы теперь будем выдавать замуж за свежеразведенного Викешу, как вдруг наша захватывающая телефонная беседа была прервана самым нецеремонным образом.

Внешняя дверь конторы «Аргус» стремительно отворилась, в предбаннике возникла щуплая мужская фигура и тут же пропала из виду. Не успела я выговорить в интерком: «Входите, пожалуйста», ни даже сказать Ванде «извини», как распахнулась дверь офиса, и посетитель оказался непосредственно передо мной.

Ванда волновалась в трубке: «Алло, Малышева, что случилось, я тебя не слышу…», а клиент уже сидел в кресле, положив ногу на ногу, и самым гадостным образом ухмылялся. Оторваться от его физиономии не было сил.

В моей жизни, не обделенной знакомствами, я еще не видела мужика более мерзкой наружности. Все в его облике сливалось в отталкивающей гармонии. Особенное отвращение вызывала редкая бороденка и длинные, давно не мытые волосы, завязанные шнурком на шее. Когда первый шок минул, я объяснила Ванде ситуацию, как смогла.

— Я тут, дорогая, но извини, ко мне пришли, я перезвоню, — машинально заявила я.

Затем медленно положила трубку на рычаг и продолжала созерцать клиента, вернее, цепенела под гнетом его негативного очарования, пока не догадалась поприветствовать нового клиента или же ревизора.

— Добрый день, — сказала я и вновь замолкла.

— Bonjour, good afternoon, — отозвался гость с двумя превосходными произношениями, но продолжил на чистом русском языке. — Приходишь проведать делового джентльмена, а вместо него нежданно находишь очаровательную даму, как не счесть себя баловнем судьбы? А где наш многомудрый и хитроумнейший из всех Валентинов? Есть возможность его сегодня лицезреть?

— Увы, — ответила я, незаметно для себя впадая в предложенный стиль беседы. — Если вы будете настаивать на его присутствии и не захотите довольствоваться скромной заменой в моем лице, то вам предстоит разочарование. Я боюсь, что сегодняшнее лицезрение владельца в стенах конторы почти наверняка исключено. Может быть, я смогу вам помочь?

— С одной стороны я опечален, но с другой вознагражден, — рассыпался мелким бесом Помойный Цицерон. — Ваше милое общество и любезное предложение радуют мое сердце несказанно. Но, милая девушка, проблема моя так же велика, как и сумма, которую все-таки, согласитесь, отчасти боязно вручать незнакомому эльфическому созданию.

До меня не сразу дошло, что меня изящным образом обхамили, сочли не вполне достойной доверия по денежной части и способной присвоить суммы, принесённые Отче Валентину. Озарение ударило ровно посередине ответной реплики, которая вышла не особо гармоничной.

— Мне грустно узнать, что проблемы ваши велики, однако суммой в этой фирме обычно занимается компьютер, он ее учтет и доложит владельцу, — вот тут я спохватилась и стала защищать свою честь. — Если, конечно, печальный опыт не научил вас опасаться электронных мошенников, не говоря об одушевленных существах, которые способны положить в карман любую сумму. В таком случае не сочтите за труд, зайдите в следующий раз, надеюсь, что вам повезет больше и вы сможете уплатить крупную сумму непосредственно по адресу. Если, конечно, считаете целесообразным пользоваться услугами агентства и одновременно полагаете, что владелец может доверить бизнес эльфическому созданию, слегка нечистому на руку.

Отповедь получилась слегка сумбурная, но, видит Бог, такое мне пришлось выслушать впервые, я не готовила себя к объяснению с людьми, сомневающимися в моей элементарной честности. В ответ на заслуженную отповедь клиент гадостно ухмыльнулся и сделал заявление с большим апломбом.

— Вот уж никак не ожидал найти в сыскной конторе перл добродетели, соединенной с даром красноречия! — удивился он без искренности, затем стал небрежно сглаживать неловкость. — Девушка, бросайте этот гадюшник и переходите к нам. Мы подработаем вам стиль и найдем употребление добродетелям. К слову, не имел намерения обижать вас подозрениями, я боялся возложить ответственность за сумму в 18 тысяч рублей. Или у вас на себе спрятан миниатюрный сейф?

— Sort of (что-то в этом роде) имеется, — ответила я частично по-английски.

Сказано было из чистой бравады, а сама я не на шутку перетрусила — в самом деле, со всеми этими деньгами я буду смахивать на ходячий банк. В Валькином офисе сейфа я что-то не заметила, а если он был, то хозяин ключей не оставлял.

— Тогда, если наши отношения так далеко зашли, — предложил посетитель. — То давайте проявим по отношению друг к другу неограниченное доверие и не станем беспокоить компьютер, вместо того выпишите чек на фирменном бланке. Отодвиньте планочку под левой рукой, достаньте надобную бумагу и пишите, а я на ваших глазах отсчитаю сумму.

— Получено от? — начала я писать на бланке, холодея от ужаса, надо было просить его дождаться Отче Валю, а не демонстрировать гонор!

— Я польщен, — пропел поганец с бороденкой. — Так вы настаиваете на знакомстве? Пишите: от консорциума «Тезаурус»… 18 тысяч рублей — прописью, в счет оплаты услуг за пятый — прописью — месяц 199.. года. Форма оплаты — наличная, в российской валюте, в скобочках — рубли. Приняла. Распишитесь разборчиво…. числа….месяца….года. Передал — давайте я напишу. Меня зовут Павел Петрович Криворучко. А вас — Е.Д.Малышева? Елизавета? Евгения было бы лучше всего. Это вдохновляет.

— Ничем не могу помочь, Екатерина, — представилась я.

После чего стала тщательно пересчитывать деньги. Затем небрежно сунула их в ящик стола и объяснила, руководствуясь все той же ненужной бравадой.

— Демонстрация персонального миниатюрного сейфа предполагает иную стадию знакомства.

Представитель неведомого «Тезауруса» расхохотался, как гиена и бодро заявил намерения.

— Я готов. Уверен, что высокоуважаемое Валентино только поощряет здоровую конкуренцию. А в моей разнообразной интимной жизни не было разве что служительниц культа и женщин-детективов.

— Вы их коллекционируете по профессиональному признаку? — осведомилась я и стала срочно соображать, как выбраться из ненужного диалога с омерзительным Валькиным клиентом.

— Широкий спектр интересов предполагает бесконечное количество вариантов, — самодовольно заявил клиент.

Его сей дурацкий разговор вполне устраивал, надо понимать.

— Я боюсь, что бесконечное количество вариантов может повлечь за собой, мягко скажем, пресыщенность, что отвечает не всем вкусам, — не удержалась я, хотя понимала, что пора менять тему и срочно прощаться.

— Лично я не сторонник лишних предисловий, моя драгоценная Екатерина Д., можно я буду звать вас Катрин? — браво гнул свою линию мерзкий тип. — С вашего позволения я хотел бы вернуться сюда к моменту вашего ухода и сопроводить исключительно на ваше усмотрение, в процессе мы бы выяснили, что отвечает вашим вкусам.

Вот опять я нарвалась на хамство, но теперь по собственной вине, не ведите, девушка, ненужных разговоров, и вам не будут делать неприличных предложений — данное золотое правило необходимо помнить и свято чтить.

— Мне грустно признаваться, однако момент моего ухода распланирован, — честно призналась я, покривив душой насчет грусти.

Я бы с удовольствием понаблюдала картину, как почти двухметровый Сережа спустит щуплого Криворучко с трех ступеней «горничной» лестницы. Но, увы, Отче Валентин такого увеселения не простит.

— Тогда возьмите мой телефон и найдите место в вашем расписании, — чертов сын Криворучно держал удар хорошо и еще умел дать сдачи.

Оскорбление звучало скорее в его интонациях, чем в самом предложении. Я в свою очередь приготовилась сказать изысканный комплимент по поводу своих предпочтений и его шансов на мою благосклонность.

— Польщена без меры, но мое расписание не предусматривает, гм, первых встречных, — начала я с неопределённостью, но с личными характеристиками не поспела.

— Фи, Катрин, не ждал от вас, — перебил Криворучко, определенно прочитав мои мысли. — Вы хотите сказать, что такой красавец, как я, для вас не кандидатура — мелко. Желаете послать к черту, ради Бога, you are wellcome, но не переходите на личности. Кстати, я более чем уверен, что вы здесь не работаете, а в дружбе или родстве с шефом, и он попросил вас посидеть в конторе по случаю какого-то форс-мажора, верно? И доверяет вам как себе. Видно, имеет к тому основания, хотя личность он весьма темная, между нами говоря. Поэтому простите великодушно, мой интерес к феномену был выражен в пижонской форме, но я всего лишь хотел польстить даме.

Мало того, что выкрутился, стервец, из ситуации, неприятной для самолюбия, так еще разоблачил мое самозванство. Далеко пойдет господин Криворучко, или уже пошел? Два объяснения мелькали на фоне, пока я собиралась с заготовками для универсальной прощальной фразы. Крупная сумма и мерзкая, но занятная личность Криворучко свидетельствовали о том, что друг Отче связался то ли с полуофициальной мафией, то ли с уцелевшими остатками спецслужб и делает для них какую-то работу. Я бы на его месте воздержалась, но хозяин — барин, а мое дело маленькое. И я сказала Павлу Петровичу чистую правду.

— Ваша проницательность меня просто пугает, с дамами желательно обращаться нежнее, легче. Но не мне вас учить, право… Давайте забудем мелкие несогласия и простимся, как цивилизованные деловые партнеры, o'key?

— Хотите, Катрин, переиграем обратно? — великодушно спросил Криворучко. — Мы оба погорячились, я в запале вручил вам ненужно крупную сумму, вы из самолюбия взяли. Сознаюсь, я пришел сюда экспромтом, деньги получились раньше, чем ожидались, и я хотел быстрее расплатиться с нашим другом Валентино. Mea culpa — моя вина. Мне бы не хотелось ставить вас в ложное положение, тем более, если вы здесь лишь babysitter (смотрите за конторой).

Мне бы согласиться с облегчением, но черт подзуживал, и я широко улыбнулась провокатору.

— Все-таки опасаетесь? По-вашему, я похожа на мошенницу?

Криворучко еще раз обнажил в ухмылке крупные желтые зубы.

— Катрин, я покорен и очарован. За удовольствие знакомства с вами готов рискнуть пачкой деревянных рублей. Вот ваш чек. Если сочтете нужным отдать деньги сеньору Валентино, он может оприходовать на компьютере, графу он знает. Соблаговолите взять на память мою визитную карточку. И в знак примирения, умоляю, хоть завалящий ваш координатик, иначе придется просить о любезности хитроумного Валентино, а он не преминет выставить в отдельный счет.

— Издательство «Факел», отдел прозы, Малышева Екатерина Дмитриевна, — пришлось капитулировать, я по опыту знала, что такой тип сразу не отвяжется, но со временем от него можно открутиться, или он обо мне сам забудет.

— А если я напишу стихи? — спросил Криворучно, поднимаясь с места.

— Пойдете к Мише Фридману в отдел поэзии, — напутствовала я.

— See you soon (Скоро увидимся), — заявил клиент в дверях и след его простыл.

Надо ли говорить, что момент раскаянья наступил раньше, чем за Криворучко закрылись обе двери? Опрометчиво взятые деньги, идиотское кокетство с Валькиной клиентурой, наконец, вынужденное обещание дальнейшего знакомства с мерзким типом — гамма непрерывных глупостей больно ранила самолюбие. Нет, надо признать, что длительное общение с ручными авторами меня совершенно разбаловало, их зависимость дезориентировала, и вот результат. Первый попавшийся проходимец навязал мне правила игры и явно переиграл по очкам. Впредь дело, то есть мухи — отдельно, а котлеты, то есть милое кокетство — отдельно.

А смешивать два этих ремесла, есть тьма искусников, я (теперь!) не из их числа. (А.С.Грибоедов «Горе от ума»)

Глава 5

Предпочитаю десяток сдвинутых Муратовых — это было, как выяснилось, просто идиллическое первое дело, одному нормальному Криворучко, резюмировала я, невзирая на разницу в оплате. Вернее, в соответствии с суммами, не десяток, а 18 штук (экземпляров). Однако, если судить по Валькиной конторе и общему состоянию дел, то черпает он из упомянутых источников. Опять же дело хозяйское, а именно не мое.

Я сконцентрировала волевое усилие, постаралась погрузить постыдный эпизод во тьму забвения и с новой силой взялась за редактирование «Домика деревянного», моей утехи и отрады.

Время приближалось к пяти часам. Даже до моего уединения стали доноситься звуки из холла «Горницы», из чего я заключила, что наступил час пик, и Светы с кофе мне теперь не дождаться. Однако после тяжкой беседы с полиглотом и бонвиваном Криворучко, кофе был бы не лишним. Беседа с милой Светой — тем более.

Но беспокоить ее в час наплыва посетителей я не решалась. Зато позвонила на службу подруге Верочке, узнала ее последние семейные новости, пообещала в красках поведать, как провела время у Валентина в конторе, и спросила, не слышно ли что от Марины, Валькиной супруги. (Марина с Верочкой работают в одном институте, их роман с Валентином произошел, как побочное явление нашей совместной с Отче попытки отыскать однажды пропавшую Верочку.)

Как можно было предполагать, Верочка подтвердила, что Марина заранее отпросилась ввиду дочкиной операции, известий от нее пока не поступало.

Далее какое-то время мы с Верочкой обсуждали невозможность существования при этих ценах и нынешней зарплате. Тема была неисчерпаема. Верочка настаивала, что мне неведомы все ужасы современной бытовой драмы, причем с полным правом. Мне приходилось кормить только себя, родители исхитрялись с пенсией и папиной работой по договорам, даже подкидывали мне что-то из продовольствия, а летом переходили на подножный корм с дачного участка. Одеждой я была относительно неплохо обеспечена благодаря слабости к хорошим тряпкам, на которые тратила львиную долю своего приличного жалованья в благополучные годы В худшем случае я могла реализовать хоть половину тряпок и оставить на черный день шкатулку тетушки Герты, которая хранилась в сейфе на кухне и представляла собой капитал настоящий.

Но бедной Верочке приходилось кормить семью на жалкие крохи, в какие превратились их с Виктором зарплаты, накоплений у них почти не было, все деньги ушли на кооперативную квартиру. Оставалась сильно устаревшая аппаратура, немного золота и, конечно, великолепный сет из бразильских опалов, но трогать эту «движимость» они не решались. Однако Вера предрекала, что скоро дойдет и до этого.

Опять же проблемы с работой… У Веры, как и у меня, все чаще возникали опасения, что служба, если даже сохранится, то будет не в состоянии никого прокормить, и пора думать о менее престижном, но прибыльном занятии. Скажем, наняться печатать гороскопы или пойти торговать с лотка вразнос. Это значило бы пустить под откос образование и проститься хоть с каким, но социальным статусом, который в этой уникальной, прекрасной, но отсталой стране ценился более, чем деньги и единственный был способен предотвратить скатывание на дно полного бесправия, произвола и безнадеги. Куда ни кинь…

На подобные темы мы с Верочкой проговорили довольно долго, обсуждая без устали все возможные варианты, пока дамы в их учреждении не стали собираться по домам и не увлекли за собой Веру. Мой импровизированный рабочий день тоже подходил к концу, оставалось лишь поджидать по отдельности Сергея и Олю-Аду.

Но скоротать спокойно последние полчаса мне не довелось. Внезапно грянул телефон и изменившийся до неузнаваемости голос Отче Валентина произнес монолог.

— Слушай, дитя, дела здесь более чем хреновые, времени у меня нету, слушай и выполняй. Вопросы, ради Бога, потом. Я не знаю, когда найду время, поэтому, когда будешь уходить, поставь на охрану, выруби свет, насторожи автоответчик, закрой контору и отдай ключи в кафе. Пускай директор или официантки положат в сейф. Сама бери, что у тебя получилось и вези к себе домой. Я потом зайду. Нет, ничего сейчас не скажу, извини дитя, отстань, спасибо, что посидела. Увидимся.

И в трубке залопотали короткие гудки. Что у них там произошло, Господи, Боже мой? Отче сам на себя не похож, голос, как деревянный. Вот только этого еще не хватало! В состоянии шока я позвонила в «Горницу» по оставленному Светой телефону и спросила ее.

Выслушав меня, Света пообещала позаботиться о ключах должным образом, выразила надежду, что у Валь Михайлыча обойдется, он такой человек, все устроит, а она сейчас принесет кофе и жюльен, как обещала. Очаровательное создание, тоже своего рода Вечная Женственность с котлетой в кармане.

Прием пищи и кофе произошел автоматически, хотя я принесла Свете обильные благодарности за заботу в течение дня, также пообещала зайти к ним просто так, а вскорости занести ключи. Жуткий звонок Валентина не шел у меня из головы.

Однако шесть часов пробило, и ровно в положенное время прибыла Ольга-Ада в сопровождении молодца немалых размеров. Разумеется, он нес с собой ящики. Ольга предусмотрительно погрузила осточертевшее имущество на такси и привезла ко мне. Так будет удобнее мне и моему виду транспорта, объяснила она.

Это был Ольгин личный вклад в план ее избавления. Недурно, может оно и к лучшему, я могла понять ее нетерпение. Хотя, признаться, Ольгина история сейчас занимала мысли менее всего. Детективное вдохновение испарилось вместе с мечтами о бескорыстной помощи ближнему. Однако отправлять Ольгу обратно было поздно. Судя по ее настроению, она не стала бы забирать с собой проклятые ящики, а просто оставила бы их на месте, прямо в Валькиной конторе. Так что выбора не оказалось, надо было ждать Сережу и отправляться в 40-ю больницу с Ольгой или без нее. Предпочтительно с нею.

Сергей приехал с небольшим опозданием, рассыпался в извинениях, покосился на Ольгу-Аду, был ей представлен, они выразили взаимное удовольствие, не совсем притворное. К моему удивлению Сергей согласился заняться перевозкой ящиков почти без звука, более того, с некоторой галантностью. Я сообразила, что Оля-Ада чем-то напоминала Сережину жену Регину, только несколькими годами помоложе, что, скорее всего, навело его на семейные воспоминания.

В нашем обществе, моем и Регины, Сергей всегда чувствовал себя превосходно, несмотря на необычность ситуации, а, может быть, как раз благодаря ей.

Оля-Ада и Сергей отправились на погрузку, а я тщательно проделала указанные Валентином процедуры, погасила в конторе свет, заперла ее на три замка и понесла ключи Свете.

В «Горнице» дым стоял коромыслом, и она ничем более не напоминала чистенькое утреннее заведение. Гремела механическая музыка, мелькали в сумерках какие-то цветные огоньки, за столиками народ активно отдыхал, а у дверей в холле стоял слишком молодой швейцар и вел таинственные переговоры с входящими.

Свету я нашла на кухне, она кратко познакомила меня с персоналом, предложила на будущее любить меня и жаловать, потом отвела в директорское помещение.

Там добродушный кудрявый дяденька средних лет меня приветствовал, похвалил вкус Валентина в выборе помощницы, пошутил насчет рода занятий дочернего агентства, посетовал на неожиданные проблемы соседа, принял ключи, запер их в коренастый коричневый сейф и пообещал вручить хозяину в момент его прибытия. Затем потряс мне руку и пригласил на прощание заходить к ним в «Горницу» по-семейному в любое время. Это падал на меня отсвет Валентиновых успехов — точность показаний торгового термометра я между делом оценила. Отче сказал бы в лучшие времена, что меня принимали, как ревизора.

Когда юный швейцар с серьгой в ухе выпустил меня на улицу, там оказалось еще совсем светло. Сережа под присмотром Ольги-Ады завершил такелажные работы и помахал от темно-красного «Жигуля», припаркованного у края тротуара. Ольга расположилась на заднем сиденье, рядом с Сережиным пиджаком, на котором трогательно лежал букет цветов — надо же, и среди инфляции друг Сергей не забывает баловать меня цветочками, а я, неблагодарная, гоняю его по ненужным делам. Я уселась рядом с водителем, и мы покатили сквозь транспортные потоки вдоль Ленинского проспекта. (Интересно, долго ли ему носить историческое имя? Учредить, что ли, букмекерскую контору?)

Однако, что под прежним, что под любым иным прозванием, транспортная артерия оказалась донельзя забитой, скорее всего по случаю наступившего часа пик, и наша поездка подзатянулась. Пробки случались поминутно, и Сергей реагировал на каждую из них сдавленным, но неизменным негодованием. Хорошо, что в присутствии Оли-Ады, возмущение возницы укладывалось в рамки приличия, но как собеседник, Сергей был потерян, нам оставалось надеяться на собственные силы. Скорее на мои, поскольку Оля стала впадать в тяжелое молчание и с трудом откликалась на мои попытки завязать беседу. Можно было вообразить, что она везет неприятных ей людей в ненужное место почти бесплатно, а вовсе не наоборот.

На половине пути я вспомнила о неясном сообщении, прибывшем из «Химии нового века» после ухода Ольги. Информацию я записала на отдельном листочке и почти машинально сунула в сумку, на всякий случай, если с больницей выйдет неувязка. А впоследствии напрочь забыла, другие дела заслонили.

И как только настоящие детективы не перемешивают своих дел в винегрет, право же не знаю, у меня три случая основательно перемешались в голове, а главное, набегали одно на другое, в результате все время выпадали детали.

Я обрадовалась, что нашлось занятие в дороге, и предъявила Ольге таинственный текст: «Костя Бочкин, ор. яма, грач, Люба» и под ними номер телефона.

Пока она изучала тайнопись, я слегка подумала и предложила позвонить по указанному номеру, но меня смущало, кому он принадлежит: грачу, ор. яма или Любе. Костя, предположительно, Бочкин вроде лежал в больнице. Лично я предпочла бы Любу.

— Нет, только не это! — живо встрепенулась Оля. — Вот так она искала, Лера, и эта Люба оказалась ужасной скандалисткой. Знаете, пока мы ящики пристраивали у меня дома, Лерка рассказывала, как она этого Костю вычислила в больнице. Как обычно у неё, сплошные приключения. Самого главного, как Костина фамилия, и какая больница, она не доложила, а вот про Любу — сколько угодно. Только я думала, что вам она ни к чему.

— А грач и ор. яма? — поинтересовалась я. — Это что такое?

— Того самого Кости лучший друг, — пояснила Оля. — Так Лера вычислила из Костиных баек. Как грача провожали на вокзал, а раньше Костя внес в оркестровую яму копченого леща, лещ от жары заблагоухал на весь театр, из ямы пришлось бежать вместе с лещом, и грач пиликал последние звуки, не чая остаться в живых, потому что все кругом требовали пива, даже кордебалет. Грач, стало быть — фамилия или прозвище, раз пиликал, значит — музыкант. Выяснить, в каком театре пиликает Грач, для Лерки труда не составило. Она туда приехала, влезла почти в яму, нашла Грача и натерпелась от него лиха. Он её долго унижал, не хотел верить, что такая милая барышня связалась с его другом Костей, потом послал к Любе, которая служит костюмершей у них в театре. Потом оказалось, что он так пошутил, эта Люба — Костина то ли бывшая, то ли будущая жена, и Лерку она отлаяла от души. Но про больницу сказала и номер назвала. Только Катя, пожалуйста, не надо ей звонить, я не хочу, чтобы она хоть обо мне знала. Пожалуйста, категорически не надо, это ужасная женщина, понимаете? Будет только хуже! Обещаете, Катя, никакой Любы, договорились?

— Да Бог с ней, — утешила я взволнованную клиентку. — Не хотите, так не надо, вот, видите, я листок разорвала и в пепельнице сожгу. Нету никакой Любы и никогда не было, а грач в оркестровой яме — это бред и ничего более.

— Конечно бред, — вдруг отозвался Сергей. — Вы бы лучше, девочки, меня сориентировали, где съезжать, а то я устал от ваших дамских разговорчиков, миль пардон.

Оказалось, что мелкими перебежками мы почти доплелись до поворота на Ломоносовский, и надо было соображать, как лучше доехать до больничных корпусов, отчасти видневшихся вдалеке. Дорожные неувязки быстро заслонили собой разгадку таинственного текста, я только успела подумать, что Оля-Ада, пожалуй, боится семейных разоблачений пуще любых криминальных последствий. Забавно.

Слегка покатавшись, Сережа вывел машину к въезду в больничный городок. Мы сверились с бумажкой, спросили прохожих и причалили к нужному зданию. Как-то само собой получилось, что мне пришлось взять на себя роль лидера группы. Когда мы оказались в холле хирургического отделения, я решительно направилась к справочной, а мои спутники парочкой пошли вслед за мною. И к информационному окошку подошла я, пока Ольга держалась сбоку, слабо улыбаясь, что, между прочим, ей необычайно шло. Видно ее волнение достигло критического предела, хотя я не видела к тому причин. Или мысль о скандальной Любе ее достала.

Подошла моя очередь спрашивать, я зачитала регистраторше данные Кости Бочарова двухнедельной давности и выразила желание его навестить, если возможно, то в холле. Регистраторша полистала разграфленные бумаги, потом сказала, что нам нужен «третий этаж, холл в конце коридора, его позовут…»

Я обернулась к спутникам, чтобы указать направление, как вдруг она меня остановила.

— Простите, девушка. Бочаров, Константин Андреевич? Минутку. Его три дня назад перевели в интенсивную палату. Подождите.

Регистраторша позвонила куда-то, затем сообщила медленно и внушительно.

— Бочаров, Константин Андреевич, он умер вчера утром. Вы родственники?

«Вот и первый покойник на моем детективном поприще», — ухнуло в голове, хотя ничто не указывало, что Костина кончина образом связана с делом Ольги-Ады.

— Скорее нет, чем да, — неуверенно ответила я регистраторше.

После чего украдкой взглянула на Ольгу-Аду, проверить, услышала ли она. Узкое лицо Ольги превратилось в меловую маску с темными провалами глаз и рта. Услышала, или тусклое освещение сыграло со мной шутку. Не каждый день приходится принимать подобные сообщения, даже если усопшего в жизни своей не видела и узнала о его существовании лишь сегодня утром, когда он был мертв.

— Родные придут завтра забирать тело, — обстоятельно информировала женщина в белом халате. — Сегодня состоялось вскрытие, результаты выдаются на руки близким родственникам не ранее следующей недели. Если вы не родственники, то не знаю, будет ли говорить с вами Серафима Яковлевна.

В процессе этой речи я заметила, что Оля-Ада исчезла из поля зрения. Сейчас скроется — и привет горячий!

— Спасибо большое, — торопливо сказала я регистраторше.

Затем бросилась к выходу, потому что в холле Ольги-Ады уже не было. Я не держала на нее зла, в подобных обстоятельствах, боюсь, поступила бы точно так же. Когда я выскочила из больничного подъезда и огляделась, то Ольги-Ады вновь не увидела. Сергей стоял у машины и знаками подзывал меня к себе.

— Твоя знакомая она очень странная девушка, между прочим, — задумчиво произнес Сергей, когда я приблизилась. — Вдруг сорвалась с места, побежала к выходу, я — за ней. У машины она передумала садиться, сказала, что зайдет к тебе завтра, непременно зайдет, и тогда вы с ней решите, что делать. «Сейчас не могу» — это она повторяла, «не могу», и чуть не рыдала. Что у вас стряслось, прекрасные дамы? И вообще, кто это такая? Ну вот, она выкрикнула: «не могу!» и бросилась бегом в другую сторону. Надо ее ждать или поедем обедать?

Действительно, это был вопрос вопросов.

— Конечно, обедать. Я думаю, Сережа, что эту странную девушку никто из нас больше не увидит, она об этом позаботится. Разыскать-то ее проще простого, поехать обратно в «Горницу» и спросить у официантки Светы, где ее соседка живет. Но, боюсь, что толку из этого выйдет немного, ящиков она все равно не возьмет. теперь младенца держим мы с тобой. Насчет того, что она завтра придет, у меня имеются свои соображения, — объясняла я Сергею по дороге.

— А в ящиках что? — резонно спросил Сергей.

В ответ я кратко поведала историю Ольги и бесхозного имущества. После ее дезертирства я сочла, что мои обязательства исчерпаны, включая заботы о тайнах клиента. К тому же именно в Сережиной машине покоились проклятые ящики, так что он имел полное право знать историю их появления.

— Ну вы даете, милые дамы! — удивился Сережа. — Неужели никто не посмотрел? Мы это сейчас поправим. Раз она их подкинула, то мы имеем право. Посмотрим, тогда решим, что делать. Идет? Сначала подзаправимся, в «Узбекистоне», шурпу съедим, двинем к тебе, и посмотрим.

Сергей завелся, и спорить с ним было бесполезно. Таким образом приблудное имущество по воле случайностей и недоразумений, в их числе Ольгиного малодушия и Сережиной блажи, нашло путь ко мне в дом. Бог свидетель, я того не хотела и не планировала.

Вечер в ресторане «Узбекистон» прошел тускло. Впустили нас туда после унизительных переговоров и мелкого торга, невзирая на Сережин статус постоянного клиента; усадили за столик у кухни и небрежно обслужили.

Если бы не предвкушаемый приз, настроение у моего друга Сергея было бы загублено вконец, он плохо переносил мелкие неприятности. Жена Регина давно отказалась сопровождать Сергея в увеселительные вылазки, три из пяти, по её подсчету, кончались либо ссорами на месте, либо крупным семейным скандалом по возвращении.

«Прошу меня уволить», — комментировала Регина. — «В нашем неписанном брачном контракте такого условия не было».

Мне приходилось терпеть, хотя положение холостой подруги имело преимущества. При первых признаках надвигающейся ссоры я хлопала дверью и ехала домой своим ходом, оставляя Сережу наедине со всплесками дурного настроения. Поэтому Сергей сдерживался, сколько мог. На сей раз положение спасли Ольгины ящики, они владели его вниманием и не давали впасть в неудовольствие и тоску.

Закончился неудачный этот ужин, и мы отправились смотреть, что там в ящиках. Временами меня посещало опасение, что, пожалуй, Отче Валентин мог не одобрить такой способ ведения дел. Как ни верти, но я занималась случаем Оли-Ады на базе его агентства и формально от его имени. Действовать же намеревалась, боюсь, что по рецептам Тушинского вора, второго Лжедмитрия, коллеги-самозванца. Оставалось надеяться, что в дальнейшем, особенно в случае каких-нибудь осложнений, Валентин не откажется приложить руку. Смотря по тому, напоминала я себе, как обернутся его медицинские неприятности. Что же там с бедным ребенком?

К дому мы подъехали в глубоких серых сумерках. Сергей припарковался во дворе, за пышными кустами сирени, чтобы выгрузить ящики незаметно. Резонов для маскировки я не видела, по моему скромному мнению Сергей вошел во вкус приключений и действовал как Клинт Иствуд в роли Грязного Гарри. Ему нравился этот старинный фильм, Сергей крутил кассету по видяшнику чуть ли не ежедневно, Регина уже стонала.

На лестнице и в лифте мы никого не встретили, что меня обрадовало. Сергея соседи знают, но ящики могли бы навести публику на ненужные мысли. Сразу по восшествии в квартиру я принялась открывать окна (прошедший день выдался необычайно теплым, а я и не заметила), ставить воду для кофе, располагать букет в вазе, словом, исправно хлопотала по хозяйству, как положено вечной женственности (с маленькой буквы).

Сергей тем временем занес оба ящика, выставил их на середину комнаты, и я на них, как было задумано, пару раз наткнулась. Это входило в сценарий: сначала бестолковая девица обобьет о ящики обе щиколотки, затем бравый Клинт Иствуд выудит из них невиданные сокровища в каких-нибудь экзотических формах.

Происходи означенное действие в любом другом месте, кроме моего дома, я бы от души пожелала другу Сереже найти в ящиках тот самый расчлененный труп, которого панически боялась Оля-Ада. То-то мы посмеялись бы…

Наконец кофе был готов, квартира проветрена, и момент настал. Сережа вооружился ножницами и аккуратно срезал скотч с обоих ящиков. Затем раскрыл створки, и внутри внешнего картона обнаружилась еще одна упаковка, уже фирменная, с надписями. Таких меньших ящиков оказалось два. Сергей с выражением процитировал надпись на иностранном языке и открыл первый ящик. Там обнаружилось нечто похожее на объемный «кейс-дипломат» из пластмассы.

— Лаптоп, — произнес Сергей с почтением, — Два лаптопа.

Я мало что поняла и воздержалась от комментариев. Сергей вскрыл второй ящик, и количество совершенно одинаковых коробок и кейсов удвоилось. Содержимое второго ящика с сумасшедшей точностью повторило наполнение первого.

— Четыре лаптопа, — лаконично резюмировал Сергей. — Все — «Тошиба», made in Japan, прошлого года выпуска, с гарантией. Лакомый кусочек, между прочим. Если каждый пойдет по…, то…

Сергей стал считать в уме, почему-то сгибая и разгибая при этом пальцы. Мне надоели и его бормотание, и дурацкая неизвестность.

— Что это за дрянь, кому она нужна, и что все это значит? — спросила я без восторга.

— Это значит, что твоя странная девушка Оля подкинула нам в багажник около двух миллионов рублей в российской валюте, — сознался Сергей. — В Штатах такие штучки стоят примерно по две с половиной тысячи долларов каждая, продаются здесь дороже. Считай сама, и будет два миллиона по нынешнему курсу сто пятьдесят рублей за доллар. Если курс доллара поднимется, тогда — три, четыре, пять миллионов.

После Сережиного сообщения я разразилась нервным смехом, и бедняге пришлось отпаивать меня сначала кофе, а потом чем-то из аптечки. Пока я всхлипывала и пила воду, Сергей объяснил, что лаптопами называются компьютеры на батарейках, кейс раскрывается, и перед тобой плоский экран, а ниже клавиатура. Работай, где хочешь, хоть на пеньке, хоть в самолете. Можно держать чемодан-компьютер на коленях, поэтому он так и называется по-английски laptop.

Причин моего болезненного смеха я объяснять не стала, а Сергей не настаивал, подумал, что это реакция на сенсационное сообщение. Меня же до слез веселила геометрическая прогрессия, в которую вылилась моя деятельность в конторе друга Вали, возрастающие до сюрреалистических величин объемы выручки. И всё со мною, в моем скромном жилище.

Тысяча без малого от Муратова для начала, затем я запросила дешево с Оли-Ады и была вознаграждена тысячами от мерзкого Криворучки, они показались тогда грандиозной суммой. Но мало того, Оля-Ада решила исправить мою ошибку и преподнесла несколько миллионов в лаптопах. Сколько миллионов рублей, это еще инфляция надвое сказала, но вот десяток тысяч долларов США — уже сумма. Можно открыть небольшое дело или купить подержанный «Джип Чероки».

Интересно, каждый ли день Отче гребет подобную выручку, и какие с нее платит налоги? Пожалуй, при таких доходах я пойду к нему даже кофе носить.

Я допивала вторую чашку кофе и изредка судорожно всхлипывала, а Сергей ходил по комнате среди ящиков и лаптопов, произнося длинные речи, в которых он то выражал, то отрицал сомнения в наших правах на свалившееся имущество. Я слушала вполуха и не принимала участия в беседе, поскольку знала, что решать я буду сама. В случае, если Сереже взбредет в голову заартачиться — на то есть Регина, огорчать которую он не рискнет ни за какие миллионы. И никто, знающий ее, не осмелится, будьте спокойны.

Я пребывала в уверенности, что при возможном недоразумении на почве миллионов Регина станет на мою точку зрения и не позволит мужу соблазниться приблудными деньгами в любом количестве, тем более, если в пассиве лежит в морге покойный Костя Бочкин.

Для того, чтобы связать утаенные четыре лаптопа и его смерть в хирургическом отделении 40-й больницы, не обязательно быть гигантом мысли, о чем я уже упоминала.

К слову, немного о Регине, чуть-чуть истории и биографии предков. Бабушка Сережиной жены, тоже Регина (Ромуальдовна), дочь польского шляхтича древнего рода, в ранней юности, лет девятнадцати от роду застрелила на дворе собственной усадьбы двоих петлюровских патрульных. Дело было на Украине, в гражданскую войну, мужчины воевали, и Регина осталась в поместье за хозяйку, в это время и наскочил патруль. Двое бравых хлопцев, недолго думая, решили поразвлечься с горничной девушкой, без ее согласия.

Тогда юная панёнка сорвала со стены ружье и пустила в ход без размышлений. Стреляла Регина-бабушка через окно и не промахнулась, сказалась долгая практика, папенька поощрял охотничье хобби дочери.

После героического деяния Регине-бабушке, пришлось бежать верхами в степь, потому что слуги, включая отца спасенной горничной, не говоря об окрестных крестьянах, поступка барышни не одобрили.

В бегах она встретила деда младшей Регины, в ту пору комиссара кавалерийской красной бригады, сына еврейского местечкового портного. Романтический комиссар стал третьей жертвой прекрасной польки, но сражен был стрелою Амура. Потом они вместе закончили гражданскую войну и кочевали по стройкам социализма, где бывший комиссар показал себя отменным хозяйственником, но, к счастью, уцелел при сталинских чистках, ему повезло, всех посадить не сумели.

Так вот, минуя папашу-интеллектуала, Регине достались легендарные гены прародителей. При необходимости она могла перестрелять петлюровский полк и с тем же успехом командовать конницей Буденного. Мозги она получила от деда, гонор от бабули и соединенную решительность обоих.

Не будь я уверена, что Регине безразлична супружеская верность Сергея, мне бы в ум не зашло даже глянуть на него. Сережу сама мысль о возможном разоблачении приводила в трепет. Не того он боялся, что Регина способна сделать, так далеко его кошмарные догадки не простирались, он заранее приходил в ужас от слов, которые она не замедлит сказать.

Следовательно, с резервом в лице Регины я могла поступать с ценностями по своему усмотрению, игнорируя мнение Сергея на сей счет. Решение сложилось еще до вскрытия ящиков, и я ждала подходящего момента, чтобы его обнародовать.

Четыре лаптопа и их товарная стоимость в разных видах валюты настолько поглотили внимание и эмоции моего милого друга Сергея, что привычная цель наших свиданий вылетела у него из головы. Оно, конечно, было к лучшему, ибо мои силы с чувствами также находились в состоянии истощения. Напряжение чуждого трудового дня эмоциональному подъему не способствовало, к тому же кудахтанье Сергея вокруг подкинутых лаптопов не казалось мне особенно привлекательным.

Регина на моем месте давно бы рявкнула нечто вроде: «Что ж, теперь займемся продажей краденого? Отличная идея, но только со следующей по счету женой, меня прошу уволить!» — Сергей бы заглох и задумался.

Увы, моя роль прелестного создания подобных реплик не предусматривала. Мне полагалось слушать Клинта Иствуда в немом восторге. Приходилось уповать на время или помощь извне. Она подоспела с некоторой задержкой в тот момент, когда терпение подходило к концу, и я была готова высказаться в духе Регины.

Как нельзя вовремя зазвонил телефон, и я услышала долгожданный голос Отче.

— Дитя, миленькое, вот и я! К тебе можно, или у тебя гости? — осведомился он.

Речь Валентина текла со сладостью расплавленного леденца, очевидно, его неприятности уладились, или он по старой привычке залил их портвейном. По телефону распознать было трудно.

— Гости в наличии, но нашему свиданию ничто не помешает, — ответила я опрометчиво.

Сергей остановился на ходу и глянул на меня с удивлением, не скажу, чтобы с приятным. Он не догадался, что я говорю с Валентином.

— Заходи скорее, Отче, я без тебя просто истомилась, — бессовестно продолжила я.

— Сей секунд, — отозвался Валентин и повесил трубку в телефонной будке на углу. На этот раз я его созерцала в окно, даже усмотрела кремовую «Волгу» и водителя Антона за рулем.

— Ты что, собираешься с ним делиться? — возмущенно начал Сергей, — Какое он имеет отношение, я не пойму, надо сейчас же всё убрать.

Но его речь была прервана трелью дверного звонка. Отче Валентин вступил в комнату, полную лаптопов и упаковочной тары, оглянулся и закричал в притворном ужасе:

— Куда я попал? Это пещера, которая «Сезам, отворись»? Дитя, сознавайся, откуда ты набрала электронных сокровищ в несметном количестве? Неужели в моей лавке был ъ клад, а я не заметил? Или клиенты заплатили натурой?

— Ну, это не все, что я принесла из твоей лавки, мой дорогой хитроумный друг, можешь отпустить шофера, у меня накопились вагон и маленькая тележка информации и дензнаков. Но это не столь важно, что у тебя с ребенком, и как она сейчас? Ты меня чуть в гроб не вогнал своим звонком, милый друг и работодатель, — приветствовала я дорогого гостя.

— Что тебя… Мы с Таблицей оба в до сих пор прибываем в царстве Аида, как Орфей с Эвридикой, — поделился друг и работодатель. — Альчонка, между тем, лучше всех, как и была. Ставь чай, кофе, что хочешь, все сейчас расскажу. Здравствуй, дорогой, что у вас за информатическое изобилие? Нашли волшебный источник?

Сергей в ответ пробормотал что-то невнятное, видимо, обдумывал линию поведения. Сдаваться без боя он не собирался.

Глава 6

Далее Отче пристроился на диване, принял из моих рук чашку кофе и рассказал историю, происшедшую с ними в клинике.

Естественно, что в назначенный час никакой операции не состоялось, чего-то или кого-то как обычно недоставало. Они прождали добрых часа полтора и уже стояли на ушах, когда наконец Алечку забрали и унесли в операционную. Не успели родители, однако, моргнуть глазом, как прибежала медсестра с безумными глазами и зазвала их в другой кабинет. Там им отдали дочку и оглоушили сообщением, что у ребенка совсем не аденоиды, а скорее всего злокачественная опухоль на месте одного из них. В поликлинике проглядели, а в операционной с сильным светом хирург обнаружил глубоко в одной ноздре черную характерную горошину.

Врачи признали, что надежда есть, необходима срочная операция, ребенка следует госпитализировать немедленно, желательно посоветоваться с профессором имярек, и, если он возьмется делать операцию, шансы девочки на выживание увеличатся.

Что сталось с родителями, описывать не надо. Марина впала в шок и прижимала к себе бедную малышку с такой силой, что у той остались синяки, чуть было совсем не придушила (лексика Валентина). Отче в полном отчаянье развил бешеную деятельность, отловил указанного профессора где-то на научной конференции, наобещал всего, разве что оружием не грозил. После чего ученый муж сдался и согласился выкроить час, посмотреть девочку немедленно.

Отче дождался окончания профессорского пленарного доклада, засунул светило науки в машину и повез в загородную клинику, где Алечку срочно оформляли в предоперационную палату, а Марина по возможности не выпускала дочку из рук. Времени все это заняло чудовищно много. Отче звонил мне сразу, как довёз профессора до клиники, пока тот мыл руки.

Бедную крошку уже вымыли в ванне и переодели в больничное тряпье, когда явился профессор, и весь синклит удалился в кабинет, прихвативши с собой младенца. Алечка верещала в голос и активно сопротивлялась. Марина была уже на этом свете не жилица… Отче приближался к сходному состоянию семимильными шагами. Минут через 15–20 медсестра вынесла им маленькую Алю, та вопила, как грешная душа в аду. Медики остались в кабинете совещаться.

Отче подхватил дочку, стал ее успокаивать, вытирать парадным платком ей личико и нос, и вдруг обнаружил, что (пардон!) вместе с соплями на платок вывалилась черная горошина. Оцепенев от ужаса, Валентин взял «это» в руки и понял, что «это» всего лишь кедровый орех, разбухший, потемневший и облепленный слизью. Месяца три назад кто-то подарил Алечке большую, красивую кедровую шишку.

На данном месте повествования Валентин произнес замысловатую непечатную тираду, включавшую в себя пожелания в адрес дарителей шишки, безмозглых бабок и никуда не годных докторов. Освежив себя творческим сквернословием, Валентин продолжил объяснения.

— Эта малолетняя чертова кукла засунула орех в нос, попыталась вынуть, затолкала еще дальше, и никому не созналась. Когда орех разбух, у нее обнаружили увеличенные аденоиды, а в клинике заподозрили злокачественную опухоль. Профессор, мировое светило, низкий ему поклон, со знанием дела поковырял у дочери в носу, орех оторвался и вышел с соплями. Спасибо докторам, они дискутировали и не успели вынести летальный вердикт. Я ворвался к ним на совещание и преподнес, с позволения сказать, предмет обсуждения. К чести эскулапов, орех они опознали сразу, не стали упорствовать в заблуждении. Взяли Альчонку обратно, вновь залезли ей в обе ноздри (она визжала, как поросенок), признали совершенно здоровой и вернули нам. С ней как ничего не было, так и нету, а я по ее милости чуть не получил кондратий с апоплексием вкупе. Прекрасная Дама вполне годна в дурдом, и пока надежд на улучшение не подает. Слава великому Богу, теща оставалась дома в неведении, иначе мы бы ее потеряли. Нежная старушка, хрупкой душевной конституции.

Если бы не долг перед тобой, прелестное дитя, я бы давно валялся пьяный вдребезги для снятия стресса. Однако, и сейчас глоток никак не помешает.

С последними словами Отче достал из кармана куртки плоскую бутылку коньяку, отвинтил пробку и с чувством приложился. Затем пустил бутылку по кругу.

Мы с Сергеем тоже пригубили в знак уважения к Валькиным прошедшим горестям, далее я изложила дело Оли-Ады вне очереди, дабы разъяснить, по какой причине мое дотоле скромное жилище вдруг оказалось завалено компьютерами.

Сергей молчал в неудовольствии, он планировал оставить дело, между нами, чтобы лично принять решение в как мужчина в доме и распорядитель благ.

Валентин выслушал очень внимательно, осмотрел ящики, пооткрывал лаптопы, произвел еще один солидный глоток и наконец задал главный вопрос.

— Ну и каковы твои предложения, прелестное дитя? У тебя вполне решающий голос. Что ты думаешь делать?

— Что тут думать? — не выдержал Сергей. — Подкинула ей девка ящики, значит отказалась. А этот Костя — все, преставился с Богом, ничего о нас не зная. Концов нет, надо брать себе. Правда, Катюша?

— Извини, друг, — тон Валентина был почти резок. — У тебя голос совещательный, если я правильно понимаю. Хочешь, глотни еще, мы твое мнение учли, и этого достаточно.

— Катя, не слушай его! — взвился Сергей. — Ты о чем думать собираешься? Мы с тобой все обсудили. Это тебе дали, а не ему! Он здесь вообще не при чём!

Забавная сцена в моей гостиной стала быстро превращаться в отвратительную. Положение спас Валентин. Он внезапно улыбнулся своей дьявольской кривой ухмылкой и внес предложение.

— Дитя, а действительно: зачем нам суетиться? Давай отдадим джентльмену добро оптом, пускай реализует, если лучше нас знает и очень хочет. Соответственно и последствия пускай гребет лопатой сам, но к нам плакаться не ходит. А скромное надгробие, так и быть, за наш счет. Тебе же, дитятко, я другого друга достану — посообразительнее.

— Хорошая идея, черт побери! — согласилась я. — Бери, Сережа, пакуй, грузи, реализуй хоть в рублях, хоть в валюте. В твою машину девушка Оля положила, значит, можешь никого не слушать. Как я вижу, ты уже решил.

— Вы что, оба с ума посходили? — Сергей закричал в голос. — Я поделить хотел, по-честному, две штуки — Кате, по одной — нам! Неужели лишнее будет? Столько ведь денег! Чего тут бояться или стесняться…

Отче Валентин глянул в мою сторону утомленно и вопросительно. Мне этот балаган тоже надоел, и я решила прибегнуть к сильнодействующему средству.

— Сережа, друг мой, давай сделаем так, — я произнесла тоном фальшивого спокойствия. — Спроси у Регины. Скажем, в отвлеченной форме. Как бы она поступила, что бы тебе посоветовала. Видит Бог, скажет Регина брать — возьмешь себе все, вплоть до упаковки. Съезди домой, посоветуйся, а мы с Валей подождем, пальцем ничего не тронем. Идет?

— Вы оба спятили! — обратился к нам с Отче друг Сережа. — Вы об этом сильно пожалеете!

Продолжать маловнятную речь он не стал, выскочил, хлопнув дверью, то ли с Региной советоваться, то ли просто в расстроенных чувствах. Он не объяснил. Очень мне было его жаль, но недолго.

А Отче мгновенно осведомился, как только дверь закрылась.

— Прелестная крошка, я тебя часом не обездолил? Твой красавец не насовсем ли отбыл в гневе и печали? Тогда за мной должок, я тебе нового поставлю, может быть, даже холостого, с брачной перспективой, честное благородное слово.

— Ну тебя, Отче, к Богу в рай, в гробу я видала твою брачную перспективу, не волнуйся, вернется как миленький, у нас такое бывало, — созналась я.

— А не вернется, потеря не большая, — резюмировал Валька. — Но мое слово крепкое, я компенсирую. Глотни еще разок и приступим к отчету о проделанной работе. Была Глебова?

Я послушно глотнула из фляжки малую порцию и вытащила из сумки материальные свидетельства усилий и трудов. Разложила конверты на журнальном столе и начала докладывать.

Сначала рассказала, что с поручением от Глебовой вместо нее пришла посланница под кодовым названием Прекрасная Маркиза, баскетбольного роста дама с тонким лицом времен французского Регентства. Отче тут же подтвердил, что никак не Глебова, та ростом меньше, внешности академической. Далее я внесла уточнение, как Маркиза вручила этот конверт в незаклеенном виде. После чего передала от имени подруги детства Люси Глебовой, в девичестве Немировской, что с передачей конверта отношения между нею и адресатом, то есть Валентином и агентством «Аргус» прерываются. Владелец и «Аргус» вольны делать любые выводы из полученных документов, а Глебова в дальнейшем от общения уклоняется и просит не делать попыток его возобновления.

К сказанному я добавила, что вестница Глебовой в обиде на то, что подруга её не проинформировала, сообщила, что два из трех предложенных документов — письма многолетней давности к ней, Маркизе, от Люси Немировской. Далее я заверила Валентина, что писем не читала, даже конверта не открывала, сначала по причине хорошего воспитания, потом по недостатку времени.

Отче принял главный конверт и выразил глубокую признательность. Мою работу, оговоренную в контракте, владелец фирмы принял и засчитал. Уже хорошо.

После я подробно проинформировала Валентина о визите легального клиента Криворучко и выложила на стол 18 тысяч рублей, как одну копейку.

— В компьютер заложила? Оплату оформила? — озабоченно спросил Отче.

В ответ я смущенно поведала, что выписала было чек на фирменном бланке, отдала клиенту, а он отчего-то расчувствовался и вернул чек. Вот он, документ как вещественное доказательство.

Прежде чем высказаться, Отче Валентин присвистнул.

— Сильна, прелестная крошка! — затем отметил он. — Шепни-ка на ушко, что ты с ним сделала? Чтобы этот философ с большой дороги расстался с деньгами без расписки, никому бы кроме тебя не поверил! Всё, всё, ты меня убедила, беру на работу с завтрашнего утра без испытательного срока. Подумать только, она ради меня кокетничала с Криворучкой! Дитя, я тронут без меры. За это дополнительно проси, чего хочешь.

Далее последовали обычные Валькины издевательства, менее приличного плана, их цитировать не обязательно.

В последнюю очередь я описала свой первый блин комом, визит психа Муратова и послесловие его очаровательной жены. Валентин тотчас принял дело к производству и согласился пристроить таблетки на анализ, тем более что я зафиксировала в компьютере, что деньги уплачены. Тысячу без четверти я Валентину тут же вручила. Далее Отче попросил в свободную минуту кратко записать, что я запомнила из своего первого дела, и не к спеху, но передать ему. За это я его зауважала.

После того, как приятные дела были благополучно переданы, настало время Ады-Оли и ее муторного случая. Со вздохом я вручила Отче уплаченную мизерную сумму и по его просьбе еще раз, в деталях повторила все, связанное с этим казусом.

Как официантка Света вместе с чашкой кофе подсунула на консультацию соседку, как я по доброте душевной слушала трогательно-бредовую историю Ольги, как вызвалась найти следы таинственного Кости в доступной мне «Химии нового века». Как незаметно для себя ввязалась в ненужные действия и ввязала бедного невинного Сергея, как Ада-Оля привезла мне ящики в контору «Аргуса», как мы обнаружили в 40-й больнице, что Костя Бочаров уже сутки как умер, и как Оля-Ада, подавленная известием, скрылась и оставила меня довольствоваться обещанием, что придет наутро, а ящики — в Сергеевом багажнике. И как по настоянию Сергея ящики вскрыли у меня дома. Остальное он видел и частично принимал участие.

— Что скажешь, Отче, теперь меня срочно уволишь? — озабоченно спросила я, когда повествование подошло к концу.

— Нет, давай по порядку, что ты скажешь? — Валька не спешил с ответом, напротив. — Каково твое мнение касательно сокровищ покойного Кости Бочкина? Может быть, прав твой друг Сергей, и зря мы его обидели? Не исключено, что я зациклился на криминальных структурах, а надо смотреть на вещи просто, взять товар себе, продать, а деньги поделить. Или, наоборот, сначала поделить, а потом продать, сие не существенно. Дело-то твое, дитятко, от начала и до конца. Можешь все забрать себе, мне комиссию при продаже, будешь богатая невеста. Тогда я выдам тебя замуж, скажем, за Криворучку.

Ну конечно, я слушала стервеца, думала, он дельное что-то скажет! Чтобы привести работодателя в чувство, я слегка стукнула его по лбу диванной подушкой, затем мы вернулись к деловому разговору.

— Мое мнение пребывает в неизменности с самого утра, — я начала обстоятельно излагать выстраданную точку зрения. — Даже когда никто не знал, что кроется в ящиках покойного Кости Бочкина, мы с Олей-Адой были полностью солидарны в одном что от имущества следует избавиться, желательнее всего вернуть по назначению, по цепочке, откуда пришло. Эта методика была продиктована как порядочностью, так и самой элементарной осторожностью. Дальнейшие события: известие о Костиной кончине (вот ужас!) и выявление содержимого контейнеров подкрепили уверенность в правильности выбранного курса. Крупные деньги и смерть одного из звеньев цепочки — доводы весомые. По-моему мало просвещенному мнению они намного перевешивают соблазны легкого обогащения, даже если вероятность того, что хозяева дойдут по цепочке до случайных получателей (нас с тобой, Отче) весьма невелика. Я исчисляю данную вероятность в 25 процентов, однако если этот четвертак обозначает скорую насильственную смерть — прошу меня уволить.

Поэтому я обращаюсь к тебе, друг Валя, с просьбой. Если поможешь развязаться с этим кошмаром, то я готова уплатить за помощь. Как Оля-Ада — 250 рублей наличными. А серьезно — сколько запросишь. Как выразился общий клиент Криворучко: mea culpa — моя вина. Я навешала на твой «Аргус» это гнусное дело. Продам шубу, пойду на панель или соблазню твоего Криворучко, но деньги достану. Можно, разумеется, прельститься простым решением и попробовать всучить Оле ценности обратно, но боюсь, что без взлома и телесных повреждений не обойдется. Она наверняка заперлась в квартире, и ее голыми руками не возьмешь. Разве что спецназ. Или скрылась, что скорее всего, а потом скажет, что отдала ящики на хранение в контору «Аргус», и ничем ее не собьешь.

Отче Валентин внимательно выслушал, особенно его повеселила моя готовность заплатить ему за работу для чего соблазнить Криворучко. (Кто видел указанного джентльмена, тот поймет серьезность предполагаемой жертвы. С моей стороны то была грустная шутка, на деле я, пожалуй, предпочла бы скорую насильственную смерть.)

Далее в соответствии с парламентской процедурой Валентин произнес ответную речь, перемежая периоды своей незаурядной элоквенции (красноречия) глотками из бутылки.

— Все-таки в отжившей советской рутине были зерна истины, право же… Ты, кажется, говорила или он сам плакался, я не помню, что твой спешно ретировавшийся друг Сережа так и не одолел кандидатский минимум? («Господи, к чему это он? — подумала я. — Или Отче уже набрался и у него делириум?») Не бойся, детка, я трезв, как стекло. Я веду речь к тому, что кандидат наук Ольга Гольдина просекла ситуацию как рентгеном, даже не заглядывая в ящики, на подсознательном уровне. Вот я и говорю, что кандидатские корочки отнюдь не звук пустой, был в них некий глубинный смысл. И ты, дитя, догадалась. Хвалю, мозги — как компьютер, даже процентную вероятность посчитала. Все лежит на поверхности, один твой безмозглый бугай не врубился. Товар, безусловно, горячий, без сомнения не просто криминальный, а с отягощающим обстоятельством. Не хочу пугать, но кандидатка Оля правильно вычислила, он из тех сфер, где стреляют без предупреждения, режут горло от уха до уха и пытают горячим утюгом. И не в одних деньгах дело. Там явно что-то еще… Даже мне думать боязно; моя контора, не в обиду будет сказано, за такие дела не берется, слишком круто. А ты по невинности схватила, как горячую картофелину. Лично я, приди твоя кандидатская дама ко мне в «Аргус», без угрызений совести посоветовал бы ей вывезти ящики на помойку, и дело с концом. А что бы с ней потом стало — забота не моя. Ты же, дитя, поддалась гуманным чувствам. Хвалю, но не одобряю, поскольку чую печенками, что товар будут искать. Что-то в нем есть эдакое. Однако, прелестное дитя, ты не впадай в депрессию окончательно. На, выпей и развеселись. Дядя Валя и его верный «Аргус» — с тобой. Очень даже может быть, что всё не так плохо, как нам думается. Твой друг или бывший друг Сережа прав вот в чём, концы схоронены очень глубоко. Между мертвым таксистом-мазилой и следующим звеном цепочки, а именно твоей Олей, которая нас знает, зияет огромная дыра. Химическая Лера уехала в Норильск надолго, может быть, с концами, а без нее на нас выйти трудно. Что касается кандидатки Оли, то она вряд ли станет активно мешаться, ей бы только ноги унести. Поэтому можно надеяться, что непосредственной опасности нету. Вот только в больницу вас понесло напрасно. Ну да ладно.

Теперь слушай, детка, внимательно: у меня сложилось три варианта наших с тобой совместных действий. Nota bene, насчет платить мне денег — это ты зря. Обижаешь, я лучше войду в долю при благополучном исходе. Так вот план.

Вариант нумер один: очень осторожно мы с тобой, пользуясь информацией о Косте Бочкине, пытаемся вернуть ящики его наследникам с тем, чтобы хозяева товара получили пропажу поскорее, полностью минуя нас. Они, как я понимаю, остановились на нем, на покойнике. Это путь безвыгодный, но безопасный.

Вариант нумер второй: мы не предпринимаем ничего. Товар я кладу в ящики взад и везу на сохранение в спокойное место. Мы ждем какое-то время. И если будет тихо, ни от кого ни слуху, ни духу, то можно будет попробовать сбыть вещи в разных местах, через интервалы, так, чтобы никто не просек источник. Такой вариант требует крепких нервов и знания дела. Он криминален и опасен для жизни. В случае успеха я беру половину выручки за вредное производство. Конечно, если ты мне полностью доверяешь денежные дела. И еще одно условие: твой красавец от дела устраняется. Хочешь — можешь с ним делиться, но под ногами чтобы не путался.

Вариант нумеро труа (третий): мы опять спроваживаем товар в тихое место, и я легкими касаниями пытаюсь навести справки, что и почем? То есть — чей товар, чьи люди, каковы их возможности и много ли трупов на счету. Зацепок тут маловато, один лишь темный Володя, исчезнувший в ресторане «Яхта», но можно рискнуть поспрашивать косвенно. Кое-какие источники в тех кругах у меня вроде бы имеются. Это путь скользкий, но при благополучном исходе будем знать, где стоим, и что пустить в ход. Вариант нумер один или вариант нумер два, вернуть или утаить. А не тыкаться наугад, что может быть опаснее всего.

— Очень хорошо, — я ответила. — Я почти все поняла. Однако внеси полную ясность, пожалуйста, изложи картину, как для совсем тупых, чтобы не было у нас разночтений. Твое видение ситуации: что произошло и чего можно ждать. Дай мне гипотезу, объясняющую весь этот бред собачий.

— Скорее всего, произошло вот что, — Валентин со вкусом вошел в объяснение, постарался для совсем тупой слушательницы. — Я думаю, что дело было примерно так. Какой-то темный коммерсант прибыл в Москву с товаром или получил его по своим каналам. Лаптопы, насколько я понимаю, планировались на продажу, они — как золотые слитки, нетленная ценность во времена инфляции. Или что-то специфическое в их технологии, в Штатах есть новейшие разработки, их вывозить и продавать нельзя, особливо нам, грешным. Не исключено, что эти вещички кто-то из самого Пентагона вынес с секретными военными программами или из Медельинского картеля, с адресами клиентов по всему миру. Но это шучу. Бизнес может быть какой угодно. Важно, что этот таинственный пассажир имел на руках товар. Кто-то за ним смотрел или проверял. То ли конкурирующая организация, то ли своя — может, он мухлевал, или хотел сбыть товар конкурентам, кто его знает. Или продавец с покупателем замешались — в криминальном бизнесе правил нет, и все варианты возможны. Скорее всего товарчик краденый, и в этом загвоздка.

Так вот, темный этот тип держал товар при себе для свободы маневра, но в минуту затмения положил ящики таксисту в багажник. Я думаю, что бедолага Костя на него пахал, как на меня Антон — деньги хорошие, хотя и не безвредно.

Именно в этот краткий миг в криминальную историю влез бедняга-покойник Костя Бочкин. Господи, прими его душу, он плохо ведал, что творил! Костя решил развлечь шефа случайно подвернувшимися девицами, уговорил Леру с Олей поехать с ними в ресторан. Вызвался, дурачок, угодить шефу, но момент угадал худо, шефу было не совсем до девушек.

В ресторане, как на грех, оказались те, кто за ним смотрел, или свидание было назначено, точно я не скажу. Что стало с темным дельцом Володей — не знает никто. Может быть, тело тоже стынет в морге, может быть, плавает в реке, может, летит в самолете с душою в пятках прочь из Москвы. Не исключено, что он ухитрился договориться с нападающей стороной и теперь возглавляет поиски пропавшего товара. В момент дружеской встречи в ресторане «Яхта» он, наверное, мигнул Косте — мол, пропади с глаз долой, потом тебя найду и заберу товар. И вот злосчастный Костя, нагруженный дамами и имуществом, срочно садится за руль, чтобы скрыться с глаз. По дороге его осеняет идея соединить на время даму и имущество, пускай первая покараулит последнее, а он, Костя, будет при всех условиях чист, как стеклышко. Не удивлюсь, если Костя Бочкин тоже планировал прикарманить и поделить. Идея, как ты заметила, носится в воздухе. Почему он решился доверить ящики незнакомой девушке, не берусь сказать. Скорее всего считал себя очень лихим парнем, которого никто не осмелится обмануть. Увы, бедняга просчитался, кто-то перехватил его на обратной дороге, потребовал имущество и стукнул по голове ввиду отказа или неимения. Это уже чистые домыслы, с таксистом могло быть иначе. Дураки непредсказуемы, потому с ними так тяжко. Зато всегда предсказуем результат их действий, они дорого платят, если действуют по своему разумению. Поэтому-то я убедительно прошу твоего Сережу от наших дел отстранить, он намылился распорядиться по-своему. Невдомек ему, что рискуем мы с тобой, или он непрочь наши головы подставить, а денежки взять. Очень достойная позиция. Ладно, теперь к делу.

В результате Костя Бочкин оказался в больнице, а имущество — у химической женщины Леры. Что и когда она сообразила, я не знаю, но быстро очистила квартиру, сплавила товар подруге на хранение и смылась в отпуск. Город Норильск далеко, фиг ее достанешь. Надо признать, спрятала она концы гениально. Не разволнуйся твоя кандидатка наук перед приездом мужа, приз был бы точно у химической женщины. И хлебнула бы она горячего, только если бы стала неумно продавать.

— Отче, а если она потребует? Когда вернется, — я не удержалась с вопросом.

— Я и сам об этом думал — сознался Валентин. — Поэтому у нас позиция будет, с твоего позволения такая: кто бы ни потребовал, сразу отдаем. Черт с ними, с деньгами, жизнь дороже. Однако если никто не спросит, тогда начинаем исподволь считать себя наследниками. Но это при условии, если не окажется, что товар принадлежит известной семейке каких-то братков. В указанном случае как можно более анонимно подкидываем и на глаза не попадаемся ни в коем разе.

— Значит ты предлагаешь вариант нумер три? Узнать и посмотреть? — я задала контрольный вопрос.

— С твоего любезного согласия. Риск в основном мой, соответственно доход — пополам, — доложил Отче Валя.

— Да забери ты его весь! Видала я твой доход в гробу, в белых тапках, — мысль я выразила неэлегантно.

— Теперь я понимаю, чем ты пронзила зачерствевшую душу монстра Криворучки, — заметил Валентин. — Одним изящно выраженным бескорыстием. Нет, дитя, мы контрактик составим, чтобы ты потом не заявила, что я тебя обобрал. Прямо сейчас, не отходя от кассы.

Валентин открыл принесенный с собой кейс, вынул оттуда бумагу и начал что-то быстро писать. Потом подал докумнт мне на изучение.

«Аргус обязуется», вроде бы прочитала я, «клиент отчисляет от вырученной суммы комиссию в размере 50 %» и прочие замысловато сформулированные глупости…

Чувствуя себя полной невеждой, я вслед за изучением послушно расписалась в указанной графе. Отче разделил лист пополам, под основным текстом оказалась синеватая копия, ее Валентин взял себе.

— Отче Валентино, а ты, оказывается, законченный бюрократ! — восторженно заявила я.

— Не без того, дитя, только это называется деловая компетентность. Теперь как прикажешь поступить с товаром? Оставишь переночевать, или я погружу на Антонову тачку?

— Ночевать я не оставлю никого: ни тебя, ни приборы, ни даже Антона. Бери эту гадость и вали с ней в трубу. И вообще я хочу спать.

— Намек понял. Сейчас я запакуюсь, твой-то умник все разложил, как на витрине, видно в порыве чистого восторга. А ты, дитя, за труды и в счет будущих барышей потрудись получить одну тысячу рублей — ту, что ты сама заработала. Без всякой расписки, на доверии: 750 — от психа, 250 — от кандидатской дамы. Это твое.

— А анализы психу сделаешь? Я ему обещала.

— Это будет подарок от фирмы, как твоему первому клиенту. Не волнуйся, проверну я ему анализ в лучшем виде. Где лекарства? В ящике стола — не забуду.

В рекордное время Валентин запаковал роковые лаптопы обратно в коробки, сбегал за Антоном, погрузил на него ящики и стал прощаться. Последние его слова в тот день прозвучали так.

— Еще тысячу раз мерси, мое драгоценное дитя. Мы с тобой сегодня славно потрудились, но еще не вечер. Отныне считай себя принятой на службу, отчасти компаньоном, по крайней мере — внештатным сотрудником. Я тебе позвоню в ближайшее время.

Потом друг Валя нежно поцеловал меня в щечку и тихонько прикрыл за собой дверь. Наконец я осталась одна. Без единой мысли в голове приняла душ и повалилась в кровать. Так завершился день первый на ниве «Аргуса» — многотрудный и знаменательный. Оценить его значение мне предстояло в дальнейшем и постепенно.

Часть вторая

Глава 7

На следующий день производственная деятельность отдела прозы издательства «Факел» оказалась практически парализованной. Без моего ведома младший редактор Ванда оповестила коллектив по мере его появления, что Катя Малышева вчера возглавляла сыскную контору и чего там только не насмотрелась. К стыду своему я забыла попросить Ванду не делать рекламы моему оригинальному времяпрепровождению. К моменту появления на службе четыре милые дамы и наш единственный Викеша пылали законным любопытством и были готовы поверить любой выдумке криминального содержания.

Ванда приготовила общий чай, и я приступила к рассказу, иначе была бы подвергнута остракизму в самых суровых формах. Разумеется, моя наивность простиралась лишь до определенных границ. Я более, чем подробно описала Валькину контору, рассказала, как девушка Света из дружелюбной «Горницы» меня кормила и поила за чужой счет; в деталях, хотя и без имен изложила случай безумного Муратова (но о таблетках умолчала); упомянула мерзкого на вид клиента (инкогнито), принесшего сумму денег (о размерах суммы опять умолчала, и коллеги согласились считать это профессиональной тайной); но более всего распространялась о преимуществах компьютеризации и живописала свой опыт обращения с машиной. Также в двух словах обрисовала приключения временного шефа в больнице.

Глебовское дело и случай Оли-Ады я опустила абсолютно. В целом удалось и невинность соблюсти, и капитал приобрести. Капиталом следовало счесть бурный восторг аудитории. Редакторы воскликнули в один голос и почти в одних выражениях: «Малышева, пиши мемуары, я издам незамедлительно!»

А Викеша почти искренне сокрушался, что не смог навестить меня вчера, среди захватывающих событий.

— Вот так всегда бывает, — жаловался он. — Совсем ведь собрался к Катюше для осуществления моральной поддержки, и пиво ей вёз. Но слаб и грешен, выпил по дороге незаметно для себя. Типичный случай Винни-Пуха, помните, как он нес мед Слонопотаму. Ну, а без пива — кому я нужен, бедный! Катюша меня на порог не пустила бы, что вполне понятно.

За свои рукописи мы принялись после обеденного перерыва, когда ряды поредели почти наполовину. Двое девушек постарше отправились, как водится по семейным и родительским делам. Остаток рабочего дня мы посвятили плохо оплачиваемому, но привычному труду с перекурами у окна в коридоре, то все вместе, то в разных сочетаниях.

Вынуждена отметить, что Сережа, увы, не появлялся, хотя я ожидала с утра, что раздастся телефонный зов, и мой милый друг обратится со словами неостывшего гнева либо трогательного покаяния. Симптом был весьма нехороший. Таить любые чувства Сережа привычки не имел.

К концу рабочего дня возникли опасения, что, пожалуй, придется числить нашу многолетнюю идиллию по ведомству прошедшего. Боюсь, мы с Валентином оскорбили беднягу слишком глубоко. Основная часть была моя, и даже не в деньгах дело. Мною было совершено два непростительных поступка. Я отмахнулась от Сережиных суждений и предпочла советоваться с Валентином — это раз, во-вторых, пригрозила Региной, что было ужаснее всего.

Не то чтобы перспектива расстаться с Сергеем повергала меня в неутешное горе, увы, чувства не поднимались до подобных высот, но сознание, что роман закончен, этап жизни завершен, не особенно радовало. Неромантичность обстоятельств разрыва — какие-то низменные деньги, пускай в больших количествах, тоже восхищению не способствовала. И еще…

Как логическое следствие завершения романа, ко мне в дверь стучалась эпоха свободного поиска. То ли мужа, то ли очередного друга сердца, а к свободе подобного рода я не чувствовала готовности. Должно сознаться, что после интенсивного добрачного романа и короткого неудачного замужества мои чувства не оправились от плачевного состояния, в которое их привели оба указанные события. В первый роман я вложила слишком много любви и доверия, для замужества тщательно собрала остатки и приправила их сознанием долга и доброй воли. Буквально все вложения оказались растраченными впустую, и мое эмоциональное банкротство пребывало свершившимся фактом в последующие годы.

Многолетняя связь с Сергеем длилась скорее, как уступка традиции и природе. Хоть какая-то личная жизнь у женщины должна быть, не правда ли? Однако искать другую кандидатуру на подобных условиях было позволительно, однако хлопотно, и даже, я бы сказала, несколько обидно.

Более того, к Сергею я привыкла, отчасти привязалась. Наш до вчерашнего дня почти безупречный роман отлично вписывался в мою концепцию личной жизни.

Мы никого не обижали, и взаимные обязательства сводились к минимуму. Вчерашний день разбил совершенную конструкцию вдребезги. Тем не менее, я надеялась, что ситуация поправима, стоит вычеркнуть неприятные моменты из памяти, забыть о грязных миллионах и проявленном мною неуважении к мнению Сергея о путях их дальнейшего следования. К шести часам пополудни я поняла, что Сергей моей позиции не разделяет. В таком случае Бог ему судья.

Я уже заложила в стол свой любимый «Домик деревянный» и курила на рабочем месте последнюю сигарету перед выходом, когда мой телефон зазвонил первый раз за день. Но это был не Сергей.

— Дитя, ты готова? — спросил Отче Валентин. — Машина ждет у подъезда.

— Отче… — только и нашлась сказать я.

— Благодарности после, собирайся, и скоренько на выход! — скомандовал Отче.

Грандиозное нахальство Валентина было совершенно неотразимо, и я повиновалась. Тем более, что любое общество предпочтительно одинокому сокрушению сердца. Не случись наглой Валентиновой заявки, я все равно думала, как вытащить из дому подругу Верочку и устроить вечер признаний с утешениями.

Антонов и машина в самом деле ждала меня у края тротуара. Я уселась рядом с Валькой на заднее сидение и осведомилась, как только мы тронулись с места.

— В чем дело, шеф? Желательна моя помощь по компьютерной части?

— Здравствуй все-таки, прелестное дитя Катенька, — указал Валентин. — Все-то ты торопишься, вся в делах, в пустяках. Если глубоко задуматься, то женщинам вредно работать, их истинное место у очага, правда Антон?

— Золотые слова. Бабы на работе звереют, — послушно ответил верный Антон.

— Спасибо вам, Антон, и тебе Отче, что нашли время поделиться открытием. Как, кстати, у твоего очага? Марина оклемалась?

— Мерси, детка, боюсь, что пока нет. Я начал думать, не скормить ли ей таблетки твоего клиента, после анализа, разумеется. Если интересно, я их отдал на проверку, и те, и другие, в знак личного внимания, прошу ценить.

— И ты меня для этого оторвал от творческого труда и печальных размышлений?

— Отчасти. А печальных размышлений не я ли виновник? Считаешь, что я спугнул твоего друга Сережу?

— Отчасти. Это было совместное предприятие.

— Ну тогда, детка, я имею возможность тебя утешить, утри слезы и возрадуйся. Твой красавец приходил ко мне сегодня в лавку. Ты себе, между прочим, поумнее не могла найти, или у него есть компенсирующие достоинства? Он меня форменным образом заколебал, пардон, за пошлое выражение. Явился и целый час отстаивал твои интересы, мол, он не хочет, чтобы доверчивое и чистое создание пало жертвой моих гнусных происков. Из чего я заключаю, что чувства его нерушимы, успокойся. Он пришел, представь себе, как рыцарь-защитник и чуть меня, гнусного дракона, не сразил. Ну да Бог с ним, это все семечки, мы обо всем договорились. Я покаялся и пообещал защищать и заботиться о твоих интересах под его чутким руководством. Да, пока не забыл, хочу предупредить. Если дельце выгорит, то красавец метит в мужья, он прямо-таки обалдел на почве предполагаемых миллионов. Смотри, дитя, в оба. Я так понимаю, это его личный проект, не совместный?

— Избави Боже, ни сном ни духом. Скажу тебе, Отче, как на исповеди, никакие достоинства компенсировать ужасную перспективу не смогут. И у кого они есть, такие достоинства?

— Дерзишь, дитя? А присутствующие? Мы с Антоном можем обидеться.

— Не обижайте, девушка, Валь Михайлыча, а я не врубился, — отозвался Антон.

— Спасибо, дорогой, за поддержку, это я так, к слову, не бери в голову. Хотя я тебя не затем позвал, чтобы лить бальзам на твои душевные раны. Должок за мной, неженатое совершенство мужского пола будет обеспечено, можешь не волноваться. В данные момент, если ты не возражаешь, мы с тобой едем ужинать, а потом позволь обратиться к тебе с нижайшей просьбой. Английский еще волокешь?

— Ну, боле-мене, fiction читаю. А у тебя, Отче, прямо головокружительные переходы. Ты что, получил приглашение от спецслужб противника, а прочесть не сумел? Давай сюда текст, может быть, тебя зовут бороться с засильем КГБ в Штатах, а ты, бедняжка, бегаешь по городу и ищешь переводчика.

— Валь Михайлыч, в Штаты поедем? — спросил Антон.

— Антон, голубчик, эта девушка всегда шутит, ты к ней привыкай и дели на четыре, а то, гляди, вместо Штатов попадем прямиком в рай при таком движении. Если ты будешь вертеть головой. А ты, дитя, не смущай Антона, он юн и чист душой, несмотря на опыт Афганской кампании. В дальнейшем умоляю шутить тоньше, не в обиду будь сказано.

Так за милым разговором мы доехали до ресторанчика на Сретенке, у дверей отпустили озадаченного Антона и беспрепятственно вошли в симпатичный погребок. Кормили там традиционно, но неплохо, Валентина обслуживали с должным вниманием. За бутылкой легкого вина Отче сначала рассказал, как они с Мариной, Прекрасной его Дамой пытаются оправиться от выпавшего на их долю потрясения, причем Марина отнюдь далека от нормы, и на Валькину голову пали заботы о ее душевном восстановлении.

— Приходится нянчить Прекрасную Даму, она растеряла весь апломб и упала на меня целиком. Тихий ужас, — жаловался Отче. — Всегда избегал дамских сантиментов, теперь приходится в них купаться исключительно в лечебных целях. Дитя, зри перед собой идеального мужа!

— Ты преувеличиваешь, друг мой — эпически возразила я, доедая невзрачный, но вкусный салат. — Идеальные мужья обычно не проводят вечера по ресторанам с посторонними дамами, когда жена в расстроенных чувствах.

— Сердце мое рвется на части, дитя, но ты мне нужна позарез — в должном сокрушении отозвался Валентин, не отрываясь от пищи. — Опять в безвыходном положении и падаю тебе в ноги. В чужие люди за переводом идти не хочется, мало ли что там написано, а ты, как я помню, по-английски туда-сюда, читала, спикала. А Таблица, как на грех — в совершенстве, но только французский и испанский, такая досада.

— Отче, ты совсем переутомился. Где написано? Что написано? Хоть бы разъяснил.

— Не к твоему же другу Криворучке мне обращаться, посуди сама, только ты и остаешься, чтобы прочитать одно письмецо.

— О да, Отче! Я кое-что начинаю понимать. Тогда у меня условие, идет?

— Нет, чтобы бескорыстно протянуть дружескую руку. Что за условие?

— Все три сразу. Письма глебовские, сам понимаешь. Меня одолевает пошлое любопытство. Далее ты отвечаешь на мои праздные вопросы, насколько это соответствует профессиональному кодексу. Учти, я не вскрыла писем, когда имела возможность. Ты вчера чуть не лишил меня любимого человека, имею право на компенсацию. Так что основания налицо.

— Догадалась, вполне в порядке вещей. Ладно, я и сам собирался. Более того, не забывай, я тебя вчера в компаньонки взял, а ты меня в долю. Вот документы от Люси Глебовой, вернее ксерокопии. Читай, переводи и звони в контору. Два дня, не более, дело срочное. И еще, умоляю, не разбрасывай, чтобы дальше тебя не пошло. Если можешь, делай дома и без красавца, очень желательно. Его я в компаньоны не брал. И перевод мне аккуратненько напиши. Стиль неважен, главное, максимально близко к тексту, с конверта тоже спиши, что понаписано.

Я тщательно спрятала ксерокопии в сумочку, и деловой обед мы закончили в приятной беседе о разных пустяках. Далее все было очень тривиально, Антон доставил меня домой, а Валентина повез дальше, но не домой. У меня руки чесались взяться за письма тотчас же по приходе, но я заставила себя переодеться и даже принять душ.

И лишь в халате, устроившись в кресле, я разложила бумаги и стала подбирать их в хронологическом порядке. Кто бы объяснил, ради какой надобности я с такой охотой влезаю в чужие дела, была бы очень признательна. Может быть, частный сыск и есть мое призвание, а редактирование художественной прозы — лишь преходящее хобби?

Первые два письма и копии лицевых сторон конвертов были почти идентичны, рукописная часть исполнена разборчивым, совершенно детским почерком, письма адресованы Тамаре Белоусовой в Брянскую область, Заречный район, Осташевское охотхозяйство, стройотряд МИГО и написаны с интервалом примерно в десяток дней. Вместо обратного адреса было обозначено «Москва» и красовалась неразборчивая закорючка.

Копия третьего конверта была адресована на двух языках, второй английский, в МГУ, Геологический факультет, кафедра палеонтологии, без определённых имен. Сверху указано по-английски: Октавия Грэм, номер дома, Догвудский лес, Александрия, Вирджиния, США. По американским порядкам там был прописан почтовый код, семизначная цифра. Судя по размещению обратного адреса, Александрией назывался город, расположенный в штате Вирджиния.

Кто-то писал письма Тамаре Белоусовой чуть ли не двадцать лет тому назад, а ответ, надо понимать, пришел с опозданием от Октавии Грэм на кафедру палеонтологии, непонятно кому. Такой эпистолярный ребус Людмила Евгеньевна Глебова предложила бедному Отче в качестве ответа на его настоятельные вопросы. Хорошо, что Маркиза, она же Тамара Белоусова, указала, что автором первых двух посланий была Глебова, а то ведь хоть караул кричи! Вот насчет Октавии из города Александрии — это хуже, но может статься, ее письмо хоть что-нибудь объяснит.

Я отложила в сторону копии глебовских писем и взялась за текст, присланный Октавией из США. После целой страницы рукописного английского там шла старательно выполненная русская фраза печатными буквами: «ДОРОГУЕ ДРИЗЬЯ. НАПУШУТЕ МНЕ. ВАША ОКТАВИА.» Октавия, значит, просила на оставшемся у нее русском языке своих дорогих друзей написать ей — это ясно, как и то, что от долгого неупотребления чуждого языка (или в виду базового слабого знания) у нее вылетело из головы, что в латинском и русском алфавитах буквы И и У имеют обратное друг другу значение. Весьма характерная ошибка, я сама в малознакомых словах почти всегда читаю, наоборот.

После тщательного изучения русского призыва неведомой Октавии я прочно застряла в дилемме: в каком порядке знакомиться с глебовским ребусом, что читать сначала, а что после. Глебовские письма Маркизе в стройотряд или палеонтологам от Октавии? Где тут вопрос, а где ответ? Или, может быть, загадка и разгадка? Мучения длились бесконечно, почти как у Буридановского осла, но в результате я пришла к рациональному решению знакомиться с секретами строго в хронологическом порядке.

Мучительные размышления прервались, правда, на минутку, когда позвонил Сергей, приветствовал меня с особой сердечностью и спросил, когда же мы сможем увидеться. Я, будто не оплакивала крушения нашего романа буквально целый день, хладнокровно сообщила ему, что «завтра, дорогой, спокойной ночи, буду рада тебя видеть, пока, целую». Мысли были прочно заняты пасьянсом из загадочных писем.

Приняв окончательное решение, я отложила копии конвертов, подобрала глебовские письма по числам, разложила на столе одно за другим и погрузилась в изучение. Пересказ прочитанного вряд ли возможен, так что воспроизведу тексты дословно.

Письмо от Глебовой № 1

Август 1974 года.

«Моя дорогая Томочка!

Вчера мною получено твое сердитое письмо, не обижайся, вникни! Как ты уже заметила, вместо меня пишет Сестрица Аленушка, под диктовку. Она передает привет и пожелание построить что-нибудь грандиозное. Как, кстати, стройка коммунизма? Встретила кого-нибудь интересного?

А у меня… Сейчас я сижу в больничном (!) садике и диктую Алене это письмо. Самой нельзя ни читать, ни писать. Как говорится, жив-здоров, лежу в больнице, только позавчера разрешили встать с кровати, а то лежала пластом. Сотрясение мозга средней степени, хорошо, что руки-ноги целы. Столкнулась с машиной намедни. Так что ты не сердись, Томик, что я тебе не писала.

Теперь, изволь, новости. Хуже не бывает, хотя, может быть, ты так не считаешь. Мы расстались. Насовсем. Если бы мозги не сотряслись, то хоть в петлю, спасибо машине, отвлекла немного.

Алене тоже спасибо, милая сестричка согласилась написать для тебя историю нашего прощания. Если не выговорюсь в письме, то разорвусь на части, и никакое сотрясение не поможет.

Так вот. Ты знаешь, что в последнее время у нас стало совсем плохо. П. почти, наверное, бросил университет (или они его бросили) и с головой ушел, я тебе писала, в какие дела. Люди там странные, тоже с бородами, все как один почвенники-славянофилы домашнего изготовления. Для полной картины перечти «Бесов» Федора Михайловича (Достоевского, это Алена просит уточнить), особенно запомни про «народ-богоносец». Мне это, как ты помнишь, пришлось очень не по душе. Мы с П. много спорили, я с ними, с богоносцами, не слишком хотела общаться, но и порвать с П. была не готова. Все произошло внезапно.

Помнишь нашу комнату на Чистых Прудах? Нет, это потом. В начале августа мы с П. собрались в Ленинград. Помнишь, мы были зимой, в самом начале, и я приехала оттуда, как шальная. В Ленинграде зимой было нечто незабываемое. И я, дура, думала, что вот мы опять поедем туда, к Аркаше на Васильевский остров, и вернется то, что было. Очень глупо, но я надеялась, купила билеты на «стрелу», сказала родителям, что еду на неделю.

А накануне отъезда вечером на Чистые Пруды пришли люди с бородами и принесли письмо. Чтобы подписать «всем миром». О каком-то попе, которого лишили кафедры и оставили без места.

П. подписал, Рафик подписал, а я не стала. Люди с бородами упали в обморок: как же так? Все подписали, а девушка П. — не подписала. Я им честно объяснила, что попа этого не знаю, а если подпишу письмо с протестом, то меня турнут из универа, а папу тоже лишат кафедры, он хоть и не поп, но как-никак профессор археологии. И за него, за папу — я этот вопрос решать не могу. Что эти правила не я придумала, и папиной судьбой распоряжаться не вправе, особенно без спроса.

Люди покривились, оставили письмо и ушли. Оказалось, что мы повезем письмо в Ленинград, чтобы там подписать, у кого можно.

П. чуть не умер от стыда и ярости, что я отказалась. Мы очень сильно ссорились весь вечер, он хотел, чтобы я это сделала. Ради него… Бог с ним, с попом, но тогда я показала бы, что он, П., для меня значит больше, чем папа и университет. Я не стала. Было ужасно. Я написала стихи (вот эти) и хотела идти прочь.

Без подписи нас не пускают в рай

Ни в ад, ни в рай нет хода без подписки

А то, что было и родным, и близким

Уж сложено и снесено в сарай.

Докурены последние окурки

Дым проглотил последние слова

И губы открываются едва

И незачем играть нам больше в жмурки.

Да, я несправедлива, все быть может

Раз справедливости мне не дал Бог,

Тот белый неподписанный листок

Мне в изголовье на века положен

Как Фриде белый носовой платок.

В стихах сложная символика, объяснять не стану, но хорошо видно, как я переживала. П. прочитал, обнял меня и не пустил. Я осталась. Наутро в день отъезда всё началось сначала. Он хотел, чтобы я подписала, тогда все будет прекрасно, а если нет… То он не знает, насколько я с ним, я должна сейчас сделать выбор. С ним я или нет… Тогда я сама обозлилась и назвала его Нечаевым С. Г. — (см. историю революции в России и опять роман «Бесы». С. Г. Нечаев был революционером преступного типа, своих соратников запугивал, одного даже убил. Это Алена опять запросила разъяснений.)

Тут и пришла девочка… Очевидно, П. позвал ее по телефону накануне, когда я плакала и писала стихи. Помнишь, та — от которой записка: «П., ты мой Бог. Не бросай меня, я умру.» Та Олеся 15-ти лет, ее отец приходил весной, умолял спасти дочь. П. мне говорил, что у них ничего не было, так, девочка-ученица, приходит. Когда у нас все началось всерьёз, она перестала приходить, потом я случайно нашла записку, но хотела верить П., не могла подумать о нем плохо, ведь 15 лет девочке. Она пришла, ты бы видела ее лицо… Он позвал ее подписать проклятое письмо, а она пришла к нему навсегда, все простила.

Он спросил: «Подпишешь, Олеся?» Она подписала, не читая. Он спросил: «Поедешь со мной в Ленинград? Люся, наверное, не хочет.» Она кивнула, она плакала…

Я сказала: «Люся уже ничего не хочет», отдала ему билеты на поезд и выбежала вон, давясь рыданиями. (Алена говорит, что больше писать не станет, потому что мне нельзя волноваться.) Я добежала до метро «Кировская» и у самой станции, перед памятником Грибоедову налетела на машину. Дальше больница. Вот так, Томочка…

Про это никому не говори, особенно про письмо. Приезжай скорее, мне без тебя плохо. Целую.

Люся

P.S. Тамарочка, ей действительно очень плохо, не могла бы ты приехать на день, или напиши скорее.

Алена

Письмо № 2.

Август 1974 года,

через 10 дней.

«Томочка, моя дорогая подружка!

Спасибо за письмо, что бы я без тебя делала? Я уже дома, позавчера выписалась, за меня опять пишет Алена и шлет привет. Как будет у с учебой — не знаю, врачи грозятся отправить в академический отпуск. Не хотелось бы…

Сейчас мне лучше, голова уже так не болит, и плакать стала меньше, а то лила слезы, как Бахчисарайский фонтан. Говорят, что через месяц я буду в порядке, может быть, смогу ходить на лекции. Тут есть один врач, у отца в Академической поликлинике, доктор Глебов, приехал из Львова на стажировку, очень забавный доктор. Он сказал, что у него я буду как новенькая в ноль времени. Постараюсь ему поверить. Он очень мил, похож на Мефистофеля. Алена утверждает, что видела у него маленькие рожки в буйной черной шевелюре.

Теперь последние новости о П. Томочка, это полная фантастика! Он приходил ко мне в больницу. Аленка рассказала, что он звонил из Ленинграда, очень расстроился, когда узнал, что я в больнице. Ты что-нибудь понимаешь? Слушай дальше. Он приходил ко мне в больницу не один, а с рыжей девушкой. У нее все лицо в веснушках, но хорошенькая, зовут Тэви, говорит с акцентом. Я, конечно, подумала, что она эстонка. И вообще не знала, что думать.

Она была ко мне внимательна, долго сокрушалась, что я из-за болезни не смогла поехать в Ленинград, ей так жаль. И что П. без меня там очень скучал. Бред собачий…

Мой друг П. сидел во время визита, как на иголках. Откуда он ее взял, что ей наплел, зачем привел ко мне? У меня слава Богу, с головой не все в порядке, так что я особенно не врубилась и не переживала.

А на другой день в больницу заскочил Борька Лаптев, ну «Вестник МГУ» — его все так зовут, все про всех знает. Специально пришел рассказать. Оказалось, что эту рыженькую П. вывез из Ленинграда, их там познакомили друзья. Она никакая не эстонка. Томик, сядь — она американка, будет учиться у нас по обмену, на геологическом факультете. Два года. Ее отец служит в Москве, в посольстве США, кажется советником.

Это еще не все… Борька говорил, что эта Тэви Мэкэби думает о том, чтобы сделать П. фиктивный брак, чтобы он мог уехать учиться в Америку. Ведь из МГУ его точно попросили. Совет да любовь им обоим! (Далее другим почерком четко вписано русское народное ругательство. Е.М.)

Так вот, если ты что-нибудь поняла из моих новостей, то сообщи поскорее, потому что у меня в сотрясенных мозгах плохо уложилось. Одна надежда, что доктор Глебов починит, как обещал. Жду тебя в скором времени. Целую.

Люся.»

Письмо от Октавии Грэм в переводе выглядело так:

«Мои дорогие друзья!

Все из вас, кого я знала и любила, и незнакомые тоже. Я всегда вспоминаю мои годы учения в МГУ с самыми хорошими чувствами. А теперь, когда у вас такие перемены, я думаю о вас очень много. Газеты и телевизионные новости все время говорят, что жизнь стала очень трудная в Москве.

Поэтому я и еще женщины из нашего церковного прихода хотим вам помочь, чем сможем. Я живу в городе Александрия, в штате Вирджиния, это рядом со столицей Вашингтоном, четверть часа ехать от Монумента. Но это маленький дружелюбный городок, очень гостеприимные соседи.

Я работаю полдня в Смитсонианском Институте, а в остальное время занимаюсь своим домом и добровольно помогаю в благотворительной организации «Соединенные усилия». У меня есть муж и сын, оба чудесные.

Мы с моими подругами из церковного прихода решили собрать и отправить вам гуманитарную посылку. Сообщите пожалуйста, какие вещи и продукты нам собрать сначала и по какому адресу отправить. Мы хотим сделать несколько посылок. Мы собрали уже несколько сухой пищи и детских вещей. Напишите нам в деталях, в чем вы нуждаетесь. Мои подруги Диана и Кэрол шлют наилучшие пожелания. Мой адрес…

Искренне Ваша Октавия Грэм

(урожденная Мэкэби).»

Далее русская фраза: ДОРОГУЕ ДРИЗЬЯ, НАПУШУТЕ МНЕ. ВАША ОКТАВИА.

Ночь наступила в полном объёме, когда я по третьему разу перечитала документы и набросала черновик перевода. Даже после троекратного изучения глебовский ребус оставался для меня крепким орешком. Честно говоря, я могла бы спокойно читать эти письма в Валькиной конторе без особого ущерба для тайн клиентуры. Лично для меня дело как было, так и осталось абсолютно темным.

Догадки получились мизерными и лежали прямо на поверхности. Из документов следовало, что Люся Немировская познакомилась с будущим мужем, когда он лечил ее от сотрясения мозга в студенческие годы. Таким образом она стала Глебовой. Никакой тайны в этом, как я понимаю, нету…

Она же, Люся Немировская, в юности пережила насыщенный роман с неким П., роман сотрясением мозга и закончился — Люся убегала в слезах и попала под машину. Тоже, я думаю, не очень большой секрет.

Сей П. (Петр, Павел, Прохор — Панин, Петров или Пересветов) в годы своего расцвета с девушками особенно не церемонился, хотя имел среди них успех — дело житейское. Сменил он Олесю на Люсю, потом еще раз в обратном порядке с ущербом для чувств обеих, а из поездки в Ленинград вывез рыженькую американку Тэви, которая одно время баловалась мыслью выйти за него замуж и импортировать новобрачного в Штаты.

Состоялся ли данный проект — неизвестно, но вряд ли его фамилия теперь Грэм, и еще менее вероятно, что он до сих пор живет с нею и чудесным сыном в дружелюбном городке Александрия, как раз около столицы. Чудесный Грэм, надо думать, нашел Тэви Мэкэби позже, в родной Америке, куда она вернулась после стажировки в МГУ.

Конечно, самая смелая догадка заключается в том, что рыженькая Тэви Мэкэби, о которой писала Люся Глебова без особого восторга, оказалась Октавией Грэм, которая любезно предложила бывшим коллегам в МГУ свою совместную с церковными дамами гуманитарную посылку.

Более чем мило с ее стороны, разумеется! Но какое это имеет отношение, во-первых, к событиям 18-летней давности, о коих сообщают послания Люси Немировской, а во-вторых, к делу, которым занимается мой друг отче Валентин с таким рвением? И что тут может быть за дело, собственно говоря? Я сломала себе голову, но ни одной достойной гипотезы в ум не пришло. Кроме совсем глупой и неприличной…

Не собирается же Отче в самом деле (или его клиент — неважно) шантажировать бедную Октавтию, угрожая раскрыть глаза Грэму на ее знакомство и задуманный брак с неким П. в давние времена, в тогда нерушимом и враждебном Америке Советском Союзе? К тому же коварно использовавши ее благородный гуманитарный порыв. Это было бы совсем некрасиво, и в таком случае я способствовать не стану и перевода Вальке не отдам.

Впрочем, маловероятно, чтобы Отче взялся за такое неумное и гадкое дело. И привлек меня, и уговорил способствовать Глебову. Уровень не тот, слишком глупо. И фактов никаких, один совместный визит в больницу к хворой девушке и слухи в отдаленном пространством и временем, почти мифическом для Грэма МГУ. На месте Грэма, я бы беспокоиться не стала, даже по получении таких доказательств. Нету предмета для шантажа и все тут.

Нет, увольте, шантаж не проходит, убедила я себя, но взяла на заметку. Но что кроме того? Как говорится в старом анекдоте про квадратный трехчлен: не только изобразить, вообразить не могу! Пришлось признать, что я потерпела поражение в интеллектуальной схватке с Глебовой. Бывшая Люся Немировская, надо отдать ей должное, изощренно зашифровала сообщение для Отче Валентина. Практически непроницаемо для непосвященных глаз и умов.

Отдав Глебовой должное, я сложила все бумаги в аккуратную стопочку и отправилась спать. Розетский камень ревниво хранил свои тайны, по крайней мере, от меня.

Глава 8

Наступивший день, в отличие от двух прошедших, протек совершенно невыразительно, а с точки зрения частного сыска даже расслабленно. Раненько утром, до выхода из дому я перепечатала начисто свой перевод, подложила его к остальным глебовским документам и спрятала бумаги в стопку чистого белья — до востребования. В издательстве «Факел» меня ждали «Домик деревянный» и приятные беседы с сослуживцами, а вечером предстояло свидание с Сергеем.

Мы встретились после работы, Серёжа преподнес очередной букет, и мы поехали ужинать в домашней обстановке. Мероприятие произошло на высоком уровне, Сергей даже намеком не коснулся детективных событий, разлучивших нас ненадолго. Как я надеялась, все было забыто и прощено с обеих сторон. Поиск следующей кандидатуры, к сожалению (или к счастью) откладывался на неопределенное время. Наш тройственный союз во главе с Региной оставался в неприкосновенности.

Еще один день прошел почти так же, за исключением визита Сергея. Я пробовала звонить Валентину в контору, но автоответчик вежливо информировал голосом Отче, что владелец отсутствует, оставьте ваше сообщение, бип, бип, бип. В первый из звонков я доложила агрегату: «Отче Валентино, художественный перевод готов. Можешь объявляться. Целую крепко, ваша репка.»

Однако день кончился, а Отче не объявился. Значит срочность перевода то ли оказалась мнимой, то ли совсем отпала. Увы, приходится признаться, что мною ненадолго овладел так называемый «послевоенный синдром»: мирная жизнь стала казаться пресной после двух насыщенных дней в конторе «Аргуса» и около него. Прямо хоть сама пускайся на поиски Людмилы Евгеньевны Глебовой. Так томила меня ее головоломка. Я даже начала прикидывать, как к даме приблизиться, пока себя не остановила.

На третий день ожидания рано утром позвонила Верочка и передала сообщение от Валентина. Весьма оригинально… Он просил встретиться с нею и передать перевод для передачи Марине, супруге Отче, на их с Верочкой общей службе, а Марина отнесет домой адресату.

Сложность процедуры сильно озадачила, я начала побаиваться, что Валентин страдает шпиономанией, или к тому имеются основания. Недаром письмо из Соединенных Штатов. Может статься, что невинное предложение сухой пищи — это шифр, а на самом деле письмо таит шпионский подтекст. Не исключено, что мы с Отче разворошили невзначай гнездо агентов: то ли ЦРУ, то ли КГБ или МОССАДа, не говоря MI с номерами. Только вот зачем доверять опасные бумаги двум невинным и неискушенным женщинам Вере и Марине? Или это высший шик конспирации?

Однако в обеденное время ко мне на службу заскочила Верочка, мы пошли прогуляться, и она изложила свою версию. Верочке показалось, что Марина воспылала ревностью и высказала неудовольствие нашими с Отче частыми встречами. Поэтому Валентин нашел нужным подчиниться требованиям и успокоить подозрения нестандартным способом. Не вступая в общение со мной, получить необходимые бумаги из рук Марины. Верочкина теория показалась не лишенной остроумия, правда, с Отче Валей нарисованный ею портрет имел малое сходство, хотя кто знает?

Мне, в свою очередь пришло в голову более внятное объяснение. Отче просто хотел отвертеться от лишних вопросов по поводу глебовского дела. Он нашел оригинальный способ и бумагу получить, и моего любопытства избежать. Подобный образ действий был более свойствен моему милому другу и недавнему компаньону. С другой стороны, кто может упрекнуть Валентина, если он предпочитает хранить секреты клиентов всеми доступными способами. Тем более от моего действительно праздного любопытства.

Я его быстренько простила, и мы с Верой превосходно провели время за пирожками и сплетнями. Я почти без утайки рассказала, как сторожила Валькину контору (от Верочки у меня нет секретов), а она изобразила в лицах, как ей предыдущим вечером звонили Марина с Отче, и по очереди давали ответственное поручение. Марина звучала слабо, как угнетенная добродетель, а Валентин был явно не в своей тарелке, излагая дикую просьбу. Мы с Верочкой вдоволь похихикали.

На прощанье я вручила Верочке конверт с переводом и поручила передать Марине мои лучшие пожелания, а также заверения, что, как мужчина, Валентин меня нисколько не интересует уже более десятка лет, и неинтерес этот взаимен.

— Так она тебе и поверит! Она разве что к родной маме свое сокровище не ревнует, — засмеялась Верочка.

Далее мы попрощались, Верочка ушла выполнять поручение, а я вернулась на службу. И еще несколько дней царило нерушимое спокойствие, полный штиль в волнах детективного моря. Мои труды на поприще «Аргуса» стали забываться, даже мысли о горячих ящиках ушли вместе с тревогой, тем более что быстротекущая жизнь и экономика (будь она трижды неладна!) каждый день приносили кучу сюрпризов, и хоть бы один из них приятный! В издательстве опять пошли слухи о сокращении, так что все мы гудели, как потревоженный улей, и с усердием отчаянья хватались за работу.

Отче Валентин прорезался на шестой день своего неавторизованного отсутствия. Позвонил утром в издательство и спросил, имею ли я желание и возможность с ним пообедать в течение рабочего дня. Я осведомилась, не будет ли возражать Марина, старый друг послал на мою голову проклятие и повторил приглашение. Договорились, что он заедет за мною в обеденный перерыв.

Сослуживцы в один голос выразили сочувствие знакомому Сергею и неведомой Марине, затем высказали нелестные мнения относительно падения моих моральных устоев, а в заключение поздравили с ценным приобретением и пообещали коллективно полюбить Валентина, не лишая своих милостей Сережу.

Викеша от себя прибавил, что он бешено ревнует и нового соперника не переживет, умолял пощадить его любящее сердце. В обеденное время редакторы хором пожелали мне счастливого свидания и притворились, что прямо сейчас будут звонить Сергею и этой самой Марине. Дружный коллектив способен принести человеку много радостей в жизни.

Опять у подъезда меня ждала кремовая «Волга», опять за рулем сидел Антон, а на заднем сиденье Валентин, опять мы поехали в кооперативную «Сирень» на Сретенке. По дороге Отче оживленно делился новостями из домашней жизни, пересказывал забавные дочкины словечки, мягко, без энтузиазма порицал тещины методы домоводства, информировал с утомительными подробностями об улучшении состояния Марины и о ее медленном возвращении к обычному домашнему занудству. Звучал он поистине, как безупречный pater familia. Ему не хватало лишь одного до полного совершенства. Поэтому я сочла своим долгом заметить упущение.

— Отче, вот когда обзаведешься любовницей, поймешь, что с дамами вне родственного круга нежелательно беседовать о семейных делах, они неспособны оценить, — заметила я. — Если хочешь, проконсультируйся с Сергеем, он дело знает туго.

— Обиделась, прелестное дитя? — искренне удивился Отче, и тут мы приехали.

За столиком и в процессе изучения меню Валентин многословно оправдывал себя и приносил обильные покаяния.

— Конечно, дитя, ты вправе таить в сердце обиду, я виноват кругом четыре раза. Заказал срочную и секретную работу, но вместо того, чтобы лично привезти щедрую оплату с коробкой дефицитных конфет (позор на мою голову!), гнусным образом потребовал передать завершенный труд сквозь Прекрасную Даму и даже телефонную благодарность не объявил. Просто чудовищно… Сам не понимаю, как это могло произойти, наверное, размягчение мозгов или что иное по медицинской части. Я даже извинений не приношу, поскольку прощения мне нет и быть не может. Совсем не удивлюсь. если ты от следующей просьбы отвернешься с гордым презрением, сам почувствую мазохистское удовольствие, когда непременно так и поступишь. Пока же давай съедим обед, прелестная Катрин, и я изложу просьбу, от исполнения каковой ты будешь упорно отказываться.

Мы приступили к еде, я больше молчала, а Отче продолжал излияния.

— Кстати, ты заметила, как я тебя назвал? Закономерно, легко догадаться, что наш Адонис, иначе именуемый Криворучко П. П., передавал тебе возы приветов и караваны наилучших пожеланий. Прости, дитя, но он ухитрился выпытать у меня твою подноготную, опять не знаю, как это случилось, очень уж дотошен. Особо его интересовал твой брачный статус и количество прошедших мужей. Был поражен, обнаружив истину. Боюсь признаться, дитя, но по моему скромному суждению ты затронула его ороговевшее сердце.

Ответом на комплименты Отче Вали было полное моё молчание в совокупности с излишним вниманием к сервируемой пище.

— Кстати, очень влиятельный сукин сын и, между прочим, холост от веку. Так вот, как бишь моя просьба, которую ты станешь отвергать, связана с Криворучкой? — продолжал Валентин. — Очень просто — напрямую. Нет, ничего подобного, сутенером никогда не служил, сводником себя не полагаю, попрошу без личных выпадов. Вопрос стоит так: или ты, или он. Не понимаешь, вполне закономерно… Мне опять позарез необходима персона, достойная доверия и владеющая английским языком. Могу обратиться к нему, к нашему херувиму, он владеет лучше, и дело, скажу по секрету, именно он финансирует, ему вроде бы и карты в руки. Но душа не приемлет. Что-то отвращает от подобного варианта. Я предпочитаю твое, пусть несовершенное знание, и к ученому другу обращусь лишь после категорического отказа. За работу проси, что пожелаешь, надо написать письмо. Ну как?

— Да, Отче, видишь, как недальновидно ты плюнул одновременно в колодец и против ветра? — риторически вопросила я с большим удовольствием. — Писать в Александрию на Потомаке надобно? Будешь сообщать, сколько сухой пищи и старых панталон тебе нужно для счастья? Ладно, я поступлю с тобой по завету Евангелия, прощу тебя в 749-й раз. Но… Теперь повесь уши на гвоздь внимания. Сначала расскажешь мне глебовское дело до последней нитки, потом я скажу, буду я писать письмо Октавии или нет. Вначале полная информация, лишь затем мое взвешенное решение. Или сразу иди к… своему Криворучко. Ну как?

— Дитя Катрин, мне больно слушать тебя! — для разминки возопил Валентин, затем объяснился. — Само собой разумеется, что я и так собирался сдать глебовское дело с потрохами, иначе какой толк от твоего сотрудничества. Меня убивает другое. Как жестоко и непреклонно ты, моя прелесть, выжимаешь информацию, и заметь — не в первый раз. Вспомни, как беззастенчиво ты вышибла из меня тайны общего клиента Витюши; тогда я счел, что тобою движут благородные чувства любви к подруге, но сейчас… Прости, дитя, но я вынужден предупредить, у тебя замашки прожженного шантажиста. Мне случалось иметь дело со всяческим отребьем, но поверь… Никак не ожидал обнаружить в милой барышне из приличной семьи подобные таланты. Меня это просто пугает. Главное, ума не приложу, на кой черт тебе это сдалось. Еще раз извини, ты вцепилась в меня грешного безо всякой видимой причины. Мне начинает быть не по себе.

— Милый Отче, ты тоже прости меня, но в данный момент ты изволишь взывать не к тем чувствам, — я процитировала реплику Отче из общего первого дела, которое он нашёл нужным упомянуть. — На данный момент ты покупатель, у меня — товар. Может быть, качеством победнее, чем Криворучковский, но безусловно дешевле. Во всяком случае, тебе удобнее обращаться ко мне. Следовательно, я не вижу причин для беспокойства. Цену я назначила скромную и тем утешительнее, что она входит в условия работы. Меня удивляет интенсивность душевных страданий по моему поводу.

— Бог тебя простит, без письма я застрял, — сознался в ответ Валентин. — Ты меня додавила, дрянное дитя. Будь по-твоему. Глебовское (как ты называешь) дело будем отныне копать вместе. Вот только тебя не пугает, что наниматель у нас не кто иной, как душка Криворучко, или я тебя информировал? По его заказу будем трудиться, и впоследствии придется доложить о твоем участии.

— Отче, ты зря стараешься меня запугать. Неужели я поверю, что Криворучко опаснее Оли-Адиных бандитов, а они меня волнуют мало, прошу заметить.

— И напрасно, между прочим, — заявил Валентин и подробно отвлёкся. — Я слышал краем уха, что около месяца назад в ресторане «Яхта» в мужском туалете, пардон за подробность, имела место перестрелка, а труп, или почти труп увезли в багажнике чёрные, подчеркиваю для тупых, очень плохие люди. Милиция сунулась и утерлась, никаких следов, только плитки в крови в туалете. Не нравится мне это дело, чем дальше, тем меньше нравится. Видишь ли, за десять кусков баксов могут стукнуть незадачливого таксера, а разборка со стрельбой — совсем из другой оперы, если уж мы начали с музыкального театра. Боюсь, что мы сунулись за кулисы, не прочитавши либретто, как бы нам не отзвонилось. Лично я нахожусь в амбивалентных размышлениях. Мы с тобой соберем консилиум чуть попозже, с твоего позволения. Относительно поднятых тобою сравнительных характеристик, то лучше не обольщаться. Насчет опасности — не знаю, но дело нам с тобой Криворучко заказал грязное, это я тебе гарантирую. Мы с «Аргусом» на пару взялись как кормильцы, обремененные большой семьей и тещей впридачу, а вот ты зачем рвешься — это загадка. Однако свобода выбора — великая вещь, и не мне тебя отговаривать. Письмо должно быть сделано исключительно на английском языке; боюсь, девушка там основательно все забыла, даже ДРИЗЕЙ, а вопросы я хочу задать сложные. Итак?

— Что итак? Мои условия остаются прежними, а Криворучку я видала…, правильно мыслишь, именно там и в белых тапочках.

— Нам с тобой нужно полдня времени по самой меньшей мере. Для начала печальная повесть, затем составление и перевод документа. Твои предложения?

— Завтра суббота. Первой половиной я располагаю, вторая под вопросом. За тобой место.

— О'кей, завтра, — без труда согласился Валентин. — Давай разочтем так: с утречка я за тобой заезжаю, после чего Антон везет нас на ближнюю природу для сказания саги, если погода позволит. Затем он доставляет нас в лавку, закрытую для клиентов на уикэнд, мы там стряпаем любовное послание даме Октавии. Условия устраивают? Да, натурально, обед в «Горнице», бутербродов можешь не брать.

Время, отведенное для обеда, истекло незаметно за едой и деловой беседой, настала пора каждому возвращаться на свою работу. Антон лихо домчал меня до подъезда родного предприятия, а они с Отче покатили куда-то дальше.

В нашем уютном отделе прозы я застала Ванду и Викешу, остальные девушки рыскали по городу в поисках финансово доступного провианта.

— Явилась, прожигательница жизни, — приветствовала меня Вандуля. — Куда только Сергей смотрит, не понимаю. Мы с Викешей решили: информируем Серёжу анонимным письмом, я забираю его себе, а Викентий Львович будет шантажировать твоего частного сыщика, благо у него жена ревнивая. Деньги, естественно, делим по-братски. Каков проект?

— Феноменально! Как в лучших домах. Я вхожу в долю. Без меня здесь было тихо? Марат интересовался? — осведомилась я.

— Марат, по-моему, решил тебя уволить, — доложил Викеша. — Я бы и сам так сделал на его месте. И знаешь почему? Уже который раз, Вандуля — второй или третий? — за день мне надоедает твой сладкоречивый фантаст из как его, «Что, где, когда?» или «Техники молодежи», не помню, и решительно желает беседовать только с тобой. Ты ему что, в наш сборник пообещала? Тогда я пойду к Марату и скажу: или я или она! Марат меня любит больше и уволит тебя. Предупреждаю: твой клиент из «Народной медицины» пишет деревянной ногой, и я костьми лягу, а его в сборник не впущу!

— Викеша, душа моя, остынь и вырази мысль членораздельно. Если насчет деревянной ноги, то я понимаю, что звонил Мстислав из «Химии нового века»? — спросила я, холодея. Труп в туалете!

— Да, именно он, собственной ответственной персоной. Я его совершенно не обнадеживал, да и ты, мне помнится — тоже. И вот сегодня он прямо из кожи вылез: дай ему да подай Катеньку Дмитриевну. Смотри, любимая, я тебе все готов простить, всех твоих ухажеров оптом, но святого не трогай!

— Подумаешь, катастрофа, — поддразнила я разъяренного Викешу. — Хочешь сказать, что твоя романтическая барышня с межзвездной любовью много лучше? От ее розовых слюней последний аппетит пропадает, однако мы ее исправно пасем. Другое дело, что у нее ноги прямо из шеи растут, отнюдь не деревянные, и к тебе она придыхает. Но я не ревную и не воплю: «Она или я!» А Мстислава я и так собиралась отдать тебе на растерзание, честное благородное слово. Позвоню ему сейчас, и делай с ним, друг Викеша, что душа пожелает.

Валькин метод: уступить под давлением и сказать «я и так собирался», вполне сработал, Викеша перестал меня обличать и вернул свое расположение. Однако не в том была моя печаль. Звонок Мстислава из «Химии нового века» мог означать лишь одно: развитие событий на ниве Оли-Адиного дела. Журнальчик «Химия нового века» — единственное место, где я соприкасалась со случаем Ольги-Ады под своим собственным именем. Проявляла нездоровый интерес к девушке Лере и ушедшему от нас Косте Бочкину. Наверное, очень даже зря…

Я срочно набрала номер Мстислава, но там было пусто. Попробовала через секретаря, она ответила, что начальник недавно ушел, и сегодня его не будет.

Оставалось ждать понедельника или дальнейших неприятных событий. Я довольно плохо представляла, в какой форме они меня настигнут, но мир воображения не имеет пределов, и мне начала мерещиться возможность перестрелки непосредственно у нас, в отделе прозы.

Вот входят очень плохие люди с автоматами, кричат: «Руки вверх! Где ящики?» — и начинают палить по кругу. А мы с Вандой и Викешей срочно лезем под столы.

Чрезвычайно утешительная перспектива, особенно для Ванды и Викеши. Он-то хоть бездетен и вроде бы разводится, а у Ванды растет маленький Вовочка.

Нет, пусть лучше плохие люди сюда не приходят или пускай сообщат заранее о своем визите, и Ванду с Викешей я куда-нибудь ушлю. Скажем, за пивом. Вернутся и выпьют за помин моей безмозглой души. Могут произнести эпитафию, например: «Хорошая была девушка Катюша Дмитриевна Малышева, даже можно сказать, самоотверженная, но умом ее Бог обидел, хотя в том она не виновата…»

Ванда и Викеша, ни о чем не подозревая, вели оживленный разговор об одном из авторов, но мне включиться никак не удавалось, меня отвлекали мысли о плохих, как Валентин подчеркнул, очень плохих людях.

Унес же черт куда-то Мстислава из «Химии нового века»! Нет бы ему сначала растолковать, зачем звонил, может статься, что ложная тревога — просто его писательская амбиция одолела — вот потом шел бы он, куда хотел! Оставил меня в неизвестности, безответственный тип, одно слово — фантаст! Я попробовала трансформировать тревоги в конструктивный гнев и направить его против достаточно невинного Мстислава, но удалось только отчасти. Разнообразные гипотезы встречи с чёрными и плохими людьми (наверное, с бандитами) продолжали осаждать воображение и принимали все более фантастические формы, это уже благодаря Мстиславу. Его писательской специальностью являлись свирепые перестрелки из диковинных видов оружия. Знал бы Мстислав, что с его легкой руки сие может случиться в натуре и со мною, то небось не бегал бы по городу, а прискакал сюда, наблюдать и знакомиться с жизнью. Наверняка, ни единого простреленного трупа видеть ему не доводилось, а со мной, боюсь, наклюнулась возможность.

Не успела я закончить мысленной обличительной тирады по адресу бедняги Мстислава, как зазвонил внутренний телефон и меня попросил сосед Миша Фридман из отдела поэзии.

— Привет, Катюша, — сказал Миша. — У меня тут один забавный человек сидит. Может подойдешь?

— Псих? — прямым текстом спросила я. — Графоман? Агрессивен?

Графоманы, в особенности неуравновешенные и агрессивные — это моя личная внутрииздательская специальность. Почему-то мне почти всегда удается найти с ними общий язык, и наша контора «Факел» славится тем, что к нам реже всего приходится вызывать перевозку, исключительно благодаря моему таланту.

— Не сказал бы, — честно признался Миша. — Но все же не сочти за труд, появись.

Я доложила Ванде и Викеше, что иду в гости в «поэзию», где Миша припас очередного графомана, и отправилась по коридору с визитом. Отдел поэзии занимал еще более скромное помещение, чем наша «проза». За двумя столами там обычно трудились Миша и Лиза Виноградская, удивительно милая дама, по виду — вылитая с голландская молочница, однако с изысканно-тонким вкусом. Миша в свою очередь постоянно лучился обаянием, и приходить к ним было всегда одно удовольствие, даже при наличии графомана. На сей раз Лиза отсутствовала, видно, как все семейные люди, гонялась за съестным, поэтому графоман сидел тет-а-тет с Мишей.

Клиент показался мне моложе обыкновенного — в юности графоманы с полным правом считаются начинающими поэтами и писателями, одержимости у него в лице я не заметила, равно, как и неизменной папки со шнурками на коленях.

На первый взгляд графоман смотрелся как совершенно нормальный молодой человек и даже более того… Как очень привлекательный молодой человек.

Не красавец ни в коем случае, но хорошего роста, чуть полноват; умное приятное лицо и нечто, трудно передаваемое, но ярко выраженное, скажем тривиально — мужское обаяние. Успех у прекрасного пола обеспечен на 100 % и чуть более.

Не знаю, но очень не хотелось бы, чтобы столь милый молодой джентльмен оказался графоманом, тем более душевнобольным.

— Познакомься, Катя, это Гарик, — Миша вежливо представил мне гостя. — Гарик, это Катя Малышева, о которой мы говорили.

Мы с Гариком любезно поприветствовали один другого, и я села за свободный Лизин стол лицом к Гарику, профилем к Мише. Я бы предпочла, наоборот, профиль у меня более выразителен, чем фас, но не двигать же Лизин стул.

— Понимаешь, Катя, такой вот случай, — начал Миша в большой неуверенности. — У меня есть друг, Вадим, он работает в кинопрокате, вернее при кинопрокате есть одно издание, это, впрочем, неважно. Так вот Вадим попросил меня… Он попросил, чтобы я порекомендовал тебе Гарика, если ты не возражаешь.

Ну, если данный Гарик пишет не деревянной ногой и даже если ею, мальчика можно спокойно рекомендовать любой даме-редактору. Без осечки… В любом случае она не обидится.

Я улыбнулась Гарику как можно более лучезарно и спросила:

— Гарик, вы давно пишете? В каком жанре?

А сама между тем подумала: «Только бы не фантастику, что угодно, только не ее, проклятую!»

Гарик возвратил мне улыбку с понятным смущением и ответил:

— Видите ли, Катя, я бы хотел объяснить вам, но в двух словах не получится. Мне очень неловко, что пришлось беспокоить Вадима и Мишу, но если бы я пришел к вам непредставленным…

Миша вдруг активно засобирался и сказал:

— Знаете, что, люди, я вас здесь оставлю потолковать, а сам сбегаю перекушу… чтобы не мешать, ладно? Будет кто звонить, скажите, что приду через полчаса. Пока, желаю вам, Гарик! Катя — удивительная девушка и редактор-снайпер, вы в хороших руках.

Как только дверь за Мишей закрылась, я осведомилась:

— Ну так что же вы отдаете в мои хорошие руки? Смелее! Через какое-то время, если Бог даст, и мы будем вместе работать…

Гарик, невзирая на видимое в нем отменное воспитание, осмелился перебить меня на середине фразы:

— Катя, простите меня ради Бога, я виноват. Ни Вадим, ни Миша не знают, но… То, о чем я хочу поговорить с вами, еще раз простите, не имеет никакого отношения к литературе. Меня попросили. Я представился через друзей по вполне определенной причине…

Самые причудливые догадки одна за другой приходили мне в голову, вплоть до обещания Отче Валентина достать мне жениха. Несколько раз я открывала и закрывала рот, пока не выговорила с трудом:

— По какой?

— Не хотел пугать вас, — очень скромно ответил милый юноша. — Я хочу попросить вас об очень большом одолжении. Если бы вы сочли возможным ответить на очень странные вопросы, то я, мы… Я ручаюсь чем хотите, что вам ничего не угрожает, если пожелаете, то можете позвонить Вадиму, другу Миши, он знает меня много лет, клянусь, вам не надо меня бояться. Пожалуйста, прошу вас…

Я подумала: «Вот слово в слово — Отче и Люся Глебова, или это он меня разыгрывает, стервец! А может, это двоюродный брат Регины из Киева? Она толковала, что чудо как хорош и думает перебраться в Москву… «Однако вслух я сказала после некоторой паузы совсем иное:

— Пока никто мне не объяснил, чего надо бояться, то мне и в голову не приходило. Если от моих ответов так много зависит, то, пожалуйста, задавайте ваши вопросы, естественно в рамках относительного приличия.

— Несколько дней назад вы, Катя, интересовались одной девушкой из журнала «Химия нового века» и ее знакомым, можно вас спросить: это случайно или… Понимаете, это очень, очень важно. Мне сказали в журнале, я там был, что вы спрашивали об одном человеке, он художник или скульптор. Главный редактор…

Ну вот оно и случилось! Плохие и чёрные люди меня нашли, естественно из-за проклятой химии, но почему-то не стреляют, а просят. И какие люди! Я поняла, что надо сдаваться, пока этот милейший Гарик не вынул из-под мышки пистолет и не ткнул мне в нос. Я вовсе не хотела, чтобы мой труп или почти труп увезли прямо из «Факела» в багажнике автомобиля… Насколько, права была Ольга-Ада, и какого дурака сваляла я, взявшись подержать проклятые ящики, и вообще за это дело!

Я еще раз вгляделась в посланного от плохих людей. На фоне вполне понятного леденящего страха, у меня стала оформляться мысль, что право же, здесь кроется некая ошибка. Главными чувствами, читавшимися на умном и приятном лице Гарика, были вина и смущение — несколько нехарактерная для бандита гамма эмоций. Или ему так жаль меня убивать в случае отрицательного ответа? Он действительно скорее напоминал начинающего писателя с первым рассказом в портфеле, чем банита с пистолетом за лацканом. Лично его я не боялась ни капли, но вот кто его послал и почему его? Их-то, видит Бог, следует не просто пугаться, а до судорог…

— Гарик, не скрою, вы меня удивили, — собрала я моральные силы после долгой паузы. — Знал бы Миша Фридман, кого мне рекомендовал, то не далее, как сегодня вечером застрелился бы в тире. Он, кстати, мастер спорта по стрельбе, если вы не в курсе. Тем не менее, я отвечу на ваш вопрос положительно и подробно. Только, пожалуйста, подумайте очень серьезно перед тем, как ответить на мой вопрос. И я его задаю до того… Вы совершенно уверены, что ни мне, ни вам — подчеркиваю, вам тоже — не оторвут голову после нашего участия в этом предприятии? Если у вас нет полной уверенности, то весьма удачно у меня есть друг, он может подумать о мерах защиты, и я рискну попросить его включить и вас…

— Большое вам спасибо, Катя, — вежливо ответил двусмысленный Гарик. — Мне думать не надо. Я честью вас заверяю, что ни мне, ни вам ничего не грозит. Меня попросили именно поэтому, подумали, может быть, мне вы поверите и не испугаетесь.

«И обалдею от тебя, зайчик; настолько, чтобы сделать буквально всё, о чем ни попросишь. Возможности у тебя есть и видны невооруженным глазом. Этакая Мэрилин Монро в мужском исполнении…» — подумала я цинично.

Но ничего подобного не сказала, а вместо того подробно, хотя и без имен, рассказала историю Ольги-Ады и перемещений спорного имущества. По последней версии Ольга-Ада делалась моей знакомой, попросившей помощи и совета в непонятной ситуации. Я честно призналась, что ящики мы открывали, и что содержимое вполне подтвердило наши с подругой догадки, относительно сомнительности случайного клада. Поделилась нашей общей мечтой о возврате опасного имущества по назначению. Только вот две неопытные дамы не имели понятия, как это сделать, не навлекая на себя ненужного риска. Также я упомянула печальное посещение 40-й больницы, после которой нам стало боязно предпринимать дальнейшие попытки. Речь моя клонилась к тому, что милый Гарик подоспел, как рыцарь-избавитель. Я думаю, Отче Валентин одобрил бы мое красноречие…

Гарику, по всей видимости, объяснения тоже пришлись по душе. Темное дело из опасной бандитской сделки незаметно перекочевало в графу чистой благотворительности. Оставалось самое опасное — уточнить технические детали. При всей ранее заявленной неопытности я прекрасно отдавала себе отчет, что в момент передачи имущества джентльменское соглашение может стремительно превратиться обратно в бандитскую разборку. Со всеми вытекающими летальными последствиями… Пуля в лоб, нож в спину — ты слишком много знала, милая дама Катя Малышева! Вследствие чего я рискнула расположением обаятельного Гарика и мягко осведомилась о гарантиях своей безопасности.

— Я понимаю. Мне кажется, я тоже могу вам доверять — ответил Гарик. — Я бы хотел вам кое-что рассказать и показать. Тогда вы поймете тоже… Могу я пригласить вас сегодня к себе? Если у вас есть сомнения, то можете известить своего друга, я дам адрес, телефон, все паспортные данные. Я понимаю, ситуация странная, но я вам доверяю.

Если бы приглашение исходило от кого-либо другого, то я давно бы с воплем неслась по коридору прочь от отдела поэзии, но Гарик, как это и было задумано, меня обворожил. Его я просто не могла подозревать в коварных замыслах, хотя основания и были, притом весьма весомые.

Я сбегала в «прозу», принесла сумку, раскопала Валькин конторский телефон и позвонила в «Аргус». Меня приветствовал автоответчик. После положенных трех писков я произнесла сумбурную фразу:

— Валентин, это я, Катя. В порядке внезапного помешательства я сегодня иду в гости по адресу такому-то. Хозяин мне был рекомендован Мишей Фридманом из отдела поэзии. Да, телефон: 124-17-45. Можешь мне туда позвонить после семи. Надеюсь, завтра тебя увидеть в назначенное время. Привет Марине и дочке.

Сразу после пришел Миша Фридман, и мы с Гариком стали прощаться. Он пообещал ждать у выхода в шесть часов. Миша это слышал, но своего удивления ничем не проявил, напротив, выразил надежду, что в скором времени отечественная словесность будет ему благодарна за участие в обнаружении нового таланта.

После отбытия Гарика Миша подмигнул и изложил свои соображения.

— Талант хорош — спору нет, об остальных качествах суди сама и меня не брани, если что… Ежели после близкого ознакомления он тебе не подойдет, то поверь — ни я, ни Вадим не обидимся.

— Само собой, — ответила я. — Но если вдруг он окажется невменяемым и стукнет меня по башке за нелестную оценку его творчества, то не сочти за труд, уведоми милицию, где искать бренные останки.

— Что-то у тебя сегодня с юмором, Катюша, право, — напутствовал Миша на пути к двери. — Лично мне талант показался даже избыточно нормальным для литератора, почему и возникли сомнения в его потенциях.

На том мы с Мишей распрощались. В этом случае я сделала для своей безопасности все, что смогла. В родном отделе прозы я продолжила труды по упрочению гарантий своей неприкосновенности: в красках расписала благодарной аудитории, как Мишин графоман оказался столь очаровательным юношей, что мое слабое сердце не выдержало, и я согласилась изучить труды в его домашней обстановке не далее, как сегодня. Аудитория ахнула и замерла в ужасе, смешанном с восторгом. Потом разразилась пожеланиями, которые я не рискну повторить. Викеша изобразил очередную сцену ревности и кричал, бешено вращая глазами:

— Где он, этот дерзкий соблазнитель невинных редактрис? Я своими руками прикончу его, на худой конец гнусного сводника Мишку, растоптавшего цветок моих чувств!

Своих милых коллег я, бесспорно, избаловала, позволяя устраивать балаган на почве моей личной жизни. Но, с другой стороны, невинность развлечения и неизменные добрые чувства не позволяли положить конец постоянным представлениям. Викешина женитьба и проблемы, связанные с нею, также служили источником аналогичных увеселений. Серьезные семейные и личные темы всегда трактовались в «прозе» с уважением, и должная конфиденциальность свято соблюдалась.

За зубоскальством с перерывами на работу время проскочило незаметно. Изобретательные коллеги по Вандочкиной бесценной инициативе решили ознакомиться визуально с новейшим предметом воздыханий; вышли вместе со мной и беззастенчиво наблюдали, как я встретилась с Гариком, и мы вдвоем направились к станции метро. Как минимум трое изучили его с близкого расстояния. Лучшего желать не приходилось — в случае моей безвременной кончины этим вечером ему не уйти безнаказанным! Я надеялась, что милый Гарик тоже не остался в неведении и к тому же не обиделся на меня за предпринятые меры предосторожности.

Весь путь на метро с пересадками до отдаленного Юго-Западного радиуса мы с Гариком проделали почти в полном молчании. Вряд ли причиной явилась взаимная неловкость, скорее, оправданные сомнения относительно правильности избранного образа действий. Я думаю, что, входя под сень «Факела» и планируя свидание с незнакомой Катей, Гарик не имел намерения приглашать меня в гости.

А мне и в страшном сне не могло померещиться, что я с легкостью приму подобное предложение, даже при всех мерах предосторожности. Однако в момент нашей встречи оба, как я понимаю, почувствовали порыв взаимного доверия, без должных к тому оснований. И во время подземного путешествия наступил час сомнений и частичного раскаянья.

Не знаю, как Гарик, но я испытывала сильное, хотя и приятное раздвоение чувств и мыслей. На периферии сознания разум говорил мне, что прямо сейчас, на этом самом месте я совершаю чудовищную глупость: еду куда-то с человеком, явно связанным с темными и страшными делами, могу поплатиться жизнью и даже Оли-Адиных оправданий не имею. Ее ошибки были цепью последовательных мелких глупостей, а я лезу в ловушку с открытыми глазами.

Однако увещевания разума задевали не больше, чем бормотание репродуктора в комнате с видом на цветущий яблоневый сад. Чем дольше я находилась в обществе Гарика, тем эффективней действовало обаяние. Таких сильных эмоций мне, признаюсь, не приходилось испытывать со времен ранней юности — захватило и поволокло, как волна в шторм.

Стыдно признаваться даме не самого юного возраста и умудренной всякого рода опытом, но чувства хлынули, как одуряющий воздух в настежь открытое окно! Как-то было указано в некоем стихотворном произведении, не помню в чьём именно и далеко не первого класса: «Тысячью ярких бликов рассыпался мир предо мной…»

Единственное, что утешало в плачевной ситуации — что объект эмоций вряд ли догадается, а я со временем свой позор забуду. В конце концов, с каждым может случиться, и недаром за Купидоном ходит дурная слава безответственного малолетнего. Если останусь в живых, то будет роскошное воспоминание: с первого взгляда упала на бандита, а если погибну, то поистине стану жертвой любви! О чем думал и молчал Гарик, я не знаю.

После долгого пути еще и наземным видом транспорта мы прибыли в район многоэтажек где-то около кольцевой дороги, вошли в неотличимое от других строение и поднялись на лифте на высокий этаж. К моему удивлению Гарик позвонил в дверь одной из квартир, и нам открыла женщина средних лет.

— Мама, познакомься, это Катя, — представил меня Гарик. — Она работает редактором в издательстве «Факел», меня с ней Вадим познакомил.

— Очень приятно, — отозвалась мама Гарика без видимого удовольствия. — Елена Степановна, проходите, Катя.

Присутствие мамы скорее повышало мои шансы остаться в живых, несмотря на ее явное нерасположение.

— Ужин на кухне, чай горячий, я пошла к себе, — проговорила Елена Степановна и закрыла за собой стеклянную дверь.

Из комнаты сразу донеслись звуки включенного телевизора, шла какая-то политическая дискуссия. Демонстративное исчезновение со сцены мамы Гарика с определенностью показало ее отношение к гостьям сына, а также косвенным образом обозначило их количество и ротацию. Принимая во внимание производимое сыном впечатление, в том не усматривалось ничего удивительного.

Нисколько не обескураженный маминым прохладным приемом, Гарик пригласил меня в свою комнату чуть далее по коридору и вопрос об ужине оставил открытым. Был в этой ситуации явный сюрреализм — ужин, мама, телевизор, уютная комната с боксерскими перчатками на стене, высокий до потолка шкаф с книгами, окно с видом на природу, письменный стол и покрытая ковром тахта.

Бесспорный факт: Гарик привел меня к себе домой. Вопрос только — зачем? Я уселась на краешек тахты около письменного стола и стала терпеливо дожидаться ответа. Хозяин на минуту исчез и вернулся с подносом, затем аккуратно выставил на стол чашки с чаем, бутерброды и пепельницу.

— Курите, Катя, если хотите, и, может быть, чаю выпьем, если вы не возражаете, — предложил он.

Я послушно съела бутерброд, выпила чаю и закурила сигарету. Молчание, между нами, все длилось, но это не пугало и не раздражало. Казалось, каждый из двоих наслаждался недолгими цивильными мгновениями, прежде чем приступить к необратимым словам и поступкам. Наконец Гарик достал из стола и протянул мне пачку фотографий.

— Посмотрите, Катя, — мягко сказал он.

Лучше бы мне не смотреть. Газетные публикации все же несут в себе элемент отстранения, а это была голая, вопиющая реальность: мертвые тела, сожженные дома, раненные дети и скорбный ужас в глазах женщин. Лица живых казались тоже мертвыми и сожженными, как деревни…

— Это Карабах, — объяснил мне Гарик. — Отбили деревню. Половина людей погибла, многие пропали без вести. Там жили наши родственники. Я родился в Москве, прожил здесь всю жизнь, мама — русская, но только сейчас понял, что это мой народ убивают, и никому здесь дела нет. Моя фамилия — Григорян, покойный отец приехал в Россию сорок лет назад. Понимаете, нужно оружие, постоянно нужно оружие, каждый день, а то они нас вырежут, как турки в шестнадцатом году. Они уже и не скрывают. Вспомните Сумгаит. А лидерам все равно, для них — проблема, а у нас каждый день убивают людей. Этот груз прислали из Штатов, нам помогают — частные лица и армянские организации, чтобы купить оружие у армии. Они продают: и на Кавказе, и в Белоруссии, и еще — неважно, где, но нужны деньги. Или можно обменять по бартеру: один компьютер — почти вагон оружия. Там сложные расчеты, эти машинки идут на вес золота, слишком долго объяснять.

Этот груз проследили и хотели перехватить. Тот, кто вез — работал за деньги. Оставил в такси. Что случилось с ним — никто не знает, пропал. Таксиста тоже выследили и выбросили из машины, но он успел спрятать ящики.

Сурен ходил к таксисту в больницу, тот сначала ничего не говорил — боялся, потом назвал девушку, адреса не помнил, знал только, как проехать. Сам не мог, был еще плох. Потом вспомнил, что девушка работает в журнале, долго не мог припомнить название, потом сказал: Лера и «Химия какого-то века». Сурен стал ее искать, очень напугал, она обещала поговорить с ним, но пропала. Он проследил ее из больницы, подошел в метро, сказал, что он друг Кости, позвал пообедать и намекнул, что знает, где груз, и в нем заинтересован. Наверное, сказал неудачно, у него русский язык неродной, она вырвалась и убежала. Очень большая девушка, Сурен говорит, красивая, но слишком нервная. Вдруг таксисту стало хуже, и он внезапно умер — черепная травма. Сурен хотел узнать, где девушка живет, но сам в журнал не пошел — у него вид не тот и манера общения. Боялся, что и там всех всполошит. Попросил меня, он мой родственник, троюродный брат. Я пошел в «Химию нового века», там сказали, что девушка Лера уехала в отпуск и с квартиры съехала, но хотели помочь. Секретарша вспомнила, что на днях Лерой очень интересовалась одна знакомая начальника, он даже велел Лерины бумаги перерыть, что-то для знакомой отыскать, связанное с больницей.

Я не знал, имеет ли это отношение к делу, но пошел к начальнику, спросил. Он сначала не соглашался, потом всё-таки назвал вас, но не знал, почему вы интересовались, вроде бы дамские дела. Хоть какая-то ниточка, хотя больших надежд не было. Мы думали с Суреном, что скорее всего совпадение, не похоже на деловой контакт. Я попросил друга Вадима, он всех знает, Вадим позвонил Мише. Я представился Мише, как писатель, начинающий, Вадим очень смеялся.

Сурен сказал: если она знает — где, стань перед ней на колени и проси. Если надо, мы поделимся, но этот груз нужен позарез. Я могу встать на колени. Но я думал, что лучше рассказать правду, когда увидел вас, Катя. Если я ошибаюсь, и вы связаны с теми, кто хотел забрать груз, то меня очень просто убьют, прямо тут в Москве. Там свои законы, оружие для них — хлеб и воздух. А Сурен, он… нет, лишнего вам знать не надо, извините. Сурен тоже боится, он хочет гарантий и может заплатить. Он скоро придет, хотите с ним поговорить? Я, конечно, не уполномочен.

Пока Гарик говорил, я приняла решение. Впрочем, все стало ясно с первых слов, даже раньше, с фотографий. И я высказалась без долгих проволочек.

— Нет, не хочу дополнительно беседовать с Суреном, мне достаточно ваших полномочий. И если вы, Гарик, ручаетесь, что ваш родственник оставит меня в живых, то я постараюсь вернуть ваши ящики как можно скорее.

— Они у вас? — Гарик вскочил с такой стремительностью, что стул опрокинулся.

— Почти что, — созналась я. — Во всяком случае я знаю, у кого спросить и как. Я надеюсь, что этот человек позвонит сюда, и я сумею договориться. Если нет, то я увижу его завтра утром.

— А он не будет препятствовать? Может быть, Сурен…

— Упаси Бог, только я сама. Телефон у вас где? Можно и не ждать звонка, собственно говоря. Я постараюсь сама его найти.

Гарик пошел за телефоном, а я осталась в некотором оцепенении. Дело приняло совершенно неожиданный оборот: вместо бандитских дел мы с Отче Валентином замешались в поставки оружия для войны в Закавказье. Очень впечатляет. Интересно, что опаснее?

Единственное, что нас оправдывало, это вовсе не мои вспыхнувшие чувства к Гарику (которые в расчет не шли и не имели реального будущего), а участие в вооруженном конфликте на правой стороне. Трудно сформулировать почему, но как большинство соотечественников, я давно и твердо определила свои симпатии. После Сумгаита, скорее всего.

И теперь передать заблудившийся груз законным хозяевам я считала не просто необходимостью, скорее, исполнением долга. И побыстрее. Вот только как это согласовать с Валентином? Груз у него, а Отче одним энтузиазмом вряд ли проймешь. Нужно думать и думать, чтобы не впутывать в дело названного Сурена, испугавшего Леру до полного исступления.

Гарик принес телефон, а я тем временем искала в записной книжке домашний телефон Валентина — и не нашла, он мне его просто никогда не давал. Пришлось звонить Верочке, она-то телефон Марины знала наверняка. Верочки, увы, тоже не было дома, но, к счастью, Саша, ее сынуля, охотно порылся в семейной телефонной книге и отыскал номер тети Марины. Совсем большой стал Сашенька.

На всякий случай я еще раз набрала аргусовский номер, но автоответчик приветствовал меня привычной фразой. Тогда я вздохнула и позвонила другу домой. Гарик взирал на мои телефонные манипуляции с большим почтением. Он никак не мог поверить, что запутанные проблемы и безнадежные поиски могут разрешиться так просто. Он попросил Катю вернуть дорогостоящий и опасный груз, а она сказала: минуточку, сейчас позвоню на склад, вам выдадут без расписки. Мне и самой не верилось, главное — провести разговор с Отче.

К телефону подошла Марина, я представилась и попросила Валентина. Только бы был дома… Он был.

— Дитя, что за спешка? — спросил Отче вместо приветствия. — Мы, кажется, договорились увидеться завтра, или я что-то перепутал?

— Ты в контору к себе хоть иногда заходишь, дорогой? — бессовестно ответила я вопросом на вопрос, а потом добавила. — Я тебе сообщение оставила, жду твоего звонка, а ты…

— Виноват, — кротко сказал Валентин, — теперь я тебя слушаю.

— Отче, я не ошибусь, если скажу, что Оли-Адины ящики у тебя на озере? — ошарашила я старого друга.

— Дитя! — завопил Отче. — Кто говорил об ящиках? Ты откуда?

— Отче Валентино, — сказала я каменным голосом, — ты не ответил на мой вопрос.

— Катя, с тобой все в порядке? — продолжал волноваться Отче Валентин. — Где ты?

— Отче, дорогой друг, со мной все в порядке. — успокоила его я. — Но, клянусь, будет еще лучше, если ты ответишь на мой вопрос, желательно положительно, а завтра дашь мне ключи. Возьми себя в руки.

— Тебя спросили? — наконец сформулировал Валентин.

— С умным человеком и поговорить приятно. — ответила я цитатой из «Братьев Карамазовых».

— Ну, если ты цитируешь классику, значит не все пропало. Я понял тебя правильно, ты не одна, а с представителем заказчика? — поинтересовался Отче.

— Если тебя это очень интересует, то — да, и терпеливо жду ответа на заданный вопрос, между прочим.

— Бог накажет меня, дитя, что все так получилось, и я не уследил. Чем я могу помочь?

— Отче, ты стал немного бестолков, прости меня великодушно. Мне нужно знать местоположение груза и нужен ключ от хибары, если я правильно угадала. Я всё планирую сделать сама, а если не справлюсь, то положишь скромный веночек. Мне кажется, что ради Марины, дочки и тещи тебе лучше держаться в стороне. А завтрашнее наше свидание остается в силе, может, успеем завершить начатое. Вопросы после, если веночек не потребуется. Даешь ключ?

— Детка, я в полной куче этого самого… Конечно, привезу завтра ключи, и угадала ты правильно. Если вдруг передумаешь, могу поехать с тобой, и Антона возьмем. Все же неудобно, не по-мужски.

— Не страдай, Отче, за предложение спасибо, но только вас с Антоном там не хватало. Кто тогда веночек класть будет? Марина может забыть, ей будет не до моего… И пожалуйста, ничего не планируй сам, принеси завтра ключ и — спасибо. Договорились?

— Дитя, ты меня просто восхищаешь! Либо ты действительно ангел света в грешном мире, либо у тебя свои сложные схемы. В любом случае преклоняюсь и повинуюсь. Я же говорил, что все там твое… Завтра приеду с ключом, а ты скажешь, когда держаться подальше от хибары, а то Прекрасная Дама думает ее приспособить под дачу. Завтра увидимся.

— До завтра, Отче, ключики не забудь.

С облегчением я повесила трубку, разговор прошел хорошо. Я не солгала Валентину ни одним словом, но испугала достаточно, чтобы он отдал ключи и согласился держаться подалее. Может быть и зря, может быть, Антон и Сурен могли бы подружиться. Лично я, признаться, преследовала чисто приватную цель, в наличии которой не созналась бы даже под пытками.

Мне хотелось проехаться на пикник к Валькиному озеру в милом обществе Гарика. Желательно даже без Сурена. Ну, а если в конце пути меня ждет смерть от пули, то — видит Бог, я ее заслужила.

Видно, те же мысли угнетали Гарика, потому что он произнес:

— Спасибо вам, Катя, только я не могу понять, почему вы говорили о веночке. Я вам клянусь, что никогда…

— За противную сторону вы тоже ручаетесь? Это раз. А, во-вторых, я хотела удалить компаньона и защитника. Зачем вам лишние свидетели? И у него семья.

— Он ваш старший брат? Дядя? — поинтересовался Гарик.

— Нет, просто друг, даже не друг сердца, — откровенно призналась я.

Мне зачем-то хотелось сообщить Гарику эту часть моей биографии. Про Сережу я бы ему рассказывать не стала. Почему — затрудняюсь ответить.

Далее я спросила Гарика, когда он предполагает произвести изъятие ценностей. Ключ мне отдадут завтра, и воскресенье меня устроит. Если он не возражает, то я хотела бы передать груз ему лично из рук в руки, поэтому надеюсь, что он не откажется меня сопровождать за город, где ящики складированы в известном мне месте.

Как я и ожидала, Гарик согласился и рассыпался в обильных благодарностях. Я думаю, что о моих побуждениях он не догадывался, во всяком случае, я на это надеялась.

Через небольшое время появился Сурен. Разумеется, Гарик был прав, что вызвался знакомиться со мной сам. Если бы с вопросами и предложениями ко мне приблизился Сурен, то меня, как и Леру, искали бы в Норильске.

Сурен оказался мужчиной небольшого роста и неопределённого возраста, был модельно красив и отменно смугл — вылитый сицилийский бандит, причем не рядовой мафиози, а предводитель, привыкший командовать подчиненными.

Держался Сурен с достоинством и веско произносил редкие слова почти без акцента. Относительно возможности получить нож в спину не возникало ни малейших сомнений.

Гарик доложил об успехе операции еще в передней, так что от Сурена я слышала одни благодарности, но страшновато было все равно. С приходом Сурена мы переместились на кухню, где состоялся этнический ужин с вином и кавказскими деликатесами. Мама Гарика продолжала общаться с телевизором, видно и визит Сурена она не одобряла, невзирая на родственные узы. Хотя это были не ее узы, а покойного мужа.

Во время трапезы Гарик не скупился на комплименты в мой адрес. Ему, как я поняла, было важно внедрить в сознание Сурена, что я пошла на сотрудничество добровольно, из одних благородных побуждений, чтобы родич не вздумал ни пугать меня, ни пытаться вступить в торг. Постепенно эта политика возымела действие, и Сурен, не без колебаний, но отрешился от свойственной ему подозрительности и обращался ко мне, почти как к своей, насколько хватало его доброй воли. Во всяком случае, когда ужин подошел к концу и домашняя бастурма была съедена, совместными усилиями выработался примерный план действий.

Предполагалось, что в воскресенье утром очень рано мы с Гариком поспешим на вокзал и на электричке отправимся в Хлебниково. Там на станции, подгадав время, нас будет ждать Сурен на машине. Несколько остановок по автобусному маршруту мы проедем вместе, а на нужной остановке мы с Гариком покинем Сурена в машине, и к бывшему жилищу Валентина пойдем пешим ходом. Там заберем ящики и перенесем их к Суреновой машине.

Если в процессе операции все останутся живы, то Сурен довезет нас до станции Хлебниково и поедет с грузом дальше, а мы вернемся в столицу, как и приехали, на электричке.

План разрабатывал Сурен, а я лишь снабжала его географической и транспортной информацией. Детали разъездов продумывались им, и, по всей видимости, диктовались соображениями безопасности. Во всяком случае Сурен желал проводить с нами минимум времени, что вполне укладывалось в мои планы.

Не могу не заметить, что сложности маршрута следования подвергали меня и Гарика одинаковой степени риска, если считать, что таковой существовал. То ли Сурен хотел подчеркнуть, что присутствие Гарика гарантирует мою безопасность, то ли искренне рассматривал обоих, как наименее ценный материал, легко расходуемый в случае западни. К безопасности своей и ящиков Сурен относился с гораздо большим почтением. Видимо, считал себя и груз национальными ценностями более высокого порядка.

Лично я ничего конкретного не опасалась. В отличие от Сурена мне не приходилось думать о предательстве, а вероятность того, что интеллигентный Гарик выведет меня в расход или позволит это сделать Сурену после получения груза, я исчисляла в свои любимые 0,01 %. И главное: до получения груза они вряд ли решились бы, кто им его отдаст? А после — чего ради?

Ну а если наскочит противная сторона (кто бы они ни были: местные резиденты или полусекретные службы воюющего государства), то веночки придется заказывать всем. Со святыми упокой, последователи пророка к противнику жалости не знают. Однако, я питала надежду, что до этого дело не дойдет. О том, чтобы не привезти конкурентов на хвосте, Сурен должен позаботиться сам, иначе грош цена ему как партизанскому разведчику.

На улице уже стемнело, когда ужин вместе со штабной операцией подошел к концу. Мама Гарика так и не вышла из добровольного заточения, провожал нас до двери лишь Сурен. Сначала он вызвался отвезти меня домой на своей тачке, но я отказалась, и он согласился, что так будет конспиративнее. Вместо того на такси меня пошел, затем поехал провожать Гарик, что и требовалось доказать.

Гарик сопроводил меня до самой двери, а потом по моему приглашению зашел выпить чашку кофе. Нам одновременно пришло в голову соображение, что, если вдруг за нами кто-нибудь следит (кто бы мог?), то мы должны выглядеть обыкновенной влюбленной парой. Очень сомнительно, что следящие устройства были срочно внедрены внутрь моей квартиры, но мы с Гариком вжились в роли и последовали велениям конспиративного сценария с большим энтузиазмом. Гарик признался, что его тоже смущали непредусмотренные чувства с момента нашей встречи в отделе поэзии.

Из его дальнейших откровений я уловила, что Гарик на шесть лет моложе меня, но пребывает в заблуждении, что мы с ним ровесники. Я в свою очередь призналась, что пережила неудачный брак, но это было давно и почти неправда.

Благодарение Всевышнему, Сергей никоим образом в тот вечер не объявлялся, подобного сюрприза, я боюсь, никто бы из нас троих не пережил.

Как-то само собой у нас с Гариком все получилось серьезнее, чем с обеих сторон предполагалось. По всей видимости, тень насильственной смерти, витавшая над нами в ближайшем будущем, придала чувствам глубину, недостижимую в обыденной жизни. Если не будет возражений, то далее упомянутый аспект моей личной жизни я бы предпочла не акцентировать. Любовная лирика — это по части Миши Фридмана, а я желала бы сконцентрировать внимание на иных пластах повествования.

Ночевать Гарик не остался, поехал домой, но мы договорились, что назавтра он приедет вечером, чтобы на вокзал на следующее утро ехать вдвоем. Та же конспирация, следует понимать.

Итак, Гарик уехал, а я приступила к водным и косметическим процедурам, дабы наутро встретить Отче Валентина (и Антона) во всеоружии своих чар.

Сразу признаюсь, что мой интерес к «глебовскому» делу успел с полудня сильно поостыть, и я не пылала прежним рвением на розыскной ниве. Ладно, думала я, Отче мне расскажет, я напишу желаемое письмо и сообщу, что так и быть, приставать больше не стану, пусть управляется, как знает. И привет Глебовой, Криворучко и всей честной компании!

Насчет принятия меня в компаньоны Отче Валентин теперь передумает. Не далее, как сегодня, я поступила с ним так же, как ранее с Сергеем — все решила и провернула сама, а его лишь поставила в известность. Кому, спрашивается, нужны дамы-ассистентки с подобными неженственными замашками?

Только многострадальный «Факел» терпел мою неприятную личность столько лет, да и то, не исключено, что лишь мастерское обращение с агрессивными графоманами было тому причиной.

В процессе покаянных мыслей и застал меня крепкий здоровый сон, показатель чистой совести.

Глава 9

Когда наступившим утром солнце озарило окна, и Отче Валентин позвонил в дверь, я, к стыду своему, пребывала в объятиях Морфея. Проснулась, хотя и не совсем, от второго звонка, первый ухитрился вклеиться в уходящий сон.

Бедняга Отче мог десять раз подумать, что меня давно убили, пока я не догадалась прокричать у двери: «Иду, сейчас, минуточку!» в то время, как сражалась с халатом, тщетно пытаясь попасть в рукава. Затем надо было хоть минимально причесаться…

— В соответствии с научными наблюдениями, пациент скорее жив, чем мертв, — констатировал Валентин с порога.

Далее друг Валя оценил степень моей неготовности, включая неубранную кровать и снова резюмировал.

— Понятное дело, до нас ли сейчас, до мелких крючкотворов! Эта прелесть побывала в руках у бандитов и вернулась, надо понимать, поздно, хотя и в завидно цветущем состоянии. Рассказывай, дитя моё, быстренько, пока я не умер от страха и любопытства.

Завтрак и ванна — потом.

Я повиновалась, села в кресло и изложила Валентину приготовленную для него версию. Почти полную правду. …Что вчера меня позвали в гости в отдел поэзии (подумать только — поэзии!), там ждал автор-самозванец с наилучшими рекомендациями. Когда точные вопросы раскрыли сущность его миссии…

(— Вот где ты, дитя, прокололась — на журнале, это по неопытности, я боялся, что вас накрыли в больнице, — заметил Валентин.)

…Я перепугалась до потери сознания и решила сразу сдаваться. Можно было, конечно, поотпираться — но если нашли на рабочем месте, то кто помешал бы в следующий раз нанести визит на дом поздно ночью и поспрашивать о том же с горячим утюгом в руках?

(— Резонно, — одобрил Валентин).

…я предпочла второго визита и утюга не дожидаться и открыла псевдоавтору всю правду, не упомянув о твоем участии в деле, Отче, и лавку по имени не назвала. (— Спасибо, дитя, ты настоящий друг, — оценил Валентин).

…Вслед за признанием выразила полную готовность отдать вещи хозяевам. Лже-писатель обмолвился, что он представляет владельцев, а не искателей сокровищ. Когда мы сговорились о главном, посланец пожелал представить меня непосредственным владельцам. Я струхнула, но мнимый автор, кстати, очень милый юноша…

(— О да, я понимаю, — согласился Отче.) …выложил паспортные данные вместе с телефонами и сказал, что свидание назначено у него дома в присутствии персональной мамы, а я могу его координаты оставить кому угодно в залог моей безопасности.

(— Весьма трогательно, у нас в бывшем Союзе не Крестный отец, а чья-то мама, — отметил Валентин.)

…И вот, продолжала я почти честный рассказ, я позвонила в «Аргус», оставила на автоответчике данные лжеавтора и направилась на указанную квартиру в сопровождении хозяина…

(— Дитя, твоя храбрость граничит с безумием, или уж очень хорош твой фальшивый автор», — сказал комплимент Валентин.

— Не без того, — признала я.)

…На квартире действительно оказалась мама, но не она вела дело. Туда явился очень черный, маленький и страшный человек, назвался получателем груза, и спросил, чего я хочу за возврат имущества. Я назвала минимальную согласованную цену: ящики я отдаю задаром, но чтобы меня оставили в покое…

(— Как мы, Отче, и договаривались, не правда ли?

— Да, денег жаль, но жизнь, безусловно — дороже, — согласился Валентин. — Я бы тоже торговаться не стал. Хвалю.)

…Далее у нас со страшным владельцем возник разговор о технических деталях возврата товара. Сложность состояла в том, что мы оба хотели гарантий. Не без проблем, но договорились.

В качестве гарантии для меня вызвался выступать мнимый поэт, его координаты я вправе сообщать кому угодно перед операцией изъятия, а ему, судя по всему, нет резона грубо мешаться в мокрые дела. Он живет и работает в Москве, довольно приличный молодой человек. Ко всему прочему хозяин груза приходится ему кузеном, родственные узы тоже входят в гарантию.

— Так я и понял, дела-то сугубо восточные, бедное моё дитя, — сказал Валентин, далее спросил с надеждой. — Катюш, надеюсь, не посланцы пророка? Если они, причем любого сорта и подданства, то лучше идти в органы и каяться, затем ехать в отпуск, лучше всего в Норильск. Убьют все равно, невзирая ни на какие гарантии.

— Я тоже об этом подумала, но нет — единоверцы, насколько я вычислила по именам и виду — согласилась я с предполагаемым летальным диагнозом.

— Тбилиси? Ереван? — спросил Отче.

— Последнее, но с вариациями, — очень туманно изъяснилась я.

— Дитя, я умолкаю и более ничего знать не хочу, — мигом сообразил подкованный друг Валя. — Не надо произносить слов: Карабах и экспедиционный корпус, это пахнет оружием, кровью и смертью, упаси нас Бог! Но рискну тебя обнадежить. Сдается, что с этой публикой у тебя есть шанс выскочить живой, особенно если автор-самозванец московского разлива. Он, скорее всего, не в деле, его раскопали специально, чтобы входить в доверие. Если он участвует, то тебя убивать не планируют. Однако, хотя и совестно тебя пугать, замечу, что мои опасения подтвердились. Несколько электронных ящиков не тянут на такой разворот событий, с грузом определенно связаны отягощающие обстоятельства. Но лучше об этом не размышлять и, упаси Бог, не спрашивать. Держи себя за дурочку, оба будем целее.

После дискуссии относительно шансов остаться в живых, я рассказала другу Вале, какого мы достигли соглашения, и пускай назавтра Марина лучше сидит дома и на Валькино озеро ехать повременит. О собственных личных проблемах я полностью умолчала.

Валентин вручил ключ от своей прежней жилплощади, объяснил, что ящики хранятся в чулане рядом с сортиром, а ключ от чулана внутри старой керосиновой лампы на окне, скорее всего…

— В крайнем случае взломаете, в претензии не буду, — пояснил он.

Некоторое время Валентин посвятил анализу принятых мер безопасности и заключил, что они удовлетворительны с его точки зрения. Не могу не упомянуть что всю дорогу Валентин испытывал мучительное чувство стыда. Вероятно, потому что бросает прелестное, неумное дитя разбираться в сомнительном деле самостоятельно.

Вместе с тем Отче понимал, что иного выхода нет, в предложенных схемах для него места не находилось, а появление вне схемы могло лишь испортить и без того рискованную обедню. Ну и я, чтобы не смущать старого друга, о веночке более не заикалась.

В знак уважения, а также в виде легкой компенсации Валентин приготовил завтрак, пока я наскоро принимала душ и одевалась.

Очень трогательно-семейственная получилась картина, боюсь, что ни Марина, ни Гарик с Сережей не одобрили бы. (Как разрешить сложную проблему, а именно, разобраться поаккуратнее в своих личных делах, я представления не имела, но положила оставить на потом. Если удастся обойтись без упомянутого веночка.)

После завтрака мы спустились к заждавшемуся Антону и поехали прочь от дома.

Долго ли коротко ли, но промчавшись вдоль Ленинского проспекта и миновав Валькину контору, мы остановились около небольшого лесного массива на улице Обручева. Отче знал, куда привезти меня для максимального душевного комфорта. В одной из беленьких хрущоб, той, что окнами выходила на рощу, я провела лучшую часть своей жизни с 12-ти до 22-х лет. Там мы жили до моего замужества и родительского переезда.

В роще мне случалось гулять в сумерки с кавалерами, а в отрочестве сиживать с книжкой на скамейке в романтическом уединении, поскольку времена стояли относительно безопасные.

Раза два-три на прогулку в рощу меня сопровождал Отче Валентин, молодой аристократ-нонконформист. Наши отношения изначально сложились строго платонически, поэтому для развлечения он приносил с собой бутылку портвейна. На сей раз у него в кармане угадывалась плоская фляга, но теперь я рассчитывала на напиток лучшего качества.

Мы оставили Антона с тачкой загорать на подъезде к почкообразному озерцу, а сами углубились в благоуханную сень родного леса. Сень изменилась не к лучшему, однако воспоминания юности компенсировали ущерб, причиненный природе.

Одна из наиболее целых скамеек привлекла внимание, мы подстелили пластиковые пакеты, расположились и пустили флягу по узкому кругу (с утра! в субботу! из горла!..ну просто как в волшебные прошедшие времена!) и Отче приступил к сложной предыстории, затем истории «глебовского» дела. Между всем прочим оно оказалось совершенно не «глебовским». Следуя примеру Люси Немировской, я обозначу его как дело «П». Отче именовал его «без малого госзаказ» или «дело о грязном белье для прачки-Криворучки»…

Во избежание путаницы я приведу рассказ Отче наиболее близко к тексту.

ДЕЛО «П» (в пересказе участника)

…Не слишком давно, однако не вчера, мне в производство поступило весьма казусное дело. В виде деликатного почина прорезался вежливый звонок, затем последовал визит джентльмена прелестной наружности и совершенных манер — то был наш многоязычный друг. Более чем продолжительное время он отнял у меня в демаршах, ходя вокруг да около, вынюхивал, можно ли мне вверить поручение сложное, почти безнадежное и весьма сомнительное в смысле морали. По всей видимости мой нравственный облик его вполне удовлетворил (— Да Отче, это — признание, — встряла я). Для начала он без деталей изложил сущность работы.

Наш деятельный друг собирался заплатить, и не только от своего имени, внушительную сумму в случае, если твоему покорному слуге доведется вызнать серьезные компрометирующие факты в биографии некоего джентльмена, довольно известного в узких кругах. Я подозреваю, что наш общий многоученый друг заранее собирал материалы на будущего конкурента.

Суть и поле их состязания я пока оставлю во мраке, тем более что сие лишь мои догадки. Лично я уверен, что все их притязания абсолютно нереальны, а прогнозы взяты с потолка дома скорби, в просторечии известного как дурдом. Но, как однажды заметил император Веспасиан —, деньги не пахнут, а их обещано было немало. И мы с твоим прекрасным другом ударили по рукам.

После заключения договора доктор Криворучко открыл мне имя пациента, в результате чего я упал на пол. Даже в моем ничтожном знании голову пациента озарял нимб. В гнусные времена застоя мученик был активно еден имперскими львами, даже поверх реальных заслуг; после извлечения из львиного рва в начале перестроечных дел он по праву занял надлежащее место в сонме национальных светлых личностей младшего поколения, территориально где-то на почве русской правой, то бишь — кровь и почва.

Дитя, воздержись, не пытай меня именами, все в свое время… Да, с четвертого захода ты допрыгнула. Никто иной, как Прозуменщиков, именно оттуда, из Консолидации. Я вижу, ты тоже упала со стула, пардон, со скамьи. Встань, отряхнись и слушай дальше.

Теперь, надеюсь, понятно, какую безумную работу возложил на меня твой воздыхатель. Надлежало тщательно порыться в предварительном, то бишь застойном периоде жизни святого мученика, поскольку последняя триумфальная фаза разве что прожекторами не освещалась, и раскопать не просто мелкие грешки, а нечто столь гнусное или грязное, что вошло бы в конкуренцию с существующим нимбом, а самого Прозуменщикова сделало бы неконкурентоспособным на тех нивах, где требуется добродетель, как профессиональное качество. Да именно, важнейшие выборные должности в нашей новоиспечённой демократии.

Уголовное преступление было бы идеально — убийство, разбой, изнасилование. Близко к тому в перечне стояли деяния морально сомнительные: содомия, растление малолетних, неоднократные оргии с участием лиц обоего пола. При сём желательны иконографические доказательства (фотографии) или показания нескольких свидетелей. При любом раскладе факт должен быть более или менее доказуем и, главное, вызывать гневное возмущение у массовой аудитории. Ко всему прочему, недостойный факт должен был не подлежать позднейшему покаянию, вернее, исправлению впечатлений позднейшим покаянием — усекла? Надобна непоправимость, как в античной трагедии. То есть, после обнародования факта Прозуменщикова в монастырь допустили бы замаливать грехи, а вот на выборную должность ему бы не сунуться вовек.

Вот каких от меня пожелали сведений. И заметь, у друзей не спросишь, а если бы недруги обладали такой информацией, то давно раззвонили бы по всему свету в дополнение к травле львами, мол за дело мы его сажаем, он плохой человек.

Оценила сложность работы? Это не с ориентальной мафией в игрушки играть, тут извилинами шевелить надобно…

(в рассказе настал перерыв, но ненадолго)

Потому что я задала неделикатный, дилетантский вопрос.

— Отче Валентино, а стоит ли? Все-таки Прозуменщиков, лагеря и ссылки; мы портвейн пили, а он на нарах спал. За нас, между прочим, вместо нас…

— Так я и знал, — сокрушился Отче, — ты, прелестное дитя, неисправимо сентиментальна. Все же внемли голосу здравого рассудка. Primo, если ничего подобного за Прозуменщиковым не числилось, то я бы придумывать не стал, и Адонис-Криворучка того мне не заказывал. А деньги заплатились бы все равно — это было оговорено. И твой любимый Прозуменщиков вышел бы из незримого испытания очистившимся. Как я тебе гляжусь, кстати, в роли божьего суда?

Secundo, а если я докопаюсь и докажу, то ведь есть такие делишки, каковые в глазах избирателей не искупаются лагерным сидением и последующей славой народолюбца. Или как? И в-третьих, политически близорукое дитя, твой Прозуменщиков — полный чайник! Я его почитал, послушал и в ужас впал. Не приведи Господь, сядет он в свое время на нашу голову в любом избранном качестве — слезами все умоемся, кровавыми. Псих-теоретик твой народный герой, а хуже для нации ничего не придумаешь. Большевички у нас уже были, Прозуменщиков из той же славной когорты, мечтатель, сто чертей ему в печень! Подумай о России, крошка, если добродетель тебя обуревает.

Зачем, ты пораскинь мозгами, Люся Глебова свои интимные письма принесла и почему так долго думала? За ради моих прекрасных глаз она проявила сыскную инициативу и на Октавию указала? Очень ей хотелось наизнанку выворачиваться публично? Люся Глебова любила Прозуменщикова без ума и памяти, сто лет тому назад, до сих пор бледнеет, когда о нем говорит, но знает, что не дай Бог… Представь себе, она даже с благоверным, с доктором Глебовым совещалась, и раз принесла письмишки, значит он сказал — неси! А он, кстати, и наук доктор, и иудей к тому же, значит с извилинами все в порядке. Глебов-то он по дедушкиной партийной кличке, тот был подпольщик со стажем, потом сгинул в лагерях, небось с моим предком, с офицером Белой гвардии из одной миски баланду хлебали, и в одной яме зарыты. Забавная штучка история — до слез смешно. Может быть, мне удалось поколебать твое упрямство, безумное дитя?

Я подумала и спросила:

— А чем Криворучко лучше, если он конкурент?

Отче ответил с полным убеждением:

— Всего лишь одним: он нормален и не дурак, не мечтатель. Он нам вселенскую резню не устроит на священной почве, хотя бы потому, что умный мерзавец. Согласно народной пословице, лучше с умным потерять, чем с дураком найти. А Прозуменщиков твой — идейный дурак, при всей прославленной глубине мысли и незаконченном философском образовании. И провокатор по натуре. Сама читала, как он Люсю письмо вынуждал подписывать. Будь оно хоть золотое, это письмо, и святая истина в нем прописана — как он любимой женщине руки выкручивал? Я бы не стал, и Криворучко посовестился бы, хоть не ангелы мы с ним, отнюдь не ангелы…

Потом, несколько охолонув эмоционально, Отче Валя продолжал, а я слушала еще в сомнении.

ДЕЛО «П» (продолжение)

…К слову о провокаторстве — его Люся очень точно Нечаевым поименовала. Помнишь, в письме подружке о том упомянула, и кто это был такой, растолковала. Надеюсь, ты-то романчик «Бесы» читала, историю своего отечества немного знаешь, колоритной фигурою был Нечаев Сергей Геннадьевич.

С самого начала я взялся за дело «П.» не с того конца, и прелюбопытную историйку обнаружил — цитату из Нечаева. Хотя для всенародной аудитории, увы, рояли не играет… Так вот, где-то за годик с эдак до вступления на известную всем дорогу борьбы с ныне покойным режимом, еще учась в МГУ, наш деятель П. предпринял первую пробу пера.

К нему с визитом приехали юноши из крупного уральского города, тоже студенты. И наш Цицерон убедил их, что по всей России и иным республикам Союза создаются тайные кружки по изучению методов борьбы с коммунистическим драконом. А он сам-де — представитель тайного, но могучего центра и порекомендовал им не запаздывать, тоже у себя завести ячейку, дабы не отстать от генерального движения; назначил юношей своими полномочными представителями.

И не смотри на меня презрительно, прелестное дитя, я не преувеличиваю, все происходило именно так точь-в-точь. Я не виноват, что он разыграл Нечаева почти буквально, кроме одного — без трупов, чего не было, того не было, лгать не стану.

Ну вот, серьезные юноши уехали к себе на Урал и состряпали на базе ихней альма матер подпольный кружочек, человек так в пятнадцать, среди них две девушки. Составили устав, список членов и стали писать программу, но не дописали. По какой-то неясной причине их конспирация провалилась, боюсь, что по пьяному делу. Боролись с режимом они не совсем профессионально, иногда скатывались в богему. В итоге все пятнадцать угодили в местную Лубянку, то-то там было радости… Студентов порасспрашивали, но и провинциальные бдительные органы, даже с точки зрения драконовских законов разглядели полную невинность ребятишек — сажать не стали. Правда, ребятки нашего П. не назвали, хотели сохранить его для России.

Их всех оптом вышвырнули из учебного заведения с волчьими билетами и из пресловутого комсомола поисключали. Так они и канули… Тем не менее напоследок ребятки снарядили самую серьезную девушку сгонять в столицу, найти учителя жизни, поведать ему печальную историю провала организации и запросить дальнейших инструкций из центра. Девушка благополучно доехала, Прозуменщикова разыскала и не сразу, но выяснила, что никакого центра нет и не было в помине, а недопеченный философ провел с эксперимент по программе Нечаева, спасибо, что все живы остались.

Историю эту я слышал из уст той самой девушки, ей пришлось сходить замуж и сменить фамилию, прежде чем удалось получить высшее образование, а остальные, по ее словам, как я докладывал — сгинули. Сердца она на мученика не держит после его отсидки, но ничего не забыла, в особенности талантливых парнишек с мехмата и физфака, угодивших в сторожа и грузчики из-за Андрюши Прозуменщикова чистого озорства.

Люся Глебова, между прочим, эту информацию подтвердила, вспомнила, как ее и одного молодого актера наш баловник рекомендовал в качестве представителей центра и издали показывал уральским мальчикам. Девушка Лида — последняя туча рассеянной бури, по приезде и к Люсе подступала с вопросами, пыталась выяснить ее полномочия, тут история окончательно разъяснилась. Было стыдно, но поздно. Вот тебе и Нечаев, Сергей Геннадьевич. Посмеялась?

Глотни, дитя мое, еще разок и внимай дальше, уже теплее… Копал я юные годы нашего деятеля усердно, но ничего серьезного, хоть застрелись, не накопал.

Было много девушек, и не со всеми он красиво прощался, кого-то посылал на аборт и забывал потом здороваться, но для дела сие, как понимаешь, сугубо не важно. Во-первых, плохо доказуемо, а во-вторых, для его масштаба — мелочи, грехи необращенной юности, а быль, как говорится в народе, молодцу не в укор.

Ни содомии, ни пьянок — ни-ни. Трезвенником и бабником обрисовался Прозуменщиков в дни своей молодости. Ничего возбраняемого — хоть плачь!

Сколько я народу перепробовал, ты не поверишь — месяцами с одними бывшими его знакомыми беседовал, можно сказать, сроднился с образом. Пока на детского поэта не наткнулся. Имени не скажу, занятные стишки пишет для младшего возраста, имеет успех. В ранней юности поэт состоял у Прозуменщикова чем-то вроде пажа-оруженосца. Года два состоял, пока наш герой у младшего друга девушку не увел, однако суть не в том. Поэт мне про другую девушку рассказал. Про школьницу неполных пятнадцати лет, с которой наш двадцатитрехлетний друг крутил роман всерьез, без платоники, не страшась уголовного кодекса.

Тут у меня звоночек и бренькнул — налицо совращение малолетних, хотя тоже слабовато. Детский поэт заметил, что школьница была их всех на голову выше — акселератка, выглядела лет на восемнадцать спокойно. Правда, очень переживала, когда Прозуменщиков бросил ее без объяснений — у него как раз началась любовь с Люсей Немировской, девушка была Люсе не конкурентка. Люся в тех временах слыла воплощенной интеллигентностью целого МГУ, и худородного Прозуменщикова это манило. Еще Люся писала стихи в декадентском стиле…

Так вот брошенная девочка допереживалась до того, что резала себе вены и угодила в психбольницу. Ее отец, было дело, даже являлся к Прозуменщикову, слезно умолял спасти дочку — Люся в письме об этом упоминала, ее тоже задело немножко. Милый Андрюша отцу обещал посодействовать, но уклонился, не хотел смущать Люсин покой, боялся, что приревнует — так это обозначил детский поэт, а правду — поди ее поищи. Жуткая история — но опять же в рамках: любви не прикажешь, посему Прозуменщикову от такого прошлого ни холодно ни жарко — всем понятно.

Все же эта подробность меня зацепила, захотелось найти выросшую девочку и послушать, а вдруг свидетельница, готовая заявить, что Прозуменщиков ей жизнь сломал, соблазнил в малолетстве и гнусно бросил. Не первый сорт, конечно, товарец, но как поется в песне: лучше хрен, чем ни хрена, прости меня, дитя, за простонародное выражение.

Однако, легче оказалось, однако, задумать, чем осуществить: свидетельница-то как в воду канула. Имя — есть, что-то вроде фамилии — имеется, но поди найди ее… Девочку никто из Андрюшиного круга знакомых более никогда не встречал и ничего о ней никто не знал. Была девочка и сплыла.

Тем временем я продолжал рыть с маниакальным упорством — хоть бы след ее найти. Нашел. Детский поэт после очередного возлияния припомнил, что девочкин отец, который умолять приходил, однажды звал Прозуменщикова к себе в студию. Художник, значит, или скульптор, и где студия была, поэт припомнил, улицу и дом указал. Дальше — семечки…

Девочку в школе звали Олеся Скороходка — это прозвище (и она сама себя так звала), а в том здании имел студию художник Скоробогатов — прямое попадание. Олеся, значит, была Скоробогатова. Ну, я стал кругами приближаться к папе-художнику: обычная процедура, родные-знакомые, слухи-сплетни — и получил, гм, сильное впечатление. Люди рассказали жуткую историю.

Дочка-то у художника пропала без вести восемнадцать лет назад; Олесей звали, переходила из восьмого класса в девятый. Однажды исчезла и с концами. Летом. Дохлый номер…. Я посчитал, поспрашивал и вышло: Андрюша ее бросил осенью, в больнице она лежала зимой, папа ходил к Прозуменщикову весной, а пропала — летом, посередине.

Отдыхала вместе с папой и мамой в Гудаутах, у них вышло недоразумение, все втроем покричали, потом девочка ушла и не вернулась. То ли в море утонула, то ли в Москву уехала, то ли в Сочи на автобусе подалась — темна вода во облацех. Ни девочки, ни тела… Говорят, после друга Андрея и психбольницы была Олеся неуравновешенна. История, разумеется, жуткая, но мне показалась безо всякой зацепки. В смысле Прозуменщикова безотносительная… И так я думал, и эдак, но привязать не мог.

Тогда оставил пропавшую девочку в покое и стал концентрироваться на Люсе Глебовой. Ее я припас напоследок, с ней не виделся, не говорил, но слышал о ней к тому времени много. Они учились с Прозуменщиковым на соседних факультетах, роман был всем известный, разговоров ходило вагон и маленькая тележка.

Даже досье, представь себе, собрал. Хотя без больших надежд, но собрал.

Когда Люся впервые у Пороховщикова на квартире появилась, кто привел, как роман вспыхнул, как остальных девиц побоку и Андрюша был ей верен почти полгода — почти верен, почти полгода. Как она комнату ему сняла на Чистых прудах и платила за нее даже после разрыва, недолго правда. Как они вместе ходили по людям в гости — очаровательная пара, как их восторженно принимали. Апофеоз любви и светской жизни.

Далее, как папа-профессор отговорил Люсю выходить замуж и предложил испытательный срок в один год; добавил, что в любом случае Андрюшу на своей жилплощади не пропишет и жить не пустит, а любовь — она свободна, подчеркнул профессор Немировский, пускай дочь разбирается в своих чувствах, он чинить препятствий не станет. Как Андрюша за то папу-профессора люто невзлюбил и не уставал приводить в пример растленной буржуазной клики (за Люсиной спиной, разумеется). Как великая любовь начала со временем разрушаться, сначала из-за посторонних дам, потом очень быстро на идейной почве. Прозуменщикова потянула русская правая, Бог и Родина, народные корни и особый путь. А Люсино воспитание этого на дух не принимало, русским шовинизмом она брезговала, а уж антисемитизма не терпела вовсе — кривилась, как от тухлятины. Не вынесла любовь идейных разногласий, с треском развалилась. Под занавес Люся попала под машину при неизвестных обстоятельствах, получила сотрясение мозга, а как вышла из больницы, то на Прозуменщикова более не смотрела, только за пару месяцев заплатила за любовное гнездышко — рассчитала малого, как альфонса.

Потом очень скоро Люся вышла замуж за доктора Глебова из академической поликлиники. Его папа Немировский в своей квартире прописал без звука, одобрил, следовательно, дочкин окончательный выбор. Все данные на Люсю Глебову-Немировскую, как ты догадываешься, с числами; всё аккуратненько у меня было разложено и рассортировано.

Теперь, прелестное дитя, слушай еще внимательнее: совсем становится горячо. Колдовал я как-то с фактами и числами в Люсином досье на компьютере, и вдруг меня пронзила идея, увидел совпадение удивительное…

На одной неделе с разницей плюс минус три дня Люся Немировская попала под машину, а Олеся Скороходка — пропала… То есть, следи: от того момента, как Прозуменщиков Олесю кинул, и до ее безвестной пропажи с Андрюшей все время была Люся Немировская. Если паче чаяния, Олеся у Прозуменщикова как-нибудь объявлялась перед своим исчезновением, или даже после, то Люся это знает, не может не знать, и если пропажа вдруг как-то связана с Прозуменщиковым, то Люся — свидетельница.

Шанс, конечно слабенький, как в картах подтасовка: если, вдруг и всё такое прочее… Но вот чуть ли не в один день с ними несчастья — одна в больнице, другая исчезла из мира живых, — так может, и связь какая-то существует? Тем более очень таинственно Люся под машину угодила, и как аварию с Прозуменщиковым соотнести — никому никогда не разъясняла. А догадки досужие ходили, что чуть ли не он ее толкнул, вот она с ним сразу после и порвала…

Ну, а если Олеся исчезла при содействии Прозуменщикова — то как раз получается тот случай, за который Криворучко обязался платить премию в размере гонорара.

Захочет, скажем, наш друг П. баллотироваться — а ему со стороны конкурента вопросик на засыпку: «Куда малолетнюю, соблазненную тобою девочку девал? С тобою, батюшка мой, куда-то она пошла-поехала, и… навеки пропала!»

Что бы Прозуменщиков на вопрос ни ответил — ему конец! Ответит: «не знаю, не ведаю», скажут: «как же так, с тобой пошла, уехала… От тебя сбежала? В озере утопил ее? Сама с обрыва бросилась?»

Что в лоб, что по лбу, все едино виноват. Опять же роман «Бесы», исповедь у Тихона, получается наш Андрюша бессмертный Ставрогин: совратил девочку и погубил, грех неискупимый по всем параметрам. Ставрогин повесился, между прочим, не вынес вины…

С подобным грузом на совести в высшие эшелоны не баллотируются, в отцы народа не суются. Даже если девочка от него убежала и под машину попала, даже если с моста прыгнула, даже если после дурдома она…

На то, что он ее лично пристукнул, надежд никто не питает, но спросить не возбраняется. Догадка, конечно — конфетка, но вот доказать…

В общем, знал я туго, какой вопрос Люсе Глебовой следует задавать, когда даму встретил. Она, кстати, понятия не имела, что девочка пропала без вести; не знала, и когда это случилось, в каких числах и месяцах… Как у них с Прозуменщиковым роман завершился, Люся его из сознания уволила, к тому же его из МГУ попросили — за академическую неуспеваемость. Был занят другим, позабыл сдать сессию.

Следовательно, Люся далее ни им, ни девочкой Олесей не интересовалась. Ну я и задал Людмиле Евгеньевне Глебовой продуманный вопрос: когда и при каких обстоятельствах она видела в последний раз школьницу Олесю Скоробогатову?

Людмила Евгеньевна очень удивилась: я-то ей как публицист представился, обратного Прозуменщикову направления. Она готовилась сообщить свои ученые мысли относительно феномена (кандидат психологии у нас Людмила Евгеньевна, в МГУ преподает), а я тут с полицейскими вопросами. И не ответила.

Работать с ней пришлось, как лесорубу. Рассказал, как девочка исчезла… Глебова дрогнула, однако устояла. Но я-то видел: она что-то знает. Может, немного, однако то самое чуть-чуть. Либо видела, либо слышала. Как я ее обхаживал, лишь один Бог ведает, да и то не полностью, рассказал бы, да времени нету. Наконец достиг…

Думается мне теперь, что Люся так долго колебалась, потому что форму ответа оттачивала. Следов своего участия оставлять не хотела. Как ни говори — бывшая возлюбленная. Получилось бы, что она выдала Прозуменщикова из нехороших чувств, из запоздалой мести. Когда поняла, какую цену деталька имеет…

Придумала дамочка классно: ни ее, ни ее голоса, ни ее почерка — никто не видел и не слышал. Письма девушке Томе от девушки Люси, мелкие девичьи тайны. Докажи, попробуй, что это Люся Немировская; докажи, что письма она дала почитать. Письма-то самые подлинные, анализ произвел, не поленился…

А в письмишках всё записано: что в тот день, когда Люся столкнулась с «Волгой» — 1 августа, Олеся Скоробогатова поехала с Прозуменщиковым в Ленинград, по крайней мере собиралась была тогда жива и здорова… Главное ведь — исчезла Олеся из Гудауты 28 июля, то есть числилась в пропаже. Пока хватились, то да се — она в Москву приехала, в пустую квартиру — бабуля как на грех к подруге старинной на дачу уехала, не повезло Олесе. И далее то ли сама к Андрюше бросилась, то ли он девочку нашел и позвал: письмо с протестом подписать, Люсю приходом соперницы примерно наказать.

Совершенно сказочный результат выявился, последний раз живую Олесю видели с Прозуменщиковым, они собирались в Ленинград. Хоть в милицию неси — поднимать старое дело о розыске, они-то девочку в море искали, думали — утонула. Из Олесиной семьи никто Прозуменщикова не упомянул, считали, что дело прошлое. Можно спокойно спрашивать у столпа добродетели: «Куда девочку дел восемнадцать лет тому назад?» Но желательно бы и самим знать…

На то догадливая Люся присовокупила для нас нынешний адрес Октавии. Видно, что-то знала или подозревала. Прозуменщиков повез в Ленинград Олесю, а вернулся через неделю с Тэви Мэкэби. Она может знать, как он обмен произвел, и куда младшая из девушек делась. Сие не исключено. Да хоть встретила Октавия Олесю в Ленинграде — и то дело в шляпе! Прозуменщиков повез в Ленинград несовершеннолетнюю соблазненную им девушку, и более ее живой никто не видел. Россия спасена от монстра, Криворучко нас озолотит, а заслуженный художник Скоробогатов может хоть завтра возбудить дело. Что суд скажет — неясно, но шуму будет изрядно.

Понятно, в том случае, если богобоязненная Октавия ответит нам в письме, что такого-то числа 1974 года она видела девочку Олесю с такими-то приметами в обществе ныне известного всем Прозуменщикова. Еще лучше, если ей доведется припомнить, не случилось ли с девочкой чего экстраординарного. Сопоставляются даты — и привет! Прозуменщикову устраивают пресс-конференцию, и вопросы ему задают очень неприятные…

Теперь рассекла, прелестное дитя, какое письмо писать? Убедилась, что нужно?

Глотни и ты напоследок, а у меня дьявольски устал речевой аппарат. Да, спасибо, крошка, еще раз, золотое яичко ты высидела в моей конторе.

Я тоже глотнула из фляжки и долго сидела в задумчивости. Затем высказалась:

— Ты прав кругом, Отче Валентино. Дело твое грязное донельзя, восточные мафиози — цыплята желтенькие по сравнению с будущими нашими лидерами, с Прозуменщиковым и Криворучкой. А казус ты раскопал мастерски — хотя иллюзии мои погибли начисто, о чем не перестану скорбеть. Какую, все-таки, гадость ты выволок на свет божий! Девочку жалко — сил нет… Буду письмо писать Октавии Грэм в город Александрию! Ради памяти девочки Олеси… Ведь наверняка нет ее в живых.

— Выпей еще, крошка, нельзя так убиваться, — посочувствовал Валентин, протягивая мне флягу. — Хотя я понимаю, дай разочту — вы с ней ровесницы, с Олесей, ты себя в пятнадцать лет представила. И каждая женщина представит, а мужик подумает о сестре и дочке… Извини, дитя, что расстроил сверх сил и на тебе впечатление проверил. Убойный материал. Такой любую репутацию свалит, как кеглю. Криворучко сквозь крышу пролетит от восторга и будет держать конкурента за горло мертвой хваткой. Лично я горд до смерти, что расколол даму Глебову. Ты бы ее видела — воплощенная Минерва, то бишь Афина Паллада. Но потрудилась знатно, себя не пожалела. Перед ней — благоговею. А стихов она после Прозуменщикова больше не писала, замолкла, как звуки чудных песен. Ладненько, любезное дитя, давай по последней и в лавку обедать. А потом — за дело!

Мы приложились по разу и тронулись по лесной дорожке в сторону изогнутого пруда и Антоновой машины. Последний встретил нас с восхищением.

— Валь Михайлыч, чудеса да и только! — возрадовался водитель. — Первый раз вижу, что вы с утра хороший! Куда же вы, девушка Катя, смотрели?

И мы поехали в контору «Аргуса». Времени был час пополудни. Свое собственное состояние я определяла, как неадекватное (смурное). Ознакомление с тайной «П.» основательно взбаламутило мою бессмертную душу. Бесспорно, народный герой Прозуменщиков поступил с малолетней Олесей возмутительно — даже если не знать, что с ней приключилось в Ленинграде, а произошло нечто, стершее ее навеки с лица земли. Искупает ли его длительное сидение по темницам сей смертный грех — сказать трудно. На месте Олесиных родителей или сестры я бы не простила: завез пятнадцатилетнюю обманутую девочку куда-то… (Он Олесю обманул, не когда соблазнил, а когда в Ленинград с собой звал: заведомо знал, почему она с ним едет, потому что любит его без памяти и верит ему, а сам — ни сном ни духом, так, для компании, и чтобы Люсе больнее сделать.) И там она пропала, судя по всему, погибла. И ни слова родным девочкиным не сказал, забыл, как утопленного котенка.

С другой стороны, процесс выявления грехов Прозуменщикова и цель выявления — вот что меня смущало. Как ни уговаривай себя, какие доводы о справедливом воздаянии ни приводи — дело было и оставалось грязным. Бесчестным его делал заказ… Мое личное участие в сортировке чужого белья для прачки-Криворучки меня также коробило. И еще соображение.

Не то, чтобы нынешняя деятельность Прозуменщикова вызывала во мне особую симпатию; я, как и Люся Глебова, относилась к подобного сорта национализму с брезгливым презрением, считала его пещерным атавизмом. Однако былые крупные отсидки героя, причем за идею, нажимали нужные кнопки в моем сознании — человек себя не пощадил, пострадал за нас всех.

Олесю пятнадцати лет, тем не менее, он тоже особенно не щадил. Судьба девочки Олеси не давала права повернуться спиной и сказать шантажистам: «Я с вами в эти игры не играю». Смутно было у меня на душе, когда мы отпустили Антона до четырех часов и прошли через «Горницу» в Валькин «Аргус».

— Грустишь, прелестное дитя? — дразнил меня Отче. — Вестимо, невинность терять хоть и занятно, но тревожно, даже если и не впервой. Погоди, сейчас нам обед принесут, не исключено, что развеселимся.

Он деловито поговорил по телефону, и мы стали ждать обеда преимущественно в молчании. Спустя недолгое время в конторе появилась милая Светочка и захлопотала вокруг письменного стола. Наше свидание, вернее сердечность его, как-то примирили меня с жизнью. Вот почему, мелькнула у меня догадка, очень серьезные мужи женятся на милых домовитых курочках: с ними отдыхаешь душой.

После того, как Света унесла посуду и подала кофе, я сказала ей, чтобы не забыть:

— Светуля, не сочти за труд, скажи соседке Оле, что все в порядке, письмо нашло адресата — запомнила?

Света повторила, а Валентин добавил:

— И передай заодно: если у нее есть совесть, то пускай несет пятьсот рублей мне в кассу, а если совести нет, то мы ей прощаем. Хотя Катя за нее на амбразуру легла.

Когда Света ушла, Отче спросил глумливо:

— Дитя, а в действительности ты куда легла? Я почти не спрашиваю, в каком обществе.

Догадавшись, что Отче задал гадкий вопрос исключительно с целью меня развеселить, я не обиделась, лишь ответила:

— Тьфу на тебя, пошлый ты человек.

Далее, благословясь, мы приступили к делу: стали сочинять письмо в США, мобилизовав мои несовершенные знания.

Два часа спустя обоим пришлось признать, что мы потерпели сокрушительное поражение. Мои ограниченные возможности не явились главным затруднением — письмо к Октавии не сочинялось изначально. Дальше «Dear Oktavia» мы так и не пошли. Единственными плодами совместных мучительных трудов оказались забитая мусорная корзина и переполненная пепельница.

Валентин бранился, как извозчик, но делу нисколько не помог. Сколь ни проклинал он Октавию, искомого тона письма не находилось. Мы попробовали и забраковали полдюжины вариантов, начинали сразу по-английски дружеские и деловые письма, но увы! В любой модификации послание сразу выглядело двусмысленным и вопиюще фальшивым, прямо-таки просилось в мусорную корзину, минуя адресата.

— Нет, так дело не пойдет, — сознался Отче Валентин в три часа с минутами. — Какой-то тупик. И не в тебе, дитя, дело. Мнится мне, что сам Криворучко с его свободным владением застрял бы на том же месте. Где-то тут кроется просчет. Съездить бы в ту Александрию, потеребить Октавию самому, вот тогда я, видит Бог, из нее бы все до капли выдоил. Не писатель я, даже не редактор, всего лишь профессиональный собеседник. По-английски только ни бум-бум, а то попросил бы Криворучку выписать командировку в Штаты.

Идея мне показалась, и я подхватила легковесно:

— А ты меня с собой возьми, в качестве ассистента-переводчика. Мы с тобой на пару, да в городе Александрии на Потомаке, да виски из горла под сенью Капитолия! Мечта столетия. Давай попросимся у Криворучко в Америку. Денег даст — ну почему бы не поехать?

— Размечталась, дитятко, — вернул меня на землю Валентин, — ты мне завтра с моей старой хаты живой вернись, тогда об Америке толкуй. Сомнения меня гложут, не попала бы ты со своим лжеавтором прямиком в рай — двадцать пять процентов вероятности по моему исчислению.

— Мой внутренний компьютер диктует ту же цифру — признала я, — но я готова. Вот если бы еще знать, что ты меня в Америку возьмешь, глядишь — я бы смотрела на остальные семьдесят пять совсем другими глазами. Набралась бы храбрости и с Суренчика денег на билеты взяла, а ему бы в ответ игрушечку привезла. Может, тогда и не застрелит…

— Окстись! — в голос завопил Отче. — Умолкни, сумасшедшее дитя! Ты подтвердила самые жуткие мои подозрения! О таких играх и игрушках и мне-то даже кошмарные сны сниться не смеют. Дитя, Христом-Богом молю, верни игрушки дядям и беги подальше со всех ног! Хочешь — действительно в Америку тебя возьму, вот тебе мое дворянское слово: завтра же у Криворучки узнаю. Может, финансирует. Но оставь в покое торговцев смертью, не то не сносить головы ни тебе, ни мне. Всемогущий Боже, вразуми эту идиотку!

Отче Валя долго сотрясал воздух громовыми периодами, пока я не уловила момент вставить слово:

— Валюша, душка, ты меня убедил. Меняю Сурена на Америку. Оформишь командировку в Штаты, клянусь забыть его навек — совершенно честное слово.

— Дитя, ты меня опять шантажируешь? А как, кстати, лжеписателя зовут? Еще и обмануть меня намеревалась, противное дитя. Смотри, доиграешься, выдам замуж за Криворучку — сама тогда попросишь, чтобы застрелили, но будет поздно. Насчет поздно, то, между прочим, уже… Сейчас здесь будет Антон и повезет тебя домой. Езжай завтра с Богом и постарайся все сделать чистенько — позвоню тебе ближе к вечеру. Твоего лже-Сурена держу на крючке, не волнуйся, он за тебя заложник, — продолжал Отче бесконечный прощальный монолог. — В понедельник буду знать о нем все — извини, работа такая. И прощайся с ними как можно скорее. А я в спешном порядке отзвоню работодателю, и — чем черт не шутит — закину удочку касательно Штатов. Вдруг Криворучко санкционирует, Прекрасная Дама отпустит, так, может, и… Хотя про письмо не забывай, возможно, вдохновение накатит, нет-нет, да и подумай.

— Кончай кудахтать и крыльями хлопать, драгоценный Отче! — взбодрилась я. — Посылаешь на смерть, так делай в лучших традициях — со щитом иль на щите (раз!), или грудь в крестах, или голова в кустах (два, и особенно приятно), а также — где наша не пропадала! Я постараюсь не посрамить твоего бизнеса, а ты выколачивай из Криворучки Америку! Адье.

Я помахала на прощанье ручкой и вышла вон. На улице меня ждал Антон в машине и почти бессловно доставил домой. Пятый час пребывал на исходе. Гарика я ждала в семь. Требовалась еще куча времени, чтобы привести себя в должный вид.

Пусть Отче меня простит, но его предостережения пропали втуне. Я собиралась ждать Гарика все оставшиеся дни моей жизни, пока ему не надоест приходить.

Увы, в самом скором времени мне пришлось столкнуться с обратной проблемой. Не успела я залезть в ароматическую ванну, вернее только успела, как зазвонил предусмотрительно протянутый туда телефон. Прорезался друг Сережа и в длинной речи заявил права на мой уикэнд вплоть до воскресного обеда.

Я слушала его молча. Похолодеть теплая вода не позволяла, оцепенение не приходило также… Когда Сергей закончил жизнерадостную тираду, пришло время окатить его ушатом холодной воды. Расслабленное сидение в теплой ванне не способствовало, но я взяла себя в руки.

— Мон шер, — сказала я Сергею, — почему ты никогда не спрашиваешь о моих планах? Я рада, что ты совершенно свободен сегодня вечером и даже завтра утром. К сожалению, о себе я этого сказать не могу. В последний раз я имела от тебя известия в прошлую среду, когда мы ужинали у меня. Сегодня, если я не ошибаюсь, суббота следующей недели. У меня было достаточно времени обдумать планы на уикэнд и согласовать с иной компанией. От тебя, смею напомнить, заявок на мое общество не поступало. Если хочешь спросить, когда я свободна, то отвечу: в прошлые субботу и воскресенье. Сегодня и завтра исключаются абсолютно.

Более стервозной отповеди я не выдавала никогда и никому. Мне самой сделалось противно, однако кодекс благородной дамы требовал облегчить Сергею путь к нашему расставанию. С такой отвратной дамой расстаться будет одно лишь удовольствие. Если пуля меня минует, то в дальнейшем придется продолжить упражнения в стервозности. Восторгов данная перспектива не вызывала, диктовалась исключительно насущной необходимостью. Обижать Сергея не хотелось, тем не менее в мои ближайшие эмоциональные и личные планы он никак не встраивался. Также не могу утверждать, чтобы меня терзал стыд: Сережа в случае подобных трудностей просто-напросто исчез бы со сцены без объяснений, не обременяя себя моими душевными муками. Скорее всего…

Сергей отреагировал на стервозную речь сначала с возмущением, затем с покаянием. В других обстоятельствах я бы давно растаяла, но в данных мое сочувствие выразилось лишь в форме невинной лжи:

— Извини, дорогой, что вышло неудобно для тебя, но я через полчаса выхожу. Завтрашний день у меня занят с самого утра.

Покаяние в Сережином голосе вновь сменилось псевдозаконным возмущением, и пришлось внести ясность:

— Я, между прочим, не спросила ни разу за четыре года, чем ты бываешь занят, и не предлагала срочно мчаться ко мне вместо твоих занятий. С чем бы мои дела ни были связаны, они остаются моими, смею заметить… Сыскное хобби, говоришь, и темная личность? Прикарманит до последней копейки?

На последнем Сережином предположении сочувствие горестям бывшего друга иссякло до капли, я села в остывшей воде и выдала на полную катушку в холодной редакторской ярости:

— Прежде всего, мне нравится, как изящно ты формулируешь свои мысли. Далее, мне всегда казалось, что твои чувства лишены корысти, мне больно было бы ошибиться. Относительно моих друзей позволь напомнить, что единственный раз в жизни я попросила у тебя помощи и совета, когда пропала Верочка. Тогда, три года назад, я от тебя не дождалась даже формального сочувствия, ты тонко дал понять, что это тебя не развлекает. Ко мне ты приходишь отдыхать душой. Я твою точку зрения поняла. Реальную помощь пришлось принимать от темной личности, что не отразилось на её (помощи) эффективности — Верочку мы нашли.

Дорогой, ты обратился не по адресу: особенности твоего характера — для Регины, наряду с зарплатой и прочими семейными ценностями. Меня прошу уволить, я никоим образом не ищу твоего расположения и не боюсь неодобрения. Рискну утомить тебя повтором, но сегодня и завтра я занята. Пока.

И бросила трубку. Бог свидетель, большего я для Сергея сделать не могла. Я постаралась поскорее выкинуть неприятный разговор из головы, подлила горячей воды и допринимала ванну с максимальным комфортом. Для полной ясности внесу дополнение: никаких мук совести я не испытывала, полагая смену предпочтений в личной жизни сугубо частным делом.

До семи часов я доводила до возможного совершенства себя и квартиру, но все равно не успела. Гарик пришел без четверти семь, и я встретила его почти ненакрашенная. Удивляюсь, как он вообще меня узнал…

Для Гарика я не готовила специальных блюд и не намечала заранее приятных тем к собеседованию. Внезапно проявившиеся чувства перенесли меня на 15 лет назад, к девочке Кате. У девочки отсутствовал как и горький, так и полезный опыт, преобладали положительные эмоции в чистом виде. Зато добавилась уверенность в себе, о чем девочка и не мечтала. Также очевидная непродолжительность чудесного романа делала меня неуязвимой для тревог и волнений. Будущего не предвиделось, соответственно оно не волновало… После Гарика — хоть всемирный потоп!

Планируемые события идущего вослед дня мы обсудили скупо, разве что завели будильник на семь часов. В основном говорили о детстве и сравнивали взаимный опыт. Он жил на Сретенке, а я на Чистых прудах, почти рядом… Я ходила в английскую школу на Парке Культуры, а Гарик во французскую на проспекте Вернадского, это когда все переехали из коммуналок в отдельные квартиры, и что знаменательно, оба на Юго-Запад… Я училась в ГИТИСе на театроведческом, но потом сменила драму на прозу; он закончил отделение зарубежной экономики МГУ, сейчас учился в заочной аспирантуре и занимался чем-то экономическим на компьютерах, во всяком случае упоминал какие-то математические модели — т. е. оба получили престижное высшее образование и имели завидные профессии. В другие времена были бы благополучнейшими из смертных и спокойно смотрели бы в будущее, сейчас же видели перед собой безработицу и не исключено, что дворницкую метлу в виде альтернативы.

Я побывала замужем в студенческие годы, Гарик от сомнительного удовольствия уклонился. Оба мы были совершенно свободны и никому ничем не обязаны. Поэтому в тот вечер — счастливы вдвоем и готовы встретить завтрашний день со всеми возможными сюрпризами. Вплоть до насильственной кончины по вине другого. Означенная возможность входила в цену счастливого билета. Каждый из нас знал, что сам не планирует ликвидации спутника, но в партнере полной уверенности не имел.

Оказалось, что национальный классик, а именно А.С.Пушкин выразил мысль очень точно:

Все то, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья…»

Это из «Пира во время чумы» и начинается: «Есть упоение в бою, и бездны мрачной на краю…»

Вследствие чего лирический элемент у меня на дому сгущался даже не в сироп, а в рафинадно-кристаллическое состояние. Я надеялась, что хватит впрок на многие годы (если они у меня будут), коротаемые в обществе следующего издания Сергея.

Глава 10

Утро наступило незаметно и принесло догадку, что будильник был заведен напрасно. Спать как-то никто не собрался. Морфею пришлось довольствоваться утренней сменой в метро и электричке. Станцию Хлебниково, место опасного назначения и свидания с Суреном, мы едва не проспали, выскочили из вагона в последнюю секунду.

Сурен ждал, как и обещал, ждал у выхода с платформы в фургоне средних размеров. Он пригнал небольшой мебельный РАФик. Чем занимался Сурен в мирной жизни, я спросить не удосужилась. Мы выяснили (не без труда), куда идут нужные автобусы и отправились по их примерному маршруту. Следует отметить, что дорогу к бывшему Валькиному жилищу я всегда находила с трудом, эмпирическим образом, путем проб и ошибок. Сидя в фургоне, мы с Гариком продолжали клевать носами и взвинтили без того нервного Сурена до видимого желания пристрелить обоих даже до получения груза. Особенно рисковал Гарик, мне все-таки предстояло найти и передать искомые ящики.

Шоссе вилось бесконечными петлями, и глаза закрывались сами собой. На протяжении пути, чем дальше, тем громче Сурен произносил армянские слова, больше похожие на проклятия, со всей очевидностью относились они к Гарику. Ко мне Сурен обращался по-русски с преувеличенной вежливостью каждый раз, когда на дороге возникала автобусная остановка. Он замедлял ход автомобиля, просил меня открыть глаза и посмотреть хорошенько, не приехали ли мы…

Я сверялась с местностью, смотрела на вывеску, затем советовала Сурену не волноваться и ехать дальше. Вероятно, никогда еще я не была так близка к переходу в мир иной, как возле двух предпоследних остановок, но момент реальной опасности я безмятежно продремала.

После получаса пути фургон достиг Валькиной остановки, названия которой я никак не могла запомнить, но узнала ее визуально. Сурен отогнал автомобиль на обочину, разбудил Гарика, вытолкнул из машины и сунул ему в руки мешки помойного вида. Гарик стоял с ними посреди проселочной дороги и хлопал глазами. Меня его вид вдохновил на первое членораздельное замечание.

— Создается впечатление, что нас посылают на сбор подаяния, — заметила я с завидной непринуждённостью.

Гарик засмеялся и отчасти проснулся. Сурен не имел времени освоиться с моими манерами, поэтому окончательно потерял терпение и закричал почти в голос.

— Скройтесь с моих глаз оба, вы — пара идиотов! Идите же Бога ради и не стойте у всех на виду! Я вас жду через два часа здесь, может, подальше в роще. Если заснете по дороге, найду и убью, как проклятых собак!

По отдаленной ассоциации вспомнились овчарки на Валькином бывшем объекте, в мозгах частично прояснилось, я выбрала направление и повела Гарика по проселочной тропе. Голова казалась одновременно пустой и набитой ватой, так что мысли о грозящей опасности там не помещались.

До хибары на озере мы дошли без приключений, и вообще, забегая вперед, замечу, что единственную опасность во время процедуры изъятия ценностей, вернее до и после, представлял Сурен, чей гнев на нашу нерасторопность и головотяпство грозил в любую минуту вылиться в агрессивную форму. Он сам потом сознался, что сдержал себя чудом и лишь мысль о далеких ереванских родственниках не позволила прикончить Гарика на той остановке в лесу.

Ключ от Валькиной хибары мы ухитрились не забыть, и к нашему удивлению, дверь открылась со второй попытки. Серия неожиданных удач нас очень развеселила, мы пользовались отсутствием строгого Сурена, чтобы непочтительно прокомментировать сплошную везуху, развить дальше тему сбора подаяния и оценить мастерское исполнение Суреном роли неумолимого старшины цеха нищих.

В целом, несмотря на веские основания для паники, мы подошли к операции несерьезно, как пара настоящих идиотов, о чем Сурен уведомил еще на остановке. Правда, вернее будет сказать, что мы действовали как пара сонных мух.

Скучно пересказывать, но ящики легко нашлись в чулане, и лаптопы оказались на месте, все четыре, каждый в своей коробке. Мешки предназначались для их переноски и одновременной маскировки.

Гарик погрузил в свою суму три штуки, а мне галантно дал один. Мы даже не забыли закрыть за собой дверь хотя на полпути я засомневалась, но Марина впоследствии нашла жилище в порядке.

Единственным разочарованием стала упущенная возможность устроить пикник на озере — еды не оказалось, а времени оставалось сколько угодно.

Где-то на середине обратного пути мы проснулись окончательно, с полной ответственностью пересчитали лаптопы — вдруг обронили по дороге или забыли взять. Но нет, весь опасный груз был вынесен в целости. Признаюсь честно, рискованная операция прошла до обидного тускло, как будто на дачу за картошкой съездили.

Сурен не ждал нас так скоро и был приятно удивлен, когда мы вышли из лесу со своими нищенскими сумами. Он загнал фургончик под сень орешника, сам сидел на поляне, окруженный бесчисленными окурками, как осеннее дерево опавшей листвой.

В целях немедленного успокоения его законных тревог я взяла слово.

— Шериф, может статься, четыре коробки электронной дряни смягчат ваш праведный гнев? — тембр голоса и интонацию я позаимствовала у Клинта Иствуда.

На сей раз развязные манеры Сурена не обидели или он мужественно вытерпел ради идеи. В ответ он изобразил нечто вроде улыбки и стал распоряжаться погрузкой. Не исключено, что и Сурена покоробила легкость, чтобы не сказать легкомыслие, овевавшие опасную процедуру.

Мне бы догадаться и попросить Вальку с Антоном сыграть роль противной стороны, слегка, с холостыми патронами, чтобы пощадить самолюбие Сурена. Не могу поклясться, но мне померещилось, что он оглянулся не без досады, когда все действующие лица оказались в машине, и фургон выруливал на шоссе.

В момент, как шины коснулись асфальтовой поверхности, Сурен простер благоволение до крайних степеней и разрешил мне курить в машине. Вместе с тем он заметил специально для Гарика:

— Не понимаю, как это можно терпеть. Женщины у вас что хотят, то и делают.

До самой станции Хлебниково Сурен поносил женскую эмансипацию у нас и превозносил строгий, благородный патриархат у них. Звучало это более назидательно, чем агрессивно, может статься, что в такой форме Сурен выражал скромную благодарность за содействие — признавал, что меня стоит чему-то учить, тратить на меня время и красноречие. Мы с Гариком являли внимательную аудиторию, слушали, в дискуссию не вступали и иногда кивали головами.

Появление станции «Хлебниково» преградило поток пламенных речей, Сурен без церемоний высадил нас в виду платформы и поехал дальше в обществе долгожданных ящиков, вернее, лаптопов. Меня, смею заметить, его общество тоже утомило, и я искренне возрадовалась перемене вида транспорта.

Когда труды и опасности остались позади, наступил момент, приближения которого я ждала с усиливающимся сердцебиением. Вот уже два дня подряд меня томил вопрос: как поведет себя Гарик после возвращения груза, если меня не застрелит? Скажет: «До свидания, Катя, очень приятно было познакомиться», или как? Вот теперь настало время ответа. Меня очень интересовало, в какой форме он будет предложен. Не стану клеветать, от Гарика я ждала самого деликатного исполнения при любом варианте.

Ответ я получила, когда электричка миновала пригороды и почти въехала в столицу. Гарик долго думал, после чего высказался.

— Катюш, у меня есть предложение. Давай сейчас ко мне поедем. У тебя, я видел, холодильник пустой. Бог с ними, с магазинами, а у нас съестное имеется. Ты как? — спросил он.

— А мама? — только и нашлась я.

— Мама к тете Зине поехала, на дачу. Оставила мне провианта до завтрашнего обеда включительно. Сейчас прямо от вокзала машину поймаем, хорошо?

Я хотела бы посмотреть на человека, хоть на секунду усомнившегося в моем согласии! Невзирая на малоэлегантную гастрономическую форму объяснения, мое сердце приветствовало его бурным восторгом. Значит, не сразу: «спасибо — до свидания», может быть, даже и не завтра… Дальше я загадывать не собиралась в самых дерзновенных мечтаниях.

Следующая мысль, естественно, подошла об активном неодобрении Отче, и, пока Гарик ловил такси, я позвонила Валентину из автомата заверить, что я вернулась в целости и сохранности, а ящики покинули его гостеприимный кров.

Отче был рад меня слышать, похвалил: «Хорошо сделано, крошка», и пообещал найти в понедельник с утра или днем, поскольку у него предполагаются новости.

После отчета о командировке я считала себя совершенно свободной и отправилась к Гарику на Юго-Запад с легким сердцем.

Не стану никого утомлять подробностями дальнейшего времяпрепровождения, скажу только, что отсутствие мамы Елены Степановны и удачное завершение дел обусловили большую степень непринужденности в течение моего второго визита в дом Гарика.

Ближе к сумеркам (окна приобрели серо-лиловый изысканный оттенок) наше уединение было нарушено серией телефонных звонков. Первым оказался Сурен, он сообщил о прибытии с грузом в надлежащее место и передал мне отдельный поклон. Второй звонок случился, когда я обозревала библиотеку в гостиной и догадалась покинуть помещение, как уразумела, что Гарик говорит с девушкой. В предельно мягких тонах он информировал некую Надю, что занят в ближайшее время, и просил ее не обижаться.

Я срочно удалилась на кухню и постановила для себя никогда не предлагать Гарику свиданий, особенно по телефону. К большому моему облегчению Гарик от объяснений воздержался. Все-таки хорошее воспитание — великое дело.

В третий раз к телефону позвали меня. Гарик принес аппарат и, закрывая трубку рукой, сказал, что мужской голос спрашивает, не здесь ли Катя Малышева.

По какой-то причине Отче не смог дождаться понедельника, видно, новости его распирали. Я взяла трубку, а Гарик в свою очередь отправился на кухню для разогревания ужина. По-моему, вполне справедливо: кто гостей принимает, тот и кухней заведует. Мне всегда казались дикими привычки некоторых девушек проявлять хозяйственное рвение в чужих квартирах.

— Да, я слушаю, — сказала я в трубку и приготовилась слушать.

Отче разразился целым залпом знакомых периодов.

— Прелестное, умственно отсталое дитя! Я был готов держать пари на десять к одному, что найду тебя здесь, хотя очень жаждал ошибиться! Так-то ты держишь обещания? Ну да Бог с тобой и его милость заодно! Как я исчислил, то не маленький и страшный, а всего лишь московский лжепоэт. Это позволительно, разве что неумно, но твое сугубо частное дело. Теперь причина, по которой я рискнул проверить твое местоположение. Вовсе не случай нездорового любопытства, а маленький дружеский совет. Итак, сижу я воскресным вечером в окружении пивных бутылок и милейших домочадцев. Дщерь и Дама бегают вокруг меня, играют в кубики, цитируют бессмертную классику типа: «Уронили мишку на пол, оторвали мишке лапу», теща упивается по ящику довоенной комедией. Рай на земле. И вот в приют буколических наслаждений врывается как демон (по телефону, натурально) твой, уж не знаю, как его теперь называть, Сергей, одним словом, и прямо требует от меня отчета в твоем поведении. Пункт А: Кто и зачем дал ему мой телефон? Понимаю, что не ты. Пункт Б: Он мне надоел.

Пункт Ц: если не хочешь драмы на лестнице, приходи домой одна. Он оповестил о намерении дождаться тебя сегодня. Мое скромное суждение — это его уплывшие миллионы ушибли. Я дал понять, что твой статус богатой невесты приказал долго жить, и ты бы слышала реакцию. Пункт Д: Мой бесплатный совет: развяжись с ним поскорее. И наконец — пункт Е: Приятная новость. Давеча я связывался с нанимателем и получил высочайшую аудиенцию на завтра, на понедельник. Жди ответа, тебя включаю в команду, если не передумала. Наша идейка навестить девушку лично греет меня все больше. Пункты исчерпаны, конец сообщения. Тебя в твоих обстоятельствах телефонный поцелуй не смутит? Тогда шлю. Голос у самозванца приятный, надеюсь, остальное не хуже. До завтра.

Моя ответная часть диалога заключалась в немногих междометиях и заключительной фразе.

«— Спасибо, Отче, ты настоящий друг.»

Вслед за окончанием телефонной коммуникации я переместилась на кухню, где ждали меня Гарик и ужин. Ранее упомянутое хорошее воспитание не позволило Гарику проявлять любопытство, которое тем не менее я сочла законным — звонок случился по его телефону, вследствие чего я поделилась информацией по своей инициативе. Объяснила, что друг, заявленный гарантом безопасности, слегка взволновался моим отсутствием дома и превысил полномочия, за что я прошу его и меня извинить. Гарик охотно даровал нам прощение, сказал, что все понятно и закономерно, более того, он счел бы за удовольствие познакомиться с моим другом Валентином.

Намерения Гарика стремительно приближались к опасной черте, в мои планы вовсе не входило знакомство домами и представления друзьям. Наш волшебный, но скороспелый роман в моем суждении не дозрел до социального признания. Для перехода в следующую стадию отношениям не хватало стабильности. Увы, явственно сказалась разница в возрасте. Гарик мыслил юношескими категориями: друзья и подруги, приятные знакомства, динамика поиска, сочетание разных вариантов. Я почувствовала себя очень старой, но пообещала, что Бог даст, Валентина он как-нибудь увидит.

Однако, сделала я сделала себе строгий выговор: ждать пока Гарик повзрослеет, не приходится, разницу в шесть лет не возместишь ничем. И постаралась поскорее об этом забыть. В иные моменты рекомендуется жить настоящей минутой.

После ужина мы прогулялись при луне в ближний парк, оставшийся от некоей усадьбы, слушали шелест листвы и трели уцелевших соловьев, любовались ночным небом и красноватым заревом Москвы на горизонте.

В более совершенной романтической прогулке я не принимала участия практически с отроческих лет. Мое бедное сердце разбилось вдребезги, и осколки растворились в окружающем мироздании. Оно обступало нас, невыразимо прекрасное, не омраченное ничем, даже отдаленными пьяными воплями. Все же мы вернулись в жилые массивы.

Медленно, но приближалось время сказать Гарику: «Прощай», и ехать домой, где, по донесению Отче, меня под дверью ждал Сергей.

Я информировала Гарика, что, по всей видимости, мне пора. Он очень удивился и расстроился, поскольку предполагал, что мой визит продлится до утра, пока выход на службу не разлучит нас. Тем более, мама уехала до завтрашнего обеда, а такие возможности случаются не каждый день. Неужели он мне так наскучил? Сердце мое распалось еще раз, и я дала себя уговорить. Как дополнительное преимущество, встреча с Сергеем на лестнице отодвигалась в туманное будущее. Оставалась проблема выхода на работу в походном одеянии, но, право же, сослуживцам и авторам придется потерпеть.

Следовательно, мы возвратились в многоэтажку. Мысль о сидении Сергея под дверями не вызывала у меня мук совести. Рано или поздно он встанет и пойдет домой к Регине. В принципе подробные романтические порывы чрезвычайно освежают. Мне самой в ранней молодости пришлось просидеть на лестнице часа два, поджидая первого возлюбленного. До сих пор вспоминаю с большим удовольствием.

Утром наступившего понедельника Гарик меня поразил. За завтраком он долго думал, прежде чем преподнести вопрос: «Когда тебе позвонить?» Очевидно было, что он готов к любому ответу.

— В любое удобное для тебя время, — уверила я Гарика.

После чего в первый раз за два с половиною дня нашего знакомства записала ему оба телефона, домашний и служебный. Если будет время, милый Гарик сможет убедиться, что роман со взрослой дамой имеет преимущества. Максимум свободы и минимум требований. Альфа и омега.

Тем дождливым утром мне казалось, что я полностью исчерпала кляузное, но богатое неожиданностями дело Ольги-Ады. Имущество вернулось к законным хозяевам, участники паче чаянья остались в живых, в остатке мне выпадало разобраться с персональными проблемами. На одной из пересадок в метро мы нежно распрощались с Гариком, и я добиралась до работы в ничем не омраченном настроении. Опасение, что Сергей ждет меня на лестнице милого «Факела», промелькнуло, но ушло бесследно.

В отделе прозы меня встретила Ванда, точнее будет сказать, что я встретила ее. Утро шло лениво за работой и мелкими хозяйственными разговорами. Если Ванде пришло в голову, что Катя явилась на службу не из дома, то наблюдениями она ни с кем не делилась. Неписанный кодекс запрещал задавать прямые вопросы и требовал дожидаться признаний, если таковые последуют. Общественным достоянием делалась лишь добровольная информация. Свою личную жизнь Ванда неизменно держала в тайне, и никто не проявлял любопытства.

Постепенно стекался народ, возникло оживление. Викеша сообщил очередной анекдот из своей семейной жизни, героиней была теща, присутствующие приняли участие в обсуждении, каждому нашлось, что сказать о родителях брачного партнера.

Я тоже добрым словом вспомнила экс-свекровь Розалию Яковлевну, в жизни бы с ней не рассталась, заверила я аудиторию, если бы не Ленькино занудство, терпеть не было сил. А ее, прелестную женщину, я бы хоть сейчас приняла обратно в свекрови, и мужа никакого не надо. Публика оценила мои редкие чувства. Меня же на них, боюсь, натолкнуло воспоминание о маме Гарика. За ассоциацию самой стало неловко.

В мирных семейных беседах и работе время шло привычно-незаметно. В середине дня зашел на чай Миша Фридман и поинтересовался, как мне показался автор. С баранкой в зубах я ответила, что нормален, но в смысле литературы — безнадежен. Миша нисколько не обиделся за протеже, только порадовался за него и за нас. Надеюсь, никто не заметил, что я вспыхнула до слез, а если увидели, то отнесли феномен за счет действия чая. Фи, какие подростковые эмоции, опять было за себя очень стыдно.

В послеобеденное время коллеги вновь расселись по местам, я позвонила Верочке на службу, мы обменялись телефонными новостями, я пообещала поделиться нетелефонными, она вызвалась заскочить ко мне завтра к вечеру. Так сложилось, что буквально все события моей жизни обретают реальность лишь после того, как я пересказываю и растолковываю их Верочке, заодно и себе. У нас с Верой более двадцати лет длится взаимная психотерапия, очень, кстати, всем рекомендую.

В течение рабочего дня Сергей не объявлялся, однако Гарик позвонил раньше, чем я начала маяться. Он спросил, когда сможет увидеть меня, я ответила, что в среду, послезавтра; он подтвердил, что придет. Разговор состоялся короткий, но меня вполне устроил.

«Старая дура, — утешила я себя, — замуж пора за очередного зануду, рожать детишек и варить кашку. Даст Бог, утрясется в этой стране с продуктами питания и медициной, так и сделаю, слово офицера и джентльмена, а пока — чуть-чуть, еще одну минуточку…»

Отче Валентин позвал меня к телефону ближе к вечеру и официальным тоном сообщил, что нас приглашают на аудиенцию к нанимателю и заказчику в среду в два часа пополудни.

— Обоюдный босс Криворучко бьет копытом, — информировал Отче. — Идея его захватила. Возможность видеть тебя — вне сомнений. Забегу завтра в обед, перекинемся парой фраз. Привет Сергею и всем остальным!

Поганец он, мой друг Валя, вне всяких сомнений! И как сглазил! За полчаса до конца работы зазвонил наш с Викешей телефон, трубку подняла Ванда (они вели беседу за Викешиным столом) и радостно воскликнула во всеуслышание:

— Малышева! Получай друга Сережу!

Я мысленно сказала нехорошее слово и подняла свою трубку.

— Кать, я тут у подъезда. Жду. Закончишь — выходи, — заявил Сергей.

Вся стервозность растворилась ещё позавчера, и достойного ответа я не сочинила. Запасной выход у нашего «Факела», к сожалению, отсутствовал, деваться было некуда, пришлось соглашаться.

«Если он будет меня преследовать, то потребую, чтобы женился, — злобно подумала я. — Другого способа не вижу, хоть тресни. Не Регине же ябедничать.»

Я просидела в пустой конторе из вредности, сколько смогла, но не ночевать же, и пришлось покинуть родные стены. Темно-красный знакомый автомобиль стоял на пустой парковке, Сергей сидел за рулем.

«Почему мне не семнадцать! — горестно подумала я. — Рванула бы к метро бегом, и не догнал бы…»

Садиться в машину я не стала, открыла дверцу и предложила в щель:

— Может пройдемся?

— Дуешься, Катя? — спросил Сергей миролюбиво. — Не надо, поедем, пиццу съедим, тут рядом.

Есть не хотелось, но разговор предстояло провести все равно, и дуться на Сергея у меня причин не было. При иных обстоятельствах его настойчивость мне польстила бы, рассудила я объективно и со вздохом уселась в машину.

— Ты на меня, конечно, обиделась, — начал Сергей, когда вырулил с парковки и влился в транспортный поток. — За что, я не очень-то понял. Ты сказала много плохого и сильно злилась. А я тебя вчера ждал до одиннадцати у твоего дома, потом еще звонил. Я даже твоему другу сыскному звонил, мне Вера телефон дала. Он меня обхамил, сказал, что ты взрослая женщина и можешь отсутствовать по любым причинам, вплоть до неудобосказуемых — это его слова. Я думаю, что в нем все дело. Мы с тобой ошиблись, что отдали ему эти лаптопы. Он навешал лапшу на уши, что они горячие и что без него не обойдемся. Мне кажется, он мухлюет, хочет продать и деньги оставить себе. Ты послушала его, а не меня, ну, бывает, ты девушка, подумала, что он лучше знает.

Я хочу, чтобы теперь ты послушала меня, я мужчина, не мальчик, и ближе тебе, чем он. Он — дрянь. Надо забрать у него лаптопы, все сделать самим, а если он не будет отдавать, то я его припугну, тоже не вчера родился. Они твои по праву, нам их та девка подсунула…

И далее Сергей излагал очень долго в том же духе. Красноречие, увы, не Серёжина стихия, приходилось слышать, как Регина его здорово цукала, если он заводил длинную речь. Ее бы сюда.

Мы уже подъехали к скромненькой пиццерии и встали у входа, когда Сергей кончил жевать выступление, в нём к финалу чаще необходимого повторялась аксиома: «Я мужчина — ты женщина». Причем в интересном повороте мысли, что природой он более приспособлен к ведению некухонных дел по указанной простейшей причине. На просвещенном Западе такую позицию назвали бы типичным мужским шовинизмом.

Вчера привелось слушать Сурена, сегодня — извольте, Сергей. Отче сказал бы, что они меня заколебали. Так недолго в лесбиянки податься, в сексуальные меньшинства, феминисткой они меня почти сделали, право слово…

Когда Сережа заглушил мотор, я решила, что пиццу есть не пойду, и предложила Сергею выслушать меня на голодный желудок. Начала очень кротко, как с не совсем нормальным автором.

— Видишь ли, Сережа, в твоих доводах есть резон, совершенно бесспорно, но сейчас эти рассуждения беспредметны, — заявила я с осторожностью. — У данного имущества есть реальные хозяева, мы с Валентином их нашли (маленькая ложь № 1, наверное, для убедительности) и вчера вернули вещи по назначению. Если бы ты тогда не убежал, а дослушал, то знал бы, что мы собирались делать. И сделали. Никаких лаптопов больше нет, есть только пустые ящики. А с девушки Валентин взял полтысячи за труды (вторая маленькая ложь, для чего, не знаю, наверное, пришло вдохновение).

И мне неудобно слушать твои разговоры о чьем-либо присвоении чужих вещей, даже если они стоят кучу денег. Хозяева, кстати, были признательны и ничего другого от честных людей не ждали.

— Так это правда? — воскликнул Сергей.

Мы еще стояли у обочины. Точнее машина стояла, мы сидели.

— Значит, он мне вчера сказал верно, что ты отдала и именно этим занималась? — продолжил он.

— Он так тебе сказал? — удивилась я, вот уж не думала, что Отче способен на утечку информации.

— Он сказал, «что вещи нашли законного адресата, и мои хлопоты напрасны». — объяснился Сергей. — Он вечно говорит с издевкой, не всегда и поймешь. А когда я спросил, где ты и зачем он тебя занимает темными делами, он ответил, «что ты способна позаботиться о себе и не нуждаешься в моих советах, где тебе бывать и чем заниматься». Вот тут и сказал про неудобосказуемые причины. Очень, знаешь ли, сложно его понимать, что он имел в виду, кого хотел обидеть, тебя или меня.

— А кто тебя просил ему звонить? — осведомилась я.

— Ты думаешь, я не волновался? В субботу тебя нет, в воскресенье с утра нет, и так до вечера…

Разговор явно пошел не туда, поэтому я попыталась исправить положение:

— Ну ладно, мы все взаимно выяснили, меня не было, и лаптопов нет. Проблемы кончились?

— Очень вы все глупо сделали, очень обидно, и я не уверен, что правда. Откуда ты знаешь, что отдали и что хозяевам?

Я чуть не взвыла:

— Раз я сказала, что лаптопов нет, значит нет, а куда они делись — не наша печаль. Так мы оставим эту тему?

— Ты опять злишься, а мне просто обидно. Подарили какому-то проходимцу два миллиона рублей, а может и больше, и еще спасибо ему скажи…

— Друг Сергей, ты мне напоминаешь Паниковского в роли нищего полуидиота (помнишь в детстве книжку читали?), бубнящего: «Дай миллион, дай миллион». Миллион отдали, остынь. Какие-нибудь дела у нас еще есть?

— Нет, — убитым голосом произнес Сергей. — Мы съедим пиццу и поедем к тебе, если ты по мне скучала целую неделю.

Всплеск дурного характера, прорвавшийся в последнюю фразу, прозвучал для меня, как звук небесного органа или таких же арф со свирелями.

— Ах вот как? — стервозность мгновенно вернулась. — Без миллионов тебе не так интересно? Извини, когда соберу нужную сумму, тогда осмелюсь тебя пригласить, только прости, если это будет нескоро. И умоляю, не жди меня на лестнице, я могу ненароком вернуться не одна, и все попадут в неудобное положение. Привет Регине, и учти: я с ней не ссорилась.

Я выпалила тираду в оторопевшего Сергея, сорвалась с места и захлопнула за собой дверцу. Метро располагалось неподалеку, и я с комфортом проехалась по удорожавшим тарифам.

По дороге я размышляла, пошел ли Сергей есть пиццу один или поехал домой к ужину. Последнее было бы желательнее, очень уж горестное зрелище представлял бы собой ошарашенный Сергей среди благоуханного моря коммерческой пиццы.

Приходилось признаться, что обидела я его ни за что, а он, бедняга, будто нарочно старался давать мелкие поводы для дурного обращения, очень трогательно. Но уж, как хотите, не могла же я объяснить ему ситуацию честно и откровенно. «Дорогой, в моей жизни есть другой человек», вот это вершина дурного вкуса, с моей точки зрения.

Дурной же вкус непростительнее дурного обращения с сорокалетним благополучным инфантилом. Мне так кажется…

Однако, Сергея было искренне жаль, себя в будущем — тоже. Где я найду столь идеального друга сердца? И вдруг Регина обидится, почему мне можно, а ей нельзя?

По приходе домой, однако, не пришлось долго предаваться чувствам жалости и покаяния. Не успела я в сокрушении сердца обозреть пустой холодильник и смахнуть паутину с зияющего угла, как зазвонил телефон.

— Катя, это очень глупо с моей стороны, — сказал Гарик, — но можно я приду и сегодня тоже? Ты, наверное, ничего не купила, я принесу.

— Гарик, ты прав, холодильник пуст, как вечная мерзлота, я очень признательна за заботу, — согласилась я, и добавила честно. — Но знаешь, так может очень быстро…

— Можно я буду приходить, пока тебе не надоест? — ответил Гарик. — Я понимаю, что ты… Если бы не этот случай… Можно я приду?

Горло у меня перехватило, и не сразу удалось выговорить:

— Приходи, конечно, я жду тебя.

Потом вместо нюхательных солей пришлось повторить речитатив насчет старой дуры, замужества и кашки. К приходу Гарика я почти вернулась в нормальное состояние и сделала вид, что никакого разговора не было, а он пришел, как утром договорились. Черт знает что…

Во вторник я решила не рисковать повторением душераздирающей сцены, пересказала подробно свое расписание и сделала предположение, что визит подруги Веры может продлиться до восьми-полдевятого. Гарик сказал, что придет в девять, если ни я, ни Вера не будем возражать.

Верочка допивала чай, когда Гарик явился в полдевятого, как иллюстрация к моему красочному рассказу. В прихожей Верочка не удержалась и фыркнула мне на ухо:

— Ну, ты даешь, Малышева! Посадят за несовершеннолетний разврат! Впрочем, хорош — сказка! Давай меняться: я у тебя останусь, а ты к Витьке поезжай. Не хочешь? И я не хочу.

Валентина во вторник я видела мельком, выскочила в обед, и мы наскоро съели по куску пирога на лавке на бульваре. Отче пересказал прошедшую конференцию с Криворучко. Тот высоко оценил наш труд, идею письма отверг на корню, похвалил, что Отче пришел за советом, и обещал раскинуть мыслями насчет съездить. Мою кандидатуру в качестве переводчика одобрил, согласился, что думать нельзя поручить постороннему, и будет ждать нас в среду в Нескучном саду в одном милом павильончике. Валентин с Антоном заедут за мной в издательство в час. Не жизнь — феерия!

В среду утром Гарик напомнил, что после работы придет, спросил, что купить в буфете, у них бывает. Вместо ответа я дала ему запасной ключ от квартиры, потом пожалела — очень уж театральным получился жест. Однако публике понравилось.

Всю дорогу до работы я обещала себе сегодня же открыть бедному мальчику глаза на свой солидный возраст, иначе роман безудержно катился в чуждую возрастную категорию.

Едва я успела войти в отдел и приняться за раскраску, как позвонила Верочка и, пользуясь отсутствием своих и моих коллег, делилась впечатлениями. В прогнозе у нас расхождений не имелось: очень ненадолго, в лучшем случае до конца лета, а вернее всего до отпуска. Мой планировался в июле. Не исключено, что раньше…

Вплоть до назначенного Валентином часа я провела время в плодотворных трудах, имела раунд переговоров с автором «Домика деревянного», мы с Виктором Гавриловичем сошлись во мнениях, что идем верным путем. Он принес еще кучу листков, мы тут же крупно поспорили, куда их вставлять, потом вновь соединились в любви к произведению. Привычная, сладостная рутина.

В русле ее меня навестил лично очаровательный Леня, не бывший супруг, упаси Боже, а излюбленный автор. Он пришел поделиться горестями — новая книга не писалась. Мы с Леней перебрали немало возможных причин творческого кризиса и остановились на философском объяснении: жизнь круто сломалась, а хрупкий художественный мир образов пока не в силах справиться и на подсознательном уровне выразить процесс перемен. Сложная система символов не способна подстроиться к бурной динамике, для того нужно время. Очень горжусь собой: я не привела Лене в пример «Домик деревянный», и автор ушел от меня отчасти утешенным.

Вот кто, между прочим, мог бы стать классным летописцем нашего романа с Гариком, он нашел бы волнующие слова и незаезженные метафоры. В другой раз посоветую Лене подумать о сочинении дамского романа-романса, в развитых странах публика берет, как пирожки, а авторы гребут наличность лопатой.

Позднее, почти перед выходом, в авторскую струю влился посредством телефона далеко не столь симпатичный Жора Абрикосов, автор-ударник, с ним нас несколько лет связывала пламенная взаимная вражда. Марат (Алексеевич, главный редактор) однажды в минуту черного юмора отдал мне его в наказание. Или для… Марат, думается, сам не знал, кого он наказывает, вернее, отечески позаботился о каждом. Все издательство потешалось над нашими баталиями, однажды Викеше пришлось вмешаться, творческая дискуссия чуть не дошла до рукопашной.

В былые годы Абрикосов писал залихватскую прозу, нечто вроде смеси майора Пронина с бароном Мюнхгаузеном, в сугубо выдержанных идеологических рамках. Пока я не решила для себя считать данную словесность пародией, Абрикосов испортил мне много крови, равно, как и я — ему. Когда же в минуту просветления я нашла славный путь: подчеркивать, а не затушевывать особенности стиля, наряду со стимулированием авторских дерзаний, все у нас с Жорой пошло, как по маслу. Он стал писать все более чудовищные вещи, мы их сплавляли в филиалы или мариновали. А тут коммунизм внезапно кончился, с ним ушел спрос на псевдопатриотические приключения.

Я от души надеялась, что первым с творческим кризисом свалится Абреков, убежденный певец державного стиля, но не тут-то было. Такие не пропадают, недаром в издательских кругах он носил упомянутую кличку, в старые времена на Кавказе абреками звали разбойников.

Время выхода поджимало, я танцевала вокруг телефона с сумкой в руках, а проклятый автор расписывал, какую он на той неделе принесет повестуху. Понятно, что про леденящие ужасы поверженного режима. Я назначила ему деловую встречу и пулей выскочила вон.

Антон приветствовал меня, как дорогую родственницу, а Отче выговорил за трехминутное опоздание, но похвалил мой вид и боевое настроение. Вследствие собеседования с Абрековым я кипела и переливалась через край. Салон «Волги» моментально раскалился от моих гражданских эмоций.

— Слушай сюда, элегантное дитя, мы имеем средних размеров проблемочку, — начал Отче, когда я перестала возмущаться, а машина проделала изрядный путь к Нескучному саду, где ждал нас Криворучко. — Суть проблемочки заключается в том, что мудрый, как сто тысяч змиев, наш добрый наниматель в принципе не питает доверия ни к кому на целом свете. Мою преданность делу он купил хорошей суммой дензнаков и обещанием гораздо большей. В скобках: вопрос, откуда он их берет — я знаю, тебя сие тоже гложет. Ответ: по-моему, печатает самым легальным образом, или свеженькими берет из-под станка. Далее моя фантазия умолкает. Скобка закрывается. Так вот, наряду с иными вечными загадками бытия, над мэтром Криворучкой тяготеет сомнение в твоей безусловной лояльности. Что он положил на тебя глаз, одно другому не препятствует. Он душевно сложный человек, наш симпатичный наниматель. Из уст его я выслушал парочку разрозненных вопросов касательно гарантий твоей неподкупности и неразглашения тобою секретов его канцелярии.

Я опасаюсь поколебать твою веру в человечество, однако простое и чистое, как слеза, толкование — наша многолетняя бескорыстная дружба — может показаться ему недостаточно фундаментальным. Философу-гуманисту хотелось бы подкрепить уверенность в тебе либо тесными интимными или родственными связями между нами, либо, ну как бы поизящнее выразиться, моим знанием критических, желательно темных секретов твоего прошлого. Без согласования с тобой мне трудно остановиться на конкретном варианте. Давай сейчас решим в темпе, кто я тебе: неродной дядя или лжедруг-шантажист? Надо, дитя, усладить заказчика. В то, что я с тобой поделюсь прибылью, он верит слабо.

— Я тоже, — не удержалась я. — У нас с тобой как-то изначально сложились отношения специфического натурального обмена скорее услугами, чем ценностями.

— Так все же, на чем нам остановиться, пока не приехали?

— Идея, Отче, блестящая! Модифицируй Верочкину историю, сделай ее сестрой для крепости уз. Мол, мы раскопали мужа-двоеженца, и я скорее умру, чем позволю сестре об этом узнать — можешь добавить ей душевную неустойчивость. Таким образом ты держишь меня на крючке, пока она замужем, и мы обе живы. Эта истинная правда проймет твоего монстра?

— Я же говорил, прелестное дитя, что у тебя прирожденный криминальный ум, и шантаж — специализация! — похвалил Валентин. — Хорошо, история пойдет, изложим нанимателю, как появимся. Цены бы тебе не было в известных кругах! Мне, стократ грешному, такая гадость в голову не приходила, между прочим. Ты не боишься, что я твоей идеей захочу однажды воспользоваться?

— Отче, милый друг, ты недооцениваешь возможности моего криминального ума, — честно предупредила я. — В горестном случае, ежели тебе захочется сыграть со мною в крутые игры, ты прикинешь, что я имею в запасе много чего рассказать твоей Прекрасной Марине, заодно могу присочинить. Я знаю: своей жены ты не боишься, но семейный мир тебе необходим для успешного функционирования.

— Великий милосердный Боже! — возопил Отче. — Зри, отец всего живого, какую ехидну ты создал между делом! Я умываю руки! Иди к нанимателю, верши с ним темные дела, ты, ядовитый цветок зла, но не растлевай адскими схемами мою бедную бессмертную душу! Я вам не пара, исчадья преисподней, я бедный балаганный шут, играющий тирана, марионетка…

Антон обернулся и веско произнес:

— Опять обижаете Валь Михайлыча, девушка? Нехорошо.

А я прибавила с удовольствием.

— Заткнись, Отче, ты завываешь белым стихом, я тебе не Миша Фридман, и тут не отдел поэзии.

— Все, ты права, — согласился Отче обычным голосом, — переходим на деловую прозу. Но ты, дитя, матереешь на глазах. Лет эдак через несколько ты грозишь сформироваться в первоклассную Горгону. Нет, я тебя за хорошего человека замуж не выдам, такой материал надо расходовать с умом.

Очень скоро мы въехали в зацветающий Нескучный сад, миновали президиум Академии наук бывшего СССР, обогнули роскошную махровую сирень и встали у некоего невыразительного строения. Антон пожелал нам приятно провести время, дальше мы пошли пешком по аллеям.

В конце маршрута нас ждал свежераскинутый летний павильончик возле каменной беседки практически на обрыве над Москвой-рекой. За прилавком готовили кофе и что-то из «Макдональдса», торговали американскими, бешено дорогими сигаретами. Народу было очень немного.

У самого обрыва, подле легкого пластикового столика элегантно восседал Валькин денежный наниматель, гуманист и полиглот П.П.Криворучко. Смотрелся он ещё ужаснее, чем я запомнила и предполагала: то ли драконовожатый, то ли Кащей в молодые годы. Он приветливо помахал нам рукой и пригласил к столу. Мы приблизились.

Вслед за неплохо сыгранной церемонией узнавания и приветствия, джентльмены оставили меня отдыхать над сенью струй, а сами направились делать заказ. Я поняла, что Валька воспользовался случаем и поспешил разъяснить Криворучко, на каком меня водит крючке. По-моему, все это было просто смехотворно, но у джентльменов свои игры. Вскоре они возвратились, принесли лимонад в замысловатых бутылках и расселись в ожидании заказа.

— Мне было крайне больно выслушать историю с вашей сестрой, Катрин, — вежливо доложил Криворучко, — бывают же на свете такие негодяи. И вы правы на сто процентов, только неведение может сохранить статус кво. Извините, что я позволил себе вмешаться в столь деликатные материи, но, видите ли, до приведенного примера я не мог представить, какое доверие существует между вами и общим другом Валентином. Простите меня еще раз великодушно, милая Катрин, но эта информация добавила света к вашему образу.

«Черт бы тебя побрал, — подумала я, — надо же как повернул тему: вульгарный шантаж — правда, изобретенный полчаса назад по его настоянию. — Преобразил в достойный восхищения предмет высокого доверия. Гиена…»

Вслух тем не менее я отметила с предельной корректностью.

— Не будем об этом, действительно печальная тема. В то время Валя проявил просто чудеса великодушия. С тех пор я считаю себя обязанной помогать ему.

Криворучко опять широко улыбнулся. Мой выбор выражений его устроил. К слову замечу, Валентин в его присутствии поднялся на новую, неведомую мне ступень деловитости и даже не говорил витиеватыми двусмысленными фразами. Я в свою очередь вела себя, будто джентльмены пригласили меня попить кофе и украсить собой деловой разговор.

Когда мы окончательно съели гнусные модные бутерброды, Криворучко приступил непосредственно к теме собеседования. Он разъяснил, что дерзкая идея сгонять в Штаты и задать Октавии Грэм прямой вопрос, чем далее, тем более представляется реальной. Он лично бы не преминул осуществить остроумный проект, но не желает афишировать свою заинтересованность.

Проблема заключается в чистой технике, вернее, упирается в финансы. Очень жаль, что никто из нас не располагает заграничным паспортом, но это препятствие устранимо в течение двух-трех недель. Билеты в Вашингтон, также их стоимость его не волнуют, тем самым не должны тревожить и нас. Однако стоимость проживания в столице: гостиница и командировочные в валюте — не могут быть в доступное время, проведены по официальным каналам, а он сомневается в наличии у нас необходимой суммы в долларах, которая впоследствии, естественно, была бы возмещена.

И как обидно, в следующем месяце в столице США, в одном из университетов проводится конференция. Запросить визы и билеты для дополнительных участников — ради Бога, билеты в рублях, но гостиница и кормовые расходы… На одного участника горстку валюты можно наскрести — на питание, но двое сразу, увы! В процессе речи Криворучко позволил себе пошутить.

— Ах, Валентин, почему вы в свое время манкировали языками, я бы рискнул послать вас без гостиницы, отлично выспались бы на скамейке вместе с бездомными, но милой Катрин я этого предложить не могу, — заверил он.

Валентин деланно рассмеялся, видно было, что не выходит ни пса, а изощренная операция вынуждена остаться без элегантного завершения, и Америка нам мило улыбнулась.

Расстроенная физиономия друга Вали не вызвала ни малейшего сочувствия, поскольку во время долгой речи Павла Петровича меня осенила очередная идея, и я готовилась отплатить милому другу за «ехидну».

— Собственно говоря, что касается вышеуказанной Катрин, то для нее это не препятствие, — произнесла я, и аудитория замерла в заблуждении, что Катрин вызвалась спать в Вашингтоне на скамейках. — Если будут билеты и виза, то я определенно знаю, где остановиться и чем питаться по крайней мере две недели. Валюшу, боюсь, туда не пустят, придется носить ему судки на ближнюю лавочку.

Последовала пауза, после которой Криворучко произнес с осторожностью.

— Вы уверены, милая Катрин?

А Валька добавил совершенно невпопад.

— Все же не Санкт-Петербург, и даже не Ереван.

Бестактным намеком Отче Валя придушил последние угрызения совести, если бы они возникли, я улыбнулась и разъяснила ситуацию.

— Очень удачное совпадение, — высказалась я подробно. — Муж моей кузины Ирочки в настоящее время работает в посольстве в Вашингтоне, живут они на квартире где-то в пригороде. Ирочка с baby сейчас в Москве, Борис остался на месте, он молодой дипломат, отпуска пока не выслужил. Я более чем уверена. что он не откажет в гостеприимстве близкой родственнице, приехавшей на научную конференцию. Правда, как я говорила, с Валей будет сложнее, Борис вряд ли…

— Естественно, вы правы, — подхватил Криворучко. — Нельзя рассчитывать на безразмерные родственные чувства.

Далее он продолжил в более мажорном тоне и с кошмарною улыбкой на устах:

— Ну тогда, если у нас возникли дополнительные возможности, то, думается, удастся кое-что сделать. Валентин, я в восхищении, вы выбрали помощницу выше всяческих похвал. Я позвоню вам и Кате на следующей неделе, сообщу, как идут дела, а вы, Катрин, посоветуйтесь с кузиной. Мужу ее звонить пока не надо, договорились?

Так завершилась беседа, протекавшая почему-то на высшем бюрократическом уровне, и участники разошлись из павильончика по разным направлениям.

Мы с Валентином долго шли по аллеям в молчании, пока он не проскрежетал:

— Ты, дитя, была такая неприятная с заказчиком, это что — твой деловой стиль?

— На себя бы посмотрел! — огрызнулась я. — Ты себя держал, будто неприличные открытки клиенту продавал. Причем низкого качества, в подворотне…

(С десяток тому лет назад, в черный для себя день Валька промышлял именно этим, и привела же нелегкая меня тогда в случайные свидетельницы, однако попрекнула я его впервые. Не надо ему было поминать всуе город Ереван в деловой беседе. Одно дело — милые шутки между собой, а хамство на людях — совсем другое.)

— Ну это ты явно скромничаешь, — взбодрился Отче. — Насчет низкого качества. Продавал я тебя, дитя мое, естественно испытывал толику смущения. Деятель наш, собственно-то, на тебя явился посмотреть, проверить, годишься ли ты для его схем, каких уж — не знаю. Не полагается наш философ на первое впечатление. Ты с ним играть сама вызвалась — а я предупреждал. И друга Валю побоку пустила, как я и предвидел. Очень в Америку захотелось… Посмотрим, куда мы доедем.

— Это мы втроем друг на друга плохо действуем, явление психологической несовместимости, — догадалась я. — Он был такой душка, когда деньги платил у тебя в конторе.

— А со мной наедине меценат всю дорогу давит образованием и эрудицией. — сознался Валентин, впервые за много лет намекнув на свое незаконченное высшее. — Скотина. Тебя он хотел обворожить возможностями. И на черта ты ему сдалась? Я же видел, какие вокруг него дамочки бегают! У него, наверное, вкусы извращенные.

— Тогда предложись ему лично, угодишь — в Америку поедешь, — хамски заявила я.

Бесспорно, общество Криворучко подействовало на нас обоих просто деструктивно. Я не знаю, до чего бы мы договорились, если бы прошли ещё чуть-чуть. Встреча с Антоном и «Волгой» принесла желанное облегчение.

— Трогай, Антоша, голубчик! — заявил Валентин купеческим тоном. — Поедем прожигать жизнь!

— Куда? — осведомился Антон.

— Катрин к себе на службу, а я в контору, — объяснил безутешный Валентин. — Буду там предаваться неприятным размышлениям и глотать брэнди со слезою пополам. Нет, дитя, скажи, почему мне так омерзительно на душе? Пошел бы я лучше в разбойники, оно весело, народно и прибыльно.

— Отче, не убивайся ты так безутешно, — заволновалась я. — Ну ее к Богу в рай эту Америку, видали мы ее…

— Нет, дитя, не утешай, — на Валентина нашел стих. — Я буду страдать горделиво, тем более, что причины неясны мне самому. В этом есть шик. Мне гадостно до крайности и требуется залить горящую душу. Одно только и остается, позвать твоего бывшего друга Сережу и с ним за бутылкой оплакать твое поведение, покаяться ему, что аз, гнусный толкнул бедняжку косвенным образом в пучину порока, и зарыдать у него на плече скупой мужской слезой.

Я слушала дурацкие излияния, и они странным образом находили отклик в собственном душевном состоянии. Что-то произошло с нами не совсем хорошее, но мы никак не могли понять, что же именно.

— Нет, ты послушай, дитя, внимательно, меня активно гложут зловещие предчувствия, — толковал между тем Валентин. — Вот смотри: мы с тобой чуть не поссорились, а из-за чего — абсолютно непонятно. Вот письмо не написалось к проклятой девке, и с того все пошло кувырком. А теперь заказчик говорит, что ни-ни, низя письмо, надо спросить лично-персонально или вообще ну ее к черту. А так складненько получалось. Дернул ее черт уехать так далеко. Ладно, дитя, не бери в голову, у тебя хоть утешение нашлось, или я неправ?

— Отче Валентино, ты, друг мой, скатился на самые глубины пошлости, но я склонна тебя простить. Хочешь на полминуты зайдем к нам в контору? Тебя девушки сразу развеселят.

— О, прекрасные литературные гурии и гейши? Благодарю, мне тебя хватает с лихвой. Иди с миром к себе в бумагомарательную, общайся с поэтами, а я пойду ковырять свою грязную ниву. Кстати, анализ вышел для твоего психа Муратова, позвать его, или ждать, пока востребует?

— Ой, Отче, ты мне дал идею. У этого психа жена — девушка высшего класса, слово чести. Она по секрету от мужа просила звякнуть ей, когда анализ получится. Если хочешь умереть и не встать, позвони ей и назначь встречу, посмотреть и то стоит. Зовут Викторией, вот телефон тети, просила искать через нее. Сообщи про анализ, про мужа спроси. Глядишь, и станет тебе веселее.

— Ну, дитя, ты падаешь морально все ниже и ниже. Уже сводничать начала. А за совет спасибо. Анализ вообще-то странный получился, по секрету скажу. Фармацевт говорил ученые слова про летальные побочные действия, не для свободного употребления, упоминал стационар. Скоро все там будем, сдается мне. Но девушку твою повидаю.

— А псих Муратов тебя пристукнет, чего я и добиваюсь коварно. Пока, дорогой, привет домашним дамам!

— И тебе того же, во всяком случае не хуже, — неопределенно пожелал Отче, когда Антон разворачивал «Волгу» у подъезда «Факела».

Остаток рабочего дня я провела за «Домиком деревянным», можно сказать, не поднимая головы.

Ни одной живой души в отделе прозы не оказалось, Ванда и та куда-то уехала с ребенком. Временами даже делалось жутковато. Тем не менее я мужественно отсидела вахту и покинула пустой отдел лишь за полчаса до конца присутствия.

В метро я развлекалась мыслью относительно времени появления Гарика, пока не спросила себя: почему я так уверена, что он придет? Ну и что же, что собирался, мог передумать, дела могли появиться, мало ли что… От утра до раннего вечера вдруг разверзлась пропасть — утром густо наплывала фантазия, а к сумеркам могла вернуться реальная жизнь, в которой ничего подобного не случается. Домой я прибежала почти бегом. Окна мои были открыты, и сиреневые занавески медленно колыхались на ветру. К себе на третий этаж я влетела по лестнице, даже лифта дожидаться не стала.

«Первый раз я прихожу в эту квартиру — не в пустую» — подумала я у двери.

Сегодня в прихожей горела лампа, а под вешалкой стоял кожаный кейс.

«С ума сойти, умереть и не встать», — произнесла я про себя заклинательные мантры, пока бросала сумку у двери и надевала тапочки. В комнате на диване лежала незнакомая книга обложкой вверх. Гарик оказался на кухне.

— Я тебя не слышал, Катюш, — сказал он просто. — Тут чайник свистел, музыка по радио, концерт. Давай ужинать. Ты, наверное, устала. Я звонил в издательство днем, девушка сказала, что у тебя авторы.

Единственно в целях не разреветься, я произнесла сдавленно.

— Да, авторы — это бич! Некоторые почти наверняка смертельны… Добрый вечер, Гарик.

За ужином я добросовестно рассказала Гарику об авторе Лёне — хорошем, и об авторе Абрикосове — отрицательном. Одну Лёнину повесть Гарик читал в журнале «Юность» и мог принять участие в обсуждении. Не исключается вариант, что через много лет он будет вспоминать наш роман именно из-за литературного оттенка. Жаль, что лично я редактор, а не поэтесса, оно было бы изысканнее. Однако ничто не помешает ему присочинить для вящей приятности.

— У меня для тебя есть новости, — сказал Гарик, когда я кончила порицать Абрикосова. — Как в анекдоте, одна хорошая и одна плохая. Плохая — мне придется поехать в Ереван на несколько дней, надеюсь, не очень скоро, на той неделе. Сурен попросил. А хорошая — это нам от Сурена, пойдем посмотрим.

Я сразу догадалась, что прислал с Гариком Сурен — вид коробок порядком намозолил мне глаза, но смущал адрес.

— Почему нам? — спросила я, пока Гарик распаковывал и ставил на журнальный стол одинокий лаптоп. — Наверное, он имел в виду поделить, но мне не надо вознаграждений, я говорила. Это явно лишнее. Отдай Сурену обратно или возьми себе, пригодится в работе.

Гарик стал туманно возражать, поэтому я не удержалась и прибавила в духе Отче Валентина.

— Я уже ставила всех в известность, что румынский офицер денег не берет.

Когда Гарик не понял, пришлось напомнить ему старый анекдот. У румынского офицера спросили по выходе из борделя: «Офицер, а деньги?» Соответственно, воин ответил, что румынский офицер денег не берет.

Если воспитанный Гарик был покороблен цинизмом, то уязвленных чувств никак не выдал. Терпеливо, как будто я на сей раз оказалась душевно нестабильным автором, он разъяснил.

— Сурен в тебе очень сомневался. Он думал, что ты или связана с теми, кто убил курьера и охотился за грузом, и везешь нас в западню (но потом думал так уже меньше), или, извини, что ты попросишь большой выкуп. У них определенные деловые правила. Сурен собирался отдать тебе один компьютер — считал что справедливая цена. С грузом (но это самый большой секрет) — несколько сложнее, чем я тебе говорил. Дело не в самих компьютерах, хотя и они недешевые: последняя японская модель, запрещенная к продаже в некоторые страны. К тому же новое программное обеспечение, такого здесь еще нету, можно состояние заработать, если уметь. Но и это не все. Гоняются не за лаптопами, а за информацией, и застрелят кого угодно без колебания. Это куча денег и горы оружия. Информация записана в одном из лаптопов, на харддрайве — насчет того, где и как покупать оружие, адреса заводов и воинских частей. Понимаешь, есть такой централизованный список оружейных складов и военного снаряжения. (Гарик слегка увлекся своей причастностью и стал выкладывать лишние подробности, по крайней мере, мне так показалось. Зачем мне знать, по каким прайс-листам подпольные торговцы оружием выбирают товар и откуда листочки берутся? Меньше знаешь — дольше живешь, но прерывать Гарика не хотелось, поэтому я слушала.) В недрах Пентагона (ну вот, уже возник зловещий Пентагон, а что дальше?) нашелся план детального размещения всяческого вооружения на территории бывшего СССР. По всем бывшим республикам оружие оказалось вроде бы чужое, почти бесхозное, ну да это неважно.

Американцы — люди дотошные, у них с нашими запасами вышел полный порядок: что, где, какого года. ЦРУ работало, не гуляло, был страшный военный секрет. Так вот эти сведения с точными адресами лежали за семью замками как раз до распада СССР. А когда он распался, то перечень слегка подрассекретился, вышел с неясной целью из закромов и оказался в пределах доступности, понятно, что не для всех. А если иметь план и списки вооружения, то можно договориться на местах и купить у военных технику по льготной цене, ее никто и не хватится среди перевозок и размещений. Ну там еще парочка пожаров на складе или какие другие напасти.

Где-то по пути между Пентагоном и какими-то менее секретными структурами, не будем говорить какими, нужные бумаги отловили, наши специалисты везде есть, и еще они вдруг оказались не российские, а из СНГ, но это к слову. Специально для Сурена сняли копию, заложили в компьютер. На дискетах не получилось, слишком большой объем информации, пришлось всунуть в харддрайв и прикрыть чем-то безобидным. И записали под кодом, кстати, поеду в Ереван помочь считать и раскодировать, Сурен попросил.

С этим грузом вышли неприятности, потому что кто-то узнал, что это операция Сурена. Все отлично знают, чем он торгует и сообразили, что эта партия особенная. Курьер был отчасти в курсе, вернее, слишком догадлив. Может быть, и он, не тем будь помянут, кому-то шепнул, думал перепродать, теперь никто не скажет. А за эту информацию убьют сколько угодно народу и глазом не моргнут.

Остальные лаптопы шли в дополнение, хотя тоже нужны, как валюта. Поэтому Сурен планировал тебе один отдать, когда ты груз вернула и нас не выдала. Он ждал, когда ты спросишь. Ты не спросила. Он мне каждый день звонил, не любит быть в долгу. Еще он просил поохранять тебя. Не оставлять одну… Если с тобой что-то случится, ему будет неприятно и для репутации плохо. Ты ему помогла, а он тебя не уберег.

Из всех международно-шпионских построений я вычленила один аспект и заметила в задумчивости:

— А я думала, что тобой руководят менее возвышенные побуждения.

Бедный Гарик растерялся совсем. Следует признать, что замечание я отпустила некорректное, чтобы не сказать, бестактное. Какое мне дело, черт возьми, какие побуждения руководят Гариком? Поистине дурной тон копаться в чужих побуждениях! Воспитанный человек довольствуется результатом и не лезет в душу ближнему, если он не священник и не психиатр.

Однако запоздалая реакция Гарика оказалась сумбурной, но безупречной:

— Я уже понял, Катя, ты всегда смеешься. Но, пожалуйста, не надо. Я тоже думаю, что Сурен слегка преувеличивает, но тем не менее… Ты же не сомневаешься, что я и без него, без его просьбы…

— Гарик, я тебя умоляю! Если ты хочешь пооберегать мою жизнь еще немного, то сделай милость, не обращай внимания, со мной иногда бывает.

Завершив разговоры амбивалентным решением — пока оставить лаптоп у меня, чтобы не огорчать Сурена, мы обратились к дареному коню.

Обогащенная опытом в конторе Валентина, я почти сразу включилась в простейшие операции, особенно когда Гарик вставил русскую редакторскую программу и наклеил на латинскую клавиатуру отечественные буквы в должном порядке. Далее, было обещано, что если я напечатаю что-нибудь достойное запечатления, он возьмет дискету на работу и там размножит произведение на казенном принтере.

Глава 11

За завтраком в четверг я информировала Гарика, что в субботу намереваюсь посетить кузину на даче. Он вызвался проводить, но я мягко отклонила предложение. В течение ближайших двух дней планы у него оставались неизменными — Гарик желал возвращаться с работы ко мне, а не к маме. Лишь в пятницу он может задержаться, придет часов в девять, поставил меня в известность Гарик. Я не знала, как реагировать, в результате просто приняла к сведению.

Четверг и пятница прошли мирно и в полном соответствии с планами Гарика. Я, признаюсь, потеряла представление, какого рода чувствами он руководствуется, однако смирилась с потерей. Даже если Гарик следовал указаниям душки-Сурена и ежедневно берег меня одновременно с репутацией последнего, то очень искусно маскировался и вполне обманул мою бдительность. Я же предпочитала в сомнения не углубляться.

На протяжении двух этих дней мы с Гариком ухитрились совершить трудовой подвиг. В четверг вечером я принесла со службы болванку одной срочной бумаги, после ужина села за лаптоп и набрала текст. Посмотрела его на экране, привела в полиграфически достойный вид, далее с помощью Гарика закрепила в памяти машины. Он перевел мое произведение на дискету и в пятницу унес на работу. В обед мы с ним встретились на полдороге между службами, съели по пирожку, и он вручил 10 копий моего срочного документа.

В три часа пятницы, вместо начала следующей недели я вручила Марату информатическое творение, чем сразила главного редактора наповал.

Как везде и всюду, проблемы «машинной писи» (это не анекдот, а цитата из школьного дневника Аллочки Юговой, моей соседки по парте: «5 и 6 — уроки машинной писи») вечно тормозили творческие и административные процессы родного издательства.

Итак, Марат был доволен, я очень горда, а коллеги заинтересованно спрашивали, как я сделала такую прорву первых экземпляров, и нельзя ли распространить удачное новшество на них также. Я даже начала подумывать, не имеет ли смысл попробовать арендовать Валькин компьютер в удобное для него время.

Известно, что стоит вспомнить о дьяволе, и вот он собственной персоной. Персоне, естественно, предшествовало телефонное предупреждение. Где-то в районе полпятого Отче позвал меня к аппарату и спросил, не желаю ли я быть отвезенной домой на кремовой «Волге». После полученного согласия Валентин уведомил, что они с Антоном будут счастливы видеть меня в 5.30 у знакомого подъезда.

Коллеги опять взволновались за мою нравственность и вспомнили, что давненько, конкретно с понедельника, не слышали, чтобы я телефонно общалась с Сергеем. Пришлось признаться, что я решила наконец вернуться на путь добродетели, а Сергея возвратить семье — не будет ли возражений с их стороны. Коллеги горячо одобрили замысел, в особенности переезд со стези порока на путь добродетели в кабине кремовой «Волги». На том слава Богу, экскурсы в мою личную жизнь остановились, не доходя до вопросов о Миши-Фридмановском графомане.

В указанный час я уселась в «Волгу» с непринужденностью старожила, приветствовала Антона и спросила Отче:

— А почему, собственно, только домой отвезти? Ужинать мы не будем?

Отче сделал вид, что у него перехватило дыхание, и он сейчас упадет в обморок. Однако друг Валя не успел разразиться очередной тирадой, как я проговорила с деланой обидою.

— Не вижу я что-то восторга… Ну, тогда Бог простит. Не захотел накормить голодную женщину — пусть совесть тебя терзает вечно. В чем дело, эксплуататор?

— Ты, как я погляжу, пребываешь в превосходном расположении духа, дитя мое? — осведомился Валентин. — Действительно желаешь поужинать в моем обществе, или тебя ждут?

— Ну тебя в болото, — сказала я с такой же ненатуральной обидой. — Не желаешь принимать пищу в моем скромном обществе, так и скажи, не томи фальшивой вежливостью.

— Ладно, раз ты сама напросилась, то я пожертвую удовольствием, каковое предвкушал с утра, — согласился Валентин. — Мы едем не ужинать, а просто перехватить кусочек пиццы. Основной праздник впереди, о чем я и приехал тебя уведомить.

Когда нам выдали среднего качества пиццу где-то в дымном подвальчике (ранее заведение числилось заурядной пельменной, и оригинальный дух не успел выветриться), Валентин произнес без большого вдохновения.

— Наш добрейший заказчик и более чем одаренный наниматель желает вывести тебя в свет. Объявил нынче по телефону, что будет счастлив и рад видеть тебя в воскресенье вечером на шабаше ведьм. Попросил съездить к нему и получить пригласительные билеты на два твоих лица, с тем, чтобы я не позднее, чем сейчас, вручил их с необходимыми заверениями в его почтении, далее сообщил ему твой учтивый ответ. Он принимает лишь положительный, прошу заметить. Далее, в означенный день и час мне следует обеспечить прибытие на шабаш и убытие с оного, не обременяя сборища своей излишней персоной. Каков? Второе лицо — на твое усмотрение, любого пола и возраста, за единственным указанным ограничением. Меня брать никак не велено, то оговорил специально благосклонный друг и любезный меценат.

— Отче, золотой мой, филигранный друг, — заныла я сочувственно. — Неужели ты так обиделся на заведомо порочного нанимателя, что кормишь меня немыслимой дрянью? Какая связь между моим пищеварением и его, заказчика, недостойным поведением?

— Ешь, пока дают, — оживился Отче. — И не мешай развивать мысль. У мецената на тебя какие-то виды. На, возьми билеты и спрячь. Посмотрела? Усекла самое интересное? Благотворитель желает, чтобы ты почтила присутствием публичное выступление другого нашего друга. Тот сподобится излагать свою точку зрения перед учеными в ихнем доме. Насчет присутствия самого нанимателя существует таинственная недосказанность. Все это вкупе мне нравится мало. Чувствую себя, как собачка Каштанка, у которой вынули кусок пищи из желудка на веревочке.

— Фи, Отче, — не удержалась я. — Мало того, что кормишь даму черт знает чем, так последний аппетит портишь! Я все давно поняла, ты обезумел от ревности и не можешь смириться с мыслью, что гадкий наниматель займет твое место в моем в сердце. Уйми смешанные чувства, я не могу видеть столь безмерных страданий. Если это тебя утешит, я возьму на второе лицо Гарика, не возражаешь?

— Лжеавтора? Ваши отношения зашли так далеко? Или тебя одну никуда не пускают?

— Замолкни, Отче Валентино, мне стыдно за тебя! Я стремилась утолить твои печали, а ты задумал меня обидеть. Кто, между прочим, втравил меня в опасные приключения, среди которых я лишилась проверенного друга Сергея? Кто был им постоянно недоволен? Знаешь, я вижу, на тебя трудно угодить!

— Ни Боже мой! — всполошился Отче. — В мыслях не держал контролировать твои привязанности. Бери с собой хоть старого друга, хоть нового, хоть последующего — моих возражений не будет. Если мероприятие обойдется без рукоприкладства, и юноша не вышибет из заказчика дух, то остальное будет исключительно твоим делом. Так что жди меня в воскресенье у себя дома в любом сопровождении. Лично я бы порекомендовал, знаешь кого?

— И предположить не могу, — искренне замялась я. — Верочкиного Витюшу?

— Странные у тебя фантазии, однако.

— Нет, напротив, — посулил Валька и тщательно развил мысль. — Видел сегодня упомянутую тобой девушку, жену травмированного Муратова. Ты права и много более того. На твоем месте я бы взял ее с собой в ученый дом, и ручаюсь, что наниматель о тебе думать забудет в ту же минуту. Как я Вику увидел, дело стало яснее божьего дня: твой Муратов здоров, как мы с тобой, это его конкуренты сживают со свету, причем коллективно. Будь я свободен, присоединился бы без размышлений. Убойная девушка Виктория, класса супер и чуть выше того. Сказал ей, что сделал анализ, что жуткую дрянь её благоверный пьет — совершенно безумные побочные эффекты имеют место. Вика ответила, что именно то ее и волнует.

— И до чего же вы договорились? — поинтересовалась я.

— Пока еще не пришли к позитивному решению, она хочет посоветоваться с эскулапом. Обещала мне позвонить.

— Отче, извини, но обязана доложить Марине. Ты мне друг, но семейные ценности, как и президенту Бушу — дороже. Недаром он их поставил во главе предвыборной кампании, а чем я хуже?

— Ты еще посмотришь, дитятко, куда они его заведут, семейные-то ценности. Доживем до ноября — посмотрим, кто в президентах окажется, небось Клинтон, хотя и без ценностей. Могу держать с тобой пари — выиграешь, вот тогда звони Даме. А если мне доведется с Клинтоном на пару — я придумаю, как поразвлечься. Ладно, будем считать, что я тебя накормил, напоил и на бал пригласил.

— Спасибо, друг, за все, в особенности за пиццу. В воскресенье я жду тебя. Или одного Антона?

— Нет, дитя, не надо меня подозревать в низкой зависти, я никоим образом заказчика не ревную, сам вас к нему препровожу и после подберу, что останется, — заверил Валентин.

За милым разговором мы уселись в машину и быстро домчались до моего дома. У подъезда Валентин повторно посетовал на капризы нанимателя и исчез вместе с кремовой «Волгой». Времени исполнилось всего лишь семь часов, и я отправилась в пустую квартиру пить чай одна.

Не стану утверждать, что до прихода Гарика минуты тянулись бесконечно, однако определенная протяженность присутствовала. Скрасил непривычное одиночество лишь звонок Регины, Сережиной жены. Она предложила заехать к ней в субботу-воскресенье на предмет поболтать и глянуть на образцы дамского туалета. Мы с Региной много лет кооперируемся: ей на дом привозят (источник остаётся в тайне) ассортимент дефицитных товаров и сообщают цену. Далее избранные подруги заходят на чай и выбирают — такова была процедура в советские времена. Берет ли Регинс комиссию, не знаю, не спрашивала и не собираюсь. Невзирая на цены, прыгнувшие в пределы бесконечности, ассортимент у Регины остался доинфляционного качества, и она исправно приглашает на выставки-продажи, хотя реже, чем ранее.

На сей раз Регина предлагала французское белье. Кстати, ныне исчерпанный роман с Сергеем возник посреди вернисажей-продаж, хотя я не рискнула бы причислить Сережу к ассортименту предлагаемых товаров.

Я пообещала Регине, что заеду в субботу после обеда. Время ее устроило, тем более что примерно в эти же часы Сергей собирался везти девочек в гости.

Я испытала огромное облегчение, поскольку встреча с экс-другом среди кружевных лифчиков в мои планы не входила. Беседа с Региной отчасти взбодрила, ее конструктивная энергия доходила волнами сквозь телефонные провода.

Гарик пришел в полдевятого вместо обещанных десяти, спросил, ужинала ли я, вызвался выпить со мной чаю и сообщил, что едет в Ереван на той неделе в среду. Вернуться он собирался в воскресенье, на службе его отпустили на два дня.

В свою очередь я информировала, что приглашена в это воскресенье на одно светское мероприятие и предложила ему поучаствовать. Гарик очень трогательно смутился, когда я обнародовала характер и место приема, а также выложила имя выступающего.

— Знаешь, Катя, может быть, я огорчу тебя, но я не поклонник — признался он.

— Понимаешь, я с большим уважением отношусь к прошлым заслугам Андрея Прозуменщикова, но его нынешняя позиция меня скорее отталкивает. Я не обижу тебя, если скажу…

— Упаси Бог, неужели ты мог заподозрить меня в симпатиях к великодержавному национализму в любой упаковке? — почти возмутилась я. — Для меня это просто светский раут, точнее, деловое мероприятие. Я вполне согласна с твоей оценкой деятельности упомянутого персонажа, хоть ты ничего не успел сказать, извини. Мой старый друг Валя считает народного героя обыкновенным чайником, грубо выражаясь. Если не захочешь его слушать, то я позавидую и позову Верочку — у нас давно не было случая парадно накраситься.

Гарика моя идейная позиция успокоила, и он согласился считать совместный поход в Дом Ученых обычным культурным мероприятием. Наверное, лучше было бы пригласить Верочку. Хоть политические деятели всех мастей ей до лампочки, но мы давно никуда не выходили, даже ее муж Витюша заметил.

Однако переигрывать опрометчиво сделанное предложение было поздно. Еще, сознаюсь, присутствовало смутное желание продемонстрировать общему нанимателю, что моя личная жизнь не зависит от участия в «Аргусовском» бизнесе. Зачем нужна подобная демонстрация, я представляла плохо. В порядке чистого заскока…

В субботу утром я напомнила Гарику, что намерена нанести визит кузине в ближнем Подмосковье, о чем заранее договорилась с тетей. В ответ Гарик сказал, что охотно доедет до Салтыковки со мною, а время визита проведет в полезной прогулке на свежем воздухе. В последовавшем диспуте всплыло имя Сурена, Гарик сознался, что отчасти…

— Я не знаю, насколько это серьезно, — убедительно толковал Гарик. — Но если с тобой что-то случится, я никогда себе не прощу. А Сурен специально просил не отпускать тебя одну вечером или за город. Я понимаю, что очень надоел, но потерпи меня, пожалуйста. И когда я уеду в Ереван, не езди одна к кузине и постарайся не ходить вечером.

Таковы были основные доводы Гарика. Я не знала, плакать мне или смеяться.

— По-моему, вы оба немного спятили на почве конспирации, однако лично тебя я готова извинить, — наконец согласилась я. — Могу заверить, что твоё общество мне не в тягость. Но не кажется ли тебе, что телохранитель и boyfriend — это две разные специальности? Но смешанные в одну, они смахивают на анекдотический образ восточного мужа, теперь ты меня прости за излишнюю прямоту.

Я думала, что Гарик обидится, но он только рассмеялся.

— Ты совершенно права, — сказал он. — Мама рассказывала, что почивший в Бозе отец в дни их молодости вел себя деспотично и сопровождал бедняжку даже в магазин, одну не отпускал. Я думаю, что теперь он смотрит на меня с небес с полным одобрением.

— ОК, ваша восточная троица, Сурен, покойный папа и ты меня убедила, — вновь согласилась я. — Поехали в гости к кузине Ирочке и тете Рите. Но тебе придется пострадать, будешь им представлен, сам решай в каком качестве. Потом можешь гулять на воздухе.

Гарик согласился с предложенным планом, и мы тронулись в сторону вокзала. По приятности второй вояж с Гариком в электричке не уступал первому, а прогулка по дачному поселку оказалась просто восхитительной. По пути мы купили на частном лотке гонконгскую резиновую птицу для годовалого Славика, моего двоюродного племянника. Настоял Гарик, он считал, что в гости к ребенку без подарка являться неприлично.

«Рехнуться можно от его манер!» — со смесью ужаса и восхищения думала я.

Толстенький веселый Славик отнесся к подарку с большим энтузиазмом, и остальное семейство приветствовало Гарика с неменьшим. Пока тетя Рита занимала гостя первоначальным разговором, кузина Ирочка утащила меня в глубину дома, где в процессе переодевания возмущалась беспредельно.

— Катька, мерзкая змейка-ящерица (это у нас с ней детское ругательство), как тебе не стыдно! Почему не предупредила? Приводишь обалденного кавалера, а я в старом халате и в манной каше с ног до головы. До самой смерти не прощу! Скажи сразу, отбивать можно, пока Борьки нету, или у вас с ним серьезно?

— Можно, но при одном условии, — позволила я. — Сейчас пококетничай, а потом я предъявлю требование. Идет?

— Проси, чего хочешь, заранее согласна. И посмотрим, устоят ли твои чары против моих, — уверенно заявила Ирочка.

Фокус состоял в том, что всю жизнь мы с Иркой больше походили на родных сестер, чем на двоюродных. Когда сгладилась разница в возрасте — я старше на четыре года, мы при старании могли сойти за двойняшек. Разными у нас были только прически и цвет волос — у нее светлее и короче, у меня тоном темнее, и не копной, а волной почти до лопаток. Однако лица под разными прическами оставались почти неразличимыми. Тетя Рита утверждает, что мы обе напоминаем ей собачек, похожих на лисичек — очень милое анималистическое сравнение. Так вот Ирочке всегда нравилось пробовать чары на моих поклонниках. Её (да и меня) страшно забавляло производимое впечатление: вот появляется добавочная Катя, только чуть моложе, и бедняги реагировали разнообразно, некоторые не выдерживали и удалялись прочь от затейниц, туда им и дорога!

Когда Ирочка кончила приводить себя в товарный вид, мы присоединились к обществу. Стараниями тети Риты и дяди Славы Гарик чувствовал себя непринужденно и рассказывал о будущей диссертации.

На лице тети Риты было написано заглавными буквами, что стоит ей добраться до телефона, как моей мамочке доведется услышать много нового и интересного. Дядя Слава, как я поняла, Гарика также одобрял. Ирка старалась изо всех сил обратить на себя внимание, но без большого успеха — Гарик предпочитал разговоры с её предками и потомком. Славик отнесся к новому дяде с симпатией, видно успел соскучиться по Борису, вернее, не успел его окончательно забыть. Идиллическая сцена на веранде продолжалась довольно долго, потом я поманила Ирку и безжалостно увела в сад, оставив Гарика на растерзание предкам и потомку.

Около кустов крыжовника Ирочка задала все возможные вопросы насчет Гарика и моих дальнейших планов, я ответила ей туманно, затем изложила свое дело. Ирка моментально согласилась посодействовать, только расстроилась, что визит состоится во время ее отпуска. Ей бы так хотелось принять меня самой, нельзя ли перенести конференцию и полететь вместе? Бориса, она, конечно, известит, и он будет безумно рад меня видеть, пылко заверила Ирочка. Будем надеяться.

Далее мы вернулись к семейному очагу, выпили еще чаю и откланялись. На обратном пути я частично объяснила Гарику, зачем мы навещали Ирочку, но рассказала только про конференцию. Гарик был рад за меня и не предлагал своего сопровождения.

В электричке случился щекотливый момент насчет дальнейших передвижений каждого. Я буквально сломала голову, пока не высказалась просто.

— Теперь разбегаемся. У меня встреча с подругой Региной по дамским делам, часа на два. Потом я приеду домой.

— Только не приходи поздно, — с той же простотой ответил Гарик. — Если задержишься, позвони, я встречу у метро.

Я проглотила душивший вопрос: «А что думает твоя мама?», и мы попрощались.

К моему ужасу, на пороге их квартиры меня встретил Сергей. Его поездка с дочками не то отменилась, не то закончилась раньше, и семейство оказалось в сборе. Девочки Катя и Даша обрадовались гостье, Регина тоже. Специально для меня Регина разогрела обед — готовит она превосходно, затем мы пересмотрели французский товар, поделились мнениями и выбрали для меня парочку предметов. Катя и Даша тоже приняли участие, правда чисто платоническое. Регина их пока не баловала, позволяла лишь обозревать и оценивать. То был апофеоз дамского счастья, при котором глава семьи не присутствовал, мыл во дворе машину.

Насладившись французской конфекцией, мы с Региной пили чай, в процессе она делилась проблемами. Посплетничали и о Сергее. Регина заметила, что в последнее время Родичев что-то нервничает, даже волнуется, наверное, у него начался кризис средних лет, какая досада! Хотя это совершенно нормально, в середине жизни мужчина должен ощущать потребность в переменах, однако в смутные времена душевные метания представляют собой непозволительную роскошь, объяснила Регина. Ей тоже хотелось бы предаться сомнениям и испытать желание переменить жизнь, однако душевные потребности она держит при себе и не демонстрирует окружающим. А супруг, душка Родичев, малость подраспустился.

— И еще, знаешь ли ты, Катерина, с кем он связался? — объявила Регина. — Не помню, где и как, но он познакомился с твоим бывшим аристократом, помнишь, вы с ним подружку твою искали? Мужик поразил родичевское воображение, тогда он домой пытался его притащить, но я терпеть не могу пьющих мужиков. Так вот, тот открыл сыскную контору, ты это знаешь, кстати? И недавно друг Родичев закрутил с ним какие-то дела. По моему скромному мнению, они не иначе, как ищут клад. Та же степень безмозглости, та же перспектива. Сначала Родичев туманно намекал на крупные деньги, потом стал проклинать чертова жулика. Все это, конечно, глупости, однако, Катерина, сделала бы ты мне большую любезность. Я попрошу Родичева отвезти тебя домой, а ты по дороге растолкуй, что от предводителя дворянства ему мало что обломится. Я уже пробовала, но, может быть, тебя Родичев послушает как человека, давно знающего предмет, сыщика, то есть. Мне эти кладоискательства не по душе, главное, очень уж глупо.

Нельзя сказать, чтобы просьба Регины меня обрадовала, скорее наоборот, но отвертеться не удалось. С Региной такие номера не проходят, у нее мертвая хватка. Пришедшему Сергею было объявлено, что для свежепомытой машины нашлось полезное дело. Надо отвезти Катерину домой с комфортом, а то близится вечер и на дорогах неспокойно. Сергей к моему отчаянию выразил готовность, а я пообещала Регине позвонить в ближайшее время относительно интересующего ее дела. Бомбу замедленного действия Регина преподнесла уже в дверях.

— Кстати, Сережа, — заметила она. — Не просись к Катерине пить чай или что другое, не ставь себя в неудобное положение. Я, Кать, звонила позавчера вечером, мне очень приятный мужской голос объяснил, что ты скоро будешь. Извини, забыла упомянуть, рада за тебя. А ты, Сергей, не проявляй бестактности. Когда Катерина захочет, она нам его обнародует, правда, Кать?

— Всему свое время, — пробормотала я. — Спасибо, Регина.

И стала спускаться по лестнице. Сергей обогнал меня, не говоря ни слова. Я знаю Регину много лет, но не в силах понять, нарочно она это устроила или нет.

Во дворе я имела намерение прошмыгнуть мимо знакомых красных «Жигулей» и галопом бежать в метро, но Сергей завел мотор и перегородил дорогу под аркой. Пришлось сесть.

Первые минуты мы ехали в молчании, да и что, собственно говоря, можно было добавить к сообщению Регины, представить не могу. Если она сделала это нарочно, то просто гениально. Я решила молчать до дома. Безмерно затянувшуюся паузу прервал Сергей.

— Регинке Бог простит, — произнес он с достоинством. — А тебе не стыдно выставлять меня таким дураком?

Я не могла оставить без сочувствия вопль души и сказала честно:

— Прости меня, Серёжа.

Еще несколько минут мы проехали в молчании. Затем Сергей продолжил почти без заминки.

— Прощать тебя я не стану, лучше сделаю встречное предложение. Мы сейчас поедем к тебе, и если обладатель приятного голоса позвонит или придет, мы его попросим больше не беспокоиться. И ни словом об этом упоминать не станем.

После встречного великодушного предложения Сергей замолчал в ожидании. Я собиралась с ответным словом довольно долго, и речь далась мне нелегко.

— Спасибо, Сережа, твое предложение я оценила. Но ты ошибаешься, ты никогда не забудешь. Если не вспомнишь сегодня, то через неделю или через месяц — непременно. И тогда мне жаль нас обоих. Я признаю, что поступила с тобой некрасиво, но, если возможно, давай расстанемся мирно. Мне бы очень хотелось.

Сергей долго вел машину безмолвно, а я тихо смотрела в окно. Мы ехали где-то в моих краях, приближаясь к точке назначения.

— Все-таки я сегодня к тебе зайду, — наконец решился Сергей. — Мы не можем расстаться так просто.

— Сережа, ты женат на умной женщине, вспомни, что она советовала. Не ставь себя в неудобное положение. Мне неприятно отказывать, а ты меня вынуждаешь, — очень мирно ответила я.

В следующий момент мы подъехали к дому практически вплотную. Сергей остановил машину у подъезда, посмотрел на мои освещенные окна и принял решение.

— Тем более есть причина зайти, — с должной твёрдостью в голосе сказал он.

— Сережа, ты рвешься на скандал, это зря, — произнесла я кротко. — Если тебя спустят с лестницы, как ты объяснишь Регине полученные увечья?

Сергей вышел из машины и стал ждать моей очереди. Я открыла дверь, поставила ноги на тротуар и приготовилась сидеть хоть всю ночь. Вряд ли Сергей оставит машину открытой и пойдет объясняться (мне ли не знать его трепетного отношения к средству передвижения!). И вытаскивать женщину из автомобиля посреди улицы он тоже не рискнет (я надеялась). Обладая всеми тактическими преимуществами я не сочла за труд обрисовать Сергею ситуацию.

— Пойди, позвони в квартиру, — посоветовала я бывшему другу. — А я подожду здесь. Посмотрим, кто полетит с лестницы. Если не ты, то мы отвезем машину Регине, а поле боя останется за тобой. Если спустишься ты, то поедешь сам, а я позвоню, попрошу приготовить примочки. Однако за тебя пари я держать не стану, у твоего противника разряд по боксу. Давай лучше не будем. Садись обратно, тогда я выйду. Пойми, ты ведешь себя глупо.

— Мне все равно, — ответил Сергей.

У него, наверное, и вправду случился кризис средних лет, как верно подметила Регина. Я начала его кротко уговаривать по второму кругу и могла преуспеть (безвыходное было у бедняги положение), если бы из подъезда не вылетел Гарик.

«Ну вот, приехали», — наскоро подумала я и резво выскочила из машины. В моем распоряжении имелась одна секунда, чтобы не допустить безобразной сцены и спасти свою репутацию в глазах всей улицы.

Сергей стоял спиной к подъезду и Гарика не видел, поэтому сделал шаг к машине, чтобы закрыть за мной дверь. Я воспользовалась дарованной секундой, проскочила мимо Сергея к Гарику и сказала как могла непринужденно:

— Все в порядке, не волнуйся, это муж моей подруги Регины. Он меня подвез.

Когда Сергей обернулся, я любезно улыбалась, а Гарик вежливо благодарил и представлялся.

«Что сейчас будет…» — мелькнуло у меня в голове, но видно многочисленные намеки на Регину возымели должное действие.

— Сергей. Родичев, — с расстановкой произнес Сережа.

Скорее всего в полной неизвестности относительно своего дальнейшего образа действий… На лице его читалось мучительное размышление. Моментом надо было пользоваться, и Гарик не преминул. Едва я успела открыть рот, как он сказал:

— Очень приятно, Сергей. Может быть, зайдете, выпьем кофе?

Я чуть не села на тротуар, но вовремя спохватилась и присоединилась к приглашению. К невыразимому моему удивлению Сергей проговорил что-то относительно необходимости быть дома к ужину. По неизвестной причине выяснение отношений было отложено, скорее всего, немыслимая вежливость Гарика Сережу ошеломила.

Мы посмотрели, как машина скрылась с глаз, и направились в дом. Гарик вошел за мной в лифт и спросил:

— Почему ты смеешься? Я что-то не так сделал? Извини, я случайно увидел в окно, что ты сидишь в машине, дверь открыта, а рядом стоит здоровенный мужик. Я подумал, что… Сурен как раз предупреждал…

— Я так и поняла, — с трудом выговорила я и опять залилась неприличным смехом. В квартире я немного успокоилась, и пояснила ситуацию:

— Вот было бы здорово, если б ты его сразу нокаутировал. Регина была бы признательна по гроб жизни.

— Ужасно, — согласился Гарик. — Главное, я именно так и собирался сделать. А ты ему даже «до свидания» не сказала, оба мы хороши.

— Мне стало очень смешно, и я боялась, что он может обидеться, — я закончила объяснение.

И более мы о том не беседовали. Гарик был рад, что я легко простила ему ужасную оплошность, а мне не хотелось рассеивать приятное заблуждение. Вечер субботы прошел мирно, несмотря на многообещающее начало.

Воскресным утром Гарик отправился повидать маму, а я поехала в гости к Верочке, иначе умерла бы от избытка неразделенной информации. Верочка от души посмеялась, когда услышала, героиней какого грандиозного скандала мне чуть не пришлось побывать. Правда, Сергея ей тоже стало жаль.

К поздним часам пополудни мы оба вернулись из гостей, настало время собираться на мероприятие в Дом Ученых. Гарик принес из дома парадное облачение, а именно клубный пиджак и смотрелся в нем сногсшибательно. Я тоже постаралась и выглядела неплохо в сером английском костюме и розовой блузке. Ради друга Прозуменщикова я вынула из сейфа шкатулку тетушки Герты и порылась в ней.

С тетушкиным наследством вечно возникало дежурное недоразумение: старинные драгоценности отличались таким качеством, и главное, величиной камней, что только эксперт мог отличить их от подделок. Вот и на сей раз жемчужная удавка идеально лежала на розовой блузке, но чтобы окружающие оценили подлинность, на каждую жемчужину следовало нацепить ярлычок с печатью пробирной палаты. Розовые серьги того же материала были еще крупнее.

(Признаюсь по секрету, семья моего деда, прибалтийские немцы, до революции 17-го года не бедствовала, более того, владела мануфактурой в Эстляндии. Предки эксплуатировали труд. А женская половина семьи наряду с финансовыми возможностями обладала и вкусом. Как эта роскошь сохранилась и попала ко мне, а не к маме и тете Рите — история забавная, но отдельная. У Ирочки тоже кое-что оттуда имеется.)

Гарик помог застегнуть удавку на золотой замочек, именуемый фермуаром, и спросил полуутвердительно:

— Настоящие?

— Более того, со дна моря, старинные, не культивированные. Скромное наследство покойной двоюродной бабули.

— Ну теперь мне все ясно и немного неловко, — отозвался Гарик. — Я скажу Сурену, что он допустил постыдную бестактность, пытаясь расплатиться с миллионершей какими-то мизерными лаптопами.

Признаю, моя тут же последовавшая бестактность оказалась в сто раз хуже, потому что я обронила небрежно:

— Если у Сурена будет туго с наличностью, скажи, я всегда подкину на святое дело. На кухне в стенке есть ещё много чего.

Черт дернул произнести эту глупость, хотя, видит Бог, я и вправду допускала подобную возможность, но реакция Гарика меня просто убила. Он переменился в лице и сказал очень тихо:

— Катя, не надо так шутить.

Мне пришлось заткнуться и просить прощения. Действительно, сколько раз говорили умные люди, и сама себе не устаю напоминать, что у мужчин есть своя гордость, и без надобности ее испытывать ради красного словца. («Меценатка тут, понимаете ли, нашлась хренова!» — точно определил бы мою погрешность Отче Валентин).

Воспитанный Гарик меня кротко одернул, другие просто становились на дыбы, а я впоследствии горько каялась.

— Виноват, учтем, больше не повторится, — заверила я под конец покаянной речи. — Терпи меня, Гарик, сколько можешь.

Хорошо, что вскоре заявился Валентин и снял остатки неловкости. Он весело ввалился в квартиру, доложил, что «Транспорт подан, леди и джентльмены, где рюмка для форейтора?»; без моей помощи представился Гарику и отсыпал гору двусмысленных комплиментов по поводу моего ослепительного вида. К слову замечу, что границ приличия Отче на сей раз почти не переходил, видимо оценил и щадил неискушенность Гарика, за что буду ему по гроб жизни признательна.

По прошествии непродолжительного времени мы втроем спустились к машине, погрузились и тронулись в путь. По дороге Отче один владел разговором, сам задавал вопросы, сам отвечал и был забавен без привычного злоязычия.

Уже у самого Дома учёных Валентин сказал заключительное слово:

— Ежели доведется, ребята, увидеть нашего высокоученого друга, то шлите ему мое почтение без сервильности и передавайте, что я всегда счастлив служить по транспортному ведомству, тем более, очаровательной паре клиентов. Ваш лимузин будет подан к подъезду по окончании процедуры или чуть раньше. А вы, Гарик, сделайте милость, посмотрите, чтобы это прелестное, но малоумное дитя не растеряло свои фальшивые побрякушки. Ученые, они, конечно ученые, но Святое Писание недаром учит не вводить ближнего в соблазн, невзирая на академические степени. Адье, с Богом, значит.

Лимузин отъехал, и мы проследовали в Дом Ученых. До лекции оставалось около четверти часа, поэтому нашлось время побродить по фойе, углам и закоулкам и утолить любопытство Гарика касательно занятной персоны Отче.

Я рассказала, сколь многолетняя дружба связывает нас с Валентином платоническими узами, как мы вместе искали пропавшую Верочку, как успех окрылил Валентина настолько, что он открыл детективное агентство и таким образом нашел применение своим разносторонним талантам.

На сей раз я приоткрыла Гарику тайну, что Суреновы ящики попали в наши руки не случайно, а в тот единственный день, когда Валентин попросил меня посторожить контору, поэтому он вызвался меня страховать на всякий случай. И ящики согласился подержать у себя.

Гарик слегка удивился и спросил, почему я не переадресовала его к Валентину на предмет получения груза, что было бы вполне естественно и лучше укладывалось в традиции опасных мужских игр.

Я подумала и честно изложила обе причины.

— Во-первых, у него дочка маленькая — жаль было оставлять ее без папы, а во-вторых, не хотелось с тобою лично так сразу расставаться.

Гарик вновь надолго замолчал, и я не знала, какая из причин в очередной раз поразила его воображение. Во время паузы я мысленно давала обещания в дальнейшем высказываться осторожнее. Сколько бы ни продлилось дальнейшее, я не желала, чтобы Гарик начал меня бояться. Вариант Сергея и Регины меня не манил.

Мы уже шли по звонку в зал, где виднелись бархатные стулья, когда Гарик наконец прервал молчание. Он остановился посреди академического шествия и произнес вполголоса:

— Катя, я клянусь, я никогда, до самой смерти не забуду, что ты сейчас сказала.

Судя по торжественному выражению лица, Гарик расценил легкомысленное признание сугубо положительно.

Как я поняла, почтение вызвала мысль, что готовясь принять преждевременную кончину от его, Гарика, руки, я сочла необходимым уберечь жизнь Валентина ради его малолетней дочери.

Не понимаю, что здесь можно найти особо похвального, между нами говоря. Просто не вполне дебильный поступок, как выражается Отче. Разве Валентин обязан нести ответственность за то, что я в лирическом ослеплении собиралась подставить под пулю собственный лоб?

В случае, если Гарик с Суреном, вопреки моему незрелому суждению оказались бы обычными бандитами, я сейчас выглядела бы не только глупо, но и очень мертво, если возможно так выразиться.

Однако разубеждать Гарика я не стала, лишь заметила:

— Я рада, что сумела произвести благоприятное впечатление. Спасибо, Гарик. Идем слушать чайника.

Боюсь, что последние слова были сказаны чуть громче, чем следует, одна-две головы повернулись в нашу сторону. Пришлось поторопиться в зал, слившись с толпой.

Мы расселись на бархатных креслах, пооглядывались на публику и приготовились слушать. После некоторой задержки на кафедру поднялся некто в роли распорядителя и объявил выступление Андрея Прозуменщикова, как приглашение к размышлению и последующей дискуссии. Зал приветствовал. Затем из-за кулис вышел гвоздь программы и направился к месту чтения. Как почти все великие люди, Андрей Прозуменщиков не особенно вышел ростом, но возмещал недочет телосложения уверенностью движений и шириной шага. Внешне он выглядел, как впечатляющая помесь «нового левого» (фильмы французской Новой волны, экзистенциализм, Сартр, студенческая революция 68-го и тому подобное) с кондовым (однако себе на уме) отечественным мужичком-самоучкой.

Чрезвычайно сложным получился образ, но объект описания производил неоднозначное впечатление. Обаяние в нем было несомненное. Внешний вид докладчика дополняла национальная униформа: волосы под горшок, усы, бородка и сверх того очки. Стекла динамично поблескивали.

Очень стыдно признаваться, но я пропустила первую фразу выступления и отчаялась понять дальнейшее. Оратор, по всей видимости, очень не хотел ударить в грязь лицом перед ученой аудиторией и сразу, без разминки, погнал речь в глубь столь сложных материй, что мое образование не поспело и забуксовало с первых философских построений. Пережив сей удручающий момент, я смирилась и стала изучать лектора чисто визуально, а доклад шел сам по себе, как посторонний шум. (Аналогичные казусы случались со мной на лекциях по научному коммунизму.)

Прозуменщиков тем временем говорил с большим убеждением, вероятно, не догадывался, что часть аудитории не в состоянии постичь его доводов. Иногда он улыбался простодушной, отчасти виноватой улыбкой, иногда произносил нечто вызывающее и ждал реакции, но, увы, ее не следовало. Боюсь, что не я одна оказалась вне сферы понимания. Где-то на половине выступления я шепотом спросила Гарика, справляется ли его научно образованный ум с предложенной духовной пищей. Гарик смущенно сознался, что потерял мысль в начале и до сих пор не смог найти. Оставалось признать свое полное интеллектуальное поражение и ждать конца доклада.

Ближе к третьей четверти по залу стали порхать шепот и шелест, по всей видимости, большая часть аудитории не справлялась. Мы с Гариком были не одиноки в своем невежестве.

Следующей ступенью дерзания явилась догадка, что оратор переусложнил доклад. В более доступной форме выступление принесло бы больше пользы как репутации докладчика, так и просвещению публики.

До классической ситуации из романа «Бесы»(сочинение Ф. М. Достоевского), когда в зале кто-то невольно воскликнул: «Боже, какой вздор!», было еще далеко, но направление наметилось верное. Публика начала в дополнение к шелесту и шепоту шаркать ногами.

Последняя четверть выступления сопровождалась явственным гулом, сквозь который донеслась наконец почти понятная фраза: «Вернуться к истокам — самодержавию, православию и народности!»

Только я не уловила, цитировал ли Прозуменщиков кого-либо или высказывал личную выстраданную мысль. Среди моих колебаний доклад незаметно завершился, и в зале зависло тяжелое молчание. Потом с отдалённых мест прохлопали бурные, но жидкие аплодисменты. Когда овации заглохли, публика стала резво подниматься с мест. Наступил долгожданный перерыв.

Мы с облегчением выскочили в фойе и стали совершать пешие круги, разглядывая собравшихся. Было крайне неудобно, что я затащила спутника на бессмысленное мероприятие, а вежливый Гарик старался меня утешить.

Так мы прогуливались достаточно долго, и я начала опасаться, что вечер прошел напрасно, часовое созерцание Прозуменщикова на трибуне с практически отключенным звуком мало что добавило к его светлому образу.

Покружив по фойе, мы изменили маршрут и остановились в нише у мраморного подоконника. Теперь ученая толпа плыла мимо, а мы провожали ее взглядом. В этой позиции нас отловил Валькин наниматель.

— Внимание, это к нам! — сказала я Гарику, когда из людского потока вынырнула знакомая фигура мэтра Криворучко.

Вид его был привычно ужасен, хотя меценат оказался при параде: на джинсы ниспадала просторная хламида с начесом и иностранными надписями, из широкого ворота торчала жилистая шея. Вымытые на сей раз волосы были заложены за уши.

— Приветствую вас, прелестная Катрин, — произнес философ, жмурясь от слегка наигранного счастья. — Вы сегодня обворожительнее, чем всегда.

С меньшим благоволением наниматель представился Гарику, не протягивая руки и почти не проявляя интереса:

— Криворучко, Павел Петрович.

Пропустив мимо ушей ответ Гарика, Павел Петрович затем обратился к нему формально.

— Надеюсь, вы не будете препятствовать, если я на какое-то время уведу вашу спутницу? Нам с нею предстоит конфиденциальный разговор, — поведал он.

Получив вежливое согласие, Павел Петрович увлек меня за собой в людское море. Пока мы пробирались сквозь фойе, он говорил вполголоса:

— Какой симпатичный молодой человек! Я все же думаю, что поклонник, а не избранник, или может быть, я ошибся? Бог с ним, однако. А как вам показался смертельный номер нашего друга? О-о, браво! Ни слова, значит, не поняли? Катрин, вы поистине прелестное дитя, все грехи простятся Валентино за удачное имя, могу я присоединиться? Вы, Катрин, первая посмели признаться, что не вникли в речи нашего любимца, остальные твердят, что хотели бы обдумать. Однако, я планирую познакомить вас с триумфатором. Не пугайтесь, говорить буду я, а вы не сочтите за труд покивать головой в знак согласия.

Перспектива знакомства с Андреем Прозуменщиковым меня отнюдь не вдохновляла, просто никоим образом. Однако, наша встреча, надо думать, входила в схемы Криворучко как цель моего пребывания в ученом доме, вследствие чего отказываться не приходилось.

Мы с Павлом Петровичем пересекли Дом Ученых в запутанном направлении, куда-то сворачивали и поднимались, откуда-то по редким мраморным ступеням спускались, пока не попали в маленькую гостиную, где среди велюровых козеток и ламп на пьедесталах нашли Прозуменщикова.

Он вел беседу с обступившими его молодыми людьми обоего пола, явными приведенными болельщиками. Я поняла, что именно они истово хлопали по краям зала.

При ближайшем рассмотрении Прозуменщиков достойно тянул на ранее упомянутый нимб, обнаруживалось серьезное лицо мыслителя со сложным и тонким выражением, а поверх всего царила детская беззащитность, явленная во взоре и улыбке. На минуту стало ясно, отчего отчаянно страдали известные мне косвенно Люся с Олесей. Спасибо, что в свое время Бог не привел присоединиться к коллективу, не то пропала бы так же ни за грош.

В настоящий момент я находилась под двойной защитой: своей вины и Павла Петровича. (Насчет вины — скорее подсознательно, боюсь, что необъяснимо…)

Он же, Валькин работодатель очень скоро рассеял наваждение, за что я не устаю приносить ему признательность. С дружеской улыбкой П. П. Криворучко промолвил:

— Мон шер, я искал тебя. Хотел поздравить с успехом, заодно познакомить с очаровательной дамой по ее просьбе. Это Катрин, она работает в одном солидном издательстве, иногда пишет для нашего листочка, когда снисходит. Милая Катрин, познакомьтесь с моим другом Андреем Ананьевичем.

Группа соратников как-то балетно растаяла, и мы остались с оратором сам-друг плюс Павел Петрович.

— Очень приятно, меня зовут Екатерина Дмитриевна, — поправила я, для Прозуменщикова никаких Катрин, с ним я в игры не вступала.

— Я весьма польщен, Екатерина Дмитриевна, для вас просто Андрей, — в свою очередь не растерялся Прозуменщиков.

— Пока не рискну, — вызвалась я на собственную речевую роль.

Криворучко одобрительно улыбнулся и продолжил мысль:

— Так вот, дружище Андрей, я тебе завидую. Знаешь ли ты, почему Катрин желает познакомиться с тобой? Она, как оказалось, твоя поклонница почти с детских лет. С тех прекрасных времен, когда мы интересовали девушек отнюдь не с философской точки зрения. Я сомневаюсь, что кто-либо знал в те дни обо мне, а Катрин слышала о тебе много, притом очень лестного. У нее была школьная подружка, одноклассница, которая буквально тобой бредила. Как ее звали, Катрин? Наверняка Андрюша сейчас вспомнит…

Лицо Прозуменщикова мгновенно переменилось (чем-то напомнило Ольгу-Аду в приемном покое 40-й больницы), сразу выделились темные прочерки бровей и усов.

— Олеся ее звали, — сообщила я в прорези маски, — Олеся Скороходка. На самом деле Скоробогатова, ее папа — известный художник, у него была выставка, потом её сразу прикрыли. Мы с Олесей учились в восьмом классе, а потом потеряли друг друга из виду. Я думала, что, может быть, встречу ее здесь сегодня. Вы не знаете случайно, что с ней стало?

Пока неавторизованная речь длилась, я трезво оценивала про себя, что наниматель, пожалуй, уволит всех без выходного пособия. Он, помнится, мне слова не давал…

— Я тоже потерял ее из виду, — с трудом ответил Прозуменщиков, смотрел он на меня без восторга.

— Не правда ли, Андрюша, приятно найти свидетельство былой популярности, — встрял Криворучко, видно решил, что с меня довольно текста. — А мне, я боюсь, не дождаться. Приходится, стиснув зубы, завоевывать благосклонность дам тяжелым трудом и рыцарскими подвигами. Прости, Андрей, придется увести Катрин, иначе мои труды пойдут прахом. Как говорят в народе, старая любовь не ржавеет, даже чужая. Да, мы с Катрин скоро поедем в Мэрилендский университет на конференцию по … (следовало научное слово, не исключено, что бихевиоризм, но не ручаюсь). Ты не планируешь?

— Я был там год назад, сейчас вряд ли, — ответил Прозуменщиков без выражения.

— Ну прости, мон шер, мы тебя оккупировали, а тут полно других поздравителей. Счастливо, — попрощался Криворучко.

— До свидания, Андрей Ананьевич, — сказала я.

Прозуменщиков ни с кем отдельно не прощался, лишь покивал головой нам обоим.

Павел Петрович подхватил меня под руку и стремительно повел сложным путем обратно. Где-то в середине, когда мы миновали пару-другую поворотов, он заслонил меня от публики и проговорил со страстью:

— Катрин, можно я вас расцелую? Чисто символически.

Я не без напряжения позволила поцеловать себя в щеку, благо в данном закоулке было пусто.

— Катрин, я не нахожу слов, — разливался Павел Петрович на протяжении обратного пути. — Я планировал ваше присутствие, как дополнительный эффект, хотел сам пощекотать другу Андрюше нервы, продумал и заготовил целую речь. А вы просто и элегантно сразили его наповал! Я льщу себя надеждой, что совершили деяние вы для меня, а не для сеньора Валентино. Право, он не стоит, а выполнено было гениально!

— Для Олеси Скороходки, — призналась я лаконично, а чувство вины меня не покидало.

— Понимаю, умолкаю, преклоняюсь, — заверил Павел Петрович и продолжал уже менее эмоционально. — Знаете ли, Катрин, что вашим умопомрачительным выходом на сцену вы практически завершили дело? Я хотел проверить, и эффект превзошел ожидания. Вы явились Андрюше, как Немезида, и он не устоял, распался. За вопрос: «Что с нею стало?» я падаю перед вами ниц. Строго говоря, в Штаты к девице Октавии можно и не ездить, однако ваше место забронировано на начало июля, и я не вижу причин, почему бы вам не слетать. Вопрос о сеньоре Валентино, натурально, отпадает. Скажу по секрету, никто серьезно данный вариант не рассматривал. Я думал посетить девушку сам в удобное время, но уступаю вам. И не тревожьтесь зря — если леди не откроет тайны, то Бог с ней. Вы всё сделали, четверть часа назад. Ваш визит в Штаты будет скромным подарком от фирмы. А если она почтит вас доверием, то и в этом случае мое восхищение возрасти не может. Ближе к делу я вас познакомлю с планом, пока составляйте shopping list (список покупок). Да, и передайте мне как можно скорее ваши паспортные данные для формальностей. Мне хотелось бы видеть вас в ближайшие дни, если возможно, то уделите мне время ланча или ужина. Я вам позвоню завтра или послезавтра.

Последние слова Павел Петрович произносил скороговоркой, потому что публика собралась в зал для продолжения увеселения, а в нише окна стоял одинокий Гарик, к которому Криворучко меня вел самым галантным образом.

— Простите великодушно, — обратился к Гарику Павел Петрович, — я отнял у вас Катрин на непозволительно долгое время. Желаю вам всего наилучшего.

Попрощавшись, он направился в зал и исчез за белыми с золотом дверями. Мы, не сговариваясь, двинулись к выходу. Как я поняла, моя миссия закончилась, а смотреть на поверженного Прозуменщикова желания не было.

— Мне этот Павел Петрович не понравился крайне, — честно признался Гарик, когда мы стояли на крыльце и в сумерках высматривали обещанный лимузин.

— Я в принципе с тобой согласна, — ответила я. — Он неприятный тип, но делает мне поездку в Штаты. Если хочешь, я могу отказаться.

Последнее предложение я добавила почти честно. Естественно, Гарик заявил, что не имел в виду ничего подобного, что Париж стоит мессы, и он вовсе не думал подозревать Криворучко в видах на мою благосклонность.

— Вот это зря, — развеселилась я. — Если хочешь знать, то Павел Петрович сделал откровенно неприличное предложение в первые полчаса знакомства. Но очень достойно смирился с отказом.

Гарик вновь был шокирован: то ли поведением Криворучко, то ли моей излишней откровенностью. Пришлось растолковать, что умение отклонять неприличные предложения входит в джентльменский набор одинокой дамы.

— Хорошо, что ты не рассказала раньше, — заметил Гарик. — А то бы я оторвал ему голову прямо в «ученом доме», как выражается твой друг Валентин.

Свое мнение относительно мужской склонности решать подобные проблемы путем физического насилия я оставила при себе, поскольку как раз подъехала кремовая «Волга», и я рисковала остаться при дискуссии в меньшинстве. Насчет Валентина не уверена, но Антон определенно взял бы сторону Гарика.

— Ну как прошел высокоученый шабаш? — спросил Отче с переднего сидения, когда я открыла дверцу. — Какие сюрпризы нам преподнес драгоценный друг П.?

— Очень даже! Один друг П. весьма не понравился Гарику (сам знаешь, какой), а другой П. покинет ученый кров весьма озадаченным. Мы постарались, — со всей таинственностью доложила я.

— У вас, Гарик, отличный вкус, — согласился Отче Валентин. — Одна Катюша у нас пребывает в иллюзиях.

— Заткнись, Отче, — предупредила я. — Насчет твоего вкуса у меня тоже имеются суждения.

— Ребята, давайте жить мирно, Бог с ним, с нашим одаренным другом, не к ночи он будет помянут. Есть предложение насчет бутылки хорошего коньяку, которая с собой. Начать можно непосредственно здесь, а там посмотрим, — таким способом Отче искусно восстановил согласие.

У Антона нашлись бумажные стаканчики, и мы двинулись в путь при полном комфорте, я даже ухитрилась не облить свой парадный костюм. Сперва меня мучили сомнения в смысле приобщения Гарика к гусарскому отдыху, но он проявил умеренный энтузиазм и составил неплохую компанию. Вдвоем с Валентином они изображали пару моих опекунов, без которых я бы пропала в любом случае жизни. Антон являл благодарную аудиторию. Очень весело мы доехали до моего дома и коньяк допили там.

На прощанье Валентин кратко резюмировал по секрету от Гарика:

— Самозванца одобряю, но особенно не рассчитывай. Еще молод.

Коньяк уже возымел свое действие, поэтому я ответила просто:

— Иди ты, Отче, по адресу!

— Уже иду, — согласился Валентин, — буду у тебя в конторе днем, пообедаем, потолкуем.

Валентин уехал, а я, болванка, повторила его ошибку трехлетней давности: спьяну выложила Гарику всю правду относительно дела П. (бывшего глебовского, теперь криворучковского), еще и с подробностями. Покаянная исповедь заняла чудовищно много времени, и от ночи не осталось практически ничего.

В высшей степени невыспавшиеся, мы разъехались в понедельник по служебным присутствиям, с тем, чтобы вернуться домой к вечеру. А в среду Гарику предстояло ехать в Ереван, по делам не столь сомнительным, сколь опасным.

Целое утро в дорогом моему сердцу отделе прозы я клевала носом, вступала в разговоры невпопад и давала сослуживцам поводы для разных предположений. От открытия своего филиала детективного бюро, до выхода замуж за кого-то весьма неожиданного. Викеша по в виде эксклюзива предлагал свою кандидатуру, обещая развестись специально для моего удовольствия. Идея вдохновила всех, веселья последовало много.

Час обеда приблизился. Валентин известил звонком о своем присутствии, я окончательно пробудилась, подкрасилась и спустилась к нему. К другу Валечке в единственном числе, ибо ни Антона, ни «Волги» рядом не обнаружила. Я с ходу осведомилась о причинах и следствиях.

— Коварный змей, куда ты дел моего обожаемого Антона? — вопросила я. — На что ты мне один, без них с «Волгой»?

— Привет, дитя, — ответил Валентин. — Упрек твой принимаю. Однако грех на обществе. Антон с «Волгой», увы, в ремонте. Вы с самозванцем меня гнусно споили вчера, на обратной дороге я не сдержался, откупорил заначку, и мы с Антоном продолжили. Результат легко вычисляем — у моего жилища на нас наехала чугунная ограда. Антону, бедняжке, после колониальной кампании противопоказано, а я его соблазнил. Ты абсолютно права, аз — гнусный змей.

Пока Валентин описывал свою дорожно-транспортную одиссею и сетовал, что Антоша починится только к пятнице (хотя серьезных повреждений не выявилось ни у кого, только у «Волги» решетка и фары — вдребезги), мы прогулочным шагом проследовали до Гоголевского бульвара, где на верандочке нам подали скромный и дорогой обед.

— Теперь прошу, все до самых мелких подробностей, скрупулезно по минутам — ваши с Криворучкой приключения в ученейшем из домов. Прощу многословие, уволю за умолчание. Валяй, дитя, с Богом, — сказал Валентин, покончив с супом.

Я постаралась по мере словесных дарований и не упустила обидной ремарки насчет Валентина и заграничной командировки.

— Я так и знал, — резюмировал Валька. — Еще когда мы не смогли сочинить письмо, я подозревал, что стоит протянуть дракону пальчик, он тут же скусит голову. Потому и связываться с ним не хотел до поры, до времени, но письмо подвело. Не одни низменные деньги меня волнуют, расплатится он, голубчик, до последней копейки. Но как ловко он вышиб меня с финальной, самой занятной стадии дела. С твоей помощью, дитя, выставил… Ты усекла — теперь ты на него работаешь, не я, и в Америку для него поскачешь получать приз. Учись, дитя, учись. Такие монстры не каждый день встречаются. А как он друга Андрюшу тобой затравил — бессовестно и элегантно. И я, грязный, теперь побоку, кончилась моя миссия, и пошел вон. Для друга Андрюши во устрашение есть чистенькая и, главное, пишущая девушка, вроде бы сама по себе. Захочет — раскопает такое… Или уже раскопала. Пусть Андрюша поломает голову. Пускай не спит ночами, мучается, что друг Паша о нем знает, и в какой форме публике преподнесет, если пожелает. Показал он тебя Андрюше, как, извини, пугало, а дальше — пусть сам Андрюша думает, то ли в монастырь идти, то ли с Пашей договариваться, на Пашиных условиях, понятное дело. Прав, прав поганец длинноволосый, ничего более не надо, сделано дело! Американские секреты уже сверх сыти, пирожок после обеда. Хотя, конечно, не помешают. Друг Андрюша теперь весь ему принадлежит, с потрохами! Сейчас секрет тебе открою, очень смешной, узнал сторонкой. С чего у нас друг Паша разволновался. Они где-то там с социологией, с компьютерами и чертом в ступе делали прогноз о нашем всеобщем будущем, в том случае, если игрушки с выборами и демократией привьются и продлятся. И в осадок у них выпал друг Андрюша со товарищи, как идейный и духовный лидер на фоне падения доверия к рациональным структурам. Катастрофа для всех поголовно. Сообразила? Мы с тобой трудимся на даму Клио, с исторической перспективой. С девочкой Олесей за плечами не тянет друг Андрюша на национального лидера, он легко устраняем в начале публичного восхождения. Да и сам не пожелает, если Олесю припоминать станут, кому охота перед народом раздеваться и каяться! Достаточно одного намека. И вы вчера с Криворучкой роскошную заявку сделали — мол, знаем, поберегись, посторонись.

— Отче, ты зря так долго жуешь. Что я сделала, я отчасти поняла, — остановила я Валькины излияния. — Только мне до лампочки исторические перспективы, псевдонаучные прогнозы и твой мерзкий наниматель. Я хотела, чтобы друг Андрюша вспомнил Олесю и помнил о ней всегда, как начнет распространяться про духовные ценности, православие, самодержавие и народность. Видишь ли, всякий грешен, но не всякий берется других учить, есть минимум грехов при котором позволительно проповедовать. А Олеся — не минимум, живая душа человеческая, прости за высокопарность. Это вроде той слезы ребенка, о которой Федор Михайлович поведал, на ней всеобщую гармонию строить непозволительно, я так скромно думаю. И еще хочется знать, что с девочкой случилось. Друг Андрюша знает. А когда я узнаю, то задам один-единственный вопрос. Почему он родителям ничего не сказал, почему Олесю до сих пор пропавшей без вести считают? Однако сам по себе Андрюша мне скорее понравился. Есть в нем личный шарм, хотя вещает он совершенно немыслимый бред. Ни слова не разобрала.

— Ты, прелестное дитя, говоришь притчами, как святая Библия, — укорил в ответ Отче Валя. — Он тебе понравился, потому что ты ни пса не поняла в его речах — сильно, и до того он тебе понравился, что ты охотно помогаешь другу Паше смести его с лица земли. Очень доступно изложила и логично аргументировала — браво! Особенно удачно получилось моральное обоснование твоего талантливого лицедейства и шантажа — как по-писаному. Не много ли на себя берешь? Всего-навсего роль небесного судии — скромненько и со вкусом. Ты бы выбрала, прелестное дитя, что-нибудь одно: или мировую совесть воплощаешь, или с нелегальной торговлей оружием связываешься. А то может выйти неувязочка, сама про минимум грехов толковать изволила. Родственник-то твоего лжеавтора, я мыслю, отнюдь не цветочками торгует. Потому что сдачу тебе за возврат богатую дали — делиться будешь? Вопрос риторический, я на лаптоп не претендую, риск был твой и не малый, и денежки твои, всё справедливо.

— Ты, оказывается, приходил ко мне вчера шпионить, а я думала, в гости, — неискренно запечалилась я. — Если настаиваешь, то давай делить прибыль, только видишь ли, тебе четверть выходит от лаптопа, не половина.

— Погоди, дитя, погоди, я сейчас сам справлюсь с твоими дробными числами. Если нам с тобой одна половина на двоих, то другая, как я понял… Ага, значит твой самозванец не в деле, если ему отступного дают, и еще очень миленький фактик, что вам на двоих один подарок делают. Картинка проясняется, он тоже посторонний, уже легче, от вас обоих откупились, мол спасибо и привет. А я, дурак, хотел тебя предупреждать. Извини, думалось, что он при тебе охранником или сторожем подрабатывает — чтобы не зналась с кем не надо и не болтала лишнего. Вчера усомнился, не похож он на участника, цивильный, домашний мальчик, теперь все ясно. Вас обоих просто за дурачков держали, с чем и поздравляю. Бог даст, можно выдохнуть. По всей видимости, мы выскочили из затеянной тобою передряги. Я, надо признать, слабо на то надеялся. Ну теперь пора допивать кофе, доедать пирожное и рассеиваться обратно по делам. Да, наниматель сообщил, что в Америку меня не пускает, спасибо тебе за честность.

— Пока, Отче, не грусти, заходи в гости, — напоследок пригласила я друга, затем добавила для корректности. — Привет домашним и Антону!

— Взаимно, дитя, — ответил Валентин, и мы разошлись в разные стороны бульвара.

Я понимала, что Валентин не держал обиды, но все равно было грустно. Вдруг стало ясно, что невзирая на многие приобретения, что-то в моей жизни кончилось. В невеселом настроении я добрела до работы и готовилась посвятить остаток присутствия философским размышлениям в одиночестве, поскольку к моему приходу все разбежались, а Ванда ждала меня, чтобы смыться. Она в темпе собралась и успела удалиться, но тут же вернулась и не одна, а в сопровождении Регины, жены бывшего друга Сергея. Обвалившийся потолок ошарашил бы меня меньше. Не было у нас с Региной обыкновения посещать друг дружку в рабочем интерьере. Верочка забегала, и я к ней, а Регина — никогда.

— Вот она, — торжественно заявила Ванда, далее обратилась ко мне. — Малышева, я в коридоре поймала твою гостью. Теперь я спокойна, а то сердце ныло, что бросила тебя одну. Еще раз пока, девушки!

— Спасибо вам, — напутствовала Регина уходящую Ванду и расположилась за Викешиным столом лицом ко мне. — Катерина, извини за вторжение, извини, что не позвонила, и не думай, что это я сошла с ума. Послушай внимательно, потом можешь вызывать перевозку, но не ко мне… Мы с Родичевым на полном серьезе приглашаем тебя пожить у нас в доме, сколько захочешь, будем рады тебя видеть, начиная с сегодняшнего вечера. Предлагаем диван в гостиной, мою ночную сорочку и лишнюю зубную щетку.

— Регина, дорогая, спасибо, разумеется. Но боюсь, что перевозка актуальна, — осторожно заметила я.

— Поэтому я сразу ее упомянула, — согласилась Регина. — Сообщение, извини, я сделала, твою реакцию учла, теперь буду задавать вопросы. Родичев к тебе в субботу все-таки напросился? Твоего молодого человека видел?

— Как-то так получилось, — полупризналась я, непонятно было чрезвычайно.

— Ну, значит, не совсем еще спятил, но на верной дороге — тяжко вздохнула Регина, затем продолжила. — Не прыгай, сейчас объясню. В субботу Родичев приехал домой сам не свой, я подумала, что ты вправила ему мозги насчет сыщика, и он на нас обеих разобиделся. С ним бывает. Сидел смурной до вчерашнего вечера и наконец раскололся. Заявил, что какая-то банда держит тебя в страхе и под замком, что в квартире с тобой живет бывший боксер, чтобы ты не убежала. Попросил, чтобы я пригласила тебя к нам пожить. Я, как видишь, пригласила и заодно спрашиваю: что значит этот бред?

— Ничего, кроме ранее упомянутой перевозки, — откровенно ответила я.

— Я так и думала, — сообщила Регина. — Я его спросила: как можно держать человека взаперти, если он, то есть Катерина, ходит на работу и в гости? И за каким чертом банде нужна Катерина? Он стал плести, что это связано с бешеными деньгами, которые они с твоим вшивым аристократом пытаются или пытались добыть. Ты вроде бы что-то важное узнала, поэтому банда тебя караулит. Детский сад да и только. И мое мнение таково: у Родичева наклюнулась безумная мыслишка, что ты в благодарность за кров поделишься с ним секретом. Мне он признался, что своими глазами видел у тебя в доме здоровенного типа с армянской фамилией, что все чистая правда, и ты сейчас должна заплакать от счастья и бегом бежать к нам. Лично я думаю, что Родичев слегка тронулся на почве клада…

— Тьфу на твоего Родичева! — сказала я с чувством. — Как ему не стыдно вплетать меня в дурацкие бредни! Его мирно пригласили пить чай, вежливый молодой человек, аспирант, а не бандит, ему представился, а ему, дураку (пардон, Регина!), что-то иное померещилось! Я советовала оставить в покое Вальку, не связываться с темными делами, а он их мне и приписал. Совсем свихнулся твой благоверный!

— Я, кажется, начинаю понимать, — в задумчивости отозвалась Регина. — Не исключено, что это мы с тобой дали маху. Сейчас разъясню. Я попросила сделать Родичеву внушение, а ты взялась за дело не с той стороны. Стала говорить в свойственной тебе завуалированной манере, с примерами, допущениями и в сложной форме. Это была ошибка. Мой Родичев, извини, не столь искушен, всё воспринял буквально и присочинил от себя для полноты картины, в которую сам поверил по простоте, потому что очень хотел добраться до клада. Твой сыщик, я думаю, поманил и бросил, и мозги ему запудрил. А они у Родичева, мозги, сорта не первого, боюсь, что и не второго. Ему объяснять нужно в простых доступных словах, желательно, ему известных, иначе непременно поймет превратно. Ладно, Катерина, прости меня за нелепое предложение. Поверь, то было от чистого сердца и по глупости. Хорошо, что мы с тобой объяснились, а то и впрямь приходило подозрение, что спятил мой Сережа. Я теперь спокойно растолкую, что у тебя нормальный роман, в помощи ты не нуждаешься, тем более в моем или его содействии. И что делать с аспирантом, знаешь без Родичева.

— Регина, только помягче, умоляю, ведь человек хорошего хотел, скорее всего, — попросила я.

— Он всегда с хорошими намерениями, а в идиотках мы с тобой, — резюмировала Регина. — Я пришла к тебе на службу спросить, не держат ли тебя в заточении. А ты отвечаешь, что нет, молодой человек живет с моего полного согласия. Катерина, вдумайся в мой совет: не ходи замуж за дурака, потом не расхлебаешь. Сначала проверь — не дурак ли, а потом всё остальное. Лично я начала с другого конца — и вот результат.

Мы еще немного поболтали, даже посмеялись, потом вместе пошли к метро и у станции попрощались.

Ехала я домой в озадаченном состоянии. Регине я что-то объяснила, но сама до конца так и не поняла. Неужели Сергей сплел криминальную историю для своего самолюбия и сам поверил? Или, может, вправду со стороны так кажется? Минуточку, мне Валька нечто подобное сегодня говорил… Две недели назад и сама бы не поверила.

Однако, самое интересное было вовсе другое, а именно, что думает Регина на самом деле. Иногда казалось, что она про нас с Сергеем догадывается, но ей безразлично, временами создавалось впечатление, что она не интересуется Сергеем до такой степени, что даже не замечает. После разговора с ней я стала склоняться ко второму мнению, хотя с Региной знать наверняка невозможно.

Домой я вернулась в заторможенности и стала ждать Гарика, он запаздывал. Не было его ни в восемь, ни в девять, ни в десять. Не сказала бы, что я ждала его очень активно, я бесцельно бродила по дому, иногда отмечая про себя, что его нет. Ну, мало ли какие у человека дела, и совершенно не обязательно звонить, что задерживается или что совсем не придет. Может быть, он разочаровался вчера вечером после признаний о моем участии в грязном деле. Опять же может быть, Сурен ему сказал, что охрану с меня пора снимать, и Гарик вздохнул с облегчением.

В половине одиннадцатого я приняла душ и стала готовиться ко сну, вернее, сидела в халате у раскрытого окна и курила сигарету. Дым медленно выплывал на улицу и поднимался к серым облакам, периодически проходившим по небу. Месяц едва светился, маленький и узкий. Убей меня Бог, если я знала, ущербный он или только появился. Когда зазвонил телефон, я чуть не упала со стула и едва не выронила пепельницу на улицу.

— Катя, — сказал Гарик. — Я не очень поздно? Извини, что не позвонил раньше, не получилось.

Сейчас скажет, что очень занят и будет звонить на той неделе, спокойно подумала я. Но Гарик продолжал:

— Ты не будешь против, если Сурен зайдет на минуту? Он очень хочет тебя увидеть. Мы тут во дворе.

— Хорошо, — сказала я. — Только не совсем сразу. Дайте мне пять минут, я переоденусь.

Значит, они подошли или подъехали с другой стороны, из-за угла дома. Очень таинственно, думала я, натягивая джинсы и первую попавшуюся блузку. Хотя принять Сурена в халате было бы просто роскошно, изумительная случилась бы сцена из криминального или авантюрного фильма!

Они вошли ровно через семь минут. Гарик нес в руках чемодан, а у Сурена на плече висела солидная сумка. Гарик приветствовал меня и снова извинился за непредвиденное опоздание.

— Здравствуй, Катя, — Сурен уверенно обращался ко мне на «ты». — Прости ради Бога, это я его задержал. Поэтому пришел сам извиниться.

«Что же они собрались делать, если так обильно извиняются?» — подумала я даже с подозрением.

— Проходите, Сурен, садитесь, чаю выпьете? — вслух спросила я, невзирая на пришедшие сомнения.

— Гарик, сделай чай, пожалуйста, — попросил Сурен.

Я чуть не упала на пороге, ничего себе восточные нравы! Но Гарик без лишних возражений отправился на кухню. Надо понимать, они заранее договорились, и Сурен желал побеседовать со мной наедине. Интересно, о чем?

Сурен расположился в кресле, не выпуская сумки из рук. Надеюсь, у него там не огнестрельное оружие, подумалось с некоторой тревогой. Сурен помялся и опять начал свою речь с извинений.

— Еще раз прости, Катя, я не думал, что мы провозимся так долго, — заговорил он деловым тоном. — Мы уезжаем послезавтра, надо было собраться. Ты остаешься одна. Гарик передавал, что я просил? Чтобы ты ходила осторожнее и все прочее? Очень хорошо, я опять тебя прошу. И еще… Пока ты одна, возьми, носи с собой, держи дома на видном месте.

Я была в полной уверенности, что, согласно традиционному сценарию, Сурен достанет из сумки пистолет, но, благодаренье Богу, там оказался газовый баллончик, которым я и так хотела обзавестись. Пока я крутила в руках предмет, Сурен объяснил, что газ особо ядовитый, себе в глаза лучше не брызгать, а пользоваться лишь в случае явной опасности. Тут как раз подоспел мой вопрос.

— Сурен, а ты часом не перестарался? Не представляю, кому и зачем на меня нападать?

— Может быть и незачем, — ответил Сурен. — Но, знаешь, того человека, который вез ящики в такси, не нашли ни живого, ни мертвого. Я говорил Гарику, что, пока мы в Ереване, тебе лучше пожить у его мамы, она согласилась, но он боится попросить. Очень глупо, конечно, поэтому я приехал.

— Спасибо, Сурен, но я не думаю, чтобы это было удобно, — со всей возможной корректностью ответила я. — Она меня совсем не знает. Если ты настаиваешь, я могу поехать к своим родителям, но, по-моему, это лишнее. Мне и ядовитого баллончика достаточно.

(Вот только не хватало поселиться у мамы Гарика! Совсем мозги съехали набекрень у бедного Сурена!)

— Он мне говорил, что ты откажешься, — спокойно согласился Сурен. — Ну хоть к своим поезжай, что ли… Главное, чтобы не одна.

— Я посмотрю, Сурен, ближе к делу, — пообещала я. — Что-нибудь придумаю. Спасибо за заботу.

(Спорить с Суреном было бесполезно, как с больным Валькиным клиентом Муратовым или как с одержимым графоманом).

Вслед за конспиративным разговором мы кратко попили чаю, и Сурен попрощался. Сумку он взял с собой, к моему большому облегчению. Ранее воочию представлялось, как Сурен установит на открытом окне пулемет и проверит примерный радиус обстрела. Да, если посмотреть со стороны, что-то такое, может, и было в Серёжиных криминальных фантазиях. Но со стороны… Мы с Гариком, как остались одни, постарались поскорее об этом забыть.

Понедельник закончился и вторник прошел без особых происшествий. Разве что во вторник мне на службу позвонил Криворучко и предложил поужинать с ним в четверг. С собой порекомендовал взять бумаги, нужные для оформления командировки. Я изъявила согласие, затем отзвонила Валентину, он принял к сведению.

В среду, в семь часов пополудни, Гарик взял чемодан и уехал. Обещал, что вернется в воскресенье ближе к вечеру. Я осталась одна с ядовитым баллончиком и телефоном. Последнее устройство я использовала вовсю, по-моему в тот вечер мы с Верочкой установили рекорд — 2 часа 16 минут. Хорошо, что Виктора, ее мужа, дома не было. Вот введут повременную оплату, душу уже не отведешь, влетит в копеечку!

Едва я оторвала трубку от затекшего уха, как телефон зазвонил снова. На сей раз пробилась собственная мама с серьезным разговором. Надо понимать, что тетя Рита наконец приехала с дачи и получила доступ к телефону. Мы с родителями вообще-то перезваниваемся почти каждый день, но в последнее время я их новостями не баловала. Давно, около четырех лет назад, когда они узнали про роман с женатым Сергеем, предки выразили неодобрение в очень деликатной форме — нарочито перестали интересоваться моей личной жизнью.

Разумеется, новости, сообщенные тетей Ритой, не могли оставить мамочку равнодушной. Она посетовала на мою бестактность: почему сначала тетя, хотя и родная, а не родители? Все-таки существует порядок представления новых знакомых. Затем мама захотела узнать все сразу. Кто такой Гарик, его семейный статус (больная проблема), наличие или отсутствие совместных планов.

Я вздохнула и выложила хоть не всю информацию, но предельно честно. Гарик холост, живет с мамой, сейчас частично у меня, о совместных планах иногда говорит он, а я сомневаюсь, поскольку старше его на целых шесть лет. Цифра маму убила, она, бедняжка, давно мечтает о внуках, но при всех условиях не может посоветовать дочке вступать в такой опасный мезальянс. Тете Рите показалось, что Гарик примерно моего возраста. Много тетя Рита понимает.

Кончился наш разговор совсем плохо, мама заплакала в телефонную трубку:

— Бедная моя девочка, когда же ты устроишься, мне так больно за тебя… Я так обрадовалась, когда Рита позвонила, думала, что вот, наконец!

Я утешила маму, сколько смогла, и пообещала выйти замуж немедленно по подыскании подходящего кандидата. В момент разговора я серьезно имела это в виду, маму было очень жаль.

Спать я легла в расстроенных чувствах. Умеют же любимые родители достать дочку из лучших побуждений! Были ведь, и хорошо, что прошли, у папы намерения поговорить с Сергеем. Хотела бы знать, о чем? Что надо бросить семью и жениться на дочке или прекратить аморальное поведение с нею? Теперь — пожалуйста! Можно также адресовать предков к маме Гарика. Я бы много дала, чтобы послушать их беседу!

Глава 12

Следующий день выдался столь насыщенным, что я забыла о маминых печалях и об опрометчиво данных обещаниях. Хотя кандидаты в мужья валили косяком. Однако, все по порядку…

К обеденному перерыву к нам в отдел прозы вошел Сергей собственной персоной и церемонно попросил у общества разрешения увести меня ненадолго. Общество попадало со стульев, Викеша спросил шепотом, не требуется ли вмешательство, но я отклонила благородное предложение.

На глазах у изумленной публики мы с Сергеем торжественно проследовали на выход, сели в «Жигули» цвета «Бычья кровь» и поехали есть пиццу. (Далась она ему!) Всю дорогу Сергей хранил сосредоточенное молчание, я со своей стороны тоже разговора не начинала. Да и что я могла сказать Сергею, причем в который уже раз!

В полупустой пиццерии мы уместились за крошечным столиком, официантка взяла заказ и стала раскладывать поверх клетчатой скатерти тарелки и приборы, а молчание всё длилось. Лишь когда девушка в кокетливом передничке нас покинула, Сергей пододвинул мне пепельницу, закурил сам и заговорил.

— Катя, мы с тобой знакомы много лет, — начал он в эпическом ключе. — Четыре года, как бы ты сказала — более, чем знакомы. И вот буквально в несколько дней, в каких-нибудь две недели все пошло кувырком. Я не отрицаю, я вел себя глупо с лаптопами и деньгами. Мне казалось, что мы можем взять лаптопы, получить за них деньги, и все останется по-старому. В результате — нет никаких денег, и я потерял тебя. Я сломал голову, не понимал, что с тобой случилось. Сначала я думал, что ты обиделась из-за денег, тебе не понравилось, что я захотел принять участие, стал распоряжаться. Я бы поделил, как ты захотела. Я тоже обиделся, подумал, что ты будешь делить с ним, с сыщиком, а не со мной, с какой это стати? Я не поверил, что ты или он отдали компьютеры, я подумал, что он тебя обманул, или оба скрываете от меня. Все это было очень обидно, но я не сообразил, что не имею никаких прав. И вдруг в субботу такой сюрприз — ты говоришь «прости меня», и из твоего дома выбегает молодец с боксерским разрядом. Сама так сказала. Я не знал, что думать. Мне показалось, я поверил, что из-за этих проклятых денег ты попала в неприятность и не хочешь мне говорить. Я попросил Регину, она к тебе приходила. Оказалось, что я опять дурак, и вы обе надо мной смеялись. А я не мог поверить, что в одну неделю ты можешь так перемениться, извини, я думал… Когда Регина пересказала ваш разговор и объяснила с подковыркой, какие могут быть отношения у одинокой женщины с холостым аспирантом, и что я зря беспокоюсь… Знаешь, как мне было плохо? Я убить готов был, ее, тебя, всех. Она очень злая, Регинка… Она сказала, что тебе пора замуж, и в твоем возрасте не особенно выбирают, сгодится и молоденький аспирант, что ты молодец, добьешься, чего хочешь. Что я мог ей сказать? Про деньги-то она не знает… Потом я долго думал и понял, что все как-то связано, что ты действительно взяла деньги или и решила выйти замуж. Потому что я не могу жениться, никогда не предлагал тебе. Наверное, ты обижалась. До меня дошло, что я права не имею… Что если ты хочешь замуж, или тебе предложили, то я пятое колесо в телеге. Я понял, прости меня, я дурак, я никогда о тебе не думал, только о себе…

Я ела пиццу, слушала бессвязную Сережину речь и почти глотала слезы. Очень трогательно выступал Сережа Родичев, совсем не в излюбленном плейбойском стиле. То ли миллионы его дошибли, то ли уязвленное самолюбие, но вдруг дошло, что я существую в реальной жизни, а не только для его удовольствия. Что у меня могут быть свои желания и планы. И что прав у него — 0,01 %. Сообразил наконец, или Регина мозги вправила…

— Сережа, ну что ты, — я пыталась его утешить, — у нас все было хорошо почти четыре года, но ведь ты сам понимаешь. Мне не двадцать, пора жизнь устраивать. (Я решила использовать мамины намеки и разыграть брачную карту.)

— Я еще не кончил, — продолжил Сергей. — И хочу тебе предложить. Не сразу замуж, подожди, пока девчонки подрастут, тогда я разведусь, а пока скажем Регине. У юристов это называется не развод, а разъезд. Ты можешь считать, что мы точно поженимся, а пока я могу жить и у тебя, и у них. Как договоримся. Регинка переживет, а девочкам пока не скажем. Ты согласна?

(Так, один кандидат сорока лет уже есть, что я вчера маме обещала? Превосходно придумал Сережа, и статус кво сохранить, и Регину наказать, видно, здорово она его достала. Ко всему прочему деньги урвать!)

— Нет, Сережа, извини, на это я никогда не соглашусь, — сказала я серьезно, как смогла. — Я не намерена разрушать семью, обижать Регину и совершать подобные безобразия. С Региной мы дружим много лет, я не могу сделать такую подлость. Забудь об этом.

— Тогда что же делать? — возопил Сергей, он-то думал, что я растаю от счастья.

— Подожди, пока аспирант меня бросит, и попросись обратно, — посоветовала я, однако, без уверенности в собственном согласии.

Сергей воспринял совет плохо, сердился и жаловался, спрашивал, что ему делать, пока я не попросила прекратить этот разговор навсегда. Он расплатился по счету, заявил, что будет ждать перемены в моих мыслях, и отвез обратно на службу. Там я торжественно объявила, что — всё, привет горячий, друг Сергей со сцены исчезает, прошу о нем более не упоминать.

Присутствующие девушки заверили, что они так и знали, а уходящий Викеша сказал, что бежит разводиться.

Постепенно отдел опустел, мы остались с Вандой вдвоем. Я информировала младшего редактора, что после работы иду ужинать с кавалером ужасающей наружности и несравненного интеллекта (в виде контраста к достоинствам Сергея), и с ее советами стала приводить себя в должный вид. В процессе раскраски Ванда задавала наводящие вопросы: насколько сегодняшний кавалер связан с увольнением Сергея, а также, каков его (кавалера) будущий статус. Займет ли он Сережино место в моем холостом доме, или я принесу свою свободу и эстетические чувства в жертву несравненному интеллекту?

Я долго интриговала Ванду туманными предположениями, пока не предоставила ей судить самой.

— Если ты, дорогая, досидишь до шести без четверти, то сможешь произвести визуальную оценку лично. Тогда и обсудим, вернее, сама поймешь, — заявила я с апломбом.

Ванда согласилась досидеть и выступить в роли арбитра. Ровно в указанное время, минута в минуту, на пороге отдела прозы возник Павел Петрович Криворучко. Он обаятельно улыбнулся Ванде, галантно нас обеих приветствовал и сказал, что такси ждет. Я последовала к выходу и, обернувшись к Ванде на прощанье, прочла по ее губам беззвучный шепот:

— С ума сошла, Малышева!

В машине Павел Петрович сообщил, что обед назначен в «Национале», (в историческом здании, не в пошлом «Интуристе»), столик заказан, и он взял на себя смелость наметить меню.

Далее спутник выразил в очередной раз восхищение моим внешним видом, сказал цветистый комплимент в адрес оставленной в «Факеле» Вандочки, оценил творческую атмосферу, подмеченную им в стенах издательства, посетовал на трудные для нематериальной сферы времена, пообещал продумать и предпринять меры, способные оживить конъюнктуру угасающего духовного светильника, сиречь нашего «Факела».

Слегка потускневший швейцар распахнул дверь исторического «Националя», мы направились в зал с видом на Манежную площадь и заняли кресла за сверкающим белизной и металлом заранее заказанным столиком. Не мешкая, я поделилась с Павлом Петровичем заветным воспоминанием юности, рассказала, как много лет назад у нас с подругой установилась традиция в день получения стипендии тратить хорошую часть на обед в «Национале». Тогда заведение славилось не роскошью, а тонкой кухней, мы всегда заказывали салат «Столичный» с икрой, пожарские котлеты и яблочный пай.

Так приятно было нам, студенткам, чувствовать себя в элегантном ресторане богатыми взрослыми дамами. (О том, что традиция отчасти послужила причиной развода с мужем, он не желал ни одобрить, ни примириться с моими богемными замашками, я умолчала, ни к чему утомлять мецената скучными подробностями давно прошедших дней.)

Павел Петрович пришел в восторг от своей проницательности, позволившей доставить меня к святыням прежних лет, внес коррективы в заказанное меню, в целях приблизить его к воспоминаниям, и парадный обед на двоих (скорее ужин) пошел своим чередом.

В ожидании салата я передала Павлу Петровичу необходимые документы. Он заверил, что бумажная карусель идет своим чередом, и к началу конференции, к первым числам июля, я получу паспорт, визы и билеты.

Теперь, добавил Павел Петрович, наступило время связаться с родственником и уведомить его о визите. Павел Петрович специально справлялся по МИДовским каналам и узнал, что по новым правилам такое гостеприимство не возбраняется. Наоборот, добавит респектабельную черточку к дипломатическому облику Бориса.

Я была рада это слышать, поскольку, хотя не сомневалась в готовности мужа Ирочки меня принять, в глубине души знала, что особой радости ему не доставлю.

Надо знать Бориса. Он обожает Ирку и Славика, для них вывернется наизнанку, однако остальные члены ее семейства представляются Борьке неизбежным, но не самым желательным добавлением. Что касается нашего с Ирочкой фамильного сходства, то оно, скажем мягко, Бориса раздражает. Присутствует элемент неодобрения моего развода и свободного образа жизни, смущает наличие негативного примера для бесценной, но младшей Ирочки. Опять же вышеизложенными соображениями я с Павлом Петровичем делиться не стала, справедливо полагая, что его не интересуют скелеты в чужих семейных шкафах.

В перерыве между закусками и горячим Павел Петрович ознакомил меня со своими идеями по части будущего заокеанского вояжа. Выяснилось, что еще до объявления о дипломатическом родиче, у Криворучко была задумана и подготовлена схема моего размещения в окрестностях зарубежной столицы.

Когда наниматель снисходительно рекомендовал Валентину ночевать на скамейках у Белого дома, он располагал согласием своей американской коллеги принять меня, и лишь меня одну, в её собственном доме, в спальне для гостей.

Домовладелица оказалась старинной приятельницей Павла Петровича, принимала участие в работе конференции и высказала согласие опекать и развлекать девушку, рекомендованную ей другом Полем.

Еще одна гора свалилась с плеч, занятого Бориса не придется просить ни о чем, транспортную и развлекательную часть возьмет на себя Жанин — так сказал Криворучко П. П.

Включая звонки к Октавии, доставку к ней и, возможно, часть работы по убеждению неведомой клиентки. Жанин ко всему прочему оказалась доктором психологии. Как я поняла, Жанин была на многое способна для «друга Поля» (что-то подобное мелькнуло франкофонно в мемуарных речах).

— Видите ли, Катрин, — пояснил в пространной речи друг Павел-Поль Петрович. — Заблуждения юности не менее драгоценны, чем последующие прозрения. В те лучезарные времена, когда вы с девочкой Олесей ходили в школу, в Париже цвел неотразимый шестьдесят восьмой, весна свободы. Множество студенческих сердец билось в унисон по обеим сторонам Железного занавеса. Моя душа, в числе многих, волновалась незабываемыми чувствами, и так получилось, что они были разделены группой молодых девушек, временно прибывших из Сорбонны в Москву. Возникли общие интересы, девушки хотели получить и передать опыт протеста и студенческой революции. Сейчас, разумеется, это выглядит наивно и смешно, быть может. Но тогда… Мне довелось ввести протест в мирные рамки, чисто теоретические, дабы никто из соотечественников не пострадал, а на девушек не пали ненужные подозрения — у нас получился научный семинар, посвященный различию культурных особенностей. Ну, да это неважно. Однако с девушками нас связала дружба и опыт неприятия буржуазного мира. Все юные парижанки пылали жаждой перемен, впрочем, совершенно невинной, и искали по миру единомышленников. Извините, Катрин, я увлекся, это скучно… Просто предыстория. С одной из девушек у меня завязалась дружба, сохранившаяся и поныне. Жанин родилась в Алжире, в семье французских поселенцев, во Франции эту группу зовут — pied noir, «черноногие». После деколонизации Алжира им пришлось вернуться в метрополию. Известно, что belle France (милая родина) встретила их без особого энтузиазма. Культура pied noir частично выпадает из общего национального русла… Опять же, вам это может быть скучно, поэтому замечу, что Жанин не всегда чувствовала себя уютно на родине и искала духовную нишу. Какое-то время она училась и жила в Москве, мы часто встречались. Далее, когда левые идеи сменились прагматизмом просвещенных молодых лет, Жанин вернулась в Сорбонну, завершила образование, затем переселилась в Штаты, преподает там в одном из университетов. Вышла замуж за американского коллегу, они прекрасно ладят. Мои реминисценции клонятся к тому, что вас, Катрин, она готова принять как сестру. Мне довелось побывать у них в гостях два года назад, и мы с Жанин были счастливы обнаружить, что время не изменило наши дружеские чувства. Перед вашей поездкой я позвоню ей еще раз, вам предоставлю ее координаты — и с Богом! Само собою разумеется, что нашего друга Валентино я не рискнул бы представить Жанин и ее мужу, тем более просить для него гостеприимства.

Когда пожарская котлета была съедена, а яблочный пай сначала ожидался, затем прибыл, Павел Петрович ознакомил со следующим номером своей программы. В интересах известного дела, а также для персонального удовольствия он предложил мне разделить с ним серию культурных мероприятий, подобных сегодняшнему. Примерно раз в две недели или в 10 дней он был бы счастлив сопровождать меня на концерты, спектакли, элитарные фильмы и вернисажи по его выбору, если я доверяю его вкусу.

— Ваше, Катрин, милое общество, — галантно заверил мэтр Криворучко. — Послужит лишней гарантией, подтверждающей безупречность упомянутого вкуса.

Признаюсь откровенно, что я жевала ответ вкупе с яблочным паем непозволительно долго. Меня смущали два момента: погибшая репутация моего вкуса и однозначная реакция Гарика. Нежелание нанести обиду меценату все же возобладало. Нельзя, право, отвергать невинные и приличные предложения на том основании, что предлагающий крайне нехорош собой! Увы, мне не 20… Я с опозданием выговорила согласие и благодарность за внимание.

Однако непристойные колебания от мецената не ускользнули и, боюсь, подтолкнули к неожиданному повороту беседы. Павел Петрович вежливо выразил признательность, после чего добавил:

— Я тем более ценю ваше согласие, милая Катрин, что оно явилось результатом нелегкого размышления. Как мне думается, замешаны мнения третьих лиц. Вы разрешите один совет? Если мы оба имеем в виду симпатичного юношу, сопровождавшего вас недавно, то вы, прелестная Катрин, скорее всего, делаете ошибку. Мне хотелось бы, не обижая вас, подсказать, что в наши времена ценность женского очарования, как ни странно, измеряется количеством заключённых браков. Не сочтите за дерзость, если я рискну направить вашу мысль в данную сторону, а упомянутая кандидатура, боюсь, бесперспективна.

(Вот и мама мне то же самое говорила вчера. И почему их всех волнует моя личная жизнь?)

Вслух я выразила ту же мысль в более изысканных формах:

— Я чрезвычайно ценю ваше участие, дорогой Павел Петрович, однако для меня остается загадкой, отчего окружающие проявляют пристальный интерес к моему будущему?

(Смысл заявления читался кристально ясно: «отстаньте, Бога ради, предоставьте мне возможность ошибаться и заблуждаться, я никому, кроме себя зла не делаю.»)

— В моем случае причины доступны объяснению, — обрадовал меня Криворучко и мерзко ухмыльнулся. — С вашего благосклонного разрешения я их изложу. Мне никогда не приходилось связывать себя брачными узами, сама идея не вызывала симпатии. Я догадываюсь в чистой теории, что брак — весьма рискованное предприятие, не сулящее особых удовольствий ни одной из сторон. Признаюсь также, что моя личная жизнь всегда отличалась некоторой беспорядочностью, что устраивало и меня, и симпатизирующих мне дам. Тем не менее, кое-какие обстоятельства подсказали, что мое отношение к браку может быть пересмотрено. Не хотели бы вы, Катрин, подумать о следующем замужестве более конкретно? Предлагаемая кандидатура имеет ряд достоинств и недостатков. Среди недостатков — прискорбная неспособность испытывать банальные чувства. Главное из достоинств — абсолютная терпимость. Ни в коем случае я не предъявляю условий и не тороплю с ответом. Я предлагаю вам подумать, тем временем познакомиться со мной поближе. Мне показалось, что вы сможете оценить несколько необычное предложение. Хочу повторить, что в случае вашего согласия с обеих сторон предполагается неограниченная свобода и необременительная лояльность. Да, к слову, начиная с этого момента зовите меня Паша и на ты. При любом варианте ответа…

(Ну что ж, мама сможет опять обронить слезу, явился претендент нумеро два…)

Просьба обращаться на «ты» и как к Паше сильно облегчила дело, поскольку я предельно устала от академической формы беседы.

— Друг Паша, — сказала я. — Мне очень лестно, но, по-моему, в данном случае ты ошибаешься. Упомянутая тобой брачная кандидатура тоже без особых перспектив. Ты достоин лучшего.

— В каком смысле? — удивился друг Паша.

— Во всех буквально, — разъяснила я. — Мне кажется, что брак по чистому расчету с малознакомой дамой тридцати двух лет и сомнительного поведения — не самое разумное решение личных проблем. Я уверена, что и без банальных чувств можно сделать лучший выбор — среди желающих.

— Желающих, уверяю тебя, вполне достаточно, — парировал Криворучко. — Они обладают тьмой различных достоинств, но не устраивают меня по одной простой причине: с ними скучно. А с тобой — нет, даже забавно. И еще, ты совершенно честный человек, среди дам это большая редкость. Насчет сомнительного поведения никаких проблем, меня более чем устраивает, не терплю излишней добродетели. Да, мое предложение, сделанное в минуту знакомства, надеюсь, ты помнишь — какое, остается в силе вне зависимости от условий переговоров. Причем всегда на твое усмотрение. Итак, прелестное дитя Катрин, резюмирую. Предлагаю тебе подумать, не жду в ближайшее время никакого ответа, но доступен всем вопросам. В виде программы-минимум идёт серия развлекательных мероприятий.

— Хорошо, — сказала я. — Раз меня назвали честным человеком, то отвечу в соответствии. Я подумаю, потому что это забавно, ничего не обещаю — как и было предложено, вновь соглашаюсь на увеселительные мероприятия, но с одним условием.

— Слушаю со всем вниманием! — вставил реплику вежливый кандидат-собеседник.

— Никогда более не звать меня «прелестное дитя» — сообщила я. — Это изобретение моего друга Валентина, имеет парой ответное обращение «Отче» и в твоем контексте смахивает на плагиат. «Катрин» меня устроит. Если не последует возражений, то я тоже переключусь на французский и могу звать тебя «мон шер Поль» с ужасным акцентом.

— Акцент принимается, как остальные пункты программы, — заявил новоявленный Поль, чем завершил наши сложные переговоры в ресторане «Националь».

После ужина он отвез меня домой на такси, проводил до дверей и элегантно попрощался. Его, разумеется, я не приглашала пить кофе, а друг Поль своего общества не навязывал, считая, что мне требуется время, чтобы освоиться с разнообразными предложениями.

Ни одно из которых меня не прельщало, скажу по секрету. Мне бы и перезревший роман с Сергеем вряд ли захотелось бы сменить на брачные узы с другом Полем, не говоря ни о чем прочем. Невзирая на благородное условие о включении в брачный контракт любого количества третьих лиц со всех сторон. Если я правильно поняла тезис Поля о полной свободе в предлагаемом браке.

Однако день предложений нельзя было считать законченным, пока не оповещена подруга Верочка. До обещанного вечернего звонка Отче оставался час, и я употребила его с толком. Верочка заперлась в ванной комнате с телефоном, затем я со вкусом поведала о двух сделанных брачных пропозициях. Верочка пришла в неописуемый восторг, но потом слегка загрустила.

— Все это чудесно, Малышева, и очень весело. Два предложения в один день, но оба недействительные, — суммировала подруга. — Как говорят у нас в деревне: все хорошо, да ничего хорошего.

Я с ней в принципе согласилась, обещала ни за кого пока замуж не выходить, вместо того приехать в гости в субботу, когда ее мужички отправятся на стадион.

Звонка Отче Валентина я ждала в боевом настроении. Он даже не закончил традиционного: «Приветствую тебя, прелестное дитя», как я на него обрушилась:

— Сознайся, коварный интриган, покайся немедленно — это твои козни, комплоты и интриги? Что я сделала тебе, скверному, за что ты надругался над нашей многолетней дружбой, что толкнуло тебя на самое черное из всех предательств?

— Дитя, ау! — отозвался Валентин. — Ты, кажется, меня с кем-то спутала и зачитываешь опус очередного графомана, причем не по адресу. Это я, Валя, твой старый верный друг, звоню узнать, как прошел обед с нанимателем.

— А я тебе о чем толкую? — возмутилась я. — Как раз про обед и твоего мерзостного нанимателя. И незачем включать дурочку, мой старый верный друг, я слышала от тебя эту угрозу не раз и не два, я все помню, не отпирайся!

— Дитя Катюша, ты в себе? — кротко спросил старый верный друг Валя. — Позволь узнать, что сделал тебе Криворучко? Ты звучишь, как вышедшая в тираж пифия.

— Ах, ты изволишь притворяться, четырежды раз змей, ты не знаешь, что он сделал?

— Пусть черти раздерут в аду мою грешную душу, дитя! Я не приложу извилин, что он мог тебе сделать, и, главное, при чем тут я? По-моему, ты бредишь.

— Что сделал? Предложение сделал! — наконец раскололась я. — И не говори, что без тебя обошлось! Сколько раз ты обещал, я и счет потеряла.

— Подумаешь, сделал ей наниматель неприличное предложение, — разочарованно отозвался Валентин. — Нашла, чем гордиться. Он их всем подряд делает, как я слышал, и многие принимают, кстати, благодарят и кланяются, а не кудахчут и крыльями не хлопают.

— Если бы неприличное! Неприличное он мне в твоей конторе делал, как явился, вместо «здрасьте». Руки и сердца.

— Дитя, ты заболела, не иначе. У тебя делириум. Я сейчас приеду, привезу таблетку и холодный компресс. Или ты его не так поняла, он, может статься, чересчур цветисто другую мысль высказал. Поверь мне, этого не может быть, потому что этого не может быть никогда…

— Я более, чем здорова, Отче, и с ушами у меня все в порядке. Криворучко дал неопределенное время на размышление и пообещал в браке полную свободу. У тебя есть гипотеза, что это, черт подери, значит? Твой, между прочим, наниматель, твоя и ответственность.

— Да, дитя, я боюсь, что ты не ошиблась. Прими мои соболезнования. Я, конечно, виноват, но никогда не думал, что кончится так плохо. Лучше бы тебя армянские боевики застрелили. Мне было бы не так грустно.

— Значит, не твоя идея? Ну тогда я тебя прощу, так и быть. Ты все же не страдай, я еще не согласилась.

— Нет, дитя, ты ничего не понимаешь, это совершенно не важно. Змея у мышки согласия не спрашивает.

— Отче, немедленно перестань меня запугивать! Лучше пораскинь мозгами, откуда у него идея взялась и за каким дьяволом?

— Тут много чего может статься, — после размышлений доложил Валентин. — Скорее всего, целый букет причин. Не исключено, что по общему делу кое-что имеется. Скажем, для конкурента Андрюши узелок на память, не просто дамочка интересуется его прошлым, напротив, наш Пашуня располагает мощным оружием возмездия в лице супруги, чья лояльность безусловна. А, впрочем, кто его знает, нанимателя. Может, у него просто вкус плохой.

— Да, конечно, у тебя одного хороший! Мне сегодня и экс-друг Сергей предложение делал, я ныне пользуюсь необычайной матримониальной популярностью, если тебя это интересует. У всех вкусы плохие, понимаете ли…

— Вот это, дорогое дитя, меня интересует гораздо больше, не побоюсь сказать, что даже волнует. Ты мне плешь проела с претендентом-нанимателем, а главное упустила! Скажи честно, дружка Сергея ты уволила когда и в каких формах? Числа и факты.

— Вот уж не думала, что ты станешь вникать. Что волнует тебя, Отче?

— В последний раз он звонил мне в воскресенье, когда ты сдала имущество, и собирался сидеть на лестнице. Сидел?

— Вот уж не знаю, я домой не приходила, из гостей прямо на работу поехала. На следующий день Сережа пришел в «Факел» без спроса, требовал миллион, и я его послала. Еще через неделю черт привел меня в гости к его жене, и он повез меня домой. Получилось очень неловко…

— Что, балда, получилось?

— Сам балда! Будешь со мной так разговаривать, брошу трубку, спрашивай у Сергея сам.

— Извини, дитя, я отчасти погорячился. Какая у тебя с ним произошла неловкость?

— Сергей хотел зайти в дом, я сказала, что есть шанс быть спущенным с лестницы, тут Гарик вышел меня встретить. Сережа понял, что я не преувеличиваю, и поехал домой. А сегодня явился в контору, повез есть пиццу и сделал предложение. Объяснил, что наконец понял, сколь горька моя судьба, и решил сделать из меня честную женщину, когда дочки подрастут. Я его опять послала.

— Деньги и имущество вспоминал?

— Всю дорогу. У него пунктик. Его супруга подозревает, что Сергей ищет клад. Мы перед ней сильно виноваты, смутили покой.

— Дитя, ты меня расстроила еще больше. Уж лучше за нанимателя выходи, раз так, разве что он…

— Отче, ты что-то совсем неясное заладил. То лучше бы меня Гарик застрелил, то за Криворучку замуж идти. Пощади меня, бедную, не впутывай в кошмарные бредни.

— Ладно, дитя, ты мне все сказала? Ничего не пропустила?

— Смотря о чем… Если тебя интересует Сергей, то он на той неделе присылал жену Регину с поручением. Они хотели предложить мне погостить в кругу их семьи. Сергею померещилось (после того, как его в гости не пустили), что я не могла бы добровольно от него отказаться, и что за моим непостоянством кроется нечто зловещее.

— Точнее можешь? Его слова буквально близко к тексту?

— Он сказал Регине, что банда держит меня взаперти и в заложницах. Что это связано со спорным имуществом. Мы с Региной решили, что у него на почве клада произошел сдвиг по фазе. Дома она ему разъяснила ситуацию, что никакого криминала, личная жизнь в чистом виде. После этого он явился с предложением. Теперь все. А почему ты так взволновался?

— Ничего, прелестное дитя, можешь выдохнуть. Считай, что ничего не случилось.

— Нет уж, дружок, изволь объяснить, зачем подробно спрашивал.

— Очень просто. Надо было раньше доложить, я бы не дергался. Мне вдруг показалось, что твой бывший красавец так на имущество нацелился, что как бы на него конкурентов не вывел. Вернее, теперь на нас с тобой. Что это они ему посоветовали на тебе жениться. А так получается, что вроде нет… Поступки глупые, но в рамках нормы. Спи спокойно, извини, что испугал.

— Нудный ты, Отче, — пожаловалась я. — Так много говорил, но ничегошеньки не ясно, ни одного разумного совета. Я тогда тоже про Америку ничего не скажу, и как с нанимателем обедала, умолчу нарочно.

— О.К. Завтра. Обед. Все тайны — как на духу, — заверил Отче, и мы распрощались.

Однако назавтра совместный обед не состоялся.

Вместо него Отче позвонил с утра на службу, испросил прощения за будущую неявку и потребовал рабочий телефон Сергея. Я продиктовала и спросила, что случилось. Отче объяснять не стал, зато повторил почти слово в слово Суренову инструкцию.

— Дитя, не мучь меня вопросами. Лучше учти очень настоятельную рекомендацию. Вплоть до моего уведомления ночуй не дома или не одна. Как у Жванецкого: или не одна, или не дома, не дома — или не одна. Ежели возникнут проблемы с «не одна», звони мне, пришлю Антона. Поняла?

— Почти что. Кроме одного, как ты меня уведомишь, если одна, но не дома?

— Самозванец еще актуален? Можем держать связь через него.

— Актуален, но не дома. Один или нет — не знаю, но на исторической родине.

— Очень плохо, между прочим. Придется и впрямь просить Антона. Уж не знаю, как он справится.

— Пожалей Антона, Отче, он хороший человек. Я к предкам поеду, может, махну с ними на дачу до воскресенья. А связь будем держать через Верочку. Идет?

— Вера подходит. Ее даже Таблица уважает. Тебя, кстати — нет. Таблица у меня консерватор, привержена семейным ценностям.

— Поздравь ее от моего имени и передай привет. Пока.

— Прощай, мое авантюрное дитя! Хочешь, скажу комплимент? Если бы не врожденный хороший вкус, то сам бы приехал тебя поохранять, право…

— Ценю чувства, Отче, но предпочитаю бандитскую пулю, не волнуйся. Целую.

— Взаимно, — ответил Валентин, и вслед за тем раздались короткие гудки.

Хорошо, что в отделе прозы народ еще не собрался, и почти некому было комментировать мою странную часть диалога. Остальной рабочий день пятницы протек в чисто производственном русле. В полдень, как, оказывается, ему было назначено (я совсем забыла) появился Жора Абрикосов с новым творением. Все сошло бы очень мирно, не вздумай он побаловать меня кратким пересказом сюжета. Я пыталась уклониться, но тщетно, Абрикосов желал снискать восхищение незамедлительно.

Когда автор дошел в самовосхвалительном экстазе до изюминки произведения и стал описывать, как героические подпольщики-диссиденты с помощью рыцарских спецслужб противника завербовали капитана подводной лодки и идейно соблазнили его бежать через Атлантический океан на казенном транспорте прямо в Лэнгли, в ЦРУ — разразился неописуемый скандал. Я мигом выкрикнула название бессовестно передранного романа:

— «Охота за Красным Октябрём»!

Слушавший вполуха Викеша добавил веско:

— Том Клэнси. Технический триллер.

Тем моментом остальные редакторы (Жора собрал большую аудиторию) наперебой заговорили про плагиат и чудовищный иск к издательству. Абрикосову подобные пустяки оказались, как слону дробина, он заорал громче всех, поминая свободу творчества и гнусное коммунистическое засилье в издательстве. Я без стеснения напомнила Жоре идейно выдержанные опусы прошлых лет, вслед за чем он прямо обвинил меня в масонском заговоре и пообещал повесить на первом же фонаре, когда придёт к власти, предварительно подвергнув гражданской казни за моральное разложение.

Я не полезла за аргументом в карман и заметила:

— Только вместе с дочкой.

Абреков снова потянулся к письменной машинке с привычным намерением обрушить ее на мою голову. Викеша, как в прошлый раз, стал стеной и разъединил враждующие стороны. Викеша, к счастью, очень крупный молодой человек. (История с Абрикосовской дочкой проста и тривиальна. Несколько лет назад Абреков настолько зарвался, что выдавал молоденькую подружку за дочку от первого брака, с которой его пытается разлучить злая нынешняя жена. Что писатель хотел выиграть — неясно, однако добился обратного. Его чуть не обвинили в кровосмешении, тогда он счел за лучшее собственноручно вскрыть обман. Смеялись все, кроме особо сердобольных литературных дам, поверивших Абрикосову и предоставлявших квартиры для свидания разлученных папаши и дочки.)

Скандал дотлел и потух, враждующие стороны договорились прибегнуть к третейскому суду и отдать рукопись Марату, уважаемому главному редактору.

— Если милая Екатерина Дмитриевна будет продолжать сомневаться, когда прочтет. Право же, никто, надеюсь, не сердится, милые бранятся, только тешатся, — заявил Абрикосов в заключение беседы.

В знак примирения Абреков высыпал из портфеля килограмм бешено дорогих конфет и предложил устроить чаепитие. Я поблагодарила, но сказала, что все присутствующие на диете, а конфеты полагается нести в семью.

— Дочке и внукам, — добавила Ванда, держась обеими руками за машинку.

Абреков почти не обиделся, забрал дары обратно и сказал на прощание:

— Что ж, очень жаль, до новой приятной встречи, милые девушки и женщины, Викентий Львович в их числе. Я скоро зайду.

Дверь за ним еще не закрылась, когда Викеша произнес с чувством: «Скотина!», и все громко рассмеялись.

Обедать мы пошли втроем: я, Ванда и Викеша, съели по пирожку на скамейке, прогулялись и поболтали. Остальные, увы, были заняты головоломными и зубодробительными хозяйственными делами. У Ванды закупками занималась мама, у Викентия Львовича — жена и теща, а я питалась крохами, как птичка божья.

На обеденной скамейке Ванда расписала Викеше, с каким чудовищным мужиком ходила вчера ужинать Катька Малышева. Рассказ получился особенно удачным потому, что Ванда намеренно игнорировала мое присутствие и делилась ужасными новостями с одним Викешей. Викентий Львович подхватил эстафету и по секрету сообщил Ванде, что после такой новости он раздумал на Катьке жениться, очень боится, что она не удержит и уронит честь его имени. Вернулись мы в «Факел» все трое одеревеневшие от смеха. Если бы я могла предложить тройственный брак, то мы с Викешей и Вандой могли бы стать первой образцовой тройкой. У нас бы получился самый веселый дом на свете.

Послеполуденное время отдел прозы провел почти в полном составе за работой и беседами, никто не беспокоил меня со стороны и инструкции по безопасности незаметно вылетели из памяти.

Я спохватилась только в полшестого, позвонила родителям, чтобы набиться к ним в гости, но не застала. Судя по серии длинных гудков, бывших мне ответом, предки отбыли на дачный участок культивировать натуральное хозяйство. Ехать туда на электричке ближе к вечеру я сочла нецелесообразным и стала лихорадочно соображать, как и где я могла бы провести ночь вне дома или не одна.

Итог вычислился неутешительным. Единственный вариант вне дома был представлен мамой Гарика, домой я могла пригласить разве что друга Поля — в рамках одного из предложений. Или Антона по Валькиному распоряжению.

Однозначно предпочитая любому из перечисленных вариантов упомянутую «пулю в лоб», я спокойно поехала к себе, дожидаться ее в домашних условиях. Даже если существовали угрозы и опасности, коими меня по очереди стращали Сурен и Отче, то все же, думала я, не до такой степени, чтобы бегать по городу в пятницу вечером и искать прибежища у неблизких родных и дальних знакомых. К тому же навряд ли мифические опасности крепчали день ото дня, и я могу провести эту ночь у своего очага, как коротала предыдущую. Так я решила приехавши домой и копаясь в холодильнике в поисках пищи.

Гарик уехал относительно давно, уже два дня как, и с провиантом оказалось весьма так себе, одна бутылка кефира. Ею я роскошно поужинала и с комфортом стала дожидаться разбойного нападения на себя или других предсказанных напастей. Для начала я дождалась междугороднего звонка от Гарика, он был очень рад меня слышать, но передал порицания от Сурена вместе с прощальным поцелуем. Сурен так и знал, что я не подумаю скрыться. Следующей на связь вышла Верочка с докладом, что ей звонил Валентин и просил передать отбой.

— Что бы это значило, Малышева? — подозрительно спросила Вера. — Требовал найти тебя и сообщить ему. Что у вас за конспирация? Я, конечно, Марине не скажу, но знаешь ли…

Я успокоила Верочку, объяснила, что отношения с Отче как всегда пребывают в платонических границах, просто мы немножко заигрались в детективные игры. Верочка поверила и обещала подождать с вопросами до следующего нашего свидания.

Отче появился в телефонной трубке в ближайшие 20 минут и с ходу вылил на меня поток негодования:

— Так-то ты чтишь меня, прескверное дитя, так внимаешь перлам мудрости и следуешь ценным указаниям? Я буквально выбился из сил, соображая, как донести до тебя, мерзкой, оливковую ветвь, успокоить смятенную твою душу и вернуть тело в домашние пенаты! А ты, оказывается, плюнула на мои слова и тем самым в душу, сидишь дома одна, как ни в чем не бывало. Или не одна? Тогда скажи, с кем — и я молчу. Особенно если то наниматель, передай ему, что бравый Валентин…

— Заткнись, Отче, не желаю слушать подобные мерзости! — оборвала я гнусный полёт фантазий. — Ты лучше объясни: зачем напугал меня до столбняка, а теперь бьешь отбой.

— Дитя, слушай мое предложение. Хоть Антон и не починился, но я могу к тебе прибыть своим ходом. С хорошенькой подружкой, — дерзко выступил Отче Валя. — Ты совершенно правильно угадала: она плоская и полная. Брэнди — первый сорт. Если ты, конечно, одна. Вернее, если у тебя кто хочешь, кроме нанимателя. Его я стесняюсь.

— Скажи лучше, что ревнуешь, — поправила я друга Валю. — Только кого к кому, я не разобрала. Однако нет его здесь! В следующий раз непременно. Покамест приезжай просто так, только по дороге с подружкой не очень плотно общайся. Хоть ты и не на колесах, а оград везде полно, дорогой. Марина меня не простит.

— Жди меня где-то в районе часа, — пообещал Валентин и повесил трубку.

Я так и не поняла, ждать его через час или к часу ночи. Звонок в дверь раздался через полчаса. Я находилась в полной уверенности, что пришел Отче, однако смутное побуждение заставило заглянуть в дверной глазок. На моем пороге с той стороны стоял Сергей.

Я глухо застонала. Пускать его в дом не хотелось крайне, разговаривать через дверь — тоже. Я решила сделать вид, что меня нет дома, и на цыпочках удалилась в кухню. Звонок раздался во второй раз, потом в третий. Я не сдавалась и в прихожую не шла. Вслед за серией звонков раздался стук в дверь, стучали ключами.

«Сейчас сбегутся соседи», — горестно подумала я и пошла открывать.

— Я видел, что ты дома, — сказал Сергей вместо «добрый вечер». — Зря ты пряталась.

— Во-первых, добрый вечер, Сережа, — вежливо откликнулась я. — Во-вторых, какого черта?

— Что, какого черта? — не понял Сергей.

Наш диалог происходил в прихожей при полуотворенной двери. В комнату я его не приглашала.

— Приходишь сюда без приглашения и предупреждения, какого черта? — пояснила я. — Вчера состоялись переговоры, я отклонила твое любезное брачное предложение, сообщила планы на дальнейшую жизнь без твоего участия, мы мирно доели пиццу и расстались. Какого черта ты опять ко мне заявился? Будет этому конец или нет?

— Нет, — сказал Сергей и прошел мимо меня, размеры прихожей позволяли.

Пришлось закрыть за ним дверь и последовать в комнату, где я заняла место у окна, не вступая в переговоры.

— И не будет, — заверил Сергей. — Пока ты мне не объяснишь, какая существует связь между мужиком, которого я у тебя видел, и вот этим…

Сергей торжественно указал на лаптоп, мирно стоящий на письменном столе.

— Я так и знал, — продолжил он назидательно. — Что ничего ты никому не отдавала и правильно сделала. Но зачем было мне врать? И почему он, а не я? Я тоже тебе сказал, что могу жениться, но не сразу. А он сразу пообещал?

Я не сдержала досады и застонала, скорее взвыла, почти в голос. Опять романс про любовь и деньги в исполнении Сергея! Почему я раньше не замечала, что с ним так скучно? Скорее всего, потому, что обе указанные темы до сих пор не поднимались в нашем несемейном обиходе. Оставалось говорить с Сергеем на его языке, доступными словами, как советовала Регина.

— Друг мой Сережа, — сказала я, набираясь впрок спокойствия и терпения. — Ты очень правильно поставил вопрос. И я тебе в тысячу первый раз отвечаю. Лаптопы или эквивалентные им деньги я считаю своими, личные привязанности также принадлежат мне, поэтому я поступаю со всем движимым и недвижимым имуществом по своему усмотрению. То есть отдаю ценности, руку и сердце, и остальное, чем владею, кому считаю нужным. Когда захочу спросить твоего совета — спрошу. В данный момент хочу пожелать всего хорошего и приятного пути домой.

Я закончила тираду и села в кресло перед телевизором. Мои простые слова друга Сергея, увы, не тронули. Он тоже уселся на парное кресло и провел ряд сравнительных характеристик.

Некоторые затрагивали этнические различия, некоторые звучали не совсем прилично. Друг Сережа хотел вернуть мою благосклонность отменно странным способом.

— Да, Сережа, ты совершенно верно излагаешь, — согласилась я, когда он иссяк. — Особенно тебе удалась часть относительно возраста, темперамента и прочих параметров. Я тоже заметила разницу.

Не имею представления, чем мог закончиться этнографический диспут, боюсь, что рукоприкладством, если бы не подоспел звонок в дверь, и я не пошла открывать Валентину. Сергей подумал, что спор придется продолжить втроем при участии Гарика, и рванулся за мной в прихожую, чтобы задействовать фактор внезапности. Появление недруга Вали его несколько обескуражило.

— Все-таки не удержался, прискакал, — произнес Валентин с порога. — Вот же крапивное семя, прости меня, дитя! Я не зря хотел тебя устранить. Похлебала горячего?

— Почти нет, — честно призналась я. — Как ты думаешь, Отче, мы можем его отсюда удалить? Мне хотелось бы попить кофе исключительно в твоем с подружкой обществе.

— Разве что используем ее, милочку, в качестве наступательного оружия, — отметил Валентин. — Но может не выдержать, голова у твоего гостя крепкая.

Кажется, Сергей не вполне уразумел, о какой подружке мы толкуем, и сбился с толку окончательно. Он вдруг решил, что настала пора примирения. Может быть, появление Валентина вместо ожидаемого Гарика подействовало на него благотворно.

— Катя, ради Бога, — сказал Сергей тоном глубоко обиженного, но великодушного героя. — Я больше так не могу… Прости, я наговорил много лишнего, но войди в мое положение, я ничего не понимаю.

Мы с Отче прошли в комнату и расселись по креслам, подружка-фляжка обрела законное место на журнальном столике. Сергей приплелся за нами и расположился на диване. Не вставая с места, я достала из стенки рюмки, и Валентин наполнил две из них.

— Леди и джентльмены! — выкрикнул Валентин тоном циркового зазывалы. — Слушайте все! Валентин Михайлович проводит сеанс объяснений в последний раз, и, если кто-то опять ухитрится его не понять, то ему остается лишь совершить харакири. Кому — не уточняю, однако надеюсь, что не на ковре у Кати в комнате. Тем не менее, сеанс, вот он…

Не далее, как сегодня, я имел разговор с одним господином, он заверил, что бросит мечтать о несбыточных миллионах, вернется в семью и станет зарабатывать на жизнь честным трудом. Господин заявил, что осознал прежние заблуждения и собственную неконвертируемость на брачном рынке вне зависимости от состояния финансов невесты. Это прошу запомнить.

— А сейчас я вижу, что лаптопы вы оставили себе! — наконец собрался с духом Сергей.

— Заметьте, леди и джентльмены, — продолжал Отче. — Что господин покривил душой в нашей дружеской беседе, он не простой честный соискатель руки, он явный охотник за приданым, последний комментарий достаточно красноречив! Это не украшает его лично и ставит в невыгодное положение по сравнению с остальными. На нашем небольшом благотворительном аукционе…

Сергей передернулся, и я, надо признаться, приоткрыла рот.

— На нашем аукционе, в данном лоте, — продолжал зарвавшийся Отче. — Идёт милая дама Катя, обладающая приятной наружностью, отдельной квартирой и кой-какими дамскими побрякушками, небогато, но со вкусом. На сей лот имеется несколько претендентов. Одного из них я представляю легально, другой оставил нечто вроде выкупа за невесту (Валька плавным жестом обрисовал лаптоп), третий присутствует здесь. Восточный человек молод, холост, доказал дееспособность, и его богатый дар (Валентин снова указал на лаптоп) говорит сам за себя. Мой клиент холост, хотя и не юн, облечен научными степенями, приносит в дар завидное социальное положение и предлагает упомянутой Кате брак, основанный на родстве душ и свободе личностей. Очень достойный соискатель.

А что предлагаете вы? Вы, третий претендент, к тому же охотник за приданым? Мы внимательно слушаем, что вы хотите дать, а не взять?

Пока прямой вопрос не был задан, Сергей слушал в обалдении перечень претендентов и предлагаемых даров. Всё было непривычно для него, особенно аукционная форма, в которую облек свою притчу изобретательный Отче, однако мастерский вопрос подкосил Сережу абсолютно.

Сергей приподнимался с дивана, садился обратно, открывал и закрывал рот, но выговорить не смог ничего кроме:

— Я.… я… Катя, я…

— Условия третьего соискателя выслушаны и взвешены, — вальяжно произнес Валентин, когда Сережа прекратил попытки высказаться. — Он имеет предложить свою персону средних лет, обремененную брачными узами с достойнейшей из женщин, большой семьей, грядущими алиментами и несданным кандидатским минимумом. Он не может предложить даже законного брака, ибо несвободен официально и нравственно. Вряд ли он способен предоставить искомой Кате минимум личной свободы, ибо не принимает в расчет ее мнений и предпочтений. Зато он хочет от нее денег, много денег, её ли, чужих ли, дареных ли, краденых — ему безразлично. Я боюсь сформулировать, но приходится, ему и аукционный приз, то есть Катя, не очень-то нужен, хотя и не по карману. Он желает одного, домогается лишь сопутствующих барышей! И в погоне за ними готов не щадить ничего и никого. Я прошу прощения у многоуважаемой публики за произведенные разоблачения, также прошу разрешения исключить сего соискателя из списков лиц, допущенных к торгам. Он — неплатежеспособен. Согласие получено? ОК… Кандидатура исключена. Теперь, дитя, ставь кофе, у меня в горле пересохло, а я могу выслушать вопросы, как легальный опекун и юрисконсульт.

Я пошла на кухню и долго возилась там, находясь под магическим обаянием Валькиной шутовской речи. На сей раз Отче превзошел самого себя. Ему бы в парламент, зря он прозябает в сыскной конторе. Когда я вернулась с кофе, Валентин восседал на диване один. На столике перед ним стояла наполовину пустая фляжка. Валентин поболтал содержимым и произнес благодушно:

— Вот видишь, прелестное дитя, немножко красноречия и все устроилось, подружка почти цела и соискатель провалился. Я его пронял. Думается, что особенно его потрясли научные звания претендента Криворучки. А он у тебя, не в обиду будь сказано, был избалован, ничего и никого, кроме себя, знать не хотел. Тебя же, крошка, в упор не видел, считал, что все твое движимое и недвижимое принадлежит ему по какому-то праву. Желал деньги взять и спасибо не сказать. Задал мне два вопроса. За что тебе отвалили лаптоп, и за кого ты пойдешь замуж. Облек доверием, с почтением спросил, ему помстилось, что я его мастерски перехитрил. То ли сам комиссию за твою деятельность получил, то ли удачно тебя за комиссию Криворучке пристроил. Я ему ответил в рамках скрупулезной честности. Сказал, что лэптоп — это законные двадцать пять процентов премии, а остальные предложения ты тщательно рассматриваешь, поэтому особенно сердишься, когда он встревает со своими глупостями. Все, дитя, я устал от него до конца жизни. Давай пить коньяк, кофе, вместе, по отдельности — как пожелаешь.

Я долго приносила Валентину признательность и восхищение, он принимал выражения чувств благосклонно и отваживался питать робкую надежду, что более этого занудного типа ему не доведется увидеть нигде и никогда. К последнему пожеланию я охотно присоединялась. Бедный Сергей… Если забыть о его нездоровом интересе к чужим деньгам, то я могла бы пожалеть экс-друга Серёжу в очередной раз.

Хотя теперь позиция Регины представлялась более обоснованной. Раньше я не могла взять в толк, почему она относится к мужу с закоренелым снисходительным презрением, временами чудилось, что я понимаю Сергея лучше, чем она.

«Прости меня, подруга Регина, — мысленно обращалась я к ней. — «Тебе самой приходится устраивать сцены, подобные сегодняшней, за тебя не постарается самозванный опекун. Лишь дух и образ бабушки Регины Ромуальдовны с пистолетом в руке вдохновляет тебя…»

В целях поднятия настроения усталого Отче я не замедлила рассказать Регинину семейную сагу, особенно ярко расписала воинский подвиг ее бабули.

— Ну, тогда за внучку можно не волноваться, — согласился Валентин. — А то было ее жаль вчуже. Впрочем, чем он виноват, бедняга, Сережа, муженек ее, у него просто вкус плохой. Удивительно, у какого количества народа плохой вкус. Мне бы в кошмарном сне не приснилось за тобой приударить, не говоря о прочем. Хорошо, что сама не пытаешься, а то ведь ужас, что могло бы произойти…

Это Отче был уже пополам пьяный. О моей непривлекательности и своем хорошем вкусе он заводил речь в основном после хорошей дозы. Я ответила на нелестные речи с достоинством.

— Не бойся, Отче, дорогой друг, у меня вкус прекрасный, так что можешь быть за себя спокоен.

И стала провожать его домой к Марине. На прощанье Валентин признался:

— Не знаю, простишь ли ты меня, дитя, боюсь, что моя вина. Не иначе, как это я умника твоего бывшего на тебя напустил. Я его сегодня поймал, поспрашивал. Мне померещилось, как бы он самолично в розыски сокровищ не ударился, с летальными для всех результатами. Выяснить-то выяснил, что все его идеи на нашем присвоении замыкаются, но, видимо, разбередил ему свежую душевную рану, вот его нелегкая и принесла к тебе на ночь глядя. Я почему в гости и попросился, грех свой знаю, довелось искупить пламенной речью. Очень собой горжусь — хорошо выступил. С душой. Пока, дитятко, не скучай без нас с Сережей.

Очень гордый собою, Отче стал спускаться по лестнице. А ко мне больше, Бог избавил, никто в гости не приходил до самого возвращения Гарика в воскресенье.

В субботу я побывала у Верочки, мы погуляли, обсудили свежие новости из моей личной жизни и ее более трудной семейной. Верочкин сынуля Саша порадовал своим видом и успехами в школе. Можно было надеяться, что он скорее пошел в маму, а не в папу. После запланированного отдохновения душой у чужого семейного очага, я направилась к своему наследственному.

Двинулась днем на дачный участок помочь родителям в садово-огородных трудах, где вкушала семейные и сельские наслаждения до воскресного обеда. Родителям я детально поведала о возможной командировке в Штаты на ученую конференцию с заездом к Борису. Не сочла лишним упомянуть о достойном деятеле цветущих лет, принимающем участие в моем профессиональном и, может быть, личном будущем. Туманные намеки на друга Поля Криворучко предназначались для врачевания маминых душевных ран.

Папа и мама были счастливы узнать, что мой внебрачный эпизод с Сергеем наконец исчерпал себя, и дочка твердою ногой встала на тропу дальнейших исканий, пускай без четких намерений. Мама опять слегка прослезилась над морковной грядкой, проговорила трогательно:

— Дай тебе, дочурка, Бог… Как ты сама выберешь. Ты у меня взрослая и умная.

Лишь человек с каменным сердцем стал бы рассеивать мамины заблуждения относительно достоинств дочери. На прощанье мама нагрузила меня, как вьючного верблюда, всеми имеющимися в ее распоряжении дарами природы, свежими и консервированными, и я потащилась на станцию, изнемогая под тяжестью родительского благословения.

Смутным утешением на тяжком пути служила мысль, что в случае внезапного бандитского нападения у меня есть шанс отбиться консервной банкой маминого изготовления.

Естественно, когда я добралась к себе и рассортировала вьюк, сил хватило лишь на то, чтобы слегка почистить замусоренную квартиру и принять горячую ванну. За две недели нашего знакомства Гарик избаловал меня вконец, и я ждала его в воскресенье без сомнений, в твердой уверенности, что он появится ровно в ту минуту, как сумеет.

Сколь я ни пыталась читать себе нотацию, что такие штучки к добру не ведут, и потом придется горько плакать, уверенность не уменьшалась ни на каплю.

«Бог с тобой, неумная женщина почти средних лет, — сказала я в конце концов спятившей пациентке. — Живи, как знаешь, я умываю руки. Станешь заливаться слезами и рвать на себе волосы, на здоровье! Мое дело предупредить».

На том мы с нею порешили, ударили по рукам и вместе стали дожидаться Гарика. Как полагается хорошо воспитанному человеку, Гарик сначала позвонил, сказал, что из дома, сейчас разгрузится, помоется и поедет через полгорода ко мне. Будь на его месте Отче Валентин, я не преминула бы сказать: «Спасибо, дорогой, что предупредил, сейчас попрошу гостя на выход, выкину бутылки и вытряхну пепельницы.» Однако, я сознавала, что Гарик до подобного юмора не созрел и сказала просто: «Жду».

Гарик появился тоже нагруженный дарами земли, вывезенными из дальних странствий, я надеялась только, что дележ провизии производила Елена Степановна и не переусердствовала в мою пользу. С другой стороны, она могла руководствоваться заботой о сыне и отправить его в гости с сухим пайком.

Глава 13

Последующие две недели прошли без происшествий, достойных упоминания. Валентин время от времени справлялся по телефону о моем благополучии, я неизменно заверяла что жизнь протекает превосходно в полном отсутствии новостей по его части, с чем Отче меня постоянно поздравлял.

Сергей исчез с горизонта окончательно, зато позвонила Регина, мы встретились в городе, попили кофе со специями в индийском ресторанчике на Чистых Прудах, повыбирали принесенную ею парфюмерию и слегка посплетничали.

Регина информировала, что Родичев, пожалуй, остыл, про клад более не поминает, капризничает в границах обычного, особенно придирается к девчонкам, они пищат и фыркают. Всё в рамках семейной идиллии, большое спасибо, Катерина, за содействие.

— Единственное, чего он никак не может переварить, так это твоего аспиранта, — добавила Регина. — Боюсь, ты упала в его глазах безвозвратно, связавшись с неславянским элементом. Он даже мне вздумал прочесть лекцию, по всей видимости, на будущее. Я думаю, что покойный дедушка Самуил Моисеевич был бы весьма доволен ответной речью, хоть я немного увлеклась. После чего мой славянский элемент переживает сомнения про себя. Временами он изволит забываться. Опять же кризис средних лет.

В ответ я сообщила Регине, что мои личные дела идут по плану и служебные не хуже.

— Главное, убедись, что он не глуп, — напутствовала Регина. — Остальное, поверь мне, не имеет ровно никакого значения.

Очень может быть… Не знаю, о чем это свидетельствовало, однако Гарик не баловал маму своим присутствием, а я неизменно неслась с работы домой, сократив до минимума светские обязанности. В середине месяца кризис не замедлил обнаружиться. Законное недовольство мамы Елены Степановны приняло необычную форму, она передала с Гариком приглашение на воскресный обед. Я всеми силами пыталась уклониться, однако пала в неравной борьбе. В виде слабенького компромисса удалось выговорить субботний поход на модный вернисаж в обществе Поля Криворучко. Боюсь, что без обмена жертвоприношениями нам не довелось бы договориться никогда.

Не то чтобы меня обуревало страстное желание проводить время в обществе Валькиного нанимателя, но отказываться было бы верхом невежливости. И если Гарик не смог оказать сопротивления маме и влек меня к ней на заклание, то был в силах потерпеть мое отсутствие в субботу днем, утешая себя мыслью, что я нахожусь в окружении высокого искусства и в компании ценителя всех видов красоты, доктора социологии П.П. Криворучко.

(То ли без пяти минут доктора, то ли уже состоявшегося, Валька что-то говорил, но я запамятовала.)

Наш вежливый, но оживлённый диспут закончился моим предложением в следующий раз совместить разом все поводы к неудовольствию и организовать мероприятие, включающее всех заинтересованных лиц. Очень это было нудно, между прочим…

Светское увеселение в обществе друга Поля прошло на самом высоком уровне. Он сообщил, что на следующей неделе у меня будут билеты и заграничный паспорт, просил уделить ему время для передачи документации и инструкций, желательно в домашней обстановке, моей или его, по моему выбору.

Заманчиво было бы, что тут отрицать, пригласить Павла Петровича на Юго-Запад к Гарику и маме, но я не решилась без ведома хозяев. Вместо того выразила согласие нанести визит нанимателю. Гораздо легче сказать Гарику, что я задерживаюсь, чем просить его прогуляться или навестить маму, пока я буду принимать невзлюбленного им Павла Петровича. С Сергеем в этом отношении было неизмеримо проще. Однако, иметь всё сразу удается редко и не всем.

С Гариком мы встретились после мероприятия ближе к вечеру на Чистых Прудах, у памятника Грибоедову, там, где Люся Немировская много лет назад налетела на машину. Прежде, чем пересечь роковую улицу, я долго оглядывалась по сторонам.

Гарик ждал меня со стороны Фамусова (все, надеюсь, помнят, что на постаменте у ног автора, реалистически насечены герои бессмертной комедии), мы долго бродили по прелестному бульвару (надо ли уточнять, что не с Фамусовым?) и остановились выпить кофе на веранде над прудом, где незадолго до того Регина умоляла выяснить, не глуп ли он, прежде чем предпринимать решительные шаги.

Куда уж решительнее, думала я между тем, предвкушая грядущее объяснение с мамой Еленой Степановной. Видит Бог, хорошего от визита я не ждала ничего.

Тем приятнее было ошибиться…

Мама Гарика искусно обошла острые углы и за вкусным обедом просто установила факт нашего знакомства. Ни о чем меня не спрашивала, ничего не требовала. Хорошее воспитание, к счастью, возобладало.

Вслед за семейным визитом установилась временная тишь да гладь почти до конца следующей недели. Мой покой смущал лишь негодяй Абрикосов, он добился-таки от Марата, чтобы главный редактор лично прочел его эпопею. Марат проклинал Абрекова и меня в придачу, назначил собеседование, где мы громко кричали втроем, но Абрикосова не утихомирили. По обыкновению следовал ужас без конца и края.

Милый моему сердцу «Домик деревянный» я доковыряла до конца, и мы с автором Виктором Гавриловичем начали все сначала уже вдвоем.

Тем временем я оформляла отпуск, чтобы приурочить его к конференции в Мэрилендском университете. Ирочка, моя ящеричка, выбрала день, бросила младенца на тетю Риту, приехала в Москву и осуществила звонок Борису в посольство в Штаты. Что он ответил, я знать не могу, но Ирка принесла весть, что ее супруг готов меня принять и встретит в аэропорту после телеграммы о дне прибытия. Оставалось узнать день прибытия и получить бумаги с инструкциями, если наниматель, то есть друг Поль, не передумал.

Я подождала малое время и побеспокоила Отче Валентина, спросила в некоторой растерянности, не случилось ли чего с Павлом Петровичем. Он так уверенно говорил о командировке, и вот ни слуху от него, ни духу.

Валентин всласть поизмывался, высказал предположение, что мне все приснилось в дурном сне, командировки и брачные пропозиции…

Разговор произошел в четверг утром, и буквально через несколько часов зловредный Отче был посрамлен, а я отмщена. Общество только собиралось в отдел прозы после перерыва, как тот же самый Отче позвал меня к телефону и сказал бурбонским голосом:

— Опять я, гадостное дитя. Собирайся, в пять часов к нанимателю поедешь. Антон будет ждать внизу. Мне не велено, да и сам не хочу. Не будь прирожденным русским дворянином, донес бы твоему Отелло, но честь не велит. Позвоню завтра, пообедаем вместе, если не загордишься. Поцелуй за меня друга Пашу. Привет.

— Пока, Отче, спасибо, — рассеянно сказала я, и стала соображать, что мне делать.

Звонить на службу Гарику я не любила, отчасти из-за его непроизносимого отчества, отчасти потому, что, если подходили женские голоса, они проявляли излишний интерес, по-моему, даже комментировали беседу, как наши девушки из отдела прозы. Насколько я улавливала смысл реплик, задавались вопросы и получались ответы на тему, произошла смена подруги или еще нет.

Во всяком случае, я неоднократно слышала возглас: «Нет, все та же!»

С другой стороны, звонить Гарику ко мне домой от друга Поля и сообщать, что задерживаюсь, было бы тоже не совсем удобно. Пришлось потренироваться, одним духом спросить Игоря Хасровича(?), выслушать очередное «опять она» и лишь после того отнюдь не вскоре:

— Григорян у телефона. Добрый день, Катя, как хорошо, что ты позвонила. Можно я тебе перезвоню с другого телефона через пять минут?

Через пять минут я взяла трубку и прежде, чем Гарик успел изложить свое сообщение, сказала, что могу сегодня задержаться, связано с командировкой. Сплошная чистая правда, кому надо знать, что документы и инструкции я буду получать у нанимателя на дому?

— Очень хорошо, Катя, — согласился Гарик. — Если будешь возвращаться поздно, позвони, я встречу. Катя, я хотел спросить, это не очень удобно, конечно. Ты не будешь возражать, если Сурен сегодня зайдет? Часов в девять?

— Как ты думаешь, Гарик, если я буду возражать, он зайдет или нет? — безнадежно спросила я.

Все ясно, Сурен узнал, куда я еду, теперь его не остановишь, хоть из пушек в него пали. Вольно ж было Гарику хвастаться.

— Я боюсь, что он всё равно зайдет, — честно ответил Гарик. — Я очень просил не делать этого, но он сказал, что будет спрашивать у тебя. И ты его обязательно пригласишь.

Я вспомнила девушку Леру в городе Норильске, позавидовала, вздохнула и высказалась спокойно, как смогла.

— Ну ладно, ждите меня к девяти, а может и раньше, как получится. Пока, Гарик.

«Надо было пригласить к себе друга Поля в таком случае, они с Суреном составили бы потрясающую пару гостей», — думала я, бесцельно крутя в руках телефонную трубку, пока мне не напомнили, что телефон нужен всем. А может быть, не поздно переиграть… Или пригласить Сурена прямо к нанимателю, тоже неплохая мысль.

Сто раз прав был Валентин, предупреждал меня не единожды и не дважды! А ведь про оружейный «прайс-лист» из Америки я Вальке не сказала, постеснялась. Если бы Валюша знал, в какую авантюру его замешали, то прямиком отправил меня в Норильск, поискать Леру.

Ни Гарик, ни в особенности Сурен не скрывали опасения, что охота за информацией продолжается, а конкуренты в неведении, что Сурен получил искомый груз. Хотя, минуточку… Если Сурен рвется ко мне в гости нынешним вечером, то, боюсь, следующая порция подоспела. Ужас…

Ладно, сказала я себе, все по порядку, как в Валькиной конторе: сначала глебовское дело, то есть — наниматель друг Поль, потом Оли-Адино, конкретно — Гарик и Сурен. С ума сойти можно, как Валькины дела у меня странно трансформировались!

А назначь ему эскулапы дочкину операцию на другой день? А направь я Ольгу-Аду к Валентину, как оно следовало? А не заскочи доктор социологии Криворучко неожиданно заплатить деньги? Интересно, что бы я делала тогда?

Что-что, «подумаешь, бином Ньютона», сидела бы в обнимку с «Домиком деревянным» и ждала звонка от Сергея, гадала, когда он соизволит появиться. Очень скучно было бы. Зато сейчас веселее некуда!

Поглощенная размышлениями, я не услышала, что Викеша зовет меня и протягивает телефонную трубку.

— Да! — сказала я, когда Викеша предложил телефонное устройство во второй раз.

— Еще раз я, — доложился Валентин. — Уже по другому делу. Пришел твой старый друг Сергей, желает знать, когда мы можем побеседовать втроем в сугубо деловой обстановке. Что мы ему скажем?

— Что касается меня, пусть изложит дело в письменной форме, — заявила я. — Его обществом я сыта по горло.

— Екатерина Дмитриевна участвовать в собеседовании отказывается, — казенным голосом произнес Отче в пространство, потом продолжил для меня. — Со мной одним он тоже не желает. Дохлый номер. Дитя, что же нам делать?

— В шею гнать, — посоветовала я. — Попросить Антона спустить его с лестницы, отвести к Свете есть пиццу, но от меня пускай отстанет. Отче, не травмируй меня перед свиданием с Пашей, а то пожалуюсь…

В трубке послышался неясный рокот, я тем временем готовила особо ядовитые ответы обоим старинным друзьям.

— Дитя, — возник Валентин. — Боюсь, что придется провести еще один раунд переговоров. Только вот где — вопрос вопросов! Как бы не в морге… Наш любимец утверждает, что нашел покупателя на товар. Не зря я боялся.

— Его стараниями тот самый морг звучи весьма заманчиво, видит Бог, — тихо сказала я. — А его ждет ранее обещанная перевозка. Отче, друг мой, есть у нас возможность откупиться?

— Я подумаю, дитя моё. Ты езжай себе к Паше и ни о чем плохом не думай, — специально подчеркнул Отче для слушателя. — Завтра все обговорим. В крайнем случае Паша нас выручит, особенно если останется тобой доволен (последнее опять предназначалось Сергею). Счастливо.

— Тебе тоже счастливо оставаться, до завтра! — пожелала я бедному Вальке.

Ну вот и допрыгались мы все. Так старались выключить Сергея из игры, что он не вытерпел и решил действовать самостоятельно, как Клинт Иствуд в роли Грязного Гарри. Неужели черт довел его до противоборствующей стороны? В принципе мог, лично я довезла его до больницы с покойным Костей Бочкиным, и, кажется, бумагу с какими-то координатами в машине оставила. Если Сережа подобрал, то… Но лучше об этом не думать, вернее подумать завтра. Бедный друг мой Отче Валечка!

В пять часов с минутами я спустилась к выходу, нашла поблизости кремовую «Волгу» почти как новенькую, приветствовала Антона и всю дорогу бессовестно читала ему лекцию о преимуществах воздержания за рулем. Антоша грустно соглашался, но я догадывалась, что только уважение к Валь Михайлычу и его деньгам удерживает корректного водителя от соблазна выкинуть зануду из машины.

Я думаю, что именно борьба с соблазном принудила Антона развить бешеную скорость. Город размотался под его колесами в считанные минуты, и в рекордное время мы оказались на окраинах старинного парка подле Немецкого кладбища, где покоятся мои предки с материнской стороны. В детстве мне нравилось посещать место успокоения, читать двойные надписи на надгробиях: по-немецки и по-русски, произносить про себя непривычно звучащие имена — Вильгельм, Мета, Эмма. Кстати, Эмма, это фамильное имя, маму формально зовут Мария-Эмма, тетю Риту — Маргарита-Эмма, и мы со змейкой Иркой записаны в метриках соответственно как Екатерина-Эмма и Ирина-Эмма. В мирской жизни, понятное дело, ни одна из Эмм не фигурирует. Так, остатки немецкой сентиментальности.

Наниматель друг Поль ждал меня у ворот парка и, когда Антон отсалютовал и отбыл, я не преминула в форме светской беседы изложить кладбищенские воспоминания с включением многочисленных Эмм.

Друг Паша обрадовался и сообщил, что «Катрин-Эмма» звучит респектабельно. Чувствуются гугенотские корни, его французские подруги были бы довольны двойным именем, а в отечестве редкость из редкостей.

Мы прошли сквозь парк, на фамильное кладбище решили не заглядывать и скоро оказались у порога жилища Поля. Квартал смотрелся мрачновато, дома еще того печальнее. Я в детстве часто гадала, кто обитает в грустном соседстве с моими предками, оказалось, что Павел Петрович.

Подойдя к одному из густо-серых почти надгробных зданий, мы окунулись в темный гулкий холл и выбрали одну из невидимых дверей на первом этаже.

Квартира Поля явно имела изначально коммунальный статус, судя по размерам неизменно темных коридоров и вышине уходящих в пространство потолков.

Однако никого из жильцов мы не встретили, пуста была даже обширная кухня, которую мы миновали. В финале странствий Павел Петрович привел меня в узкую высокую келью, хотя отменно мрачную, но выходящую окнами в садик, похожий на монастырский. Мягкое закатное солнце подсвечивало густую траву до цвета хорошего дорогого изумруда (у меня в шкатулке лежало колье с пятью похожими камнями). Кое-где среди роскошного ковра проглядывали бело-розовые маргаритки. Вид из окна получался первоклассный и изумительно редкий для сумрачного столичного города.

Обстановка кельи состояла из старого кожаного дивана и многочисленных застекленных стеллажей. Друг Поль изволил принимать гостью в библиотеке.

— Апартамент на двоих с братом, — пояснил Павел Петрович. — К сожалению, он сейчас в отсутствии и лишен счастья познакомиться с тобой. Однако я думаю, что со временем…

В голосе и поведении друга Поля чувствовалась некая неловкость, она передалась и мне. То ли немецкие предки повлияли, то ли общий кладбищенский настрой, но непринужденность общения утерялась. Я подумала, что даже в присутствии Сурена и Гарика у меня дома было бы и то проще.

Оставалось последнее средство, каковым я поспешила воспользоваться.

Пристроив сумку на ручку дивана, я обратилась к книжным полкам и приступила к ознакомлению с сокровищами мысли, благо их изобилие позволяло справиться с любой порцией застенчивости. В домах, где книг не водится, паузы в общении могут перерасти в катастрофу.

С помощью всемирной научной и художественной литературы мы с другом Полем преодолели постыдное косноязычие и обрели слабенький тонус беседы, в процессе коей добрались до деловой части свидания. Павел Петрович вручил мне большой желтый конверт и предложил познакомиться с содержимым. По запоздалому приглашению хозяина я села на диван и разложила бумаги рядом с собой. Павел Петрович устроился в кожаном кресле у окна.

В хаотической последовательности я изучила свой заграничный паспорт с визой и перепуганной фотографией (ну и личико получилось!); порцию авиабилетов до города Вашингтона на следующую субботу в 6.30 утра, и десятью днями позже — обратно; проспект конференции в Мэрилендском университете на английском языке, еще какие-то хитрые бумаги и 80 долларов в отдельном конверте четырьмя бумажками.

Присутствовал еще один конверт меньшего размера, в нем находилась визитная карточка Жанин со всеми адресами и телефонами и отдельное незапечатанное послание к ней друга Поля на французском языке, очень элегантно сложенное обращением наружу, там числилась «моя прекрасная Жанетта!», это даже я разобрала.

Доверие нанимателя польстило, тем более, по-французски я не знаю ни пса. Однако всегда возможно обратиться к Прекрасной даме Марине, если любопытство одолеет в течение недели. Отче Валентин, несомненно, будет польщен доверием, оказанным его семейству, а особенную радость испытает Павел Петрович. Кстати, можно и Гарика попросить перевести, уже ко всеобщему удовольствию.

Опасаюсь, что хамская мысль отчетливо написалась у меня на лице, потому что Павел Петрович спросил, пока я вертела в руках французское письмо:

— Перевести? С francais, я вижу, хуже, чем с english?

— Не то слово, — последовал честный ответ. — Ничего кроме «мон дье!» и «авек плезир». Однако кроме прискорбного невежества по части francais не имею привычки читать письма адресованные не мне. Насколько я помню правила приличия, письма даются открытыми в знак доверия.

— Ты права абсолютно, — подтвердил мою компетентность друг Поль. — Но правила не предполагают языка, чуждого для лица, облеченного доверием. Этикет страшная вещь, Катрин, я переведу.

— Ради Бога, не надо! Лучше объясни насчёт бумаг и денег, предполагается финансовый отчёт?

— Отнюдь, это не командировочные, а кормовые. Так что располагай свободно. Кстати, участие в конференции чисто номинальное, но если захочешь — будет занятно. Делать ничего не надо, тебя просто повключают в разные группы для спонтанного разговора. Жанин объяснит и поопекает, она каждый год участвует в организации. Познакомишься с кучей самого разного народа…

Светский разговор о зарубежной командировке длился, друг Поль приступил к описанию окрестностей дома Жанин и близлежащих культурных центров; время стало подходить к семи часам, но об основном деле не было сказано ни слова.

«Может быть, он передумал», — размышляла я, внимая обильным речам нанимателя. — «Или необходимость отпала, а поездка оформлена, бывает и так, не переигрывать же обратно».

Очень квалифицированно говорил друг Поль Петрович про университетскую жизнь в Америке, но что мне делать с Октавией Грэм, разъяснить отнюдь не торопился, к моему смущению.

Чуть позже, чем следовало, я набралась смелости, дождалась конца одного из безразмерных периодов и напомнила:

— Извини, дорогой Поль, я тебя перебью, но мне казалось, что непосредственная цель моего визита…

— Смотря, что ты имеешь в виду, прелестная Катрин-Эмма, — академически начал друг Поль, но выражение его лица явно готовило вовсе не академическое продолжение. — Если известную нам Октавию, то всё на твое усмотрение, ты компетентна. Но если ты полагаешь целью своего визита более интимное знакомство, то я готов. Можем остаться здесь, можем перейти в спальню — тоже на твое усмотрение.

Стервец Поль ко всему прочему тонко намекнул, что именно я добиваюсь его благосклонности, а он снисходительно соглашается. Когда я кончила смеяться (друг Поль вежливо разделил веселье), то признала, что предложение было сделано с блеском, но я не считаю возможным злоупотреблять его гостеприимством. Павел Петрович меня легко извинил, далее в знак забвения недоразумений предложил выпить чаю и насладиться обществом друг дружки в строго платонических рамках.

За чаем мы предались воспоминаниям о нашей веселой первой встрече под сенью Валькиного «Аргуса». Павел Петрович сознался, что с трудом уверовал в наши столь же невинные отношения с Валентином, ему долго казалось, что нас связывают иные узы и что Отче специально рекомендовал меня в каких-то темных целях. Однако при более подробном знакомстве опасения полностью рассеялись, он принял во внимание уникальность моей личности и готов следовать по стезе платонической дружбы, пока я не пожелаю иных форм.

Что и говорить, меня данный вариант тоже устраивал, было бы утомительно отклонять предложения друга Поля при каждой встрече и облекать отказы в изящные упаковки.

Часов в восемь пополудни я собрала бумаги в исходный желтый конверт, поблагодарила друга Поля за изысканное гостеприимство и в его сопровождении отправилась обратно к воротам парка, где стояла «Волга» с Антоном.

На прощание Павел Петрович высказал желание увидеть меня через неделю, непосредственно перед отлетом и обещал уведомить о времени и месте встречи. Специально он оговорил, что не возражает против доступа любой информации к Валентину, разве что попросил воздержаться от пересказа воспоминаний о его юности, если мне будет не очень сложно хранить их при себе.

На обратном пути Антон предусмотрительно не завязывал беседы и со всей быстротой доставил к подъезду. Около дома я осмотрелась и не увидела мебельного фургона, вследствие чего преисполнилась слабой надежды, что Сурен или еще не приехал, или вообще передумал. Но, увы…

Он пришел сразу после меня ровно к девяти. С собой принес огромный торт и бутылку чего-то очень крепкого, но роль щедрого восточного гостя у него получилась плохо, и чем далее, тем неудачнее. Атмосфера создалась натянуто-дружелюбная, источником напряжения являлся Гарик.

Бедняга сознавал свою вину, как оказалось, несколько преувеличивал ее размеры. О моей командировке в Штаты Сурен узнал от мамы Елены Степановны, она не догадалась, что Сурен последний из родных и знакомых, кому надлежит владеть такого рода информацией. Маме Гарик похвастался во время парадного обеда, чтобы поднять мои акции в ее глазах. И расплата пришла с неожиданной стороны.

Ужин с Суреном, как я и думала, прошел с переменным успехом, все без исключения были друг другом недовольны, но я боюсь, что Отче Валентин просто пришел бы в ярость, доведись ему узнать, что происходило в моей квартире в тот вечер.

Роль Гарика оказалась самой незавидной. Он искренне, хоть и в сокрушении сердца предлагал свою отставку в присутствии Сурена и после его ухода. Я в свою очередь, признаюсь, в некоторые моменты чувствовала искушение ее принять. В одну из самых черных минут вспомнилась Ольга-Ада и померещилось, что ситуации схожи, как две капли воды, только вместо ящиков на моих руках оказался очаровательный юноша Гарик. Иметь его в своем доме было, конечно, гораздо заманчивее, чем дорогую и горячую технику, но столь же неумно, обременительно и опасно!

Предложения Сурена, которые я не приняла, но и не сумела отклонить, доказали, что Оля-Ада была права в страстном желании избавиться как от имущества, так и от соблазна узнать, кому оно принадлежит!

Я не сердилась на Сурена за его бесцеремонность, он искренне считал меня членом клана и просил о родственной услуге, я не могла сердиться на Гарика — его вины не усматривалось никакой, кроме родства с упомянутым Суреном. Я злилась на собственную безмозглость, заведшую в очередной раз в неприятную, хотя и предвиденную историю! Отче Валентин предупреждал, вольно ж мне было игнорировать его мудрые советы.

Что предлагал Сурен, и против чего протестовал Гарик — я думаю, объяснять не надо. Если не ходить по ресторанам и не кататься на такси, то были шансы остаться в живых! Когда порыв жалости к себе миновал, я твердо отклонила отставку Гарика и утешила его, как смогла. Оставалось принести покаяние Валентину и спросить совета, если он не прогонит меня сразу.

В пятницу, на следующий день я ждала звонка Валентина вплоть до конца обеденного перерыва и отчасти начала нервничать. Вспомнила, что оставила друга не в лучшей позиции, в момент нашего расставания у него в конторе сидел Сережа и грозил неведомыми покупателями на уплывший горячий товар. Черти бы забрали амбициозного дурня!

Валентин вызвал меня где-то около двух часов пополудни, усадил в Антонову машину и повез на Сретенский бульвар. По дороге Отче коротко пресекал попытки к разговору и изложил причину, лишь когда мы уселись на скамью и отпустили Антона.

— Во-первых строках моего письма, прелестное мое дитя, — начал Отче эпически. — Поздравь нас с тобой обоих. Нам крупно повезло. Мы, возможно, останемся жить немного подольше. Хотя, не скрою, куплено это дорогой ценой — я потерял уважение к себе, не исключено, что и твое заодно. Твой бывший красавец сделал-таки, что грозился. Мы вчера на чем расстались? Он сказал, что покупателя нашел? Он не только нашел, он привел (последовала изобретательная непечатная тирада). Все, как я полагал. Конкурирующая группировка. Ты любезничала с нанимателем, а я думал, что пробил мой последний час и мысленно прощался с земными радостями. Их двое было, покупателей (опять небольшое фольклорное отступление). Потом подошли, ты едва успела уехать к мэтру. Очень вежливые, один средних лет, другой помоложе. Я даже передать не берусь, какого страха они на меня нагнали. Твой бывший Сергей нашел их через больницу и родных покойника. Покупатели зашли на поминки, визитную карточку оставили вместе с небольшой суммой денег. Мол если кто поинтересуется, представились друзьями покойного. На всякий случай. Он и подоспел, твой безмозглый случай (развернутое мнение относительно всех без исключения возможностей Сергея Валентин сообщил в нецензурной форме). Покупатели его обласкали, послушали байку, как ящики нашлись и уплыли. Он им рассказал, что я у тебя товар выманил, припрятал у себя или дружкам сплавил, деньги прикарманил и тебя обманул или держу в страхе. Они доложились, что пришли, понимаешь ли, в благотворительных целях, назвались владельцами. Спросили, как насчет вернуть товар за проценты. Намекнули, как глянут на недостаток сочувствия с моей стороны. Очень деликатно посоветовали во избежание невинных жертв не ввязываться в споры соседственных держав, мол, прошло то время. Твой дурак сидел и головой кивал. Ему то ли пообещали, то ли уже заплатили. Или он мне отомстил.

Куда мне было податься? На секретную кнопку жать, милицию звать — потом не отмоешься, и все равно застрелят, ребята крутые. Пришлось выкладывать правду. Мол, держал ящики в руках, не отпираюсь, думал грешным делом, кому загнать. Но пришли люди и попросили. Как и вы, господа. Первые попросили, тоже сказали, что хозяева. У вас, мол, я доказательств не требую и у них не рискнул. Отдал по первой просьбе. Вернее, девушка отдала по моему приказанию. Они изволили не поверить. Тот, что помоложе, полез в карман, по-моему, за пушкой. Я приготовился к переходу в мир иной, но, прости дитя, был осенен идеей. Имя назвал, описание присовокупил. Не лжеавтора твоего, понятно, не падай в обморок. Сказал, что мы отдали спорные ящики маленькому, но очень решительному дяденьке по имени Сурен. За двадцать пять процентов от стоимости имущества.

Ты, надеюсь, меня не порицаешь за черное предательство? Выбора у меня не было, у тебя тоже. Когда я обронил волшебное имя, они поскрежетали зубами, но от меня отвалились. Стали опять задавать вопросы, но было уже не так страшно. Поняли, что я не играю в ихние игры, а просто рядом стоял. Имя их убедило. Про тебя тоже спросили, но между делом. Они вашу сестру в расчет не берут, что-то вроде движимого имущества вы для них. Твой умник расписал, как тебя запугали, они ему в глаза вежливо посмеялись. Мол ничего вы, северяне, в бабах не смыслите, их не надо запугивать, достаточно… ну, дальше ясно.

Затем покупатели прочли нам лекцию. Мол спасибо за содействие и информацию, они рады, что мы оказались в стороне, попросили в будущем придерживаться той же линии, в особенности подалее от упомянутого Сурена. Очень страшный человек и опаснейший бандит. Если он вдруг возникнет, они готовы от него защитить бесплатно. И подарочек под конец приберегли, ежели заметим бандита Сурена на горизонте, будут признательны за информацию, телефончик оставили и тысячу рублей в задаток. Извини, дитя, из вежливости пообещал. Все же большую любезность оказали, в живых оставили. Так что поздравляю.

— Тебя с тем же, Отче, я на тебя не в обиде, — сказала я с убеждением. — Наоборот, это мне следует просить прощения надо. Мало того, что ящики на тебя навешала, так кретин бандитов навел на контору.

— Ох, дитятко моё, кто там бандит, а кто герой своего отечества, то история разберет, — Валька не преминул преподнести урок политкорректности, затем вспомнил о насущном. — Главное, что вроде удалось выскочить без ущерба, они нас за людей не посчитали и пулю тратить не захотели. Чего уж лучше! Но вот Сережа твой… Он им и про машинку дареную наябедничал, видел мол, своими глазами. Они опять смеялись, пойди забери вместе с девочкой, мужчиной будешь! Я им объяснил, что это наш процент от возвращенного имущества. Они согласились. Да, если страшный Сурен не сразу стреляет, то он хорошо платит. Но и они за информацию о нем тоже неплохо заплатят. Можем иметь с тобой, дитя, все барыши сразу. Как думаешь?

— Можем начать прямо сегодня, непосредственно сейчас, — предложила я. — Тебе что сначала, про нанимателя или про Сурена?

— Про друга Пашу я догадываюсь. Он осчастливил тебя зарубежным туром на одну персону и дал инструкции, — догадался Валентин.

— Вот ничего ты не знаешь, — укорила я друга Валю. — Он инструкций не дал. Сказал, что сама компетентна. Насчет инструкций я бы с тобой потолковала.

— А мне теперь без разницы, — лениво отозвался Валентин. — Ты у меня дело перехватила, неблагодарное дитя, вот давай с другом Пашей и советуйся. Ты бы мне лучше сказала, какие инструкции тебе Сурен дал, страшный человек и опасный бандит. Набрала ты себе работодателей, моё разборчивое дитя! Насчет последнего я, собственно говоря, давно ждал — валяй в подробностях.

— Отче, я не ожидала такого безразличия! — воззвала я. — Сам говорил, что могут убить запросто, я душу пришла открывать, а ты безо всякого интереса.

— Ну, дорогая, о чем тебя страшный человек попросит, как узнает, куда ты собралась, догадаться не трудно, — заверил Валька почти без интереса. — Это, как говорили у нас в пятом классе — ежу понятно! Только теперь можешь ничего не бояться, вези хоть атомную бомбу в разобранном виде, если таможня пропустит.

— Не поняла тебя, Отче. Сам же говорил, чтоб не лезла в это дело! Бандиты вчера приходили, а ты теперь…, — я затруднилась с формулировкой.

— После вчерашнего и говорю, — без охоты объяснился Отче Валя. — Они хоть и страшные, но не слишком догадливые. Вернее, Паша сказал бы, что у них менталитет другой. Ты для них предмет, а не курьер. Тебя можно купить, продать, отдать родственнику на сдачу. А дело тебе поручить, да они со смеху помрут, куда, мол, ей с куриными мозгами. До террористов иных масштабов наши дяденьки пока не доросли, зависли в патриархальных ценностях у себя на задворках империи. Так что примирись с их низким мнением о тебе, делай что хочешь, разве что бандиту Сурену ящиков в ресторане не отдавай. И в аэропорт он пускай тебя не возит, лучше мы с Антоном отвезем и встретим. Едешь-то когда?

— Через неделю, в субботу. На десять дней, — ответила я без запинки.

— Богато дарит друг Паша, — одобрил Валентин. — Смотри, спросит потом за такую щедрость сполна. И не так, как ты думаешь. Ну ладно, так и быть, я с тобой на той неделе встречусь, мы визит к девушке Тэви отрепетируем, не могу я бросить тебя на полдороге. Это Паша думает, что ты компетентна, а я знаю, какую дурочку ты способна свалять.

— Спасибо, Отче, ты — настоящий друг, — с чувством сказала я. — И в Америку отпускаешь, и инструктировать берешься, и за Сурена не сердишься, а я думала — убьешь своею рукой.

— Оно, конечно, было бы лучше, спору нет, — согласился Валентин. — Но я сегодня, как ты заметила, очень благожелательно настроен, может быть, в себя не пришел после вчерашнего визита твоих друзей! Давай, дитя, гони на службу, а я поеду домой обретать покой…

Так, в ленивом благодушии, мы с Отче распрощались до следующей недели. Не знаю отчего, но Гарику я рассказывать про конкурирующую организацию не стала. Наверное, не хотелось упоминать бывшего друга Сережу, который из любви не то ко мне, не то к деньгам чуть было не отправил всех в рай, вкушать блаженство. Мне было за него стыдно. Скорее за себя.

Суббота и воскресенье прошли очень мирно, я не побоюсь сказать, даже в семейно-пасторальных тонах. Я собралась навестить предков на дачном участке, Гарик вызвался сопровождать, и я разрешила. После тети-Ритиной информации мама не оставляла меня в покое, ей нужна была пища для ума.

Соответственно, я предоставила предкам возможность пообщаться с Гариком, они провели серию приятных бесед, и в следующем телефонном разговоре мама убеждала меня, что шесть лет разницы в наше время не более, чем условность.

Из разговоров на даче, в коих я принимала малое участие, мои родители сделали вывод, что превосходный молодой человек просил моей руки, и они согласились, приурочив радостное событие к защите его диссертации. Меня, насколько я заметила, никто особенно не спрашивал. Мама и мое мнение охотно отнесла к условностям. Я не возражал, если они собирались провернуть мероприятие без моего участия, то Бога ради.

Не то, чтобы мои чувства к данному кандидату остыли или изменились, я просто не имела представления (и не хотела его иметь), что будет с нами в следующем месяце, не говоря о более отдалённом будущем. Присутствовало и смутное подозрение, что в традиционной роли Гарик может оказаться трудным случаем, ничуть не лучше бывшего супруга Леонида. Опять же пресловутая разница в возрасте, через три года мне будет 35, а ему всего 29! Однако разочаровывать родителей не хотелось, я лишь питала надежду, что ситуация утрясется сама собой. Пока мне было неплохо и так.

Начиная с понедельника я стала собираться в зарубежный вояж. Оформила на работе отпуск и сообщила, куда еду (наверное, зря). Объяснила, что один поклонник, которого Ванда видела, сделал любезность и пристроил на социологическую конференцию. Ванда подтвердила, что видела, он был ужасен, но ради командировки в Штаты такого потерпела бы и она, безусловно.

В тот же понедельник Гарик сделал себя достоянием общественности, появившись в отделе прозы в обеденный перерыв. Коллеги приветствовали его очень тепло и заверили, что он правильно сделал, выбрав из двух зол, литературы и Кати Малышевой, меньшее. Они смутно помнили Гарика в качестве фиктивного автора.

Когда Гарик ушел, коллеги специально вызвали в гости Мишу Фридмана (в качестве консультанта), и он заявил, что с самого начала был уверен в полном отсутствии литературного предмета, субъект не подавал ни малейшей профессиональной надежды.

Девушки устроили Мише допрос с пристрастием: почему он тогда позвал Катю, а не одну из остальных, могли бы бросить жребий в конце концов. Опять было очень весело. Викентий Львович в порыве поддельного гнева обозвал Мишу «подручным Купидона», и кличка закрепилась за беднягой надолго.

Коллеги проявили деликатность и не задали почти ни одного вопроса на тему, как соотносится присутствие Гарика в моем холостом доме (что давно не было секретом) с благосклонностью мецената, устроившего дефицитную командировку.

Правда, довелось услышать теорию младшего редактора Вандочки (краем уха, из коридора). Как единственный эксперт по меценату, Ванда толковала его внимание в свете социальных авансов. Мол, при такой чудовищной внешности бедняге только и остается, что завоевывать внимание женщин из ряда вон выходящими презентами. В целом, на службе было приятно и радостно, как всегда.

В рамках командировки за океан я заглянула в парикмахерскую, привела в порядок лицо, брови и ногти (на что ушли бешеные деньги), пересмотрела гардероб и купила гобеленовую сумку вместо банального чемодана. Сколько она стоила, я не рискну признаться никогда.

Глава 14

Начало последующей недели прошло исключительно в приятных хлопотах, однако с полудня вторника круто задул встречный ветер. Я ожидала к обеду Отче Валю с Антоном, готовилась к подробному инструктажу, что мне делать с Октавией в Штатах, но объясняться пришлось в непредвиденном месте и совсем по другому делу.

Ровно в час пополудни Отче Валентин лаконично позвал со службы к экипажу, захлопнул за мной дверь и огорошил сообщением, что мы едем вовсе не обедать, а в прокуратуру.

Вместо вопроса у меня получился слабый писк и нечленораздельные звуки. Ответственность за нелегальную торговлю оружием в пользу других государств тоже сулила участникам поездку в ближайшее время, но в иные края. В первый раз я отчетливо осознала перспективу и пала духом очень глубоко.

Валентин сполна насладился произведенным впечатлением, туманно пообещал исправно носить передачи, затем снизошел до объяснения.

— Ладно, малодушное дитя, не стану более тебя интриговать, — сообщил друг Валя, когда я почти собралась с духом для явки с повинной. — События произошли ужасные, но имеют к нам с тобой отдаленное отношение. Я думаю, даже успеешь в Штаты слетать в перерыве между допросами. Подписку о невыезде с тебя вроде никто не берет, поскольку в главных подозреваемых ты пока не числишься. Теперь успокойся и слушай. Привет тебе от первого клиента Муратова и его обворожительной Виктории. Также и от меня личное спасибо. В моей практике еще не было летальных случаев, за исключением твоего касательного таксиста — теперь ты мне опять удружила. Если по порядку, то изволь. Несколько дней назад на квартире супругов Муратовых органами следствия были обнаружены: хладный труп хозяина и его жена Виктория в бессознательном состоянии. Покойный висел на крюке от люстры. Супруга лежала около балконной двери в осколках стекла, по всей видимости дверь была пробита ее бесчувственным телом. Сейчас она в больнице, в анамнезе шок и многочисленные порезы.

Следствие усиленно копает, чья рука пресекла жизнь Муратова. Либо он в неясном порыве покусился на жизнь жены и покончил с собой, либо замешаны третьи лица. Какое будет дело, зависит от результатов экспертизы. Если Муратов сам повесился — то явная клиника, никакой уголовщины. Если его кто-то повесил получается обратный случай. Супруга, по словам следователя, не помнит ничего, но со временем может вспомнить, однако не обязательно. Если тобою протаранят двойную балконную дверь, то забудешь, как звали, что немудрено. Очень жаль девочку.

Теперь о нас с тобой. В бумажнике покойного обнаружили составленный тобою договор. Естественно, обратились ко мне. Следователь прокуратуры, Дмитрий Иванович Шапошников. Вчера я имел счастье с ним увидеться. Пришел ко мне в контору познакомиться с коллегой на вольных хлебах, заодно побеседовать об общем, увы, покойном клиенте. Я с дорогой душой пошел на сотрудничество с госсектором, рассказал все, что знал, посетовал, что знаю мало. Не привелось видеть Муратова в живых. Объяснил, что в тот день отсутствовал по семейным делам. А ныне покойного Муратова, к сожалению, принимала и оформляла старинная подруга жены, любезно за конторой смотревшая.

Девушка во всех отношениях приятная и достойная, однако вне служебного соответствия и ума невеликого. Только по этой уважительной причине можно принять явного психа к производству и в компьютер его заложить.

Дмитрий Иванович со мною согласился, однако возымел желание удостовериться лично, сколь малым объемом серого вещества ты, дитя мое, располагаешь. Не посрами меня, посоответствуй образу, особенно стараться не придется. Коллега записи твои на календаре посмотрел, фыркнул и оттаял малость. Так что имеет представление об особенностях твоего стиля и мышления.

Мы почти приехали, последние заметки к твоему сведению. Это дело Дмитрия Ивановича интересует формально, клиника и самоубийство его вполне устроят. Сделай ему и мне любезность, не искушай его иными версиями, будешь идеальным свидетелем и, что особливо для тебя ценно — одноразовым!

Для всех будет лучше, если ты станешь придерживаться моего разъяснения наших отношений, что мы знакомы через Прекрасную Даму и твою подругу Веру. Остальные прелестные истории желательно оставить для иного круга слушателей и поберечь время занятого Дмитрия Ивановича. Договорились?

— О.К, — кратко ответила я, вылезая из машины подле мрачного здания прокуратуры.

Несмотря на увещевания Отче, олимпийским спокойствием я похвастаться не могла, ибо приобщалась к таинствам внутренних дел и юриспруденции впервые в жизни. Ранее сей опыт меня миновал.

В сопровождении Валентина я проследовала по длинным коридорам, и очень скоро мы оба были приняты в скромном служебном кабинете следователем Д.И.Шапошниковым. Дмитрий Иванович оказался приятным мужчиной средних лет с уверенными манерами. Он приветствовал нас обоих и вскоре попросил Валентина обождать за дверью.

Собеседование со следователем вышло непродолжительным и насыщенным. К моему искреннему удивлению лишь четверть уделенного времени и внимания Дмитрий Иванович направил на непосредственный предмет, а именно, на краткое знакомство с четой Муратовых. Остальное время вкупе с вниманием он счел нужным посвятить выяснению моих личных и служебных связей с Отче Валентином.

Поначалу я несколько опешила от дотошности и изобретательности вопросов, затем решила, что такова методика следствия, и не мне советовать следователю, чем ему интересоваться и в какой очередности. Чуть ли не час я рассказывала в более чем утомительных подробностях о своем отдалённом прошлом.

Как в отроческом возрасте, в разгар летнего сезона я познакомилась в пионерском лагере «Заречье» с девочкой по имени Вера, как за 24 дня лагерной смены мы подружились настолько крепко, что продолжили знакомство в Москве, несмотря на различие мест проживания. Я обитала на Юго-Западе, она жила на Проспекте Мира, мы встречались на полдороге, обыкновенно в центре. Как с годами наша детская дружба не ослабла, наоборот, крепла и мужала год от года, питаясь девичьими романтическими секретами. Как с окончанием школы судьба и склонности разбросали нас с Верой по разным учебным заведениям. Я выбрала ГИТИС (государственный институт театрального искусства), а Вера пошла учиться на иностранное отделение пединститута им. Крупской, где специализировалась в русле романских языков — испанского и французского. Как в студенческие годы Вера завязала знакомство с третьей по счету девушкой, Мариной Головинской. Они дружно закончили свой языковый факультет и через какое-то время оказались коллегами, переводчиками в одном НИИ, я никогда не помнила полного названия. Как знакомство Веры с Мариной шло параллельно с нашей дружбой, таким образом Марина со временем оказалась в числе моих подруг, точнее, близкой приятельницей. Тем временем Верочка вышла замуж, я благополучно развелась, а Марина томилась в девицах, что нас несколько сблизило, тем более, что семейные обязанности слегка отдалили Веру от девичьего круга.

Три года назад, Марина наконец вышла замуж, мы с Верой приветствовали это событие и рождение у Марины дочки.

Долголетнее чувство дружбы с Верой и Мариной привело меня естественным путем к знакомству с их мужьями. Мужа Веры, Виктора я знаю давно, мы дружим семьями, замужество Марины повлекло за собой тот же результат.

На этом месте обстоятельного рассказа я сделала нелояльную ремарку в том духе, что мужей подруг положено одобрять в любом случае, а поздний брак требует особой деликатности. Три года Марининого счастливого брака настроили меня благожелательно к ее мужу, а были некоторые опасения, впрочем, это совершенно неважно.

Поэтому, когда у Марины с мужем возникла необходимость везти ребенка на операцию, я без колебаний согласилась посидеть в его конторе, благо у меня был библиотечный день. Марина, бедняжка, очень волновалась, и было бы бесчеловечно отпускать ее одну. К тому же Валентин трогательно привязан к маленькой дочке, и сам меня просил. Я не могла устоять против просьб дружеской четы, хотя поле деятельности Валентина меня стало полной неожиданностью.

Наверное, предположила я, следовало переадресовать неожиданных клиентов заведения легальному владельцу, но неопытность в деле и в обращении с компьютером в частности, привели к неожиданному результату. Я взялась исполнить поручение Муратова и передать его лекарство Валентину для дальнейшего анализа.

Моя добросовестность в изложении фактов, многочисленные подробности и детальные ответы на каверзные вопросы, должно быть, убедили Дмитрия Ивановича в чем-то основательном. Он задал несколько беглых вопросов относительно четы Муратовых, поинтересовался моим впечатлением насчет душевного здоровья усопшего и реакции супруги, поспешно выразил удовлетворение моим визитом и отпустил с Богом.

Отче подхватил меня у дверей кабинета, взял наши пропуска и откланялся. На обратном пути, на пороге прокуратуры я произнесла после долгого размышления.

— Сложная наука ваша юриспруденция, Отче. Как ты работаешь с клиентурой, я не ведаю, однако в результате дружеской беседы с Дмитрием Ивановичем у меня сложилось впечатление, возможно, что превратное. Будто бы он подозревает, что именно мы с тобой, стакнувшись заранее в неизвестных целях, заманили сначала чету Муратовых к тебе в контору, выудили у них семейные секреты, затем, сговорившись, проникли к ним в квартиру и зверски обоих убили в тех же неведомых целях. Однако, даже более, чем цель злодеяния, Дмитрия Ивановича интересует место, время и подробности нашего знакомства, не исключая интимные аспекты!

Валентин долго смеялся, потом добавил, что вынес аналогичное впечатление, почему просил меня покривить душой и не обнародовать факта нашего многолетнего знакомства, иначе пришлось бы обоим готовить алиби и свидетелей.

И даже в таком случае он не смог бы поручиться за благоприятный исход дела. Дмитрий Иванович способен включить в круг заподозренных лиц Марину, тещу и Гарика, всем пришлось бы доказывать свою невиновность в судебном порядке.

— Не смущайся, прелестное дитя и не держи обиды на коллегу, — пояснил Валентин, отсмеявшись. — Ему хотелось ещё до экспертизы исключить насильственную версию, поэтому он прорабатывал все варианты. Кроме нас их, видно, немного. В нашем вполне понятном случае есть только одна неясная зацепочка. Почему в конторе, как на грех, сидела посторонняя девушка и какое она имеет отношение к детективу-конкуренту. Подтвержденная тобою гипотеза в рамках семейных ценностей его вполне успокоила, я надеюсь. А вот чистая, как слеза правда о наших невинных связях и детективном прошлом могла насторожить. Сама понимаешь, нужно это нам, как гвоздь в стуле.

Теперь, когда ты ему много рассказала про мою жену, ее подругу и ваши детские шалости, он думать о нас забудет и станет рыть в нужном медицинском направлении. Конечно, если не выяснится, что к Муратовым вломились третьи лица и произвели указанные действия. Но и тогда Дмитрий Иванович вряд ли вернется к нам, ибо нужен мотив, а у нас он его не отыщет, хоть застрелится. Он и сам это знает. Исходя из вышеизложенного, версия о нападении на жену и самоубийстве на почве помешательства устроит всех, это кроме того прочего, что она самая вероятная. Эх, дитя, проворонила ты мне клиента, упустила! Ну и я хорош, анализ произвел, бедняжку Вику предупредил и отправил бумажку клиенту по почте, в соответствии с его личной просьбой. Я, когда с Викой в последний раз виделся, т в ее присутствии мужу позвонил, уведомил, что анализ готов. Он буркнул неприветливо: «У вас в машине есть адрес, пришлите…» Ни спасибо, ни до свиданья не сказал, не тем будь помянут.

— Отче, знаешь, меня тоже гложут угрызения, — созналась я в ответ. — Может быть, нам Викторию в больнице навестить? Она меня просила: мол, позвоните, Катя, а я про нее напрочь забыла.

— Делает честь твоему доброму сердцу, дитятко, — Отче оценил порыв. — Я и сам думал, даже справлялся в больнице. Пока нет, нельзя. Потом, ради Бога, навестим Вику. Такая девочка — на миллион одна, а с психом связалась, и вот что вышло. Зато теперь вдова. Пробудет ею недолго, если лицо не сильно порезано. Хотя в этом случае можно и со шрамами, ей все пойдет. Только, знаешь, ты для больницы опасный посетитель, дитя! Вон таксиста пошла проведать, а он возьми и помри. Как бы с Викой того не вышло. Я лучше к ней друга Пашу возьму, сначала посмотрю, как там с лицом, а потом — как Бог свят — возьму! Уж если наш крокодил жениться надумал, то я ему Вику сосватаю, пока она в шоке. И он мне будет признателен. С такой женой, хоть в Париж, хоть в Вашингтон! Жаклин Кеннеди в молодости…

— Бессердечный ты человек, Отче Валентино, — укорила я. — Девочка едва в живых осталась, а ты ей что сулишь?

— Ревнуешь, крошка прелестная? Сама надумала стать первой леди? Платон мне, конечно, друг, но Вика тебя на любой дистанции обскачет. Ее за наследника престола выдавать можно, не то что за друга Пашу, — не унимался Валентин.

— Отче, я предупреждала, донесу Марине, — пригрозила я. — Мною замечено, ни разу о бедной Вике ты не сказал ни одного дурного слова, одна апологетика. Для тебя нехарактерный и угрожающий симптом. Для семейных ценностей опасно.

— Разве ж виноват я, грешник, что у меня вкус хороший? — внёс оправдание Валька. — Ладно, о прекрасной вдове потом, ее делом пока Дмитрий Иванович занят, а у нас с тобой, если память не изменяет, и другие планы были, окромя совместного посещения прокуратуры. Господи, до чего ты меня довела, ведь до прокуратуры! Пойдем, дитя, пообедаем на воздухе на Гоголевском бульваре, выпьем на твой отъезд бокальчик сухого, потолкуем про Октавию и про друга Пашу. Как у тебя со службой? Сможешь на сегодня проманкировать? Мы тебя потом к твоему юноше доставим в исправности.

— Идею насчет обеда одобряю, сухое тоже пойдет, надо смыть привкус кабинета Шапошникова и за упокой грешной души Муратова выпить, — эту часть плана я одобрила. — Сейчас останови Антона на уголке, я в автомат влезу и всем отзвоню. Только к семи, сделай одолжение, доставь меня домой, а то кроме Гарика там и Верочка будет — даю ей отвальную.

— Все понял, прелестная крошка! Ты не хочешь оставлять их наедине, боишься за его нравственность. Похвально. Однако, зачем жадничаешь, уступила бы малого подружке на часок, потом было бы о чем потолковать. Не все же о супруге Витюше. Отсталый ты человек…

— Спасибо, дорогой, совет твой ценный. Я тогда и Марину приглашу, не возражаешь? У вас тоже будет о чем потолковать потом.

— Прекрасную-то Даму? Сделай одолжение, может, твой самозванец сумеет размочить ее добродетель, я бы в ножки ему поклонился. Поезжай в Штаты, дорогая, поезжай, а я тут доведу мыслишку до ума…

В подобном тоне мы с Отче могли беседовать часами к взаимному удовольствию, надеюсь только, что Антон не слышал, а то мог бы подумать плохо о своем нанимателе. На открытой веранде на Гоголевском бульваре мы скромно и дорого пообедали и за кофеем приступили к полировке плана подхода к Октавии Грэм.

Я доложила Отче, что наниматель Паша простер внимание к делу до того, что предоставил в мое распоряжение свою заокеанскую подругу, бывшую француженку, ныне профессора американского университета, жену американца и владелицу особняка, некую даму Жанин. Она готова содействовать моей миссии, связаться с искомой Октавией, затеять разговор и скромно удалиться после — все это из уважения к другу юности Полю. Мне лишь остается задать на иностранном языке главный вопрос, каковой нам сейчас хорошо бы сформулировать.

— Однако силен твой друг Поль! — восхитился Валентин. — Теперь мне всё ясно, он заранее ситуацию проработал, одни дамы в схемах! Понятное дело, мне среди вас места нету, все будет в кружевах и парфюмерии. Со слезами и вздохами, перстами легкими, как сон. Октавия, бедняга и не заметит, как две европейские подружки Поля вынут из неё секреты и тайны наманикюренными пальчиками. Отменно картишки раскинуты! Чувствуется порода, как ни верти. Иезуит!

В ответ на мой доклад Валентин выложил парочку биографических подробностей из жизни нанимателя и друга Поля. Окольными путями в начале расследования Валентин выяснил, что папаша нанимателя в свое время занимал генеральские должности в конторе очень серьезного назначения и даже политики был не чужд.

Старший брательник Поля пошел по наследственным стопам и дослужился до хороших должностей на одной из секретных служб, нет, не на той, которую ты имеешь в виду, на другой, тоже секретной и серьезной.

А наш дружок Паша с младых ногтей наследственной традицией манкировал, ударился в раскол, вольнодумство и оппозицию всяческого рода. В основном, правда, умственного порядка. Тем не менее, в отличие от других наших знакомых ему практически все сходило с рук. Папаша и братик, не радовались особо, но младшенького в обиду не давали, позволяли что угодно. Но и Паша, говорят, вел себя невзирая на страшноватое родство безупречно, никто его в откровенностях с родными не заподозрил. Скорее, наоборот, отстаивал от них академические свободы, так что был нарасхват в ученых кругах, где ощущалась потребность в таковых. На долю остальных, понимаешь ли, тоже толика свобод доставалась. Поэтому он и позволял себе вольные мысли и поведение. Одним словом, enfant terrible…

— Потому-то наш инфант, — объяснил Отче. — Так далеко пошел. Одни его ценили, другие не обижали. Теперь папаша в отставке от политики, лечит почетные недуги в чужих краях, на синекурной должности, при последнем генсеке выхлопотал место. Братец тоже служит и новым начальством весьма ценим, прошлым летом, в дни путча доказал преданность и может младшего при любом повороте подстраховать. А наш друг Паша опять же при свободе и независимости мыслей. И опять, что хочет — то и делает. Вот голова у стервеца! Отсюда и возможности. Кто бы тебе в виде презента заокеанскую командировку устроил, причем французской дамой-гувернессой? По высшему классу строчит.

Далее, дабы не посрамить доверия нанимателя, мы с Отче Валей стали разрабатывать детальный план подхода к Октавии Грэм. Первый спорный вопрос возник о том, как представиться, от чьего имени спрашивать. Второй, как выяснить степень лояльности Октавии бывшему другу Андрюше Прозуменщикову, от чего зависели размеры ее откровенности. Третий пункт — насколько приоткрывать Октавии историю исчезновения девочки Олеси. Четвертый: какими путями выяснять рамки ее осведомленности относительно девочкиной судьбы.

И друг Поль (ни дна ему, ни покрышки!) хотел, чтобы весь этот невпроворот я черпала своими силами, без советов и помощи хитроумного Отче? Мы прочно застряли на первом пункте и хлебали его бесконечно, пока не вспомнили выдумку Павла Петровича про одноклассницу Олеси. Мол, я потеряла Олесю из виду, но встретила на днях ее бывшего любимого человека Андрюшу, который теперь пошел в гору — и спросила его. А он замялся, сказал, что тоже не знает.

Тут любопытство меня одолело, повело к родителям, они сказали… Что они сказали — неважно, но вот соученики Прозуменщикова вспомнили, что Андрюша с Олесей поехал в бывший город Ленинград, ныне Санкт-Петербург, а вернулся к всеобщему изумлению с Октавией Мэкэби.

Может статься, Тэви подскажет, что у них произошло, где и кому Андрюша Олесю оставил. Может, она сама его бросила, может, в хиппи подалась или через границу к финнам махнула. Очень она Андрюшу любила, а враз исчезла из поля зрения.

Мне же не зазорно представиться пишущей дамой из издательства, тогда любопытство будет не только женское, но и литературное. Скажем, я хочу писать роман из жизни Прозуменщикова и оставляю на усмотрение Октавии: вставлять ее, либо не вставлять в повествование. Сделаю, как она пожелает, если утолит мое любопытство по поводу судьбы Олеси. (Идею выдвинула я.)

— И ты сильна, прелестное дитя! Снова криминальный ум за работой! — восхитился Отче. — Придумала, чем Октавию шантажировать. Вы с нанимателем два сапога пара, ты часом не его внебрачная сестричка? У вас в роду синих мундиров и иезуитов не наблюдалось? Он знал, что говорил, когда утверждал, что ты компетентна.

Разрешив проблему первого и наметив пунктирно остальные спорные номера, мы с Отче сошлись во мнении, что в целом лучше всего положиться на Бога. Отнюдь не в смысле, что он пошлет, а на вполне конкретного. Того, какому Октавия молится вместе с дамами из церковного прихода. Не просто же развлечения ради ходит Октавия Грэм в церковь? Следовательно должны оказаться в арсенале ее добродетелей моральные ценности, которые не позволят утаить истину или прогнать с порога искательницу (истины, разумеется, а не чего-либо другого). Хорошо было бы данные ценности задействовать, призвав одновременно Бога в помощь.

Вопрос богоискательства занимал нас с Отче довольно долго. Мы хотели скоординировать наш природный неинтерес к религиозной тематике с руслом беседы, в которую надлежало влить богобоязненную Октавию.

Остановились на том, что акцент желательно делать на этические нормы более, чем на мистические откровения, ибо в последних моя неискушенность вылезет самым позорным образом и может испортить обедню.

После детальной отработки проблем Бога и совести мы с Валентином синхронно признали, что наша соборная (совесть) ныне чиста, как белый голубь, и что для нанимателя и друга Поля мы напрягли извилины до крайних пределов, пора хором восклицать «аминь!» и срочно менять тему. Пока не возник соблазн служить черную мессу и удариться в сатанизм в виде реакции на перенасыщение религиозной тематикой.

Тут же вспомнился анекдот про парфюмерный склад Кристиана Диора и запертого там беднягу, который по выходе умолял дать ему понюхать немножко навозу для разнообразия.

Правда, вместо навоза мы спросили бутылку сухого вина и мирно распили её под сенью лип в бесконечно длящиеся летние сумерки. Качество напитка рознилось от амброзии в упомянутую сторону, однако мы не привередничали и провозгласили несколько неформальных тостов. Для начала помянули покойного Муратова и пожелали его душе успокоения, как при наличии, так и отсутствии с его стороны нарушения заповедей. Затем высказали пожелание, чтобы знакомство с агентством «Аргус» не привело меня в отличие от усопшего к безумным деяниям и печальному концу. Далее — чтобы чаша сия миновала также владельца конторы.

По Валькиному напоминанию мы подняли бокалы за скорейшее исцеление Вики Муратовой, за ее последующее благополучие и счастливую судьбу. Не забыли Октавию Грэм и пожелали ей в минимальное время оправиться от духовного ущерба, каковой, возможно, будет ею испытан после знакомства с европейскими подружками друга Поля. Выпили также за чудесного супруга Грэма, пожелав ему избежать соблазна спустить указанных дам с лестницы грэмовского дома в городе Александрия.

Последний бокал был осушен за мое триумфальное возвращение к родным пенатам на радость всех знакомых, включая присутствующего Отче и общего друга Поля.

Единственного из всех, кого мы не забыли, но намеренно оставили вне попечения, моего экс-друга Сергея, мы помянули всухую и недобрым словом, предоставив мукам нечистой совести и подруге Регине возместить зло, причиненное нашему душевному спокойствию, если не земному благополучию.

Не слишком благородный напиток иссяк, отпущенное время истекло, мы нашли у решетки сада Антона в кремовой «Волге» и поехали ко мне принимать гостей. Отче возымел радушное желание сказать «привет» Гарику и Верочке. Означенную даму мы нагнали на улице при подходе к дому, с радостными восклицаниями посадили в «Волгу» и торжественно довезли до моих дверей.

Верочка нам обрадовалась, сказала: «Ребята, вас не догнать!», но сделала честную попытку в последующем застолье. Ужин на четыре персоны с вином прошел удачно, мы с Отче не стали смущать остальных разговорами о покойнике и прокуратуре, напротив, придержали языки и дали поговорить за столом Верочке и Гарику, что привело всех в отличное расположение духа.

Мы с Отче, если встречаемся, то, увы, завладеваем беседой, как концертный дуэт, вознаграждая окружающих перлами остроумия (не исключено, что воображаемого). Однако, в тот долгий день мы наговорились всласть, сначала в прокуратуре, затем на бульваре. Так что Гарик и Верочка смогли отдохнуть от привычной роли слушателей и продемонстрировать собственные застольные возможности. Скорее всего по этой причине веселье получилось особенно непринужденным, и ужин, включая чаепитие, затянулся почти до полуночи.

В роковой час бедная Золушка-Вера бросилась к порогу. Валентину пришлось мобилизовать Антона для ее транспортировки к очагу и срочно отбыть вместе с ними. Прощанье получилось невразумительным. Отче в темпе посоветовал собраться к отъезду с мыслями и делами, и повторил обещание отвезти меня в аэропорт в субботу ранним утром.

Мы с Гариком дружно прибрали квартиру, выбросили бутылки, вытряхнули пепельницы и обсудили, насколько приятными гостями оказались Отче и Верочка в комплексе. Так закончился бурно прошедший вторник, и на очереди оказалась среда перед моим отъездом.

Началась она с того, что мы жутко проспали и тронулись на службы с более чем часовым опозданием. Не знаю, какое научно-должностное возмездие ждало Гарика, а мне судьба тем утром уготовила Абрекова (он же Абрикосов). Сей пиратствующий литератор заявился в отдел прозы с ранними пташками и к моему приходу намертво истощил терпение немногих присутствующих редакторов.

Мое появление они приветствовали шумным вздохом облегчения и радостно переадресовали абрековские всплески в сторону законного громоотвода. Крайне тягостно было включаться в бурный скандал ранним часом солнечного утра, однако с Жорой Абрикосовым иных форм общения не существовало.

Программу мы с Абрековым исполнили досконально. Поупражнялись во многих видах общих и личных оскорблений, посулили друг дружке печальное будущее и суд истории, обменялись рядом прочих любезностей, между делом наметили в хулительных выражениях план работы с рукописью (я стояла насмерть и почти весь плагиат умудрилась вычеркнуть), и потихоньку сбавили обороты бурной сцены. Мой преданный рыцарь Викеша убедился по звуку, что ни мне, ни пишущей машинке ничего не угрожает, после того решился оставить отдел и пойти перекусить.

Остальные покинули поле битвы раньше, утомленные производственным шумом. Давно витала мысль, что для отдельных авторов требуется звуконепроницаемая кабина. Абреков возглавлял список.

Как обычно, после взаимного питья крови мы с Абрикосовым перекидывались сомнительными комплиментами, что служило предвестником желанного расставания, как вдруг он произнес как бы между прочим.

— Да, Катя Дмитриевна, а я ведь видал вас в Доме Ученых. Изволили показаться аж с двумя разными кавалерами, чудо, а не Катенька! Я уж обрадовался за вас и за себя, думал, что полегче мне станет. Разделит Катя Дмитриевна свои пылкие чувства, на мою долю, глядишь, меньше останется. Рано радовался, зря… Чтобы Катю Дмитриевну успокоить, надобен целый гусарский эскадрон, ну да это к слову. А почему вспомнил, друг мой один с вами познакомиться хочет. Понравились вы ему очень, Катенька Дмитриевна, красивая были до полной невозможности!

— Вам не кажется, милейший Жора, что вы переходите границы дозволенного? — осведомилась я. — Комплименты даме и редактору, ради Бога, в любой форме, но сводничество — фи! И какой же вы ему, кстати, друг? Сами меня полчаса назад Гарпией Дмитриевной именовали.

— Катя Дмитриевна, то было сгоряча, — охотно повинился Абреков. — Вы тоже в долгу не остались. Кто мне советовал оставить гангстерские замашки героям и не вживаться в криминальные образы? Думаете, не обидно для русского писателя, а я забыл и простил. Сделайте божескую милость, выйдем на часок, представлю вас другу, а вы уж делайте с ним, что понравится, хоть с кашей его ешьте. И я к вам подольше не приду, за романчик сяду и буду тихий, как мышка. Слово даю, благородное! Пойдемте со мной. Не обижайте Абрикосова… Я пообещал, что вас приведу. Он здесь неподалеку в садике сидит, книжку умную читает. Может быть, глянется он вам, русский человек, замечу, не инородец.

Последнее, хоть и хамское заявление Абрикосова меня успокоило. Во время его нудной речи вдруг померещилось, что на сей раз Сережины страшные покупатели решили подойти ко мне с помощью настоящего писателя Абрекова, чему бы я нисколько не удивилась, зная его бандитские ухватки.

Отчасти по этой причине, отчасти соблазнившись обещанием Абрекова исчезнуть с глаз моих, я скрепя сердце согласилась быть представленной другу в садике, однако без обязательств и гарантий любезного обращения. Про себя я планировала сказать абрековскому другу пару вежливых гадостей и пойти поесть в одиночестве куда-нибудь поближе и подешевле.

В сопровождении Жоры Абрикосова я покинула стены родного издательства, и мы нырнули в солнечные и тенистые переулки, где местами проглядывала уходящая, любимая мною до страсти, старая Москва. В одном из нетронутых закоулков, в тупичке, образованном малоэтажными домами, Абреков указал затененный деревьями проход. Я пошла за ним, и перед нами раскрылся крошечный «поленовский» садик, весь в солнечных и кружевных теневых пятнах, жужжащий пчелами и благоухающий липой.

Посреди райского уголка, на лавочке под цветущим липовым деревом сидел Андрей Ананьевич Прозуменщиков и действительно читал толстый старинный том. Возникшее удивление чести мне отнюдь не делало. Абреков давно клонился к национальным ценностям (они скользнули незаметно на место коммунистических), и его связи ни для кого не являлись секретом. Уж если кто-то из них, русских национальных идеологов, в частности Прозуменщиков, возжелал устроить со мною встречу, то лучшего осведомителя и вестника, чем писатель Жора Абрикосов, найти было трудно. Я просто друга Андрюшу в уме не держала, потому удивилась.

Скажем прямо и откровенно, Андрей Прозуменщиков был мне желателен, как гвоздь в стуле (по выражению друга Вали), и я хотела ретироваться, не отрывая его от ученых занятий, но мерзавец Абреков блокировал пути отступления. Он произнес какие-то приветственные звуки, привлек внимание и топтался за моей спиной.

Прозуменщиков оторвался от книги, рассеянно глянул на нас сквозь очки, узнал, кротко улыбнулся и шагнул с лавки, не выпуская книги. Зачем-то он потряс мне руку, благожелательно отпустил Абрекова и пригласил присоединиться к нему на скамейке под липой. Как и в прошлую встречу, мое отношение к Андрею Прозуменщикову оказалось амбивалентным, то бишь неоднозначным. Первыми, как и тогда, почувствовались магнетизм личности, обаяние мысли и прошлых страданий — в целом букет сильных и приятных впечатлений. Его детская беззащитная улыбка просто разила наповал. Однако позвякивали и предостережения.

Я подсела на ветхую лавочку, выговорила нечто дежурное насчет приятности встречи и обратилась во внимание. Прозумещников для начальных минут заготовил несколько витиеватых фраз, понятых мною вполовину, но довольно скоро добрался до цели нашего свидания.

Увы, мое несовершенное перо не в силах передать стиль, подробности и особенности его речи, в голове сие тоже не удерживалось более трех минут. Все способности восприятия были мною устремлены к одной, не всегда посильной задаче: понять в общих чертах смысл и направление каждого отдельного высказывания, зафиксировать в памяти и приплюсовать к ранее осмысленным, хотя бы приблизительно. Научные слова типа «секуляризация», «константа» и «имманентный», щедро рассыпанные по выступлению, моих затруднений никак не облегчали.

К тому моменту, когда извилины почти перегрелись, я поняла следующее: «печальна русская история… имманентная соборность духа с одной стороны… тяжелейший путь развития индивида с другой… десятки лет, поколения тоталитарного мышления… неизбежные заблуждения неискушенного разума в условиях неожиданной обвальной свободы… тяжелейшая доля русской женской души… достойные восхищения искания… Вечная Женственность у Владимира Соловьева (почти что по Отче Валентину, только без таблицы Менделеева)… надлежит приникнуть к вечным источникам духовного возрождения… откинуть греховные соблазны индивидуального… заглянуть в глубины соборной причастности, найти отклик в своей бессмертной душе… сочтут за честь помочь утолению духовной жажды… например, здесь, в писаниях (кого-то там) глубокое мистическое откровение… (следовала заумь под стать редактированным мною недавно откровениям святых отцов XII века (до нашей эры!), черт бы их побрал со мною заодно!)…»

Перегревшиеся извилины встали дыбом, и проклюнулся перевод длинной речи, незамысловатый, как мычание. «Милая Катя Дмитриевна, заблудшая русская душа (женская) слушает по малому уму неправильного дядю, а вот перед нею сидит правильный, он утолит ее духовную жажду с удовольствием, окунет в соборность и скажет, что ей делать дальше».

Там было еще что-то после цитаты, но в извилинах случилось короткое замыкание. Вследствие чего я проговорила на уровне чистого подсознания, словно некто продиктовал изнутри:

— Андрей Ананьевич, дорогой, спасибо вам! Что передать Октавии в Штатах? Наверное, я к ней забегу.

— Октавии? — вынырнул из пучин непознаваемого Андрей Ананьевич. — Какой Октавии?

— Грэм… В свое время ее звали Тэви Мэкэби. Вы с ней дружили, я слышала, — объяснение также пришло само собой.

Ответ Прозуменщикова получился еще более диковинным, чем мой вопрос, очевидно, от неожиданности и смятения ума.

— Тэви? Ах, Тэви… Такая большая, белая ласковая корова, — в задумчивости произнёс он, вертя в руках забытую книгу. — Простите, Екатерина Дмитриевна, разве вы знали Тэви?

— Надеюсь познакомиться. Передам, что вы ее помните, — последовал почти автоматический ответ, за ним встроился прощальный поклон. — Прощайте, Андрей Ананьевич!

Я в темпе соскочила со скамьи, но рука у философа оказалась крепкой, как оглобля. Пришлось сесть опять.

— Постойте, Катя, — промолвил Прозуменщиков без философских заморочек. — Я не совсем понял. Вы мне сказали, что знали другую девушку, ту…

— Отпустите мою руку, Андрей Ананьевич, мне больно, — объяснилась я без изыска и встала с лавки. — Спасибо. Да, а теперь хочу узнать поближе вашу большую белую ласковую корову. Простите за внезапное признание, но вы заинтересовали меня столь глубоко. Я вас найду. Прощайте!

Вторая попытка бегства удалась лучше, я летела к выходу, а вслед неслось:

— Постойте, Катя, обождите!

К моему облегчению наводчик Абреков поблизости не маячил, и я домчалась до стойки с пирожками невозбранно. В состоянии нервного стресса я с усилием жевала деревянный пирожок, глотала гадкий кофе из шаткого бумажного стаканчика и давилась смехом и слезами.

Слезы текли непроизвольно, они шли из глубины той самой смятенной души, я плакала и смеялась над всеми нами. Наше прошлое и будущее, надежды, страдания, трагедии и пошлость, глупые мечты, прекрасные помыслы, злокозненные схемы и глупая, детская безответственность — сплавились воедино в глубокое болезненное чувство жалости и насмешки. Ко всем, надо всеми… Соборная душа моего поколения виделась идеальной темой для современной трагикомедии.

К счастью высокое состояние души продлилось со мной недолго, в порыве чувств я слегка подавилась скверным обедом. Пришлось вернуться к земным реалиям, в частности с боем добывать бумажные салфетки, чтобы удалить кофейные пятна с шелковой блузки. В отдел прозы я вернулась почти в нормальном виде, но в непросохшем и слегка помятом одеянии.

— Ну вот, все ясно, — приветствовала меня Ванда. — Мне сказали, что ты ушла с Абрикосовым, и результат налицо. Он тебя что, в Яузе топил?

— Отчасти, — поведала я. — Я думала, что он переродился в корне, доверилась ему, а негодяй завлек меня в западню.

— Ни одному автору доверять нельзя, — назидательно подоспел к беседе Викентий Львович. — И вообще в каждом мужчине сидит зверь, все они опасны. Кроме меня, разумеется. Пора бы знать, милые девушки! Но Абрикосова я убью, моя чаша терпения переполнилась! По-моему, он облил тебя грязью своей души, Яуза далеко не такая черная.

Пришлось сознаться, что я оклеветала Абрекова напрасно, а просто вылила на себя стакан скверного кофе, руки тряслись после беседы с пиратом пера.

Встревоженные коллеги неохотно простили Абрекова и согласились отложить кровную месть до другого раза. С новыми силами мы вернулись к полезной деятельности, мне нужно было провернуть кучу дел до конца недели. Однако они исправно валились из рук, всё получалось не слава Богу, даже отпускные деньги не выписывались, хоть застрелись!

Я в очередной раз возвращалась без денег из кассы, оглядывала по дороге служебные помещения на предмет свободного телефона и наконец наткнулась на Мишу Фридмана, выходящего из «поэзии». Миша сообщил, что Лиза, его напарница, уже отбыла, любезно разрешил позвонить и оставил наедине с телефоном.

В отделе поэзии как обычно царили душевность и уют, я пособиралась с внутренними ресурсами и набрала аргусовский номер Валентина. Скорее для успокоения, чем для информации, строго говоря.

— Отче, дорогой друг, — я сказала, когда он взял трубку. — Извини за вторжение, с меня четвертная от тысячи, срочно требуется консультация.

— Куда тебя опять внесло, неразумное дитя? — спросил Валентин. — Сейчас я приехать не могу, и Антон в разгоне. Телефон выдержит твою новость?

— Ой, Отче, по-моему, мною сваляно грандиозного дурака… — я призналась жалобным голосом. — Как-то некстати встретила Прозуменщикова и нечаянно информировала, что еду навестить девушку Тэви. Само вырвалось. Паша меня уволит, как ты считаешь? Или сам потерпевший подошлет отечественных ликвидаторов из общества «Незабудка»?

— Твоя судьба меня волнует мало, откровенно скажем, — заявил бессердечный друг. — Тем более, что у меня через десять минут ответственное совещание. Исповедуйся отцу Полю! Он, кстати, велел передать, чтобы ждала Антона завтра в четыре часа у порога конторы. Твоей — разумеется. Ну ладно, семь минут у тебя есть, прошу излагать с толком, если настаиваешь на моем совете. Где встретила, как сказала, что ответил. Ясно?

— Встретила в садике, он позвал через знакомого писателя, — я стала докладывать подробно, хотя с толком вышло слабовато. — Битых полчаса расширенно толковал, что он прав, а мы неправы, вернее, что идем пагубным путем. Толковал в очень сложных формах, стал зачитывать мистическое откровение по толстой книге, у меня в голове помутилось, и я спросила: «Что передать Октавии в Штатах?» И знаешь, что он ответил? «Какой Октавии? Той большой, белой ласковой корове? Вы, Катя, вроде не с той девушкой знакомы были?» Я практически села на пол и промямлила, что и с этой девушкой хочу повидаться, поскольку от него в полном экстазе. Дальше он подержал меня за руку, синяки остались, потом отпустил, просил обождать, а я убежала и вскоре подавилась стаканом кофе. До сих пор не просохла.

— Да, дитя, с талантом рассказчика у тебя негусто. Насчет белой коровы, конечно, блеск! Тебя что волнует? Что Андрюша не вскричал: «Пощади меня, Катя!», а вместо того Октавию коровой назвал?

— Ты, Отче, проницателен зверски. Может, пустой номер мы тянем с белой коровой?

На последних словах в «поэзию» возвратился Миша Фридман и застыл в полуискреннем изумлении.

— Твои сомнения понятны, милейшее, но весьма неожиданное дитя, — согласился Валентин. — Истины не ведает никто, однако проверка может быть произведена экспериментальным путем. Вот слетаешь в Америку и спросишь сама у белой коровы. Насчет того, что раскрыла карты контрагенту, мнится мне, ничего страшного не произошло, тебя Паша на то же самое толкал намеренно. А конкурент Андрюша, не исключено, опешил от твоей прыти, вот про корову и выдал. У него, может быть, такой образ Октавии отложился в сознании.

— Тогда скажи по-быстрому, как друг Паша меня зовет за глаза, и можешь ответственно совещаться на здоровье.

— Ты требуешь невозможного, дитя, тайны клиентов раздавать даром не приучен. Извини, ко мне люди пришли.

— Бог простит, коварный друг, пока! — я наскоро простила Валентина.

Когда водворила трубку на место, Миша без промедления спросил:

— Что-то из восточных гороскопов? Номер белой коровы звучит неплохо. Можно очередному автору для сборника советовать?

— Тогда уж полностью, — произнеслось почти само собой. — «Номер большой и ласковой белой коровы, вытянул некто в цветущем тенистом саду…»

Это я неожиданно продекламировала импровизацию, собеседование с другом П. не прошло даром, смею заметить.

— Если ты, детка, сегодня не очень здорова, то признавайся, тебя я домой отведу, — забеспокоился Миша, у него стихотворные формы лились легко и непроизвольно.

Я заверила Мишу, что здоровье отнюдь не оставляет желать лучшего, просто подействовала атмосфера отдела. Тогда в рамках вежливости мой собеседник поинтересовался, как поживает писатель-отступник и попросил передать привет от общего друга Вадима, поскольку тот его давно и прочно потерял.

С чувством исполненного долга я вернулась в кассу, получила наконец отпускные деньги и явилась в «прозу» богатой и здоровой. По традиции с меня полагался чай, поэтому я волновалась у кассы. Все радостно захлопотали, Ванда с Викешей пошли в буфет за снедью, остальные стали сбрасывать рукописи со столов и накрывать поверхности белой бумагой.

Пока меня не было, Ванда учинила вздорный слух, что негодяй Абреков выманил Катю из «Факела» и облил с ног до головы кофеем, черным, как его душа.

К чаю, разумеется, пригласили Мишу, он внес в беседу тему Белой коровы, она прелестно контрастировала с черной душой Абрекова, и чаепитие вылилось в подлинное пиршество разноцветной символики. Одновременно с чаем закончился рабочий день, коллеги собрались, и дружной стайкой мы выпорхнули на нагретый за день асфальт.

Дома я поведала свои похождения сначала Гарику, затем Верочке по телефону. Молчать сил не было. Если бы я не рассказала историю о белой корове три раза подряд, она бы меня задушила. Не могу сказать, почему впечатление оказалось столь глубоким. Скорее всего меня смутил Прозуменщиков.

Очевидно его личность безотказно действовала на многострадальную женскую душу. После краткого свидания с ним я ощущала развинченность в своих психических структурах, наверное, поэтому так много говорила о белой корове.

День, посвященный ей, завершился мирно, до моего отбытия в Америку их осталось всего два. Несмотря на документальные реалии грядущей командировки, я продолжала смотреть на ее возможность без уверенности, полагая, что в последний момент или чуть раньше что-то непременно сорвется и откажет.

Но нет… В четверг я побывала в старинном особняке, где была внесена в список участников, далее некто по фамилии Сосновский приветствовал меня с натянутой вежливостью и попросил не мешать им в Штатах заниматься делом.

Вслед за официальной частью я удостоилась аудиенции у друга Поля, который выявился как заместитель директора по науке того заведения, что размещалось в особняке. Поль выслушал историю о белой корове с подлинным наслаждением.

И вот до отъезда остался один день, а именно. пятница.

Глава 15

В пятницу утром в издательстве «Факел» меня никто не ждал, все дела я завершила в четверг, однако я встала рано, как обычно. Мы с Гариком позавтракали, и он отправился в свою научную контору, а я — к родителям, благо их жилище располагалось в относительном соседстве с его службой, в районе метро «Академическая».

Родителям я везла на хранение шкатулку тетушки Герты, завернутую в шубу. Гарик сопровождал меня и ценности, поскольку по безмолвному уговору собирался проводить время моего отсутствия в собственном доме с личной мамой. Он довез меня до родительского дома, отдал объемный сверток, посадил в лифт и напомнил, что будет ждать у ближайшей станции метро в два часа пополудни. По случаю моего стремительно близящегося отъезда он планировал сократить научную деятельность до половинного объема.

Прелестное прохладное утро я провела в обществе полузабытых предков, советовалась с мамой, что мне взять и когда надеть, получила от нее золотую цепочку с опаловым медальоном, не насовсем, а для респектабельности за рубежом. Украшение было фамильное, старинное и дорогое, но не такой вызывающей ценности, как наследие тётушки Герты. К кладу в шкатулке мама относилась с подозрительностью, от своей очереди отказалась наотрез, и, кажется, не совсем освоилась с мыслью, что побрякушки, однажды принесенные дочкой — не богемское стекло, а реальные камни, оправленные в белое золото и платину.

Сенсационное открытие сделала много лет назад моя экс-свекровь Розалия Яковлевна. Покойный дед бывшего мужа был в свое время известным харьковским ювелиром, его дочка Роза сохранила семейные знания, поэтому буквально села мимо стула, когда невестка преподнесла ей в день ангела брошку из красного богемского стекла. К тому же извинилась, мол, подарок особой ценности не представляет, но хорошая старинная работа. Розалия Яковлевна стойко претерпела семейное застолье и чаепитие, только иногда нервно косилась на стеклянную брошь, приколотую к кружевному воротничку. Когда родственники разошлись, она оставила Леонида с Семеном Марковичем (свекром) собирать посуду, затащила меня в спальню и серьезно допросила, откуда деточка Катя взяла этот подарок?

Я без утайки изложила историю (о которой как-нибудь после), Розалия всплеснула руками и разъяснила, что за остальные ценности не ручается, но вот брошка (каковую она» прости, деточка, никогда не возьмет, спасибо») сделана не из богемского хрусталя, а из подлинных рубинов на соответствующем металле. Двенадцать мелких камней хороши, но ординарны, а центральный, овальный кроваво-алый, почти в ноготь величиной — это солидное состояние. Покойный папа держал в руках подобные камни лишь считанные разы за свою карьеру, когда ему доводилось обновлять фамильный гардероб одной польской графини к трехсотлетию дома Романовых. Вот такие новости поведала его дочка Роза.

Мое удивление не поддавалось описанию. На подзеркальнике давно пылилась шкатулка, полная «богемского» барахла, а кузина Ирочка держала бижутерию из того же источника вразброс и где попало, на зеркале, в сумке, в ящиках стола. И вдруг компетентная Розалия умоляет взять подарок обратно и тщательно спрятать! Через день она спешно нанесла визит на нашу с Ленькой квартиру, изучила содержимое шкатулки и опустилась в кресло без сил.

— Деточка Катенька, — сказала Роза, когда обрела дар речи. — Мне жаль, что с Леонидом у вас не очень… Я с первого раза тебя приняла и полюбила, но и во сне тогда не могло присниться, что мой балбес привел в дом такую состоятельную девочку.

Вскоре последовал наш развод, Роза очень жалела, что вместе с деточкой Катей из семьи уходит состояние, но держалась героически и не взяла рубиновую брошь даже на прощание. Прелестная женщина, я уже, кажется, упоминала. Мои личные мама с папой получили сведения от Розалии Яковлевны непосредственно и незамедлительно, но отнеслись к свалившемуся богатству скорее с опаской, чем с радостью.

Полвека гонений на обладателей имущества сделали свое дело, и мои предки предпочитали честную бедность внезапной возможности оказаться наследниками прибалтийских фабрикантов. В соответствии с фамильным полугласным уговором, мама и тетя Рита пропустили законную очередь к наследству и оставили несомненные, но сомнительные ценности в нашем с Иркой распоряжении, только потребовали убрать с глаз и не раскидывать по видным местам.

Мы повиновались, и единственный раз Ирочкина доля была надета на свадьбу с Борисом, но никого особо не поразила. Гости решили, что это бижутерия, правда, хорошо подобрана к платью. В действительности свадебное платье Ирка шила под свою половину наследства, но, увы, никто не оценил. Свою часть сокровищ я выводила в свет редко, а на время отлучек из дома отвозила к родителям вместе с шубой и документами. На случай пожара или наводнения. О ценностях пока достаточно.

Родители накормили меня впрок до возвращения из Штатов, мама тщательно спрятала драгоценную шкатулку (на антресоли, в сундук, под бекешу деда с отцовской стороны), мы побеседовали втроем о ближайшем будущем, потом мы с папой направились на прогулку.

Папе я призналась честно, что кардинальных перемен в своей судьбе не планирую, он вздохнул и пообещал держать информацию в секрете от мамы. Ее планы доходили уже до обмена квартир.

Когда мы вернулись, мама сделала попытку покормить ребенка еще раз, однако после тяжкой семейной баталии согласилась на компромисс и ухитрилась завернуть впрок всю пищу, хоть немного поддающуюся упаковке.

В два часа Гарик встретил меня у метро и подумал, что я зачем-то несу шубу обратно. Мы с ним хотели погулять по Москве, но таскать продовольственный склад оказалось слегка обременительно, пришлось двинуться домой, разложить и частично съесть провизию.

Лишь в сумерках мы добрались до Чистых Прудов, добросовестно обошли реликвии моего детства, полюбовались на дом с рыцарем над фронтоном, выпили кофе на верандочке над прудом и мимо памятника Грибоедову отправились на метро в обратный путь.

Дома я посвятила известный отрезок времени тщательным сборам: упаковала вещи в гобеленовую сумку, затолкала деньги и документы в меньшую сумочку, рассовала оказавшиеся без места косметику с парфюмерией, приготовила форму одежды для предстоящего вояжа через океан, повесила на видное место снаружи. Словом, занималась делом битых два часа, не меньше.

Гарик взирал на приготовления с приличествующей грустью, даже оказал посильную помощь. Он единственный среди родных и знакомых не выразил немедленного желания ехать со мной, не то чтобы вместо меня. Что касается назойливого родича Сурена, то Гарик обмолвился предыдущим днем, что кузен в основном интересовался днем моего возвращения и передавал пламенный привет.

Где-то в районе девяти часов пополудни позвонил Отче Валентин, напомнил, что они с Антоном будут у моих дверей в 4.30 утра, советовал заблаговременно отправиться к Морфею, чтобы не проспать момент отъезда. Получасом позже аналогичным наставлением осчастливили родители, еще через пятнадцать минут позволения дать мне тот же совет попросила Верочка.

Предупредить насчет возможных последствий недосыпания счел необходимым даже коллега Викентий Львович, присовокупив, что говорит и от имени Ванды. Один Павел Петрович воздержался, по всей видимости, считая, что я компетентна в данном вопросе также. Остальные из тех, кто не звонил, просто не знали, что я улетаю, куда и каким рейсом. Около полуночи, когда раздался звонок в дверь, никто еще не спал.

— Ну это уже слишком! — сказала я вслух и стала искать халат.

По дороге из комнаты в прихожую меня посетили две догадки о возможных припозднившихся гостях. Первым примерещился Прозуменщиков, подумалось мельком, что он явился в последнюю минуту отговорить меня от поездки к Октавии.

Второе предположение, перешедшее в уверенность, относилось к Отче Валентину. Возникло соображение, что Отче передумал насчет Морфея и решил появиться на четыре часа раньше в обществе очередной подружки с целью устроить гусарские проводы. При таком раскладе положение становилось весьма деликатным. Как объяснить другу, ответственному за транспорт, что они с подружкой в данный момент лишние, чтобы не сказать большего? Гарик тоже подумал, что Валентин приехал раньше, чем следовало…

В раздумьях я окончательно надела халат и скорее по привычке заглянула в дверной глазок. Вместо ожидаемой Валькиной физиономии круглое стекло показало серебряную шевелюру и лицо Сергея.

«Нет, этого не может быть!» — мысленно простонала я.

Звонок повторился над моим ухом, и глазок показал всё то же. Я накинула цепочку, открыла замок и сказала в дверную щель:

— Сережа, уходи пожалуйста. Я тебя все равно не впущу.

— Катя, на пять минут, мне нужно сказать тебе очень важное, — тихо проговорил Сергей и ухватился за дверь, так что трудно было закрыть.

— Сережа, ты совсем сошел с ума, — я продолжала толковать вполголоса в надежде, что Гарик не выйдет, и сцены удастся избежать. — Я не одна. Я не ломлюсь к вам с Региной в спальню посреди ночи, какие бы важные новости у меня не случились. Уйди, пожалуйста, я очень тебя прошу.

— Катя, только пять минут, и я уйду. Это касается твоей безопасности. — Сергей настаивал, придерживая дверь. — Я должен тебе сказать, иначе будет поздно…

«Черта с два — безопасности! — подумала я. — «Все же придется просить Гарика вышвырнуть его вон, до чего некстати…»

— Хорошо, я открою, пеняй потом на себя! — это я сказала вслух.

Сергей отпустил дверь, я ее закрыла, сняла цепочку и открыла снова. На моем пороге в свете синей лампы (на площадке ввинтил кто-то не совсем нормальный!) стоял вовсе не Сергей, а совершенно неизвестный тип — темный, большой и страшный. Он хотел что-то сказать, но не успел…

Мясорубка стояла в прихожей с тех времен, как Сурен и Валентин по очереди умоляли меня не ночевать дома. Я пренебрегла их советами, но вспомнила случай, когда незнакомый молодой слесарь замешкался представиться. Я тогда открыла дверь посреди хозяйственной деятельности с полупомытой мясорубкой в руках.

— Слесарь я, слесарь! — закричал перепуганный парень, когда я попыталась защититься кухонной утварью.

По столице и в прессе упорно ходили слухи о наглых грабежах посреди бела дня, слесарь пришёл с контрольным визитом без предупреждения, а привычки спрашивать, кто там пришёл, у меня не наработалась, она пришла вскоре после неприятного опыта. Так вот, последний месяц мясорубка и газовый баллончик стояли рядышком на полочке у двери.

Не знаю, почему я выбрала менее подходящий вид оружия, должно быть, по дамской привязанности, но весьма неожиданно мясорубка оказалась у меня в руке и прямиком устремилась к голове страшного посетителя. Он сделал встречное движение, наверное, хотел уклониться, поэтому удар пришелся не прямо в лоб, а чуть сбоку. Никогда не думала, что у меня такая тяжелая рука.

В следующую секунду незваный гость падал через порог, обливаясь кровью, за ним открылось перекошенное ужасом лицо Сергея, и в этот момент из комнаты вышел Гарик, успевший надеть джинсы. Ему показалось, что переговоры с Валентином затянулись, и пора принять участие.

Всем, кроме потерпевшего, открылось богатое зрелище. Гость лежал ничком на паласе, вокруг головы стремительно расползалось кровавое пятно. Я стояла над телом с мясорубкой в руке, а Сергей и Гарик в замешательстве наблюдали результат моих действий с разных концов прихожей. Немая сцена продолжалась дольше, чем хотелось бы. После мучительной паузы я обратилась к Сергею:

— Вот теперь заходи и смотри сам, жив твой друг или уже нет. Я предупреждала.

Сергей шагнул в квартиру и закрыл за собой дверь.

— Катя, что это? — спросил Гарик. — Кто это?

— Вот уж не знаю, — с горечью ответила я. — Позови Сурена, он может опознать тело, по его части, следует думать. Или Сергея спроси, он его привел, но не предупредил, что не один.

Гарик первым подошел к потерпевшему, перевернул тело на спину и стал осматривать рану, кровь обильно текла по его рукам. Я наконец догадалась положить мясорубку и присоединиться к спасательной команде. Принесла аптечку, вату, чистые полотенца. Сергей так и стоял у самых дверей неподвижно.

— Кость цела, — доложил Гарик. — С черепом все в порядке, поверхностная рана, надо остановить кровь.

Мы замотали голову бесчувственной жертвы полотенцем, и начали нервно совещаться прямо в прихожей. Потерпевший, слава Богу, остался жив, Гарик думал, что рана неопасна, и тем принес мне громадное утешение. Оставлять за собой труп и бежать через границу, было бы, пожалуй, чересчур.

Постепенно всеобщий шок проходил, и даже Сергей стал подавать признаки жизни. Когда Гарик исполнил долг милосердия, а вслед за тем вытащил из пиджака гостя солидных размеров пистолет, Сергей произнес несколько невнятных слов, по-моему в свое оправдание, и отслоился от двери.

— Хорошеньких гостей ты водишь ко мне в дом, друг Сережа, — саркастически заметила я, поднимаясь с колен. — Оружие он мне в подарок принес, вместо торта, или как?

— Он поговорить с тобой хотел, — Сергей произнес первую членораздельную фразу после долгожданного вступления под мою крышу.

— И держал в кармане убедительный довод, — ответила я. — Ну, что теперь скажешь относительно безопасности, или уже поздно?

— Катя, — обратился ко мне Гарик. — Мы его здесь оставим, или в комнату занесем? Мне кажется, что ни в больницу, ни в милицию он сам не захочет, когда очнется. И нам милиция ни к чему. Так что с ним делать?

— Давай Сурену позвоним, — злорадно сказала я, специально для Сергея. — По-моему, проблема по его части. Пусть приедет, взглянет, каких гостей черт принес посреди ночи, заодно посоветует, что делать с Сережиным другом.

— Да, Сурен был прав, видишь, как вышло, — заметил Гарик. — А я думал, что это Валентин, и не торопился.

— Очень хорошо, что не торопился, а то он достал бы пистолет раньше, чем… — я замялась, не хотелось лишний раз поминать неэлегантное орудие насилия.

— Только я не понимаю, Катя, почему он пришел с Сергеем, это твои друзья, если я правильно помню. Что случилось, Сергей? — Гарик вежливо обратился к Сереже. — Он вас заставил или обманул?

Я не дала Сергею времени для ответа и быстро приняла решение.

— Хорошо, занесите его в комнату, а там подумаем.

Гарик и Сергей подняли бесчувственное тело и принесли в комнату. Я сняла постель, положила на диван старую скатерть, и на нее водворили гостя в лежачем положении. (В связи со скатертью не ко времени припомнился эпиграф: «Где стол был яств, там гроб стоит», убейте, не помню откуда.)

Рядом с телом на край дивана сел Сергей, а мы с Гариком заняли кресла. Очень внушительная получилась картина. Верхнего света я зажигать не стала, и лампа у дивана освещала в основном потерпевшего, вернее, белое полотенце вокруг его головы. Остальное тонуло в полумраке.

Нельзя сказать, чтобы зрелище меня сильно радовало, особенно накануне отъезда, однако во всем происшедшем крылась определенная абсурдность, так что нормальной реакции у меня не появлялось. Их могло быть две, нормальных реакции: раскаянье в содеянном — чуть голову человеку не проломила или удовлетворение — все же обезвредила бандита, ворвавшегося ко мне в дом. Ничего подобного я не ощущала.

Скорее было неловко, что я поступила столь неженственно в присутствии большого количества народа, и еще никак не удавалось придумать, куда убрать пострадавшего, не объясняя Гарику мотивов поведения Сергея. Отчасти по этой причине не хотелось звать Сурена. Я пугала им Сергея из чистой бравады, к тому же не хватало только межплеменных разборок у меня на дому, сама потрудилась на славу, более чем достаточно!

Предпочтительнее было обойтись своими силами, даже без помощи Валентина. Спровадить куда-нибудь потерпевшего и Сергея, но так, чтобы ни в ком не успела созреть жажда и возможность мести. Несмотря ни на что, меня не оставляло желание сесть в 6 часов утра в самолет и отправиться в зарубежную командировку, если уж я ухитрилась не отправить незваного гостя на тот свет.

— Ну что, Сережа, — я обратилась к бывшему другу. — Ты мне что-то сказать хотел, но, извини, я тебя перебила. Он, собственно, кто?

— Он сказал, что это их ящики были. Его Мехти зовут. Он режиссер, в театре, в Махачкале, — начал неуверенно Сергей.

— Коллега, значит, — резюмировала я, когда краткий приступ истерического смеха у меня закончился.

Видит Бог, давно мне не приходилось рецензировать спектакли, а уж таким неординарным способом, просто никогда! Нас на театроведческом факультете учили не принципам ближнего боя, однако и режиссеры по домам с пистолетами не шлялись. А ведь не исключено, что пострадавший еще и однокашник — кто только в ГИТИСе не учился! Но критика оказалась излишне суровой, и бедняга валяется в бессознанке у меня на диване.

— Он хотел тебе объяснить насчет… — Сергей собрался с силами в очередной раз. — Ну, насчет того человека, Сурена. Что он опасный… Что мы…

Сергею никак не удавались разъяснения. Посреди его фразы пострадавший режиссер открыл глаза, сделал попытку приподняться и что-то произнес.

— Лежите спокойно, коллега, — посоветовала я нервно. — Вы в хороших руках, и инструмент ваш тоже. (Вот уж в чем я была совсем не уверена, вряд ли Гарик умел обращаться с пистолетом.)

— Может быть, действительно позвонить Сурену? — спросил Гарик.

Режиссер вновь закрыл глаза, и голова его опустилась на скатерть. Сергей тоже забеспокоился, видно, встреча со страшным бандитом Суреном в его планы не входила.

— Не надо, сами разберемся, — быстро отреагировала я, потому что подумала внезапно: «Ведь скончается режиссер, что будем с трупом делать?»

— Я что хотел сказать, — опять возник Сергей, видно, он оправился и решил овладеть ситуацией. — Я вам, молодой человек, хотел сказать. Катя, она… вы… Это вы ее заставили… без вас она бы никогда… она…

— Сергей, дорогой, хватит местоимений! — я без особых церемоний прервала обвинительную речь (вполне в духе Регины). — Вспомни, сколько раз тебя просили по-хорошему. А ты взял и привел объясняться человека с пистолетом! Теперь твоя задача — убрать его отсюда. Сейчас вы погрузите режиссера в машину, и вези его куда знаешь, в больницу, к себе домой — на твое усмотрение. Только не к его дружкам, с меня на сегодня хватит гостей. А когда он оклемается, объясни, что вышло недоразумение, я стукнула его случайно. И Сурена никто не стал звать к его одру, пусть радуется и оставит нас в покое. Понятно?

— Катя, они могут вернуться, — предостерег Гарик. — Это опасно!

А Сергей неохотно признался:

— Мы на такси приехали. Машина дома стоит.

— Я думаю, что Сурен, — сказал Гарик. — Он приедет и их заберет.

— Катя, пожалуйста, — взмолился Сергей.

По его движениям было ясно, что сейчас он вскочит с дивана и бросит раненого. Тот опять было приподнялся, но силы ему изменили. Время для совещаний истекло, пора было действовать.

— Раз машина дома, то все складывается просто отлично, — успокоила я аудиторию. — Мы обойдемся без Сурена. Гарик, дай, пожалуйста, телефон.

— Ты Валентину хочешь позвонить? — с надеждой спросил Гарик.

— Нет, — ответила я и набрала номер.

Долго никто не подходил. Наконец я услышала знакомый голос и сказала:

— Регина, извини, это я — Катя. Времени второй час, проснись пожалуйста. (Бедный Сергей сидел ни жив ни мертв. Определенно, Регины он боялся больше, чем бандита Сурена.) Да, очень срочно. Ты мужа своего не потеряла? Да, знаю… Мы с тобой крупно ошиблись. Насчет клада, он его активно ищет. И сегодня решил посмотреть у меня. Да, в квартире. Регина, сделай милость, забери его отсюда. Он говорит, что машина дома. Пожалуйста, приезжай за ним сама, ехать-то всего ничего. О.К. Жду.

Джентльменам я объяснила ситуацию по очереди. Сергею сказала:

— Я не хотела обращаться к Регине, видит Бог, ты меня вынудил!

Успокоила Гарика: — Не волнуйся, если Регина взялась, она сделает, как надо.

Незваному коллеге я тоже поспешила принести утешение:

— Сейчас Сережина жена приедет и вами займется. Если нужно, она вас отвезет в больницу. Скажете, что ушиблись. У вас может быть сотрясение мозга, сейчас лучше полежать спокойно.

Приезда Регины я дожидалась с сигаретой у окна, курить в комнате, где лежал пострадавший, мне казалось негуманным. Он, хоть и пришел в сознание, но вел себя тихо. По всей видимости режиссёр Мехти привык угрожать и запугивать, но я внесла коррективы в задуманную постановку: данная роль выпала, и постановщику досталось место в декорации — статист на диване, эпизод без слов. Остальные участники драмы тоже помалкивали. Сергей с трепетом душевным ждал Регину, а Гарик — моих комментариев.

К сожалению, захватывающая гангстерская сцена получилась скучноватой, размышляла я, глядя в открытое окно: ни стрельбы, ни ярости, ни пламенных обличений типа «Прощайся с жизнью, Черный Мехти!» или «Мы еще встретимся на узкой дорожке, коварная Катя!», ни криков боли и ужаса. Лично я стукнула гостя в основном от удивления и более всего боялась, что зашибла его до смерти, и теперь — прости-прощай Америка!

Остальные действующие лица были изумлены и опечалены всплеском кровавого насилия со стороны дамы, которую все без исключения собирались защищать. Было скорее неловко, чем страшно.

Неверный драматический эффект, просчет в постановочном замысле. То ли режиссер дисквалифицировался, то ли театровед перестарался, никакой драмы, одна проза.

Регина приехала в два часа ночи, вернее, ранним утром в субботу. Знакомые «Жигули» встали у подъезда, я загасила очередную сигарету и пошла открывать долгожданной гостье.

— Катерина, что происходит? — властно спросила Регина, потом заметила кровавые пятна у себя под ногами и сбавила тон. — Я надеюсь, все живы? Родичев здесь? Это он или его? Ты тоже вся в крови, между прочим.

— Пойдем, дорогая, в комнату, — пригласила я, — это еще не все…

Регина охотно покинула прихожую. Обличительную речь она начала с порога, едва оценив ситуацию.

— Сережа! — звучно сказала Регина (в голосе ее позвякивала сталь кавалерийских сабель). — Ты мне обещал, что та история закрыта раз и навсегда, и что я вижу? Катерина на тебя жалуется, кто-то валяется без чувств у нее на диване, и новенький палас испорчен вконец! Кто будет платить? Я совершенно не в курсе, что произошло, мне ясно одно. Что кто-то пострадал, Катерина недовольна, и ты всему виной!

— Видишь ли, Регина, — собрался с духом Сергей, но и этой речи ему досказать не удалось.

— Садись, Регина, — предложила я. — Со мной на кресло, другие места, увы, заняты. Познакомься — это Гарик, ты с ним как-то по телефону говорила. А на диване — гость, его привел твой муж в полночь. Теперь они ищут клад на пару. Почему-то решили, что мой дом в двенадцать часов ночи самое подходящее место для поисков. Сергей трезвонил в дверь, просил открыть. А когда дверь открылась, он пропустил вперед друга. Ну, я немного растерялась, и тяжелый предмет оказался под рукой. Типичный случай самозащиты. Однако, в милицию мне не хочется. Может, ты их заберешь от греха подальше, а утром Сергей отвезет его в больницу, скажет, что друг стукнулся о железную ножку кровати, увидел кошмарный сон. Можешь сделать такую любезность?

— О чем речь! — благосклонно промолвила Регина. — Не садиться же тебе или молодому человеку на пятнадцать суток из-за чужого идиотизма! С Сергеем Даниловичем мы дома разберемся, а ты извини ради Бога, и, вы, Гарик, простите, если можете. Я от стыда готова провалиться! Вставай, Родичев, поднимай друга и поехали домой! Гарик, вы не будете так любезны помочь нам, только до машины, спасибо. Катерина, теперь поняла, как мне тяжко? Думаешь, это в первый раз или в последний?

Пока Регина приносила прощальные извинения, Сергей и Гарик подняли пострадавшего и повели к выходу. Кроме Регины со мной никто прощаться не стал. Гарик собирался тотчас вернуться, Сергей был занят переноской друга, а у того не нашлось подходящих слов. Я могла его понять.

Я посмотрела из окна, как потерпевшего уложили на заднее сиденье, затем Сергей сел рядом с Региной, и она произвела эвакуацию с присущими ей распорядительностью и хладнокровием.

Потрясающая женщина, воистину «железная леди». Кто, кроме Регины Родичевой, урожденной Розенфельд, мог бы, не сморгнув глазом, превратить гангстерский налет на мою квартиру в обыкновенный, хотя и непростительный дебош, учиненный ее непутевым мужем? О чем Регина догадывалась, что знала наверняка, и какие преследовала цели, этого не узнает никто.

Однако, хотя мысли и побуждения Регины оставались за семью печатями, на ее слово и здравый смысл можно было полагаться, как на каменную стену. Прекрасная полька бабушка и кавалерийский комиссар дедушка могли внучкой неизменно гордиться.

Очень скоро Гарик вернулся и не замедлил задать свой вопрос. Я испросила позволения смыть сначала пролитую кровь с себя лично и с халата (о паласе в прихожей думать уже не приходилось), потом приступить к объяснению. Гарик счел причину отсрочки заслуживающей уважения и вскоре присоединился ко мне в ванне, ибо обнаружил, что и он слегка запятнан кровью противника. Обсуждать парадоксальность ситуации: раны наносила я, а Гарик их врачевал — мы не стали, предпочли теплый душ и менее философские темы.

В три часа утра, когда стало ясно, что Морфей окончательно отменяется, я собралась с духом и объяснила Гарику, какими сложными причинами руководствовался бедняга Сергей. Что его черное безмозглое предательство явилось результатом не одной любви к наживе, присутствовал элемент ревности и оскорбленного самолюбия.

Момент для исповеди оказался удачным, Гарик изыскал возможность простить Сергея и обещал выгородить его перед грозным родственником, ради семьи и Регины. Означенная дама произвела на Гарика сильное впечатление.

В четыре часа все было готово к приему запланированных гостей и моему перемещению в аэропорт. Кофе на плите, сумка посреди комнаты, мы с Гариком готовы, квартира в обычном состоянии, кроме, разумеется, паласа в прихожей. На него не хватило ни времени, ни сил, пришлось прикрыть кровавые пятна «Независимой газетой».

Валентин позвонил без пяти четыре и прибыл в 4.10. Антон с «Волгой» ждали внизу. Конечно, с первого шага Отче вступил на «Независимую газету» и поинтересовался ее назначением. В виде ответа я сначала продемонстрировала, затем рассказала.

— Опять, дитя, за свои штучки, — сказал Валентин с укоризной. — Мне трудно осуждать на сей раз, но в дальнейшем, особливо в чужих краях, умоляю тебя, сначала подумай, а уж после бей по черепам! Когда-нибудь отольются тебе слезы пострадавших. И в принципе привычка дурацкая, неженская привычка! Натворила дел, прелестная крошка, а теперь бежишь от ответственности!

Валентин меня долго и справедливо распекал, я слушала с должным покаянием и молча пила кофе. Что я могла возразить? Действительно, давать волю рукам — не самая женственная из добродетелей, и последствия моей агрессии могли пасть на головы невинных. Я же собиралась покинуть поле битвы не далее как в ближайшие 10 минут! Однако, мир оказался не без добрых людей, и Гарик встал на мою защиту. Он вынул из кармана трофейное оружие, протянул Вальке и сказал тактично:

— Конечно, лучше обойтись без кровопролития, но я боюсь, что в другом случае было бы только хуже. Это очень опасные люди, Сурен просил поберечь от них Катю. Наоборот почему-то не догадался.

— Ваш Сурен переоценил их возможности, — заметил Отче, вертя в руках пистолет. — Вернее, недооценил Катины. Лично я ставлю на прелестное дитя против всех гангстеров Старого и Нового света. Она зря теряет время в издательстве, порекомендуйте ее вашему Сурену в телохранители, и он вздохнет спокойно. Вот только нас кто защитит, когда эта хренова амазонка улетит за океан?

— Отче, я вижу, ты не хочешь меня простить? — сокрушенно воззвала я. — Неужели твоя голова менее дорога, чем медный лоб незнакомого гангстера? Ты же меня простил! Ничего страшного с ним не случилось. Полежал себе на диване и поехал в гости к Регине. А вот если бы он вынул пистолет первым, какую картину ты бы сейчас застал?

Отче вернул оружие Гарику, подумал и сказал:

— Ладно, Бог простит и на этот раз, агрессивная крошка. Тебя не переделаешь, и действительно, могло выйти кисло, не спорю. Вот только что дальше будет? А сейчас нам пора переправлять тебя через границу.

Я помыла кофейные чашки, вручила Гарику гобеленовую сумку, подхватила свою кожаную и возглавила процессию на выход. По ту сторону двери я заперла замок, отдала ключи Гарику (он взялся отвезти их родителям), и мы спустились к Антону и кремовой «Волге». Отче сел рядом с водителем, мы расположились сзади. Ночь потихоньку рассеивалась, наступал ранний весенний рассвет.

Долгий путь до Шереметьева II прошел в настроении легкой грусти. Как обычно перед отъездом, ехать активно никуда не хотелось, даже в заманчивые Соединённые Штаты. Гарик в начале поездки обнял меня, потом, в конце пути сказал тихо: «Катя, я буду ждать тебя».

И поцеловал на прощание в машине, значит, простил неженственный поступок. Антон лихо затормозил у стеклянных дверей аэропорта, мы с Гариком вышли из «Волги», а Отче с Антоном тотчас отправились в обратный путь в Москву.

Двери бесшумно раздвинулись, мы вступили в храм дальних странствий и до самого моего исчезновения внутрь экстерриториальных пространств погрузились в надлежащую суету. У таможни попрощались еще раз, уже чисто формально, гобеленовая сумка поплыла по конвейеру, и я двинулась вслед за нею.

Часть третья

Глава 16

Последствия недосыпания, о которых накануне предупреждал Викентий Львович, настигли сразу после перехода условной границы в аэропорту Шереметьево II. Пока молодой пограничник тщательно изучал мои документы, я еще держалась, пересекла нарисованную линию границы твердым шагом, затем к собственному недоумению стала засыпать прямо на ходу.

Ни заманчивые витрины free duty shop'ов, ни элегантный уют внутренних залов ожидания не смогли пробудить моего интереса, я нашла нужный терминал (место, где садятся в самолет) и прикорнула в кресле у его порога.

Разбудили меня синхронно: объявление на рейс Москва-Вашингтон и Геннадий Алексеевич Сосновский (руководитель делегации, с которым я познакомилась в научной конторе П.П.Криворучко). Названный шеф остановился у моего кресла и громко произнес:

— А вот и наша девушка Катя Малышева! Сейчас она проспит посадку.

Рядом толпились остальные участники конференции, изможденная дама средних лет и цветущий коренастый юноша. Они покивали без одобрения и проследовали в открытый терминал.

Я поискала вокруг себя гобеленовую сумку, ударилась в легкую панику, затем вспомнила, что сумка уехала в багаж своим ходом, лихорадочно порылась в другой, со второго раза нашла билеты и прочие посадочные бумаги, крепко зажала их в руке и пошла предъявлять встретившимся на пути стюардессам.

Незаметно для меня гармошечный коридор перешел в самолетную дверь, милые девушки еще раз проверили билеты и впустили в аэробус. Знакомая обстановка лайнера меня чуть взбодрила, я механически отыскала свой класс и заняла кресло, означенное на билете.

Через проход устраивались в отдельном ряду соучастники конференции, а мне судьба назначила в соседи пару пожилых эмигрантов. Они отделили меня от временных коллег и моментально начали обмениваться мнениями относительно безопасности полета и возможных вариантов встречи с многими заокеанскими родственниками. Под их бормотание я незаметно задремала и проспала взлет с хорошей частью рейса. Соседи деликатно разбудили меня уже далеко от родных краев, когда стюардесса деловито оделяла всех подряд подносами с завтраком (или обедом). Я рассеянно поклевала аэрофлотовские деликатесы, попросила у соседей разрешения выкурить сигарету и опять впала в объятия Морфея. В окне под крылом расстилались бесконечные снежные поля.

Когда я пробудилась во второй раз, то оказалось, что сердобольная соседка накрыла меня пледом, а самолет идет на посадку в Канаде, в промежуточный порт Гандер, это оказалось в Канаде.

— Что за нервы у девушки, — приветствовала мое пробуждение соседка. — Люди истомились, а она весь рейс проспала, как в люлечке!

— Девушку, наверное, провожали хорошо, — игриво предположил ее супруг, не подозревая, насколько верна веселая догадка.

В международном аэропорту Гандер, на самом краю света, мое едва пробудившееся внимание обратили на себя два явления природы. Первым стал свежий ветер, усердно дувший с Лабрадора, вторым оказался немыслимых размеров канадский полицейский, торжественно патрулировавший компактный зал. Гигантский блюститель порядка, одетый в нарядную черную униформу, заметил мое восхищение и вознаградил жестяной баночкой прохладительного напитка, проговорив при этом: «Nice looking young lady, wellcome to Canada». (Что значило: «Приятного вида барышня, добро пожаловать в Канаду». В русском переводе звучит забавно, по-английски же обычная формула вежливости.)

Аналогичной баночкой путешественников одарил по уговору с «Аэрофлотом» гандеровский буфет, так что у меня их оказалось две. С парой напитка в руках я прохаживалась по зальчику и заметила за стеклом сувенирного магазина в ряду других канадских презентов небольшую куклу в индейском костюме, совершенно неотличимую от той, какую 25 лет тому назад привезла мне в подарок двоюродная бабушка, тетя Кристина, приехавшая в незапамятные времена из Швеции хоронить свою сестру, тетушку Герту. Неужели она летела через Гандер? Теперь никто не узнает, а новенькая Эскимоска (имя собственное) в кожаном облачении с двумя кукольными младенцами за спиной показалась самым удивительным чудом Нового Света.

Я играла ею четверть века назад, кузина Ирочка дотрепала её потом до неузнаваемого состояния, и пожалуйста — вот она, с золотистыми глазами и в кожаных мокасинах! Никогда не ожидала, что чужестранный аэропорт порадует сладостным воспоминанием детства. Не могу себе простить, что не решилась размочить командировочные и не купила смуглую красотку за любую сумму!

От Гандера до места назначения было недалеко по трансатлантическим масштабам, мне же, как сказал бы Валентин, было без разницы. После скромного обеда в баночках и судочках, я вновь попала в плен к неумолимому Морфею и, зачарованная им, пропустила все наземные виды, даже Нью-Йорк с высоты птичьего полета. Соседи пытались меня растолкать, чтобы показать город, где живут их родные, я сказала вежливо: «Ах, Нью-Йорк — поразительно!», и вновь закрыла глаза до самой посадки в столице Соединенных Штатов Америки.

Боюсь, что более бестолкового перелета через океан не совершал никто, однако не каждому выпадает на долю бить ближнего по голове в ночь перед отлетом, затем публично каяться в содеянном и ждать от окружающих сочувствия и помощи.

Посадку в Даллас-Интернейшнл, американское летное поле, паспортный, таможенный и иммиграционный контроль я приветствовала вполглаза, хотя вполне благосклонно. Не смутила даже официальная тетенька с кудряшками, пристально изучавшая что-то на экране компьютера. Они с юным строгим стражем границы в Шереметьево II составляли идеальную пару: мама и сын порядка двух великих держав. Когда компьютер подсказал маме порядка, что в этой стране я пока ни в чем не провинилась, она оделила меня положенной улыбкой, сказала: «Wellcome to United States», и вернула мои документы с нужными отметками.

Я сказала тетеньке: «Thank you», проследовала в очередной зальчик, выудила с багажного круга гобеленовую сумку и направилась к выходу, мучительно вспоминая, успели мы с Иркой дать Борису телеграмму о дне моего прибытия, или нет. Что собирались, это я помнила твердо, но вот как с осуществлением замысла…

Появление Бориса в очередных дверях рассеяло недоумения, он взял у меня сумку и сказал первым делом:

— Что ж вы телеграмму не дали? Я уже третий рейс встречаю. Только вчера догадался проверить в «Аэрофлоте». С Ириной все в порядке?

— Извини, Боря, я, наверное, закрутилась. Здравствуй. Ирка и Славик в полном ажуре, шлют тебе пламенный привет, Ирка похудела, а племянник растолстел, стал, как шарик.

Как всегда, при упоминании семейства сухое, замкнутое лицо Бориса расслабилось и расцвело, в роговых очках заиграли искры, а в голосе появились интонации. Его очень интересовал вопрос, отчего Ирка похудела, от плохого питания или сама села на диету.

На все остальные явления жизни Борис смотрел с неизменным неодобрением, мог молчать часами, формально улыбался, когда к нему обращались, вежливо отвечал на прямые вопросы. Из состояния заторможенности его выводило лишь появление Ирки со Славиком или хотя бы упоминание о них. Тогда он радикально преображался, действовал и говорил с пылом молодого священнослужителя Весты. (В древнем Риме их не было, весталками — жрицами богини домашнего очага — служили девственницы, но мой зять Боря внес поправку в римскую теологию. Он родился жрецом Весты. Валентин дал бы ему кличку «Вестовой» по аналогии с русалками и водяным).

Наверное, по упомянутым причинам моя змейка Ирочка, пробовавшая чары на всех подряд (с неизменным успехом), остановила выбор на молчаливом молодом дипломате.

За приличным семейным разговором мы с Борисом вышли из здания в духовочную июльскую жару, нырнули в казенную машину, включили кондишн с музыкой и поехали по превосходной дороге прямо вглубь пока не совсем реальной Америки. По первому впечатлению она не слишком рознилась от недавно проделанного пути из Москвы в Шереметьево, та же зелень по краям шоссе, только дорога шире раза в два и надписи вдоль нее обильнее и на ином языке.

— Вот тебе Америка, — с привычным недовольством объяснял Борис. — Хорошие дороги, ужасные здания, кошмарные города, великолепные пригороды, все вперемешку, как заплаты на сельском одеяле. Не разобрался — какая заплата к чему, так и уедешь в уверенности, что здесь сумасшедший дом. Научишься смотреть правильно, на нужные куски — получишь от этой страны правильное впечатление и большое удовольствие. Мы, слава Богу, попали в нужный кусок, живем на краю пригорода: спокойно, дружелюбно, тихо, как в деревне. Увидишь. Тут главное, не перепутать город и деревню. Они имеют значение обратное общепринятому, сразу сообразить сложно.

Борис произносил загадочную речь, а вдоль дороги, в соответствии с нею, возникали без системы то куски природы, то группы урбанистических зданий из стекла солидных серых и черных цветов, то распластанные по асфальту полукруги одноэтажных магазинов и лавочек, то дорогу обступали чистенькие ухоженные домики невероятно уютного и заманчивого вида, все в цветах и зелени. Не верилось, что в такой сказке живут реальные люди, однако на газонах перед домами валялись игрушки, даже детские велосипеды, старичок деловито косил машинкой траву, на пороге одного из пряничных домов сидела стайка подростков в шортах и длинных майках, они смеялись и пили кока-колу из красных банок.

— Столицы тебе сегодня не будет, — деловито продолжал Борис. — Мы до нее не доедем. Я тебя сейчас высажу дома, отдохнешь с дороги, вечером обговорим, как с твоими делами, куда везти тебя и когда. Еда в холодильнике, кондиционер включен, располагайся в детской, я там поставил раскладушку.

Мы уже въезжали сложным образом с шоссе на широкую аллею-улицу. С одной стороны двухэтажные домики лепились вплотную один к другому, а на противоположной стояло несколько трехэтажных строений, напоминавших санаторные корпуса средней руки, с большими лоджиями и огромными окнами-стенами. Каждое из зданий неизменно располагало газоном, маленькие порции перед нарядными сотами, большие паласы вокруг кирпичных корпусов. Около тротуаров стояли рядами машины всех цветов и марок.

Борис мастерски ввел экипаж в небольшое пространство подле одного из корпусов, притер машину к бамперам соседних и только после маневра разрешил мне отстегнуть ремни и высаживаться. (Борька и раньше слыл педантом, а в этой законопослушной стране превратился в чудовище точности и аккуратности).

Я медленно покинула прохладный салон и распрямилась под льющимся со всех сторон щедрым курортным солнцем. Борис захлопнул свою дверь и пошел забирать из багажника гобеленовую сумку.

В это время открылась дверца стоящего рядом синего фургона, и на тротуаре рядом со мной оказалась высокая белокурая женщина в коротеньких белых шортах и детской маечке с яркой надписью.

— Айрини! — радостно воскликнула она и бросилась ко мне. — Добро пожаловать обратно! А где же бэби Славик? И что ты сделала с головой? Это прелестно! (Естественно, все это длинноногая девушка произносила по-английски, я передаю наиболее близко к тексту, без творческой переработки.)

— Добрый день Стэфани, — радушно сказал мигом подошедший Борис на том же языке. — Это не Айрини, это ее сестра Кэтрин (оба имени Борис произносил с ударением на первым слоге, а мое исковеркал на английский лад, вместо t выговорил th; Айрини, если кому не ясно, обозначало Ирку.) Кэтрин приехала в гости. Айрини с бэби будут в конце месяца….Это Стэфани, наша соседка.

— О Боже ты мой! — еще более радостно вскричала Стэфани. — Борис, как они похожи! Добро пожаловать к нам в Америку, Кэтрин! Как я рада видеть вас! Вы сюда надолго?

— Кэтрин приехала на научную конференцию, — ответил за меня Борис. — В Мэрилендский университет.

— О, это великолепно! — отозвалась Стэфани. — Я так счастлива, что могу познакомиться с сестрой Айрини! Борис, могу я предложить обед в конце недели? Джек будет очень рад. Кэтрин, а что если нам поплавать немного? Через час мы с детишками идем в бассейн, я буду счастлива, если вы присоединитесь.

— Было бы чудесно, — пробуя забытый язык, наконец вступила я. — Как ты думаешь, Борис?

— Пропуск в бассейн… — неуверенно начал Борька. — ОК., ты можешь взять Айринин, спасибо Стэфани, мы признательны за приглашение.

— Вот и прекрасно! Я зайду за вами, Кэтрин, покажу бассейн и все кругом, — радостно вызвалась Стэфани. — Сейчас, минуточку, я возьму детей.

Стэфани извлекла из джипа двоих белокурых, буйно кудрявых крошек, сказала, что вот это — Линзи, а это Джонси, и пустила их на травку. Дети резво разбежались в разные стороны, а мы медленно направились к ближайшему подъезду в санаторный корпус. На протяжении десяти с половиною шагов я исчерпала ресурсы английских любезностей, Борис меня легко перещеголял, а у Стэфани запас был неистощим.

На ступеньках низкого крыльца мы обменялись последней порцией, Стэфани сказала: «See you soon Kathrine». (Скоро увидимся, Кэтрин), помахала нам рукой и стала сзывать своих цыплят. Мы с Борисом вошли в подъезд, поднялись на второй этаж и нырнули в прохладную квартиру.

Прихожей почему-то не оказалось, мы прямо от двери вступили в обширную гостиную, где у стены-окна стоял диван, под углом к нему еще один поменьше, а у другой стены шкафчик с телевизором. Вот и вся обстановка, если не считать журнального столика и большого кресла под пару диванам. В целом было просторно и приятно, а главное, отменно прохладно, по контрасту с раскаленной улицей.

— Скромная, дешевая квартирка, — пояснил Борис. — Приличные люди в таких не живут, только национальные меньшинства, русские дипломаты и студенты теологической семинарии. Муж у Стэфани учится на епископального священника, Джон, отличный парень. Ирка со Стэфани дружит, гуляют с детьми вместе. Сходи с ней искупайся. Вот тебе Иркин пропуск. Спросят — будешь миссис Бобров, жильцы купаются бесплатно, а гости по 5 баксов с носа, так что лучше побудь миссис Бобров. Этот чулан называется кухня, плита газовая, зажигается без спичек, посуда на полках, в эту дырку в раковине руки не суй. Это перемолка для отбросов, вот от нее выключатель, но лучше не надо, останешься без пальцев. Посудомойкой я без Ирины не пользуюсь, в холодильнике еда. Этот закуток вместо столовой, жалюзи лучше не открывать — солнце напечет. Вот тут тебе целых два туалета на выбор, один с душем, другой просто так, вот наша спальня, а ты будешь жить в Славкиной комнате, там раскладушка, постель, в чулане-шкафу пустые вешалки.

Борис в темпе провел экскурсию по трехкомнатной дешевой квартире, предложил располагаться, оставил ключи и уехал на работу. Ирина жаловалась, что ему приходится служить отечеству даже по выходным, не всегда, но часто.

Борис обещал вернуться после семи, около телефона оставил посольские номера, попросил, если возможно, одной не выходить, подождать Стэфани, когда она зайдет.

После его ухода я некоторое время просидела в ошеломлении от новой страны и проявленных Борисом родственных чувств. Просто чудеса гостеприимства продемонстрировал муж кузины Ирочки. Я побродила по пустой заграничной квартире, приняла душ, выкурила на балконе сигарету и чуть-чуть освоилась с видом из окна. К приходу Стэфани с младенцами я была в Иркином купальнике и махровом халатике до колен. (Ирка не просто разрешила, а потребовала, чтобы я пользовалась гардеробом.) Я видела ее фотографию в бассейне в таком же виде и не боялась осрамиться в Новом Свете.

Стэфани постучала, я открыла без глазка и цепочки (Борис предупредил, что здесь предосторожности днем оскорбительны), детишки рассыпались по квартире, мы их собрали и медленным приморским шагом отправились в бассейн за углом. Солнце сияло и палило, на газонах водометы брызгали во все стороны, а Стэфани объясняла, как удобно иметь бассейн прямо у дверей, не надо возить детей в публичный, платный — там одна хлорка и подростки.

Бассейн для жильцов оказался небольшим, но уютным, мы расположились рядом с детским круглым отделением, улеглись на пластиковые топчаны и смотрели, как Линзи и Джонси плескались в отведенном им пространстве. По обеим сторонам бассейна сидели парень и девушка, спасатели, при помощи свистка они руководили детишками постарше. Не позволяли тем бегать около бортов и каждые полчаса выгоняли из воды, чтобы не перекупались. Взрослая публика надзирала за собой сама.

Я сплавала туда и обратно вдоль бассейна, потом отпустила Стэфани и присмотрела за ее куклятами. Далее мы намазались маслом для загара и блаженно вкушали зной и прохладу, вполголоса переговариваясь на общие темы. А именно, чем я занимаюсь в Москве, как поживает Айрини, до чего сложно учиться на священника, и что Стэфани тоже хотела бы работать, когда дети чуть подрастут, но для жены епископального батюшки это не совсем обычно. Смотря по тому, куда пошлют по распределению: в большом городе при церкви — ОК, а в если в маленьком городке, то сложнее, не так посмотрят.

Каждые минут десять-пятнадцать к нам подходили загорелые купальщики обоих полов, и Стэфани с неизменной радостью докладывала, что это — Кэтрин, сестра Айрини, приехала с визитом и на конференцию в университет, Борис так счастлив. Все без исключения были искренне рады меня видеть, говорили, как любят Айрини и бэби, желали научных успехов и приятного отдыха.

Почти все мужчины оказались семинаристами — коллегами Джона, а дамы — их супругами. Все жили в корпусах вокруг бассейна, семинария частично оплачивала дешевые квартиры. Будущие батюшки и матушки располагались в возрасте от тридцати до сорока, были веселые, загорелые, хорошо воспитанные и радушные. Кругом резвились их и соседские детишки.

Одна из дам оказалась семинаристкой сама. Их епископальная церковь настолько прогрессивна, с гордостью доложили новые знакомые, что учит и рукополагает женщин в рамках равных возможностей. Семинаристке Бэсс было лет тридцать, она приятно выглядела и держалась с большим достоинством, одна из первооткрывательниц профессии, почти как забытая Паша Ангелина.

Общество будущих священнослужителей и даже священнослужительницы в купальных костюмах смутило бы с непривычки кого угодно, однако я потеряла способность удивляться и только лениво проводила взглядом смуглую девушку, прошедшую по улице мимо решетки бассейна. Она была одета в какую-то униформу, я не секунды не сомневалась, что вижу перед собой стюардессу, однако Стэфани заметила, что Марша в прошлом году закончила семинарию и теперь — армейский капеллан!

Я тоже слегка потолковала о своих более привычных занятиях, узнала от Стэфани, что называюсь «career lady» (карьерная дама), потому что свою деятельность устремила в русло карьеры, а не семейных занятий. В Америке очень уважают такого рода решения, но с семьей при этом варианте практически невозможно, или дело всерьез или семья. Некоторые ухитряются, но редко, вот вам повезло, считала Стэфани, в России выбор не столь суров — ей Айрини говорила.

Синяя вода плескалась, дети всех цветов и оттенков кожи прыгали с вышки, солнце уже не палило, а ласково грело, и в траве по периметру бассейна громко свиристели цикады.

Обыденная жизнь в Америке казалась уютной и домашней до крайности. Больше всего поражало всеобщее дружелюбие. Я понимала, что это одна из форм вежливости, но устоять не было возможности.

Я испытывала в ответ приятные чувства той же интенсивности, это и был нужный стиль общения. Стало понятно, отчего Ирка взахлеб хвалила соседей и их манеры, их воспитание переходило в иное качество, название которому сразу не подберешь. Если это считалось американской простотой, над которой два века смеются в Европе, то никому не зазорно впасть в такое опрощение.

Около шести часов по местному времени я сердечно попрощалась с новыми знакомыми, поблагодарила Стэфани за доставленное удовольствие и ее милое общество (ко мне начали, но не без усилия, приходить хорошие манеры) и отправилась в жилище Ирины и Бориса поджидать хозяина. Светская жизнь в бассейне была в самом разгаре, и будущие батюшки с матушками дружно помахали на прощание. (Реплика в сторону. Я для них казалась гораздо большей экзотикой, чем для меня Марша — армейский капеллан!)

Борис приехал чуть раньше, чем обещал, привез свежеприготовленную, горячую пиццу из местного заведения «на вынос», мы поужинали, я рассказала о приеме в бассейне, и Борис вполне одобрил. Далее он спросил, какого я жду содействия на ближайшие дни, и я вспомнила, что приехала по делу, вернее, по разным делам, а не купаться в бассейне с будущими служителями культа. Пришлось достать многочисленные бумаги и взяться за телефон.

Проконсультировавшись с Борисом, в каких выражениях звать к разговору ученую даму, я набрала номер и спросила, если будут очень любезны, доктора Жанин Бивен.

— Это она, — ответил дамский голос с заметным акцентом.

— Здравствуйте, доктор Бивен, — начала я почтительно. — Меня зовут Катя, я приехала сегодня из Москвы.

— Ах Катрин, какое счастье, что вы наконец здесь! — голос доктора Бивен рассыпался сложными неамериканскими интонациями. — Я так хочу вас поскорее увидеть! Я думала, что мы встретимся сегодня. Вы хорошо устроены?

— О да, спасибо, меня чудесно приняли, — заверила я. — Наш общий друг Поль сказал, что вы были так любезны, что согласились…

— Апсольман, Катрин, мое время в вашем распоряжении. Если вы не возражаете, я заеду за вами завтра в двенадцать часов. Мы съедим ланч и поговорим. Куда мне за вами заехать?

— Доктор Жанин, как мило с вашей стороны, я буду счастлива вас видеть! Если вы не против, я передам телефон моему родственнику и хозяину, он лучше знает, где я нахожусь.

— О, Катрин, какая вы милая, право, я его слушаю, — согласилась подруга Поля.

Я сунула трубку оторопевшему Борьке, и он долго толковал доктору Бивен номера дорог и названия поворотов. Наконец она уразумела, сказала Борису: «Спасибо, приятно познакомиться», затем заверила что прибудет к дому в полдень, и мы распрощались очень тепло.

Борис вслед за первоначальным шоком испытал облегчение, что заботы обо мне перепадут с его плеч на указанную доктора Бивен, и попросил только об одном: всегда иметь при себе документы и номера телефонов его и посольства, на всякий случай. После некоторого колебания он признался, что даже Иркина дружба с американскими соседками — единичный феномен среди посольского персонала и не особо афишируется, благо живут они на отшибе. Тем более мои международные связи и разъезды с доктором его слегка коробят, однако он всецело полагается на мое благоразумие.

Я была крайне удивлена и спросила:

— Разве новые веянья не смыли остатки холодной войны в сознании дипломатов, теперь даже не советских, а российских?

— Да, конечно, новое мышление, — ответил Борис и не поленился еще раз повторить инструкции.

Затем он включил телевизор и продемонстрировал все 54 канала кабельного вещания — в основном шла жуткая дрянь, стрельба или вампиры. Когда я вышла перед сном покурить на балкон, в небе сияли крупные, как на Юге, звезды, в траве неистово верещали цикады, а над ними вспыхивали и гасли большие белые светлячки. Тропическую идиллию дополнял неумолчный шум хайвея (скоростного шоссе) неподалеку. Машины пробегали по невидимому мосту выше нашей крыши, вспыхивали на секунду фарами и пропадали с глаз в темном бархатном небе.

Несмотря на непосредственный опыт, в Америку как-то не верилось, мысли и чувства не поспели за «серебристым лайнером» и вступали в противоречие с увиденным и услышанным в тот день. Москва была реальна, Америка — еще нет.

Утром Борис не стал меня будить, ушел на работу рано и тихо. Я проснулась в Славиковой комнате, среди игрушек и детских картинок, побродила в халате по апартаментам, почитала проспекты конференции (в которой была записана лжеучастницей), ничего не разобрала и пошла искупаться. Ранним воскресным утром бассейн оказался совершенно пуст, спасатели просветили, что все как один пошли в церковь. Таким образом неверующим не возбраняется занимать любые лежаки и плавать вдоль и поперек в свое удовольствие.

Насладившись утренним плаванием в полном одиночестве, я в 11 часов по местному времени стала готовить себя к свиданию с доктором Жанин Бивен. Жаль, что не догадалась пригласить ее в бассейн.

Для выезда с Жанин я надела не нарядное, но одно из самых элегантных платьев, вместо туфель выбрала босоножки и подкрасилась совсем чуть-чуть. Французское прошлое доктора Бивен меня слегка смущало, не хотелось показаться провинциалкой с задворок Европы. Я уже разобралась в местных модах и для Стэфани оделась бы в Иркины шорты и майку без рукавов.

Машина доктора Бивен въехала в улочку-аллею почти ровно в полдень, лихо совершила разворот и встала у подъезда — новенькая, синяя, с надписью «Хонда». Когда из машины вышла миниатюрная дама в костюме с короткой юбкой, я поняла, что это и есть доктор, закрыла за собой дверь и поспешила ей навстречу.

В облике доктора Бивен доминировало хрупкое темное изящество. Не только неведомая Октавия, рядом с ней и я наверняка смотрелась белой коровой. Ее точеную фигурку увенчивала голова в коротких черных кудрях, на столь же точно вырезанном, хотя взрослом лице преобладали трагические темные глаза.

Весьма примечательной внешностью обладала Жанин, доктор Бивен. В кругу встреченных вчера американских дам она показалась бы существом иной породы, в общении с нею усвоенная в бассейне простота выглядела бы верхом дурного вкуса.

— Так вы — это Катрин, — сказала она по-русски со сложным акцентом, улыбнулась улыбкой мученицы и протянула мне крошечную руку.

Слава Богу, я поняла, что ее трагические манеры не имеют ко мне отношения, это природная особенность типа, и не пыталась утолить ее печали. Вместо того разговаривала в привычном тоне, как с известной, утонченной пишущей дамой, благо, что опыт имелся.

— Очень рада видеть вас, доктор Бивен, — я ответила тоже по-русски.

— Пожалуйста, Жанин! — попросила доктор, далее мы разговаривали на мудреной смеси английского и русского, иногда она пыталась включить французский язык, но я лишь горестно разводила руками.

— Жанин, наш друг Поль много рассказывал о вас, у меня есть письмо от него, — сказала я.

— Ах, Катрин, я вас ждала, мне так хотелось вас увидеть, так приятно, что вы здесь, — уверяла Жанин — Пожалуйста, садитесь, мы поедем, съедим легкий ланч, и вы расскажете о Поле.

В машине я передала Жанин письмо от друга Паши. Сидя за рулем, она прочитала, сказала: «Ах Поль, как он пишет!», еще раз заверила в своем всемерном содействии и повезла обедать в ресторан. Заведение почему-то называлось «Голуаз», как известная марка французских сигарет и находилось в историческом центре дружелюбного городка Александрия. Городок оказался старинным по американским масштабам, и очаровательным, в основном состоял из тенистых улочек и разнообразных домиков на одну семью. Там сохранились покой и нерушимое доверие людей и обжитого пространства, как в тихих провинциальных городах России. Многоэтажные дома росли лишь в центре, на паре перекрестков.

В подвальчике одного из них и располагался «Голуаз». По совету Жанин мы заказали суп из крабов и зеленый салат. Вкусного супа в горшочке было мало, зато зелени — удивительно много. Мы ею питались целый час, не меньше, а она все наполняла обширные тарелки. Хотя жевалось тоже вкусно, но совершенно бесконечно. В стаканах нам принесли воду со льдом, думаю, что из-под крана.

В процессе витаминизированного обеда мы с Жанин притерлись одна к другой, обменялись информацией о друге Поле, обмолвились о конференции, отмахнулись от нее и стали деликатно приближаться к заявленному поручению.

По телефону и письменно Павел Петрович известил Жанин, что мне надлежит снискать доверие одной американской дамы и задать ей вопрос, крайне интересный и важный для него, лично или профессионально — он не уточнял. Жанин никоим образом не добивалась секретных знаний, именем и адресом дамы заранее располагала. Однако интересовалась, в каких формах начать подготовку почвы — в научных или общечеловеческих, к каким эмоциям пациентку надлежит вести, к человеческому либо женскому сочувствию. Предварительная беседа с Октавией уже имела место, любопытство последней пробуждено. Жанин доложила, что готова выйти на телефонный контакт в любую минуту после окончания приема пищи и хотела подтверждения правильности своих действий.

Мне понадобились два салатных листка, чтобы продумать стратегию и тактику, я их в задумчивости прожевала и сообщила, что можно звонить прямо сейчас, взывать лучше всего к дамской солидарности. Предпочтительнее придать встрече светский характер, хотя бы поначалу, чтобы не слишком испугать пациентку. Жанин со мной согласилась и пошла звонить к себе в машину, у нее там был телефон.

Лично я бы не взялась за подобное поручение ни за какие коврижки. Входить в доверие к незнакомой женщине и навязывать ей другую для сомнительных вопросов казалось мне абсолютно невозможным. Хотела бы я знать, чем приворожил общий друг Поль тогда еще не доктора, а просто Жанин и совсем, как я мыслю, не Бивен, лет эдак 20 толму назад. Шпионские или шантажные причины я исключала, Жанин помогала Полю не только добровольно, но с видимым восторгом — разве что гипноз.

Безграничность и длительность ее лояльности приводила меня в трепет и восхищение, я бы скорее поняла обратное. Видно, что Жанин была чудо как хороша в своем изысканном стиле в недалеком прошедшем времени. Но чтобы Валькин наниматель мог возбудить столь трепетные чувства, да чтобы пронести их сквозь годы и континенты… Уму непостижимо! К примеру, попроси меня первый возлюбленный, незабвенный Виталик Сперанский о чем-либо отдаленно подобном, я бы красочно напутствовала его в Отче-Валентиновых выражениях.

Жанин вернулась в зал «Голуаза», допила кофе и сообщила, что Октавия Грэм ждет нас сегодня в 8.30 вечера, к сожалению, не к обеду, а просто на чай из самовара. Гостей на обед американцы зовут заранее, это формальное, почти всегда семейное мероприятие и с бухты-барахты не делается. Поэтому Октавия сперва свалит обед для семьи, покормит мужичков, а потом с удовольствием примет нас с Жанин. То есть желательно прийти сытыми.

Как я понимаю, последнюю информацию миссис Грэм выдала специально для московской гостьи, дабы не ввести ее в понятное заблуждение. Наверное, Октавия помнила, что для русского человека гости и еда — две вещи нераздельные.

Когда мы покинули подвальный ресторан, Жанин предложила мне на выбор два плана проведения свободного времени до рокового визита. Она хотела либо повозить меня по столице Соединенных Штатов (располагавшейся совсем неподалеку) затем перекусить где-то в городе, либо отвезти к себе в гости и кормить там. Лично я предпочла бы удручающе сложный план: вернуться к Борису, поесть у него, посмотреть с ним столицу, приехать к нему обратно, опять поесть и лишь тогда встречаться с Жанин, чтобы ехать к Октавии.

Меня втайне смущала мысль об очередном вегетарианском приеме пищи, равно как и перспектива провести еще полдня в беседах на чужом языке. К тому же разрыв во времени дал о себе знать, опять стало клонить в сон.

Мои мечты в городе Александрия приняли весьма пошлый образ: куска колбасы на черном хлебе и одной диванной подушки. Однако я понимала их полную неосуществимость и кротко выразила желание посетить дом Жанин, а экскурсию оставить на будущее, поскольку нам обеим необходимы моральные силы и духовная сосредоточенность для наилучшего исполнения поручения Поля. (Чтоб ему пусто было!)

Жанин встретила решение с энтузиазмом, воскликнула:

— Voila! Рассел будет рад, запечет ужасный кровавый бифштекс и сможет съесть его сам!

В ожидании ужасного бифштекса я осуществила вторую часть дерзновенных мечтаний, ухитрилась продремать некоторую часть дороги, пока Жанин петляла на своей «Хонде» меж рощ и идиллических одноэтажных поселений. То ли это были отдельные деревни, то ли разбросанные части города (и какого?) решить никак не удавалось.

Дважды мы пересекли Потомак по разным мостам, на одном из них примерещились гипертрофированные металлические кони, не исключено, что с крыльями, а на другом мосту на меня в упор уставились два бронзовых, позеленевших бизона. Было не совсем удобно спрашивать, во сне или наяву я видела сей монументальный зоопарк, и я решила трезво оценить свои видения на обратном пути. Эльфическая внешность водительницы смешивала реальность с полудремотным вымыслом, а плавное покачивание хорошего автомобиля не позволяло проснуться.

Я пребывала в сладкой полудремоте, когда «Хонда» ввезла меня в очередной уголок райских поселений, где среди цветущих магнолий стояли внушительные жилища в апофеозе свежих газонов и цветочных клумб. Двухэтажный дом, слепленный из нетёсаных серых камней, вдруг оказался совсем рядом, и мелко переплетенные окна дружелюбно подмигнули. Под обильными стеклами и французскими дверями стелился ковер из цветов, остальное пространство газона щедро орошалось брызгами из двух хлопотливых водометов.

Я с трудом отстегнулась от ремней и нерешительно вступила в пасторальные пространства. Не то что бывать, мне и в мечтах грезить о таких хождениях в гости не доводилось. Именно так, оказывается, живут в Америке приличные люди, простая университетская профессура.

Обе двери в дом, одна из цельного стекла, другая из мореного дуба, стояли настежь открытые (видимо, море преступности, захлестнувшее США, до этих широт не доплескивалось!), мы с Жанин прошли на первый этаж, целиком состоящий из гостиной. Там она заботливо усадила меня на шелковый диван и скрылась.

Не слишком хорошо соображая, во сне то или наяву, я по очереди осматривала по очереди просторную светлую залу и неправдоподобный вид из окон. В одном возникали листья и цветы магнолий, переходили в иные цветущие кустарники, далее виднелся беленький дом с верандами за живой изгородью. Пошлые слова «Живут же люди!» в голову даже не приходили, присутствовала упрямая уверенность, что земные люли так жить не могут, тут явно кроется некая ошибка. Может быть, черный режиссер Мехти меня все-таки застрелил, и дальнейшие иллюзии означали сложный переход в иные миры, происшедший в узнаваемых формах по заботливой благосклонности ангелов.

Посреди сложных полудремотных рассуждений одна из стеклянных дверей в сад открылась, и в гостиную вплыли золотисто-рыжая собака средних размеров и большой человек в джинсах и клетчатой рубахе. В руках он нес громадные кривые ножницы, поэтому не успел удержать золотистое видение, оно бросилось ко мне с объятьями и поцелуями.

— О Боже, Гуффи! — хором вскричали большой человек и показавшаяся на верху лестницы Жанин. Милочка Гуффи успешно облизала мне лицо и руки, даже успела оставить пару отпечатков лап на платье, прежде чем хозяева убедили ее водворить собачье гостеприимство в более умеренные рамки. Я-то лишь порадовалась, что собачий порыв диктовался чистым дружелюбием, но Бивены были смущены.

Зато знакомство с Расселом состоялось с полной непринужденностью, он произнес в сокрушении:

— Да, я и есть Рассел Бивен, хозяин и опекун этой чертовой собачьей девицы, простите ее ради Бога, она еще мала и глупа.

Рассел оказался располагающим к себе джентльменом, похожим на большого и умного плюшевого медведя. Жанин добавила к покаянной речи свое признание:

— Мон дье! Платье у Катрин испорчено, но я постараюсь спасти, что возможно. И видишь, Рассел, я так глупа, я забыла, что Катрин лишь вчера прилетела из Москвы, у нее, конечно, перепуталось время. Бедное дитя засыпает на ходу, а я хотела показывать ей столицу. Какое счастье, что мы приехали сюда, сейчас уложим ее отдохнуть, а я тем временем посмотрю, что можно сделать с этим прелестным платьем.

— О да, великолепная идея, дорогая! — возрадовался Рассел. — Пускай Кэтрин отдохнет с дороги, а к пробуждению мы устроим американский пикник на лужайке. Сейчас я съезжу за мясом и сосисками. Бай, Кэтрин, приятных сновидений!

Жанин отвела меня вверх по лестнице в одну из спален, предложила свежезастеленную кровать и легкий шелковый халат. Возражать против апогея гостеприимства не приходилось, я поблагодарила, отдала хозяйке истоптанное ее питомицей платье и устремилась в чужестранную постель. Жанин опустила жалюзи и удалилась.

Кто бы мог подумать, что мой первый визит в американский дом начнется со спальни для гостей и хозяйкиного халата! Однако засыпать на диване во время любезной беседы было, пожалуй, еще бестактнее, и я подчинилась неизбежному почти без угрызений совести. За окном шелестели магнолии, иногда в спальню врывался порыв благоуханного бриза (или муссона), где-то вдали гудело шоссе, по соседству раздавались детские голоса… Я думала, что несмотря на дремоту, заснуть не сумею, но Морфей исправно сопровождал за океан и навеял неглубокое освежающее забытье.

Не помню, какое впечатление я восприняла раньше: или глаза легко открылись, а ветерок донес запах жареного мяса, или бриз пахнул шашлыком и способствовал приятному пробуждению. Во всяком случае, я открыла глаза в чужой спальне и сразу поняла, что меня сейчас накормят. В доме было тихо, я накинула халат и проскользнула в примыкающую ванную комнату, где освежилась, усиленно размышляя, насколько удобно спускаться в гостиную в халате. А если нет, то как дать знать милым хозяевам, что гостья пробудилась и готова ужинать.

(Признаюсь, мгновенная адаптация к любым ситуациям составляет одну из приятных сторон моей личности, но не перестает удивлять меня самоё. Из меня получилась бы идеальная Алиса в стране чудес, я вживаюсь в любые обстоятельства с молниеносной быстротой и едва ли не слабоумной готовностью. Может быть, годы погружения в рукописные творения авторов любых направлений и личное знакомство с творцами расшатали в моем восприятии границы реального и невозможного. Я способна принять за реальность любой бред, происходящий со мной, и действовать соответственно. Хорошо, что на сей раз бред выпал великосветски-приятного характера.)

Пока я лениво грезила, стоя у окна спальни, дверь отворилась, и на пороге появилась Жанин с моим платьем в руках.

— Я надеюсь, Катрин, вы хорошо отдохнули, — промолвила она. — Посмотрите, почти все отчистилось, но все же простить негодяйку невозможно, у нее чудовищные манеры. Разрешите, Катрин, я постараюсь компенсировать, иначе буду чувствовать себя неловко. Конечно, в этой стране найти такую вещь трудно, здесь все, как на сельской ярмарке в Оверни, но мне удалось отыскать пару мест.

— Ну что вы Жанин, я не могу этого позволить, практически ничего не видно, — утешала я хозяйку, рассматривая в зеркале особо пострадавшие места на юбке платья. — Собачка такая милая, она — чудесная крошка, и необыкновенно красива.

— Значит, мы договорились, — Жанин великодушно отмела возражения. — Только позвольте помочь вам выбрать. Сейчас я боюсь вас огорчить, но доктор Рассел Бивен приготовил кошмарную порцию мяса в гриле, и вам придется оказать уважение его кулинарным талантам. У него странные идеи насчет питания, абсолютно неортодоксальные. Я просто прихожу в отчаянье. Жиры, холестерин. Можете себе представить, он предпочитает сливочное масло, цельное молоко и необезжиренный творог. Утверждает, что требования природы…

— Ах, не может быть! — обронила я вежливо.

И не стала объяснять доктору Жанин Бивен, что пришелице из полуголодной, едва вышедшей из карточек России, странные идеи доктора Рассела кажутся скорее симпатичными, чем губительными для здоровья. Особенно в свете предстоящего ужина, по местным обычаям обеда, после удивительно полезного зеленого ланча, обеда по-нашему.

Мы спустились по лестнице, пересекли гостиную под другим углом и вышли из боковой двери (не такой роскошной, как парадная) на небольшую лужайку перед домом. На кирпичном полу под открытым небом был раскинут легкий металлический столик со скамейками по бокам. В центре лужайки шипел и исходил дразнящими ароматами гриль, переносная печка с решеткой. Около гриля колдовал хозяин в цветном фартуке, за ним по пятам следовала преданная Гуффи. На столе красовались судочки с соусами и тарелки с горами зелени. Очевидно, это был вклад Жанин в затеянный её супругом варварский пикник.

За ужином мне пришлось принести себя в жертву неортодоксальным идеям хозяина. Заклание произошло настолько достойно, что доктор Рассел остался в уверенности, что накормил гостью на славу, а доктор Жанин была восхищена моей вежливой тактичностью. Не каждая из ее подруг решилась бы съесть столько вредоносного мяса, дабы угодить Расселу и его безумным идеям.

Какое-то время после обеда на кирпичном пятачке царила расслабленная гармония, не нарушенная даже моей просьбой о позволении выкурить неподалеку от докторской крыши сигарету, по вредоносности почти сравнимую со съеденной говядиной.

Чета докторов Бивен поспрашивала о последних новостях из Москвы и Содружества в целом, и я их заверила, что не ручаюсь за правящие круги, может быть, они видят нечто иное, но с обывательской точки зрения я уверена вместе со всеми, что дела вступили в стадию сумасшедшего дома, и будущее совершенно непредсказуемо. Чтобы утешить докторов Жанин и Рассела, я добавила, что подобно большинству россиян, почти привыкла и вряд ли могу представить себе нечто худшее. Далее мы дружно сошлись во мнении, что ожидать можно только улучшений, ибо возможности ухудшения, пожалуй, исчерпаны.

Далее мы посетовали на недальновидность правительств всех времен и народов, пообсуждали шансы выигрыша в осеннем президентском состязании в США, согласились, что оба кандидата никуда не годятся, но Клинтон предпочтительнее, хотя бы потому, что пара Буш-Куэйл надоела населению до чертей, особенно вице-президент. Я осведомилась, что же сделал вице-президент Куэйл, отчего публика так его невзлюбила. Бивены ответили в унисон, что Куэйл именно ничего и не сделал за четыре года, поэтому американское население выбрало его громоотводом своего недовольства.

— Кроме того, конечно, что он ухитрился написать неправильно слово «картофель», причем на школьном состязании по правописанию, — просветили меня супруги Бивен.

Вскоре после домашнего пикника пришло время собираться с визитом к Октавии. Рассел и Гуффи проводили отъезжающих до «Хонды», выразили уверенность, что нам предстоит увидеться вновь, и скоро пропали за поворотом вместе с докторским домом.

Мое многострадальное платье почти просохло, Жанин надела тот же короткий костюмчик, так что мы ехали к Октавии, как парочка элегантных международных авантюристок, с целью вымогать из нее тайны, от которых, быть может, зависел ход истории, а скорее всего, что нет.

Мы снова пересекли вдоль и поперек ставший привычным американский пригородный пейзаж, накрошенные кусками и разбросанные среди природы жилые кварталы, административные здания и торговые площади. Затем переехали через Потомак по мосту, украшенному на сей раз тучными крылатыми быками золотого цвета, выбрали широкую дорогу под номером 395, ведущую на Ричмонд (столицу штата Вирджиния) и покатили по ней.

Долго ли коротко, но мы проехались по паре развязок, покинули автостраду № 395 Вашингтон-Ричмонд и опять углубились в кукольные жилые кварталы. Жанин сказала, что это пригороды Александрии, и скоро мы будем на месте, надо только выбрать правильный поворот. Тем временем солнце склонялось, наш экипаж обогнул большой, заросший травой стадион и въехал на улочку, где свободно стояли кирпичные дома, каждый на своем участке, некоторые были огорожены, некоторые — нет. Догвудский лес, где проживала Октавия со своим Грэмом напоминал зажиточный дачный поселок на подступах к Москве.

Нужный нам номер украшал самое крошечное из всех окрестных строений, домик стоял открыто со стороны улицы, а по бокам и сзади его охватывал сплошной деревянный забор.

Когда мы постучали и позвонили, то поняли, для чего предназначалась ограда. В ответ на звонок и стук из дома раздался заливистый лай. «О Боже, еще один друг человека, — невольно подумала я. — «Надеюсь, менее дружелюбный, чем Гуффи».

Из-за дверей сначала послышался приятный звонкий голос, сказавший, разумеется, на английском языке:

— Тише, Сильвестр, хороший мальчик, милая собачка, иди в домик, дорогой!

Затем дверь открылась, и в проеме возникла крупная женщина в свободном вельветовом сарафане и белых шнурованных тапочках (такова домашняя американская мода, по-моему — не очень…). Ее кудрявые рыжие волосы были полузаплетены в косу, приятное лицо украшали золотые веснушки, и чем-то она неуловимо походила на Лизу Виноградскую, только увеличенную в полтора раза.

На фоне ее молочной доброкачественности, надо признать, обе международные авантюристки выглядели значительно подозрительнее, чем до встречи с нею.

Октавия пригласила нас в дом, мы взаимно представились, попробовали для беседы оба языка, остановились на смеси русского с английским, присели на легкий диванчик и обменялись мнениями о погоде и изысканных туалетах присутствующих.

Жилая комната (так в Америке называют гостиную) оказалась под стать домику невелика и заставлена почти антикварными предметами мебели: столиками на ножках, шкафчиками, полочками, пуфиками. Со стен смотрели крупные портреты в массивных рамах. Из комнаты вел проход на кухню, мощенный плиткой под мрамор, сразу за ним виднелась большая проволочная клетка, в которой бесновался красавец-далматинец Сильвестр. Он тоже желал нас приветствовать, однако хозяйка думала, что никто пока не созрел для знакомства. Особенно неготовым казалось мое ранее пострадавшее платье.

Сразу после обмена любезностями Октавия задумала открыть русскую тему собеседования и внесла в гостиную небольшой самовар. Далее наполнила его кипятком из чайника и стала открывать тугой краник над чашечками, в которые предварительно опустила бумажные мешочки с заваркой. Осуществив самоварный ритуал, хозяйка раздала гостьям чашки и приготовилась внимательно слушать.

Незаметным образом Жанин оказалась активной участницей мероприятия, хотя мы планировали, что она оставит нас с хозяйкой наедине и подождет в машине. Покамест ее изысканное общество скрашивало начало визита, придавало общению международно-светский оттенок.

Пора было, однако, приступать к делу, и я отчаянно перетрусила. Такое безмятежно вежливое длилось чаепитие, и вдруг огорошить молочно-золотую даму персональными вопросами истекшего срока давности! И еще мой деревянный английский и ее полузабытый русский!

Тем не менее я отхлебнула безвкусного напитка и с запинкой начала по-английски, чтобы не затруднять хозяйку излишне:

— Видите ли, Октавия, я хотела бы поговорить с вами на весьма деликатную тему. Не знаю даже, как начать. (Октавия выразила одобрение и интерес). Много лет назад, когда вы учились в Москве, вернее, когда только приехали, вы были знакомы с одним человеком, молодым философом. Он теперь известен.

— О, Эндрю, — затем Октавия попыталась выговорить фамилию. — О, да.

— Так вот я тоже с ним знакома, однако мне хотелось бы поговорить о другом, — я продолжила, отчаянно путаясь в английских временах и наскоро приспосабливая к речи русские имена и фамилии. — В то время, когда вы учились в Москве, была одна девушка, она хорошо знала Андрея Прозуменщикова, была им увлечена. Я надолго потеряла ее из виду. Ее звали Олеся Скоробогатова. От нее я много слышала об Андрее. И когда я увидела его недавно (нас друзья познакомили), то сразу вспомнила о ней и спросила. Он не ответил и заговорил о другом. Я подумала, что между ними что-то случилось, ему неприятно вспоминать, поэтому не стала настаивать. Но мне захотелось узнать, где теперь Олеся, что с нею случилось, как они расстались с Андреем. Меня немного задело, что он не стал о ней говорить. О ней мало кто слышал и знал из его друзей, она была намного моложе, ей было тогда пятнадцать лет. Она была рослая, большая девочка, белокурая с голубыми глазами, волосы длинные, прямые. О ней, об Олесе никто ничего не знал, но старые знакомые Андрея вспомнили, что в то время с ним дружили вы, Октавия Мэкэби, вместе приехали из Ленинграда. Я подумала, может быть, вы вспомните Олесю рядом с Андреем в то лето. Что у них случилось, где ее искать. Счастливый случай привел меня на конференцию в Мэрилендский университет, я решила…

Уже в середине бестолковой речи я заметила, что веснушки на лице Октавии позеленели, а к концу моих русско-английских страданий зеленоватым стало и лицо, как-то мгновенно осунулось, приобрело несвойственную прозрачность, словно подтаяло.

Октавия поставила чашку на ближайший столик и смотрела на меня с выражением покорной жертвы. Жанин тоже опустила чашку на полочку. Одна я сидела посреди дивана и бесцельно сжимала фарфоровую ручку. Ощущение хрупкого фарфора в напрягшихся пальцах осталось надолго.

Октавия оставалась в безмолвии и неподвижности несколько секунд, затем встала, прошлась по комнате и снова села в кресло. В ее глазах блестели круглые слезы.

— Я знала, я знала, — произнесла она (на каком языке, не помню…). — Когда-нибудь придут и спросят. Я все годы видела во сне, я боялась, всегда хотела сказать, что ничего не знаю, не помню! Но не могу, не могу… Это так ужасно!

Слезы вылились из её глаз, на их место пришли новые, она опять взглянула на меня с укоризной и сказала:

— Вы знаете, что она умерла? Или вы действительно ничего не знаете? Она умерла.

Далее Октавия лишь всхлипывала и плакала в голос, сквозь плач пробивались несвязные восклицания:

— Я думала о ней, честно думала… молилась за нее все эти годы… это было так ужасно… так несправедливо. Я не хотела, не думала… Эндрю говорил, что она нездорова (insane), но он никогда, никогда… Никогда не говорил мне… Я этого не знала, я не виновата. О как больно, как страшно!

Слова у Октавии иссякли, она горько рыдала без текста. Очень было ее жаль, взрослая хозяйка дома вдруг превратилась в несчастную, обиженную, виноватую девочку. Постепенно плач стал тише, она стала утирать слезы и судорожно потянулась к своей чашке, когда Жанин сказала глубоким грудным голосом:

— Милая Октавия, мы знаем, как вам больно. Но чтобы освободиться, чтобы суметь забыть — расскажите! Будет трудно, больно, но, поверьте, потом вам станет легче, и вы сможете забыть. Катрин, она поймет, ей тоже больно, вы будете плакать вместе. Я могу уйти.

Трагические интонации и скорбное выражение лица Жанин пришлись к сцене в гостиной Октавии как нельзя кстати! Одинокая лампа в углу комнаты освещала картину, достойную внимания древних мастеров, в частности Рембранта. Две скорбные женщины внимательно смотрят на плачущую третью.

Я чувствовала себя самозванкой более, чем когда-либо. Октавия раскололась без Божьей помощи, мне хотелось знать истину, но к её отчаянным страданиям я не приготовилась. Слишком легкая победа немного смущала. Однако время для раскаянья еще не настало. Подтверждение имелось, теперь очередь за рассказом. Октавия еще раз посмотрела на нас по очереди, отпила из чашки и заговорила:

— Олесиа, вы, Катя, сказали — Олесиа. Я помнила, что ее красиво звали, но не могла вспомнить как… Теперь я буду молиться за Олесиа, пускай Бог простит всех нас. Катя, я расскажу вам все, только пожалуйста — не сегодня! Я не могу, я буду только плакать. Олесиа… Больная девушка была Люсиа, а она Олесиа. Сколько раз я видела во сне, что мы приходим в больницу, и там за деревянным столом сидит не Люсиа, а Олесиа — живая! Я начинала плакать от радости и просыпалась в слезах, подушка вся мокрая. Пожалуйста, Катя, и вы Жанин — не сегодня, не сейчас! Я даже лучше напишу, буду писать, все вспомню, отдам вам. Мне больно и страшно говорить вам, Катя. Может быть, я расскажу, и рекордер запишет. Пожалуйста. Дайте мне три дня. Катя, можно три дня? Клянусь перед Богом, я так сделаю.

— Как вам будет лучше, Октавия, — я согласилась, понимая, что нельзя жать слишком долго и слишком сильно.

— Хорошо, мы придем в четверг, — предложила Жанин. — Поверьте мне, Октавия, вам станет легче, если вы поделитесь. Уверяю вас, таких снов больше не будет, я могу провести с вами терапию — у меня P.D. по психотерапии и анализу. (P.D. означает доктор, высшая научная степень.)

— Да, пожалуйста, приходите в четверг, — согласилась Октавия и мужественно предложила. — Хотите еще чаю, Катя и вы, доктор?

— Спасибо, мы лучше оставим вас, отдохните, — порекомендовала Жанин.

— До свидания, Октавия, увидимся в четверг, — напомнила я, и мы с Жанин поспешно ретировались.

Стоя на лужайке у порога мы оглянулись: в освещенном проеме двери стояла бедная Октавия, теребила пальцами косу и слабо махала нам.

В полной темноте, едва проницаемой редкими освещенными окнами плывущих мимо домов, мы выехали из Догвудского леса и устремились обратно к шоссе Ричмонд-Вашингтон. Жанин долго молчала, затем попросила:

— Если можно, Катрин, дайте мне сигарету и курите сами. Это было тяжко. Очень трудная пациентка. Вы сделали все эффективно, но совсем нетрадиционно. Вы хотели сочувствия, а надо было жалеть ее, больше говорить о ней, ставить в центр внимания именно её. Она инфантильна и формальна.

Я закурила сигарету и поделилась с Жанин главной тревогой:

— Не убежала бы она до четверга, я боюсь. Уедет и спрячется. Как вы думаете, Жанин?

— Пожалуй, нет, не думаю — сообщила доктор. — Хотя это была бы нормальная инфантильная реакция. Но тут присутствует желание избавиться от проблемы и боли. Вы хорошо провели сеанс, но непривычно. Вы, Катрин, извините меня ради Бога, сделали работу, скорее, как полицейская женщина из новых, со степенью по психологии. Не как терапист, жестче и динамичней. Вам Поль посоветовал?

Я не стала объяснять Жанин, что не знаю ни одной системы, ни пса не смыслю ни в психотерапии, ни в психоанализе, и полицейская женщина из меня вышла тоже самозванная. Я скромно сказала, что Поль посоветовал положиться на интуицию и ее, Жанин, научное содействие, которое оказалось безмерно полезным.

Мы долго ехали молча в темноте, пока Жанин не спросила:

— Вы Катрин, действительно знали девушку, или то была часть плана? Простите, если вопрос неудобный.

— Эту часть плана предложил Поль, — созналась я, отрекшись от роли самозванной подруги.

В смысле этики я загнала себя в сомнительный тупик, прямо скажем. Обман на обмане, какими словами ни обозначь.

— Да, я понимаю, иначе с ней ничего не получилось бы, Поль совершенно прав, — задумчиво сказала Жанин.

И я подивилась ее выдержке. На месте доктора я бы вынула из самозванки Катрин всю информацию сразу за дверью дома Октавии.

На своем месте, за рулем «Хонды» Жанин продолжала размышления вслух:

— Поль написал, что хочет знать деталь, связанную с прошлым одного из коллег, ему это важно в плане личного доверия. Я знаю, как Поль благороден! Он не может сотрудничать с человеком, чья совесть небезупречна. Какие бы выгоды этот альянс ни сулил. Да, я понимаю. Я рада, что могу помочь ему. И вы, Катрин, вы делаете это для него? Как благородно с вашей стороны.

Мне не хотелось огорчать доктора Жанин Бивен, ни объяснять, в каких целях (благородных или не очень) я занимаюсь сортировкой грязного белья для прачки Поля Криворучки. Я пробормотала что-то о высшей справедливости, совпавшей так удачно с просьбой друга Поля, и о женской солидарности. Хорошо, что вовремя остановилась и не стала жевать, подобно Прозуменщикову, тезис о страдающих женских душах.

Если я верно поняла, Жанин до смерти хотелось знать, какое отношение лично я имею к ее другу Полю, но спрашивать впрямую не позволяло хорошее воспитание. Поэтому ее следующий вопрос относился к роду моей профессиональной деятельности, насколько близка она к занятиям и интересам Поля.

Известие, что по образованию я театровед, а по роду занятий редактор в издательстве художественной литературы, удивило Жанин безмерно. По-моему, она сделала из сообщения какие-то дополнительные выводы, и ее обращение слегка переменилось, прибавилось заботливое внимание старшей сестры, что-то вроде того…

При подъезде к дому Бориса Жанин информировала, что заедет за мной завтра, а конференция начнется во вторник, и я могу поучаствовать, если таково будет мое желание — она меня с удовольствием повозит. Если у меня другие планы, то Бога ради! Я обещала подумать, просила передать привет Расселу и Гуффи и вскоре покинула экипаж, пожираемая угрызениями совести. Времени исполнилось уже почти 11, а я ни разу за день не уведомила Бориса ни о месте своего пребывания, ни о часе прибытия! И это в первый день на его попечении в чужих краях.

Борис ждал меня в кресле у телевизора, сначала сказал: «Катя, наконец-то!», потом читал нудную справедливую лекцию о своей ответственности и моей безответственности, а я охотно каялась. Мелькнула мысль, что лучше было бы остановиться у Жанин. Ни Рассел, ни Гуффи не стали бы читать нотаций, не говоря уже о любезной хозяйке. Когда мы с Борисом пришли к соглашению, то поужинали и разошлись по своим спальням. Он ни о чем не расспрашивал, мои похождения его никоим образом не интересовали.

Полууспех с Октавией слегка меня тревожил, я долго ворочалась на узкой раскладушке и прикидывала, достаточно ли одних полупризнаний. А также, можно ли считать слезы при упоминании Олеси и сообщение о девочкиной смерти полноценной информацией, если к четвергу Октавия передумает и скроется. И длился отчаянно неприятный привкус от всего дела, мое самозванство, рыдания Октавии, профессиональное участие Жанин, открытые нами раны, настоящие, болезненные. Все для неуважительных целей чертова друга Поля, отнюдь не для общей справедливости.

И я хороша! Европейская авантюристка № 1, а именно Жанин, старается будучи под обаянием друга Поля, а я чего ради? Справедливого возмездия? «Немезида здесь у нас нашлась хренова!» — так оформил бы мои сомнения друг Валечка. Как мне его не хватало, чтобы признаться и тем облегчить душу. На худой конец подошел бы Гарик, а лучше всего — Верочка!

Утром в понедельник я привычно проснулась одна в резиденции Ирочки и Бориса, следуя свежей традиции, искупалась в пустом бассейне и полежала на утреннем солнце. Иногда в изумительное времяпровождение вплетались кошмары, мерещилось, что я плаваю в слезах несчастной Октавии. Тогда я старалась встряхнуться и жить исключительно настоящей минутой.

В 12 часов по обещанию у подъезда явилась синяя «Хонда», я села рядом с Жанин, и мы рванулись по трассе Ричмонд-Вашингтон в сторону последнего. Чем ближе мы подъезжали к столице, тем чаще показывались городские дома и повышалась их этажность. Иногда, правда, они напоминали беленькие хрущёбы, под сенью которых проходили мои детство и отрочество. Небоскреебов, увы, в тех краях не полагалось, чтобы они не превосходили высотой Белый дом на Капитолийском холме.

Потомак лежал посреди нашего пути вальяжной водной гладью, иногда одетой в гранитные парапеты, иногда свободной. Мы миновали несолидное сбоку здание зловещего Пентагона, вокруг него стояли стада личных машин и бегали в коротеньких трусиках пожилые полковники, наверное, сгоняли лишний вес в обеденный перерыв (предположила Жанин). Их армейские ранги на глазок определила она же, мне такие экстравагантные мысли вряд ли пришли бы в голову. Бегунов и велосипедистов в целом хватало, они были непременной принадлежностью американского пейзажа. Жанин повторила вслед за Борисом, что люди в этих краях относятся к своему здоровью с фанатической серьезностью, многие делают из диеты и упражнений подлинный культ.

Однако все равно толстоваты и скучноваты, по секрету признала Жанин. Молодая страна, она пронимает, это интересно для науки, прекрасное поле для общего просвещения, но так грустно, когда все кругом интересуются лишь спортом и автомобилями. Но очень честные, прямые, достойные люди.

Жанин делилась со мною, как с европейской дамой, но мне с трудом удавалось воспринять сложную мысль, особенно на фоне видов столицы, в которую мы прямиком въехали.

В самом центре города раскинулся гигантских размеров бульвар, по сторонам и на просторных лужайках размещались известные всем достопримечательности. А именно: Капитолий, монумент-карандаш, Белый Дом, музеи в большом количестве, Библиотека Конгресса. Музеи стояли внушительной чередой по обеим сторонам периметра, остальное было разбросано по газонам.

В целом столичный город выглядел необычно по европейским меркам. Это был опять же кусок города, старательно воспроизведенный на берегах широкой реки, скорее всего единовременно и с лучшими намерениями. Более всего Вашингтон походил на солидную декорацию, вроде бы все на месте, однако без индивидуальности и особой настоятельности. Юная столица молодой страны, все как у людей, удобно, солидно, но без уникальности. Хотя, я никоим образом не настаиваю на своих впечатлениях, они, разумеется, мимолетны и неточны. Так, картинки с заокеанской выставки.

Для первого ознакомления Жанин выбрала две жемчужины из музейного изобилия, мы посетили собрания изобразительного искусства и современной скульптуры. Искусства нам хватило на целый день: картины, фрески, скульптура с керамикой всех времен и народов, бесконечная череда залов, вооруженные хранители в каждом из них, в основном чернокожие парни и девушки в униформе.

Я не осмеливаюсь выступать в роли музейного гида, образование не позволяет, скажу только, что экспозиция была хороша, хотя и уступала Эрмитажу. Меня лично приковала к месту и оставила без дыхания лишь одна картина, специально помещенная в закоулке и охраняемая суровой черной амазонкой: «Тайная вечеря» Сальвадора Дали.

От полотна шло дыхание потусторонних миров, уловленное кистью гения. Пронзительная реальность жизни плавно и без швов переходила в догадку о бесконечности вариантов реального и нереального во всевозможных сочетаниях. Особенно поразили деревянные рамы, замыкавшие группу за столом, они на глазах перетекали в хрустальные колонны, поддерживающие действительность над гладью призрачных вод. Единственное открытое лицо на полотне принадлежало Христу, художник дал ему свой облик и сделал средоточием проницаемости миров — сквозь грудь его плескалось море и плыли лодки.

Повторяю, я крайне неискушена в богословии и вполне равнодушна к предмету, но полотно Дали меня достало, не сюжетом, а ощущением спокойного счастья в безумной реальности множественных миров. (По-моему, мистическое откровение получилось ничуть не хуже, чем у отцов церкви, во всяком случае столь же отменно туманное.)

Жанин оценила мой сердечный выбор в плане живописи, и в зрелый час пополудни, почти вечером мы покинули своды музея, предварительно перекусив в местном буфете, рядом с рукотворным водопадом, он лил потоки с окна первого этажа прямо по стене.

Может быть, журчащее чудо в зелени и пении струек навело Жанин на идею, может быть и нет, но на скамейке подле здания музея современной живописи доктор Бивен внесла предложение, от которого я буквально закачалась.

Жанин спросила, не хочу ли я на уикэнд съездить с ней и Расселом на Ниагарский водопад, взглянуть на одно из прославленных чудес света. Им всем это будет не трудно, даже приятно. Гуффи останется у соседей, машину они поведут по очереди и сами с наслаждением еще раз посетят Ниагару. А ночь с субботы на воскресенье можно провести в отеле; если я согласна, то Рассел сегодня же закажет номера.

Подобный размах гостеприимства меня подкосил, я мялась. С одной стороны отказаться от Ниагарского водопада мог только безумец, но с другой — сколько расходов, а я неплатежеспособна, и любезно разрешить себя кормить и платить за отель, выйдет почти как румынский офицер, который денег не берет! Трудно быть нищим и гордым в богатой стране, Бог свидетель. Я сидела, хлопала глазами в растерянности, однако Жанин проговорила доверительно:

— Вот так и Поль… Какое было мучение два года назад! Он никак не хотел позволить. Разрешите мне сделать для вас, то, что не смогла для него. Вы окажете большую, право же, очень большую любезность. И Рассел будет рад, он сможет воспользоваться вашей добротой и станет демонстрировать ужасную американскую кухню. Ради одного этого…

Роль гордой нищенки мне не удалась, я рассыпалась в благодарном согласии. В свете такой щедрости ничего не оставалось, как пожелать поучаствовать в конференции под руководством Жанин, в каких иных формах я могла выразить свою признательность, я просто не представляла.

Только потом, когда было поздно, я сообразила, что возложила на хрупкие плечи Жанин задачу сложной транспортации меня туда и обратно. Чтобы возить глупую лжеучастницу, ей приходилось делать колоссальные пробеги, до и после дня напряженной работы. Однако дополнительное испытание для «Хонды» и себя лично Жанин вынесла без единого вздоха. Велика была ее преданность другу Полю, хочу я подчеркнуть в очередной раз.

Мы простились с Жанин на пороге Борькиной обители, она обещала заехать за мной назавтра в 9.00, и просила передать лучшие пожелания моему родичу и хозяину. На сей раз Борис был доволен часом моего появления и соизволил сходить со мной в бассейн, потом прогулять в ближайший торговый центр.

Огромные магазины и маленькие лавочки, густо спрессованные в одной громадной галерее, сначала поразили обилием всевозможных товаров, затем довели до нервной дурноты. Всего было слишком много, глаза разбегались, цены поражали, пестрота и любезность публики вызывали что-то вроде головокружения.

— В следующий раз или через один, — утешил меня Борис. — Ты поймешь, что выбор очень невелик. То, что ты захочешь — нам не по карману, а на доступное ты и смотреть не станешь. Ирина так же ахала, теперь пробегает не глядя. Главное — научиться, где и что искать. Ирка училась этому искусству год. Американки за всю жизнь не могут постичь, удивляются Иркиной практичности. Вот закончишь дела, я с тобой поезжу. С Иркой выучил маршруты наизусть.

Я искренне поблагодарила Бориса, познакомила его со своими планами и рассказала, что приглашена на Ниагарский водопад. Борис присвистнул и благословил меня на труды и развлечения.

Где-то часов в десять того же дня нас навестила Стэфани и принесла роскошный пирог своего приготовления, предложила попробовать домашнюю местную пищу. Мы были тронуты и с благодарностью приняли приглашение к ним на семейный обед в следующую пятницу. Судя по вкусу пирога, нас ждало нечто необыкновенное, холодные сбитые сливки скрывали запеченные яблоки и бананы. Южный десерт, как пояснил Борис. Стэфани родом из Алабамы, на Юге женщины еще не разучились готовить, там царят традиционные ценности и нравы.

Глава 17

Наступившим утром, только Борис отправился на службу, к дому подкатила знакомая синяя «Хонда», и мы с Жанин пустились в бесконечный путь в Мэрилендский университет. Я малость трусила, в основном из-за своего самозванства, а любезная устроительница утешала, объясняла, что в худшем случае будет просто скучно, а может оказаться и забавно. Они специально подобрали кучу разного народа, из всех слоев общества, всех родов образования и профессий, всех рас и племен, постарались хорошенько перемешать в группы и теперь будут смотреть, как пестрая публика сможет общаться, какие вспыхнут проблемы и конфликты интересов.

Отнюдь не вскоре, но мы подъехали к мощным строениям церковного вида и зашли внутрь, где Жанин меня покинула, у них была назначена пятиминутка устроительного персонала. В здании было пусто, пахло школой и канцелярией, по стенам висели групповые портреты выпускников, без единого исключения афроамериканцев.

(За три дня пребывания в Штатах я получила тридцать три предупреждения ни в коем разе не звать их неграми, даже не произносить вслух этого слова, оно почему-то считалось бранным, вернее похожим на бранное слово «ниггер». Следовало именовать темнокожих американцев «черными» или ещё лучше афроамериканцами. В разговорах белых американцев на расовые темы преобладала сдержанная стеснительность. Будто они боялись обидеть лишним словом даже отсутствовавших афроамериканцев.)

По истечении небольшого времени народ собрался, был быстренько отмечен и распределен по группам, я увидела мельком соотечественных коллег, они выразили удивление, если не радость, но мы оказались в разных группах.

В пустую аудиторию нас зашло восемь человек, действительно всех оттенков кожи. Публика расселась по стульям и стала ждать, что же будет. Ничего не было очень долго. Еще больше времени ушло на то, чтобы все поняли, что ничего и не будет. Кто-то начал задавать провокационные вопросы о потраченных зря времени и деньгах. С этого началась общая беседа. В процессе выяснилось, что один человек, академического вида дама, от общения уклоняется и не произносит ни слова. Постепенно догадались, что она и есть представитель научного персонала. Ей высказали много справедливых упреков, но дама стойко молчала. Понемногу люди научились ее игнорировать и стали нехотя знакомиться друг с другом, чтобы убить время до обеда. Общее мнение клонилось к тому, что произошло явное надувательство.

Когда очередь представляться дошла до меня, аудитория несколько оживилась. Обнаружилась экзотика, ранее никто живого русского в глаза не видел, имелся только образ врага в идиотских фильмах. Милая черная девушка, медсестра из города Баффало сразила меня почти до остолбенения вопросом:

— Русские, они черные или белые? А вы, девушка Катя, черная или белая?

Мне всегда казалось, что ответ очевиден, но я ошиблась. Не то что английский, у меня русский язык отнялся, я несколько раз открывала и закрывала рот, пока не выговорила:

— А как вы думаете?

— Я не знаю, потому и спрашиваю, — ответила девушка, удивленная моей непонятливостью.

Пришлось быстро привести себя в чувство и посильно объяснить, что по колеру соотечественники в основном напоминают мою расцветку, каковую она может визуально оценить сама, а что касается глубинных подтекстов вопроса, то мне никогда не приходило в голову задуматься, белая я или черная. В России эта градация несущественна. Там другие проблемы.

После дилетантского ответа публика явно потеряла ко мне интерес. Черная часть списала меня по белому ведомству и начала планомерную атаку на белое меньшинство, огульно обвиняя в расизме и всех грехах против прошлых и настоящих поколений чернокожих братьев. Белое меньшинство, представленное одним джентльменом и двумя дамами, вежливо оправдывалось, объясняя, что сочувствует и лично никогда не принимало участия в угнетении. Их персонально согласились простить, но остальному белому населению, такому же правительству и всей пошлой белой цивилизации сильно досталось.

Козлом отпущения оказался презренный белый мужчина (не присутствующий, а символический), каковой построил эту тюрьму тела и духа (западную цивилизацию), умышленно держит в ней и злонамеренно угнетает остальных, в том числе белых женщин, а последние не спешат понять свое унижение и воспротивиться. Присутствующий дяденька только ежился под градом страстных обвинений, а тетеньки колебались. Не знали, стоит ли признать себя жертвами угнетения и встать в ряды протеста или пощадить беднягу.

Мне, как можно догадаться, места в духовных баталиях не нашлось. Меня никогда не угнетали ни белые, ни черные мужчины, а западную цивилизацию, отвергнутую черным большинством, я вкушала всего три дня, и не успела заметить, чтобы эта страна была столь несчастна и безнадежна. У меня имелись иные критерии бедности и богатства, свободы и угнетения. Однако, если бы я рискнула высказать черным братьям и сестрам свое мнение, боюсь, что меня линчевали бы на месте.

Поэтому я помалкивала и ближе к обеду услышала, что аудитория спонтанно разделилась по другому признаку. Черные женщины объединились, дали роздых белым угнетателям и стали дружно упрекать черных мужчин, в том числе и присутствующих. Оказалось, что черные мужчины совершили в целом и по отдельности черное предательство. Сдались на милость алкоголю, наркотикам и беспечному образу жизни, предоставив черным женщинам работать и растить детей одним. Поэтому так оскудели черные семьи, пребывают в бедности, преступности и на милости социальных программ обеспечения.

Черные мужчины в целом признавали вину, но причины отступничества приводили удивительно отечественные. От тяжелой жизни и от вас, настырных, пьем и гуляем, желаем хоть на минуту забыться. Очень уж вы нудные, а жизнь несправедлива, смысла в ней особого нету, вот найдем, тогда может быть…

На данной пессимистической ноте спорщиков застало обеденное время, все дружно отправились в столовую, где участников ждал обильный, заранее оплаченный ланч. За едой я обменялась парой слов с отечественным юношей, он доложил, что темы беседы в их группе всплыли совершенно аналогичные: черные и белые, мужчины и женщины.

Послеобеденное мероприятие собрало участников в одной большой комнате. За столом сидел научный персонал и принимал упреки, а представители групп располагались кругом и выступали. Как-то незаметно всеобщее недовольство вновь пошло по привычному руслу, замелькали приевшиеся слова: «черный мужчина, белая женщина, черная женщина, белый мужчина»… «Он как белый мужчина сказал…», «Я как черная женщина говорю…»

Особенный эффект заявления получали в переводе с английского на русский, жаль, что не каждый мог оценить. Дело в том, что дискуссанты употребляли не привычные у нас слова man — «мужчина» и woman — «женщина», а нейтральные в английском языке, применимые к людям определения: male и female, обозначающие мужское и женское начало. Однако точный русский перевод гласил: «самец» и «самка».

Поэтому люди говорили: «Я черная самка, а вы — белая самка…» или «Я не знаю, кем себя считать, черным самцом или профессором университета…» Пока я не притерпелась, то думала, что скончаюсь от героически сдерживаемого смеха, и сидела полуотвернувшись к окну, чтобы скрыть разбиравший меня неприличный хохот. Юноше из русской группы приходилось не легче, а когда он справился, я спросила шепотом через два стула, каково ему чувствовать себя белым самцом, и парень изнемог опять, но нашел силы показать мне кулак за стульями.

Тема черно-белых мужчин и женщин не иссякала до позднего вечера, лишь пришедший уборщик с метлой положил ей конец. Он был, между прочим, черный мужчина.

Совершенно без сил я добралась до машины доктора Бивен (не могу назвать ее белой самкой!) и плюхнулась на сидение рядом с ней. Мы обменялись парой слов, я информировала, что обогатилась бесценным опытом, узнала, что я — белая женщина, до сего дня данная аксиома проходила мимо моего внимания. Жанин печально улыбнулась и выразила надежду, что мне было не очень тоскливо. Я заверила, что наоборот, и довела до ее сведения тонкости русско-английских значений ключевых слов. Жанин быстро поняла, послушала русское звучание, сказала: «Мон дье!» и даже чуть-чуть посмеялась.

Черной тропической ночью она доставила меня к жилищу Бориса, пообещала заехать наутро в то же время и отбыла. На этот раз Борька знал, что меня привезут поздно, и почти не занудствовал, только не поверил, когда я в красках расписала конференцию. Он в принципе не одобрял привычку все высмеивать и не выносил, когда я называла его супругу змейкой и другими рептильными именами.

Сон смежил веки, едва я коснулась раскладушкиной подушки, и в навеянных Морфеем грезах прошедший день конференции сплелся с предыдущим. Я видела за столом научного президиума Октавию, участники коллегиально решали, какого вида мы белые самки, и по очереди превращались то в белых мышей, то в белых кошек. Далее мы ждали своей очереди, чтобы принять канонический вид белых коров, но замешкались, опять пришел черный человек с метлой и стал безжалостно выметать нас вон, а черные женщины его поощряли. Отчего-то они были в набедренных повязках, как на картинах Гогена.

Я проснулась ранним утром в холодном поту и долго не могла вернуться к Морфею. Потом нашла слово, определяющее неадекватное состояние подсознания, сказала себе, что испытываю последствия культурного шока, и блаженно заснула.

Второй день конференции под мрачными сводами монастырских зданий прошел приблизительно в том же ключе что и предыдущий. С утра я оказалась в другой группе, где вчерашний белый джентльмен состязался в риторике с новыми оппонентами: очень активной черной дамой и двумя черными господами. Один из черных господ выглядел как эфиопский Аполлон во плоти, другой оказался коллегой, редактором церковного издания.

Белый господин по имени Стивен, кстати, крупный администратор в сфере бизнеса, за ночь собрался с аргументами. Он открыл прения и попробовал убедить черных соотечественников, что позиция, занятая ими: чистая конфронтация и вечное поминовение обид — вряд ли поможет решить сложные проблемы их дорогой родины, поскольку совершенно деструктивна. Не лучше ли всем американцам, белым ли, черным ли, мужчинам и женщинам, направить усилия умов и культур на достижение достойного компромисса и продумать пути возможного единения для того, чтобы мирно решить волнующие их проблемы. После примирительной части Стивен добавил, что, рискни высказать хоть десятую долю расового неприятия, каковое накрыло его вчера, то в ноль часов, ноль минут ему пришлось бы распрощаться со своим служебным креслом — таковы законы Соединенных Штатов.

— Ага, вот она ханжеская, лицемерная речь белого мужчины! — воскликнула активная черная тетенька, и опять понеслось.

Черная дама, по служебному состоянию чиновник в организации «Равных возможностей», а по зову сердца мусульманская активистка, видела свой долг в неуклонной защите черных братьев и их прав. К моему удивлению, права она толковала расширенно, как предпочтение любой черной кандидатуры на каждое место и всякую должность, невзирая на различие в образовании и профессиональном опыте. Так она видела расовую и социальную справедливость.

Ее откровенные высказывания были поддержаны черными мужчинами, правда не в столь резкой форме, скорее с научно-социальным уклоном. Их позиции соотносились примерно, как идеологический уровень директрисы районной школы-восьмилетки (в советские времена) и платформа вузовского профессора марксизма-ленинизма. И вообще, чем дальше, тем больше в заграничных спорах слышались до боли знакомые мотивы.

Дискуссанты произносили: «черная власть», «черная культура», «особое черное мировосприятие», а мне слышалось: «уникальные традиции», «особый путь» и «национальные ценности». Общим было упрямое стремление обособиться, желание отвергнуть чужой опыт, даже позитивный, и гордо идти своим уникальным путем, невзирая на видимые издержки.

Вполне возможно, что продолжались последствия культурного шока, и мне только казалось, что черные мальчики и ретивая черная дама произносят речи, почти текстуально повторяющие доводы национальных патриотов всех мастей. Только вместо прилагательного «русский» и существительного «духовность» они употребляют параллельно: «черный» и «власть».

Белая часть аудитории давно решила скромно молчать и лишь вежливо улыбалась. По всей видимости, хорошее воспитание подсказало правильную тактику, подобную той, какой я успешно пользовалась с графоманами всех степеней душевных уклонений.

Очень скоро к всеобщей радости и облегчению наступило время обеда. Краткий прием пищи и час на неформальное общение дали возможность вступить в серию личных бесед с иными участниками конференции. Швейцарская манерная девушка поболтала со мной, как европейская дама с европейской дамой, пожаловалась, что местные жители слишком серьезны, и пригласила, когда попаду в Цюрих, обязательно заглянуть к ней. Я пообещала.

Симпатичная черная художница по имени Сэнди, (тонкая, высокая и одухотворенно красивая) советовала не слушать дураков и не обижаться на них (она имела в виду теоретиков черной власти). Мы с Сэнди отлично поговорили об искусстве, свободе творчества и русской литературе. Крупный администратор и многострадальный белый мужчина Стивен толково поспрашивал о политической и экономической ситуации в России, затем представил коллеге-бизнесмену, огромному красавцу, уроженцу Гавайских островов. Тот был одет с блистательным вкусом и держался как член королевской фамилии — в жизни не видала более импозантного мужика! (Хотя он был не белый и не черный, а оттенка старого золота.)

Жанин привела коллегу, кудрявого рыжего доктора с русско-еврейской фамилией, и мы с ним поболтали с такой непринужденностью, как будто его предки не выехали из черты оседлости сто лет тому назад, а мы с ним учились в одной школе в московском переулке. Английский язык впечатления не умалял.

На крылечке у парковки, куда я выбежала на секунду выкурить сигарету перед последним заседанием, мне составил компанию эфиопский Аполлон, поборник черной власти. Слава Богу, о ней собеседник не заикался, а желал завязать персональное знакомство. Я еле открутилась от его авансов. Не хотелось наносить человеку расовую обиду, но бабников не люблю: ни белых, ни черных, никаких. Занимался мой собеседник чем-то очень престижным в рекламном бизнесе и ездил на машине марки «Корвет». Как ни тщилась растленная западная цивилизация, угнетения в данном случае не произошло, либо оно выразилось в формах, незаметных со стороны.

Вечернее и последнее заседание свело участников в первоначальные группы, потом они слились в общем прощальном акте в университетской церкви. Еще вчерашним днем в случайно подобранной группе люди смотрели один на другого без интереса и желали расстаться, как можно скорее. На следующий вечер, побыв вместе совсем чуть-чуть, доспорившись до хрипоты и почти до личных оскорблений, собравшиеся ощутили узы общности и братства, весело поболтали о пустяках, обменялись комплиментами и координатами, пропели детскую песенку, взявшись за руки, и без исключений перецеловались и переобнимались. Доверие было оказано и мне. Странные и замечательные люди населяют далекую страну Америку!

Акт в церкви прошел не так сердечно, но более торжественно. Наконец закончилась церемония закрытия, участники высыпали вовне и разбрелись по средствам передвижения. Трое соотечественных коллег тепло простились со мной и пообещали, что будут рады видеть меня в самолете.

Доктор Жанин Бивен, более замученная, чем обычно, поманила меня в «Хонду» и безропотно повезла в серых сумерках к месту временного проживания. По пути мы с ней наметили план дальнейших действий. Утром в четверг ей предстояло общее собрание научного персонала прошедшей конференции. Оказалось, что для них работа только начинается, мы болтали, а они будут анализировать и систематизировать до мокровкиного заговения. Ввиду вышеизложенных причин доктор Жанин будет лишена удовольствия видеть меня вплоть до шести часов. Ровно в шесть она заедет за мной, мы с ней перекусим и отправимся за результатами к милой Октавии. Жанин надеялась, что обойдется без неприятных неожиданностей.

Уже синим тропическим вечером «Хонда» добралась до Борисова жилища, сияющие золотом огни трассы мелькнули в последний раз рядами ярких бус и исчезли в благоуханной ночи. Машина развернулась у подъезда, и я направилась к дверям под стрекотание цикад и в сопровождении святлячкового эскорта. Совсем как на Кавказе в былые дни.

Утром четверга я проснулась в 10 часов утра по местному времени, перекусила и отправилась на прогулку по окрестностям. Ровно через 15 минут я поняла, почему одинока в этом занятии, и жилой квартал безлюден, как в ранних фильмах Бергмана и в плохих снах. Июльская жара опустилась на плечи и слепила глаза. Только безумец гуляет по улице в тропических широтах, когда солнце круто идет в зенит. Несолоно хлебавши, я вернулась обратно, схватила купальные принадлежности и обосновалась в бассейне, пока солнце не достало меня и там. Дома я приняла дополнительный прохладный душ и провалилась в сон до четырех с половиною часов. Удивительно идиотское времяпрепровождение в столице чужой страны, надо сказать, но монастырь исподволь диктовал свой устав.

К шести часам я не сумела преодолеть сумеречное состояние души и вылезла из подъезда к прибытию Жанин в шортах, маечке без рукавов и сандалиях на босу ногу. Надеть на себя что-либо другое, в особенности платье или туфли, представлялось верхом безумия в начинающийся горячий вечер. Жанин заметила, что американская летняя униформа мне идет. Сама она щеголяла в очередном льняном костюмчике и туфлях на шпильках, воплощенная элегантность, как всегда.

Опять к Октавии направлялись европейские вымогательницы тайн, но теперь одна из них маскировалась под местную жительницу. Безусловно, в шортах и без чулок жизнь казалась чуть легче в этой духовочной стране, поэтому в шортах разгуливали по улицам даже старушки с подсиненными кудрями.

Во всяком случае, встречу с далматином Сильвестром наряд мне упростил. Я не буду утверждать, что Октавия спустила на нас собак, Сильвестр был в единственном числе и прыгал от радости, однако мне пришлось принять его восторг на себя, чтобы поберечь кремовый костюм Жанин.

На этот раз Октавия не предлагала нам чаю, а рассадила на диванчике и предоставила Сильвестру развлекать гостей. Сама она попросила прощения и скрылась в глубине жилища, намереваясь извлечь оттуда нечто, приготовленное к нашему визиту. Октавия не плакала, была очень вежлива, тревожна и не совсем уверена, какие эмоции ей полагается испытывать. Не исключено, что она с кем-то посоветовалась, и ей предложили гнать с порога излишне любопытных дам.

Во время ее отсутствия в гостиную вкатился крупный мальчик на роликах, вежливо нас приветствовал, объехал кругом несколько раз, поманил Сильвестра и отбыл в глубь дома в сопровождении собачьего эскорта.

Через какое-то время Октавия вернулась, в руках она держала потрепанную сумку из старой серой холстины. С такой помойной амуницией ходили по Москве хиппующие девочки во времена моего школьного отрочества. Сердце у меня болезненно стукнуло, замерло и стукнуло вновь.

— Here it is. Вот она и есть, — сказала Октавия и протянула мне сумку. — Лежала у родителей на чердаке все эти годы. Я привезла с собой. Сначала так получилось, потом не могла выбросить. Спрятала на чердаке вместе с другими сувенирами. Вчера поехала к родителям в Джорджтаун (центр столицы, фешенебельное место — Е.М.), нашла в старом чемодане. Вы узнаете, Катя? Это ее, Олесиа, сумка. Она с ней приехала в Ленинград. У нас девочки тоже носили такие. Только эта ручной работы…

Я взяла старую сумку ослабевшей рукой и не знала, что с ней делать. Переднее полотнище, служившее крышкой, было вышито редкими крестиками, в углу теми же потускневшими нитками обозначался символический цветок с разноцветными лепестками. Годы лежания в чемодане оставили на холстине глубокие резкие складки. Швы широкой длинной ленты тоже были прошиты неумелыми крестиками. Розовыми.

Октавия тем временем продолжала рассказ:

— Там внутри, посмотрите, Катя, пленка для магнитофона, я все рассказала, что знала и помнила. Простите, по-английски. В конверте бумага, там написано, что я, Октавия Грэм, урожденная Мэкэби, подтверждаю, что рассказ на пленке — правда. Преподобный отец Копланд заверяет мою личность и добрую волю. Он наш священник. Он сказал, что нужно сделать так. Если можно, то мне бы не хотелось, чтобы юристы…

— Ни в коем случае, спасибо вам, Октавия, я не могла даже просить, — начала я, но мигом прервалась.

Внезапно лицо Октавии приняло странное выражение. Мы с Жанин сидели на диванчике спиной к окну, а расширенные глаза хозяйки застыли на чем-то позади нас.

— О мой Бог! — прошептала Октавия, и мы дружно обернулись.

Прямо к нам по кирпичной дорожке наискось газона шел самый настоящий американский шериф, в шляпе с широкими полями и с жестяной пятиконечной звездой на рубашке. На перевязи под мышкой у него висела кобура с пистолетом.

Вдоль тротуара, на краю зеленой травки стояли вплотную, нос к носу две ярко раскрашенные машины с идентичной надписью «Александрийская полиция» на бортах. Как они подъехали, никто из нас не слышал.

«Вот тебе и заграничная каталажка как венец впечатлений! — молниеносно подумалось мне. — Интересно, что пришьют: шпионаж или вымогательство? А сроки у них длинные…»

Октавия оправилась первой и сообразила план дальнейших действий.

— Какая ужасная ошибка, — сказала она. — Скорее, скорее, пойдемте со мной!

Никто не рискнул спросить, чья случилась ужасная ошибка и в чем она состояла. Мы с Жанин поднялись с дивана и поспешно двинулись за хозяйкой вглубь дома.

«Неужели придется лезть под кровать?» — мелькнула глупая мысль, но Октавия уже открывала заднюю, стеклянную дверь. Во дворике, огороженном глухим высоким забором, резвился Сильвестр.

«Уж лучше бы под кровать», — вновь подумалось. Октавия между тем уверенно рысила к дальнему углу ограждения, там почему-то стоял старый буфет.

«В него мы не влезем…» — обреченно подумала я.

Октавия с усилием отодвинула антикварный предмет, и в заборе открылась вожделенная дыра в две доски на уровне колен.

— Сильвестр, чтобы не убегал, — нашла нужным пояснить Октавия и прибавила настоятельно. — Скорее, пожалуйста, это недоразумение.

Пока я легко ввинчивалась в дыру и помогала Жанин, Октавия быстро говорила:

— Приходите ко мне в музей, завтра. Естественной истории, зал окаменелостей, я там с утра за стеклом. Простите ради Бога, пожалуйста скорее! Пока они не догадались. Возьмите сумку, Катя. Скорее!

(Сумку, между прочим, я чуть не забыла у Октавии свою, собственную со всеми документами.)

Если б не наши с Жанин габариты, то проход сквозь дыру мог закончиться плачевно. У Жанин возникли проблемы с узкой юбкой и каблуками, и мне пришлось просто снять ее с забора. Видно, то была воля Провидения, что на мне оказались шорты и сандалии. Последнее, что мы заметили, был буфет, возвращенный в дыру.

Затем обе авантюристки обратились в бегство, насколько позволяли возможности Жанин. Я бесцеремонно тащила ее за руку, пока мы не скрылись за углом. Машина, синяя «Хонда» стояла, к счастью, не у дома Грэмов, а у соседнего, но все равно в опасной близости к полицейским экипажам. А мы со всей доступной скоростью двигались по незнакомой улице в неизвестном направлении. На моем плече болтались две сумки, моя и Олесина.

Неожиданная расторопность Октавии позволила нам сохранить свободу, но оставила в полнейшем недоумении и немалой растерянности. Может быть, стоило спросить у шерифа, что всё это значит, а не лезть поспешно сквозь собачью дыру в заборе… Однако спорить с хозяйкиным решением уже не приходилось; мы брели по какой-то уютной богатой улице в наплывающих серых сумерках, иногда нервно озираясь, не видно ли полиции у нас за спиной.

Судя по искренней реакции Октавии, полицию вызвала к дому не она. На подозрении оставался лишь один человек, которого мы в глаза не видели. Мальчика на роликах и Сильвестра можно было исключить. По всей вероятности, блюстителей порядка натравил хозяин дома, чудесный Грэм, супруг Октавии. Возможно, начитавшись шпионских романов, он пришел к заключению, что зловещие незнакомки, доведшие его жену до слез в прошлое посещение, снова пришли ее шантажировать и вербовать для работы на спецслужбы противника. Свято соблюдая безопасность семейного очага, Грэм воззвал к помощи соотечественных служб, дабы защитить супругу от полинявшей красной опасности. Вполне логично.

Научный ум доктора Бивен привел ее к аналогичным выводам, поскольку, завернув за очередной угол, она приостановилась, села на каменный парапет перед неизбежным газоном, сняла крошечную туфельку и, изучая каблук, разразилась темпераментной серией разноязычных проклятий. Среди американских «imbecile» и «asshole» (слабоумный дурак и ослиная задница), французских множественных, в том числе «merde» и «parbleu» (дерьмо и черт побери!) прозвучали «чертовый дурак» и «скотина» по-русски с трогательным акцентом. Я села рядом с Жанин на теплый парапет и продолжила мысль: «Дубина строеросовая, остолоп, тупой индюк…»

Заклеймив злосчастного домовитого Грэма на трех языках, мы покинули парапет и на ходу открыли прения, что целесообразнее предпринять для избежания назойливого внимания полиции, и каким способом вернуться в чьи-нибудь безопасные пенаты.

Вокруг царили тишина и благоуханный покой, полицейской облавы скорее всего не предвиделось. Однако даже в случае ее, заверила Жанин, в этой хоть и глупой, но свободной стране две дамы имели полное право пеших прогулок, где им заблагорассудится, и никому не были обязаны отчетом, пока хозяева не жаловались, что кто-то преступил границы их владений. С того момента, как мы покинули владения Грэмов весьма оригинальным способом, полиции трудно предъявить нам претензии. В любом случае, крупными неприятностями не пахло, но лучше обойтись без полиции, особенно имея в виду дипломатический статус Бориса.

Мягкие серые сумерки внезапно сменились бархатным синим вечером, в небе ярко засияли звезды, темные силуэты домов в черных кружевах растительности уютно обозначились светом больших и маленьких окон. Газоны благоухали свежескошенным сеном, и ночь наполнилась неотступным пением цикад.

Изумительно красиво и поэтично выявлялся тихий квартал в час мирного июльского вечера, но две бедные странницы брели по нему весьма сиротливо. Перед нами маячили два пути выхода, вернее выезда из кризиса. Можно было осторожно приблизиться к дому Октавии, посмотреть, убралась ли полиция и с полным правом вступить во владение синей «Хондой».

Недостатки плана бросались в глаза моментально: полиция способна проявить ненужное терпение или оставить у «Хонды» скрытую засаду. Если возникли подозрения в шпионаже, то у машины нас могли поджидать ребята в штатском.

Второй путь заключался в установлении телефонного контакта с Расселом Бивеном. Оповещенный о месте нашего нахождения, он мог без труда оседлать свой «Порше» и вызволить беглянок. А следующим утром заехать за «Хондой», сесть в нее и послать к чертям любопытствующих. В своей свободной стране он может забирать личную собственность откуда угодно и не отвечать при этом ни на какие вопросы. Не будь меня с нею, так поступила бы Жанин, она оберегала не себя, а гостью. Несмотря на сто раз новое мышление, в этой стране русские пользовались репутацией поголовных шпионов. Предрассудки умирают тяжко, особенно среди профессионалов, которые на них зарабатывают свой хлеб с полезным американским маргарином.

Вышеуказанный второй способ выхода из уютных лабиринтов Догвудского леса манил многими преимуществами, однако требовал как минимум телефонного аппарата. А они здесь на улице не валялись, вернее не стояли. Платные телефоны обычно имелись у заправочных станций, магазинов, банков и прочих оазисов деловой, а не частной жизни. В жилых кварталах телефонные будки, как правило, отсутствовали. Идти предстояло, во-первых, далеко, а во-вторых, совершенно неизвестно куда.

Благостные жилые кварталы могли тянуться на километры (мили, по местному исчислению), могли быстро привести к шоссе или к вожделенному пятачку с телефоном или вдруг внезапно перейти в поселения, где двум беззащитным дамам гулять отнюдь не рекомендуется. И чем позднее вечер, тем меньше рекомендуется.

Имелся дерзкий вариант — постучать в любой семейный дом и попроситься позвонить. Мы решили приберечь его на крайний случай. Всё же двум дамам с разными акцентами посягать на жилую американскую крепость по вечернему часу — как-то не очень… При невезении могло кончиться той же полицией. Вероятность составляла 10 % (по мнению Жанин), но пренебрегать ею не следовало.

Нельзя сказать, чтобы в отчаянии, слишком был хорош для него вечер, но в некотором недоумении мы с доктором Бивен брели по тихим улицам и не могли остановиться ни на одном плане действий. Иркины сандалии на босу ногу стали потихоньку натирать пятки, а Жанин испытывала серьезные затруднения в своей обуви на высоких каблуках. Не говоря о том, что нас томила и духовная жажда. Ключ к тайне Октавии висел у меня на плече, а магнитофонная скважина таилась в отлученной от хозяйки «Хонде». Пережив несостоявшееся свидание с полицией и оценив неожиданную лояльность Октавии, мы обе испытывали потребность послушать так дорого ставшую исповедь. Вместо того вынуждены были странствовать по неведомым бесконечным улицам во все более позднее и темное время суток.

В довершение неприятностей мы, не ведая того, зашли в тупик. Очередная улица привела нас к малой круглой площади, где дома стояли правильным полукругом без единого прохода вовне.

— О мон дье, — вздохнула Жанин. — Теперь придется идти обратно.

— Не попробовать ли нам вернуться, посмотреть, что с машиной, может быть, пройти соседней улицей. Там вроде была автозаправка неподалеку, или на шоссе такси поймаем, — я наконец вышла из оцепенения и заискрилась идеями.

— О да, Катрин, — ответила доктор Бивен. — Наша прогулка несколько затянулась. Наверное, лучше направиться в другую сторону. Может быть, мы сначала отдохнем немножко?

Слово «немножко» Жанин произнесла по-русски очень жалобно и кивнула головой в сторону каменной завалинки у одного из строений. Мы присели у стены пряничного домика, окруженного клумбами белых флоксов. Два окна, чуть повыше нас лучились розово-золотистым сиянием. Кто-то сидел в доме за розовыми занавесками, вдыхал благоухание цветов, а мы примостились у порога, как пара подброшенных котят.

В темноте мы плюнули на местные приличия, закурили по сигарете и горестно обменивались замечаниями о состоянии наших ног, увы, единственных средств передвижения. Хоть снимай туфли и сандалии и иди босиком, право слово, как босоногие кармелитки (так, по словам Жанин, они замаливали грехи…) Моя неискушенность в религиозной тематике не помешала продолжить теологический диспут. Я заметила, что от имени церкви преподобный отец Копланд благословил наши деяния, но вмешательство мирских властей довело нас обеих до босоногого паломничества к неведомым телефонным святыням.

Я попробовала на доступном мне английском донести немудренную шутку до Жанин, но она поняла не сразу, пришлось сделать пару попыток с вариациями, пока я не вспомнила, что паломничество будет «pilgrimage». На третий раз кощунственное замечание возымело успех, воспитанная в католичестве Жанин тихо посмеялась.

Но не одна она… Звонкий, нежный смех ответил эхом, и на траве, среди ближних клумб мы заметили темный небольшой силуэт. Затем тень переместилась к дому, дверной проем осветился, и женский голос произнес:

— Простите, милые барышни (young ladies), я нечаянно услышала вашу беседу. Если бы вы захотели, то я могла бы помочь. Ваши бедные ноги и благословение преподобного Копланда — довольно необычное сочетание. Но как его старейшая прихожанка, я постараюсь посмотреть, что можно сделать. Телефоном, во всяком случае, я располагаю, и вы, без сомнения, можете им воспользоваться.

Мы с Жанин от всего сердца сказали хором: «О, благодарю вас!» — и прошли по песчаной дорожке к призывно освещенным дверям. На сияющем, прозрачно-янтарном пороге нас встретила крошечная старушка с короткими серебряными кудрями. Рядом с ней Жанин казалась рослой американкой, а я — просто дылдой-великаншей. Старушечка была одета в черные узкие брючки и белую блузку с кружевами, аквамариновые глаза на бело-розовом печеном лице поблескивали с веселым дружелюбием.

— Садитесь в кресла, барышни, — пригласила кукольная леди. — Меня зовут Ребекка Уайтстоун, я бывшая учительница младших классов. Как я понимаю, английский, это ваш второй язык?

Мы расположились в креслах у камина, хозяйка села лицом к нам в плетеную качалку и благосклонно на нас взирала. В уютной комнате больше никого не было, боюсь, что и во все доме тоже. Уму непостижимо, как Ребекка Уайтстоун могла пригласить чужестранных незнакомок посетить ее в столь поздний час. С другой стороны, кем надо быть, чтобы ее обидеть — я просто не знаю.

Мы представились по очереди, старушка нам ласково улыбалась. Как получилось, трудно вспомнить, но к большому удивлению Жанин, я вскоре услышала, что охотно рассказываю Ребекке нашу сложную одиссею. Московские мотивы я оставила в тени, лишь упомянула, что способствую установлению истины, зато подробно изложила историю первого визита к Октавии (без имен), кратко описала начало второго посещения и дошла до неожиданного появления на сцене офицера полиции.

Жанин воскликнула по-русски: «Напрасно, Катрин!», но гостеприимная хозяйка пряничного дома меня заворожила, и лгать ей я не могла. На доверие я ответила доверием. Но для пущей верности помянула лишний раз преподобного Копланда и хотела достать заверенную им бумагу.

— Нет никакой необходимости, — воспрепятствовала Ребекка, она просила называть ее так, а не миссис Уайтстоун. — Разумеется, я вам верю! Одного имени преподобного Копланда для меня достаточно. Я знаю его двадцать лет, а мне семьдесят восемь, между прочим. В моем продвинутом возрасте редко приходится ошибаться в людях. У меня четверо детей и шестеро внуков, поэтому интуиция работает круглосуточно, по старой доброй привычке. Ваша история в высшей степени необычна, я в первый раз вижу русскую персону, (как лучше перевести russian persone, я не знаю: «русского человека» будет неточно, «русскую даму» — тоже, а уж «русская личность» звучит просто подозрительно. — Е.М.) однако мне приходилось читать вашу литературу. Чехов, Достоевский… Поэтому я не удивлена, что вы, Кэтрин, устремились через полмира на поиски справедливости. И почтили меня, незнакомую американку, своим доверием. Я ничего не понимаю в политике, но вижу, что вы — честный человек. Если можете, то простите мужа той дамы, он действовал во благо своей семьи, как мог. И чтобы вы не подумали, что все американские люди — параноики, одержимые шпиономанией, разрешите помочь вам и достопочтенному доктору. Если пожелаете — то можете позвонить супругу доктора Жанин (какое прелестное имя!), как я понимаю, таково было первоначальное намерение, и подождать его приезда у меня, мы выпьем чаю. Что касается меня, я могла бы предложить другой план. Мы возьмем машину и подъедем к дому, где припаркован автомобиль доктора. Если увидим, что там все тихо, то доктор Жанин выйдет и попробует сесть в свою машину, а мы с Кэтрин подождем поблизости. В случае неприятностей доктор, как я понимаю, располагает гражданством и вправе указать полиции на досадную ошибку. Никто не может в этой стране вмешиваться в частные дела, ни полиция, ни прочие агентства. Тогда я буду ответственная за доставку Кэтрин к ее очагу. Если доктор Жанин заберет машину беспрепятственно, то мы просто произведем обмен пассажиром. Как вы смотрите, дорогие леди, на план дамы преклонных лет?

План старушки Ребекки вызвал у нас бурю восторга и благодарности. Конечно, Рассел немедля примчался бы вызволять супругу и меня в придачу, но лучше было обойтись своими силами с помощью изумительной леди преклонных лет.

Мы с некоторой неохотой (за Жанин не ручаюсь, но я испытывала это странное чувство) покинули зачарованную гостиную Ребекки, вышли на улицу и помогли ей открыть дверь гаража. Через минуту в темноте зажглись фары, и из мрака вышла большая черная машина. Сзади на кузове серебряными буквами было написано «Кадиллак». Я не удивилась, как правило в Америке на самых больших и престижных автомобилях ездят старички и старушки. Покупают перед пенсией и до конца жизни.

Я села рядом с Ребеккой, Жанин сзади, мы назвали адрес в Догвудском лесу и поехали, светя перед собой фарами. Во время недолгого пути Ребекка спросила, не захотим ли мы или одна из нас, по личному выбору, посетить ее в ближайшее время на предмет чаепития. Я приняла приглашение с несвойственной восторженностью, мы договорились, что чаепитие состоится в понедельник. Ребекка вручила мне карточку со своим адресом, Жанин получила такую же.

Невероятно быстро (шли мы так долго!) черный «Кадиллак» привез нас в Догвудский лес, медленно проехал мимо дома Грэмов и соседнего, где на обочине темнела брошенная «Хонда», завернул в ближайший проулок, обогнул квартал, вдвинулся за угол с другой стороны искомого дома и замер с включенным мотором.

Жанин выскользнула из экипажа Ребекки, легко достигла своего, без помехи открыла дверь и скрылась внутри. Через секунду заработал другой мотор, черная в ночи «Хонда» снялась с места и проплыла мимо «Кадиллака». Ребекка вырулила за ней, и пару кварталов мы проехали неспешной ковалькадой. На одном из углов машины съехались бок о бок, я еще раз поблагодарила Ребекку за содействие и пересела в «Хонду» к ожидающей Жанин. Она в свою очередь помахала старушке рукой и повела обретенный экипаж в сторону шоссе «Ричмонд-Вашингтон».

Когда мы благополучно миновали темные развязки и плавно покатили по широкой четырехрядной трассе, Жанин сказала:

— О, Катрин, я просто не могу поверить. Вы действовали так неожиданно и так эффективно. Поистине русская загадка. Так похоже на Поля. Совершенно нетрадиционно и с блестящим результатом! Я бы никогда, ни за что в мире не открылась этой милой старой даме. Вы даже не представляете, как люди в этой стране привязаны к своим учреждениям и как мало доверяют кому-либо вне своего круга. А вы рискнули сказать, что вы и я только что избежали встречи с полицией. Непостижимо, что она предпочла стать на вашу сторону! Ваша прямота и честность, скорее всего. Вероятно, и ваш сегодняшний американский вид. Глубинные воздействия разных факторов. Вы вызвали ее одобрение. Разрешите, Катрин, как-нибудь привести этот случай в одном исследовании. Вы позволите?

Конечно, я даровала Жанин разрешение научно расписать наше приключение к полному удовольствию. Не знаю, как рекомендовала бы наука, но в глубине сознания (или глубже) я располагала несокрушимым убеждением, что любой иной способ общения с Ребеккой Уайтстоун привел бы к катастрофическим результатам. Она превратила бы нас в зеленых лягушек и оставила сторожить свой сад, не утруждаясь обращением к заурядным силам полиции. Невероятно, но доктор Жанин подобной возможности не предвидела!

Опасность преследования по законам штата Вирджиния растаяла за очередным мостом (мы въехали в округ Колумбия, и Александрийская полиция стала неправомочна, объяснила Жанин), и наступило время знакомиться с плодами авантюрных розысков. По известным и понятным причинам я хотела оставить Бориса в стороне и воздержаться от слушаний в казённой квартире. Тем более, он прозрачно намекал, что со времен холодной войны там остались хитрые устройства для подслушивания. Насколько догадки соответствовали реальности, я не знала, но жилище дипломата Боброва желательно было исключить.

Оставалась машина Жанин, оборудованная магнитофоном, и мы приступили к обсуждению, что будет удобнее: слушать исповедь Октавии на ходу или свернуть с дороги и пристроиться где-нибудь на берегу Потомака.

Обе возможности, лишенные преимуществ, обладали одними недостатками. Признания Октавии могли настолько отвлечь Жанин от сложной дороги, что дослушивать пришлось бы в обществе ангелов. А на берегу Потомака машина с двумя женщинами могла привлечь внимание общества другого сорта, отнюдь не ангельского чина. Время и место для остановки во тьме было неподходящим, силы зла разгуливали по уединенным местам невозбранно, пришлось бы горько пожалеть об отсутствии полиции, так легкомысленно нами избегнутой.

В качестве альтернативы негативным возможностям Жанин предложила третий вариант. Воспользоваться телефоном в ее машине, оповестить Бориса, что доктор Бивен желает оказать мне гостеприимство на одну ночь, и ехать прямиком к ней, где выслушать откровения Октавии при всем возможном комфорте. Рассел и Гуффи будут счастливы.

Так мы и поступили. По телефону Борька особенно занудствовать не мог, он только снял с себя ответственность за мое благополучие в чуждой стране, предоставил решать, насколько я обременю своим присутствием чету Бивенов, и пожелал увидеть вечером в пятницу, к обеду в доме Стэфани и Джона.

Напоследок Борис спросил, есть ли у меня ключи, если привезут днем (в случае полного осточертения Бивенам), и удовольствовался положительным ответом. Я боюсь, Ирочке придется много чего выслушать по поводу сумасшедшего поведения кузины, и не раз, и не два.

В края докторов Бивен мы въехали совершенной ночью, в двенадцатом часу. Рассел не спал, слушал музыку. Гуффи дремала у него в ногах, но исправно кинулась нас встретить. Хозяину дома проимпонировал внеплановый визит ночной гостьи, по крайней мере он так сказал и пообещал приготовить бутерброды к позднему чаю.

Жанин попросила мужа сделать кофе, ибо нам предстояла работа. Рассел приподнял брови, но отнесся с уважением. Как я понимаю, в доме Бивенов царила полная свобода: каждый работал, отдыхал и принимал гостей по своему усмотрению, при этом неизменно пользовался одобрением супруга.

Закончив обильную трапезу (Рассел от души наделал сэндвичей с индейкой и ростбифом, которым я отдала должное), мы оставили Рассела в гостиной дослушивать концерт Малера, а сами поднялись наверх. Жанин оборудовала для меня ту же гостевую спальню, принесла туда элегантный приемник с магнитофоном и расположилась в бархатном кресле у зеркала. Я присела на кровать.

Пришло время открывать сумку Олеси Скороходки. В ней не было ни замка, ни молнии, переднее полотно просто откидывалось. Внутри лежали в конвертах кассета Октавии и бумага, подписанная преподобным Марком Копландом и скрепленная печатью церкви Святого Луки. Я вынула дары Октавии, и внутри остались два листа пожелтевшей бумаги, прозрачная расческа, кошелек с рублями и мелочью, чистенький спрессованный носовой платок и записная книжка с надписью «Олеся Скоробогатова, 8 класс А» на первой странице.

Отдельные листки бумаги были исписаны стихами от руки. Одно из стихотворений принадлежало Люсе Немировской, то, что было написано в ночь перед разрывом, затем продиктовано в письме для Тамары Белоусовой, Прекрасной Маркизы. Видно, кто-то захватил листок с собой в Ленинград, когда Люся убежала, чтобы встретиться с машиной у памятника Грибоедову.

Второе стихотворение, исполненное другим почерком, крупными неровными буквами было подписано Олесей и адресовано Андрею. Вот оно. Наверное, первое и последнее в девочкиной жизни, хотя, кто знает…

Не выходят стихи у меня

Все начала к концу привели

Я сжигаю свои корабли

Безнадежно молчанье храня.

Не выходят стихи у меня

Нету слов, не могу их найти

Я стою и не вижу пути

Безнадежно молчанье храня.

Не выходят стихи у меня

Я не в силах судьбу превозмочь

Ты же мне не желаешь помочь

Безнадежно молчанье храня.

Не выходят стихи у меня

Но тебе их придется прочесть

Донеси за меня этот крест

Безнадежно молчанье храня.

Число, месяц, год…

Классическая записка самоубийцы. Кассету, собственно говоря, можно и не слушать. Жанин с моей помощью прочитала стихи, сказала: «Мон дье, да, классическая…» И мы заправили кассету.

Глава 18

В слабо освещенной спальне для гостей разнесся хорошо модулированный, медленный голос Октавии. (Перевожу рассказ как можно ближе к оригиналу, поэтому неизбежны американизмы. Е.М.)

«Я, Октавия Эстер Грэм, урожденная Мэкэби подтверждаю, что рассказанное дальше случилось в Советском Союзе летом 197… года в августе. Бог да поможет искупить мою невольную вину. Я буду молиться о прощении людей, которым мое умолчание причинило страдание.

Летом 197.. года я приехала в Советский Союз. Мой отец, Льюис Гордон Мэкэби в то время работал в Москве, советником посольства США в Советском Союзе. Я приехала в Москву для учебы в Московском Университете в рамках программы по обмену студентов, на кафедру палеонтологии. До этого я два года училась в Университете Дюка и специализировалась по естественной истории и русскому языку. Мой отец — известный специалист по русской культуре, наша семья всегда находилась в сфере русских интересов.

В июле 197… года я прибыла в Москву, закончила формальности с устройством в университете, приобрела русских знакомых студентов. Они были чудесные, интересные молодые люди и девушки. В конце июля у меня появилась возможность совершить экскурсию в Ленинград.

При помощи посольства группа американцев, участников одного симпозиума, организовалась и поехала посетить Ленинград. Отец попросил разрешения включить меня в группу.

Один из моих новых друзей Евгений и его подруга Маша любезно вызвались поехать в Ленинград отдельно и встретить меня там, показать неофициальный Петербург Достоевского и представить своим друзьям.

Мне полагалось жить в гостинице, а они собирались погостить у друзей. Перед отъездом отец напомнил, что правила поведения для американских дипломатов и членов их семей очень строги в Советском Союзе. Он призвал меня быть осторожной, стараться не покидать группу американских туристов и не вызывать неприятностей для него и для себя. Ему это грозило немедленным возвращением с плохими рекомендациями. Я пообещала вести себя хорошо.

Ленинград был изумительный… С американской группой я каждый день ходила в музеи и на экскурсии, а после обеда встречалась с русскими друзьями, мы ходили по городу и в гости. К одному художнику в студию, потом к очень смешному человеку, он играл на кларнете.

На четвертый день мы с американской группой были в Эрмитаже. Там очень много залов, к концу дня все мы очень устали. Когда мои американские спутники стали собираться в вестибюле, там было очень тесно, стульев не хватало, я села на подоконник и задумалась. Впечатлений было невероятно много.

Вдруг я вышла из размышлений… Меня никто не позвал, кругом ходило много людей, американцы еще не собрались, но около меня стоял незнакомый юноша и смотрел на меня очень внимательно. Он был в очках, с бородой, темные волосы до плеч. Что-то очень необычное и привлекательное было у него в лице. Он несколько минут смотрел на меня, очень ласково и умно улыбался, хотел что-то сказать. Я тоже хотела. Но никто из нас не смог этого сделать. Появились люди, увели его, люди из американской группы позвали меня. Так мы расстались, не сказали ни одного слова. Но я все время помнила об этом юноше. Он был очень необычный.

И вот на следующий день вечером мой друг Евгений сказал, что мы пойдем в гости знакомиться с оригинальным молодым философом. Он тоже приехал в Ленинград в гости к своим друзьям. А постоянно живет в Москве, учится в МГУ. Мы долго ехали на автобусе и приехали на окраину Ленинграда, где стояли высокие белые дома, все одинаковые. В одном из домов мы поднялись в лифте на самый верх и вошли в совсем небольшую квартиру.

И вот, Боже мой! На кухне сидел тот незнакомец, которого я видела в Эрмитаже накануне! Его имя было Эндрю Прозуменщиков (фамилию Октавия произнесла невероятным образом, но узнаваемо… — Е.М.)

«Это вы!?!» — сказали мы один другому, одними русскими словами. Такая случайная встреча была как знак свыше. Мы представились, в квартире были другие люди, среди них высокая девушка с красивым именем Олесиа.

Но никто из остальных не привлек моего внимания. Я и Эндрю стали разговаривать. Сначала в единственной комнате квартиры, потом пошли на кухню, пили чай и говорили.

Все американцы, знающие Россию, пишут и говорят, что русский разговор на кухне обо всем — нечто неповторимое, уникальное. Так оно и оказалось.

Эндрю, по-русски Андрэй, был удивительный собеседник. За всю жизнь в Америке я не слушала и не говорила о стольких серьезных и возвышенных вещах, как за один вечер с ним на кухне. Я сама стала совсем другая, мне в голову приходили невероятные мысли, Эндрю их понимал, хотя мой русский язык был не совсем хороший. Он был не очень красивый, Эндрю, но был такой духовно прекрасный.

Мы говорили, иногда на кухню заходили люди, Эндрю говорил им: «Потом», они уходили. Несколько раз входила девушка Олесиа, один раз с сумкой, говорила про билет в Москву, что у нее нет денег. Эндрю тоже говорил ей: «Потом», говорил: «Подожди, не мешай нам», один раз сказал: «Оставь нас!» Она вошла, когда Эндрю держал меня за руки, совершенно невинно.

В последний раз девушка пришла и дала ему листок бумаги. Он взял, посмотрел, сложил в четыре раза и сказал:

— Извините, Тэви. Какие-то детские глупости. Хочет быть, как Марина Цветаева.

И мы продолжали говорить. Я сказала, что хочу пригласить его в Америку, в наш университет, сейчас или после, когда сама вернусь. Он сказал, что да, Америка удивительная страна. Он поедет со мной… это судьба… наша встреча…

Вдруг вбежал человек с ужасным лицом, что-то зашептал Эндрю. Эндрю стал совсем бледный, белое лицо, черные брови и усы… Мне стало страшно. Человек быстро говорил, показывал на меня. Эндрю сказал с волнением: «Тэви, произошло несчастье, надо скорее уходить».

Я ничего не понимала, спрашивала: «Что случилось?», мне никто не говорил. Только в дверях один из юношей сказал: «Милиция, девушка, сейчас здесь будет милиция. Полиция по-вашему».

Я поняла, что приедет полиция, будет ужасно. Я, как американка, не имела права, по нашим правилам тоже, ходила в гости по секрету, люди смеялись, говорили, что я — эстонка Тэви. Если бы я попала в русскую полицию — то ужасно для папы! Меня могли забрать в КГБ, обвинить, что я шпионка, у отца был бы плохой конец карьеры. И мне не разрешили бы учиться в Московском университете. Поэтому я стала уходить очень быстро.

Мы все — четыре человека спустились в лифте, я думала: где же девушка, ее с нами не было. Мы вышли из дома, ночь была светлая, почти белая, все видно. Другие люди тоже выходили из квартир и бежали за угол дома, они нас не видели, мы вышли раньше. Двое юношей ушли, Евгения нигде не было.

Послышались сирены, и к дому подъехали две машины с мигающими огнями, одна с красным крестом. Подъезд был с другой стороны, не там, где окно…

Эндрю сказал, что надо идти быстрее. Потом попросил понести сумку, вот эту, она для девушки, ему подозрительно. Мы дошли до остановки автобуса, еще было светло. Подошел один юноша, Саша. Быстро что-то сказал Эндрю и ушел в другую сторону, перешел улицу, стал на остановке. Автобус приехал, забрал его.

Мне было так страшно, я ничего не спрашивала, делала, что попросят. Наконец пришел автобус к нам, мы сели и поехали. Молчали. Долго.

Когда приехали в настоящий Ленинград, там на набережной Эндрю мне рассказал. Было очень светло и трагично. Как у Достоевского, «Белые ночи». Эндрю сказал мне, что девушка, Олесиа совершила самоубийство. Она выпрыгнула из окна.

Я помню, большое окно стояло открытое настежь. Никто не подозревал, что она хочет… Люди, говорили между собой. Она была одна. Стояла у окна, никого рядом не было, вдруг вскочила на раму и прыгнула вниз. Один только человек заметил случайно, как она сделала это.

Тот юноша, Саша, сказал Эндрю, что она мертвая. Он подошел к людям внизу, ничего не говорил, но услышал, что девушка умерла сразу. Медицинская машина забрала уже мертвую. Никто не знал, кто она, полиция начала спрашивать жильцов, Саша сразу ушел.

Так ужасно случилось. Эндрю сказал, что мы не виноваты. Девушка была нездоровая, раньше лежала в клинике, убежала из дому. Он, конечно, напрасно взял ее из Москвы, она решила не возвращаться домой, и он взял ее с собой.

Я тогда заплакала, сказала, что если она — его девушка, то мы виноваты! Я не знала, не хотела. Эндрю сказал — нет. Она не его девушка. Олесиа приехала с ним из Москвы случайно, сама не знала, чего хочет. Его девушка в Москве, она тоже больна, поэтому не поехала с ним. Не душевно больна, просто нездорова. Он меня с ней познакомит. Назвал имя — Люсиа, очень похожее.

Я опять заплакала, такая страшная история, а я ничего не знала. Эндрю сказал, что мы будем дружить с Люсиа все втроем, а потом… Я все равно плакала. Так сложно и страшно жить в России!

Потом Эндрю повел меня в гостиницу, где жила американская группа. Много говорил по дороге, город был такой прекрасный. Так сложно и трагично.

Эндрю сказал, что лучше никому про несчастную девушку говорить не надо. Это чудовищная случайность. Если мы расскажем в полиции, то могут не поверить. Я американка, а у них в Советском Союзе тоталитарный строй. Может быть очень плохо и мне, и ему. Скажут, что мы американские шпионы и умышленно выбросили девушку из окна. Оправдаться будет трудно, говорил про КГБ, что меня заставят признаться в чем угодно.

А так никто не узнает, что мы были в этой квартире. Там живет друг Саши, он уехал в отпуск и дал Саше ключ, чтобы Андрей там жил. Саша оставил дверь открытой, немного поломал замок.

Когда полиция придет, подумает, что были совсем чужие люди — хулиганы, грабители. И девушка пришла с ними. Приедет друг Саши, скажет, что ничего не знал. Это не обман. Это самозащита.

С девушкой была страшная случайность, никто не виноват, она была не в себе, а невинные люди могут пострадать. И что я тоже… А так меня никто не найдет. С девушкой нет документов, ее сумка — вот она, и попросил пока спрятать. Если его спросят, он никогда про меня не скажет, и никто меня не назовет. И надо, сказал он, постараться забыть, как будто видели страшный фильм. Никто не виноват.

Эндрю меня уговорил. Если она, девушка была больна умственно, то никто не виноват, и будет несправедливо всем страдать. Сколько людей: мой отец, друг Саши, Эндрю, я, моя семья… Я согласилась, что это будет секрет, и отцу ничего не скажу.

У гостиницы мы встретили моего друга Евгения, он тоже был очень испуган, увидел меня, очень обрадовался. (Смылся, значит, друг Евгений, не дожидаясь милиции, бросил бедную американскую дурочку, но очень страдал! Прошу прощения, не утерпела. — Е.М.)

Эндрю сказал ему, что все в порядке, все будут молчать и Тэви тоже, рассказал про замок. Евгений чуть не заплакал, повторял: «Спасибо, Тэви…» Мы с ним после не очень дружили.

Потом мы встретились в Ленинграде с Эндрю, раз или два. Почти об этом случае не говорили, хотели забыть. Когда я приехала обратно в Москву, то никому не сказала, ни отцу, ни в посольстве. Они меня очень бранили, что я ходила в гости одна, человек из консульства в Ленинграде им написал рапорт.

В Москве мы с Эндрю тоже немного дружили. Навестили его девушку Люсиа, она действительно была очень больна, лежала в госпитале.

(А Люся недоумевала в письме, зачем П. к ней в больницу ходил, зачем девушку Тэви водил. Очень даже просто, хотел доказать Тэви, что бедная Олеся к нему отношения не имела, что у него есть больная Люся — очень трогательно. Е.М.)

Затем Эндрю вышел из университета, и я редко стала его видеть, у меня появились другие друзья, палеонтологи. Они, конечно, были не такие, как Эндрю. Но с ним мне стало страшно, тяжело. Когда я видела его, то непременно вспоминала, хотя об этом почти не говорили.

Вы, Катя, и доктор Жанин сказали, что Олеся была влюблена в Эндрю, что она была совсем юная, и не просто случайно с ним оказалась. И девушка Люсиа в Москве не хотела о нем разговаривать, когда поправилась и решила выйти замуж за другого человека, за доктора. Теперь я понимаю, а тогда очень удивлялась.

Это ужасно. Я не спала ни одной ночи, мне было девушку Олесиа так жаль! Нехорошо, что Эндрю мне тогда солгал, но я не знаю, как бы поступила, если бы знала правду. Я тоже была юная и неопытная, время было сложное. Смешались политика, любовь, трагедия, безумие — все так переплелось.

Преподобный отец Копланд посоветовал все рассказать без умолчания, и я буду молить Бога, чтобы мне простилась невольная вина».

Голос Октавии замолк, и в спальне воцарилась долгая тишина. Не знаю, как Октавии удалось вполне бесхитростным рассказом перевернуть мне душу напрочь.

Я будто сама побывала в той квартире на окраине Ленинграда, видела, как на кухне Андрей и Тэви, молодые, увлеченные, пьют чай на кухне и говорят, а чужие равнодушные люди слоняются туда и обратно, толкуют о своем. И никто не замечает, что у Олеси разрывается сердце, никому до нее нет дела, она совсем одна во всем мире, оглушающее горе и безнадежность убивают ее. Андрей позвал ее после всего, после разрыва, после больницы, а жизнь без него была — как выжженная земля.

И это оказалось неправдой, то, о чем она так исступленно мечтала, она ему не нужна, он готов ее променять на что угодно, на кого угодно. Она для него ничто, он говорит ей: «Оставь нас». И вот она ходит по квартире одна, никто не обращает на нее внимания, теперь она не девушка Андрея, а так, приблудная побирушка. Даже уехать не может, денег нет на дорогу, в кошельке два рубля и мелочь. Написались стихи, как у той, у Люси, но и это не помогло. Она стоит у распахнутого окна и понимает: вот он выход. Секунда — и нет ни унижения, ни боли. И денег на билеты просить не надо…

Ничего уголовно наказуемого не сделал Прозуменщиков, но девочку пятнадцати лет, доверившуюся ему, погубил без всякого сожаления. И трусливо сбежал.

Я тихо плакала, плакала над Олесей, над собой. Было у меня в жизни мгновение, когда раскрытое окно властно поманило, и лишь мысль о родителях остановила. Что они не заслужили такого горя. Но мне было 19, почти 20. Взрослых боль убивает реже.

Жанин осторожно дотронулась до моей руки.

— Бедное дитя, — сказала она. — Вот поистине невинная жертва. Пойдемте, Катрин, покурим на веранде, я принесу что-нибудь выпить.

Мы спустились по лестнице, вышли из темной гостиной и долго сидели на открытой веранде в благоухающей темно-розовой ночи. Жанин очень профессионально повела разговор, не касаясь ни моих открывшихся душевных ран, ни сущности трагедии, случившейся летней ночью в Ленинграде, только обронила однажды:

— Страшный человек, хотя вина его тривиальна. Я могу понять Поля, о такой личности надо знать все, он сеет зло ненамеренно, но тем хуже для других.

Под стрекотание цикад мы пили белое вино, Жанин говорила о сложном пути душевного развития женщины, о том, что наука и культура много веков изучали мужские эмоциональные и духовные особенности, считая их общечеловеческими, а женщина всегда была предметом, невидимкой, символом. О том, как, может быть, нашими общими стараниями мир, из одномерного мужского построения превратится в более сложную структуру, что женские способы восприятия сделают жизнь более гармоничной, смягчат тягу к насилию и грубым простым решениям.

Задачу нашего поколения она видела в формировании полноценного сознания женщины, не подчиненного, но и не конфронтационного.

Потом Жанин заговорила о Поле. Что много лет назад она предложила ему ехать с ней во Францию либо сама хотела остаться с ним в Москве. Он мягко отклонил ее предложения, не мог представить себя в Европе на попечении жены даже самое короткое время и не считал себя вправе удерживать ее подле себя в закрытой, чужой стране, когда перед ней открыт весь мир. Ей было очень тяжело, но одновременно она испытывала огромное уважение. Они не виделись много лет, но слышали один о другом.

Наконец, два года назад Поль смог приехать. Она опять умоляла его остаться, хотя бы не с ней, но в этой стране. Любой университет счел бы за честь пригласить Поля. Он вновь отказался, сказал, что не время… В его стране, видит Бог, тяжело и страшно, но он не может отсиживаться за океаном, когда на его глазах творится история.

И вот теперь приехала я, Поль просил меня принять. Жанин очень благодарна, это достойно Поля. Меня лично она не могла не полюбить от всего сердца. Мои слезы над историей погибшей девушки убедили ее окончательно, что выбор также достоин Поля. Невозможно мне не завидовать, ее брак с Расселом удачен, но, разумеется, это компромисс.

Теперь она может сказать «прости» невозможным мечтам, и хочет, чтобы в глубине сердца я, как и она, считала себя ее сестрой. Хоть немножко.

Я была готова разделить чувства доктора Жанин Бивен, но видит Бог, к общему другу Полю сие не имело ни малейшего отношения! Опять в этом ученом доме я оказалась в роли самозванки!

Однако, я скорей отрезала бы себе язык, прежде чем разочаровать Жанин. Она составила о друге Поле восторженное представление, тешила себя иллюзиями, и не мне говорить ей, что в принципе П.П.Криворучко — отменный сукин сын. И что я не собираюсь связывать с ним своего будущего ни в каких формах, а уж о чувствах к нему мне и кошмарные сны не снились!

Пришлось отвечать на окровенные признания туманно и многозначительно, подчеркивать эмоции в отношении ее лично, также Рассела и Гуффи. Жанин оценила тонкость и изысканность моих чувств. Они, конечно, были достойны проклятого Поля!

В котором часу, я не знаю, но явно следующего дня, мы отправились на покой по своим спальням, и лично я проспала бы до полудня. Жанин нежно разбудила меня в двенадцатом часу и напомнила, что Октавия вчера просила нас заехать к ней в музей. Видимо хотела принести извинения и объяснения по поводу вчерашнего недоразумения, чуть не обернувшегося для нас американской каталажкой.

Ехать не хотелось ни капли, возникали опасения, не уготована ли в музее очередная засада по наущению злонамеренного Грэма. Однако мужественное признание, так дорого давшееся Октавии, заставляло отдать ей последний долг. И если благородное мероприятие приведет нас в неведомые подвалы ФБР или ЦРУ, то судьбы не объедешь. Ни на синей «Хонде», ни на черном «Кадиллаке».

Мы с Жанин быстро собрались, поцеловали на прощание Гуффи, заперли бедняжку в доме и отправились в центр Вашингтона. На сей раз из солидарности со мной Жанин оделась в соответствии с местным обычаем: в шорты и рубашку с короткими рукавами.

На третью встречу с Октавией ехали те же европейские мошенницы, однако обогащенные опытом. Обе скрывали гнусную сущность под невинным американским видом, две самозванные девочки средних лет в коротких штанишках и с голыми ногами.

В музее Естественной истории наряд полностью замаскировал нас среди орд разномастных туристов всех возрастов, размеров и оттенков кожи. Как и они, мы послонялись среди экспозиций, послушали по телефону, что скажет чучело самого большого слона на свете, обозрели иные чучела и скелеты, целые и разрозненные.

Окольными путями мы наконец достигли зала, где доминировали исполинские скелеты динозавров, а с потолка хищно планировал на публику зубастый остов птеродактиля с четырехметровым размахом крыльев. В углу зала за стеклянным окном для утехи зрителей располагалась лаборатория, где дежурные ученые производили (или имитировали) научную деятельность с окаменелостями и древнейшими костями. За микроскопом сидела серьезная китайская девушка, а накрытый к научным пиршествам стол возглавляла небезызвестная Октавия Грэм.

Мы приблизились, постояли, потом осторожненько постучали ногтем по стеклу. Октавия подняла голову, кивнула и глазами показала на выход. Мы послушно покинули сень гигантских скелетов (вот это, я понимаю, рептилии!) и стали спускаться по лестнице вниз. По дороге нас нагнала Октавия, в руках она несла нечто вроде яркого пластикового чемоданчика. Я понадеялась, что ничего опасного для жизни и свободы, там не содержится.

Октавия вывела гостей из музея, мы перешли на бульвар и уселись на скамейку возле чугунной статуи бронтозавра в натуральную величину. Для разминки Октавия еще раз извинилась за вчерашнее недоразумение, выразила надежду, что мы морально не пострадали, призналась, что не спускала глаз с машины Жанин с того момента, как полиция ретировалась. Они с Ричардом Грэмом даже хотели идти искать нас, но, слава Богу, мы вернулись и уехали, прихватив таинственный черный «Кадиллак», замеченный дотошным Грэмом. Он, разумеется, тоже умоляет о прощении. Если бы не служебные обязанности в банке, он был бы здесь на скамье и молил лично.

В загадочном чемоданчике Октавии оказался второй завтрак, который у американцев заменяет обед и называется ланчем. Октавия оделила всех салфетками, затем кусочками холодной курицы, половинками овощей и булочками, вынула по баночке кока-колы на персону, и лишь в процессе обеда на воздухе завела объяснительный рассказ. Ей не хотелось, чтобы в наших сердцах осталась досада на бедного Грэма, а также неблагоприятные воспоминания о ее руссколюбивом семействе. Папа Льюис Гордон Мэкэби такого позора пережить бы не смог.

Так совпало, поведала Октавия, что наш визит случился в довольно сложное время, недавно ей довелось стать центральной фигурой еще одного расследования. (Бедняга Октавия притягивала их просто как магнит!)

В благотворительной организации, где она добровольно работала, произошли не совсем приятные события. Много лет «Объединенные усилия» возглавлял убеленный сединами джентльмен по фамилии, скажем, Парагони (то есть верх совершенства). Он получал от общества баснословную для благотворителя зарплату, зато выколачивал из меценатов немыслимые деньги на добрые дела, посему общество мирилось с издержками.

Однако по истечении времени стали возникать вопросы и догадки, что гигантского жалованья ему показалось мало. Завихрились слухи о квартирах за счет общества для посторонних женщин, об увеселительных поездках на тот же счет и прочих подобных делах. Поползли разговоры о коррупции. А наша приятельница Октавия Грэм добровольно, то есть бесплатно служила в течение ряда лет архивистом общества.

Когда мистер Парагони стремительно запросил отставки, Октавия как честный человек нашла четыре мешка с наиболее сомнительной документацией, опечатала и припрятала их. Она одна знала, где и что лежит. Дело о коррупции зрело, ширилось и наконец возникло официально.

Представители Министерства юстиции и зловещего ФБР обратились к Октавии за помощью. Октавия хотела сплавить им мешки с документацией, но не тут-то было. Блюстители закона узрели четыре мешка со счетами и перепиской мистера Парагони и пришли в ужас. Чтобы разобраться в таком хозяйстве, имея помеху в лице адвокатов Парагони, закону потребовалось бы лет десять, не меньше. На что адвокаты и рассчитывали, они имели право каждые две недели обращаться в суд и требовать запрещения разборки бумаг официальными лицами.

Однако на Октавию запрещение не распространялось — таковы тонкости американской юриспруденции. И она поддалась добродетели вкупе с гражданскими чувствами, согласилась заняться разборкой кляузных бумаг. Супруг Ричард Грэм был в курсе и гордился гражданским подвигом жены. Все шло прекрасно до нашего первого визита.

Дальше яснее ясного. Увидев слезы жены и не услышав объяснений, Грэм решил, что представители злокозненного Парагони хотят завладеть бумагами путем шантажа или подкупа, и вызвал полицию, когда зловещие незнакомки появились в его доме во второй раз.

После того как шериф удалился несолоно хлебавши, Октавия снизошла до объяснений. Ричард Грэм был сражен, каялся и хотел бежать на поиски обиженных женщин, чтобы их вернуть и просить извинений.

Мы выслушали историю Октавии, великодушно простили беднягу Грэма, также повторно высказали его супруге благодарность за благородное и мужественное содействие.

Ланч был доеден, отношения выяснены, благодарности принесены. В недолгом времени мы отпустили Октавию к скелетам и окаменелостям. Расстались, как всегда бывает с американцами, в самых дружеских чувствах, но на обед с Грэмом Октавия нас не пригласила.

Увы, время и пространство повествования не безразмерны, и мне не суждено увековечить по часам с минутами дальнейшее пребывание в Заокеанских штатах — здравый смысл советует воздержаться от соблазна.

Повинуясь его велениям, я лишь скажу, что программа, намеченная мною и другими лицами, была осуществлена. Ниагарский водопад (их, между прочим, два, и оба на реке Ниагара) не стал менее величествен от того, что с первого взгляда я ухитрилась его не приметить; очаровательная старушка Ребекка Уайтстоун при втором посещении не только вновь поразила мое воображение, но навела на несколько ценных идей, впоследствии сослуживших немалую службу; устрица (съеденная в единственном числе в городе Аннаполисе на берегах Чессапикского залива) навеки отвратила мои мечты от экзотических деликатесов. Два обеда в американских домах — у Стэфани с Джоном и у докторов Бивенов — прошли на самом высоком уровне, не говоря о том, что мы с Жанин всласть послонялись по музеям, а после них неизменно посещали фешенебельные магазины дамских мод, где Жанин критиковала предлагаемые товары, а меня устраивало все, кроме цен.

И вот наступило время прощания. Реальная Америка стала срочно заменяться на некий образ, которому предстояло остаться со мной. Кроме образа я везла в Москву вещественные доказательства своего пребывания. В посольской лавочке я на отпускные деньги приобрела презенты для родных и знакомых, после чего валютные сбережения практически иссякли, удалось приобрести лишь джинсы на распродаже. Об остальном позаботились Жанин с Борисом.

После прощального поцелуя на пороге ее дома (вслед за парадным обедом), когда я уже села в машину Бориса, Жанин поставила мне на колени легкую коробку, прошептала «Поцелуйте Поля!» и захлопнула дверь. Вылезать из машины, говорить «нет, спасибо», значило бы испортить прощальную церемонию, и я не решилась.

Борис, когда мы отъехали, предположил, что Жанин испекла на дорогу торт (блестяще разбирается в женщинах мой двоюродный зять!) Тем грандиознее было его удивление, когда в его апартаментах на диване я разложила дары Жанин с намерением тотчас надеть их на себя. Борис на миг испугался, не продалась ли я спецслужбам противника за дамские наряды и шелковое белье, но поверил объяснениям (адаптированным) и счел за благо не вмешиваться.

— Да, кстати, совсем забыл, — добавил Борька как бы между делом.

Далее он на момент покинул квартиру и стал открывать багажник автомобиля (я видела это сквозь окно). Подозрение не успело оформиться, а Борис был в квартире и ставил ящик у моих ног.

— Уж не знаю, за кого ты выходишь замуж, Ирка писала об аспиранте на даче, а вот сегодня меня просили передать с тобой посылку, — пояснил зять Боря обстоятельно. — Один человек из торгпредства, вернее, из совместной фирмы. Рубен, фамилию не выговоришь. Кому отдать, ты знаешь, в конверте деньги для таможни, заплатишь пошлину.

Иногда меня посещали мысли, что Сурен найдет способ всучить свою смертоносную посылку. Но чтобы с такой элегантностью, через Бориса…

Одаренная сверх меры я пошла паковать вещи для предстоящего отлета. Как я понимала, пытаться вернуть ящик неведомому Рубену смысла не имело. В конфиденты Борис не годился ни с какой стороны. Теперь из Америки я везла подарки для всех, включая Сурена и Андрея Прозуменщикова. Для него предназначалась Олесина сумка.

Глава 19

Насколько мило и организованно отправил меня зять Борис из Америки вон, настолько хмуро встретило отечество на своем интернациональном пятачке. Мало того, что перед посадкой меня укачало, мало того, что на таможне я бесконечно писала и платила в валюте из-за Рубено-Суреновского ящика, мало того, что волокла его (ящик) из таможни в зал прилета пинками… Все это, как сразу выяснилось, были сущие семечки — меня ни одна собака не встретила!

Тщетно я озиралась, стоя на цыпочках, тщетно выискивала в толпе знакомые лица, народ рассеялся, и на ложно-мраморном полу я стояла одна, как перст, уныло отражаясь в начищенных плитках. Finita, приехали…

Вакуум вокруг меня дополнял вакуум в укачанной голове, я отогнала ящик в уголок у оконной стены и безнадежно уселась на него, как Аленушка у Васнецовского пруда, разве что голову не подперла опустившейся рукой.

Умолчу о том, что сидела я на (фигурально выражаясь) горячем ящике, то полбеды, от природы он был тяжелый и квадратный. Прежде чем заниматься насущными вопросами безопасности, необходимо было решить проблему физической транспортации смертоносного груза.

В дальнем углу зала пара мальчиков бодро выдавала напрокат тележки, однако сей виноград виделся в кисло-зеленых тонах: хоть видит око, да зуб неймет. Что-то подсказывало, что еще пара пинков — и содержимое ящика рассыплется в труху, а я изнемогу вконец. Зал длился километр, не меньше, и древнего волока ни грузу, ни бурлаку просто не потянуть. Нечего говорить, что взгромоздить ящик на тележку я не смогла бы никогда.

Добежать и вернуться, километр туда и километр с тележкой обратно представлялось возможным, но отчасти бесполезным. Ящик за эти десять минут мог спокойно уйти своим ходом в любом импровизированном сопровождении. Шереметьево 2, это вам, простите, не теологическая семинария.

Почему никто к моему прилету не явился, я даже спрашивать себя не стала — восприняла неслыханное хамство как данность — и размышляла о возможных путях возвращения домой себя и проклятого ящика. Я чувствовала, что вернулась в исходную ситуацию не только Ольги-Ады, а предыдущего курьера, оставалось брать такси и ехать в ресторан!

Однако даже этот проверенный способ действий был для меня недоступен. До смертельно опасной поездки в такси нужно было думать и трудиться. Вернее, думать, как трудиться: как волочь ящик до такси, которое предстояло неведомым способом раздобыть, не покидая ящика. Проблема вставала с безнадежностью квадратуры круга.

От бесплодных размышлений меня оторвали писк и щебет, услышанные за спиной. Я невольно обернулась, не сходя с пьедестала. Перед взором развернулась сладкая до пресыщения семейная сцена.

К углу зала приближалась полненькая темно-рыжая девушка-мама, вслед за ней сыпались двое пламенно-рыжих близнецов лет четырех-пяти (они и были источником щебета), а перед ними вышагивал на поводке серый пес с огромной головой, близнецы едва доставали до его живота. Вся эта прелесть явно направлялась ко мне.

Медные волосы мамаши стремились разлететься во все стороны и напоминали рифленую проволоку, под электрической прической сияло простенькое, удивительно приятное личико, и она говорила сквозь неослабевающий писк:

— Пожалуйста, девушка, на пять минут. Он совсем маленький, ему годика нет, Милошке. Он вам ничего не сделает, он ласковый, как котенок. А эти дьявольские силы, представляете, им обоим приспичило, нужно вести в туалет, в женский обоих сразу. Ну это полбеды, а вот Милошку туда никак нельзя. Девушка, пожалуйста, подержите Милошку!

В завершении речи медноволосая предводительница стайки протягивала с мольбой кожаный поводок. Рыженькая мама тоже барахталась в невозможной ситуации, и наши общие беды могли быть превосходно скоординированы. Принимая на хранение юного пса, я формулировала в уме ответную просьбу. Вариант, при котором рыжее семейство окажется способным похитить ящик после посещения туалета, представлялся маловероятным, а посторожить груз они могли профессионально, с малолетним догом Милошкой.

Минут пятнадцать мы с Милошкой провели в приятной беседе, он нюхал и лизал мои старые джинсы, а я обильно жаловалась вслух — какие же скоты мои друзья и деловые партнеры, бросили с проклятым грузом, что хочешь, то и делай — животные, одно слово!

Хозяйское семейство вернулось к нам веселое и довольное, пес чуть не повалил их всех, а я поделилась с рыжей Диной своей бедой и попросила посмотреть за ящиком буквально пять минут, пока я раздобуду тележку.

— Нет проблем, — обрадовала меня Дина, усаживая близнецов на ящик и строго наказывая не колотить по нему ногами. — Вы нас просто спасли от жуткого позора, сейчас все организуем. А хотите еще лучше? У нас вагон времени, я позову Гешу. Он у грузового входа, ящик для Милошки свинчивает. Когда закончит, мы его попросим. Он вам не только тележку достанет, он вам и такси поймает. Геша, он такой… Он все может, как фокусник Кио. Хотите?

Я согласилась, сказала: «Если можно, то конечно». Дина оставила на меня семейство и убежала в глубь зала. Близнецы оказались разнополые, Зинуля и Виташа, они подпрыгивали на ящике и весело предвкушали как «полетят высоко-далеко на самолете, а вот Милордика в кабину нельзя брать, он в ящике полетит с чемоданами, ой, ему скучно одному будет, но они ему конфетку дадут…» Меня щедрые крошки тоже угостили ядовито-красным леденцом, пришлось сделать вид, что я его ем, нельзя было отвергать дар чистых сердец.

Дина скоро возвратилась с сообщением, что Геша будет через пять минут, он почти закончил. За эти пять минут я узнала, что Геше с Диной неслыханно повезло, они летят во Франкфурт. Геша заключил контракт на три года с одной экспортной фирмой. Платить будут здорово, просто сказка. Была одна проблема: брать или не брать с собой Милошку. Решили взять — привыкли, как к младенцу, он такой зайчик, такой ласковый, и что бы дети сказали. А там они домик снимут, будет гулять по травке вместе с Зинулей и Виташей.

Геша появился скоро и бесконечно удивил своим внешним видом. Я ожидала встретить молодого американизированного бизнесмена, а в круг семейства вступил взрослый мальчик, похожий на переодетую девочку. Ростом он был с меня и Дину, тоненький, темноволосый, подтянутый, в ярком свитере. Прическа у Геши была как у куклы и соответствующие ресницы, темные и полметра в длину. Перед собой он вез тележку.

— Это вы нас спасли от наводнения? Мерси беспредельно, пойдемте, — Геша мне улыбнулся потрясающей белозубой улыбкой.

Через секунду ящик был погружен, Геша кратко напутствовал домочадцев, они нам помахали все, кроме Милошки и удалились с дружным щебетом. В одно мгновение ока Геша выкатил тележку из здания, и мы пошли вдоль стеклянных стен снаружи.

— Как же это вас никто не встретил? — сочувствовал Геша по пути. — Это понимать надо, человек один с багажом в таком гадюшнике! Недопустимо. Вы им скажите, что если бы не Герман Бельский, поимели бы вы неприятностей по самые ноздри. Не такси поймать проблема, вас с хорошим человеком отправить нужно, но найти его с ходу, это я вам устрою. Что тут только не делается, но вы не бойтесь. Раз Динка вас нашла и доверием удостоила… Динка у меня — голова! Айн момент, ждите меня за углом.

Действительно в айн, а не цвай момент из-за угла выехал военный, защитного цвета газик. По всей видимости Геша нашел его раньше, чем тележку. Как он это провернул, я не знаю. Должно быть франкфуртская фирма знала, кому предлагать контракт, а рыжей Дине отменно повезло в жизни.

За рулем военного автомобиля сидел солдат в форме, Геша представил его как Алешу и объяснил во время погрузки, как нам повезло. Алеша привез в аэропорт генерала, а обратно повезет девушку. Он парень — что надо, с ним можно ехать спокойно, к военному газику ни один рэкетир не сунется. Благодарность от меня требуется небольшая, 250 рэ служивому за труды и, может быть, пачка сигарет сверху.

— Деньги-то с собой есть? — полюбопытствовал Геша, он хотел сделать все безупречно.

— Проблема, — замялась я. — Есть, но в валюте, сдача с командировочных. Я-то думала, что встретят.

— Ну что с вами делать! — всплеснул руками Геша. — Нету времени, а то бы головы вашим поотрывал. Кто ж так дела делает? Алеше ваша валюта совсем ни к чему. Какие купюры?

— Пять баксов, зеленых, — я вынула кошелек.

Геша возвел девичьи очи к небу, видно соображал валютный курс, и в солнечном свете я заметила, что лет мальчику-девочке никак не менее сорока, ресницы-опахала прятали тонкую сеть морщин и деловой прищур.

— Зер гут, — сказал Геша. — Давайте меняться. Я плачу Алеше в рублях, а вам даю четыре марки сдачи, идет?

— Геша, вы не обидитесь, если без сдачи? — скорее попросила, чем осведомилась я. — Для какой радости мне четыре марки? Берите купюру и спасибо вам, вы мне, может быть, жизнь спасли.

Геша без спора взял пять долларов и рассмеялся, затем заметил:

— Гешефт. Герман Бельский получил трояк чаевых. Неплохо для начала. Хотя дельце было отделано классно. Ладно, девушка Катя, поезжайте. А знаете что, черкните-ка ваши данные. Я в Москве буду часто, может быть, еще что-то наклюнется. Вы мне услугу, я вам услугу, так мелкими шагами шарик и вертится. Счастливо вам!

— Спасибо, и поклон Дине с цыплятами, Милордику тоже, — сказала я и уехала на высоком сидении военного экипажа.

Что могло произойти со мной без семейства Бельских, я просто не берусь сказать.

Когда я освоилась с ходом посланной небом машины, то порылась в сумке и презентовала Алеше две пачки американских сигарет. Он раскрыл одну из них и вежливо меня угостил. Потом мы вместе стали соображать, куда меня везти.

Домой ехать смысла не имело, если я не хотела сидеть на лестнице у собственных дверей. Ключей у меня не было, Гарик отвез их родителям. Можно было направить стопы к ним, однако без уверенности застать дома, предки могли быть на даче. Я почти решила поступить по завету Ольги-Ады и везти ящик прямо Валентину в контору, затем думать, как размещать себя без него, но кто даст гарантию, что Валька на месте? Та же проблема существовала с жилищем подруги Веры и её рабочим местом.

Отдельно от ящика я могла безболезненно объехать и обзвонить всех по очереди и в конце концов получить ключи, но вот с этим грузом… Соответственно, приехать надо было в гарантированно открытое место, откуда имелась возможность позвонить и раздобыть ключи. Думать пришлось недолго, ибо изумительный Алеша, дар небес и Германа Бельского, задал вопрос, разрешивший сомнения:

— А работаете вы где, девушка?

— В издательстве «Факел», — машинально отозвалась я и встрепенулась. — Ага, вот туда мы и поедем, я покажу дорогу.

Не додуматься до родного «Факела» впору было малоумной идиотке. В конце рабочего дня там открыто и практически безлюдно, ящик свободно заталкивается в любую дыру и закидывается бумагами в айн момент (как сказал бы Геша), далее в моем распоряжении оказывается пяток телефонов и возможность выяснить, где мои ключи и куда все подевались.

Выяснение диспозиции вело прямым путем к обнаружению ключей или иного места ночлега (если предки на даче). Как-то: квартиры Верочки, Гарика и на худой конец друга Поля.

Бесценный Алеша, сержант-тезка Малышев домчал до издательства «Факел» к пяти часам с минутами и помог затащить ящик в отдел прозы. Единственный случившийся обитатель, а именно Викентий Львович едва не лишился сознания при виде такой добросовестности. Прямо из Америки, не мешкая, и практически под конвоем, коллега Малышева принеслась на рабочее место с ящиком подарков.

С сержантом Малышевым Викеша выкурил дареную сигарету и покалякал о воинской службе. (Ванде потом было объявлено по секрету, что Катюша одурела от Штатской жизни до таких степеней, что на обратном пути выскочила замуж за юного воина и навязала ему свою фамилию.)

Тем временем я проинспектировала архивный стенной шкаф, вытрясла несколько стопок с рукописями и попросила мальчиков вдвинуть туда ящик — пускай полежит, это сюрприз, но не для коллег. Викеша поворчал, но помог, мы тепло проводили сержанта Алешу и забросали смертоносный груз пожелтевшими листами. Особенно хорошо туда пришелся Абрековский манускрипт «Выстрел в гробу, или повесть о контрабанде», ещё прошлых коммунистических времен.

С полчаса мы с Викентием Львовичем поисполняли роли Деда Мороза и Снегурочки посреди лета, рассовали по столам пачки сигарет и косметические наборы — презенты для наших девушек. Викеша жаловался вслух, что ему достались одни сигареты и почему он не девушка? Это явная дискриминация по половому признаку, а он зверски тяжелый ящик двигал.

Пришлось отдать для его супруги лишний набор. Викеша расплылся в обаятельной улыбке, но информировал: «Мерси, тетенька, я отдам не жене, а страшно сказать, любовнице, можно?» — затем деликатно отбыл.

После чего я села за телефоны и очень скоро выяснила, что у родителей и Верочки никто не отвечает, у Гарика подошла мама (бросила трубку, как в восьмом классе, чисто импульсивно), а у Валентина прочно занято. Проситься на ночлег к другу Полю все-таки не хотелось, и я стала терпеливо ждать, когда Валькин телефон освободится, чтобы поговорить с ним или хотя бы с автоответчиком.

Пока я сидела в «прозе» и пыталась достать Валентина с трех телефонов, в голову стали заходить нехорошие мысли. А вдруг по моей вине с ними всеми что-то случилось, а то почему меня не встретили и перестали в принципе интересоваться моей судьбой? Было бы очень обидно, если просто так.

Телефоны уже раскалились, когда вдруг вместо коротких гудков я услышала Валькин голос: «Агентство «Аргус» вас слушает. К сожалению, сейчас никто не может вам ответить, позвоните, пожалуйста завтра с утра».

Не успела я издать возмущенный вопль, как механический Валькин голос добавил без официальности: «Дитя, звони к себе домой или просто поезжай. Если затрудняешься, то скажи сюда пару слов, бип, бип, бип…»

Я сказала автомату без дальней прикидки:

— Почему, скотина, меня не встретил? Умирать буду — не прощу! Еду домой, если застану тебя там, сам знаешь, что будет. Надень шлем!

Излив пламенные чувства, я подхватила гобеленовую сумку, из вредности оставила ящик под Абрековской рукописью (пусть пропадает, если они так…) и поехала домой на метро, какие-то мятые рубли в сумке завалялись. Хорошо, что ящик остался в обществе Абрековской рукописи, после американских поездок в чужих машинах обычный способ передвижения показался долгим и утомительным.

Оно, конечно, не так шикарно, как багажник такси, размышлялось на конспиративную тему, однако я вовсе не планировала перещеголять предыдущего курьера. Мое легкомысленное хранение груза было вызвано необходимостью, а не суетным желанием заскочить в ресторанчик. Насчет забрать, пускай ломает голову получатель, он меня не спрашивал, когда подсовывал черт знает что при содействии невинного Бориса. Пусть приходит в «прозу» и забирает, может прихватить залихватский шедевр Абрикосова в подарок от меня лично. Молчание коллеги Викентия Львовича надежно куплено тремя пачками «Мальборо» и дешевой коробочкой с разноцветными красками для лица.

В лифте и перед дверью я с интересом гадала, кто ждет меня в квартире и чем они, черти, оправдают бросание хозяйки в аэропорту на произвол судьбы. Для них нет оправданий, вряд ли кто-нибудь осмелится заявить, что Дина и Геша Бельские вместе с детишками и псом Милордом — часть их конспиративного плана.

Наконец кнопка оказалась в доступности, и я огласила прибытие длинным пронзительным звонком. Дверь открыл Гарик и прямо-таки выдохнул, а не произнес:

— Катя, наконец-то! Я жду твоего звонка с двух часов…

Я кинула сумку и непоследовательно бросилась к нему на шею, хотя всю дорогу только и делала, что оттачивала ядовитую речь. Все же я не видела Гарика почти две недели, а он оказался на месте и не изменился к худшему за это время.

— А меня кто поцелует? — раздался через какое-то время голос за спиной Гарика.

В кресле, в комнате сидел мерзкий Отче и с удовольствием наблюдал момент моего возвращения.

— Я же говорил, что это дитя кротчайшая из прелестей, она нам слова не скажет, — благосклонно толковал он. — А Гарик волновался, он думал, что ты будешь сидеть в Шереметьеве всю ночь и заливаться слезами, звать нас и опять плакать. Ещё он боялся (но это между нами), что, может быть, ты доберешься одна, но сразу потянешься за тяжелым предметом, поэтому он развинтил мясорубку и спрятал очень далеко.

Прелестная кротость, приписанная мне Валентином, отчасти смягчила язвительную речь, тем более, что никто из присутствующих мне ящика не подкидывал, следовательно не мог нести ответственности за мое сидение на нем.

Я лишь посетовала на неожиданность пренебрежения, проявленного всеми, и расписала, каких трудов и мук мне стоил одинокий обратный путь. В довершение выступления я информировала, что ящика при мне нет, он брошен на произвол судьбы, если бросили меня, то на неодушевленные предметы любой стоимости мне глубоко и прочно наплевать.

Гарик чувствовал неловкость, однако Валентин не дал ему возможности раскаяться и взял инициативу в свои руки.

— Ну вот, а я думал, что хоть Гарика постесняешься, нудная ты крошка, не станешь разыгрывать при нем Мегеру, — прервал мои излияния Отче. — Ты лучше разбирай свой пестрый чемодан (имелась в виду изысканная гобеленовая сумка), а я скажу оправдательную речь в двух фразах, затем с удовольствием тебя покину. Не исключено, что ты просто стремишься меня избыть по неясным причинам. Так вот, следи за мыслью, если еще не уловила. Пока никто не знал, куда тебя черти носили, то риск знакомства с тобой (ну, и для тебя) не очень велик. Подумаешь, кого-то по башке стукнула, не впервой. А вот если бы выплыло хоть по малой случайности, что знакомая дама некоего Сурена моталась в Америку — совсем иной коленкор мог бы выйти. Недалекие люди могли подумать, что ты для Сурена служишь курьером, а профессия эта не без риска. Вот мы с Гариком и решили держаться от аэропорта подалее, на случай, если кто за нами приглядывает после твоих кровавых подвигов в отечестве. Тем более, что я знал и не ошибся, что ты все равно прорвешься, тебя ни ФБР, ни ЦРУ не остановит, не то что сопредельные доморощенные структуры.

Закончив объяснение, Валентин выразил желание увидеть меня назавтра, получил американские презенты, бутылку виски и блок сигарет, вместе с ними совет не будить меня слишком рано. После чего я закрыла за гостем дверь с чувством глубокого облегчения. Я приехала домой, и Гарик оказался на месте — далее мои мечты не заходили.

Сурен позвонил ровно в восемь часов и спросил, как я доехала. Я сообщила, что превосходно, но вот какую-то картонную коробку от неизвестного Рубена не донесла, а бросила по дороге. Голос Сурена надолго прервался. После паузы он медленно и с акцентом спросил, как это следует понимать. Я ответила, что очень просто: везла в военной машине, а потом сержант взял…

Сурен зашипел в трубку что-то невнятное, а Гарик предостерегающе промолвил:

— Катюша, пожалуйста. Понимаешь, когда Сурен сердится, он собой не владеет.

Затем он быстро взял трубку и что-то сказал туда по-армянски.

— Я объяснил ему, что ты пошутила, — сказал Гарик и вернул устройство по назначению.

После того я чинно растолковала кипящему Сурену, что довезла ящик до тайника, закопала в рукописях, ушла последней и дверь закрыла. И гори он, этот ящик синим огнем в издательстве «Факел», вот выйду на работу, тогда, может быть, найду время откопать. А на работу выйду не раньше пятницы.

Сурен очень сдержанно попросил передать трубку Гарику, я повиновалась и отправилась в душ. К моему возвращению они успели завершить разговор, Гарик долго смеялся. Он доложил, что до сих пор никто не осмеливался так обращаться с Суреном, и бедняга весьма удивлен.

Далее Гарик передал просьбу Сурена: нельзя ли сократить срок ожидания и выкопать посылку, скажем, сегодня вечером или завтра утром. За ответом Сурен приедет через полчаса.

Полчаса у меня как раз ушли на беседу с Верочкой. Сурену пришлось минут десять послушать, какие брюки в обтяжку носят американки под длинными свитерами. Краем глаза я видела, что беднягу вот-вот хватит удар, но добросовестно расписывала кружева на лодыжках. Гарик безотрывно смотрел в окно и сотрясался от беззвучного смеха. Я послала Верочке прощальный поцелуй и сделала вид, что очень рада встретить гостя, как мило с его стороны, не выпить ли нам чаю?

— Катюша, может хватит шутки шутить? — спросил Сурен трагически. — Первый и последний раз я женщину о чем-то прошу! Давай дело закончим, потом будешь смеяться сколько угодно.

— ОК, — я решила соответствовать деловому образу. — Специально для тебя, дорогой Сурен, я захватила пару ключей с работы, они мои личные — от входной двери и от отдела прозы. Сейчас нарисую тебе план: шкаф и в шкафу ящик сверху. Или с тобой поехать? Как скажешь.

Сурен не стал настаивать на моем обществе и попросил обозначить на бумаге: где в издательстве отдел прозы, где в «прозе» шкаф, и где в шкафу ящик. Я извела три листка из блокнота, пока не начертила чудовищное «каля-маля» со стрелками, кривыми углами и неразборчивыми надписями. Сурен горестно обозрел плоды моего творчества, пообещал разобраться и сообщить о результатах экспроприации ящика. Далее и очень вскоре, вооружившись ключами и кошмарными чертежами, Сурен сухо поблагодарил меня и поехал за кладом.

В ожидании его звонка я подробно доложила Гарику, как съездила в Штаты, как добиралась из аэропорта и, главным образом, как скучала без него, особенно у Ниагарского водопада. Рассказала про доктора Жанин Бивен, описала наше бегство от полиции и вскользь упомянула о прощальных дарах, имевших место вследствие ошибочного диагноза доктора. Гарик почему-то покраснел и даже отчасти переменился в лице. Я отнесла это на счет предубеждения относительно П.П.Криворучко и была рада, когда звонок Сурена прервал щекотливую тему.

Сурен информировал, что все в порядке, посылка в машине, спасибо Катя, ключи он отдаст Гарику завтра на работе.

Оставалось только ждать утра, чтобы Викентий Львович обнародовал мой приезд с ящиком, сунулся за доказательством и оказался бы в глазах отдельских дам бессовестным лгуном. Я в свою очередь собиралась подтвердить, что мой приезд с сержантом и ящиком пригрезился Викеше в дневном сне, а подарки для всех, как им положено, попали в отдел прозы через каминную трубу, невзирая на отсутствие камина, в крайнем случае, просочились сквозь радиатор парового отопления.

Как я предполагала, следующим утром противоречивые объяснения вполне удовлетворили всеобщее любопытство, более никто таинственным ящиком не интересовался. Особенно после догадки младшего редактора Ванды, что ящик, может, и был, но там хранилось импортное спиртное, а Викеша не удержался и злоупотребил, вследствие чего ему примерещился сержант.

Также я питала надежду, что нестандартное исполнение роли курьера отобьет у Сурена охоту навязывать мне поручения, опасные для жизни. Тем более, что за рубеж я в обозримое время не собиралась, разве что Диночка Бельская пригласит во Франкфурт, более некому.

Отче Валентин очень благородно побеспокоил меня на следующий день далеко после полудня, осведомился, как мне спалось, и предложил свозить куда-нибудь пообедать, если я созрела для деловой беседы. Я огласила встречную программу, сначала обед, потом заеду к предкам (мама приветствовала меня с городской квартиры незадолго до Валентина), далее мы забираем мои вещи, а Гарика с работы и едем обратно.

Валентин без особого восторга предоставил перевозочное средство в мое хозяйственное распоряжение, и обещал заехать за мною через час.

В конце разговора он бросил как бы в пространство:

— Надо ж, как не везет! Почему эту прелестную крошку вчера конкуренты не перехватили вместе с ящиком? Теперь ей шубу вози, а завтра она попросит шнурки погладить.

Совершенно прав был Отче, но возить в руках пакет с шубой и шкатулку с ценностями я никогда не любила.

Пока я ждала друга Валю, одевалась и красилась, по ходу дел пришли грустные размышления. Я осознала, что дела Отче, круто свернувшие мою жизнь с привычной колеи, в сущности, все закончены. В командировку, о которой мечтала, я съездила, материалы двум нанимателям привезла, оставалось отдать результаты трудов другу Полю, а он наверняка поступит с трофеями по своему усмотрению, как бы ни делал вид, что учитывает мое мнение. С другом Полем почему-то не получалось настаивать на своем, он, стервец, умел рассчитывать ситуацию на три хода вперед, соответственно неуклонно выигрывал по очкам.

Мое первое дело семьи Муратовых тоже окончилось, хотя и плохо. Несчастный Муратов погиб, я только и могла, что навестить в больнице вдову Викторию.

Еще пара-тройка дней — и все, привет! Отче не будет развозить меня в машине по городу и окрестностям, и делового обеда теперь от него не дождешься. Разве что друг Поль поводит по зрелищам и вернисажам, пока ему не надоест, вернее, пока он не внедрит в сознание контрагента Прозуменщикова тезис, что информированная девушка испытывает чувство лояльности к нему и не может быть перевербована.

От всех приключений духа и месяца насыщенной деятельности мне осталась лишь перемена в личной жизни, которую я, разумеется, приветствовала, но, Бог свидетель, на сей счет нисколько не обольщалась. Когда волна пройдет и схлынет, причем скорее рано, чем поздно, я останусь наедине с приятными до слез воспоминаниями. Ко всему прочему не уверена, что окажусь в силах оправиться безболезненно и завести в темпе следующий необременительный роман. Повторяю, скорее рано чем поздно, но придется очнуться, сказать судьбе «гран мерси» и с отвращением устраивать жизнь по проверенным рецептам.

Как-то не хотелось себе признаваться, но случайное знакомство с Диной и Гешей Бельскими в собачьем восторге и детском щебете меня локально, но больно ушибло. Их безусловная привязанность, включающая в круг семьи и пса Милошку, сияла столь неподдельно, что мои личные построения смотрелись, как кружева на лодыжках модных штанов. С другой стороны, на то он и Герман Бельский, он организовал себе Дину, вынул из какой-то шляпы, как фокусник Кио, вырастил, как факир — волшебное дерево.

«А из вас, милочка, ничего подобного не произрастет», — уверила я отражение в зеркале, накладывая на оригинал очередной слой краски.

Тут как раз приехал Валька и шуточками, более хамскими, чем обычно, разогнал романтическую печаль. Предметом циничного хамства на сей раз явилось мое вчерашнее стремление выпроводить его из гостей в айн момент. Светская беседа на данную тему меня взбодрила, и в этом русле я спросила, как поживает Вика Муратова, довелось ли Отче хоть каким способом достучаться до очаровательной вдовы.

Валентин сознался, что видел Вику два раза и следователя Шапошникова — один раз. Последний проявлял повышенный интерес к доктору, пользовавшему покойного Муратова, и вот почему. Судмедэкспертиза и вскрытие показали, что Муратов свел счеты с жизнью своею рукой, предварительно попытавшись забрать в мир иной Вику (по древним скифским образцам), но не одно безумие стало тому причиной.

В преждевременную могилу Анатолия Муратова свела не болезнь, а лекарство. Страшные таблетки с аббревиатурным названием, грозили пациенту привыканием и зависимостью, а более мягкая замена таила коварную гибель.

Подмененные таблетки несли скрытый побочный эффект, при небольшой передозировке, примерно в полтора раза, они вызывали у некоторых пациентов агрессию, направленную вовне. Поэтому пострадала бедная Вика, а при двойной передозировке агрессия обращалась на себя, это называется суицидальность, то есть непреодолимая тяга к самоубийству.

Сколь долгое время несчастный Муратов злоупотреблял лекарством, экспертиза не установила, но конечный результат выявился как по-писаному. Посему следователь Д.И.Шапошников пожелал добраться до врача и задать эскулапу пару формальных вопросов, тем более, что Муратов лечился частным образом. Однако прокуратуру ждала неудача и тупиковая ситуация, Вика показала, что покойный супруг лечился скрытно от нее, она знала о существовании доктора, но не располагала его координатами.

Следователь знал, что с неуравновешенными подозрительными субъектами такое случается, потому не настаивал, чтобы пострадавшая напрягла память. Или сообразил, что если вдова скрывает имя медика, то из нее все равно не вынешь, да и незачем. Кому нужно осложнять дело, практически готовое к закрытию? Тем более, что результат поисков виделся сомнительным. Найденный эскулап мог сказать по праву, что обязал пациента принимать таблетки по строгой схеме, на том его ответственность кончается, отравиться при желании возможно и аспирином.

Все же Шапошников задал Вальке вопрос, не помнит ли кто из нас, чтобы покойный говорил что-либо определенное. Скажем, называл фамилию врача или лечебное учреждение. Отче вник, что вопрос был предложен для очистки совести и уверенно отказался за нас обоих.

Но сознался, что грешен, поспешно воспользовался предлогом и не замедлил навестить страждущую вдову на дому. (Свидание в больнице получилось кратким и эстетических чувств Отче не утолило, лишь поведало, что внешность Вики почти не пострадала — пара чистых порезов на левой стороне лица, ближе к виску, чем к скуле.) Отче утверждал, что Вике это даже идет.

Совсем ошалел примерный семьянин, в жизни не видела его в таком обалдении от женщины. Однако Валька парировал двусмысленные намеки, утверждая, что ни о каких личных чувствах не может быть и речи. Мол, он любуется Викой, как редким произведением искусства творца, другие знакомые дамы подобной возможности не предоставляли и вряд ли вправе предъявлять претензии.

На протяжении второго визита, в доме седовласой тети (Вика не пожелала вернуться в муратовскую квартиру, разбитая балконная дверь и зияющий крюк от люстры являли неутешительное зрелище), исцеляющаяся вдова искренне благодарила Валентина за благородное содействие. Естественно, она знала имя и адрес искомого врача, однако менее всего на свете хотела подставлять того под неприятности. Он был добр к ней и долго терпел выходки давно обезумевшего Муратова.

Если Валентин сочтет нужным, добавила Вика, она откроет тайну личности доктора, может быть, попросит Валентина уведомить Михаила Матвеевича, что произошло с пациентом. Ей самой не хотелось вновь окунаться в прошедший ужас, её единственное желание — простить и как можно скорее забыть. Если бы Валентин нашел возможным исполнить ее просьбу, Вика была бы признательна. Разумеется, Валька, высунув язык, помчался исполнять поручение. В конце туннеля светила запланированная встреча с Викой. (Это мое мнение, и лексика тоже моя. Е.М.)

На данном моменте повествование прервалось, потому что конторская «Волга» привезла нас в знакомый погребок, мы приступили к обеду и переключили внимание с очаровательной Вики на многомудрого Павла Петровича Криворучко. Я рассказала Отче с подробностями, что выявилось у Октавии, не только информация, но и вещественные доказательства. Далее спросила совета, будет ли этичным с моей стороны признания Октавии отдать нанимателю, а материальные улики (Олесину сумку) задержать у себя, с тем, чтобы обдумать пути их наилучшего применения.

— Ты, дитя, неисправимая интриганка, — пожурил Отче. — Ну ладно, у старого дружка дело из зубов вынула, я к тебе привык и простил. Но теперь ты ученого друга Пашу тонко планируешь оставить с носом, в каких целях, я просто не догадываюсь. И загляни в свою совесть — меня, обиженного тобою, обратно к делу влечешь! Мною оно завершено, другом Пашей щедро оплачено, а ты суешься, норовишь перебежать ему дорогу. Отдай себе отчет, зачем? Ставлю полученный гонорарий против инфляционного рубля, сиречь копейки, что и не брезжится, чего тебе лично желается. Извини, тут я тебе не слуга. Ни прошлых, ни настоящих клиентов продавать не приучен (тем более задаром). Однажды ты меня ввела в грех (с Вериным Витюшей), но теперь я до ушей пропитался этикой — на одно дело с двух сторон не работаю. Кто платит, тот и музыку заказывает. Мое последнее слово будет таково: иди к Паше, советуйся и дискутируй с ним. Если выпустит на оперативный простор — мои первоклассные мозги в твоем распоряжении с небольшой скидкой. Кто и каким способом станет расплачиваться, мы выясним потом. Паша, кстати, обозначил серьезное намерение увидеть тебя завтра на своей кладбищенской территории, под сенью наследственных гробов. Антон тебя к нему в четвертом часу пополудни переправит от твоего нынешнего, а не вечного жилища. Так что мозгуйте, обсуждайте, и все такое прочее. Даст Паша благоприятную санкцию — мы с тобой, коварное дитя, покумекаем, мне самому забавно. Но не раньше санкции с визой.

А вот утаивать и самой замышлять не советую, попадешь пальчиком в небо, будешь локотки кусать, ан поздно. Оно может выйти обжигательно.

Гнусный бывший компаньон запугал меня по всем правилам, указал на намечающееся коварство, пришлось с ним нехотя согласиться. Для свободного плаванья в морях этики я еще не дозрела, потому что (убей меня Бог!) не представляла, что именно самозванка, подобная мне, может предъявить Прозуменщикову и по какому праву.

Дело изначально не мое, и вещать «мне отмщенье и аз воздам» было бы с моей стороны некоторым превышением полномочий.

Посему я утерлась ресторанной салфеткой, рассказала Отче, как мы с доктором Жанин удирали от полиции и как она благородно смирилась с фактом, что я займу ее место в сердце и жизни друга Поля. Даже преподнесла мне венчальный наряд, чтобы Поль, стоя со мной рука об руку у алтаря (какого, не важно), не мог не вспомнить ее.

Я ожидала от Отче взрыва смеха либо неприличных острот, но он поперхнулся пивом и долго кашлял. Пожалуй, что преданность экс-нанимателю заходит у Валентина чересчур далеко, подумалось мне, нечто фатальное случилось с моим старым другом, боюсь, его позвали трубные звуки добродетели. Было бы ужасно. Валентин — суровый трезвенник, лояльный бизнесмен и преданный рыцарь дамы Виктории. Так я ему и выдала:

— Отче, стареешь, тебя между делом высокие и чистые чувства обуревают, мне просто боязно. Скоро в евангелисты запишешься и начнешь с амвона вещать добродетель. Неужели я тому причиной? Никогда себе не прощу, если невольно толкнула тебя на пагубный путь!

— Нам с тобой, крошка, до добродетели — как до звезды небесной, не обольщайся, — таинственно обронил Валентин.

И тотчас заговорил о другом. Опять о Вике, не захочешь, а ревновать начнешь.

Оказывается, что согласно пожеланию повелительной вдовы, Валентин наведался к доктору Михаилу Матвеевичу и просветил того, каким непредвиденным результатом завершилось врачевание Муратова. Безумец или нет, но в гроб он был уложен чистенько, парой-тройкой дополнительных таблеток. Без искусной профессиональной помощи глядишь, протянул бы Муратов десяток-другой годиков, угрюмо недовольный собой и жизнью. И прекрасной жене бы своей существование поотравлял.

Отче признался, что деликатно построил речь с таким расчетом, чтобы эскулап Михаил Матвеевич ощутил себя именинником на поминках. Мол, его стараниями Виктория теперь свободна, если не совсем цела, полна благородных чувств и укрыла доктора от назойливого внимания следователя прокуратуры. (И Отче, негодяй, смеет утверждать, что это я — прирожденная шантажистка, ну не стыдно ли ему!)

Правда, доктор медицины Михаил Матвеевич в долгу не остался и по секрету поведал Отче такое, от чего последний думать забыл шантажировать медика.

Из конфиденциального доклада доктора мы с Отче узнали, что разверстстая могила звала и манила клиента давно, уже лет 20 как или около того. В процессе психотерапии Муратов по частям выдал страшную тайну, которая мучительно терзала его с отроческих лет. Муратов хотел, но не мог себе простить смерть девушки-одноклассницы, случившуюся по его вине. Эта трагедия наложила отпечаток на всю его дальнейшую жизнь.

Будучи учеником девятого класса, Толик Муратов, красавец и отличник, стал объектом пламенной любви. Девушка была тихая, книжная, романтического склада. (У таких бедняжек первые чувства проходят тяжело, с многими страданиями и душевными ранами.) Некая Танечка Соколова полюбила Толика без памяти, она мучилась и не решалась признаться, считая себя незаметной и недостойной внимания блистательного принца. Тем не менее сила первого чувства преодолела болезненную застенчивость девушки, она написала Толику записку и пригласила на свидание в пионерскую комнату после уроков, высчитав, что в это время ритуальное помещение пустует. Толик Муратов был отчасти польщен, отчасти не очень (красотой девочка не вышла), но на свидание пришел без трепета. Танечка, краснея и мучаясь, призналась в любви, и шестнадцатилетний Толик воспользовался чувствами девушки не самым достойным образом.

Как далеко бы он зашел на пути мгновенного обольщения, никто не знает. Он признался, что был где-то на полдороге и соображал плохо, но судьба принесла в отдаленную комнату двух его приятелей, они искали Толика по всей школе и, к несчастью, нашли.

Уже взрослый Муратов с содроганием объяснил медику (и приступал к рассказу не раз и не два), но факт остается фактом. Толик пригласил мальчиков в компанию, во всяком случае не возражал, когда они присоединились. Девушка обмерла от ужаса, а подростки приступили к групповому развлечению.

Скорее всего, считал доктор, до уголовно наказуемых деяний они не дошли, неизвестно также, пытались либо нет. Насколько доктор понял, парни устроили сеанс сравнительной анатомии, зрительно и осязательно. И сопровождали действия пошлыми дворовыми комментариями, куражились один перед другим.

Для девушки оказалось достаточно. Сразу после их ухода она повесилась в той же пионерской комнате, на витом шнуре от знамени. На грудь приколола записку: «Толик Муратов, помни всегда обо мне».

За вечер и ночь Толик Муратов и его друг Лева одумались, сообразили, что ими совершен чудовищный поступок, особенно если будет принесена жалоба и начато разбирательство. Они рванулись к дому девушки с покаянием и за прощением, но было поздно.

Последующее милицейское следствие ограничилось версией о самоубийстве. Все поняли, что Толик вел себя не самым лучшим образом (включая представителей закона), догадывались как (но в случае закона деяние не представлялось наказуемым), однако думали, что он оскорбил чувства девушки один.

Правду никто не обнаружил, сообщники помалкивали, а родители срочно перевели Анатолия в другую школу подальше от дома. В прежней школе учителя и некоторые ученики смотрели на парня с брезгливым ужасом. По закону он был чист, но что нужно сделать, чтобы довести влюбленную девочку до самоубийства? Подозревали, и не без оснований, что родители Анатолия постарались замять дело, пользуясь служебным влиянием, папа-полковник преподавал некие тайные науки в военной Академии имени Фрунзе.

Не сразу и очень постепенно Анатолий Муратов осознал меру своей вины. Сначала стремился забыть, вроде бы успешно, но в дальнейшем выяснилось, что совершенное надругательство оставило глубокие раны в его психике. Любое общение с женщинами для Анатолия оказалось невозможным, он мгновенно опускался на дно тоски, отчаянья и ненависти. Анатолий болезненно ощущал вину перед каждой из встреченных девушек и ненавидел их за это. Были то не эмоции, а судорожные импульсы, но никто не догадался, что Муратову надо проконсультироваться с психиатром. Он страдал и ненавидел один.

Сообщникам история досталась легче, они не совсем понимали отчего Толик так убивается и скрежещет зубами. Ну поиграли грубо, ну бывает, во всех дворах обычная практика. А эта оказалась принцесса на горошине. Если бы знали, то конечно не стали бы.

Муратову пришлось хуже, потому что он знал. Ему предложили возвышенную любовь, а он столкнул себя и девочку в грязную яму. Ни ей, ни себе, ни остальному миру он простить не смог. Своим друзьям-сообщникам — тоже, хотя обойтись без тоже них не мог. Со временем он стал выпивать, помогало мало, стал пить. Пили обычно вместе, втроём.

Так прожил Муратов под бременем вины, мучаясь и ненавидя, почти до средних лет. Женщин он сторонился, общение с ними получалось катастрофическим, остальное человечество тоже не внушало ему симпатии. У Муратова всегда лежало наготове подозрение, что кто-то может прознать, рассказать позорную историю в его присутствии, и все брезгливо отвернутся. То есть задолго до известной аварии Муратов был серьезно нездоров.

Брак с Викторией оказался неудачным. Она, как доктор понял, вышла за Муратова назло кому-то женатому, а Анатолий при всех своих душевных отклонениях не мог сопротивляться, очарование Виктории расплавило бы и стальную броню. К тому же бедняга тщетно надеялся, что Вика сможет вернуть его к жизни. Оба ошиблись, хотя старались создать видимость реального брака. Она сразу поняла, что с мужем что-то не в порядке, пыталась лечить его из чувства долга, он в отдалении восхищался, а вблизи ненавидел, хотя старался скрывать. Более всего на свете Муратов боялся, что Виктории станет известна давняя трагедия.

Доктор предложил ему один из вариантов терапии, посоветовал рассказать жене правду, вылить раскаянье и, может статься, достигнуть семейного сближения. Муратов заявил в ответ спокойно и обдуманно, что в тот момент, когда Виктория узнает, он покончит с собой. Эскулап от данной формы психотерапии благоразумно отказался. Вика продолжала оставаться в неведении.

До автомобильной аварии Муратов страдал в одиночку, лишь после травмы черепа и кошмарных галлюцинаций Виктория убедила мужа лечиться у Михаила Матвеевича. В процессе лечения Муратов постепенно открыл доктору терзавшее его прошлое. Вследствие аварии расшатанная нервная система Муратова сдала вконец, он стал ждать заслуженной смерти, вместе с тем не мог смириться с несправедливостью судьбы. Почему за безмозглый проступок шестнадцатилетнего идиота он должен расплачиваться всю жизнь? Может быть, смерть принесет облегчение? Муратов ждал смерти, но боялся ее, хотел бы приветствовать, но не хватало духу. Очень был тяжелый пациент, жена с ним отчаянно маялась, врачу он неоднократно предъявлял обвинения, что тот сживает его со свету смертоносными лекарствами, потому что знает правду и считает его, Муратова недостойным жить.

В довершение несчастья друг-сообщник Лев погиб во время аварии, и Муратова глодала неотступная мысль: в кого метила судьба? То ли судьба решила убрать Леву, чтобы Муратов мучился один, то ли рок выбрал Муратова, а Лева пострадал вместо него. То ли пришло наконец воздаяние обоим, но коса смерти дала промах.

После аварии Муратов в любом повороте повседневности видел удар судьбы, направленный на него. Либо ему мерещилось, что кто-то узнал и тихо вершит над ним правосудие. Крайне трудный пациент. Доктор жалел Викторию, и вместе с тем радовался, что она легко отделалась, не успела пожертвовать лучшие годы обезумевшему маньяку.

— Везет тебе, дитя, на мизогинистов — ненавистников женщин, — заключил Валентин в конце обеда. — Ну, я всегда знал, давно заметил, что дела ко мне идут парами и тройками, какие-то фатальные совпадения. На этот раз, извольте, две малолетние, доведенные до суицида, что у Прозуменщикова, что у Муратова. Прямо ставрогинская серия, исповедь у Тихона, всё тот же бессмертный Федор Михайлович. Ужас. Ты превратила мою скромную контору в музей восковых фигур.

После психотерапевтического обеда мы заехали за Гариком на службу, откуда отправились к родителям, попили у них чаю. Я вручила предкам американские сувениры, рассказала о впечатлениях и получила из маминых рук шубу со шкатулкой. Родители обрадовались, что с дорогостоящим грузом я поеду на машине. Они отнюдь не одобряли Валентина в отдаленном прошлом, но кремовая «Волга» в его распоряжении смягчила сердца.

На обратном пути Валентин предложил, что раз день пропал, весь был потрачен на прелестное дитя (Можно подумать, что я просила его излагать кошмарную историю Муратова. Вальку просто распирало, вот он и выбрал меня в конфиденты!), отпраздновать мое возвращение и заскочить за горючим.

Мы с Гариком ничего не имели против, действительно вчерашним днем дали понять Вале, что прекрасно обойдемся без него, что было не совсем прилично.

Валька купил бутылку коньяку, пару сухого, и мы быстро оборудовали празднество. Чтобы не отвлекаться потом, я занялась самодельным сейфом на кухне (делал его дядя Слава, и дверца работала с капризами), потом запросила помощи, поскольку не сразу удалось спрятать шкатулку с сокровищами.

— Ишь ты, в первый раз доверила! Наконец прелестное дитя оставила мысль, что мы с вами, Игорь, способны ее пришить и ограбить, раньше не допускала к секретам, — глумился Валентин. — А ты бы поведала, крошка, откуда у тебя в серебряной шкатулочке такие богатства, не иначе как музей царских реликвий был очищен. Или того хуже… Может ближайшие пращуры в разбойниках-душегубцах состояли? Или с ЧК по богатым домам с обысками шастали? Мои наследственные богатства именно так и уплыли — пришли люди в черной коже и все подчистую вымели.

— Нет, Отче, это ты пальцем в небо ткнул, — успокоила я друга. — Никакой экспроприации, дело чистое и легальное, хотя печальное, а потом смешное. Мои родичи были похитрее твоих, они от конфискации имущество спрятали так ловко, что вовек бы не достать. Вернее, в революцию уберегли, а в войну спрятали.

Далее целый вечер под бутылку я плела рассказ. Он послужил противовесом Муратовской истории и всех утешил. Отечественный вариант «Золотого жука» почти по Эдгару По, но ни капли вымысла…

КАК ДЕВОЧКА КАТЯ НАШЛА КЛАД И ДОЛГО ОБ ЭТОМ НЕ ЗНАЛА

Когда мне было шесть лет, а Ирочке два годика, общая бабушка Аглая Ивановна вывезла нас летом в деревню. Чудесная, совершенно сказочная деревня Братанеж стояла вокруг озера того же названия. А кругом деревни стоял лес.

В Братанеже много лет жила бабушкина сестра тетя Паша. Обе они родились в глухой деревне неподалеку, работали в юности на текстильной фабрике в уездном городке, но замуж вышли по-разному. Тетя Паша поехала в Братанеж с плотником дядей Ваней, а бабушку Аглаю увез в Москву неожиданный поклонник, инженер преклонных лет (женился дедушка в 49), обрусевший немец, Феликс Вильгельмович Зибер. Бабуля была чудо как хороша собой (но никто, жаль, не унаследовал), дедушка Феликс хотел образовать ее ум, но не успел, умер через пять лет, оставил сиротами двух дочерей, маму и тетю Риту. Как баба Аглая прожила вдовой много лет и растила детей — история длинная и совсем из другой оперы.

Главное, что с сестрой Пашей они тесно дружили, и каждое лето бабушка привозила в Братанеж сначала дочек, потом внучек. Рядом с домом тети Паши стояла таинственная пустая изба (с плохой репутацией), которую баба Аглая в течение полувека неизменно снимала на лето. Хозяева жили в той же деревне, но имущества побаивались, там вроде бы кого-то убили топором, а дух жертвы не простил. Или нечто подобное…

В то лето, последнее перед школой, баба Аглая привезла на свежий воздух не только нас с Ирочкой. С нами приехала бедная тетушка Герта, сестра давно покойного деда Феликса. Во время войны, когда высылали всех немцев, тетушка оказалась в Казахстане, потеряла московскую площадь и прописку только за то, что в паспорте у нее было написано «немка». А семья Зиберов жила в России двести лет, и другой родины они не знали. Бабулю Аглаю при фамилии Зибер спасло лишь чудо. Её тоже намеревались выслать, но бабушке удалось убедить кого-то, что немецкого у неё — только фамилия покойного мужа, происходит она из беднейшего крестьянства и с 16-ти лет работала на ткацкой фабрике. Чудо состояло в том, что ее выслушали.

Так вот после окончания срока высылки тетушка Герта не имела ни угла, ни имущества, ни здоровья и скиталась по отдаленным родным в провинции. В Москву ей даже приезжать не позволяли. На жизнь она зарабатывала уроками немецкого, французского и английского языков, которые знала в совершенстве, поскольку до революции преподавала в женской гимназии.

В преклонном возрасте восьмидесяти лет тетушка пришла к концу своей изгнаннической одиссеи, ее разбил частичный паралич. Только тогда родным разрешили взять ее и держать если не в Москве, то рядом. Тетя Рита привезла тетушку из Могилева, а бабуля Аглая взяла золовку на лето в Братанеж, где ухаживала за старушкой до самой ее смерти, случившейся в середине лета.

Что касается меня, то я старухи боялась. Она с трудом двигалась по комнате и не могла говорить, под конец совсем слегла. Меня ужасно пугало, что тетя Герта постоянно пыталась привлечь мое внимание, что-то сказать, но не словами, а жестами. Она брала меня за руку, пыталась выйти вместе со мной, показывала на угол избы, куда-то на пол под иконами, что-то чертила в воздухе.

Бабушка говорила, что тетя Герта не в себе, и просила не бояться, быть со старушкой поласковее, рассказывала, что Герта была очень добра, помогала овдовевшей бабуле растить дочек. Поэтому я убегала не сразу, а какое-то время проводила с бедной старушкой.

Уже перед самым концом, когда тетя Герта не вставала с постели и часто впадала в забытье, она подозвала меня, взяла за руку и вложила в другую свою фотографию в деревянной рамке. Рядом бегала крошечная Ирочка, тетушка указала и на нее. Бабушка пояснила, что тетя Герта дарит нам свое единственное имущество и просит не забывать. Вскоре старушка скончалась.

На ее похороны из Швеции приехала ещё одна сестра деда Феликса, тетя Кристина. За неимением московской и никакой другой прописки, тетушку Герту хоронили на деревенском кладбище.

Тете Кристине как туристке из враждебной страны разрешили пробыть в Братанеже два дня, ее туда привез участковый милиционер, первую и последнюю иностранку, виданную в лесной деревне. Тетя Кристина ухитрилась уехать в Эстонию после революции, оттуда перебралась в Швецию и таким образом стала иностранкой.

Тетушка Кристина привезла нам с Ирочкой наряды и игрушки, похоронила сестру и спросила у бабушки, не случилось ли у Герты последней просьбы перед смертью. Бабушка объяснила, что Герта говорить не могла, и единственная ее воля была выражена в жестах — она оставила детям свою фотографию. Тетя хотела бы взять портрет на память, но раз сестра отдала внучкам — то была ее воля. Тетя Кристина уехала, и более я ее не видела, общение с заграничными родичами прервалось.

Завещанная фотография стояла в моей комнате 10 лет, полное достоинства лицо покойной двоюродной бабушки взирало с книжной полки, пока на меня не нашла святотатственная блажь. Я увидела в кинотеатре «Повторного фильма» картину Анджея Вайды «Пепел и алмаз», была потрясена и обалдела от игры (уже покойного в те времена) Збигнева Цыбульского. В результате эстетического потрясения я раздобыла вырезанные из старых журналов портреты Цыбульского и решила пристроить один из них под стекло поверх фотографии покойной тетушки. Безобразия своего намерения я оценивать не стану, это ясно и так, однако воздаяние было явлено весьма неожиданное.

Когда я тихонько разобрала деревянную рамку и вынула стекло, фотография тети Герты сдвинулась, и под ней на белом листе отчетливо увиделся нарисованный план. Чуть-чуть я не махнула на загадку рукой, очень хотелось завершить начатое кощунство и водрузить Цыбульского под стекло, чтобы на меня взирал он, а не тетушка.

Однако любопытство возобладало, я окончательно разорила рамку и стала вертеть таинственный лист. На лицевой поверхности был изображен круг, подле которого теснились квадраты в сложном прихотливом порядке, где чаще, где реже, а четверть круга оставалась необрамленной. На одном из квадратов, первом после перерыва, обозначался крест в кружочке. На обратной стороне листа был нарисован неровный квадрат, от одного угла шла стрелка наискосок, и было написано бисерным почерком two steps (то есть два шага), рядом было изображено нечто вроде круглой решетки. Очень загадочные письмена, все в картинках, только два английских слова…

Мои мысли были прочно заняты Цыбульским и рассыпанной рамкой, я отложила листок в сторону и стала собрать дощечки в прежнем порядке. В процессе неожиданно бросилось в глаза лицо тетушки Герты, без рамки, на письменном столе оно смотрелось необычно. Помимо суетных мыслей из глубин детской памяти всплыл облик живой старушки, изба в деревне Братанеж, мелкая до смешного Ирочка.

И в один момент стало ясно, что квадратики рядом с окружностью — это дома деревни Братанеж, стоящие по кругу Братанежского озера. Там, где домов не было, пряталось в лесу Гнилое болото. А дом, отмеченный крестом — тот самый, где мы проводили каждое лето и где тетушка прожила последний свой месяц, лишенная возможности сообщить что бы то ни было.

Решетка, нарисованная у угла дома, это вросшая в землю крышка заброшенного колодца, от него предостерегали бабушка и тетя Паша, а я бессовестно пугала подросшую Ирочку, уверяя, что там обитают черти и привидения. И на эту решетку несомненно указывала стрелка.

Рассказ «Золотой жук» был прочитан мною не зря, и с методами Шерлока Холмса имелось некоторое знакомство. Теперь я думаю, что авторша рисунка руководствовалась теми же источниками. Что бы ни спрятала тетушка, оно лежало в заброшенном колодце в деревне Братанеж!

Самым удивительным получилось то, что наивный чертеж попал в нужные руки. Я очень сомневаюсь, что кто-либо в целом мире мог так легко сообразить, что означали таинственные зарисовки. Правда, без тетушкиной фотографии, укоризненно смотревшей со стола, вряд ли догадалась бы и я. Конечно, мама и тетя Рита, еще бабушка Аглая — у них был шанс, но я не стала посвящать в тайну никого! Тем более, что английские «два шага» пришлось бы переводить и заверять по словарю.

Ранним утром следующего дня я взяла портфель, появилась у дверей Ирочкиной школы, подстерегла кузину, схватила ее, как волк ягненка и поволокла на поиски клада. Наверное, подсознательно учитывала волю тетушки, но в основном для компании.

Естественно, двенадцатилетняя Ирочка широко раскрыла глаза и побежала за мной, забыв о школе и уроках. Где-то около полудня мы высадились из электрички на станции «Красная охота» и бодро устремились по просеке в лес. Сезон стоял прелестный, начало мая, буйные леса сквозили зеленым дымом, дорога еще не просохла, но мы неслись, невзирая на испорченные туфли, и к двум часам вышли по касательной к искомому озеру.

Задами и через поперечные изгороди обе кладоискательницы приблизились к пустому знакомому дому и прямиком влезли на колодезную крышку. Чуть позже мы сообразили, что в отличие от нас, иные кладоискатели имели при себе инструмент. Голым рукам двух малолетних болванок вросшая в землю крышка поддаваться не желала. Тогда мы без колебаний совершили взлом. В сарае около избы хранились лопаты и грабли, мы выбили ногами одну из досок и вынули инструмент.

Долго ли коротко, но запыхавшиеся и перемазанные, мы подкопали землю и раскачали крышку. Через минуту Ирка неосторожно вступила на край и провалилась! Крышка перевернулась и накрыла ее.

Какие раздались вопли снаружи и изнутри — передать невозможно. Ирка завывала, как милицейская сирена, а я, обдирая руки, стаскивала проклятую крышку. Когда колесо злой фортуны удалось откинуть, мы обнаружили, что Ирка жива и провалилась не слишком глубоко. Я могла достать рукой до ее головы. Ирка перестала голосить, огляделась в яме и заявила, что стоит на чем-то не твердом, но упругом и тонуть вроде не собирается.

Тогда мы вспомнили о цели экспедиции, и я приказала Ирочке внимательно посмотреть, на чем она стоит. Оказалось, что на небольшом сундучке. Деревянные части почти сгнили, но железные ребра и углы сохранились. Ирка по собственной инициативе потопала ногами и тут же провалилась чуть ниже.

Она сказала: «Ой!», а я зашипела:

— Тише, дура-ящерица, провалишься насквозь!

Ирина потопталась и сообщила, что там, между ребрами что-то есть, она стоит одной ногой на чем-то небольшом. Затем она проделала акробатический этюд, встала обеими ногами на ребра и выудила из трухи железную, плотно закрытую коробку, величиной примерно с ботиночную. Ирина переправила клад на вытянутых руках и потребовала, чтобы сначала я вытащила ее, и мы смогли взглянуть на добычу вместе.

Я сочла ее доводы резонными, но выяснилось, что Ирку достать труднее. Я легла на живот у ямы, протянула ей обе руки она за них ухватилась, и я стала тащить. Теперь я понимаю, что если бы не подошла тетя Паша, барахтаться бы нам в колодце до второго пришествия. Я тянула Ирку вверх, она меня вниз, в довершение полураспавшийся сундучок начал проседать.

Насколько глубоко он мог просесть, и что было ниже — к счастью, никто не узнал, потому что вовремя явилась тетя Паша, сестра бабушки Аглаи. Соседи донесли ей, что «Глашины девчонки что-то возятся у старого колодезя». А мы-то думали, что замаскировались за сараем и вообще подошли незаметно.

— Адиётки чертовы! — запричитала тетя Паша. — До чего додумались, у колодезя играть!

Она выдернула Ирку из ямы, как морковку, и справедливо набросилась на меня:

— Она-то дура маленькая! А ты, Катька, кобыла большая, куда ее сманила, почто в колодезь полезли? Господи, спаси, помилуй, сгинула бы девка, обе бы провалились, что бы я Глашке-то сказала? Впору руки на себя наложить, и ей, сердешной!

Сопровождаемые тети-Пашиной неумолчной руганью, мы накрыли колодец крышкой, накидали земли, притоптали ее и сложили инструменты в сарай. Насчет взлома тетя Паша высказалась особо, затем повела нас к себе, где посильно отчистила, напоила чаем и учинила допрос. Мы показали железный ящичек и сказали, что пришли по указаниям покойной старушки, нашей двоюродной бабушки Герты.

Ящичек был закрыт туго, ногтям не поддавался. Тетя Паша ловко раскрыла его ножницами, внутри оказалась металлическая филигранная шкатулка.

— Ой, девки! — сказала тетя Паша, открывши шкатулку. — Смотрите, сколько добра! Только, конечно, стекляшки да железки, большое оно все больно, как у нас в сельпо. Но красиво, сил нет! А я ведь знаю… Знаю, когда положила она добро в колодезь! Как война-то началась, да немец наступать стал, всех их, немцев, стали из Москвы и отовсюду гнать — к ногтю, значит. Знамо дело, с немцем-то воевали, а оне тоже вроде враги. В войну-то, в начале самом, Глашка здесь с девками была, они еще маненькие были, меньше Ирки. Вот золовка к ней и приехала, с именем чудным. Я почему помню-то, Ивана как раз на войну забирали, гуляли мы, плакали и гуляли. А тут она, золовка Глашкина — прямо к проводам. Немцы ведь они были, и дед ваш, покойник Феликс Виллимыч и сестра его Гетта. Небось прознала, бедолага, что высылка ей будет, приехала проститься, да вещички спрятать. Цена им небольшая, надо так думать, а всё память о мамаше с папашей, небось дочке дарили, не думали, что на её на старости лет гнать да высылать станут. Когда вернется — Бог весть, ну и решила спрятать. И Глашке не сказала, запрятала потихоньку. Боялась, небось, что Глашка потом не отдаст. И гляди, сколько лет оно пролежало себе! Привезла-то ее Глаша, помню, совсем плохую, без языка, может, и хотела свой клад показать, да уж никак! Вот так бывает.

Перед зеркалом в тети-Пашиной избе мы по очереди примеряли побрякушки, согласились, что, увы подделка, но для девчонок в самый раз. У всех подружек во дворах такого добра навалом, а это старинное — может, когда и наденем. Предложили часть тете Паше, она посмеялась. Вот-де в самый раз ей на себя такое цеплять. Были бы у нее девки, взяла бы им покрасоваться, а внукам Витьке с Коляней вроде ни к чему.

Тетя Паша проводила кладоискательниц до станции, еще раз истово выругала, перекрестила на дорогу и посадила на поезд. В полупустом вагоне мы с Ирочкой поделили клад, рассовали его по портфелям и поехали в Москву, предвкушая неминуемые неприятности.

Попало обеим грандиозно, особенно старшей дуре, соблазнившей маленькую. Мама и тетя Рита смотреть не захотели на добытый клад. Они пока не знали, что Ирка провалилась в колодец (потом было тоже не слабо, когда узнали), но ругали нас по-черному. Из-за нестоящих побрякушек две идиотки прогуляли школьный день, таскались на электричках за 150 километров, перемазались и загубили туфли!

Мои гениальные догадки никого не впечатлили, мама велела восстановить рамку с портретом тетушки Герты и присобачить Цыбульского куда угодно с глаз долой. А дешевые побрякушки завалялись у нас с Ириной. И валялись, где попало, вплоть до сенсационного открытия Розалии Яковлевны. Моя экс-свекровь обнаружила, что мнимые драгоценности абсолютно настоящие.

Тогда стало понято, зачем тетя Герта прятала шкатулку так глубоко, что хотела узнать тетя Кристина и почему бедная старушка подарила нам с Иркой свой портрет, надеялась, что мы найдем. Мы и нашли — через десять лет, и оценили — еще через десять.

Глава 20

На другой день, когда я готовилась к отчету для нанимателя и собирала материальную часть, неожиданно пошел дождь. У меня не нашлось времени переодеться, и я выскочила к подъезду, где ждала Антонова «Волга», в чем была, вернее в чем встречалась до этого с Верочкой — в цветастом платье и туфлях, весьма не по погоде.

Дождь лил, как в тропических широтах, и до вечной обители моих предков, до Введенского кладбища мы доехали по мокрому асфальту. Друг Поль ждал у врат с раскрытым зонтом, я высадилась в небольшую лужу и поспешила под укрытие блестящего черного крыла.

Преодолевая мелкие, но резвые потоки, мы держали путь к земному жилищу Поля, обволакивающая влага придавала окрестному пейзажу элегическое грустное очарование. Однако, ногам в промокших туфлях становилось с каждым шагом все неуютнее, черт дернул надеть, галоши были бы в самый раз.

В сумраке обширной квартиры нас встретил дяденька средних лет, представился как Олег Петрович, старший из братьев Криворучко. Пока Павел Петрович пристраивал мокрый зонт, второй хозяин взял меня на свое попечение, повесил на вешалку сумки, переобул в дамские тапочки и унес обувь вглубь апартаментов, я и оглянуться не успела. Любезная распорядительность второго хозяина оставила сильное впечатление, и я спросила Павла Петровича, всех ли его знакомых встречают на таком уровне, или он преувеличил беспорядочность своей личной жизни, и дамские гости — драгоценная редкость для его брата.

Павел Петрович заметил, что он не сторож брату своему, тот сообразуется с благоприобретенными понятиями, то есть братец давно считает себя русским офицером, ещё с тех времен, когда числился товарищем, а не господином. Но туфли вернет, когда высушит, за это Павел Петрович ручается.

В просторной мрачной кухне отделанной пестрой плиткой (странный вкус у супруги господина полковника, видит Бог!) оба Криворучко угостили меня чаем и занятной беседой, главное очарование состояло в их общении. Братья казались выходцами не только из разных семей, но и различных геологических эпох, тем не менее находили общий язык в форме малой словесной войны, впрочем, совершенно безобидной. Каждый обращался к другому как к редкому ископаемому, случайно живущему в реальном мире, и они никак не могли прийти к согласию: чье время уже прошло, а чье еще не наступило. Оба великодушно отвели мне роль арбитра как существу безусловно реальному и неуклонно расценивали мои редкие ремарки как глас народа.

Я старалась проявить такт, в результате звучала редко и взвешенно, так что ни одного из братьев-соперников почти ни разу не задела.

Когда душеспасительное чаепитие себя исчерпало, Олег Петрович скрылся в своей части жилого пространства, а мы с младшим из братьев расположились в знакомой библиотеке с видом на грустный капающий сад. Погода и обстановка как нельзя лучше соответствовали признанию Октавии, вскоре полившемуся из объемной и дорогой аудиосистемы, скрытой до того под грудой бумаг в углу. (Зрелище мне очень напомнило Суреновский ящик под Абрековской рукописью, пусть друг Поль меня извинит. Е.М.)

Павел Петрович исправно вник в услышанное и выразил положенные чувства: сожаление о судьбе девочки Олеси и скорбь по поводу тяжелого камня на душе друга Андрюши. Ему, Павлу Петровичу, не хотелось бы жить с подобным прошлым на совести. Так он исчерпал официальную часть.

Затем друг Поль медленно поцеловал мне ручку и произнес не без игривости:

— Милые пастушки, Катрин и Жанетта, получили от Андрюшиной белой коровы превосходный удой. Благодарность вам, прелестные дамы, пределов не имеет. С твоего разрешения Катрин, я бы желал выразить признательность чуть позже, если у тебя не готово встречное предложение.

Грех было не воспользоваться моментом, и я сказала, грустно глядя в окно:

— Удой отнюдь не весь, имеются в наличии сливки. С твоего позволения, я бы попотчевала ими Прозуменщикова и данным встречным предложением ограничила бы гонорар окончательно и единовременно.

Угнетенная обилием сослагательного наклонения, я достала сумку Олеси и протянула нанимателю, мучительно соображая, как мне держать себя, если последует отказ.

Моя совесть и старушка Ребекка подсказали, что оправдать участие в грязном деле мне дано одним способом, явиться к Прозуменщикову и сказать: «Вы помните Олесю, Андрей Ананьевич? Если уговорили себя забыть, то вспомните, пожалуйста. И тогда вам станет ясно, что необходимо сделать. Я могу подсказать. Будет больно и трудно, но потом вы удивитесь, насколько легче окажется ваша земная ноша…» (Последняя воображаемая фраза была бессовестно заимствована из терапии, коей Жанин пользовала Октавию. Теперь я готовилась играть роль самозванного доктора душ по-американским методам.)

И даже мерзкий Отче Валентин не сможет квалифицировать мои планы, как шантаж. Ничего, кроме возвышенного душеспасения в нашем предложении не содержалось. Мысленную ответную ремарку типа: «Иезуитка доморощенная, евангелистка тут нашлась хренова!» (как вы думаете, чью?) я прогнала прочь из сознания и терпеливо ждала ответа нанимателя, поглядывая в окно на сумрачно печальную природу.

Павел Петрович обследовал сумку, ознакомился с содержимым и обратился ко мне со всей возможной искренностью:

— Ты, девочка, хочешь отдать ему реликвию на вечную память о подружке? Я боюсь, ты не поняла, какая у нашего философа луженая совесть. Он давно себе простил, сто раз себя оправдал, и ты вряд ли его проймешь, сожалею. Ради Бога, попробуй, но вряд ли. Андрюша не поймет твоей печали.

— Это его частное дело, — я ответила подготовлено. — Может с тем же успехом притвориться. Я не собираюсь дарить чужих вещей, как-то с этикетом не сообразуется. Я хочу, чтобы он передал сумку родителям Олеси, принес вместе с соболезнованиями. Лучше поздно, чем никогда. Пусть сообщит родителям, как погибла их дочь, вернет вещи и ритуально попросит прощения, даже если вины за собой не знает. Хотя бы за то, что опоздал прийти лет эдак на восемнадцать-двадцать. Мелодраматично, разумеется, но проще, чем целовать землю на перекрестке. Мне Сонечки Мармеладовой лавры не светят. Как тебе кажется, можем его уговорить?

Павел Петрович присоединился к созерцанию красот природы и долго оценивал богатые возможности нашего с Ребеккой предложения. Не скрою, идея целиком принадлежала старой леди. Для нее данная форма покаяния казалась самоочевидной. Невольный виновник должен прийти к пострадавшим и сказать, что ему очень жаль, даже если ничего подобного он не чувствует. Сие непреложно и необсуждаемо.

— Жанин посоветовала? — осведомился друг Поль, подводя итог длительным размышлениям.

— Увы, обе пастушки совершенно невинны, — объяснилась я. — В черном «Кадиллаке» приехала фея преклонных лет и мудро подсказала, как превратить сомнительный цветок зла в чистейшую лилию добродетели.

Поль поднял брови, я в ответ поведала историю, где фигурировала полиция, садик Ребекки Уайтстоун и наша последующая богословская беседа за чаем с крохотными, изумительно вкусными пирожными.

— Да, теперь ясно, почему от Жанин шли по телефону сплошные «мон дье» и «манифик» в твой адрес, — заметил друг Поль. — На Жанетту нелегко угодить, смею тебя заверить, а ты ее развлекла по высшему классу. За ней и в Бель Франс жандармы не гонялись, а ты устроила погоню на двух шерифских машинах, кому еще так повезет.

— Да, кстати, — я вспомнила, и стало неловко. — Возникло недоразумение дамского сорта. Наша подруга Жанетта одарила за развлечение по-царски, но будучи в заблуждении относительно моего места в твоей личной жизни. Ума не приложу, как нам с тобой поделиться. Дар был задуман тебе и от нее, но выражен в форме модных и дорогих тряпок. Может, будешь одаривать своих дам понемножку?

— Фи, Катрин! — сказал Павел Петрович с негодованием (наполовину искренним). — Узнаю хитроумные уловки Жанетты, но ты в щепетильности дошла до абсурда! Мыслимое ли дело, посуди сама — дарить мужчине женские тряпки? Может быть, ты в неведении, но существует пикантный мужской порок. Несчастный одевается в дамское платье и лишь тогда способен к мужским поступкам. Твоим щедрым предложением я произведен в трансвеститы, позволь заметить. Догадка смелая, но лишенная оснований.

— Да, там и белье есть, с кружевами, — откровенно признала я, давясь от хохота.

Потому что представила друга Поля в подарках от Жанин и жива осталась лишь Божьим промыслом. Другу Полю пришлось принести мне водички.

— Нет, дорогая Катрин-Эмма, с тобой не соскучишься, — доложил Павел Петрович отсмеявшись. — Я недооценил твои способности. Сеньор Валентино предупреждал, что возможны любые неожиданности и головокружительные виражи. Но что ты пожелаешь одарить меня женскими тряпками и бельем с кружевами… Это, пожалуй, чересчур.

— Вальке и карты в руки, хотя чем он недоволен, я не в курсе, — слегка обиделась я. — В свое время я дала ему стольник старыми деньгами и послала в ресторан беседовать со жрицей продажной любви. А он в результате женился на тридцатилетней девушке и вдобавок схлопотал от меня доской по черепу, но отнюдь не за это. Как так вышло, я до сих пор не поняла. Но жаловаться ему грех.

— Жаловаться никто не осмеливается, — успокоил меня друг Поль. — Все восхищены и раздавлены, как сказано в известном романе. О тряпках умоляю, больше ни слова. А остальные идеи вполне совместимы с жизнью, и я обещаю, что произведу экспертную оценку. Два, максимум три дня — и я тебя информирую. Хитроумное Валентино включается?

— Пожалуйста, если возможно, — после недолгого размышления я попросила друга Поля. — Разумеется, если его услуги не обойдутся слишком дорого. Всегда, стервец, был прагматиком, а ныне, при рыночной конъюнктуре…

— О цене мы сговоримся, не исключаю, что сможем позволить себе бесценные изобретательные услуги. Может статься, они не обойдутся слишком дорого, — задумчиво заключил Павел Петрович и отправился в глубину квартиры искать мои туфли.

Как я понимаю, Олег Петрович действительно отдал их без звука, поскольку друг Поль возвратился очень скоро, вернул обувь и сообщил, что братец простер любезность до немыслимых пределов и собирается вывести из гаража собственную черную «Волгу», чтобы мне не брести по лужам к ждущему у кладбища белому экипажу.

Перегрузка пассажира из двери в дверь произошла с военной точностью, я помахала братьям на прощание и две «Волги» лихо разъехались, одна ведомая сержантом-десантником (это я выяснила по дороге), а другая — полковником страшно сказать, каких служб (на самом деле я так и не выяснила, каких.)

Почти всю следующую неделю, я болталась без дела, только готовила ужин к приходу Гарика, в чем видела чудовищный упадок нравов, но демонстративно не кормить его было бы странно. Однажды вечером Гарик робко заикнулся, что Сурен желает заплатить курьерские командировочные в форме витой золотой цепи, как я на это посмотрю?

Я пригрозила, что если Сурену припала охота платить или делать мне подарки, то я по восточному обычаю преподнесу в ответный дар брошку с рубинами из тетушкиной шкатулки. Пускай купит себе бронепоезд, а меня оставит в покое. Гарик признался, что примерно так он и сформулировал отказ, однако на бронепоезд его фантазии не хватило.

Так или иначе, домашняя жизнь успела несколько приесться, и телефонному зову Валентина я была рада. Отче позвонил в четверг и пригласил к себе в контору. Сказал, что получил согласие нанимателя и желает обсудить детали возвращенного на досмотр дела. Как в добрые, хоть и не старые времена — почти до слез умилилась я и галопом помчалась в «Аргус». Антон оказался в разгоне, но Валентин пообещал, что к моменту отбытия Антоша с «Волгой» будут ждать у подъезда.

Сначала я зашла посмотреть, на месте ли Света, и была радостно встречена ею и остальным коллективом «Горницы». Светочка моментально преподнесла булочку с кремом и передала привет с благодарностью от Ольги-Ады Гольдиной.

— Передай и ей от меня большое спасибо, — ответила я. — Она не представляет, чем я обязана ей и вздорной подруге Лере. И тебе, Светуля, разумеется, ты у меня теперь числишься в добрых феях. Если кому нужен совет или рекомендация — милости прошу, всем твоим подругам со скидкой. А вы мне здесь столик выделите, в уголке, буду есть булочки и бороться с чужими житейскими трудностями за скромную цену.

— Ой, как здорово ты придумала! — восхитилась Света. — У меня тьма подружек, и у каждой своя заковыка. Мы между собой толкуем, но чтобы умный совет — это глухо! А к чужому кому, да к мужику, даже к Валь Михайлычу — они застесняются. А ты такая куколка, такая умничка, девка своя в доску, и Ольке помогла. Ты это серьезно надумала?

Вот ужас-то, я сболтнула из чистой бравады, ради красного словца, однако не признаваться же Свете.

— А что, плохо ли? — ответила я в замешательстве. — Давай попробуем, пойдет дело, смотришь — и свою контору откроем. В Америке это называется социальный работник, всех слушает и улаживает конфликты умным словом.

— Катюша, золотце, — обрадовалась Света. — Я девчонок поспрошаю и впрямь сюда позову. И нам хорошо, и тебе. Ты больше ни о чем не волнуйся, я тебя через Валь Михайлыча достану.

— Светуля, только по одной — усекла? Упаси Бог всех вместе! Чтобы каждая в свое время и не встречались, иначе бардак, а не контора, — я сочла нужным сделать предупреждение, невзирая на явную недозрелость проекта. — Ладно, целую крепко, я у Валентина.

Собственный деловой авантюризм меня ошеломил, я вошла в помещение «Аргуса» с недоеденной булочкой и в состоянии глубокой задумчивости. Что там постороннее удивление, я себя умею поразить до полного столбняка. Хотела съесть булочку и сказать «привет» Свете, а ушла с почти готовым деловым предприятием на руках. А ведь ни сном, ни духом десять минут тому назад. Ну, может, ничего не сформируется, утешила я себя и браво толкнула лиловую дверь к Вальке.

— Привет тебе, прелестное дитя! Вовсю пользуешься моим кредитом? — спросил хозяин здешних мест. — Это которая по счету, позволь спросить?

— Булочка, что ли? — невнятно ответила я. — Очень вкусная была. Приветствую тебя, мой скупой рыцарь! Салфетка у тебя имеется, желательно бумажная?

— Зайди в сортир, обойдись туалетным рулоном, неопрятная крошка. Вылитая моя Алечка, губы вытереть не забудь, — заботливо рекомендовал Отче Валентин.

— Как скажете, дяденька! — ответила я и удалилась по указанному адресу.

— Ладно, кусок сладкого ты на сегодня схватила, — приступил он к делу, когда я вернулась. — Теперь изволь хлебать горячего, собственного, между прочим, приготовления. Обиженный тобою джентльмен рвется в бой.

— Режиссер из Махачкалы? Ему показалось мало? Милости просим ко мне в гости, — я лихо отмахнулась, хотя сомневалась в своей готовности.

— Ну, если бы… Стал бы я волноваться по таким пустякам. Разбитые головы заживают быстро, а вот иные раны, — поинтриговал меня Отче Валя, затем объяснился. — Андрюша свет Ананьевич, известный тебе Прозуменщиков, узнав о том, что в его дела активно суются прелестные носы, воспламенился желанием их поотрывать. Друг Паша между делом испросил для тебя аудиенции, а друг П. изволил бросить фразу, что сия загадочная девушка успела его утомить. Не лучше ли ей заняться своими делами, впрочем, он не возражает прочитать мораль лично. Так что возрадуйся, рандеву назначено на шесть нынешних часов, и Андрюша великодушно дарит свой вечер. Улики, о которых Паша толковал, с собой? Нет? Ты меня убила…

— Мог бы сказать, я не ясновидящая и не таскаю реликвий повсюду. Сейчас три часа, могу съездить — предложила я, хотя желания ходить на рандеву не имела вовсе.

— Тебя, дитя, только за смертью посылать, сиди здесь и дай ключи. Я враз машину добуду и сгоняю, — Отче внес встречное предложение, очень дельное, надо заметить. — Скажи, где свидетельства, и посиди, поскучай.

— Ну, раз ты такой бесконечно любезный, то вот они ключи, — я охотно согласилась. — Вещи в синем пакете, в стенном шкафу в прихожей, рядом с мясорубкой, кстати. Не перепутай. Там в пакете холстинная сумка и больше ничего. А я пока сладостно покопаюсь в твоих делах на основах взаимности.

Валентин вскорости отбыл, а я осталась в лавке, как в предыдущий раз, гадая, что теперь выпадет. Обильный прежний улов вселял надежды и открывал перспективы. Грядущая схватка умов не пугала, не исключено, что произошло легкое размягчение мозгов.

Месяц назад меня пугала возможность увидеть Валькину клиентуру, а ныне я с легким сердцем собиралась померяться силами с Прозуменщиковым, ко всему прочему, предполагаемым черным лидером отечества!

Для освежения памяти и бодрости духа, а впрочем, еще и от нечего делать, я взялась за перекидной календарь на столе и отлистала до дня предыдущего сидения, там вроде были заметки о покойном таксисте Бочкине и пара фраз из дела Муратова, тоже, кстати, ныне покойного.

В одной из недавних обличительных речей Валентин обозвал меня одиозным именем феи Морганы, хамски производя его от слова «морг». Валька подчеркивал, что только я, я одна, и никто, кроме меня, не подкидывал в его контору покойников, причем столь обильно.

— Фатальная Моргана, Катерина кладбищенская! — вещал друг Валя в забытьи. — Оставь, Бога ради, мой пасторальный бизнес, избавь нас от рокового попечения, иначе морг твоего имени сравняется по популярности с Мак-Дональдсом!

Точно не припоминаю, но кажется, Валентин порицал меня за небрежную транспортацию и бездарное хранение под служебным столом гибельного груза, привезенного для Сурена. Иногда Отче Валя щеголяет сюрреалистическим красноречием.

И вот, сидя за конторским столом, я в очередной раз ознакомилась с копией записки Леры Суровцевой: «Приложили здорово, грач и ор. яма», далее телефон, оставила загадку в покое и поизучала собственные комментарии к рассказу Муратова.

«Люди или судьба?», «Лев разбился насмерть», «Леха попал под электричку три года назад», «Случайность или судьба?», «Жена спасла жизнь в апреле», «Черная склянка, полная ужаса и зла». Это о таблетках, от которых он принял смерть.

Леха погиб три года назад, Лев разбился год назад, Муратов не заставил себя долго ждать, его постигла та же судьба. Лев и Муратов, они оба виноваты в смерти девочки Тани. А Леха? Как, интересно мне, звали третьего? Если Алексей, то у судьбы длинные руки и хорошая память. Чтобы все трое за неполные три года попали под косу смерти случайно?

Страшная догадка формировалась в моем мозгу. «Судьба или человек?» — вопрошал Муратов перед смертью. Никаких таблеток кроме аспирина я в жизни не пила, но безумный вопрос пришел и встал передо мною. А за ним еще один, на порядок страшнее и актуальнее!

Вика, вдова Муратова, она чуть не отправилась на тот свет и выжила практически случайно. Что если судьба (или человек) руководствуется местью или решит, что Вика слишком много знает? Присутствовала ли она, когда погиб Леха? Где была, когда пьяные Муратов и Лев поехали навстречу аварии? Кто был там еще? Если Вика знает, то ее очередь может наступить в любой момент. Если человек, а не судьба… Если не сам Муратов, кстати, в провале бешенства и раскаяния поубирал сообщников, убедил себя, что поработала судьба, и искал в таблетках забвения не только прошлых, но и свежих злодеяний. Если не Муратов и не злой рок, то…

Волосы у меня на голове не вставали дыбом и не шевелились лишь потому, что были собраны под заколку с черным бантом.

— Извини, друг Отче, — с гробовой серьезностью я доложила вошедшему вскоре хозяину конторы. — На нашем совместном пути опять выросла Фата Моргана. К сожалению, она имеет вид упомянутого фатального учреждения. У тебя в бумагах, к глубокому прискорбию, я раскопала еще парочку трупов, трехлетней и годовалой давности. Не взыщи… Я бы не стала предлагать экскурсию на кладбище, но это касается пока живой Виктории. Не суетись, а вникни.

Отче подсел к столу, и я подробно пересказала свежее открытие, затем проиллюстрировала записями. Валентин выслушал со всем вниманием, полистал собственный календарь и заказал по телефону кофе из «Горницы». Пока его готовили и несли, Отче делился соображениями и планами.

— Тебе, прелестная гробокопательница, место не в редакции и даже не у меня в офисе. Я, кажется, декларировал, что от твоего верхнего чутья на зарытые клады у меня ползут мурашки. Я уверен на семьдесят пять процентов, что твоя последняя блистательная догадка — мрачный бред, но в безумии есть система. Остальные двадцать пять процентов, принимая во внимание кошмарные обстоятельства и нашу симпатию к невинной вдове Вике, заслуживают пристального внимания, тут ты права на все сто. Пугать девочку мы не станем, но я поброжу около нее и медика, очень аккуратненько. А ты — свободна.

Выкинь, убедительно прошу тебя, муратовский морг из прелестной головы, у нас до шести часов уйма дел, а конь еще не валялся. Тебе, дитятко, надобно войти в форму.

К завершению Валькиной тирады Света принесла кофе с парой восхитительных булочек, мы выразили благодарность и переключились на подготовку свидания с мизогинистом Прозуменщиковым.

Отче Валя постарался распорядиться так, чтобы у Андрея Ананьевича не возникло соблазна выкинуть поборницу добродетели (меня, то есть) ни в окно, ни через балкон. Рандеву было назначено у памятника Грибоедову, в знакомых Прозуменщикову местах. Оттуда, оказывается, рукой подать до студии художника Скоробогатова, куда надлежало силой, лаской или хитростью завлечь Андрея Ананьевича к семи часам.

Скоробогатов предупрежден, что его желает посетить известный деятель Прозуменщиков. Отец Олеси сам выбрал время и место, там он однажды имел беседу с соблазнителем дочери и выслушал обещание спасти девочку и помочь ей.

Канительное дело распределения участников драмы по местам и временам совершил он единолично, похвастался Валентин. Павел Петрович лишь ультимативно позвал друга Андрюшу на свидание в указанный день и час.

До начала деловых игр с раздачей ролей и уточнением реплик, Валентин включил копировальную машину и наделал тьму копий со всех бумаг в Олесиной сумке.

— На случай, если удрученному другу Андрюше придет в голову непрактичная идейка рвать документы и метать их на ветер, пусть рвет и мечет копии, их запас неограничен, — наставлял меня Валентин. — Никогда не знаешь, что может прийти в голову философу. Не удивлюсь, если, следуя твоему совету (и Сонечки Мармеладовой — на пару, девочки, работаете!), он падет оземь у ног Грибоедова и начнет целовать гравий. Еще менее буду удивлен, но не столь приятно, коли Андрюша швырнет оземь сладкоголосую шантажистку и свершит над ней суд скорый и неправый. Удавит дареной сумкой и с полным правом заявит: я убил! Ибо видит Бог — ты, матушка, Сонечку перещеголяла! Она, нежная душа, предлагала Родиону Романычу каяться на перекрестке дорог, перед незнакомыми лицами. А ты потащишь Андрюшу нести повинную голову прямиком к «оскорбленным и униженным» — сиречь к самому непрощающему контингенту. Дело твое, конечно правое, спору нет, но не Сонечка тут Мармеладова, нет, не Сонечка. Маркизу де Саду впору поучиться, и не ссылайся на старушку в садике. Может ее и в природе не было, никакой заграничной Ребекки! Одна Юдифь с отрезанной мужской головой и маркиз де Садик, оба под сенью Грибоедова!

Отче снова забылся в обличительном пафосе, мне пришлось прервать поток бредовых образов и вернуть друга к земным заботам.

— Отче, помилуй! — взмолилась я. — Отрезанная голова на трамвайных путях — чистой воды плагиат, даже если ты разместил библейскую Юдифь в «де садике» под ногами Грибоедова, подле трамвайного круга, а не за рулем трамвая. Не отвлекай от насущного, я приехала пешком за советом, а не за хулительно-литературной окрошкой второй свежести! Давай лучше раскинем извилиной, хоть одна на двоих у нас должна изыскаться. Как мне удобнее к Андрюше Ананьевичу подойти? Сразу по башке или зубы позаговаривать? Явиться как шестикрылый серафим для утоления его духовной жажды или пустить в дело жало мудрое змеи? И с какой скоростью?

— Малой, малой скоростью, сбавь ход, шестикрылая змея! Сейчас раскинем, не гони коней, — попросил пардону друг Валя. — Я мыслю, что методика, взращенная для Октавии — касательно Бога в помощь — тут не сработает, даже если ты ему пасторову цидульку предъявишь. Андрюша у нас боголюбец профессиональный, его голой добродетелью не возьмешь. Он тебе достойно влепит, что у него с небом свои сложные отношения и договоренности, что он у себя в душе храм воздвиг и в совании туда безбожных носов нужды не чувствует, а обиду видит. Так что отнесем божественное побоку, это не епископальная Октавия, он у нас автокефальный.

— Отче, остановись! — воззвала я в свою очередь. — Ты засыпал меня бисером, почти как клиент, епископальный, автокефальный… Где ты набрался? Мне уже дурно, я, пожалуй, еще булочку возьму, раз ты не хочешь, и впредь изъясняйся проще.

— Кушай, дитя, кушай, питай мозги глюкозой! А я тебя питаю мудростью и заодно тренирую, Ананьич-то не такими словами мордовать станет, — заверил Отче Валя. — Пока ты его к живописцу на аркане не доставишь. Мне думается, а ты внимай что шантаж (твой любимый метод) можно оставить напоследок, он никуда не уйдет. И Андрюша никуда не денется от простого выбора: или он идет с тобой, или ты идешь без него. Пойдет, как овечка. Но для элегантности, и чтобы Паше потом не сказали, что его знакомая девушка оказалась напористой халдой — ты философа поуговаривай. Только вот доводов у меня как-то небогато. У тебя заготовки имеются?

— Так себе, скорее нет, чем да, — пришлось сознаться, затем я привела доводы старушки Ребекки, насчет вины, прощения и долга перед ближними.

— Да, блеска не просматривается, — признал Отче. — Горе в том, что сплошные самозванцы, и прав у нас — нуль рублей, нуль копеек. Загвоздка тут одна, никак ее не объедешь.

— Стой, Отче, я, кажется, держу нечто за хвост! — я спохватилась на ходу. — Я скажем, гостила у Октавии. Она сделала признание по собственной инициативе, поскольку совесть ее заела, отдала сумку, поручила сказать родителям Олеси, что случилось, также испросить для нее прощение. Для объективности я хочу, чтобы общий друг Андрюша присутствовал и внес поправки, если потребуется. Справедливость требует, чтобы слушание происходило в его присутствии. История, мол, печальная, и я не желаю, чтобы получилось за его спиной. Или пусть расскажет сам, а я добавлю соболезнования Октавии и ее мольбы о прощении. Даже благородно получается, или как? Кассета и бумага от пастора при тебе? Очень пригодятся.

— Времени, жаль, маловато, но сейчас организуем, — без лишних слов согласился Отче Валя. — Копию с исповеди снимем в «Горнице», на музыкальном автомате. А пасторских справок я сейчас нашлепаю миллион в минуту. Сиди здесь секунду одна, и если найдешь ещё хоть одного покойника — не сносить тебе головы, предупреждаю.

Отче вернулся минут через пять, включил машину и стал одну за другой вынимать оттуда копии бумаги с печатью церкви святого Луки. При том он ворчливо приговаривал:

— Достигла, сообразила, подвела базу и моральную основу. Жалеючи вас, сударь мой, напраслину возводить не хочу, так что поприсутствуйте… Нет, дитя, не пудри мне мозги, не то я начну тебя бояться. Ладно, я пошел вынимать кассеты. Бедный Прозуменщиков!

Валентин возвратился с кассетой и кофе, булочки тоже не забылись. Я глушила кофеин с глюкозой и к моменту отъезда буквально стояла на ушах. Отче заметил, что скорее всего с перепугу. Только он не знает, кого я так панически боюсь, философа Прозуменщикова или нанимателя Криворучку — оба мерзкие, так что деткины кошмары вполне обоснованы.

— Шла бы ты себе, дитя, разбиралась с философом, на тебя смотреть больно, ни дать ни взять — валькирия в полете! — сказал Валентин напоследок.

С веселеньким напутствием Отче отконвоировал меня до машины, усадил внутрь, с шиком захлопнул дверцу и пожелал ни пуха ни пера отнюдь не мне, а другу Андрюше.

— Чертей будет тебе сулить тоже он и много, — пообещала я и поплыла по транспортным потокам.

Антоша высадил меня у станции метро «Чистые пруды» перед трамвайным кругом, занятым двумя вагонами маршрута «А». «Трамвай прозвенел и схлынул»(согласно цитате), и моим взорам предстали разом Грибоедов в монументе и Андрей Прозуменщиков у подножия пьедестала.

Судя по всему, наш герой вел мысленный диалог с Чацким, наставлял того, что зря де Александр Андреевич манкировал самодержавием, православием и народностью, вот и пришлось бежать вон из Москвы, искать уголок для больно оскорбленных чувств. (Напрасно я спросила последнюю чашку кофе, меня несло все выше и дальше, очень реактивная нервная система. Е.М)

Стремительными шагами, упруго отталкивая от себя земной шар, я приблизилась к Прозуменщикову и сказала с налету:

— Ваша белая корова, Октавия Грэм, бывшая Тэви Мэкэби, плакала, когда мы говорили о вас, Андрей Ананьевич. Про корову я ей, разумеется, не сказала (разве можно!), она вспоминала, как вы встретились в Эрмитаже, как она пришла в гости — и вы опять там… Я никогда не верила, что бывают такие совпадения. (Произнести «добрый вечер» или «здрасьте» я как-то запамятовала.)

Если Андрей Ананьевич и собирался объявить мне порицание, то отказался от данного намерения или забыл о нем — мой резвый наскок вышиб почву у него из-под ног. Он едва нашелся, чтобы сказать тривиальное:

— Вы видели Тэви, как она там?

Бедняга попробовал ухватиться за светскую беседу, но и этого утешения вскоре лишился, потому что меня несло в ураганном темпе. Все-таки не удержалась, явилась, дура, как шестикрылый серафим, впрочем, знала заранее…

— Теперь уже лучше, — ответила я Прозуменщикову насчет Октавии. — Знаете, почему она плакала? Она никак не могла забыть бедную Олесю… Все эти годы молилась за нее, хоть имени не помнила. А вы, Андрей Ананьевич?

— В каком смысле я? — спросил Прозуменщиков, глядя на меня невидящими глазами.

— Вы тоже молились или тоже забыли? Или не молились, но и не забыли? — мне было совершенно все равно, вправе я задавать вопросы или нет.

— Церковь не молится за самоубийц, — произнес Прозуменщиков с машинальной назидательностью, но глаза за стеклами очков становились все больше и темнее.

— А вы, Андрей Ананьевич? — настаивала я. — Бог с ней с церковью, у нее свои проблемы, а у нас с вами совсем другие. Вы Олесю не забыли?

— Мне сложно говорить о ней, Екатерина, простите… — медленно проговорил Прозуменщиков, — Дмитриевна. Ее смерть — случайная по сути… Понимаете, так давно, так внезапно. Это, скорее, фрагмент бытия, модель определенного уровня сознания… Несложившегося…

Мы шли кругом постамента в метре один от другого, и я вытягивала шею, ловя отрывочные фразы, крутившиеся, как сор на прилившей воде.

— Олеся была не модель, она живая девочка была! — я думала, что говорю тихо, но люди стали оборачиваться. — Она не успела сложиться, потому что умерла! Ваша Октавия ее до сих пор во сне видит и плачет в подушку! Вы видите Олесю во сне, Андрей Ананьевич? Вы хоть раз о ней заплакали?

Прозуменщиков стал вместе со мной и вытянул руку, как бы отстраняясь то ли от меня, то ли от Олесиной памяти…

— Человек не властен над снами, — произнес он после долгой паузы. — Смерть придет за каждым и выберет, Екатерина Дмитриевна. Я помню Олесю, ее унесла случайность, порыв ветра загасил свечу, а нам остается скорбеть…

После я поняла, что Прозуменщиков держался на плаву браво: сначала пытался построить псевдонаучный карточный домик — про уровни сознания и модели, потом тщился пронять меня вечными символами, но без убеждения и страсти, с печальной безнадежностью. Я вдруг увидела, как он не молод, какая-то пружина лопнула, и в бледных деснах зачернели провалы потерянных по лагерям зубов…

Жалости я была недоступна, взяла его за руку, сказала:

— Давайте скорбеть вместе, Андрей Ананьевич, начнем прямо сейчас…

…Выговорила и потянула его к скамейке. Сопротивляться Прозуменщиков не стал, и мы опустились в каменную ложу с деревянным сидением. Вокруг Грибоедова много таких скамеек, они обступают монумент с двух сторон. Не теряя темпа и взятой верхней ноты (мне уже казалось, что я плаваю в зернистом камне и над гравием), я развернула пакет и положила Прозуменщикову на руки Олесину сумку. Несколько секунд он держал ее в негнущихся руках, не открывая.

— Цветочки, видите — это Олеся вышивала, — безжалостно пояснила я. — Откройте, Андрей Ананьевич, там кое-что для вас…

Прозуменщиков справился с сумкой и вынул оттуда один-единственный листок, новенький, беленький. Он не заметил и впился глазами в Олесины строчки, то ли разбирая, то ли припоминая.

— Не выходят стихи у меня, все начала к концу привели, я сжигаю свои корабли, безнадежно молчанье храня… — процитировала я наизусть и добавила. — Если бы вы, Андрей Ананьевич, вышли за Олесей из кухни в комнату, когда прочли эти стихи, если бы сочли возможным сказать девочке хоть пару слов — то она осталась бы жива. А вы пошутили про Марину Цветаеву, пророческая вышла шуточка…, и Олеся умерла. Как называется такая случайность? Кто загасил свечу?

(Отче уволил бы меня на месте, о друге Поле я думать не смела. Меня несло прямиком в водоворот, и собственная жестокость просто поражала. Какая там психотерапия, действительно застенки инквизиции и маркиз де Сад. Боюсь, что даже Талейран, князь Перигорский, не одобрил бы…)

— Это вам Тэви рассказала, — полуутвердительно сказал Прозуменщиков. — Она и тогда чувствовала вину. Конечно, это больно… Но как мне объяснить вам, Екатерина Дмитриевна, что в реальности было проще и сложней. Была детская любовь, было клиническое заболевание… А случайность не может быть поставлена во главу мироздания, даже случайная вина. Вы поражены и взволнованы, это естественно, но если бы вы захотели спросить себя: есть ли у той случайной трагедии выход в нашу сегодняшнюю реальность? Вы обращаете гневные чувства ко мне, а надо мной прошло столько лет, время и история изменили меня бесповоротно. Формально перед вами тот же человек, но по сути — согласитесь… Вы стараетесь сделать мне больно, я понимаю, почему — вы хотите разбудить память, вернуть молодого глупца, по невольной вине которого погибла юная девушка. Но, поверьте, я — уже не он, произошла трансформация реальности и личности…

«Ну все, если он оправится настолько, что посыплются словарные слова — то пиши пропало! «Релятивизм» и «экстраполяция» утопят меня, как котенка…» — мелькнуло у меня на краю сознания, вслед за тем пришлось мигом перестроить свою часть.

— Хорошо, — я сказала кротко. — Мы в иной реальности, две отвлеченные личности, однако так случилось, что у нас на руках вещи бедной Олеси и печальный долг. Октавия участвует… А вы, Андрей Ананьевич?

— В чем мое участие, Екатерина Дмитриевна? — глухо спросила Прозуменщиков, то ли не понимая, то ли не в силах поверить.

— Вот эта сумка, в ней вещи Олеси: записная книжка, расческа и кошелек с двумя рублями, все у меня, — подсказала я. — Октавия хранила много лет, отдала мне. Как нам поступить?

— Мне и вам? — спросила Прозуменщиков, интонацией отвергая возможность подобного сочетания. — Вам советовать не берусь, а я просто не знаю. Вы хотите передать мне?

— Не совсем, это было бы неправильно, — произнесла я, домашние заготовки пригодились. — Вы трансформировались, вам напоминания ни к чему, как я поняла… А печальный долг, Андрей Ананьевич, наш с вами состоит в том, чтобы принести вещи и вести тем, кто не забыл и не трансформировался до такой степени. Родители Олеси, они имеют право.

— Это литература, Екатерина Дмитриевна, — ответил неприятно удивленный Прозуменщиков. — Мелодрама в чистом виде. Я не ожидал, чтобы в наше время кто-то серьезно думал, что в реальности можно разыграть такую нелепую сцену.

— Тогда благоволите ваш совет, что сделать с вещами Олеси? — я задала риторический вопрос и продолжила тему. — Бросить на ваших глазах вон в ту урну? Положить к себе на антресоли и вынимать просушивать раз в год? Вручить вам на память? Отослать по почте Октавии? В любом случае мелодрама неизбежна. К сожалению, это не просто тряпка, что бы ни сделали, мы поступим символично. Мне жаль, Андрей Ананьевич, но это так. Есть еще признание Октавии, она просит прощения у родных Олеси. Что мне делать с кассетой? Октавия плакала и советовалась со священником, прежде чем приняла решение. Теперь я прошу совета у вас, Андрей Ананьевич, мне не хотелось бы действовать за вашей спиной. Извините, если и это звучит мелодраматично.

Прозуменщиков не ответил ни слова, встал со скамьи и сделал несколько шагов. Сумка Олеси была у него в руках, потом он разжал пальцы, и холстинный мешочек упал на красноватый гравий. Очень символичный ответ дал Андрей Прозуменщиков, но нисколько меня им не удовлетворил.

Он продемонстрировал, что ему до меня и Олеси нет дела, и он прощается с нами безмолвно и навек. Однако слегка преждевременно.

С Олесиной сумкой на плече я нагнала его и опять взяла за локоть, бедняга хотел отдернуть руку, но грубого движения позволить себе не мог, а вцепилась я крепко.

— Нет, Андрей Ананьевич, ваш совет малодушен, — сказала я и посмотрела ему в лицо. — Согласитесь, что мне одной нести соболезнования и вещи было бы несправедливо. Я не могу поверить, что вам это настолько безразлично. И еще, в вашем отсутствии моя информация и соболезнования будут походить на донос. Не упоминать вас я не могу, в рассказе Октавии речь идет о вас.

— Передайте Паше Криворучко мои поздравления, — невесть отчего вспомнил Прозуменщиков. — Он нашел себе достойную спутницу. А почему бы вас, Екатерина Дмитриевна, смутил донос? Разве не случалось?

— До сего времени — нет, разве что в детстве докладывала, что сестра объелась зелеными яблоками, но то была ложно понятая педагогика, — я досконально отчиталась. — А в сознательной жизни не приходилось, и я не намерена начинать с вас, простите меня великодушно. Поэтому прошу пойти со мной, чтобы не ставить никого в ложное положение.

— Сейчас пойти? — несказанно удивился мой невольный собеседник.

— Если не мы, то кто же, если не сейчас, то когда же? — процитировала я старинную формулу, пришедшую из неосознанных глубин памяти.

Прозуменщиков отшатнулся от меня, как от гадины, но вырваться не сумел. По всей видимости, фраза имела для него особое значение и прозвучала, как издевательство, но я не знала. Несколько шагов мы прошли в молчании, затем Прозуменщиков без напряжения отцепил мою руку и спросил:

— Как я понял, вы пойдете туда в любом случае и предложите ваш рассказ? Это так?

— Да, но я хотела бы… — начала я.

— Это неважно. Ваши мотивы меня не интересуют. Вы не оставили мне другого выхода, придется идти с вами, — доложил Андрей Прозуменщиков без выражения, затем добавил. — Надеюсь, после вы поймете жестокость вашего поступка.

Я не утерпела и прокомментировала справедливый упрек, хотя нужно было молчать и молчать:

— Вы читали Конрада Лоренца, Андрей Ананьевич? Помните его генеральный тезис: самые беззащитные в природе и оказываются наиболее жестокими. Зайцы, голуби… Наверное, и с людьми то же самое: женщины и дети. Если их не жалеют, то им негде выучиться жалости.

Прозуменщиков не ответил, и до большого серого дома мы дошли в нерушимом молчании. Дверь открыл художник Скоробогатов и без приветливости пригласил в кабинет или студию. Началось в чужом пиру похмелье, вспоминать тяжело.

Прозуменщиков взял инициативу на себя и уведомил хозяина, что пришел говорить о его давно умершей дочери… (Кретин! Тот догадывался, но наверняка не знал. О чем думал Прозуменщиков, я тоже не знаю, наверное, полагал, что больно может быть только ему… Я боюсь, что мое дальнейшее поведение было вызвано его чудовищным бессердечием.)

Олесин отец схватился за сердце и знаком попросил подать с окна склянку. Я отсчитывала капли в стакан с водой, и Олесина сумка упала отцу прямо на колени. Он пил лекарство и рассматривал дочкину сумку с таким ужасом, что внешне это походило на безразличие.

Тем временем Прозуменщиков очень простыми словами, без всякой зауми, рассказывал, что летом такого-то года к нему пришла Олеся и попросилась поехать с ним в Ленинград. Он не хотел, но взял ее с собой, подумал, что его общество будет для девочки благотворно. В Ленинграде Олеся вела себя странно, очень капризничала, однажды не захотела выходить из электрички, устраивала сцены… Одним вечером в гостях у друзей он был занят важным разговором и не заметил, что Олеся реагирует болезненно. Он просил ее обождать, а она врывалась на кухню, о чем-то просила, он сказал ей: «Оставь нас». Она ушла, и вдруг люди в комнате заметили, что она стоит на подоконнике. Они не успели, она бросилась вниз… Чтобы не подводить друзей, они все ушли из квартиры. Кто-то взял сумку Олеси, и она оказалась у одной девушки. Теперь он возвращает сумку. Прошло много лет, то было прискорбно, но бедная девочка была больна, отец знает, у нее и раньше были суицидальные попытки…

Отец не промолвил ни слова, он смотрел на Прозуменщикова, на меня, на Олесину сумку. Вдруг я услышала собственный голос:

— Девушка, у которой была сумка, она просила вам передать, что безмерно виновата и просит прощения… Она не могла прийти, она прислала свой рассказ, вот он — я переведу, если вы не владеете английским.

Меня привела в ужас мысль, что отец Олеси подумает, будто я пришла с Прозуменщиковым и присоединяюсь к его позорному рассказу. Вынести такого предположения я не могла ни одной минуты.

— Нет, я понимаю, — произнес первые слова Скоробогатов, — постараюсь понять.

На минуту он вышел и вернулся с диктофоном.

— Я не уверен, что есть такая необходимость, — подал голос Прозуменщиков. — Объективные факты — они неизменны, еще одно свидетельство — нужно ли?

К моему изумлению Андрей Ананьевич владел собой лучше, чем мы с художником Скоробогатовым.

— Когда отношение к объективным фактам переходит границы приличия, то некоторым философам, зачатым во грехе, следует употребить его орально вместе с чужим детородным органом, — вполголоса произнес кто-то в дословном переводе на русский язык.

При общем замешательстве я уловила, что голос опять оказался мой, хотя фраза явно принадлежала Валентину.

— Спасибо, девушка, — сдавленно произнес Скоробогатов. — Я при вас не хотел…

И включил диктофон… Полутемная студия наполнилась голосом Октавии, я слушала во второй раз, иногда по просьбе Юрия Всеволодовича шепотом поясняла.

Прозуменщиков сидел прямо и тоже слушал, хотя, как я уловила, не знал по-английски ни слова. Меня мучило беспокойство, как бы он не ушел, и еще — не лучше ли перевести ему в общих чертах, для ознакомления. Однако обращаться к Андрею Ананьевичу после своего фольклорного дебюта я не решалась, мне самой до смерти хотелось покинуть помещение, стыд и неловкость терзали меня. Снова со мной случился неженственный поступок и опять помимо воли.

Исповедь Октавии иссякла, она вновь попросила прощения. Отец Олеси поднялся, без стеснения вытер глаза и попросил Прозуменщикова пройти с ним в соседнюю комнату. Меня как-то неопределенно оставили в студии-кабинете, но я высмотрела открытую балконную дверь и вышла покурить над потемневшей улицей.

Сквозь окно соседней комнаты я видела, как хозяин с гостем разговаривали стоя… Неозвученный диалог продолжался довольно долго, затем художник указал гостю на дверь и повернулся к нему спиной. Прозуменщиков вышел, но в студии не появлялся, должно быть ушел совсем…

Через несколько минут Юрий Всеволодович возвратился в кабинет. Я сидела на краю дивана под лампой, остальное пространство занимала темнота.

— Вы не с ним? — уверенно спросил Скоробогатов.

— Нет, я отдельно. Мне казалось, что нужно выслушать и его тоже. Простите, если вышло тяжело для вас.

— Вы зря старались, девушка, если хотели, чтобы он что-то понял. Это наш русский идеализм, впрочем, спасибо вам. Я и так знал, что девочка пропала из-за него, что бы там ни говорили. Пытался простить, особенно когда он сел в лагеря. Ну, что уж там… Вас отвезти куда-нибудь?

— Если можно, к метро, уже поздно.

Во дворе отец Олеси пригласил меня на переднее сидение зеленых «Жигулей» и в две минуты довез до метро, где ждал на «Волге» верный Антон. По дороге Юрий Всеволодович проговорил:

— Я сказал мерзавцу, что, если услышу хоть одно его публичное выступление, увижу статью в газете или морду по телевизору, хоть одно слово о народе, Боге и совести — то он глубоко о том пожалеет… Я ни с чем не посчитаюсь, я сам где хотите напишу и выступлю, объясню, что за сволочь рвется спасать Россию! Он обещал мне, что поможет ей, а сам погубил, потому что заболтался с заокеанской дурой и не дал девочке денег на билет… А сейчас сказал мне, что она была сумасшедшая. Она была совершенно здорова, Олеся, она пережить не могла, что он, гадина, ее бросил… Надо было тогда его упечь за совращение, но она меня умолила. А он… Убежал, как последний трус и негодяй, а мы искали ее везде, мы надеялись много лет, не верили… А он знал! Так что лучше пускай живет тихо. Прощайте, девушка, забыл, как вас зовут.

Я ехала рядом с Антоном, вокруг сновали огни и наплывала тьма. Успехом или неудачей закончилась моя миссия, я никак не могла сообразить.

— Это смотря по тому, какую задачу ты ставила персонально, — толковал на следующий день друг Валя, он снял меня со службы в обеденный перерыв, мы сидели на скамье под липами и вязами Гоголевского бульвара. — Если ты хотела предупредить философа, что грех его известен и заставить отдаться на милость пострадавшей стороны, то поразила цель стопроцентно. Попутно отмыла дело от грязи, шантажа и прочих гнусностей, волновавших воображение. Ты поступила как суровая Эриния, загнала клиента к насильственному покаянию и отдала на волю судеб. Как политик — он кончен, и сам это знает. А мы с Пашей скромно аплодируем в сторонке, что бы мы ни стряпали, но вдруг оказалось, что бесчестных поступков никто кроме Андрюши Ананьевича не совершал.

Вслед за ничем не ознаменованным уикэндом наступила полноценная рабочая неделя, развеявшая в дым командировочные и иные впечатления. Абреков, «Домик деревянный» в апофеозе и прочие страсти по «Факелу» призвали мое внимание и отвлекли, если не развлекли. Как и прежде, мама Гарика видела его редко, так что и личная жизнь застряла на оптимальной, хотя и мертвой точке.

Разнообразие внесла Света из «Горницы» она сдержала слово и устроила мне на пороге соседской конторы рандеву с двумя приятельницами. Каждая из клиенток скромно оплатила получасовую беседу и ценный житейский совет. Одна хотела устроить слежку за предположительно неверным мужем, но я ее отговорила. Вторая пожаловалась, что дочка 11-ти лет вроде бы потаскивает деньги, и я посоветовала давать девочке небольшие деньги на карманные расходы. Света получила 10 % от прибыли и пообещала неограниченный наплыв клиентуры, девушки оповестили, что остались довольны.

Глава 21

В середине еще одной безмятежно мелькавшей недели у нас с Отче состоялся деловой разговор. Я позвала его к аппарату спросить, соответствует ли его профилю и расценкам проблема одной из клиенток и желает ли он вести дело со мной в качестве адвокатессы, ибо клиентка стесняется.

— Наслышан премного, моя сладкая булочка, — издевательски объявил Отче Валентин. — Что у меня, в сенях союзной «Горницы» завелась подозрительная дамская контора, без патента и адреса. Конкретно, что некто между двумя булочками откусывает от моего законного куска. Если не объявилась бы, прелестная пиратка свободного рынка, то, заложил бы тебя фининспектору, но раз зовешь в долю — рука слабеет и немеет. Ладно, являйся, у меня все едино есть от Паши телефонограмма, заодно ознакомишься. Пятница, четыре часа, тебя устроят?

— ОК, шеф, тогда в четыре в пятницу выхожу из «Факела» на встречу с Антоном, — сообщила я в деловом стиле.

— Балда, а еще бизнесвуман, в четыре ты у меня, а свой «Факел» ты бросаешь в полчетвертого! — распорядился новоявленный деловой партнер. — Я её, растяпу, и тренировать изволь, причём за бесплатно. Тогда секрет открой, сколько с простушек понасшибала без налоговой декларации?

— Инквизитор ты, Отче, да и неприлично сие, но ладно… — я неохотно согласилась.

Назвала сумму, вычла комиссионные «горничной» Светы и честно созналась, что получились семечки, но лиха беда начало. В ответ на проявленную финансовую откровенность Отче Валя поделился информацией.

— Кстати, тебе приятно будет узнать, — доложил он. — Я у доктора был, у психического, который Муратова недоспас. Он подтвердил, что твой трупик правильный оказался, третий. Сообщник Муратова под электричку попал, шел пьяный по путям, а она наехала. Пили вместе по-черному, намеками вспоминали. А твою версию, что Муратов иногда рядился в судьбу, убирал свидетелей, потом напрочь забывался, эскулап отнюдь не исключает. Остроумная, говорит, теория. Ну, до скорого, но прошу без свежих трупов — иначе не принимаю!

Не напрасно Валька предупреждал, но его заклинания пропали втуне, ибо явившись в пятницу в офис «Аргуса», я бросила на конторский стол черный бант из прически (то был театральный жест) и произнесла самым зловещим образом:

— Ведь знал, моя крошечка, в чём виноват, потому умолял не носить тебе покойников! Я не держу этого товара в закромах, но Бог мне судья и свидетель, что прямо сейчас, не отходя от кассы, я организую свежий труп из подручного материала! Да, ты правильно понял, из какого… Можешь не держаться за голову, я достану. Если ты мне сию секунду не расшифруешь гнусный ребус и кроссворд!

С вышеперечисленными угрозами я швырнула вслед за бантом на стол Отче компрометирующий документ.

(Небольшая, но важная вставка)

Трагифарсовой сцене предшествовали следующие события. Вечером того дня, когда мы с Отче условились о деловом свидании, мне домой позвонила Регина, поздравила с возвращением из отпуска и пожелала переговорить. Во-первых, ее волновала судьба полотенца, после учиненного мною кровопролития улика осталась в доме Регины, она отмыла предмет до относительной белизны и хотела бы вернуть владелице. И еще кое-какие мелочи, не для телефонной беседы. Мы уговорились пообедать вместе на следующий день.

Почему-то показалось целесообразным пригласить Регину в очаровательный дворик под липу, где имела место вторая встреча с Андреем Прозуменщиковым. Скорее всего, я хотела угостить разборчивую подругу не только пирожками производства мамы Гарика, но и эстетическим впечатлением.

Действительно, место оказалось приятным, и было бы лишним связывать его в мыслях с Абрековым, Андреем Ананьевичем и прочей компанией. Пускай оно лучше ассоциируется с изумительной и эффективной Региной Родичевой, урожденной Розенфельд.

Регина оценила пейзаж, мы расположились на скамье, расстелили обретенное полотенце как салфетку и принялись за американский ланч.

— Я тебя, Катерина, для чего вызвала, — начала Регина, положительно отозвавшись о пирожке. — Доложить и посоветоваться хочу. Заодно и покаяться, если найдешь, что есть в чем. Нет, это я буду каяться, а ты, выслушай. Ну, что ты мужику тому треснула по башке — дело твое. Я бы сама треснула, появись он у меня в дверях без спроса, тут дело чистое и ясное. Родичева ты уж заодно прости, заигрался мальчонка в клады, я тебе говорила про кризис среднего возраста. Я ему вклеила, до сих пор кается и кроток, как ягненок. Я о другом. Понимаешь, когда этот стукнутый слегка оклемался, я с него полотенце снимала, бинты на него изводила, а он бормотал угрозы в твой адрес. Дескать, пришли говорить по-хорошему, предупредить, что с бандитами связалась, а она вон как! Значит не хочет по-хорошему, можно и по-плохому, увидит еще. Ну мне, сама посуди, это не понравилось. О каких бандитах он говорит, я не поняла. Гарик твой милейший юноша, а этот сам — бандит бандитом. Я ему голову бинтую, а сама думаю, как припугнуть, чтобы он от тебя отстал, думать о тебе забыл. Есть верное средство, я, прости, употребила, советоваться было некогда и не с кем. Я знаю одну штучку, еще когда мебель из-под полы покупала, то столкнулась. У жуткого типа покупала, вроде твоего стукнутого. Времена были райские, дала ему полкуска сверху, и дело в шляпе, но чуть не сорвалось. Родичев не вовремя появился и стал распоряжаться. И бандит мой мебельный отвел в сторону и сказал, извини, мол, девушка, все отменяется. Если мужик твой в органах служит, он что-то вроде того говорит. А Родичев, знаешь, любит притворяться, что он при власти. Мы, говорит бандит, со служивыми дел не имеем, ни хороших, ни плохих, они сами по себе, мы сами по себе, всем удобнее, от века повелось. Чуть не накрылась моя мебель медным тазом… Но я бандита уговорила, что супруг Ваньку валяет, что с придурью он у меня. Изъяла у Сережи удостоверение, бандиту предъявила, что хоть в закрытом ящике, но тривиальный технарь мой Родичев. Бандит покривился, но я поднажала, да и дело на мази уже было. Вот я за долгом милосердия и вспомнила, очень этот стукнутый на мебельного торговца смахивал. Я прямо так и заявила, что зря он хочет с тобой счеты сводить, сам в накладе окажется. А почему, потому что у Катерины родство в таких местах, что не к ночи будь помянуто, она свистнет — и мокрого места от вас не останется. Не любят большие люди, когда их родных обижают. Он встрепенулся и стал выспрашивать, что, да где, и как родные позволяют так себя вести. Поборник семейных ценностей отыскался в моем доме! Я ему сказала, молчи, не позорься, деревня! Тут женщинам свобода дана. Ну, озадачила я его, а сама задумалась. Байку-то я придумала неплохую, но бездоказательную. Не ровен час, проверят, если силенок хватит, и тогда — хана моей Катерине! Звоню тебе тут же, пусто и глухо, целый день звоню, еще один и становится мне все беспокойнее. Словом, к понедельнику я вынула из Родичева телефон вашего сыщика и вызвала его на встречу. Спросила, может, он знает, где ты, и проблему изложила. Он мне отвесил комплимент, что Региной меня не зря назвали. Раньше писали: Мария регина, Виктория регина — королевы, значит, а я Регина. Остроумно, я оценила. После пообещал, что займется твоим криминалом ради благотворительности, с тебя и гонорар будет брать, я могу не волноваться. Насчет тебя или ли насчет денег, я не уловила. Сказал, что имеет зацепку и попробует прокрутить. А Катерина, сказал, уехала лечить нервы на природу. Очень дельно. А потом мне он, твой сыскной граф-барон еще раз звякнул и очень таинственную вещь попросил сделать. Сейчас перескажу буквально. Если спросят про твое замужество, Сергей или еще кто-то, чтобы подтвердила, что давно знаю. Секрет, мол, только от дураков был. Сережа ничего не спросил, ему думать о тебе стыдно (оно понятно), но звоночек состоялся. Двое спросили, по очереди, стукнутый и другой очень вальяжный голос. Я ответила, как положено, мол, еще бы мне не знать, от Катерины слышала и бумаги видела, большую дурочку сваляла Катерина, ну да я ей не судья. Это для красного словца прибавила от себя. А о чем говорила, до сих пор в толк не возьму. Они сказали, пардон и спасибо, что предупредили. Им, наверное, виднее. А тебе?

— Вот тебе крест, Регина, опять загадки из области перевозки психов, — я созналась, отчасти освоившись с информацией. — Мне Валька ни словом не намекнул, я думала, что само собой отпало. Спасибо, что сейчас сказала и удачно придумала. Спасибо, дорогая, за все сразу. А у Вальки я выясню. Тебе давно не говорили, что ты бесценная женщина?

— От них дождешься, но я сама в курсе, — заключила разговор Регина.

Затем пригласила на воскресенье смотреть неплохие кофточки, Сергея Данилыча она обещала отправить на дачу. Мы с Региной попрощались до воскресенья и разошлись из садика в разные стороны. Своего любопытства она не утолила, а меня озадачила до степеней беспредельных.

Я машинально заглянула в пустующую «прозу», бесцельно посидела над рукописью и в глубокой задумчивости отправилась домой. Опять дружочек Валя подложил мне ребус и, что для него нехарактерно, держал в глубочайшей тайне. Именно это сомнение мучило всю дорогу домой и первые полчаса на квартире. Я слонялась по углам и боролась с соблазном позвонить Вальке и учинить ему допрос, хотелось дойти до разгадки своим умом.

Сомнения и неясные подозрения еще брезжили, пока я открывала секретер и усиленно рылась в деревянной шкатулке с документами, недавно привезенной от родителей, где она гостила во время моего отсутствия.

Короче, я нашла, что искала, обозрела картину и пришла в шоковое состояние, она оказалась гораздо хуже, чем я полагала. Результатом запоздалого знания явилась мелодраматическая сцена в Валькиной конторе в пятницу. (Конец вставки)

Мои угрожающие заявления Отче Валя перенес на диво спокойно, поизучал траурный бант дольше, чем паспорт и произнес с отлично выделанной ленцой:

— Ты, дитятко, и впрямь переутомилась, свободный рынок профессий оказался тебе не под силу. Я ждал, чтобы уладить дела какой-то безмозглой клиентки, а ты швыряешься предметами туалета, хорошо, хоть не интимными, и удостоверениями твоей малоумной личности. Не могу приложить обширного ума, что ты мне желаешь инкриминировать. Если ты, прелестное дитя, заключаешь с кем-то брак, потом впадаешь в забытье, то надо обратиться к знакомому доктору, он тебе вправит извилины, а я, извини — по другому профилю. Ну что я тебе могу сказать… Числа, месяцы и номера годов ты видела, ну и я сейчас обозрел. Бывают провалы в памяти и длятся они долго, ну ничего, доктор Михаил Матвеевич тебя вылечит, таблеточку пропишет.

На последних словах хамская ухмылка на лице Отче расползалась всё шире и становилась всё ассиметричнее, а кошачьи бледно-зеленые глаза прямо-таки искрились.

— Я тебе сама пропишу пользительное кровопускание, могу обойтись любым подручным предметом, твой принтер сойдет, вес у него подходящий, — пригрозила я другу Вале, но смех разбирал меня всё сильнее. — И знаешь, за что? Почему я должна узнавать о переменах в своей жизни из посторонних источников и сличения документов? Неужели я так запугала тебя, друг мой?

— Ни Боже мой, — фальшиво-сладким голоском отозвался Отче. — Просто никто не хотел волновать прелестную детку такими пустяками. Со временем, постепенно, между делом… А ты влетаешь, как фурия и требуешь крови! Причем сделано было в твоих интересах. И в ответ черная неблагодарность! Чаю спросить для сладостной беседы, или обойдемся обществом подружки?

— Чай, булочки, фужеры для подружки и ведро воды для холодного компресса! — заказала я.

Отче процитировал меня в телефон, только ведро воды из списка исключил, посоветовал подставить голову под холодную воду в туалетной комнате. Я ответила, что охлаждать собираюсь его горячее участие и свою пламенную благодарность.

— Тогда нацепи опять свои вороньи перья, мое театрально взращенное дитя, бантик, бантик приколи, — гадко посоветовал Валентин. — И можешь внять моим сугубо добровольным пояснениям. Хотя никто, подчеркиваю — никто не обязан давать отчет в твоих странных поступках. Тебя, как я понимаю, интересует собственная забывчивость. Более года тому назад ты сподобилась выйти замуж со всеми (очень настоящими) печатями, документами и записями за очень достойного джентльмена, но ухитрилась об этом факте намертво забыть. Что, разумеется, прискорбно, но такое бывает. Теперь ты вдруг вспомнила и прибежала ко мне — очнись, детка, я вовсе не твой законный супруг… Тихо, тихо, дорогая прелесть, оставь пепельницу в покое! А вот и чай. Мерси, Раечка, больше ничего не надо, привет Светочке. Ладно, поехали со свиданьицем! Я продолжаю научные комментарии к брачному договору. Надо понимать, тебя главная сваха информировала, её осыпай признательностью. Ну, а если сама наткнулась, то я поведу доклад с первоначальной минуты. Не надо, ну и ладушки, тогда выдираем листок из середины романса. Царственная дама сформулировала задачу, заслонила тебя компетентно, хоть бездоказательно, в чем видела единственный недочет, и снозошла до предложения довышивать за нее подушечку. Ей было бы неудобно, если подругу Катерину прирежут или застрелят по вине идиота-супруга. Я поклялся срочно подложить тебе свойственников пострашнее и тронулся исполнять. Сама знаешь, к кому меня привели чёрт занес. Не к следователю же прокуратуры Шапошникову стучаться, сама рассуди! Добился я бывшего нанимателя, а твоего очередного друга и доложил по-военному. Мол, прелестная Катрин, вследствие аморального поведения с членом криминальной семьи и оскорбления действием члена противоборствующей, достукалась до результата. Подробно разъяснил, как и кого ты глушила по черепу, и при каких обстоятельствах. Наниматель образ твоих действий одобрил, даже испытал нечто вроде нездорового восхищения красочной картиной, нарисованной его воображением. Тогда я ему вкрадчиво нашептал, что если он впредь желает наслаждаться созерцанием подобных деяний, то кто-то подобный ему, должен тебя удочерить. Описал остроумный демарш царственной дамы и высказал соображение, что начинание стоит поддержать. Если ему, конечно, импонирует мысль, что ты останешься жива, и тебя не будут отвлекать разными пустяками, типа кровной мести. Наш с тобой благородный наниматель сказал «разумеется», и мы с ним перебрали варианты. К семье-то он принадлежал еще к какой, но задействовать родство не торопился. При огласке ты ему пока без надобности. А вот семейные ценности, но келейно… Мы с ним покумекали, он пожал плечами, вынул из сейфа собственный документ и спросил небрежно: «Есть проблемы устроить задним числом?» Я опять высказался по-военному: «Никак нет, золотой ключ универсален!», ибо находился в восхищении, не от поступка, от стиля. Наниматель просто сделал нам небольшую любезность. Мне тоже, между прочим, на меня там зубы могли точить, однако неважно. Ну, вышел я от Криворучки, шатаясь от впечатлений, и стал стряпать дело. Работал быстро, дензнаков не жалел, извилины крутил в темпе, рассказывать неинтересно. Все сделал по высшему классу, комар носа не подточит, документы абсолютно подлинные. В два с половиной дня крутанул, остальные полдня чернила сохли, а я еще спиртом потер для вящей подлинности. И в ЗАГСе запись имеется. На третий день с ранними птичками звякнул по оставленному телефону, добрался до отвечающего и устроил ему разнос. Мол, что они себе думают, совершенно изволили забыться. Неужели я не упоминал, или они запамятовали, что за птичка у меня в деле, из какого семейства стервятников? Они доложили, что слышали, но на слово верить никому не намерены. Тогда я им произнес: «Добро пожаловать в контору, там разберемся». Прибыли. Двое, те что раньше были, один с повязкой на черепе, узнал прелестную руку. Я им обнародовал семейство и показал документы, изучали долго. В своем деле оказались доки, подлинность признали, заднее число их впечатлило. Про семейство слышали, имели возможность проверить, что не однофамильцы, на это тонко намекнули. После обмена верительными грамотами и прощальных переговоров, кто включен в список защищенных лиц, а кто не очень, мы с бывшими контрагентами раскланялись в радужной надежде более никогда не встречаться. По моему скромному суждению, я заслужил при жизни памятник из чистого золота в натуральную величину. Или как?

Я задала один вопрос: «А Гарик знает?» и получила положительный ответ. Оказалось, что Гарик хоть сокрушался, но принял посильное участие, добыл у родителей мои документы под каким-то домоуправленческим предлогом. Однако Валентин посоветовал его не бранить, они дружным коллективом пытались сохранить мою жизнь, как могли. Насчет друга Паши инструкции получились более детальными.

— А Паше изволь одни благодарности, если сочтешь достойным упоминания, — настаивал Отче. — Он всего одну фразу обронил, но фундаментальную, сказал: «Надеюсь, Катрин не рассердится на нашу маленькую комедию.» Учти, это руководство к дальнейшему поведению, любое отклонение будет сочтено дурным вкусом, усекла?

Далее Отче гласил с телефонограмму от нанимателя Паши (я потребовала именовать его прежним титулом, иначе за себя не ручалась). Меня приглашали в театр, а до того в ресторан, форма одежды парадная. Напоследок мы с Валентином приступили к делу, занялись проблемой клиентки от Светы, зачем я и приехала, а вовсе не устраивать громкую сцену.

(У меня существовала ясность и до исповеди Отче, угрюмое поздравление Прозуменщикова и гнусный намек на склонность к доносительству нашли место в мозаике. А мы с Валентином посчитали приятное с полезным, обсудили мою личную жизнь и в процессе знатно повеселились.)

По окончании деловых переговоров Отче Валентин, однако, не спешил прощаться. Вместо того он разлил по фужерам остатки, взялся за календарь и стал чертить кресты, обводить и вычеркивать, затем огласил результат:

— Подводим скромные итоги заседания. а) ознакомление с брачным договором — сделано; б) защита соломенных вдов и сирот — согласовано; в) приказ свезти ведьмочку в кабак и балаган — сообщено, и транспорт заказан (кстати, Антон у меня работает, ты бы сказала. Все, молчу, положи пепельницу на место). Остался последний пункт, это будет моя персональная просьба в рамках твоей первой профессии. Какова ты, матушка, в качестве редактрисы, я не знаю, но питаю надежды.

— Мерси, Отче, самую сладкую булочку ты приберег напоследок, — я собралась с достойным ответом. — В качестве десерта имеешь предложить не иначе, как поэму: «Служил Валюша детективом, имел в запасе сто услуг» или гекзаметром, что будет звучать лучше: «Лишь отверзлись врата той зловещей подземной конторы, быстроногий Гермес в ней швейцаром нанялся служить.»

— Второсортные твои версификаторские попытки, сразу видно, что кроме «Служил Гаврила почтальоном» иных стихотворных шедевров у тебя в сокровищнице не осело — укорил Отче Валя без особого яда. — Впрочем, ты почти угадала, я могу выступить спонсором единичной рукописи.

— В том, что ты способен на все, даже на это, у меня сомнений нету, однако слушать тебя, мой литературный меценат, я согласна лишь в обмен на встречную услугу, — заявила я, затем объяснилась. — «Факел» — это, извини, святое, следовательно услуга обойдется недешево. Просто и элегантно: делаешь развод так же ненавязчиво, как постылый брак — изволь, готова видеть опекаемого тобой графомана. Даже если он — это ты собственной персоной. В противном случае каждый занимается своим делом.

— Ну не раззява ли ты, самозванная бизнесвуман, обижать тебя грех! — с нелестной снисходительностью ответил Валька. — Конечно, я приемлю твое условие, даже приветствую. Сейчас обнародую тайну манускрипта, но не ранее, чем объясню, почему ты раззява. В двух словах: ты ломишься в открытую дверь, всё предусмотрено. Развод сделается по первому требованию, а ты спросить забыла, тряпками швырялась, угрозы шипела. Как забудутся твои кровавые жертвоприношения — изволь из венца вон, Паша всегда посодействует, но я бы не советовал торопиться. Ладно, теперь к делу. Мне посчастливилось лицезреть обольстительную вдову на предмет твоих покойников и она одарила меня просьбой из иной оперы. Сама знаешь, что касается Вики — я слаб и безотказен, способен ползать в ногах даже у тебя. А дело вот оно, тетушка у Виктории, переводчик изящной словесности, подрядилась сделать романчик. Настряпала не то треть, не то половину текста, а издательство, где обещали заплатить аккордно, дало дуба в одночасье, сократило производство и аннулировало обязательства. Виктория тете ассистировала, и обе остались на бобах. Вика пожелала, чтобы я разузнал, не возьмут ли где-нибудь их полработы. Права на продукт сойдут переводческие, я узнавал, пока можно. Твой «Факел» еще чадит и тлеет, как насчет глянуть в текст, перемолвиться с Викой и тетей? Роман бульварный, из жизни удрученных грехами сливок заокеанского общества, по-моему, ходкий товар. Если взбредет в прелестную голову уважить просьбочку, а паче чаяния посодействовать Виктории — то врата моей зловещей конторы вечно пребудут для тебя открытыми с большой скидкой, ну как?

— Отче, мне жаль вас всех, неужели тебе довелось вляпаться в банальные женские сети? — вопросила я вместо ответа. — Вика, разумеется — высший класс, но что ждет тебя, друг мой? Однако, дело не мое, Вика пускай приходит с тетей или с рукописью. А ты в ответ сообщи, что у вдовы повыспросил, как там дела с моими покойничками? Ежели не трудно, то будь добр, утоли любопытство на сдачу.

— Хвалю, дитя мое, на глазах учишься цивилизованным приемом бизнеса, — с нехарактерной солидностью отметил Валентин. — Еще месяц назад заявляла, что секреты на бочку, тогда возможно твое содействие. А нынче, смотри, как заговорила, конечно, друг Валя, твоя просьба для меня одно удовольствие, однако поделись секретом в виде ответной любезности. Хоть крошечная, но перемена наметилась, это отрадно.

— Благодарствуйте, шеф, за великодушие, а все же, как покойнички себя чувствуют? — упорствовала я. — Какое слово вдова Виктория на поминках молвила?

— Прочувствованное, но не обильное, — сознался друг Валя. — Скупое слово, прямо скажем. Лекарь предупредил, что вдова не в курсе, лучше ее не пугать, и прав был безусловно. Пространство для маневра у меня осталось с гулькин нос. Пришлось осторожно спросить, кто присутствовал, когда погибли друзья Муратова, довелось ли Вике видеть или знать. Обворожительная вдова кротко поинтересовалась, в чьих интересах я веду расследование. Ее Бог умом не обидел, и меня она не обижала, подчеркнула, что исключает шантаж с моей стороны, также казённые интересы Шапошникова Д. И. Но, прежде, чем предаться воспоминаниям, желала бы понять, какую пользу я мыслю из них извлечь. Я поделился твоими смутными догадками, поклялся, что преследую исключительно Викины интересы, а именно. Не ровен час, где-то затаился опасный маньяк, который из всех живущих облюбовал окружение Муратова и успешно претворяет в жизнь мечту-идею. Если маньяком был сам Муратов, то с задачей он справился. Но ежели иное лицо надевало личину судьбы, то недоработка в лице Вики может соблазнить. Чего я, в высшей степени бескорыстный рыцарь, не хочу допустить. Муратова я не уберег, каюсь. Но за нее, невинную жертву, несу полную ответственность. Виктория изволила над теорией посмеяться, насколько позволяли трагические обстоятельства, провела параллель с романом, над которым они с тетушкой трудятся (откуда я впервые о художестве узнал). Заметила, вместе с тем, что идея богатая, и если кто-то сумеет сочинить мотив для трех убийств, то почти готов еще один романчик, садись и пиши. Мне стало слегка не по себе, поскольку мотив имелся вполне весомый. Однако за проявленную заботу и за обещание свести с тобой (извини, я похвастался, что моя ассистентка служит в «Факеле» редактором), Вика одарила отдельными перлами своих воспоминаний. Из перлов создалась еще одна дама. Выяснилось, что и в первом, и во втором случае на месте действия оказывалась разведенная жена покойного Левы, некая Марика. Вика специально подчеркнула, не допускает мысли об участии второй вдовы в случайных смертях, но оба раза Марика находилась в искомой точке. Брак Левы и Марики распался давно, но они сохранили нестандартную форму отношений, до самой Левиной смерти встречались как любовники. Не так уж редко, хотя и не часто. По словам Виктории, Марика происходила из семьи московских башкир, разила наповал красотой Шемаханской царицы и служила танцовщицей в ансамбле с фольклорным уклоном. Судя по всему, яркая экзотическая женщина, годами чуть постарше Вики.

В сумерки того дня, когда погиб Леха, Виктория видела компанию впервые, и замужем за Муратовым еще не была. Прием гостей происходил на даче Льва, мужчины пили и беседовали, дамы знакомились. Леху Виктория помнила смутно, очень неприятный тип, похабно-вульгарного плана, совершенно чуждый. Он моментально упился и приветствовал появление женщин на веранде в неприличных выражениях. Марика закричала в гневе: «Заткни гнусную пасть, грязный пес!», и вернула Вику с полдороги. Рассказала, что паскудного урода прогнали после ее ультиматума: или он, или мы. Потом узнали, что на него, пьяного, в темноте наехала электричка. Это картина номер один. Картина номер два. Место действия то же, дача Льва. Действующих лиц на одно меньше в начале и на одно в финале. Машину пьяные клиенты разбили не свою, экипаж принадлежал Марике. Она привезла гостей на дачу, опять состоялась пьянка, мужикам показалось мало, они вознамерились сгонять за дозаправкой на станцию. Супруга и экс-супруга пытались их отговорить, но не преуспели. Лева ухитрился забыть, что машина уже не его, рассмеялся, когда Марика забрала ключи, вставил в зажигание проволоку и укатил на свидание с грузовиком. Марика проводила их пророческим замечанием: «Ну и пускай расшибутся, придурки, если охота пришла. «Лада» застрахована, а они — как знают».

Понятное дело, для подозреваемой такая фраза — явный перебор, двадцать два очка. Соответственно тому, Марику никто не подозревает. У нее отсутствует мотив, это прежде всего. Нельзя же ее вообразить родственницей погибшей школьницы. Я даже спросил у эскулапа, та была под простой русской фамилией, без этнических отклонений, насколько доктору известно. За двоюродных и троюродных он ответственности не несет. Во-вторых, последние полгода Марики в Москве не было, недавно она вышла замуж за башкирского деятеля и уехала с ним в Уфу. Так что Муратов погиб в ее отсутствие. Ее новый супруг, бывший ученый-фольклорист, ныне восходящая звезда национальной политики, сочетает преданность знамени пророка с западной ученостью и прогрессизмом, пойдет далеко, судя по всему. О нем леденящая кровь деталь: они встретились с Муратовым однажды, и башкирец сказал, что ангел смерти Азраил стоит за плечами Муратова, посоветовал Вике поберечься.

Вот такой урожай я пособирал на твоей кладбищенской ниве, выявил восточную красотку, но пристегнуть ее к жатве смерти не сумел, Марику вовремя увезли в Уфу. Анвар Закиров, может статься, имел мотив убрать Льва, но возник после его смерти — полный тупик, и ангел Азраил отнюдь не улика. ОК, Азраил и Марика себя исчерпали, Муратовское дело мы с тобой прикрыли, смею полагать. Если обнаружишь другие мертвые тела, то неси к Шапошникову, я больше не принимаю. Однако Вику не запамятуй приветить, авось, между делом издашь нечто путное хоть раз в жизни.

Так мы закрыли конечный пункт в программе, отдали последние почести подружке и поехали отвозить меня домой. Валентин высадил меня из «Волги» у подъезда и заходить не стал, заявил, что предчувствует ужасную сцену, которую я устрою бедняге Гарику, и не желает попадать под тяжелую руку.

— Азраил, ангел смерти, да минует тебя! — вычурно простилась я с Отче. — По крайней мере от моей руки. Уговор дороже денег, ни одного покойника более, обещаю и клянусь!

— Хотелось бы надеяться, — скептически проговорил Отче и как в воду смотрел.

Наше объяснение с Гариком состоялось в тот же вечер, как предчувствовал Отче, но исключительно по моей небрежности. Уезжая разоблачать Отче Валю, я оставила открытую шкатулку с документами на журнальном столике. Бизнесвуман, одним словом, определил бы Отче.

Я не собиралась обсуждать с Гариком проблему вынужденного брака, но рассеянность разрушила заговор взаимного умолчания. Моя позиция в последующем обсуждении была проста, какие, право, пустяки, спасибо вам, друзья мои, что хорошо придумали, комедия получилась в духе семнадцатого века, с переодеваниями и мнимыми браками, как театральная критикесса — одобряю.

Отношение Гарика к комедии браков и ошибок получилось более сложным. С одной стороны он видел, что получен оптимальный вариант, но вот с другой… Ему казалось, что было бы честнее и достойнее схватить меня в охапку и скрыться куда-нибудь под руководством Сурена, а не прятаться под чужим именем. Тем не менее, Гарик знал, что романтический увоз в чужие края без гарантий жилья и работы вряд ли мне проимпонирует и возможен как крайнее средство для спасения жизни, а вовсе не его мужского самолюбия.

Лично для себя Гарик нашел выход из тупиковой ситуации. Он декларировал, что с момента заключения фиктивного брака сам принимает брачные обязательства по отношению ко мне, не требуя взаимности. То есть — я, как знаю, а он — на мне, выходит, женился. Так он моим предкам, помнится, обещал!

Истинное удовольствие в сложившейся ситуации получила лишь подруга Верочка. В ближайшее воскресенье, когда я примчалась к ней на свидание на скамейку у Крымского моста, Веруня смеялась до слез и плакала от восторга.

— Малышева, знаешь, кто ты теперь? — всхлипывала она. — Ты, радость моя — двоемужница! Господи, слово-то какое, но ты как хочешь, никуда не денешься.

Помнишь, мне рэкетиры заливали, что Витька — двоеженец, когда мы с тобой в подвале сидели. Ты не верила и правильно делала, я бы не пережила. А теперь придется мириться с мыслью, что моя лучшая подруга — это самое и есть!

После чего Вера смеялась и плакала заново, не ведая, что супруг Виктор у неё реальный двоеженец, а брак их юридической силы не имеет. Чужие тайны я хранила гораздо лучше, чем собственные.

Глава 22

Еще две недели тянулись долго, но пролетели в мгновенье ока. Где-то посередине я проводила Ирочку с племянником к Борису в Штаты, с ней послала письма к Жанин и Октавии. В письмо для Октавии я вложила записку от Юрия Всеволодовича Скоробогатова. Художник отыскал меня сложными путями и спросил, будет ли удобно, если он поблагодарит заокеанскую девушку за запоздалые сведения и соболезнования, ее вина минимальна, а раскаяние искренне. Соответственно и самой пришлось черкнуть Октавии благовоспитанное письмецо, не мытьем, так катаньем послание в Штаты на имя Октавии Грэм состоялось, меня не минуло. Жанин я слала миллион приветов от друга Поля, сообщала о скромном увенчании наших трудов и просила передать Ребекке Уайтстоун, что я провела в жизнь наши идеи и неизменно тепло о старушке вспоминаю.

В ответ на эпистолярные труды почта принесла в издательство «Факел» (к концу второй недели) объемный пакет без обратного адреса. Младший редактор Ванда положила бандероль мне на стол и заявила:

— Малышева, я хочу тебя серьезно предупредить. Ты своих авторов избаловала вконец, кто же дошел до того, что шлет рукопись по почте? Назови имя наглого графомана, хотя нет, позволь, графоманы не пишут редакторам лично, а тут пожалуйста, «Екатерине Малышевой», даже без Дмитриевны обошлись. Это кто-то из твоих подопечных накропал первый постсоветский шедевр и поленился зайти, пускай Екатерина Малышева печется о судьбе подкинутого детища. Или это развернутое любовное признание, тогда открой от кого. Я в твоей личной жизни запуталась, извини. С того момента, как ты уволила знакомого Сережу, все пошло кувырком, никто не знает, о ком с тобой можно говорить, а о ком нельзя. Бедный Миша Фридман сомневается, стоит ли ему показываться тебе на глаза. Ты нас замучила, девушка.

Пока Ванда перескакивала с предмета на предмет, я наскоро обследовала содержимое пакета и ответила обстоятельно:

— Вандуля, дорогая, ты, как всегда, права во всем. В наличии имеется и рукопись неизвестного дарителя, вернее, пробная порция, и любовное послание, но не ко мне. Одна дама, романтически обожаемая неким рыцарем, моим старинным другом, шлет ему привет и, увы, прощальный поклон. Сама она поленилась с беднягой попрощаться и улетела за моря и океаны, а может быть, и уплыла, но адреса не оставила. Я рада за его жену, только как ему сообщить поутешительней, не знаю. Может, ты подскажешь?

— А ты не сообщай, — Ванда мигом выдала импровизацию. — Пускай он ее обожает, как жестокое исчезнувшее видение, и до конца жизни вздыхает, горюет и гадает, куда делось милое, но бессердечное создание. Будет в высшей степени романтично, а на смертном одре ты ему признаешься, что утаила прощальный привет. Он проклянет или благословит твой последний вздох и отойдет от одра, шатаясь от горя и насквозь мокрый от слез. А если у смертного ложа сидеть придется тебе, то шепни в последнюю минуту и ангелы заберут его душу с миром.

— Идея безусловно ценная, я поразмыслю — обещала я. — И повторю в тысячу первый раз, ты зарываешь в землю тьму талантов, лучше бы взялась и написала нечто в этом роде. Читатели насквозь промокнут от слез, а ты обессмертишь имя и получишь гонорар.

Таким несложным способом я отвлекла внимание Ванды от письма Виктории, поскольку вслед за сообщением об отъезде шло нечто несуразное, сначала желательно разобраться, прежде чем нести Валентину. Слезно-романтический бред, с ходу сочиненный Вандой, имел больше смысла, чем милая авторша подозревала.

Следуя велению интуиции и внимая внутреннему голосу, я сунула письмо от Виктории под гору бумаг и заняла себя другими делами, а Ванду — иными поворотами беседы. Очень удачно вскоре пришел Викеша, за ним Лена, и разговор автоматически принял общий характер.

Едва дождавшись обеденного перерыва, я попросилась у Лизы Виноградской посторожить отдел поэзии, объяснила, что имею потребность сосредоточиться и уединиться. Лиза уверила, что уединение может длиться до трех часов, в три пополудни придет Миша с автором, а до тех пор «поэзия» в полном моем распоряжении. Лиза послала воздушный поцелуй для подкрепления духа и исчезла, а я осталась за ее столом и повторно стала вчитываться в письмо Виктории Муратовой. Вика писала, вернее печатала машинописным способом:

«Дорогая Катя!

Наш общий знакомый Валентин Михайлович сказал, что Вы были так любезны, что согласились посмотреть рукопись перевода американского романа «Магистр опасных игр» (автор Ш.Кейси). Если Вас заинтересуют первые 25 страниц, и Вы сочтете рукопись достойной внимания, то в конце отрывка помещен телефон моей тети Елизаветы Владимировны Пронской, она будет рада продолжить работу над переводом.

Мне не хотелось бы злоупотреблять Вашей добротой, тем не менее разрешите обратиться к Вам с двумя дополнительными просьбами и заранее Вас поблагодарить. Так случилось, что я внезапно уезжаю далеко и надолго. Мой отец по окончании зарубежной командировки был приглашен прочитать курс лекций в одном из университетов Австралии. Ему удалось договориться о годовой стипендии для меня. На кафедре русской истории и литературы заинтересовались моей дипломной темой «Литературные аспекты переписки Ивана IV (Грозного) с князем Курбским» и нашли возможность пригласить для продолжения исследования. Как обычно бывает, все планировалось долго и медленно, а решилось стремительно.

Отъезд назначен на конец ближайшей недели, и это письмо придет к Вам в мое отсутствие. Очень жаль, но мне не удалось выбрать время и попрощаться с нашим другом Валентином. Он был очень добр в печальные для меня дни, поэтому я хотела бы просить Вас передать весть о моем отъезде и наилучшие пожелания. И, конечно, благодарность за доброту и внимание.

Валентин отзывался о Вас с похвалой, и из нашего краткого свидания я вынесла самые благоприятные впечатления, поэтому рискну изложить еще одну просьбу, полагаясь на Вашу профессиональную компетентность.

Разрешите предложить на Ваше рассмотрение образец, дальнейшей судьбой которого вы вправе распорядиться. Ваши впечатления и мнение Валентина мы могли бы обсудить после моего возвращения, кажется, что так будет лучше для всех. Я доверяю Вашему суждению, дорогая Катя…»

Далее пошел литературный текст, озаглавленный «Рука судьбы» и принадлежащий некой Вирджинии Неовульф, что меня слегка насторожило. Сразу пришло в голову, что милая Вика взялась за перо сама, только я никак не могла сообразить к чему эти игры, кому и зачем она шлет оригинальный прощальный привет. Однако, раз прислала, то надлежит читать, вдруг у Виктории обнаружится талант, и я предложу «Факелу» пару захватывающих дух произведений. Итак, что нам желает отсыпать щедрая «Рука судьбы»?

…В одном крупном американском городе, в солидном пригородном квартале живет девочка по имени Нэлл. Она растет в благополучной, обеспеченной семье, ее родители — образованные, достойные люди.

Внезапно семью постигает несчастье, сестра Нэлл, старше ее десятью годами, совершает самоубийство. Нэлл была страстно привязана к старшей сестре, та уделяла девочке много внимания, разыгрывала кукольные представления на сюжеты сказок. Смерть Тэсс была для младшей сестры страшным ударом, пошатнулось и здоровье Нэлл, у нее открылась астма, от которой девочку лечили много лет.

В двенадцать лет, через шесть лет после смерти сестры, Нэлл нашла ее дневники. Несколько зим и лет девочка каждую свободную минуту убегала на чердак их дома, читала и перечитывала строки, оставленные старшей сестрой. Тогда она поняла, что имели в виду взрослые, когда говорили о Тэсс. Старшая сестра не вынесла неразделенной любви и предпочла смерть. Родители сокрушенно толковали о подростковом кризисе, а подрастающая Нэлл грезила во сне и наяву о любви, которая больше, чем жизнь.

Это было опасное чтение, дневники Тэсс, в них клубились ураганные чувства, мешались счастье и горе. Нэлл была захвачена историей любви Тэсс к однокласснику, заново переживала известную ей трагическую развязку. Дневники обрывались на записи, где говорилось о решении Тэсс объясниться с прекрасным принцем. Так получилось, что вместо собственного первого увлечения Нэлл пережила трагическую любовь старшей сестры.

В отличие от тихой и скромной Тэсс, младшая сестра выросла очень привлекательной и пользовалась успехом. Поклонники осаждали Нэлл с четырнадцати лет, оспаривали право на ее внимание, писали стихи и любовные письма. Нэлл оставалась равнодушной, реальные подростки не могли затмить сияние образа принца, который внушил ее сестре любовь и желание смерти.

Лишь в 19 лет, на втором году учения в колледже Нэлл встретила человека, пробудившего ее чувства. Марк был ассистентом профессора, много старше её, женатый, лысый и неспортивный. Однако обаяние личности возобладало над внешней непривлекательностью.

Любовь оказалась взаимной, но не могла прийти к счастливому завершению, обязательства перед семьей связывали Марка. У него подрастали двое маленьких детей, которых он очень любил. Разлуке способствовали и внешние обстоятельства. Марк получил вызов в университет другой страны, там его научные заслуги оценивались выше. Нэлл последовать за ним не могла. Они расстались без обиды, продолжали любить друг друга, но после отъезда Марка в душе Нэлл образовалась пустота.

В одну недобрую минуту она вспомнила о чужой любви, волновавшей ее в отрочестве, и задумала разыскать человека, принесшего ее сестре любовь и смерть. Зачем — она не знала, но ей хотелось посмотреть на него. Может быть, то была отчаянная попытка внести толику волнения и романтики в опустевшую жизнь. Марк слишком много значил для нее, без него существование тянулось ненужной тоской.

Не важно, какими путями, но Нэлл удалось найти возлюбленного своей сестры. От прежнего принца осталась руина. Он был еще красив, но много пил, был неприятен, резок в общении и ничего не хотел, кроме одиночества и забвения. Что-то не сложилось в его жизни…

(Я бросила листки на стол, силы меня покинули. Чета Муратовых возникла перед глазами с кинематографической точностью. Нет, не может быть, лихорадочно думала я, просто девочка попала под чары литературы, решила написать своего «Магистра опасных игр», я переусложняю, поддалась чужому воображению…

«Читай, идиотка, как редактор, а не как детектив-недоучка, — строго приказала я себе. — Тебе написали, что литературный образец, вот и оценивай, а не паникуй.» Тем не менее я не смогла читать подряд и вынула листок из середины.)

…Осенью сумерки наступали рано, и только нос к носу Нэлл поняла, что ее нагнал Роберт, вернее, они шли разными дорогами и встретились там, где две тропы слились в одну, высоко над железнодорожной насыпью….Он был окутан спиртными парами, произносил ужасные слова и схватил ее за руку. «Еще одна кошка хочет лечь под Джонатана, — шипел он. — Я ей не нравлюсь, им Джонни подавай. А у нас, крошка, другие правила со школы, мы вами, дурами, делимся. Хочешь с ним, давай и со мной! Прямо здесь, прямо сейчас…»

Нэлл удалось отцепить страшного типа, он скверно ругался и погнался за ней. Нэлл не поняла, как случилось: она оттолкнула Роберта что было силы, он полетел вниз, пропал из виду — и тут ее ослепила огнями электричка, поезд подобрался незаметно, подошел тихо и вдруг загрохотал там, куда упал Роберт.

Нэлл шла, куда — она не знала, сумерки сгущались все темнее, а слова Роберта звучали все громче и ужаснее: делимся, со школы…

Неужели ее сестра, тихая, застенчивая Тэсс встретила свою смерть вот так: призналась в любви проклятому Джонни Мортону, а он отдал ее на поругание этому подонку? Тогда ее предсмертная записка не последняя мольба любви, а крик ужаса и боли: «Джонни Мортон, помни всегда обо мне!» И, видит Бог, есть кому позаботиться, чтобы Мортон помнил до последнего своего часа! Если это правда, если отвратительный Роберт не просто болтал в пьяном бреду.

В полном смятении Нэлл не знала, чего она хочет, увидеть Мортона еще раз и узнать, или не видеть его никогда.

Судьбу всех решила Марта, бывшая, разведенная жена Леонарда. Марта увидела Нэлл на обочине шоссе, посадила в свой «шевроле» и привезла обратно. Она специально поехала за Нэлл, сказать, что ужасного Роберта прогнали, он больше не появится в доме Леонарда. Нэлл содрогнулась, она знала, что словам Марты есть страшное подтверждение.»

(Роберт, Джонатан Мортон, Марта, Леонард… Муратов, Марика, Лёва… С другой стороны — что значат эти имена? Конечно, Вика давала их намеренно и ситуации брала свеженькие, сочиняла только мотивировки, так профессионалы не поступают, а Виктория вовсе не профессионал. Она оторвалась от переписки Ивана Грозного с князем Курбским (веселенькое, должно быть, чтение), расписала историю своего замужества в криминальные тона — и готово дело! А безмозглые редактрисы уже в обмороке, пыталась я себя уговорить, но опять выхватила наугад листок из рукописи.)

…Чего Нэлл не сможет себе простить? Вопрос стоял для нее так… Выйти замуж за чудовищного Мортона и узнать правду — ужасно, тяжело, невозможно! Уйти, убежать, оставить все, как есть, забыть смерть Тэсс и ее мольбу — невозможно! Черная сила как магнит тянула Нэлл к Джонатану Мортону — узнать, понять, простить, отомстить…

(Что-то случилось у девочки со стилем, слишком высокопарно. Еще один листок…)

…После похорон Леонарда Марта рассказала Нэлл все, что знала. Много лет подряд она слушала обрывки пьяных застолий, отчасти поэтому развелась с Леонардом. Он не жил в черном отчаянье, как Мортон, но, когда вспоминал — каялся и плакал. В школе они с Мортоном (Роберт был с ними) жестоко оскорбили девушку. Марта так и не поняла, не то изнасиловали, не то пытались. Девушка не перенесла унижения, покончила с собой.

Они втроем частенько пили за помин души несчастной дуры, Роберт всегда вставлял «несчастной шлюхи», никаких подробностей Марта не знала.

Марта не винила себя в смерти Леонарда, конечно, тормоза нуждались в починке, но трезвый человек всегда справился бы, а придурки уселись за руль совершенно пьяные. Марта советовала Нэлл как можно скорее развестись с Мортоном, если тот выживет — он человек конченый. Проступок, совершенный в юности, сломал его, авария, скорее всего, доконает.

Нэлл сама знала, что времени у нее нет. В течение года приедут родители, узнают имя и фамилию мужа, догадаются обо всем. В письмах из-за океана они высказывали недовольство таинственным браком дочери, но Нэлл ухитрилась скрыть от них, за кого она вышла замуж. Тетушка Элизабет, к своему счастью, не запомнила фамилии, не держала записки в руках, жила в то время с мужем-полковником в Западном Берлине.

Мортон тоже не мог догадаться, Тэсс носила фамилию маминого первого мужа, была сестрой наполовину. Тэсс Гамильтон и Нэлл Эссекс. (Таня Соколова и Вика Пронская.)

…Мортон вышел из госпиталя, как жуткое напоминание о себе прежнем. Большую часть времени он ненавидел жену, но иногда отчаянно за нее цеплялся. Нэлл не понимала себя, ненавидит она его или жалеет. Теперь она знала все, ее счет с судьбой был: один-один. Роберт погиб от ее руки, Леонарда забрала судьба.

(Лёха попал под электричку, Лев разбился на машине. Хотела бы я знать, как кончил жизнь Джонатан Мортон: Нэлл или судьба? Шансы у обеих примерно равные. Последняя страница.)

…С лекарством дело вышло совершенно темное. Доктор медицины Мэтьюс предупредил, что незаметно для Мортона сменил предписание. Привычка к прежним таблеткам стала переходить в зависимость. Доктор попросил Нэлл посмотреть, как реагирует Мортон на замену лекарства, предупредил, что передозировка может привести к ужасным побочным эффектам, агрессии и самоубийству. Поэтому просил оповестить его, если Нэлл заметит, что Мортон принимает слишком большую дозу. Это опасно и для нее, в случае, если таблетки начнут убывать слишком быстро, Нэлл должна немедленно доложить доктору — он сменит их на прежние. Лучше зависимость, чем маньяк, одержимый агрессией и самоубийством. Агрессия обычно бывает направлена на близких, добавил доктор.

Когда Нэлл вынула стекло из чашки Мортона, он признался, что раньше подозревал ее, почти знал, что жена заинтересована в его смерти. Не знал лишь причин, но они ему безразличны.

Мортон не понял, что смерть от случайно проглоченного стекла могла возбудить подозрения. Нэлл с судьбой условились, что играют лишь в ненаказуемые игры.

Таблетки убывали все быстрей, жизнь становилась невыносимой. Доктор Мэтьюс узнал, что пациент обратился в частную лабораторию, просил проверить лекарство. Мэтьюс назначил Мортону прием, но опоздал на три дня.

Вечером, вернувшись с работы, Нэлл увидела, что Джонатан Мортон снял люстру с крюка.

«Убирайся! — закричал он жене. — Я хочу быть один, только один! Я знаю, что мне делать, ты не можешь меня остановить!»

«Я и не стану, — ответила Нэлл, она не собиралась, но сказала. — Помни до последней секунды о Тэсс Гамильтон. Мне тебя не жаль.»

Нэлл сказала, и теперь ей было все равно, умрет Мортон или останется жить. Она шагнула к двери.

«Кто сказал тебе?» — закричал Мортон и бросился к Нэлл.

Даже когда руки безумца схватили ее, Нэлл не открыла ему правды. Последняя ее мысль была: мы с судьбой сыграли вничью…»

Я сидела в отделе поэзии, бесцельно перебирала листки рукописи, пыталась просмотреть пропущенные страницы, но уже не могла. Целых полчаса, не меньше, меня занимала праздная мысль, как разделить письмо Виктории, чтобы показать Валентину строки прощания и удалить последующий роман ужасов.

Хотя я и убеждала себя, что Викой овладел демон черного юмора и ничего, кроме как выставить Валентина из ее дел, она в виду не имела, но верилось с трудом. Черт с ним, со стилем, она не литератор, но подробности! С такой последовательностью нормальные люди шуток не шутят.

Часы показали полтретьего, срочно надо было принимать решение. Вариант, подсказанный Вандочкой, насчет тайны и смертного одра являл большой соблазн. Храню же я три года Веркин секрет, и ничего. Однако Виктория предназначала роман Валентину, а не мне — это следовало из письма с полной ясностью. Зачем-то ей было нужно, чтобы он знал.

Сомнения разрастались, время летело, к трем часам я ждала Мишу Фридмана с поэтом, так что решать следовало быстро. Зазвонил телефон, я ответила, что Михаил Абрамович будет через полчаса, нажала на рычаг и набрала номер «Аргуса».

— Агентство «Аргус» вас слушает, — отозвался Валентин живым, не машинным тембром.

— Отче, к тебе можно? — спросила я еле слышно.

— Дитя, ты откуда? — встревожился Отче. — Что с тобой стряслось?

— Со мной ничего, можно, я приеду? — опять спросила я.

— Я, правда, домой хотел идти, порадовать Даму, — поразмыслив секунду, сообщил Валентин. — Но раз прелестное дитя просится в гости голосом умирающего лебедя, то какие могут быть семейные ценности? Валяй! Но предупреждение остается в силе, еще один покойник — отправляю обратно навсегда. Подумай!

— Хорошо, Отче, как скажешь, — я ответила и положила трубку.

Тут же вошли Миша и поэт. Поэт с сивой бородой больше напоминал грузчика. Я улыбнулась обоим по возможности приветливо, отдала Мише ключ и выскочила, едва не забыв бумаги Виктории. В отделе прозы я их рассортировала, оставила «Магистра опасных игр» на столе, остальное положила обратно в конверт и взяла с собой.

Такси поймалось быстро и довезло меня до «Горницы» в 15 минут. По дороге я тщетно пыталась вообразить, что скажу Валентину, как представлю рукопись и какие сделаю предварительные или последующие комментарии. В голову шел один вздор, пошлые осточертевшие шутки про покойников, которых я опять принесла — теперь в литературной упаковке.

Валентин сидел за обширным столом, полуотвернувшись к компьютерному экрану и вдумчиво изучал зеленый текст. Я подошла ближе, он кивнул, быстро понажимал на клавиши, и картинка сменилась.

— Привет тебе, прелестное дитя, — теперь Валька кивнул мне. — Сейчас довершу одну бумаженцию и буду тебя внимательно слушать.

Я уселась в кресло перед ним и стала наблюдать, как Отче менял картинки еще парочку раз, затем хмыкнул: «Угу, вот оно», опять ткнул в клавиатуру, и принтер застрекотал. Валентин оборвал бумажный рулон, расправил на столе, осмотрел и аккуратно сложил по сгибам.

— Ну, что на сей раз принесла? — снисходительно проговорил он, — Не нравишься ты мне, слишком тихая. Бантиков не бросаешь, шуток дурного тона не шутишь, не иначе как натворила нечто ужасное. Выкладывай.

Я выложила перед ним конверт и сказала с усилием:

— Тебе письмо, Отче… Ты прочти, а я здесь посижу. Если найдешь нужным, кивни на дверь — я сразу уйду.

Валентин вынул рукопись из конверта, взглянул и сказал весело:

— А, Виктошечка объявилась. И как церемонно… Я-то гадаю, куда моя подопечная сгинула, не маньяк ли ее пришил, а она тебе длинные письма писала. Ага, понимаю, почему ты такая в воду опущенная. Переживаешь за меня, спасибо. От меня, бедного, скрылась к антиподам молодая вдова, будет их просвещать — какие письмишки слал Грозный царь к беглому князю Курбскому. И адреса не оставила, чтобы и я ей грозного письма не сочинил. Дельно. И в виде прощального лобзания пишет нам с тобой роман, очень даже поэтично. Что? Ты читала, дитя? Сиди, сиди… На, глотни тоже, и сиди, пожалуйста, тихо, как мышка.

Валентин читал рукопись подряд, листок за листком, внимательно и безмолвно, лишь время от времени прикладывался к излюбленной фляжке. Вслед за ним симметрично делала глоток и я.

Только раз Отче прервал молчаливое чтение, обронил скорее в пространство, чем мне:

— Уфимская ведьмочка тоже в курсе, усекла? Не участвовала, но одобрила, всосала кровную месть с молоком степных кобылиц. Лихие девочки попались нашим мизогинистам.

Валентин закончил чтение, педантично сложил машинописные листки, вернул их в конверт и долго взирал то в окно, то на репродукцию «Бульвара Капуцинов».

В ответ я хранила молчание, ждала, что Отче кивнет на дверь, и я поспешно двинусь вон, чтобы он мог перенести удар в одиночестве. Насколько оказались задетыми его личные чувства, мне трудно было представить, однако профессиональное поражение проявлялось с каждой минутой яснее, как на переводной картинке.

В какой бы пропорции ни мешались факты и вымысел в произведении Виетории, мысль для адресата просматривалась четко: «Спасибо, дорогой друг, за попытку защитить меня. Не надо искать маньяка, пресекшего жизнь Муратова-Мортона, загадка не стоит труда, ларчик открывается просто: вот так… Засим спасибо вновь и прощай навек! Я обошлась своими силами, и бояться мне нечего. Роман, фикцию — ни к какому делу не подошьешь.» Как это воспримет Валентин, я просто не знала, терялась в догадках.

— Дитя, ау! — позвал меня Отче из глубин печальных размышлений. — Слушай и редактируй, прощальный подарок Виктории — сенсация для аудитории! Не могу остаться в стороне от общего графоманского поветрия, теперь и я сподобился сформулировать дрянные вирши, двоюродная тетушка-поэтесса перевернется в гробу. Но раз все подряд пишут и спешат обнародовать, то и мне не грех. Для нашей аудитории на совесть старалась Виктория!

— Хотелось бы аудитории не верить на слово Виктории, — послушно отозвалась я еще худшими строками, рифма «Виктория-аудитория» привязалась намертво.

— Благородно, хоть и глупо со стороны твоей аудитории, — задумчиво произнес Валентин. — Ты имеешь в виду, что девочка все сочинила. Вот вам романчик — понимайте, как хотите, но отвяжитесь. Тут сложнее, дитя. Она поняла, что я на след вышел. Подкинула мне Марику, Шемаханскую царицу, чтобы выиграть время. Пока я проверял возможные башкирские связи покойной Танечки, родство, дружбу и прочую дребедень — она собралась и укатила. И только издали объявила: «Все, дружочек Валя, сворачивай лавочку, дело не твое, ты меня не достанешь, но исповедь в романной форме — гонорар и утешение». Боялась девочка Вика, что я лишнего потребую, когда раскрою ее секрет. Поспешила охладить чувства. Очень дельно поступила Вика, хотя романчик у нее скверный. А уж дядя Валя свалял дурака отменного качества, одной тебе признаюсь, дитя. Преступил первейшую заповедь делового человека, а именно, где работаешь — там не вожделеешь. И воздаяние не замедлило. Никогда, дитя, не мешай бизнес с романтикой, а то получишь по мозгам, как твой покорный слуга!

— Спасибо, дяденька, я больше никогда не буду, — ответила я далее спросила, повинуясь хорошему воспитанию. — Говорить, что мне очень жаль, или оно само собой разумеется?

— Нет, ты уж изволь, как положено, не манкируй, — приказал Валентин. — Я так сожалею, милый друг Валя, пришлось принести тех же самых покойничков, но просто не в силах совладать с дурной привычкой. Мне так жаль, так жаль, друг мой! Набралась манер на мою голову, деваться некуда от учтивости, прелестное аристократическое дитя.

— Кстати о манерах, а как семейство поживает? Что дочка, Марина, теща? — вежливо осведомилась я.

— Утешаешь, как можешь, сострадательная крошка? — одобрил Валентин. — Мол, улетела преступная лебедь-птица, но остались в вечном пользовании семейные сокровища? Благодарю премного, прелестная утешительница, все в здравии, только у наследницы насморк — ходит, извини, обливаясь соплями. Таблица ее в коммерческий сад желает пристроить, с эстетическим уклоном, она нас всех впоследствии поучит манерам. Мерси еще раз за участие, тебе того же желаю.

— Я подумаю, спасибо, — сказала я и стала собираться на выход.

Рукопись Виктории я оставила в распоряжении адресата, в очередной раз хотелось верить, что Муратовское дело закрыто окончательно и бесповоротно. Со своей стороны я не видела поводов для дальнейшего вмешательства. Более, чем Валентина, мне было жаль Вику, лишь брезжила надежда, что за перепиской Ивана Грозного с князем Курбским она сможет забыть, как взялась играть роль судьбы.

Мой «утешительский бизнес», так Валентин обозначил наше со Светой начинание, чаще, чем прежде, приводил меня на порог «Аргуса», однако непринужденно беседуя обо всем на свете, мы с Отче предпочитали не касаться ни словом, ни намеком печального Муратовского дела.

Я даже подруге Верочке не смогла рассказать, как кончил жизнь романный Муратов-Мортон и в какую Гренландию уехала оставшаяся в живых Нэлл Эссекс.

Издательство «Факел» сочло возможным заключить с Елизаветой Пронской договор на перевод романа «Магистр опасных игр», мы с величественной седовласой дамой, активно работали над рукописью. О Вике вспоминали нечасто, но время от времени тётушка сообщала, что у племянницы все хорошо, и передавала от неё приветы.

Постепенно и ненавязчиво Гарик переселился ко мне окончательно, никто не удивлялся и не возражал. Где-то раз в две недели мы навещали его маму, с той же частотой наносили визиты моим родителям. И неизменно два раза в месяц друг Поль выводил меня в общество в рамках культурной программы, так что все выходные дни оказывались плотно забитыми.

Что касается больного для моей совести вопроса, судьбы Андрея Ананьевича Прозуменщикова, тут дело решилось ко всеобщему умиротворению.

Прозуменщиков дал знать, что оставляет политику и с головой уходит в дела благотворительности. А именно, желает организовать приют для заблудших и беспризорных девочек, чтобы вести их к вершинам добродетели через искупление пороков и тяжелый плодотворный труд. Я только надеюсь, что он не назовет свой дом призрения «Олеся», иначе я за себя не ручаюсь. (Несмотря на то, что потом будет очень стыдно и неловко…Е.М)

По словам Регины, ее супруг Сергей Данилович Родичев успешно преодолел кризис средних, динамично включился в какой-то автомобильный бизнес, ищет теперь не мифические клады, а реальные запчасти, иногда находит и складирует в квартире.

События в городе, стране и мире идут стремительным чередом, куда они заведут — все узнают своевременно или чуть позже. А о себе — как-нибудь в другой раз.

Конец второй истории

Content

Наталия Новохатская
Гобелен с пастушкой Катей

Дилетант по найму

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Главный дурак

Гобелен с пастушкой Катей

Краткая справка

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть вторая

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Часть третья

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22