Третьякова Людмила

Театр для крепостной актрисы

ТЕАТР ДЛЯ КРЕПОСТНОЙ АКТРИСЫ

Судьба... Она загоняет в мрачные подземелья рожденных во дворцах и одевает их в рубище. Она же возносит к славе и богатству детей ветхих хижин.

До сих пор нет-нет да и приходится слышать в качестве исторического курьеза о самом дорогом театральном костюме. В нем выходила на сцену уроженка ярославской деревни Березино Прасковья Ковалева. Крепостная актриса была буквально усыпана фамильными шереметевскими драгоценностями. Так хотел тот, кто любил ее долгой, похожей на наваждение, любовью...

* * *

«Не титла славу нам сплетают, но предков наших имена», — стихотворной строкой мог по справедливости сказать о себе Петр Борисович Шереметев. Он был сыном сподвижника Петра Великого генерала-фельдмаршала Бориса Петровича — того самого, которого Пушкин в «Полтаве» назвал «Шереметев благородный», указав на черту характера, принесшую ему уважение современников.

За «титлами» тоже дело не стало. «Птенец гнезда Петрова», Шереметев был первым в истории Российской империи, кого великий преобразователь возвел в графское достоинство.

И уж стоит ли говорить о том, что верная служба царю и Отечеству обернулась для Бориса Петровича огромным состоянием!

Деньги тянутся к деньгам. Богатый сын фельдмаршала еще более упрочил финансовое могущество семьи, посватавшись к дочери канцлера Алексея Черкасского, к той самой княжне Вареньке, которую еще девчонкой Петр I учил стрелять из карабина.

Современники, вспоминая о непомерном богатстве Петра Борисовича Шереметева, замечали: «Одежды его наносили ему тягость от злата и серебра». На этом портрете граф выглядит не столько богатым, сколько просвещенным вельможей

Веселого нрава, с «приятностью в чертах», эта богатейшая в России невеста умудрилась досидеть в девицах до тридцатилетнего возраста. Говорят, все из-за своей разборчивости. Она была старше Петра Борисовича на два года, и все же тот заслал сватов. Но и к этому вальяжному красавцу жениху привереда Варенька пылких чувств не испытывала. Кстати сказать, и Шереметев тоже.

Однако, как это бывает чаще, чем полагают, брак не по страсти оказался на редкость удачным. Просто хорошенькая в юности, в замужестве Варвара Алексеевна расцвела пышной красотой. На портретах зрелых лет Шереметева чем-то напоминает «дщерь Петрову», императрицу Елизавету, — та же круглоликость и ясный взор, в каждой черте сквозит довольство. Это бывает не иначе как при хорошем характере, устойчивой жизни и удовлетворенном женском чувстве.

Варвара Алексеевна, обласканная мужем и не знавшая нужды ни в чем, не имела причин жаловаться на судьбу. Но, к чести ее, в холе и богатстве графиня помнила, что многим повезло значительно меньше, чем ей. Это подвигало ее на дела милосердия. В подмосковных Вешняках она, например, устроила женскую богадельню, щедро помогала нуждающимся. Ее сердце вообще имело свойство накрепко привязываться к «малым мира сего».

Из отцовского дома Варвара Алексеевна вместе с грандиозным приданым привезла двух сирот-калмычек, Анну и Екатерину. Портрет первой до сих пор висит в Кускове, привлекая внимание посетителей.

Прелестная раскосая девочка со старинного холста, одетая согласно дамской моде восемнадцатого века, и ее подруга были в шереметевском дворце вовсе не игрушками. Варвара Алексеевна растила и воспитывала их как дочек. Девочки жили в той неизменной ласке, которая далеко не всем даруется даже в родной семье.

Забегая вперед, надо сказать, что, уважая эту привязанность Варвары Алексеевны, после ее кончины и муж, и дети продолжали считать уже выросших Анну и Екатерину близкими людьми. Из поездок Петр Борисович привозит им подарки, печется об их здоровье, входит во все подробности жизни. Воспитанницы же до самого конца жизни находили поддержку и опору в новых поколениях Шереметевых.

...Но и Варвару Алексеевну горькие дни не обходили стороной. Пять детей из семерых рожденных она похоронила малолетними. Тяжелым испытанием для семьи стала смерть от оспы дочери-невесты Анны. Та скончалась буквально накануне свадьбы, повергнув жениха в непреходящую скорбь: граф Панин, выдающийся деятель екатерининской эпохи, оказался однолюбом и обрек себя на безбрачие. Вот редкостный пример мужской верности!

У супругов Шереметевых, таким образом, до зрелых лет дожили только двое: дочь Варвара, тезка матери, в будущем графиня Разумовская, и сын Николай — единственный наследник колоссальных шереметевских богатств.

Первая хозяйка Кускова — Варвара Алексеевна Шереметева,

урожденная Черкасская. Многие женихи старались покорить

сердце богатейшей наследницы, среди них — и стихотворец

Антиох Кантемир. Отвергнутый, он начал писать

на нее сатиры. Вот они — поэты!

***

Придворная карьера Петра Борисовича складывалась очень удачно, что при таких-то связях и богатстве, конечно, не диво. Однако родовая военная стезя его решительно не привлекала, и следовать по стопам батюшки-фельдмаршала Петр Борисович не желал. Его интересы лежали в сфере изящных искусств.

Он был истинным человеком "галантного века", а именно в это время русская аристократия начала коллекционировать произведения искусства и всевозможные диковины.

Если кто-то посвещая собирательству лишь часть досуга, то Петр Борисович отдавался прекрасному всецело, во всех его проявлениях, с огромным энтузиазмом, не жалея ни времени, ни денег.

От отца-фельдмаршала ему досталось немалое художественное собрание. Сын старался приумножить его. Немецкие, голландские и итальянские купцы, кораблями свозившие в северную столицу предметы роскоши, знали, что у них здесь есть очень заинтересованный покупатель.

В сокровищнице Петра Борисовича числились картинный кабинет, кунсткамера и галерея портретов знаменитых людей Европы. Якоб Штелин в своей записке «Об истории картин России» писал о шереметевской коллекции как об одной из самых значительных в России.

В азарте собирательства случалось Петру Борисовичу и попадать впросак. Однажды гамбургский торговец Морель привез картины, чтобы сбыть их в Северной Пальмире. Но и Зимний дворец, и петербургский аукцион ввиду недостаточных художественных достоинств таковых от приобретения их отказались. Шельма-торговец каким-то образом все-таки уговорил Шереметева приобрести у него картины.

Но такое случалось редко. Нечего и говорить, что петербургский особняк Шереметевых, отгороженный от Фонтанки чугунным кружевом решетки, заслуженно пользовался славой средоточия поистине царской роскоши.

В доме, переполненном сокровищами, был и театр — еще одна слабость Петра Борисовича. На спектакли собиралась избранная публика. Вместе с крепостными актерами нередко выступали аристократы-любители и — к вящей гордости супругов Шереметевых — их дети, Варвара и Николай.

Последний, кажется, был прирожденным сценическим принцем. Стройный и изящный, как статуэтка, Николай хорошо танцевал и имел все задатки стать выдающимся музыкантом.

Если для многих знатных отпрысков случай показаться на сцене был всего лишь данью моде и проявлением молодого тщеславия, то для Николая все обстояло по-другому. Казалось, молодой граф родился с любовью к театру. Но он, конечно, и сам не ведал, что иллюзорный мир сцены со временем станет для него куда более привлекательным, чем реальный.

Она и сегодня живет в Кускове, прелестная девочка

с раскосыми карими глазами, и нисколько не состарилась

за два века. Это изображение воспитанницы графини

Шереметевой, калмычки Аннушки, считается одним

из лучших детских портретов в русской

живописи XVIII века

Пока же Николай очень молод, но уже отмечен всем, чем только судьба может наградить человека: знатностью, богатством, привлекательной внешностью, природными способностями. Все — в высшей степени.

Императрица Екатерина не случайно из всей молодой поросли аристократов именно Николая Шереметева да еще молодого князя Куракина определила в друзья к своему сыну Павлу, наследнику престола.

...Николай и великий князь Павел Петрович были почти ровесниками. Общее было и в их увлечениях, и даже в свойствах характера: романтизм, мечтательность, любовь к чтению, музыке и в особенности к театру. Известно, что Николай Шереметев в четырнадцать лет исполнил балетную партию в поставленном при дворе любительском балете «Галатея и Атис».

Великий князь Павел Петрович радовался успеху друга и изо всех сил кричал «фора». Но будущий Павел I и тогда уже, несмотря на благородные пристрастия и способность нежно привязываться к друзьям, отличался необузданными, дикими выходками.

«Вы — жестокая тварь!» — бросила как-то раз ему мать- императрица. И Николай Шереметев, с его врожденным тактом и миролюбием, вероятно, был призван благотворно влиять на Павла. Действительно, Николаю удавалось каким-то образом ладить с высокородным приятелем и обходить острые углы. Может быть, уже тогда педагогическая жилка, снисходительность и терпение — то, что так потребуется в будущем, уже проявились в его личности. Во всяком случае, эта юная приязнь друг к другу не забылась с годами и осталась у обоих Петровичей — Николая и Павла — на всю жизнь.

В 1768 году Шереметевых постигло большое горе: еще совсем не старой женщиной скончалась Варвара Алексеевна. Для Николая это стало особой утратой: он всегда как-то ближе был к матери, нежели к отцу.

Петр Борисович остался пятидесятичетырехлетним вдовцом. Он долго не мог оправиться от потери жены. Правда, природа взяла свое, и со временем старший Шереметев обзавелся побочными дочерью и сыном, Маргаритой и Яковом, именовавшимися Реметевыми.

Никаких осложнений между родными детьми и воспитанниками не возникало. Николай Петрович впоследствии заботился о «детях», как он называл побочных брата и сестру. Когда «Маргеридушка» Реметева однажды заболела, молодой Шереметев остался поздней осенью жить «в скуке» в своей подмосковной, ссылаясь на то, что «оставить больную никак нельзя и жалко».

...В осиротевшем после Варвары Алексеевны доме вдовец Шереметев не находил себе места. В такой ситуации очень важно иметь в душе то, что может отвлечь от мрачных дум. Интерес к изящным искусствам стал теперь для Петра Борисовича спасением. Вот куда можно было с его-то энергией и распорядительностью уйти с головой! И он решил воспользоваться указом Петра III, который еще в 1762 году освободил дворян от обязательной службы. Один лишь росчерк пера — и сколько свободного времени появилось у российского аристократа!

Петр Борисович, покончив со службой, постарался уехать из Петербурга, где все напоминало ему незабвенную Варва- рушку.

Поначалу Шереметев решил осесть в тихой Москве, не желая следовать повальной моде, гнавшей многих его знакомых за границу. Те жаждали поскорее насладиться комфортом европейской жизни. Эти вояжи, однако, имели неожиданные последствия для жизни русских вельмож в самой России. Оставив в Европе горы золота, титулованные путешественники посмотрели и решили: а почему бы и у себя не завести всю эту красоту — Версали, охотничьи замки, упрятанные в парковых павильонах сокровищницы живописи, скульптуры, античных диковинок? И конечно — театр... Денег много, земли тоже, дешевого труда — сколько хочешь.

Каждый, конечно, имел свои предпочтения. Но набор увлечений оставался общим: коллекционирование предметов искусства, собирание библиотек, строительство удобных, роскошно отделанных загородных усадеб с великолепными парками, устройство праздников и театрализованных представлений. Все расточительно, на широкую ногу.

* * *

Известно, что со второй половины XVIII века по 40-е годы XIX в России поднимался занавес на сценах более ста театров: пятьдесят из них приходилось на Москву, около тридцати на Петербург.

Разумеется, такая громадная всероссийская сцена требовала большого количества способных людей. Где их взять? И вот среди крепостных, вчерашних поваров, конюхов, портных и шорников, среди их жен и дочерей, день-деньской проводивших на барском хозяйстве, в кухнях, за ткацкими станками и пяльцами, в парниках и на скотных дворах отыскивались такие, кого Бог одарил приятной внешностью и хорошим голосом, кто известен был способностью к танцу и бойкостью.

Специально снаряжались доверенные и понимающие люди, дабы набрать талантливую молодежь. В крестьянской среде лицедейства боялись и, узнав, для какой цели забирают их в барскую усадьбу, старались увильнуть от сего или вместо голосистых Федьки или Малашки незаметно подставляли вовсе безголосых.

Мальчик-граф с серьезными глазами как бы вопрошает:

что там, впереди? Теперь-mo мы знаем, какую причудливую,

сложную жизнь ему предстояло прожить

Однако собрать народные таланты только полдела. Вчерашних кузнецов и скотниц мало научить пению, танцам и декламации. А грамота? А иностранные языки? А хорошие манеры? Ведь сплошь и рядом на сцене звучали французские и итальянские арии, а ничего, кроме лаптей, не носившим селянам предстояло изображать маркизов, купидонов, сильфид и пасторальных, словно сошедших с лионских гобеленов, пастушков с пастушками.

Не считаясь с затратами, хозяева-театралы выписывали из- за границы учителей, опытных вчерашних корифеев сцены. Иногда поступали по-другому. Камергер Н.Н.Демидов, например, отдал своих трех крепостных девушек в танцевальную школу при театре Зимнего дворца — туда, где долгое время преподавал гениальный Дидло, по воспоминаниям, «легкий на ногу и тяжелый на руку».

Трубецкие, Гагарины, Бибиковы, Щербатовы, Апраксины, Столыпины, Воронцовы... И каждый из них желал, чтоб его театр считался первейшим. Однако сцена требовала не только огромных средств, но и больших личных усилий хозяев.

Не все театры пользовались среди москвичей популярностью. Таких, где каждая премьера становилась событием и куда публика валила валом, все-таки были единицы. Они принадлежали дворянам по-настоящему просвещенным, с головой ушедшим в театральное дело.

В наше время как-то забылось, откуда взяла свое начало сценическая Россия и, в частности, Москва. Театральные затеи бар, как, впрочем, и все другие, было принято ругать, а заодно оплакивать судьбу тех, кто поднялся на подмостки, покинув по воле хозяев поля, кухни, конюшни и скотные дворы. Конечно, далеко не просто складывались судьбы крепостных актеров, но невозможно сбросить со счетов и то, что именно сцена вызволила сотни и сотни людей из безликой толпы, позволила им развить природные способности, познать иную, хоть и богатую превратностями жизнь.

«Трудно даже представить себе, сколько имен и какие таланты были открыты и образованы помещиками, этими фанатичными в большинстве искателями театрального жемчуга» — такие слова в адрес людей, поднимавших русское сценическое искусство, большая редкость. И по справедливости, в первую очередь их надо отнести к Шереметевым.

* * *

...Итак, распрощавшийся с особняком на Фонтанке Петр Борисович осел в Москве на Никольской улице. Здесь, в самом центре первопрестольной, Шереметевым принадлежала обширная усадьба с очень вместительным домом, при котором был и свой театр. Но графу хотелось начать дело крупное, масштабное: на давно насиженном месте ему стало скучно.

И вот Петр Борисович стал перебирать свои подмосковные: Останкино, Марьино, Вешняки... Деревни большие, дармовой рабочей силы хватало. Но Петр Борисович выбрал для своего замысла село Кусково.

Высказывают предположения, что такое название появилось оттого, что имение, со времен Ивана Грозного принадлежавшее Шереметевым, казалось маленьким «куском» среди окружавших его бескрайних владений князей Черкасских.

Но теперь для Петра Борисовича свое и «Черкассово» было все едино. Именно это скромное родовое имение поблизости от Москвы, чтобы путь гостям не казался долгим и самому не пребывать в одиночестве, он и задумал переделать в «летний загородный увеселительный дом». По большому счету ему хотелось создать резиденцию, не уступавшую царской под Петербургом.

...Работы развернулись вовсю. Идеи Петра Борисовича при несчетных людских ресурсах довольно быстро воплощались в жизнь.

По всей Европе доверенные люди Шереметева рыщут в поисках «редких руд, окаменелостей и животных», то есть диковинок для усадьбы. Десятками закупаются «бюсты эллинских богов», заказываются гравюры с картин Мурильо, раковины для украшения кусковского Грота.

Итальянскому домику отводилась роль домашнего музея. А потому сюда собирают оригиналы и копии произведений итальянских мастеров, живопись и мрамор. «В этом доме были драгоценные гобелены, яшмовые вазы, огромные зеркала, статуи, антики, множество бронзы... Были комнаты: одна из сплошных венецианских зеркал, другая обделанная малахитом...»

Из Франции везли гобелены, бронзу, фарфор.

Быстрее, быстрее, быстрее... Где-то надо закупать яхты «со всеми украшениями» и пушками: в Кускове роют озера и каналы. Шереметев уже мечтает, как будет принимать у себя гостей. Он любил поражать чудесным, затейливым, невиданным. Потому-то и придумали умельцы для него, чтобы, скажем, в Эрмитаже — месте уединенных бесед — не было никого посторонних, даже слуг. Здесь был устроен стол, где по желанию гостя опускалась вниз и поднималась вновь каждая тарелка.

Хозяин, принимая первых гостей, был доволен произведенным впечатлением. Впрочем, сюрпризы сюрпризами, но главное, чтобы вспоминали не только шереметевскую роскошь, но и ненатужное веселье, легкую атмосферу его дома.

Петр Борисович, «важный, но не надменный и со всеми до низших ласковый», подавал пример и сыну и гостям собственной простотой, словно призывая их «оставить за порогом чины, звания, спесь».

Вальяжный самодержец ласково, но уверенно правил своим государством. Про Кусково так и писали: «Это было своего рода особое княжество или герцогство: хозяина всегда называли в бумагах и словесно «Его Сиятельство граф-государь».

В 1766 году итальянец П.Ротари написал портрет

наследницы Шереметевых, дочки Вареньки. Художник

любовно воспроизводит черты юного создания,

ее прелестное платье с воздушной отделкой, сережки

в маленьких ушках... Как еще далеко до тех огорчений,

которых будет преизрядно на жизненном пути девочки

Кусково жило даже по своему календарю. Помимо общегосударственных и религиозных праздников, никто не работал еще два так называемых «табельных дня»: 28 июня — в день рождения сына-наследника Николая Петровича и 29 июня — в день именин хозяина.

В эти дни обитатели Кускова, каждый в меру своего достатка и согласно положению, веселились светлыми ночами напролет.

Чем дальше, тем чаще к Шереметевым наезжала нарядная толпа гостей из Москвы и даже из Петербурга. Шум и музыка распугивали кусковских соловьев. Роскошная бальная зала главного дома-дворца казалась тесной. Отправлялись танцевать в громадную, со стеклянными стенами оранжерею, где можно было упасть в обморок от запаха цветущих тропических растений. К услугам гостей на ветвях висели уже созревшие персики, под огоньками канделябров светились кисти винограда, низенькие ананасовые кусты венчали пахучие золотистые плоды. Луна, сиявшая на светлом небе, довершала романтическую обстановку.

Полночь озарялась фейерверками, которые в Кускове любили и умели устраивать виртуозно. С высоты, где горели вензеля, составленные из инициалов именинников, сыпались миллиарды разноцветных искр и падали на гладь озера перед дворцом.

...Все это требовало огромных расходов. Кучи счетов — все, что затевает Петр Борисович, обходится в копеечку. И этой копеечке он счет знает. Не подпуская к деньгам управляющих, Шереметев-старший вникает во все мелочи хозяйства и учит тому же сына.

Современники графа удивлялись: первый в России богач замечал, например, что «в присланной из вотчины колотой рыбе» недостает, или, как писали, «не явилось», трех форелей.

графиню Шереметеву располневшей, с двойным подбородком.

Такою Варвара Алексеевна была незадолго до смерти,

которая повергла ее семейство в глубокое отчаяние

Желая сэкономить на найме мастеров со стороны, Петр Борисович устраивает в своей вотчине школы для обучения крепостных тем ремеслам, «которые по дому нужны».

Граф строго придерживался заранее составленной им сметы. А сам он на свои надобности получал ежемесячно тысячу серебряных рублей.

Примечательно, что при огромном оттоке средств ему и в голову не пришло обложить армию крепостных лишним оброком. В книге «Знаменитые россияне XVIII — XIX веков» читаем об этом Шереметеве: «Как расчетливый хозяин, он был противник эксплуатации крепостных, находя нужным маломочных «от всех их тягостей освободить», чтобы они «могли себя поправить и прийти в лучшее состояние».

* * *

Наступил момент, когда Петр Борисович решил, что в Кусково можно пригласить императрицу. Он считал, что усадьба выглядит так, что способна поразить роскошью даже высочайшую гостью. И Шереметев был прав.

Граф Сегюр, сопровождавший Екатерину в Кусково, увидел стол, сервированный золотой посудой на шестьдесят персон. Граф Комаровский, вспоминая этот праздник, записал, «что всего более удивило меня, так это плато, которое было поставлено перед императрицей. Оно представляло на возвышении рог изобилия, все из чистого золота, а на том возвышении был вензель императрицы из довольно крупных бриллиантов».

И спустя десятилетия гости Кускова вспоминали потрясшее их зрелище: «Всего удивительнее то, что несметное число хрустальной посуды, покрывавшей весь стол, за которым сидело сто человек гостей, было украшено и обогащено дорогими неподдельными каменьями разных пород и цветов, чрезвычайно ценными».

Но не хлебом единым и даже не «каменьями разных пород» сыт человек. Просвещенный век требовал изящных и нравоучительных зрелищ. Говорили, что причиной появления театра в Кускове послужило то обстоятельство, что во время визита императрицы, привыкшей у себя в Зимнем к театру, Петру Борисовичу, дабы не ударить в грязь лицом, пришлось для «праздничного действа» актеров «взять взаймы». Это ли не укол самолюбию? И хозяин Кускова решил наверстать упущенное.

Так случилось, что затея с театром в Кускове заняла в жизни графа особое место. «Представился покойному отцу моему случай завести начально маленький театр, — вспоминал его сын Николай. — Набраны были из служащих в доме способнейшие люди, приучены к театральным действиям и играли сперва небольшие пьесы».

Это было лишь начало. Скоро одной сцены оказалось мало. Кусково обзавелось несколькими театрами: «домашний» — в барских хоромах, «турецкий киоск» и «воздушный театр» — в парке, «закрытый», или «старый», театр — в одном из красивых мест парка — Гае.

Петр Борисович озабочен поиском и взращиванием кадров для кусковских сцен. Он совершенно справедливо считал: актер — вот кто царь подмостков. Но как редки они, люди со способностями, в ком заложена Божья искра! И потому Шереметев требует от помощников крайне внимательного отношения к каждому пригодному для сцены.

«Открыв нового тенора с отличным голосом, который бы представлял актера, учить петь у итальянца, играть у русского, кланяться и руками прилично рассуждать». Заботил хозяина и внешний вид актеров. Певческая одежда, как правило, была длинной, унылой, и Шереметев требует: «Платья певческого не должно носить, потому что оное приучает ногами криво и гнусно ступать, но надобно немецкий кафтан и башмаки».

...С годами театральное дело ширится и растет. Петр Борисович к своему удовлетворению замечает, что сын Николай неравнодушен к сцене и, пожалуй, мог бы стать отцу дельным помощником.

А юноше уже шел восемнадцатый год. Было заметно, что природа одарила его не только способностями, но и серьезным характером. Молодой граф желает найти себе полезное жизненное поприще. Для этого нужно хорошее образование, и потому он хочет ехать учиться в Лейденский университет.

Старший Шереметев одобрял намерения сына, хотя отпускал его с тяжелым сердцем: Николай не отличался крепким здоровьем. Как там, вдали от отцовского пригляда, скажутся все соблазны и излишества, на которые так падка молодость?

И оттого — сотни наказов и предостережений сопровождавшим наследника людям. Клятвенное обещание, взятое с Николая, вести себя благоразумно и отписывать родителю ежедневно хоть по нескольку строк...

* * *

В тот самый год, когда граф Николай отправился обозревать красоты Европы, в 1768 году в деревне Березино, что близ Ростова Великого Ярославской губернии, собралась рожать никому не ведомая жена кузнеца Варвара Борисовна Ковалева. Соседи звали ее Горбунихой, потому что у мужа ее, Ивана Степановича, был горб. Долго ли, скоро ли, деревня огласилась известием: «Горбуниха девку родила!»

Новорожденную нарекли Прасковьей. В историю она войдет под непривычно длинной чередой фамилий: Ковалева — Горбунова — Жемчугова — Ковалевская — Шереметева.

Уже двести с лишним лет уроженку ярославской деревни не оставляют в покое, и каждое следующее поколение узнаёт и читает о ней с большим интересом: речь-то идет о любви романтической, самоотверженной, редкой. К тому же история Прасковьи Ивановны — прекрасное доказательство того, что на радость или на горе обычная случайность, вклинившись в человеческую жизнь, может направить ее по совершенно иному руслу. И эта непредсказуемость будущего, о которой каждая из нас когда-нибудь размышляла, имеет над воображением магическую власть.

Что ожидало Кузнецову дочку? В сущности, все должно было сложиться для нее по предписанному. Выросла бы, вышла бы замуж за конюха или шорника, нарожала бы ораву ребятишек, как ее мать Варвара Борисовна, да в свой срок и упокоилась бы на сельском погосте. Но девочка Прасковья родилась под особой звездой — и все пошло наперекор закономерному.

В самой достоверной книге о знаменитой русской актрисе Прасковье Жемчуговой бытописателя П.Бессонова, вышедшей в 1872 году, дается описание комнаты в избе, где прошло ее детство:

«Перед киотом шесть жестяных подсвечников для свеч, хрустальный пузырь с гробом Господним внутри, под образом шесть расписанных яичек. По стенам от икон висели в рамках за стеклами печатный на бумаге образ Богоматери и Успения да 9 картинок в рамах деревянных; далее восковая картина в глухой раме — Петр 1 на коне, и в футляре за стеклом восковые фигурки гуляющих между деревьями людей. В другом углу комнаты наугольник с посудою, там 2 чайника, чашки, расписанная цветами шкатулочка для чаю и сахару, хрустальная солонка, 2 алебастровые фигурки — женщины и старика, да 2 статуйки».

Этот непритязательный, как бы с натуры нарисованный набросок примечателен тем, что заставляет усомниться: в такой ли уж нищете, как это принято считать, росла Параша? Быт скромный, но, заметим, вместо лучины — свечи, и пусть незатейливое, но украшение на стенах.

Должно быть, большое семейство — кроме Параши, Ковалевы имели четырех сыновей и младшую дочь Матрену — могло бы жить несравненно лучше. У Шереметевых крестьяне не бедствовали — это являлось залогом благосостояния в первую очередь самих хозяев. Но в семье Ковалевых все осложнялось тем, что Иван Степанович крепко пил.

Бессонов в своей книге дает понять, что отца знаменитой актрисы сильно угнетал его физический недостаток, а прилепившееся прозвище раздражало самолюбивую натуру. Вероятно, Горбун был совсем не прост и, имея золотые руки, считал, что жизнь обидела его, а люди вокруг злы и несправедливы. Какие иные силы и способности он чувствовал в себе? Каким видел себя в глубоко затаенных мыслях? Сие осталось тайной. Реальностью же для кузнеца было искореженное тело и пренебрежение сельчан, слишком часто видевших его тяжело и мрачно пьяным.

Примечательно, что кузнец пытался даже жаловаться начальству на неподобающее отношение и ненавистную кличку. Но где было искать защиты его жене и детям, жившим в настороженной, вечно грозившей хмельным разгулом атмосфере?

Между тем в большом семействе Ковалевых нашлась душа, которая искренне жалела несчастного, по сути, человека, легко прощая ему все то, на что способно помутненное хмелем сознание. Этой душой была Параша.

Какие-то подспудные нити особой близости соединяли дочку и отца, словно в Параше должны были воскреснуть погибшие в кузнеце задатки, чтобы явиться уже талантом — ярким и неоспоримым. Несомненно, что такие черты характера, как замкнутость, желание отстраниться от многолюдства и веселья — на всех портретах Жемчугова как будто окружена звенящей тишиной, — шли, видимо, от ее отца.

Николай Шереметев стараниями кисти знаменитого Рослена.

Наследник колоссальных богатств не придавал значения

ни своим титулам, ни придворным званиям. Он называл

себя «простым добрым человеком» и занимался тем,

что любил более всего: театром и музыкой

Бессонов утверждал, что и внешне они были схожи — в Кускове одно время хранились изображения Парашиного родителя.

Что разделяло Петра Борисовича Шереметева с его золотыми сервизами и приятными вечерами в обществе Екатерины Великой и деревенского кузнеца, несшего последнюю денежку в кабак, дабы забыться от беспросветной жизни? Бездна. Космос. Один среди звездных светил, другой в придорожной пыли.

Меж тем спустя всего лишь три десятка лет обоих можно было бы увидеть возле колыбели общего внука. И хотя деду- графу и деду-кузнецу не удалось-таки свидеться подобным образом, невероятная породненность состоялась.

Конечно, у судьбы-затейницы много способов творить чудеса. На сей раз из не имеющих, казалось бы, никакой связи совпадений, случайностей, целого скопища самых разнообразных явлений и предпосылок, словно из камешков разного калибра, она выложила две тропинки, дабы в назначенном Провидением месте дать им пересечься. Но главное в том, что тропинки эти не разошлись. Какое-то притяжение удержало одну возле другой, что по плечу лишь силе неодолимой, всевластной, которая правит людьми как послушными солдатами, беспощадно обрекая их то на победу, то на поражение.

И сила эта называется любовью.

* * *

Между тем время идет. Из-за границы в Москву, на Никольскую, регулярно приходят письма. Побывав во всех столицах Европы, молодой граф пришел к выводу, что наиболее ему по сердцу Париж с его кипучей культурной жизнью.

Николай Петрович берет уроки игры на виолончели и делает немалые успехи. Этот инструмент останется любимым на всю жизнь. Граф обычно садился с виолончелью среди крепостных музыкантов своего оркестра, чтобы аккомпанировать «звезде» шереметевского театра Прасковье Ивановне Жемчуговой.

А пока в письмах он упорно выспрашивает у батюшки, как обстоят театральные дела в Кускове. Теперь граф уже может рассуждать об этом вполне профессионально — вот что значат тесные знакомства, которые свел он в Париже со знатоками подмостков, композиторами, балетмейстерами, художниками. Ах, какими простенькими и наивными кажутся ему из парижского далека кусковские постановки, какими неискушенными — домашние актеры и актерки! И Николай Петрович советует отцу, чтб из европейских новшеств стоит позаимствовать. Петр Борисович чувствовал: сыну не терпится вернуться и самому взяться за дело.

Наступил 1773 год. И вот Кусково огласилось радостной вестью: со дня на день надо ждать молодого барина. В девичьей и во флигеле, где размещалась женская часть театральной труппы, эта новость обсуждалась живее, чем где бы то ни было.

Никто — смешно сказать! — не мог строить никаких личных планов в отношении кусковского принца, но самого факта его появления в этих краях хватало, чтобы неясные предчувствия, сохраненные в тайне от самых сердечных подружек, будоражили молодую кровь и укорачивали ночной сон.

Николай Петрович, как и ожидалось, за время четырехлетнего отсутствия стал куда как пригож. И то сказать: уехал юношей, приехал молодым мужчиной. Среднего роста, ладно сложенный, Шереметев-младший, по воспоминаниям своего врача, отличался отменной ловкостью, быстротой в движениях и исключительно обаятельной белозубой улыбкой.

Вся женская часть Кускова, помня рассказы бабушек, твердо знала, что, передохнув после скитаний и не менее утомительных торжеств по случаю счастливого возвращения, молодой граф выберет себе фаворитку среди театральных пастушек. Дело было обыкновенное, привычное, но оттого не менее волнующее.

Принято считать, что для крепостной актрисы сделаться «полюбовницей» барина оказывалось равнозначным чуть ли не смертному приговору. Однако жизнь и притязания человеческие многообразны и не приводятся к общему знаменателю: далеко не все удостоенные «вниманием» своих господ почитали себя жертвами. Все зависело от обстоятельств.

Знаменитая актриса Елизавета Сандунова, чтоб избегнуть гарема графа Безбородко и соединиться с любимым человеком, действительно решилась на смелый шаг. Прямо во время представления бросилась к ногам присутствовавшей в театре императрицы. Та пришла на помощь влюбленным, они поженились и жили счастливо, что, впрочем, впоследствии не помешало их громкому и скандальному бракоразводному процессу.

Для других связь с барином означала отнюдь не печальный поворот судьбы и казалась куда предпочтительнее беспросветной жизни в курной избе под гнетом тяжелой крестьянской работы и пьяницы мужа.

Женская доля низших слоев общества всегда отличалась такой изнурительностью, что трудно сказать, какую из двух напастей — семейный произвол или «грех» с барином — следовало считать истинным проклятьем.

Нередко любовная связь с дворянином-богачом придавала крепостной иной социальный статус: далеко не все «барские пастушки» возвращались восвояси, на скотный двор или в курятник. Внебрачные же дети с полублагородной кровью и вовсе ставили мать, вчерашнюю крепостную наложницу, на более высокую ступень.

...Все происходило по давнему обычаю и в Кускове. Николай Петрович по возвращении вовсю отводил душу на охоте, с удовольствием занимался лошадьми, театром и хорошенькими крепостными актрисами, хотя по природе своей он не относился к тем, кого называют «завзятыми женолюбами».

Правда, в старых книгах можно прочитать, что он бросал- таки платок, дабы понравившаяся девушка вернула его в графской опочивальне. Неизвестно, откуда взялись эти сведения, — Николай Петрович был уже человеком истинно европейского воспитания и едва ли имел замашки восточных владык. Но он действительно одарил вниманием нескольких кусковских танцовщиц, пока место в графской спальне довольно надолго не заняла певица Анна Изумрудова.

...Красивые глазки Анны принесли ей немало. Судя по счетам шереметевской конторы, место «первой фаворитки» оплачивалось довольно щедро. Тут и подарки, и деньги, и дорогие наряды, и всякие привилегии, вызывавшие зависть подруг.

Забегая вперед, скажем, что Николай Петрович, давно уже душой и телом принадлежа Прасковье Жемчуговой, все же считал своим долгом как-то компенсировать Изумрудовой «отставку» и обеспечить ее материально. Получила Анна от бывшего «полюбовника» и самую заветную награду, о которой только мог мечтать крепостной человек, — вольную. Граф выдал ее замуж с солидным приданым за своего врача Лахмана, увы, человека немолодого.

...А пока, только-только «слюбившись» с барином, Анна впала в отчаяние, узнав, что Николаю Петровичу, казалось бы, прочно осевшему в Кускове, надо срочно собираться.

В чем дело? А в том, что, как на грех, о возвращении друга юности узнал великий князь Павел Петрович. Ему очень хочется, чтобы приятный душе человек пребывал при нем в Гатчине.

Делать нечего: Шереметев попадает в царственные объятия. Но это не мешает ему вскоре ощутить буквально приступы отвращения к этому самому «малому двору».

Перемена декораций оказалась для Николая Петровича слишком разительной: вчера божественные звуки парижских премьер, сегодня визги флейт, под которые день-деньской шагает на гатчинском плацу маленькая армия его царственного друга.

Увы, за прошедшие четыре года пристрастия Николая Шереметева и наследника престола явно разошлись. Один походит на вольного художника, другой на фельдфебеля. Конечно, под покровительством Павла Шереметев мог сделать быструю и блистательную карьеру. Но душа графа рвалась к театру и ничего более знать не хотела.

...Декабрист Лунин полагал, что богатство хорошо тем, что дает право выбора. Пушкин считал наличие денег залогом независимости. Едва ли кто возьмется оспаривать эти слова. И легко понять Николая Петровича, отдавшего предпочтение душевной склонности, а не служебной карьере. Многие уповали на личные связи в погоне за престижной должностью и чинами — Шереметев же воспользовался давним приятельством с великим князем единственно для того, чтобы увильнуть и от первого, и от второго.

Царственный друг был не в восторге, прочитав шереметевское прошение об отставке, но благородно дал «добро». И, вздохнув с облегчением, Шереметев поспешил откланяться.

Правда, в Москве предстояло объяснение с батюшкой: со службой-то было покончено, не спросясь родительской воли. Но, по счастью, Петр Борисович хорошо помнил собственную молодость и, крепко обняв наследника, не выказал неудовольствия. Он даже заготовил сыну сюрприз и торжественно объявил, что, уважая «серьезные познания» того в искусстве, решил передать ему бразды правления кусковским театром.

Это был действительно подарок! Мечта о настоящем, в полном значении этого слова, театре могла наконец осуществиться. Отец говорил, что в труппе люди небесталанные, да заняться с ними некому, что и само здание театра могло бы быть получше, да руки не доходят.

Первое, что сделал молодой граф, приняв «театральное хозяйство», — отрядил сразу несколько людей ехать по вотчинам, искать малолеток постройнее, поладнее, одним словом, «к театру пригодных».

* * *

...Бог дал маленькой Параше голос. Жители Березина звали Кузнецову дочку петь то на свадьбах, то на бабьих посиделках.

Параше не исполнилось и восьми, когда попала она в новый набор малолеток, «пригодных для театра Их Сиятельства».

Посыльные, войдя в избу Ковалевых, поначалу были разочарованы: Параша выглядела востроносенькой пичужкой. Не заругает ли барин? Отбирать-то было велено девочек особенных: лицом пригожих, беленьких да румяных, словно ягодки. Но молва таки не обманула; опытным ухом графский порученец, велев Параше спеть, чуть не присел от изумления: голосок этого хилого создания был на диво чист и звонок.

...На сборы Ковалевым отпустили всего ничего. В подробности перемещения в графскую подмосковную тоже не вдавались.

Однако бабы-соседки, придя попрощаться, как полагается, повыли. Сама Горбуниха все оглядывалась и утирала концом платка лицо. Подтолкнула локтем дочку: «Хоть бы слезу обронила... Неужто не жалко? Вся в папаню родного, словно каменная...»

Параша и вправду сидела безучастно, не оборачиваясь, лишь прижав к груди ладно сплетенные лапоточки — подарок на прощанье пастуха-крестного. Ох, скольким песням выучил он ее! Отыщет она, бывало, деда Макара с его стадом где- нибудь на прогретом солнцем лугу, ляжет, примяв колокольчики, в траву высокую так, что не видать ее, и, глядя в синь небесную, затянет: «Ой да исходила я младешенька...»

...В кусковской деревне устроили Ковалевых в свободной избе. Самого Ивана Степановича определили к здешней кузне. Некоторое время Параша продолжала жить с родителями, помогала матери по хозяйству, нянчила младших и исправно ходила в усадьбу на обучение. Всякий раз она старалась выбраться из дома пораньше...

Можно только представить, как потрясло впечатлительную девочку после простенького родительского Березина нарядное имение, которое и искушенным людям казалось сказочным местом.

Обычно в двадцатых числах мая Кусково особенно преображалось. Из парников и оранжерей выкатывались бочки с апельсиновыми, лимонными, померанцевыми и лавровыми деревьями, стриженными в форме шара или пирамиды. Но это еще что! Параша, став за спиной садовника, который орудовал то громадными ножницами, то поменьше, не дыша, наблюдала, как кусты самшита и тиса приобретали очертания собаки, павлина, гуся, лебедя, обезьяны.

С бьющимся сердцем, ошеломленная чудесными картинами, которые открывались то справа, то слева, девочка шла на занятия, поминутно останавливаясь. Ноги буквально прирастали к земле: как пройти мимо диковинных цветов! И чуткая душа Параши улавливала их нежные голоса. Цветы у Шереметевых действительно заполоняли усадьбу. Кажется, им было мало земли, и они взобрались в громадные белые вазы, стоявшие на постаментах среди газонов, свисая оттуда пестрыми гирляндами, обвивали ажурные решетки и спинки изящных скамеек.

...Сегодняшнее Кусково невозможно назвать даже отдаленным эхом того торжественного великолепия природы, архитектуры, каждодневного труда сотен человеческих рук, каким увидела его Параша. Что ж, в этом ей повезло!

Прекрасное заразительно. Оно вызывает в человеческой душе живой отклик и прилив собственных творческих сил, какими бы скромными они ни были. И тогда хочется по-иному украсить собственное жилище, платье, клочок земли, научиться выращивать цветы, рисовать, петь. Вот почему обстановка Кускова, по благоухающим аллеям которого серым воробышком торопилась на занятия Параша, сама по себе была для нее благодатной школой.

...Как и всех девочек, «определенных к театру», Парашу учили хорошим манерам, танцам, дикции, иностранным языкам. Новенькая отличалась прилежностью. Помогали сосредоточенность и цепкая память.

К девочке приставили двух француженок — мадам Дюврии и мадам Шевалье. Очень скоро Параша настолько овладела французским языком, что ей разрешили брать книги из графской библиотеки. Читала она много, чем с самого начала отличалась от своих подруг.

Кузнецова дочка попала в хорошие руки. Ее воспитательницей была женщина умная и сердечная — Марфа Михайловна Долгорукая. Родственница графа Петра Борисовича, издавна жившая в его доме, она, сочувствуя театральным страстям Шереметевых, взяла на себя заботу о наиболее даровитых девочках.

С Парашей училась Анна Буянова, девочка постарше ее, обещавшая стать красавицей, с хорошим сопрано. В будущем, согласно установленной графом традиции давать «актеркам» фамилии по названию драгоценных камней, она будет зваться Изумрудовой. Соученица Параши, Арина Калмыкова, которой назначено быть танцовщицей, получила фамилию Яхонтова. В реестре сценических псевдонимов в театральных бумагах Шереметевых значится: «Деушка Прасковья Ковалев, она же Жемчугова».

Опытная Марфа Михайловна среди своих одаренных учениц быстро почувствовала в Параше задатки будущей «звезды». Неслучайно именно с ней соизволила Долгорукая запечатлеть себя на миниатюре, сохранившейся в Кускове. Рука крепостного мастера Андрея Черного, правда, не очень ловка, но маленький парный портрет может рассказать немало интересного. Особенно если учесть крайне скудные, несоразмерные блистательному таланту и вкладу в сценическое искусство, сведения о большой русской актрисе Жемчуговой.

...Фигура барыни-наставницы с умным приветливым лицом расположена хоть и на переднем плане, но так, чтобы не загородить маленькую ученицу. Мало того — кажется, что Марфа Михайловна сама повернулась таким образом, чтобы обратить внимание зрителя на Парашу.

Мы видим явно приодетую «к случаю», с гребешочком в коротких волосах воспитанницу. У нее смущенное, растерянное лицо. И смотрит девочка куда-то вбок, не решаясь встретиться взглядом с незнакомым мужчиной-художником.

Но как «со значением», с полуребяческой гордостью держит Параша свою гитару! Как бережно лежит ее рука, словно готовая взять аккорд, на струнах! Вот что самое главное для девочки, вот ее тайный восторг — музыка, власть которой она начинает ощущать!

Природа постаралась, но и люди не подвели: с Парашей, кроме наставницы Марфы Михайловны, занимались первоклассные, порой европейской известности педагоги. Той основательности, с которой шлифовали ее талант, сегодняшние студенты театральных вузов могли бы позавидовать.

Игре на арфе — сложном, в те времена считавшемся более мужским, нежели женским инструменте — Парашу обучал знаменитый арфист Кордон. Итальянскому языку — синьор Торелли. Пению — сначала уроженцы Италии, мастера бельканто, затем одна из выдающихся русских певиц XVIII века Елизавета Семеновна Сандунова.

Драматическому искусству — девять лет! — Жемчугову обучала прима московской сцены Мария Степановна Синявская. Этой актрисой современники восторгались. «В ложах и партере видел я катящиеся слезы», — вспоминал Н.М.Карамзин. Считалось, что настоящим торжеством Синявской становились «роли, где господствовали страсти сильные, возвышенные...» Как, должно быть, это отвечало артистическому темпераменту Жемчуговой!

Первый раз Параша появилась на сцене 29 июня 1779 года. Комической оперой «Опыт дружбы» отмечали именины хозяина. Маленькой актрисе еще не исполнилось одиннадцати лет. Роль, правда, была крошечная — всего несколько реплик.

Но и этого хватило, чтобы заметить дебютантку. В 1781 году Параше поручили уже главную роль. Тринадцатилетняя артистка теперь играла героиню, спасающую возлюбленного от смертной казни. Откуда у девочки-подростка взялось понимание еще не испытанных порывов женской души? Наверное, для этого надо было родиться не только с артистическим талантом, но и с сердцем, какой-то тайной прихотью природы уже умудренным знанием: как жить, как поступать, как петь, как любить, чем жертвовать...

Но до чего же далека была эта тонкая материя от той жизни, что день за днем угрюмо и монотонно текла в избе кузнеца Ковалева. Ложились, когда садилось солнце. Вставали с зарей. Оставались усталость и тоска — у каждого своя. Кузнец, как значилось в донесениях управляющего, и на новом месте продолжал «зашибать».

Мир же ее матери, Варвары Борисовны, ограничивался бревенчатыми стенами и суетой перед печью. Так было заведено от века, и странной показалась бы возможность какой-то иной жизни. Но мысль, что она где-то существует, у Горбунихи все-таки появлялась, когда Параша возвращалась из усадьбы. У дочери было оживленное, радостное лицо — такой Варвара Борисовна в избе ее видела редко. Дочка становилась другой. «К добру ли это?» — думала мать.

Параше пошел тринадцатый год, когда в избе Ковалевых появились сваты. Родители дочь не неволили: пусть сама решает.

...Пекарь Егор Ушаков нет-нет да и заглядывал в избу Ковалевых. Когда один, когда с сыном. Был он их земляком, из ярославских краев. Вот молодому Ушакову и приглянулась дочь кузнеца — так приглянулась, что, здороваясь с нею, он краснел как рак, а белесые его ресницы мелко-мелко подрагивали...

Параша, когда узнала о сватовстве, не выказала ни удивления, ни интереса, ни смущения. Она уже принадлежала к другому миру. Хорошо ли, плохо ли будет ей там — неизвестно, но путь назад был заказан. Тем дело и кончилось...

* * *

Шереметев мог сказать, что знал женщину своей судьбы еще ребенком. Все так: Параша появилась в Кускове примерно восьмилетней, когда Николаю Петровичу было двадцать пять! Многих тайн бытия для него уже не существовало, чем-то он уже пресытился, романтические грезы развеялись. Самое подходящее время жениться. Но, занятый театром, граф и не думал об этом.

Он и сам, пожалуй, не заметил, как появилась на его пути эта серьезная, некрасивая, но так привлекавшая яркой одаренностью девочка. И уж конечно, не мог и помыслить, что стоит на пороге любви, обещающей счастье и муку им обоим.

Мы не знаем, когда пробудилось чувство Параши. Наверное, в графа каждая из его артисток была чуть-чуть влюблена, и Параша не стала исключением. Но ее расположенность к нему — нисколько, ни на йоту, не поощряемая графом, — казалось, была обречена. Параша в среде пригожих подруг, умевших привлечь, очаровать и зажечь, не могла не сознавать ничтожность своих шансов. И все-таки это не остановило ее. Она продолжала испытывать нежность к совершенно недоступному для нее человеку. Почему? Наверное, потому, что эта ее тайная любовь была для нее самой таким откровением и ценностью, что не требовала ни взаимности, ни вознаграждения.

Над этим чувством никто и ничто не имели власти. Ни Параша, ни обстоятельства, ни сам Николай Петрович. Вот когда пройдет время и граф поймет всю беззащитность и нетребовательность этой любви, он не сможет уйти от Параши. Хотя иногда и подумывал: надо бы покончить со связью, которая роняла его в глазах общества и, что еще прискорбнее, не давала завести семью, обрести наследников.

Но все это придет позже. Первым же откровением для графа было то, что дурнушка с хорошим голосом вдруг расцвела. Он не мог не заметить такой перемены и не обрадоваться ей.

«Это вовсе не была так называемая «русская красота», которую скорее было бы ожидать от крестьянки и дитяти природы, с известной овальностью или круглостью лица, глазами навыкате или с поволокою, ясностью взора, белизною и румянцем, мягкими приглаженными волосами и роскошною косой, — делился впечатлениями один из биографов актрисы. — Ни античной, ни классической, ни художественно правильной красоты в ней также не было: напротив, с этой точки зрения лоб нашли бы малым, глаза... невелики, а по краям несколько растянуты по-восточному, в волосах нет роскоши, скулы выдаются слишком заметно... Но в общем это именно то, что называется красотою выразительной, а выражается здесь душа».

Осталось несколько портретов Жемчуговой работы Н.И.Аргунова. Именно его кисти дано было запечатлеть «самое неуловимое, на лету, в движении жизни», ту прелесть неправильных черт, которая делала лицо Параши незабываемым. «Хотя бы раз ее увидели, никогда ее не забудете, и вечно она будет с вами».

В книге великого князя Николая Михайловича «Знаменитые россияне» собраны портреты всех выдающихся или просто примечательных женщин XVIII и XIX столетия. Листая ее, чувствуешь себя в окружении прелестных, значительных и просто симпатичных лиц. Прически, туалеты, украшения — ясно, что дамы, позируя художникам, хотели остаться в памяти потомков достойными восхищения. Но желание это осуществилось лишь у немногих.

Портрет Жемчуговой настолько выпадает из общего ряда, что, даже ничего не зная о ней, замедлишь перевернуть страницу. Действительно, как писал один из бесчисленных почитателей легендарной актрисы, видевший ее лишь на полотне: «Фигура эта будто встала перед вами невзначай на пути; а идет она на подвиг, и путь ее есть предначертанный, решенный путь победы и жертвы, торжества и мученичества».

Давно замечено, что есть портреты-наваждения. Изображенные на них лица словно затевают с вами игру: они не отпускают вас, заставляя снова и снова вглядываться в их черты. Несомненно, портрет Параши — это портрет сильной, умеющей защитить свой внутренний мир женщины. Ее глаза глядят твердо, прямо, несмущенно; посадка головы гордая. И вместе с тем какая необыкновенная нежность и доброта разлиты в чертах! Какое душевное изящество выражают они! И сразу понимаешь, что у этой женщины особое земное предназначение: она не салонная дива, не помещица, не мать семейства — такой яркой, вольной артистичностью веет от ее лица, от каждой детали туалета.

Портрет Прасковьи Ивановны Жемчуговой в красной шали

Николай Аргунов написал накануне долгожданного венчания.

Рабыня становится графиней... Впрочем, никогда, даже

на ранних портретах крепостной актрисы, не видно

ни малейшей угнетенности в лице или желания привлечь

к себе симпатии. Она спокойна и горда...

У Жемчуговой были две характерные, впрочем, нисколько не портившие ее особенности: немного выдававшиеся вперед подбородок и нижняя губа. Эти черты унаследуют и ее потомки. Писали также, что актриса была высока ростом. А это важно для сцены.

Словом, начинаешь понимать графа, придирчивого ценителя прекрасного, на долгие годы подпавшего под магию изысканной прелести своей крепостной.

Но больше всего Шереметева поражала одаренность Параши, яркая и самобытная. Эта первая вспышка любви, первый восторг тонкого ценителя музыки были вызваны прозрением: перед ним талант — редкий, чистейший. То, что его обладательница еще и дивная женщина, — он понял позднее.

Сам Николай Петрович признавался без излишней аффектации, написав о юной Жемчуговой: «...из числа тех девиц одна, одаренная природными способностями, блеснула более всех надеждою».

Очень уж скромно сказано — такое впечатление, будто граф боится сглазить, не доверяет предчувствию, что самая застенчивая и неразговорчивая из его артисток стоит на пороге огромной славы. И Шереметев очарован этим расцветающим чудом природы...

* * *

В 1785 году Параше Жемчуговой исполнилось семнадцать лет. В театральной литературе считается, что этот год оказался переломным и в ее творческой карьере, и в личной судьбе.

Между тем, судя по письму Шереметева, где он упоминает о «свычке более двадцати лет», его близкие отношения с Парашей начались, когда той было тринадцать-четырнадцать лет. Под натиском пробуждающейся женственности невзрачная девочка-подросток преображалась на глазах. И попала в опочивальню графа, как раз на этом поприще не «блеснув более всех надеждою». Одна среди прочих. Ни Параша, ни граф — никто из них не мог предвидеть, как обернется дело.

Но идет время. Все эти Анюты, Катерины и Дуни всё реже скрашивают холостяцкие ночи графа, а потом и вовсе забывают дорогу в его опочивальню. Там остается их подруга, особенностью характера и манерой поведения абсолютно непохожая на «барскую пастушку». Ни тебе живости, ни тебе «неги во взорах» и любовной опытности.

Параша не только невольно заставляет графа позабыть все прежние привязанности. Она становится его единственной и последней страстью, словно лишив Шереметева способности любить кого-нибудь еще, кроме нее.

Как это случилось, почему? Сия тайна принадлежит госпоже Жемчуговой, и совершенно ясно, что мы никогда не будем в нее посвящены. Одно можно сказать твердо: два десятка лет «свычки» свидетельствуют о несомненной интимной гармонии. Нельзя сбрасывать со счетов обоюдную увлеченность Шереметева и Параши сценическим искусством, музыкой. Когда людям нравится одно и то же, когда они думают сходно, направляют усилия в одном направлении, это еще не повод для любви, но большое подспорье в сохранении и упрочении ее.

И Параша, и граф — люди театра. Привязанности меломана Шереметева к Жемчуговой — женщине и актрисе — неотделимы друг от друга. Вот почему новую многотрудную театральную затею он считает подарком любимой Параше. Ей нужен особый театр? Он будет. И невиданный по размаху и роскоши спектакль тоже...

Когда французский друг Шереметева мсье Ивар предложил ему оперу Гретри «Самнитские браки» с чудесной музыкой и увлекательным сюжетом, Николай Петрович ухватился за это с радостью. Быть может, особенно его вдохновило то обстоятельство, что уж очень выигрышной показалась главная — женская! — роль. Как раз для Параши. Здесь было что петь. Было что играть.

Но вместе с тем Шереметев понимал: массовые сцены, многократные перемены декораций, разнообразные и сложные сценические эффекты требуют и большой сцены, и ее хорошего оснащения. Ни тем, ни другим старый кусковский театр, построенный Петром Борисовичем, похвастаться не мог.

И молодой Шереметев принял решение строить новый театр.

...Кусково напоминало разворошенный муравейник. С одной стороны усадьбы доносились прозаические звуки грубой мужской работы: скрипели лебедки, лязгали кирки и лопаты, переругивались десятники, с подвод сгружали кирпич и песок.

В мастерских засели за работу десятки швей, вышивальщиц, шорников, сапожников, куаферов, жестянщиков, изготовлявших латы для «древнеримских воинов».

С другой стороны слышались совсем иные звуки. Оркестр разучивал новую партитуру. Граф, по его собственному признанию, сам больше обычного проводил время с труппой: «Я занимался репетициями, доводя сколько можно до лучшего совершенства необработанность назначенных к тому людей, и можно сказать, что видел плоды моих стараний».

Параша особенно усердно готовила роль самнитянки Элианы. То, чем она жила все это последнее время, совпадало с чувствами главной героини. Тема запретной любви громко звучала в спектакле.

Приближался день премьеры. Казалось, все население Кускова лишилось сна. Работы по строительству театра продолжались и по ночам, при свете костров. Графа видели в перепачканной краской одежде среди отделочников, которые беличьими кисточками наносили последний слой позолоты. Николай Петрович сновал между верхними и нижними машинными отделениями. Здесь опробовали только что прибывшие из Европы механизмы, которые наконец-то решили все технические проблемы, связанные с переменой декораций и спецэффектами. Теперь на сцене могли рассыпаться в прах замки, бушевать пожары, разливаться наводнения, блистать зловещие всполохи молний.

...Ступив на сцену в мягких полусапожках, Николай Петрович словно испытывал безукоризненно пригнанные одна к одной доски и ступал по ним медленно, с удовольствием. Осунувшееся лицо его выражало удовлетворение. Неужели это свершилось и он наконец получил то, о чем мечтал? Вот она — громадная сцена, желанные два десятка метров в глубину. Так приятно пахнут свежеоструганные доски! Теперь можно ставить большие оперы, балеты, феерии — да что угодно!

А зал! Он был повторением версальского детища архитектора Габриелли с его пышной отделкой, обильной позолотой и еще невиданными в России двумя ярусами открытых висячих балконов.

Шереметев остался доволен. Он написал тут же в театре несколько радостных строк в Москву отцу, по привычке держа его в курсе театральных дел, и послал нарочного на Никольскую улицу к старому графу.

...Кусково заливал свет яркого заката. Последнее, что оставалось сделать, это посмотреть уже готовый костюм Элианы — точно ли он соответствует эскизу. На самом деле граф еще раз сегодня желал увидеть Парашу. Это было бы самым лучшим завершением дня.

Николай Петрович обернулся к управляющему: «Жемчугову, Элианою наряженную, в диванную приведешь». Управляющий, сам бывший актер, вспомнил слова давней роли: «В победах, под венцом, во славе, в торжестве — спастися от любви нет силы в существе».

***

Спектакль «Самнитские браки» стал не только новой удачей шереметевского театра, но и настоящим триумфом Жемчуговой.

Роль Элианы осталась коронной до конца сценической карьеры артистки. Пленял не только великолепный, гибкий, красивейшего тембра голос, лирическое сопрано. Потрясала драматическая игра актрисы. Откуда брались в этом хрупком, на вид слабом существе громадный темперамент, заразительная страстность, которые держали зал в напряжении от первой минуты до последней?

Казалось, только ступив на сцену, Параша начинала жить по-настоящему. Эта робкая, с вечно затаенно-печальной мыслью во взоре молоденькая певица вдруг оборачивалась неукротимой в борьбе за свою любовь женщиной.

Николай Петрович не мог не показать пользовавшийся оглушительной славой спектакль императрице. К ее прибытию готовились с присущим Шереметевым размахом. Золоченые кареты подвозили вельмож, увешанных звездами, и дам в нарядах и украшениях, заставлявших вспомнить сокровища Гаруна Аль- Рашида. Воздух зала, напоенный ароматом экзотических оранжерейных цветов, был наэлектризован всеобщей взволнованностью, ожиданием, любопытством: весть о том, что сердцем самого богатого жениха России завладела какая-то голосистая крестьяночка, уже просочилась из Кускова и пошла гулять по гостиным.

На этом вечере были две героини. Одна — императрица, которая появилась, как всегда щуря бирюзовые глаза и с неизменной улыбкой на устах. Другую же, дочь кусковского кузнеца, которого то и дело штрафовали за пьянство и нерадение, от публики пока скрывал театральный занавес.

Но капризной даме по имени Судьба не было никакого дела до этих прозаических подробностей. Сегодня она благоволила к той, до чьих ушей доносился сдержанный гул зала. Параша не замечала суетившихся возле нее костюмерш. Кто-то расправлял перья на ее головном уборе и проверял, цепко ли держит плащ аграф в серебряной оправе. Кто-то ползал у широкой юбки, чтоб удостовериться, нет ли малейшего огреха, и даже теребил каблучок Парашиной туфельки — не отошел ли.

...Вдруг, оглядывая себя в большом зеркале, Параша увидела, как дверь в костюмерную отворилась и вошел граф, а следом за ним седой старик дворецкий с большой сафьяновой шкатулкой в руках.. По знаку графа он поставил ее на консольку возле зеркала, и тотчас все бесшумно удалились.

—    Что, ваше сиятельство? Что-то случилось? — обернулась Параша, удивленная внезапным появлением графа. Разве не должен он быть сейчас возле императрицы? Почему смотрит на нее с загадочной улыбкой? Ах, страх-то какой впереди, не пришел еще час радоваться.

—    Да вот, сущая безделица, Параша... Позабылось в суете великой. Дай-ка я подправлю платье твое, хотя господин художник отменно постарался. Надеюсь, и тебе будет весьма приятно, если послужу тебе вместо девушек.

Он поднял крышку сафьяновой шкатулки. Пламень свечей осветил лежавшие там драгоценности и вспыхнул искрами на гранях фамильных шереметевских бриллиантов.

Граф сам наряжал безмолвно стоявшую Парашу, застегивая замки старинных браслетов, унизывая ее пальцы кольцами.

—    Серьги сама выберешь... Чтобы и лицу удобны, и не тяжелые были, госпожа Элиана.

Холод тяжелого ожерелья, охватившего шею, заставил Парашу вздрогнуть. Но золото быстро согрелось теплом кожи. Параша подняла на графа глаза и прочитала в них восхищение. Уверенность и торжество поднялись в ней, мгновенно изгнав волнение, мучившее ее до дрожи в ногах. Боже милостивый, как спокойно и хорошо ей! Зачем сейчас на сцену, на сотни глаз? К чему тщеславное стремление покорить зрителей, заставить их плакать в темной пропасти зала?

«Закон мой и все должности состоят в том, чтобы любить», — говорит ее Элиана. «Чтобы любить», — мысленно повторила Параша.

— Пора!.. — сказал граф. Послышались первые звуки скрипок. Занавес поднялся.

...Юная самнитянка Элиана полюбила храброго воина Пар- менона. Но у влюбленных нет надежды на брак: здесь все решают старейшины. Проходит слух, что в тяжелых боях с римлянами какой-то храбрец спас жизнь военачальника самнитов и воодушевил воинов. Все хотят знать: кто этот герой?

И вот на боевой колеснице с копьем в руке въезжает воин. Ветер победы развевает перья на его шлеме. Все узнают в герое, спасшем народ, Элиану. Она завоевала себе право на свободный выбор жениха...

Как вестница победы не только над врагами, но и над косностью и жестокими законами людей в тот вечер появилась Жемчугова перед публикой. Параша любила сама и всю силу своего чувства вложила в образ своей героини. Не покориться силе этого чувства было невозможно.

Досужие языки уже перестали обсуждать невиданную роскошь сценического костюма «крепостной девки». Предубеждение потонуло в волнах искреннего восхищения. Публика была потрясена. Зал грохотал, на сцену летели кошельки с деньгами, шквал аплодисментов сотрясал кусковский театр, заставляя, кажется, волноваться даже бесстрастных муз, изображенных на потолке зала.

...Екатерина, как известно, не была поклонницей музыкального искусства, но то, что она увидела, произвело на нее большое впечатление. Она сказала, что «это был самый великолепный и приятный спектакль» из всех, какие ей когда-либо устраивали. Похоже, сердце императрицы действительно было тронуто: государыня пожелала «представить пред собою» актеров и «пожаловать к руке». Особенно восхитила Екатерину Жемчугова. Секретарь императрицы Храповицкий отметил, что государыня, обычно дарившая в таких случаях перстень с бриллиантами, повелела изыскать нечто оригинальное, дабы по заслугам наградить девятнадцатилетнюю кусковскую богиню.

Павел Петрович, будущий император, товарищ юности

графа Шереметева. Он, большой любитель музыки, отдавал

должное необычайному таланту Параши Жемчуговой.

Выше монаршей похвалы награды не могло и быть. Теперь никто не взялся бы оспаривать первого места Параши на графской сцене. Приходилось согласиться с непреложным фактом: она признанный талант, большая артистка.

Но как трудно было смириться с тем, что молоденькая простолюдинка, каких-нибудь десять лет назад приехавшая в кусковские кущи на телеге и в лапотках, покорила сердце первого жениха в России!

Вскоре после посещения Екатериной шереметевского театра, 30 ноября 1788 года, старый граф Петр Борисович скончался. Его похоронили в усыпальнице Знаменской церкви Новоспасского монастыря. Шереметевы всегда возглавляли список крупнейших российских богачей.

Его сын, Николаи Петрович, вступил в права наследования. То, что принадлежало Шереметевым, даже людям екатерининской богатой России казалось фантастическим. В немалой степени это случилось потому, что целые сто пятьдесят лет у Шереметевых, как и у Юсуповых, в силу разных, в том числе и трагических, причин оставался только один наследник. Богатство, таким образом, не дробилось. Единственным хозяином немереного шереметевского состояния был и Николай Петрович.

Считалось, что ему досталось «такое вотчинное богатство, какого не было в России ни прежде, ни после; так число крестьян в имениях графов Шереметевых простиралось до 160 000 душ, не говоря уже о том, что многие из шереметевских крестьян были сами по себе не только зажиточны, но и чрезвычайно богаты, и сколько ни наживались около графов Шереметевых их управляющие и поверенные, но все-таки состояние их было всегда громадно».

О нем рассказывали легенды, которые никого не могли оставить равнодушным.

В 1834—1833 годах Пушкин написал несколько набросков к роману под условным названием «Русский Пелам», герой которого говорит следующее: «Отец имел пять тысяч душ. Следственно, был из тех дворян, которых покойный граф Ш<ереметев> (речь идет, видимо, о Николае Петровиче.  Л.Т.) называл мелкопоместными, удивляясь от чистого сердца, каким образом они могут жить! Дело в том, что отец мой жил не хуже графа Ш<ереметева>, хотя был ровно в 20 раз беднее».

Здесь, конечно, перебор. Жить не хуже графа Шереметева в имущественном смысле было едва ли возможно, если только не задаться целью оставить после себя фантастические долги.

...Крепостная оброчная душа могла приносить своему владельцу в среднем 15 рублей в год. Таким образом, Шереметев получал ежегодно прибыли в полтора миллиона — астрономическая сумма! К примеру, считавшийся исключительно богатым граф Алексей Орлов в год имел доход в двести тысяч.

И конечно, немудрено, что из года в год за Николаем Петровичем наблюдали глаза, острые и внимательные. Иногда, садясь в карету, граф чувствовал, будто кто-то легонько кидал ему в спину камешек. И мог заключить любое пари — ему смотрели вслед все те же цепкие глаза. Они принадлежали не одной, не двум, а десяткам разных женщин: молоденьким и в возрасте, то есть невестам и их матушкам.

Ах, какая добыча ходила рядом, но не давалась в руки! Сколько силков было расставлено, какие золотые горы сулили людям, обещавшим обратить внимание самого богатого жениха России на прелести новой соискательницы! Сколько невероятных планов строилось в головках барышень после одного лишь случайного разговора с молодым Шереметевым во время танца Какое значение придавала поднятому им платочку юная прелестница, нарочно его обронившая!

Однако время шло, и надежды превращались в дым. Всем стало бы легче, если бы граф Николай подцепил на каком- нибудь балу счастливицу да и обвенчался. На лакомый кусок уже никто бы не зарился, и повод для бесконечных терзаний невест и их родственников исчез бы сам собой.

Чрезвычайно любопытную деталь сообщает в своих мемуарах фрейлина высочайшего двора Варвара Головина. «Однажды вечером, — пишет она о Екатерине II, — государыня подошла ко мне и сказала:

—   Знаете, я очень занята устройством моей внучки Александры. Я хочу выдать ее замуж за графа Шереметева.

—   Я слышала об этом, ваше величество, — отвечала я, — но говорят, что его родные не согласны.

Этот ответ показался ей очень забавным».

А нам кажется очень многозначительной и совершенно необыкновенной сама мысль, посетившая мудрую голову венценосной бабушки. Девушек царственной династии было принято выдавать замуж за принцев крови. К возможным кандидатурам из европейских владетельных семейств присматривались, когда те еще играли «в лошадки». Женили молодых сплошь и рядом, не слишком вдаваясь, как те относятся друг к другу. Отсюда и семейные несчастия там, где, кажется, только птичьего молока не хватало.

И если Екатерине, которая все-таки была склонна считаться с законами сердца, Николай Петрович показался подходящей партией для внучки, даже несмотря на более чем тридцатилетнюю разницу в возрасте, то совершенно очевидно, что императрица очень высоко ценила Шереметева.

Эта сенсационная новость долго не давала покоя женской великосветской половине, хотя и не совсем ясно, кто и как из шереметевской родни мог возразить против такой блистательной партии, как великая княжна Александра Павловна.

Свадьбы, однако, не последовало. Бедная великая княжна была выдана замуж за эрцгерцога Иосифа и в восемнадцать лет умерла от родов.

Не женился Шереметев и еще на одной завидной невесте - Анне Орловой-Чесменской, единственной наследнице знаменитого екатерининского «орла». А ведь молва не без основания предвещала близкую свадьбу, заметив, что Николай Петрович зачастил в Нескучное к графу Алексею Орлову- Чесменскому.

Считалось, что дело совсем слажено, и у москвичей уже захватывало дух от предвкушения грандиозных торжеств, когда первопрестольная пила бы допьяна и веселилась бы как на Святках. Но опять все утихло, ушло, точно вода в песок. Разумеется, всем хотелось узнать, отчего это Орлова не сделалась Шереметевой, но решительно ничего не прояснилось.

Разговорам, что граф много времени проводит со своей очередной полюбовницей Жемчуговой, не придавали значения. Ну и что, собственно, из этого? У кого же их нет, полюбовниц-то? Разве это свадьбе помеха?

Ах, этот восемнадцатый век с его умением не смешивать страсть и семью! Недаром Сумароков вложил в уста одной из своих героинь фразу: «Я не какая-нибудь посадская баба, чтобы мужа любить...»

Графа стали считать чудаком. Даже по частной переписке чувствуется, как горячо обсуждалась его сильно затянувшаяся холостяцкая жизнь. Строились разнообразные предположения, Но никому и в голову не могло прийти, что сердце Шереметева уже прочно занято, что власть Жемчуговой над ним для «метрессы» слишком сильна.

...Много позже Шереметев в письме сыну признавался, что «долгое время наблюдал свойства любезного мне предмета». Он хотел лучше узнать Парашу, опасаясь женского корыстолюбия и тщеславия.

Граф боялся ошибиться, понимая, какой приманкой являются его имя, титул, богатства. Как и для многих состоятельных людей, вопрос, любят ли его ради него самого, для Николая Петровича был очень болезненным. Только время, только жизнь бок о бок с Парашей могли помочь: качества натуры проявляются не в кратких страстных встречах, а в рутине буден. Как быть?

* * *

Параша жила вместе с остальными шереметевскими актрисами в помещениях, примыкавших к главному кусковскому дому. Эти флигели сохранились и по сию пору. Белоколонные, с нежной окраской стен, эти здания тогда выглядели очень нарядно. Только раньше они стояли на высоком фундаменте, а за двести лет ушли в землю и теперь кажутся невысокими и темноватыми. Из мебели, кроме кроватей, стол, «зеркало, клетка с канарейкой, на стене термометр», «штука для музыки» — фортепьяно или клавикорды. В каждой комнате обитало по четыре девушки.

Двери изнутри не запирались. Делалось так для того, чтобы специальная женщина, приставленная стеречь актерок, могла в любое время дня и ночи поинтересоваться, чем они заняты и на месте ли.

Надзирательниц набирали из особо доверенных у господ лиц. Получая немалые деньги, они несли полную ответственность за девушек-актрис. Инструкции предписывали почти круглосуточное наблюдение: «Чтобы содержали их в чистоте, то есть всякое утро умывать лицо, перед обедом и перед ужином, и всякую неделю водить в баню и смотреть, чтобы ни у кого шелудей не было, платье чтобы было чисто...»

Граф требовал каждодневного отчета: все ли здоровы и в хорошем порядке, чисты ли их покои. Он понимал, что его труппа по одаренности людей и уровню их выучки — явление совершенно уникальное. Многочисленные вотчины безотказно поставляли ему театральные кадры. Недаром польский король Станислав Август Понятовский, пришедший в восторг от «Самнитских браков», более всего удивился тому, что «все исполнено было более нежели 300 лицами, которые были все крепостные Шереметева».

И граф дорожил этим сокровищем, своей труппой, и охранял его неусыпно, особенно актрис. Дозора надзирательниц ему казалось мало. Каждая из них имела двух помощниц и, кроме того, «приставленных мальчиков» для услуг актрисам, выполнявших, разумеется, и роль соглядатаев. Общей и главнейшей задачей было «крепкое смотрение» за нравственностью девушек.

Не без доли лицемерия граф считал, что его обязанность — сделать все возможное для защиты чести своих подопечных. Он даже указал церковь, куда разрешалось водить девушек.

Нагрузка от спектаклей и репетиций была огромной. Заточение же в театральных флигелях не давало возможности быстро восстанавливать силы. Шереметев, видимо, понял это, и появилось распоряжение: «В хорошие дни, то есть теплые, но не учебные, позволяется посылать деушек прогуляться по просторным улицам под присмотром их женщины».

В бумагах управителям постоянно встречаются строжайшие предписания иметь «за девками неусыпное смотрение и из мущин отнюдь бы к ним не впущали никого». Возможные «амуры» среди молодежи пугали графа. Он предупреждал, что в случае обнаружения оных «все девки будут наказаны, а надзирательницы за слабое смотрение лишатся своих окладов и сосланы будут в дальние вотчины».

Телесные наказания — розги по особому распоряжению графа если и применялись, то в отношении мужчин за «провинности и продерзости». Таковых, несмотря на все предупреждения, хватало. Кто-то напивался и буянил, кто-то из тайных отлучек в город притаскивал в храм муз «посрамительную, или французскую» болезнь — сифилис.

С женщинами обходились мягче. Девочек-учениц, «которые окажут нерадение», ставили на колени, сажали на хлеб и воду. Актрис в качестве взыскания лишали чая и сахара.

В сущности, и согрешить-то им было очень затруднительно. Общежития актеров и музыкантов находились в полной изоляции от обиталища прелестных нимф. У молодых людей не было возможности общаться и в театре — гримировочные комнаты располагались по двум противоположным сторонам сцены.

Конечно, красота шереметевских актрис не могла оставить равнодушными и зрителей. Но видимо, Шереметев и с этой стороны предпринимал изощренные меры защиты: проникнуть на сцену, познакомиться и завести шашни с какой-нибудь пастушкой было невозможно.

А ведь посягательства такого рода считались истинным бедствием и для крепостного, и для императорского театра.

Граф Бутурлин, например, вспоминал, как с одним из товарищей «попытался было завести интрижку с крепостными актрисами-сестрами». Они решили действовать через служителей театра. Те «брали деньги, — писал Бутурлин, — и нас надували, и ничего из этого не вышло», кроме неприятностей. Хозяин театра прознал про усатых воздыхателей. Артисток приказал высечь, а на соблазнителен нажаловался полковому начальству, и те получили взыскание: посягали-то они на «частную собственность».

Крепостные актеры, «театральные люди», как они именовались в домовой конторе, находились на особом обеспечении Шереметева. В этом отношении они отличались от прочих дворовых. Особенно это касалось женской части труппы.

У каждой из крепостных актрис где-то в деревне жила- поживала матушка-крестьянка, руки которой походили на коренья от тяжелой работы. Сами же актрисы выглядели как молоденькие светские дамы: щебетанье на французском, нарядная одежда, изящная обувь, помада и парфюм. Судя по оставшимся счетам, весь этот внешний антураж являлся немалой статьей расхода.

Вот, например, восьми танцовщицам покупаются хорошие шубы. Каждая стоимостью двадцать рублей. Для сравнения: дворовым мастерам раз в три года выдавали по два рубля на покупку тулупа. Мужчин-актеров одевали добротно, но на их одежду тратили денег меньше, чем на женскую.

В литературе о шереметевских театрах приводится любопытный документ, называемый в стиле века длинно и витиевато: «Реестр служительницам в разных должностях находящихся, которым следует по положению Его Сиятельства выдать на платье деньгами...»

Актрисам:

1.     Прасковье Жемчуговой — 80

2.      Анне Изумрудовой — 60

3.      Арине Яхонтовой — 50

4.      Матрене Жемчуговой — 30

5.      Авдотье Беляевой — 20

6.       Ульяне Алексинской — 20

7.       Фекле Бирюзовой — 20

8.       Домне Березниковой — 10

9.       Устинье Кучерявинковой — 10

10.     Афимье Шлыковой — 10

11.     Марье Белой — 10

12.      Дарье Коршуновой — 10

Итого: 355 р.

Сразу видно, кого барин любит. Само собой, гардеробы у актрис были разные. Одной из первых фавориток графа, Анне Изумрудовой, однажды заказали платье за 225 рублей. Эта сумма в России конца восемнадцатого века очень значительна: годовой оброк крестьянина при Шереметеве-сыне составлял десять рублей. На покупку кафтана дворовому человеку выдавали один рубль пятьдесят копеек. И тот обязан был носить его три года.

Головные уборы тоже обходились модницам в копеечку, но дамский гардероб без них невозможен. Потому в приказах Шереметева читаем: «Купить шляпы актрисам и танцовщицам каждой по пять руб.».

Ведущие актрисы имели настолько роскошные туалеты, что иногда выступали в них на сцене. Так, про Анну Изумрудову, игравшую в опере «Черевички», говорили, что она-де появляется в «платье из комнаты».

Похоже, эта «экс-метресса» была первая щеголиха и в память о былом донимала графа просьбами. И он распоряжался: «Сделать Анне Изумрудовой черевички кожаные белые, на переди бантики заячьи». Кроме «бантиков заячьих», та любила и украшения. Остался счет за «пожалованный деушке Анне Изумрудовой жемчуг 150 р.».

Но и те, что были пониже рангом, не могли жаловаться. Никому из них не было заказано выглядеть парижанками. Одна из шереметевских актрис, состарившись, «много рассказывала о тогдашних модах, о пудре, о прическах, как одна сменялась другою, о кошельках, о фижмах, о мушках». Туалеты шились отнюдь не собственными умельцами, а у столичных, с хорошей репутацией портных. Причесывали девушек одиннадцать парикмахеров, состоявших в штате театра.

Хоть Шереметев и давал указания, чтобы траты «на счет театральных» были без излишеств, трудно, имея в труппе столько молоденьких красавиц, без них обойтись. И потому «разноцветные душистые пудры и помады выписывались из Парижа пудами. Выписывались всевозможные ленты, диадемы и шелковые чулки для балерин».

В обеспечении питанием, как и одеждой, принцип был такой: от кого театру больше отдачи, кто более на виду и кого по личным мотивам отличает барин, тот и получает больше.

Рацион, или, как именовалось у Шереметевых, «хлебная дача», имел шесть категорий. Одни получали «низовую дачу», то есть наравне с низшими категориями дворовых, другие питались так же, как и лакеи, третьи — соответственно рациону младших танцовщиц, четвертые получали «верховую дачу», для пятой категории накрывался «стол в скатертной», и, наконец, у ведущих актрис было такое же меню, как и у Шереметева. Дети, набираемые к театру, сразу приравнивались к «младшим танцовщицам».

Вот, к примеру, что представляла собой «верховая дача», то есть довольствие среднего состава труппы — кордебалета, фигуранток.

«Деушкам комедианткам в обеде: 1 суп, 1 соус, 1 жаркое, 1 каша молочная: в ужине: суп, соус, жаркое и каша молочная, 1 калач, 1 ситный в день...» Актрисам Фекле и Мавре Бирюзовым, очевидно по их просьбе, отпускают «чаю черного по 1 /г золотника, сахару по 12 золотников в день». Один золотник, напомним, равен 4,26 грамма.

Тем, кто несет большую нагрузку в театре, «девкам- танцовщицам», Шереметев приказывает давать к столу «масло коровье, постное и снетки невзачет по окладу».

Николай Петрович лично следил за питанием труппы. Суммы, отпускаемые «на стол», им корректировались в зависимости от обстоятельств. Переведя некоторых актрис в Петербург, Шереметев, принимая во внимание и тяжелый климат, и оторванность девушек от родных семейств, увеличивает ассигнования на питание, доведя его до 28Zi копейки в день. Много это или мало, показывают цены того времени: фунт (400 г) мяса — 4 коп., пара яиц — 1 коп., пуд муки — 40 коп., фунт масла коровьего — 6 коп., фунт рыбы — 4 коп., фунт соли — 1 коп. и т.д.

Напасти, однако, не обходили шереметевскую труппу. В конторе вели строгий учет: кто, чем и сколько дней «недужит». Особенно было много рапортов о заболевании цингой. Считается, что это следствие малого потребления овощей и фруктов. Может показаться странным, но в те времена они стоили довольно дорого.

Граф был озабочен таким положением дел. Из-под его пера вышел строгий наказ управителю: «Танцовщицы часто бывают больны и не малым числом. Также посмотреть, не дурно ли живут теснотой и перевести в хорошие покои. Также осмотреть пищу: коли оная дурна и мала, то мне дать знать и понаведаться, каждую кому можно сделать прибавку и как добавя круп и масла или капусты, то составляется порядочный обед... и несколько присмотреть, что порядочно ли живут, нужно к ним заходить и надзирательницам повелеть, чтобы хорошо и не лениво за ними смотрели, дабы здоровье и честь сохранены были».

Театр Шереметева был единственным в России, где актеры получали жалованье. Оно складывалось из трех составляющих: определенная сумма «на припасы», то есть на питание, плюс на одежду, плюс — и это уж вовсе из ряда вон — денежное вознаграждение.

Большинство актеров в качестве зарплаты получали 58 — 60 копеек в месяц, оперный певец — 1 рубль. Актрисы и балерины получали в среднем в двадцать раз больше.

По случаю оглушительного успеха «Самнитских браков» годовые оклады первых актрис выросли вдвое, втрое, а Параша за свою Элиану получила шестикратную прибавку. Ее годовой оклад составил триста рублей.

В 1800 году у ведущих актрис было огромное денежное вознаграждение, несоизмеримое с тем, что получали примы императорских театров. Жемчуговой «назначено» 1500 рублей, Буяновой — 500, Шлыковой — 350.

Конечно, первая актриса Прасковья Жемчугова была самой высокооплачиваемой. Но и основной состав труппы не бедствовал. Исследователи шереметевских театров рисуют такую картину: «Они обеспечивались полным довольствием, натурою, платьем, квартирой при барском дворе и помимо всего этого большим жалованьем, которого не только с избытком хватало им, но имелась возможность обогащения. Жизнь их была настолько обеспеченной, что они даже снабжали своими сбереженьями в нужный момент контору графа, отдавая их взаймы под проценты».

Глядя в распоряжения графа о возврате процентов актерам, понимаешь, что это составляло совсем не шуточные суммы. Если, скажем, крепостная актриса помещала деньги в графскую «сберкассу» сроком на десять лет, ее сбережения увеличивались в два с половиной раза.

Но, как всегда и везде, рядовой труженик сцены или человек многодетный еле сводил концы с концами. Он и представить себе не мог, как живет элита шереметевского театра. Тому, кто мал, незаметен, хвор, могли задержать выплату жалованья или вовсе не дать денег. И не всегда слезные обращения к графу приводили к успеху. Шереметев нередко отмахивался от этих просьб, уделяя внимание людям здоровым, способным на отдачу, многообещающим.

Однажды обратившемуся к нему крепостному певчему с прошением «о невыплате» граф повелел ответить, чтобы тот «таковыми вздорными просьбами» его не беспокоил, а «ежели и впредь сие сделает, то поступлено будет с ним инаково».

Придет время, когда он устыдится подобных поступков. По-прежнему самолично рассматривая каждую просьбу, он наберется терпения вникать в суть проблемы и отказывать будет по справедливости, в редких случаях. Сколько совсем незнакомых людей и получат помощь, и выучатся за его счет! Скольким он даст и хлеб, и кров! И произойдет это под влиянием Параши, которая имела какое-то особое, несвойственное большинству людей устройство сердца. Никакие очевидные успехи, ни первенствующее положение в театре, ни блеск шереметевских бриллиантов не могли притупить в Параше жалость к «маленьким людям», к тем, кто никак не отмечен природой или даже обижен ею. Знай она о «сокрушениях» певчего — тут же избавила бы его от них. О ком ведала — тому помогала.

Далеко не сразу, а исподволь Николай Петрович заметил в своей возлюбленной эту тихую, желавшую остаться незамеченной милость к ближнему. Для него, которому привычен был эгоизм людей его круга и крепостных фаворитов, такие свойства Параши казались просто загадкой. Да и она едва ли могла объяснить их. Просто жила, как Бог на душу положил, не пытаясь ни в чем переубеждать графа, не коря, как бы заранее прощая всех и вся. Наверное, это и есть та самая праведная сила, которая, не обнаруживая себя, заставляет и поклоняться себе, и следовать за собой.

* * *

Привязанность графа к Параше крепла день ото дня. Должно быть, он и сам не думал, что будет именно так, и до времени не старался обзавестись с ней одной крышей — ему достаточно было и того, что Парашу приводили в его апартаменты.

Но близость с ней затягивала как омут. Ночных свиданий уже становилось мало. Вникал ли граф в отчеты управляющих, составлял ли распорядительные записки и письма в вотчины, читал или музицировал, ему было необходимо ощущать Парашино присутствие.

Этот портрет долго находился в Кускове.

По преданию, на нем изображен отец Параши Жемчуговой,

сельский кузнец. Стакан вина в его руке свидетельствует

о слабости, которая принесла Парашиной семье

немало черных дней

...Николай Петрович имел вовсе не простой нрав. Вспыльчивый и импульсивный, нелегко сходящийся с людьми, в Парашином обществе он неизменно обретал душевное равновесие. Каждый человек не раз чувствовал, как порой его тяготят, будто лишают сил одни люди, другие же действуют словно лекарство. Таким было для графа общение с Парашей. Они оба до самозабвения любили театр, музыку. Это делало их разговоры и бесконечными, и творчески очень полезными. Всякий раз, слушая свою подругу, Николай Петрович, с его университетской выучкой, не мог не подивиться тонкости и здравомыслию ее рассуждений.

Между тем, сама того не замечая, Параша в общении с графом сдавала непрерывный экзамен. Любая неловкость, неделикатность, какой-то пустяк, выдававший ее происхождение, наверняка покоробили бы Николая Петровича. Вот оно, кузнецово наследство, дает себя знать!

Но граф не находил, к чему придраться. Все в этой женщине носило отпечаток истинного благородства. Граф ловил себя на том, что отношение его к Параше меняется: к восторгу артистическим даром теперь примешивалось преклонение перед чертами ее натуры. Она снова и снова покоряла его — не на сцене, а в жизни, что значительно сложнее.

«Разум, искренность, человеколюбие, постоянство, верность, привязанность к святой Вере и усерднейшее богопочитание, — вот чем, по признанию Шереметева, была отмечена его подруга. — И сии качества пленили меня больше, нежели красота ее, ибо они сильнее всех внешних прелестей и чрезвычайно редки».

И вот в 1790 году Шереметев решил построить для себя и Параши отдельное жилище. Причем так называемый «Новый дом» заложили в отдалении от давних кусковских строений.

Желание графа уединиться с Парашей от людских глаз, от усадебного муравейника с огромным штатом челяди, от наплыва, особенно по воскресеньям, любопытствующего народа было очевидно.

«Новый дом» возвели быстро. Он был простым по архитектуре и в отделке, но удобным и уютным. Главное же, сам факт этого строительства знаменовал совершенно иной этап отношений графа и крепостной актрисы. Это было их первое совместное жилище, с тем быстро устоявшимся распорядком и основательностью, которые свойственны семейным домам. Но это новоселье окончательно оторвало Парашу от ее среды. Покинутый артистический флигель готов был мстить.

Новое жилище Жемчуговой уничтожило последние надежды недоброжелателей, что рано или поздно Кузнецову дочь постигнет участь прежних «метресс». Вышло все наоборот. Из уст в уста передавалось: их сиятельство приставил к Параше целый штат девушек в услужение, как к настоящей барыне, Кузнецова дочь купается в золоте, не сегодня-завтра потащит графа под венец и, став хозяйкой Кускова, ужо покажет.

А в «Новом доме» шла жизнь, совершенно непонятная для тех, кто плел басни о его обитателях.

Внимательный взгляд сейчас же определил бы, что это жилище просвещенного и очень занятого человека. Ничего лишнего. Добротная, но уже не золоченая мебель, обилие шкафов, заполненных не хрупкими безделушками, а книгами. Они расселились по всем помещениям, включая комнаты Параши, где, кроме икон, ее главным сокровищем была арфа. Появился здесь столик для рукоделия — Параша пристрастилась к вышиванию, у нее это великолепно получалось, и в отсутствие графа она, избегая пустопорожних разговоров с челядью, проводила время за пяльцами.

Каждый день графа и Параши был до краев наполнен заботами. Театральная жизнь кипела вовсю, и азарт актрисы заставлял Жемчугову совершенствовать свое мастерство. Она внимательно следила за событиями музыкального искусства в Европе. Граф выписывал ей партитуры только что появившихся произведений. По его просьбе добрый знакомец Шереметева, человек, сведущий в культурных новинках того времени, Николай Львов, переводит для Параши либретто нашумевшей оперы итальянского композитора Паизиелло «Нина, или Сумасшедшая от любви».

Новые роли, новые спектакли... Для графа это означало новые расходы, в казну же сцена не возвращала ни копейки: шереметевские театры и концерты всегда традиционно оставались бесплатными. Исключение составляли благотворительные спектакли, когда богатая публика принуждена была раскошелиться, а собранная сумма передавалась по назначению.

Но не только театр был крупной статьей расхода шереме- тевского бюджета. Обширнейшее хозяйство, в котором то из одной, то из другой вотчины шли донесения о недородах, пожарах, падеже скота, постоянно требовало поддержки. Дабы не отстать от потребностей времени, приходилось идти на нововведения: строить в поместьях школы, мастерские, больницы, церкви, закладывать питомники, фермы, хранилища, организовывать сбыт урожая, закупать за границей механизмы, облегчающие труд людей. Вся эта масса дел заставляла Шереметева крайне экономно рассчитывать время и трудиться не покладая рук. Он привык сам вникать во все, большое и малое, возвышенное и прозу, не без основания считая, что, стоит ему лишь отвлечься, все пойдет наперекосяк.

Да и не могло бы столетиями держаться, приумножаясь, благосостояние «российских Крезов», будь они никчемными бездельниками. Образ вельможи-богача, голова которого забита бреднями, а в карманах — шальное золото, превращается в дым, стоит только взглянуть на переписку графа. Краткие выдержки из нее были опубликованы в «Российском архиве» и позволяют представить обычный день графа, отделенный от нас двумя столетиями.

«Метрдотель Терехов и находящий при конторе моей Григорий Горшков, — пишет Шереметев, — по просьбе их уволены от меня в Москву для свидания с женами их на один месяц».

Он напоминает своим конторщикам о необходимости заплатить за лечение крепостных в больницах, о ближайших работах в имениях: «Как ягоды будут поспевать, то заготовить наливки трех сортов: малиновку, вишневку и смородиновку — дозволяю...» Получал Шереметев и жалобы от крестьян. Учинялось следствие, и, убедившись в их правомерности, граф не стоял за крутыми мерами. «За притеснения при платеже податей, за взятки и прочие злоупотребления, — пишет он, — собрав мирской сход, виновных наказать батожьем и отослать в Останково на земляную работу впредь до повеления моего».

Он постоянно требует от управляющих и старост точных, обстоятельных докладов о состоянии дел, о вверенных им людях. «О бедных по деревням нужно сделать учреждение таковое, которое служило бы им поводом войти в лучшее состояние, а хворых и старых совсем освободить от оброка».

Голос рачительного помещика слышится и в недовольстве графа депешами, которые ему присылали. Его раздражает нежелание поставленных им людей четко исполнять свои обязанности, леность, апатия: «Удивительно для меня, что всякое требуемое мною к ясности дело всегда столь медленно и затруднительно, что от вас никакого толку добиться нельзя... мутная вода вам милее, нежели чистая».

Между тем самому Николаю Петровичу более по сердцу совсем другая сфера деятельности, чем кипение день-деньской в управленческих делах. Ах, если бы их можно было кому передоверить! Помимо театра, им владела еще одна пламенная страсть — музыка. Что нужно Шереметеву для рая на земле? Виолончель и Параша. Счастье досуга в «Новом доме» в том и состояло. Шереметев не любил играть на людях, вспоминая, как такими просьбами изводил его отец. У него не было тщеславия артиста. Музыка — это воздух. Параша была единственным слушателем, судьей его композиторских опытов. Навеки замолкнувшее эхо уже никогда никому не напомнит о прелести их дуэта — его виолончели и ее голоса.

...Эти почти шесть лет в «Новом доме», носившие печать согласия, нежности и взаимопонимания любящей четы, были бы самыми счастливыми, если б графа и Парашу оставили в покое.

Но ничто, никакое могущество Шереметева, ни даже страх перед его немилостью и наказанием не могли помешать козням.

Комнатные девушки, приставленные к Параше, играли роли соглядатаев. От них узнавали, что происходит в «Новом доме», а поскольку там шла мирная жизнь, то новости, будоражившие округу, выдумывались. Параша, естественно, становилась первой добычей и молвы, и притязаний своих родственников, старавшихся извлечь выгоду из ее фавора. Ясно, что семья жила на деньги Параши, но, как всегда в таких случаях, этого казалось мало.

В Петербурге о Шереметеве говорили не меньше, чем в Москве и Кускове. «Метресса», мертвой хваткой вцепившаяся в «Креза-младшего», была предметом постоянных разговоров. Тем более что в Сенате в который раз рассматривали дело «претендателей» на наследство Николая Петровича. Доводы их выглядели хлипкими, обиды необоснованными, но клевету, как водится, с удовольствием подхватили в свете.

Графа не очень-то здесь жаловали. Прямой, не склонный к лести, он легко наживал себе врагов. С екатерининским фаворитом Платоном Зубовым у него были холодные отношения. В свое время граф отказался продать Зубову приглянувшееся шереметевское имение Воскресенское на берегу Невы. Это выглядело дерзостью. Николай Петрович почувствовал косые взгляды и, оставшись при своем, предпочел покинуть Петербург...

Так граф и Параша укрывались под сенью собственной любви. Но роман этот никак нельзя назвать идиллией. В нем были и драматические моменты.

Не однажды, взбаламученный разговорами, которые порочили его связь, а еще больше потакая неизбывному мужскому эгоизму, Николай Петрович принимался жалеть себя. Что и говорить, если бы не Параша, давно была б у него семья и дети-наследники подрастали. И скольких неприятностей удалось бы избежать! Разве не укол его самолюбию — видеть на дворцовых приемах и балах своих сверстников рука об руку с супругами? А он всегда один, и, хоть не любитель многолюдных собраний, досадливое чувство собственной обделенности все чаще посещает его. Ведь кто-то на него, Шереметева, смотрит с сожалением: вот незадача выпала человеку, связался с крепостной девкой! А в самом деле, почему в этом цветнике столичных красавиц не нашлось для него пары, почему? Он словно околдованный, заговоренный...

И хуже всего то, что нетерпеливый нравом Николай Петрович не скрывал этих мыслей от Параши. Им надо расстаться... Каждому устроить свою судьбу...

Та с помертвевшим лицом слушала молча и ни о чем не просила. Как истинно любящая душа, она согласна была на все, лишь бы Николай Петрович обрел покой и счастье. Ведь он достоин всех земных благ, и в первую очередь того, что Бог посылает каждому, — детей. Что она может дать взамен?

Граф в сердцах кричал, чтобы закладывали карету. Где-то хлопала дверь, и звуки замирали. И тогда Параша, которой уже незачем было скрывать свою боль, падала перед иконами на колени, прося о чем-то Всевышнего неразличимыми от рыданий и только ему одному понятными словами.

Она знает, за что Господь наказует ее: за жизнь греховную. И нездоровье, что все чаще дает себя знать, — за то же. Приступы слабости, кашель стали донимать ее неспроста. Иногда ей тяжело дышать, не только петь. Неужто она лишится и голоса?

...Граф возвращался. Он возвращался всегда и чем дальше, тем отчетливее понимал, что иного выхода нет, как сделать Парашу законной женой. Но неизбежные и малоприятные хлопоты, связанные с этим, пугали его и понуждали отложить решение на какое-то время...

Параша ограничила свою жизнь дорогой в церковь, в театр и изредка в родительскую избу. Но это не спасало.

В книге «У истоков русского театра» А.Н.Кузьмин пишет: «Известны рассказы о преследовании Ковалевой со стороны завистливых обывателей. В один из праздников Параша направилась в церковь.

—   Сударыня, не можете ли вы указать нам, где здесь кузница? — раздался вдруг неожиданно чей-то нагло-насмешливый голос.

Прасковья Ивановна вздрогнула и в испуге подняла глаза. Прямо перед ней на повороте аллеи стоял какой-то молодой щеголь. С дерзкой усмешкой он смотрел ей в лицо, очевидно, отлично зная, с кем говорит. За его спиной виднелись злорадно улыбающиеся лица его спутниц — мелких московских мещанок.

—   А кто здесь кузнец? — продолжает молодой человек, подмигивая своим приятельницам.

Прасковья Ивановна побледнела. Она поняла, что вся эта безобразная сцена подстроена нарочно кем-то из ее врагов, и с трудом сдержала негодование.

—    Обратитесь к сторожу, он вам покажет, — проговорила она, повернув назад, к дому.

Вдогонку ей раздался насмешливый хохот.

— А дети есть у кузнеца? — закричала одна из женщин.

Но Прасковья Ивановна уже не слышала. Она не помнила, как вбежала в кабинет графа и в истерике упала на диван».

Слезы Параши вызывали в графе такую ярость, что горе было бы ее обидчику, предстань он перед Николаем Петровичем.

Но все дело состояло как раз в том, что мучитель его обожаемой женщины был вездесущ, неуловим и потому ненаказуем.

И тогда графу пришла в голову мысль: если в Кускове жизнь стала настолько нестерпимой, то единственный выход — покинуть его. А как же театр? Пустяки, он построит для Параши целую усадьбу с дворцом, фонтанами — роскошнее Кускова. Там будет и театр — да такой, который никто еще не видывал. И там не будет места ничему, что может огорчить Парашу. Там она станет хозяйкой. Новые стены защитят ее, как прекрасный оранжерейный цветок, от враждебного мира.

...Ни граф, ни Параша не ожидали, каким грустным выйдет прощание с Кусковым. Здесь они встретились, здесь началась их любовь.

Вот серебристые тополя, посаженные перед «Новым домом» в тот год, когда вдвоем с Николаем Петровичем они справляли тут свое новоселье. За это время деревья, особо опекаемые Парашей, выросли, вытянулись. Теперь она их оставляет. Кто знает, может быть, навсегда...

Пройдет два десятилетия. Чьей-то волей «Новый дом» будет снесен, разрушен до основания. Место, где он стоял, тщательно разровняют, чтобы быстрее затянулось травой. И сегодня уже никто не знает, где он был, приют графа и крепостной актрисы. В нынешнем кусковском лесу место это, наверное, все-таки можно найти, если удастся случайно набрести на серебристые тополя. Конечно, тех самых, Парашиных, уже нет, но на том месте шелестят листвою, пытаясь рассказать что-то услышанное от предков, их далекие потомки.

* * *

Из Кускова Шереметев увез Парашу в Петербург, в Фонтанный дом. Тем временем в подмосковном Останкине уже разворачивалось строительство.

Граф задумал шедевр и упорно добивался своего. Первое, что нужно было Параше, а значит, и ему, — это новые подмостки. А потому не по дням, а по часам поднималось здание дворца. Двухэтажное деревянное строение штукатурили и красили. Краска на фасаде называлась витиевато, в стиле века, — «цвет нимфы во время зари». Этот изысканный бледно-розовый цвет вкупе с белыми колоннами рождал ощущение чистоты и остраненности от всего будничного. Перед дворцом вырыли пруд в форме лиры — деталь весьма многозначительная.

Торжеству искусства отводилась театральная зала, нарядная, с великолепной акустикой и хитроумными механическими приспособлениями. Ни в одном из российских театров не было таких удобных гримерных и костюмерных комнат.

В новую усадьбу из Петербурга целыми обозами везли мебель, скульптуры, картины, осветительные приборы для театра. Громадная территория вокруг дворца походила на разворошенный муравейник: велись работы по обустройству увеселительного сада, состоящего из двух парков — регулярного и пейзажного с восемью прудами. Граф сам отбирал сорта деревьев, требовал посадить побольше вишен — он любил смотреть на их цветение.

Начало 1795 года. Создание усадебного комплекса еще далеко не завершено, а на останкинских подмостках поднимается... турецкая крепость. Шереметев готовится к премьере патриотической оперы «Взятие Измаила».

Зрелище по замыслу должно потрясти воображение зрителей — граф приглашает участников недавней победоносной русско-турецкой войны. Суворовские воины будут первыми гостями Останкина.

Заказаны русские и турецкие костюмы. Их украсили дорогими мехами, парчой, бусами, самоцветными камнями. В мастерских графа десятками изготавливается бутафорское воинское снаряжение. Специалисты по сценическим эффектам ломают голову над тем, как воссоздать фантастическое зрелище падения неприступной твердыни: пожар, клубы дыма, грохот обваливающихся стен.

Но «Взятие Измаила» — не только военно-патриотическая эпопея. Это история столкновения любви и долга.

...Русский полковник Смелой, которого, согласно законам классицизма, характеризует сама фамилия, раненым попал в плен к туркам. Он влюбляется в дочь коменданта Измаила прекрасную Зельмиру. Однако изменить присяге русский офицер не может: он признается возлюбленной, что готовится к побегу. Зельмира просит Смелона взять ее с собой. Здесь снова и снова во весь голос заявляет о себе тема «неравного брака», такая животрепещущая для хозяина Останкина и дамы его сердца. Зельмира утверждает, что разность религий не может помешать любви:

Все в свете позабыть хочу я для тебя.

Различность веры, нет, и то не помешает,

Что Бог один у всех, то разум мне вещает...

Любовник, друг, и муж, и просветитель мой,

Жизнь новую приму, соединясь с тобой...

Стоит ли говорить, сколько выстраданного вкладывала в эти слова Параша, готовившая партию Зельмиры! Ее роли, одна за другой — совсем не случайно! — несли в себе коллизии собственной судьбы. Но сцена — не жизнь: здесь всегда торжествует любовь и добродетель. Вот и Смелой, покинувший возлюбленную, чтобы возглавить русское войско, возвращается в Измаил победителем турок и вечным пленником прекрасной Зельмиры.

...Крепостная труппа из Кускова перебиралась в Останкино. Граф с Парашей прибыли из Петербурга, чтобы, опробовав сцену, приступить к репетициям.

Загруженность строительными и театральными делами не мешает Николаю Петровичу крайне внимательно относиться ко всему, что касается его возлюбленной.

«Дошло до моего сведения, что в Кускове мать больна Параши, — пишет он управляющему, веля срочно показать ее врачам, — а коли нужно, то и в московский дом перевести. Старайся, сколько можно помочь, дабы с твоей стороны было все употреблено к тому удовольствию», — требует Шереметев.

* * *

6 ноября 1796 года умерла императрица Екатерина. На престол взошел Павел I. Шереметев связывал с этим событием особые надежды. Он надеялся, что друг детства, наконец- то достигнув высшей власти, на радостях даст согласие на брак с Жемчуговой.

И когда до Москвы дошли слухи, что Павел во время коронационных торжеств в Москве обещал Шереметеву побывать в Останкине, заговорили, что это неспроста. Было любопытно: чем-то окончатся амуры графа с его холопкой? Кое для кого возможная женитьба Николая Петровича грозила обернуться крахом самых радужных надежд.

Теперь самое время появиться в нашем повествовании еще одному женскому персонажу. Это единственная сестра Шереметева Варвара Петровна — та самая графиня, с которой он на пару под довольные взгляды родителей когда-то выступал на домашней сцене Фонтанного дома.

Судя по портрету, Варенька в юности была прелестна. Бросается в глаза сходство с братом Николаем. Известно, что в зрелом возрасте ее рисовал Рокотов, но эта работа знаменитого мастера затерялась. Не родись, однако, красивой...

В 1774 году Варвара вышла замуж за камер-юнкера графа Алексея Кирилловича Разумовского, сына одного из братьев- любимцев императрицы Елизаветы. Именно по ее воле на вчерашних безвестных хлопцев, гонявших стадо по полям Малороссии, пролился золотой дождь: чины, звезды, громадное состояние.

Петр Борисович мог быть доволен: Разумовский для Вареньки хорошая партия. С приданым Шереметев не пожадничал. Даже на самого равнодушного человека могут произвести впечатление семь страниц убористого текста — длиннющий список того, что дается за невестой. Перечисляются «шесть блюдичек саксонского фарфору», почему-то особенно милых сердцу Петра Борисовича, «бабочка бриллиантовая с четырьмя крылышками и хвостом за 150 рублев» и прочая, прочая... Серебряная посуда идет на пуды. Их почти двенадцать. «Да сверх вышеписанного... дочери моей, графине Варваре, в награждение бриллиантовых вещей, цветных камней, жемчугу, золота в деле, разного серебра в деле на девяносто семь тысяч двести шестнадцать рублей всего приданого». Дал отец и денег — больше ста сорока тысяч и еще десять тысяч «на постройку двора». Дал и земельных угодий.

А через десять лет супружества, когда у Разумовских было четверо детей, старшей из которых, дочери Варваре, едва исполнилось шесть, граф Алексей выгнал жену из дома.

Именно так и случилось — выгнал. А детей оставил себе. И причиной такого неслыханного поступка была не какая- нибудь провинность жены, а страсть графа Алексея к совсем другой женщине. У Разумовского появилась любовница.

И на здоровье, если бы влюбленный до беспамятства муж обставил бы свои амуры приличным образом — как это делали другие. Но человек решительного нрава, граф Алексей не захотел выбирать между двумя женщинами, а потому и выставил бедную Варвару Петровну вон без всяких разговоров и проволочек.

К счастью для себя, Петр Борисович скончался незадолго до этого скандала. Все беспросветное отчаяние графини Разумовской, все хлопоты по ее устройству, одним словом, все последствия семейной катастрофы принял на себя ее брат.

Николай Петрович не только морально поддержал сестру в тяжелый момент. Он сделал гораздо больше: взял над совершенно потерявшейся женщиной своего рода опекунство, прося ее только об одном — ничего не делать, не посоветовавшись с ним.

Варвара Петровна не отличалась ни умом, ни крепостью характера. Безалаберной, нерешительной, как писали, «крайне простой», ей не по силам было выдержать удар судьбы.

Впавшей в отчаяние графини хватило только на то, чтобы обосноваться в громадном доме на Маросейке, набитом добром двух богатейших семейств. О муже она не хотела и слышать, что понятно. Но именно брат убедил ее наладить с графом Алексеем переписку — ведь там оставались дети. Николай Петрович считал, что сестра в любом случае не должна отказываться от материнских прав, возможности влиять на воспитание детей.

Переписка действительно наладилась. Интересно, что граф Алексей, считая жену более богатой, чем он, затребовал «алименты» — по десять тысяч рублей в год. Дочери Варвары Петровны постоянно обращались к «дяде Николаю». Как и для матери, он был для них опорой и советчиком. Сыновья же, графы Разумовские, перепорученные отцом ненадежным гувернерам, подрастая, становились явными шалопаями. «Неправильность семейных отношений, — как писали, — давала себя знать». И опять Николай Петрович принимает сердечное участие в проблемах сестры, стараясь сблизиться с племянниками и оказать на них благотворное влияние. Одному из них, еще почти отроку, он добывает звание камергера в надежде, что тот остепенится, начнет служить. Но все тщетно. Граф Алексей обескураженно пишет о сыне: «Я беспрестанно имел от него огорчения, развратные поступки разного рода, мотовство».

Братья Разумовские делаются героями скандальных хроник в обеих столицах. Кутежи, безобразные истории, из которых помогает выпутаться лишь золото, картежные сборища, где спускаются астрономические суммы, — вот их повседневность. Такой угар требовал только одного: денег, денег, денег...

Только что вырученные дядюшкой из одной авантюры, молодцы впутываются в следующую. «В Петербурге граф Петр Алексеевич, — пишут об одном из племянников Шереметева, — снова наделал бездну долгов, посещал дурное общество и окружил себя самым невозможным образом, ни с кем из родственников, ни с дядями, ни с тетями не знался».

Молодые балбесы решили сделать ставку на безмерно богатого опекуна и, промотав золото Разумовских, взяться за шереметевское. А ведь и правда! По понятиям того времени без пяти минут пятидесятилетний Шереметев почти старик. Здоровьем не отличается. Они, его родные племянники, — ближайшие родственники, которые по кончине «дяди Николая» становились прямыми наследниками. «В руках молодых Разумовских, — пишет автор книги об этом семействе П.Васильчиков, — должны были соединиться два самых значительных состояний в России».

Должны были — если бы не Параша... Кусковскую актрису, почти невидимку, защищенную на сцене сиянием шереметевских бриллиантов, можно было еще терпеть в роли дядюшкиной любовницы. Но женитьба на ней рушила все планы! Отсюда ненависть к Жемчуговой, происки разного рода, смысл и мотивы которых Шереметев разгадал. Разгадал и ужаснулся.

В числе самых ярых противниц Параши называют и Варвару Петровну. У нее, обладательницы шестнадцати тысяч крепостных, помимо сожаления, что бедным деткам из-за безродной холопки может ничего не перепасть, имелась своя, чисто женская причина быть противницей выбора брата.

Дело в том, что «разлучницей» графини Разумовской была такая же простолюдинка, как и Параша, дочь берейтора Мария Соболевская. Получалось так: одна дворовая девка увела у Варвары Петровны мужа, другая отбирает у ее детей фамильное состояние.

Сословное презрение шереметевской родни к простолюдинке было лишь одной стороной медали. На другой — неутолимая корысть и без того богатых людей, неутолимая жажда чужого золота. Какой холодной яростью, нескрываемой досадой веет от слов одной из Шереметевых, сказанных в адрес Николая Петровича: «Отменный штукарь, старший наш родственник!»

...Происки алчных людей ничего не дали. Грустно закончила дни сестра Николая Петровича. Доверчивая до глупости, она передала все свои дела проходимцу из крепостных, получившему из ее рук вольную.

Этот человек, некто Иван Сыров, как свидетельствовали, «обирал госпожу свою как липку... Огромный дом Варвары Петровны, содержавшийся в крайнем беспорядке, грязный, душный, натопленный, как баня, и никогда не проветриваемый, набит был великолепным шереметевским серебром и всякими драгоценностями, доставшимися графине от отца и свекра».

...Не раз Николай Петрович пытался раскрыть сестре глаза на ее сыновей-балбесов, предлагая ограничить их в деньгах, «не делать излишностей». Разумовская же считала, что, как только в руках ее мальчиков окажется столько золота, сколько им хочется, они будут вести себя пристойно. Мотовство же и загулы наследников приобретали всё большие масштабы.

В результате один из них сошел с ума и умер в приюте при суздальском Спасо-Евфимьевом монастыре, другой опустился как нельзя ниже. Оба не оставили потомства, и род Разумовских прекратился.

...Племянники, подозревая коварную холопку в видах на дядюшкино богатство, изрядно успели попортить кровь Николаю Петровичу.

Обстановка особенно накалялась после поездок Разумовской в Кусково. Тамошняя челядь встречала Варвару Петровну как истинную хозяйку, успевая порассказать ей были и небылицы на интересующую ее тему.

«И куда только барское добро пойдет, что родитель ваш для внуков своих копил-наживал! — голосили приживалки. — В руки чернавке нерожалой!.. Не видать тебе добра, батюшкой нажитого...» — причитала дворня, доводя Варвару Петровну до нервного припадка.

Разумеется, всякий раз она имела объяснения с братом. А Николай Петрович по-родственному не мог поставить ее на место. Как-то само собой оказывалось, что он всем должен, всем обязан и кругом виноват.

Через несколько лет, когда Шереметевы узнали, что женившийся Николай Петрович переписал завещание, их негодование достигло апогея. Совсем не случайно «Крез-младший» стал опасаться мести.

Несколько слов о дальнейшей судьбе графини Разумовской.

По смерти брата Варвара Петровна быстро перестала быть хозяйкой в собственном доме. Рассказывали, что, когда она хотела куда-либо отправиться, обленившиеся кучера отмахивались от нее и отвечали, что карета, мол, сломана.

Умирала графиня в одиночестве: челядь предусмотрительно не сообщила дочерям о ее болезни. А когда те приехали, управитель Сыров показал им завещание, подписанное графиней уже в полубеспамятстве. Мошенник добился своего: громадный дом на Маросейке, драгоценности, наличные деньги — все досталось ему и бесчисленным приживалкам.

Но ббльшая часть немереных богатств исчезла еще до кончины графини. Во время поминок в доме, где когда-то лежали пуды шереметевского серебра, не оказалось ни одной серебряной ложки. Так что Сыров брал столовые приборы напрокат, а счет выставил детям несчастной Варвары Петровны.

Хочется думать, что читатель не посетует на то, что в истории необыкновенной любви появились иные имена, иные судьбы. Но трудно найти более красноречивую иллюстрацию тому, как может человек распорядиться своей судьбой и богатством, нежели история двух Шереметевых — брата и сестры.

Вслед за отцом Шереметев-младший чувствовал на себе большую ответственность за родовое состояние и рассматривал его как средство оставить на земле добрую память. Он — за созидание. А потому, принимая эстафету от прежних поколений, организует и оркестры, и театры, собирает библиотеки, учит талантливую молодежь, покупает произведения искусства. Эта традиция собирательства и меценатства перейдет к сыну, а потом и к внуку. Владея миллионами, они не бросали на ветер рубль, зная, что его надо заработать.

Сохранились сведения, что Николай Петрович крайне ограничивал себя в личных тратах. Его видели дома в заплатанном халате. Когда же под давлением домочадцев он переодевался- таки в обнову, то ждал подходящего момента вернуться к прежнему платью.

Зато, однажды заметив, как усердно и со знанием дела работает в комнатах Фонтанного дома молодой мастеровой, он тотчас предложил ему материальную поддержку для дальнейшего обучения и усовершенствования. «Эта поддержка пошла впрок, — читаем в «Русском архиве» за 1896 год. — Молодой человек с помощью ее заработал себе самостоятельное положение и заслужил известность». В дальнейшем он стал основателем крупной мебельной фирмы. В своем желании благотворить, пусть и на другой манер, Параша удивительно схожа с графом.

Родившись в семье, где считали не рубли, а копейки, она тем не менее удивляла подруг-актрис поисками тех, кто нуждался в помощи. А ведь деньги, «графская зарплата», у нее только-только завелись. В дальнейшем, балованная Шереметевым, Параша могла бы составить целое состояние и обезопасить себя от капризов фортуны. Но она ничего не копит, не скаредничает, оставляет себе лишь малую толику заработанного. Все остальное идет на дела милосердия. Больные, убогие, погорельцы, калеки, обиженные, прибитые судьбой — вот к кому из Парашиных рук утекали графские деньги.

Именно Параша еще задолго до своего венчания с Шереметевым подала ему идею строительства Странноприимного дома — больницы для неимущих и подвигла искать на это средства. Деньги требовались колоссальные, что явилось непростой задачей даже для «Креза-младшего».

Вот и выходит, что Параша по духу своему, по желанию оставить на этой земле добрый след гораздо «более Шереметева», чем родная сестрица графа, проморгавшая и свою судьбу, и детей, и богатство.

Да разве она одна! Сколько громадных состояний, подобных тому, каким владели Разумовские, развеивались в прах. Их пропивали, проигрывали, продавали в случайные руки уникальные культурные и исторические ценности, целые деревни с крестьянами, доводили до полного уничтожения заповедные угодья, настоящие шедевры природы.

...Между тем неверный Алексей Разумовский хоть и не развелся с бедной Варварой Петровной, но так до самой кончины и прожил с «конюховой дочерью». Та оказалась на редкость преданной взбалмошному графу. Ее самоотверженность примирила с разлучницей даже законных дочерей графа, вызванных, когда их отец лежал на смертном одре. Молодые графини увидели, как самозабвенно ухаживает «самозванка» за уже полусумасшедшим стариком.

Мария Михайловна принесла своему «пожизненному» любовнику исключительно здоровое и обильное потомство. Рожала она до самых зрелых лет. Старшие сыновья-гвардейцы уже сидели на конях, а младшие еще были на руках у нянек. Дети Соболевской, или, как их называли, «воспитанники», обожаемые отцом, получили фамилию Перовские, по названию подмосковного имения Разумовских — Перово. Прекрасно образованные, одаренные, с сильными характерами и преданные друг другу, они уверенно вписывали свои имена в историю.

Один из четырех сыновей Соболевской, Василий Алексеевич, «по-европейски образованный человек», друг Жуковского и братьев Брюлловых, боевой генерал, достиг высших государственных должностей и много лет был знаменитым среди современников губернатором тревожного Оренбургского края. Побочный сын, лишенный отцовской фамилии, тем не менее был возведен в графское достоинство за заслуги перед Россией.

Борис Перовский — генерал от кавалерии, стал членом Государственного совета, высшего органа власти России того времени.

Алексей Перовский, старший сын Марии Соболевской, член Российской академии, приятель Пушкина, стал известным литератором, автором до сих пор любимой детьми сказки «Черная курица».

...Все молодые Перовские почитали свою матушку. И попробовали бы того не делать! Мария Михайловна, довелись ей стать «законной графиней», спасла бы гаснущий род. По всему чувствуется, что эта целеустремленная и энергичная женщина хорошо знала, что ей нужно в этой жизни. Ее появление на пути Варвары Петровны не оставляло последней никаких шансов: такие натуры не выпускают добычу из рук.

Нет оснований, правда, сомневаться в искренности ее чувств к Разумовскому — человек он был увлекательный, интересный. Но в своем тридцатилетием, не очень легком по причине крутого графского характера романе Мария Михайловна не забывала и себя.

Лишь в сказках царевны мечтают соединиться с крестьянским сыном Иванушкой. В реальной жизни о таком не слыхивали, зато есть не один пример того, какой жизненной удачей становилось для простолюдинок приобщение к благородному сословию.

Одним помогали красота и счастливое стечение обстоятельств, другие на это не очень-то надеялись, пуская в ход женскую сметку, ловкость и упорство характера. К таким принадлежала и Мария Соболевская.

Тщеславия «конюховой дочери» было не занимать. Мещанское звание ее тяготило, и никакие хлопоты не казались разорительными в желании обернуться дворянкой. Щедро набивая карманы графским золотом, чиновники думали-думали и придумали для Марии Михайловны мужа, который обладал двумя необходимыми качествами. Во-первых, неведомый миру Алексей Перовский принадлежал-де к старинному польскому роду Перовских. Во-вторых, этот молодец, названный поручиком русской армии, очень кстати погиб, как оказалось, под Варшавой в 1794 году. Из всего этого следовало, что Мария Михайловна не кто иная, как вдова польского дворянина Перовского. Сочинена даже была соответственная грамота вкупе с гербом «рода Перовских».

Долгих пять лет Мария Михайловна добивалась внесения своей фамилии в дворянскую родословную книгу. Нечего говорить, что правой рукой ей в этом деле был сам Разумовский. Он обрабатывал членов Государственного совета, где рассматривалось дело его любовницы. Решился граф просить за нее и Александра I. Он, видный сановник, никак не ожидал отказа от любезного и обходительного императора. Тот согласился сделать дворянами «воспитанников» Разумовского, но наотрез отказался признать таковою их мать.

Тем не менее Мария Михайловна, до смерти обреченная нести постылое мещанское звание, не отказывалась от мысли взять реванш.

В ноябре 1816 года она выдавала свою двадцатилетнюю дочь Анну Алексеевну замуж. Та была писаная красавица. Жаль, Карл Брюллов, друживший с Перовскими и увековечивший некоторых из них на холсте, не вовремя закутил и не написал портрета прекрасной Анны. А ведь обещал! Так вот, жених, бравший за девушкой громадное приданое, был много старше ее, вдов, невзрачен, недалек и к тому же небогат. Его близкие удивлялись: что могла найти в нем эта ослепительная красавица? Ах, святая простота родовитых людей! Им и невдомек, как много значил для мамаши и дочки с фамилией, вечно напоминавшей им о подмосковной деревне, тот миг, когда новобрачная вышла из церкви графиней Толстой.

Вся в мать, характерная, властная, дочь-графиня, разочаровавшись в семейной жизни, эту лямку тянуть не стала. Теперь у нее были титул и сын — все, что ей требовалось. Забрав шестилетнего Алешу, она однажды и навсегда покинула мужа.

Впоследствии маленький граф, воспитанный братом матери Перовским, стал прекрасным поэтом Алексеем Константиновичем Толстым, автором бессмертных строк «Средь шумного бала, случайно...».

Остается добавить, что после смерти графа-любовника Соболевская, мать пятерых взрослых детей, сумела устроить свою судьбу, выйдя замуж за генерала Денисьева.

Сестра же графа Шереметева не видела разницы между двумя «похитительницами», затесавшимися в благородное семейство. Стенания и козни против Параши чем дальше, тем больше разводили ее с братом. Оказывая поддержку и помощь сестре во всех ее неурядицах, он волей-неволей сравнивал «урожденную Шереметеву» со своей подругой. И это сравнение было не в пользу Варвары Петровны.

* * *

Весной 1797 года на Крестовской дороге, ведущей в Останкино, появился императорский выезд. Павел I ехал к Другу посмотреть его новостройку, о которой с восхищением говорили в столичных гостиных.

Три версты от заставы до Останкина освещали горящие бочки с осмоленным горохом. Саму шереметевскую усадьбу скрывал бор. И вот, стоило царской карете углубиться в эту чащобу, как заранее подпиленные деревья стали падать по обе стороны дороги, а в конце таким манером сотворенной просеки, словно из-под земли, возник сияющий огнями дворец.

Грандиозный прием в честь высочайшего гостя был увенчан знаменитыми «Самнитскими браками», где Параша Жемчугова произвела на Павла I огромное впечатление. Он подарил ей драгоценный перстень.

Конечно, монарх знал: Жемчугова не только первая актриса шереметевского театра, она, по существу, хозяйка волшебного дворца.

Потом многие гадали, почему этот вечер не принес графу и Параше вожделенного разрешения на брак. Павел Вяземский, например, считал, что Шереметев проявил безволие, не вырвав у всесильного гостя заветного «да».

Остается думать, что Шереметев старался в этом деле быть крайне осторожным и действовал только наверняка. Граф слишком хорошо знал вздорного государя, чтобы понадеяться на счастливый миг, на авось.

Согласие Павла на бракосочетание одного из первых своих вельмож могло завтра же быть им отменено. Недоброжелатели Шереметева о том бы позаботились. Что оставалось бы делать Николаю Петровичу при получении некого вздора за подписью императора, чего-нибудь вроде: «Высочайшим повелением считать впредь графиню Шереметеву девицей Ковалевой»?

А ведь подобное распоряжение, касающееся другой супружеской пары, действительно имело место. И то, что для нас сейчас является историческим анекдотом, для людей павловского времени оборачивалось трагедией.

Последующие действия Шереметева говорят о том, что, не воспользовавшись, казалось бы, удобным случаем в Останкине, он в первую очередь думал о Параше. Неудача обрушила бы на ее голову бездну насмешек и со стороны знати, и со стороны шереметевской дворни.

Вот почему Николай Петрович вскоре прибегнул к способу, который использовали не так уж и редко, но, как мы уже знаем, не всегда получали желаемый результат. Он поручает своему стряпчему Никите Сворчаеву, умному и ловкому человеку, заняться деликатным делом: отыскать «свидетельства» и «документы» о якобы дворянском происхождении Параши.

Для чего это нужно было Шереметеву? Разумеется, не для себя — он знал, кого любил, а остальное давно не имело для него никакого значения. Но свидетельство о благородном происхождении той, на которой он хотел жениться, лишало императора возможности отказать графу. Дворянин женится на дворянке — к чему теперь можно придраться?

Сворчаев блестяще выполнил поручение: на свет появились «документы», что Параша-де происходит из рода польского шляхтича Ковалевского, который еще в 1667 году попал в русский плен, а потомки его стали жить у Шереметева, петровского фельдмаршала.

Сказка была сочинена. Николаю Петровичу повезло больше, чем Разумовскому: документы о благородном происхождении крепостной актрисы были признаны действительными. Возможно, Парашу и тяготила история с ее выдуманным дворянством, но, с другой стороны, она не могла не понимать, для чего это делается.

В декабре 1798 года Прасковья Жемчугова получила вольную. Среди ее родных возникло недовольство: а как же они? Но скоро Шереметев освободил всех Ковалевых, наградив их громадной по тем временам суммой в пятьдесят тысяч рублей.

* * *

Император Павел не оставлял мысли заполучить Шереметева в свое ближайшее окружение. Тому пришлось снова, и теперь уже надолго, перебираться в Петербург. Было совершенно ясно, что придворные обязанности лишат графа той свободы, которую он имел, и это, без сомнения, скажется на сценических делах.

Но этой причиной, конечно, не объяснить решение графа закрыть театр. Возможно, он почувствовал накопившуюся усталость. Сцена утомила его. Слишком много лет Николай Петрович был основной движущей силой своих театральных предприятий, требовавших каждодневного и ежечасного внимания.

А возможно, сыграло роль и то, что шереметевские подмостки лишились главного украшения — Жемчуговой.

Врачи, озабоченные все учащающимися приступами нездоровья, настоятельно советовали Параше оставить сцену. Граф придерживался того же мнения, втайне думая и о том, что вельможным зрителям пора отвыкать аплодировать певице Жемчуговой, коль скоро той предстояло стать графиней Шереметевой.

Проститься с театром? Легко вообразить, чего стоило Параше свыкнуться с этой мыслью, но она покорилась. Нельзя гневить Бога! На сцене ей было отпущено как никому. Здесь становилась она владычицей, неким высшим существом, способным заставить плакать и рукоплескать монархов. Да что там монархи! Сцена подарила ей любовь графа. Сцена принесла минуты такого ликования, такой всепоглощающей радости, которая знакома только тем, кто приходит служить и умереть на этих досках.

Актриса Жемчугова так же, как и всякий человек сцены, была отравлена сладким ядом зрительского признания. Сжиться с мыслью, что все это безвозвратно уходит в прошлое, было очень трудно. Ей, прожившей на сцене половину отпущенного на земле срока, и в опере, и в драме переигравшей столько ролей, сколько хватило бы на несколько благополучных актерских карьер, казалось, что не сделано ничего и что она только- только стала понимать тайны этого божественного и беспощадного ремесла.

Но час пробил, и занавес опущен...

31 января 1800 года Шереметев подписал приказ о роспуске театральной труппы. Это была настоящая драма для людей, терявших любимое дело, средства к жизни.

Сто семьдесят восемь музыкантов, актеров и певчих остались в Останкине совершенно не у дел. Женщины, изрядно поплакав в своих актерских жилищах, проявили значительно большую выдержку, чем сильный пол. У мужчин, как водится, нервы сдали. «Они писали графу, чувствуя себя затворниками, сознавая всю безысходность будущего, начали пьянствовать, и никакие замки и наказания не могли сдержать их, они убегали из общежитий, напивались и производили скандалы и в Москве, и в Петербурге».

...Недаром Николай Петрович называл Парашу другом и товарищем. Даже в отсутствие прямых свидетельств ее участия в делах Николая Петровича нельзя сомневаться, что в последних нерадостных театральных хлопотах Параша была ему главной советчицей. Уж она-то, пройдя школу крепостной актрисы, куда лучше графа понимала настроения и думы останкинских затворников. И наверняка ей принадлежит немалая заслуга в том, что Шереметев постарался смягчить тяжесть удара. В первую очередь это касалось женской части труппы.

«Деушкам же, занимавшим до сего места актрис и танцовщиц, даю я позволение приискивать себе женихов, коим в награждение и назначаю суммы на приданое», — значилось в графском приказе.

В Останкине собирали наемные подводы для актрис с их скарбом, и те, погрузившись, отправлялись на жительство в Москву. Расчет был понятен: там в многолюдье хорошенькие барышни быстрее могли приискать себе подходящие партии. Вплоть до выхода замуж им сохранялось жалованье и «все прочее содержание». После же счастливого события было велено «оную останавливать».

Мужской части труппы повезло меньше. Для нее подыскали должности при барском дворе. Декорации разительно поменялись: танцовщики надели лакейские ливреи, кое-кто из них стали графскими скороходами, виолончелистов определили в официанты, скрипачей — в «садовые ученики».

Про Шереметевых писали, что они, не замеченные, правда, в продаже людей, неохотно давали вольную. Во всяком случае, «по кончине театра» ее получили лишь ведущие актеры и актрисы.

Возможно, Шереметев и думал в будущем вернуться к любимому делу. Насколько болезнен для него оказался этот развал, говорит и то, что ядро танцевальной труппы, четырнадцать человек, он все же оставил, перевел в Петербург. Быть может, чтобы не растравлять душу Параши, планировал на небольшой сцене Фонтанного дома ставить только балеты. И писал в Кусково, где еще «тлел» балетный класс: «Танцевать учить только 3 раза в неделю, а не более, потому что без нужды мучить не нужно».

Вот именно... «без нужды». Дальше все пошло не так, как задумывалось. Графу стало не до балетов. И танцовщиц, привезенных из Останкина, назначили «деушками при комнате Прасковьи Ивановны». Вот в таких хлопотах шел месяц за месяцем.

Единственное, чем следовало бы тогда Шереметеву заняться, это попытаться спасти Парашу, увезти ее, «слабую грудью», куда-нибудь в Италию, подальше от сырости и туманов, проникавших сквозь высокие окна Фонтанного дома.

Быть может, солнце и теплый воздух, согрев легкие Параши, хотя бы отодвинули ее конец. А ведь через оставшиеся ей три года граф был бы рад за все свои богатства купить для нее еще год, ну пусть месяц или хотя бы день жизни. Но будет поздно...

* * *

Эпилог жизни Параши Жемчуговой вместил все, что только может желать человек, и все, чего он должен бояться.

Постигла Парашу и еще одна горькая утрата: в родах скончалась ее сестра Матрена. Привыкшая считать себя негласной главой семьи, Жемчугова теперь особенно беспокоилась об отце. Свалившиеся беды окончательно могли выбить его из колеи. И потому Парашу уже не могли успокоить идущие по повелению графа рапорты из Кускова: «Иван Степанов благополучен». По ее просьбе Шереметев решил перевезти кузнеца на жительство в Останкино, где за ним мог присматривать один из сыновей, Афанасий.

В апреле 1801 года успевшему при переезде заложить свое платье за рубль кузнецу Ковалеву нашли подходящее жилище, где он оставался до своего конца в 1813 году, пережив и дочь, и зятя-графа.

Врачи запретили Параше петь... Она никуда не выезжала. Если кто-то из великосветских знакомых навещал Шереметева, старалась уединиться в своих комнатах. Триумфальный сценический путь, пройденный ею, не мог не сформировать в душе большой актрисы особого чувства самоуважения. И она не хотела подвергать его испытанию, уклоняясь от встреч с людьми того мира, для которого оставалась чужой.

Сердце влекло ее к людям искусства. Когда архитектор Кваренги заходил повидаться с ней, на Парашином лице появлялась улыбка. И она, и граф почитали в сыне прекрасной Италии гениального зодчего. Кваренги в свою очередь видел в Параше чудо и плакал, когда слышал ее в Останкине.

Исключительно теплым отношением к Прасковье Ивановне прониклась и такая замечательная, широко известная и почитаемая личность, как митрополит Платон.

Биография этого «всероссийского духовного авторитета» каким считали митрополита Платона, подсказывает, чтб могло сблизить его с крепостной актрисой.

Сын бедного сельского дьячка, митрополит Платон благодаря своим исключительным способностям сделал блистательную карьеру. Это был один из образованнейших людей своего времени. Как писали, «слова его распространялись далеко за пределы России». Митрополит изумлял ученостью королей, Вольтер превозносил его красноречие, английские богословы вели с ним ученую переписку... Платон славился как оратор и обладал даром импровизации. «Отец Платон делает из нас все, что хочет, — говорила Екатерина II, — хочет он, чтобы мы плакали, — мы плачем!»

Принявший в двадцать один год монашество, он на всех этапах своей жизни на пастырском поприще умел быть не только строгим ревнителем православия, но и человеком с на редкость сострадательной душой.

Он понимал людей кающихся и грешащих, старался помочь, успокоить, был чужд той суровости, от которой сжимается человеческое сердце. Снисходительный к «малым мира сего», Платон был смел с великими. Однажды преградил путь в царские врата императору Павлу, поскольку тот не снял шпагу.

В старых изданиях о митрополите Платоне можно прочитать удивительные вещи. Например, такое: к нему подошла под благословение дама. Платон сорвал оказавшуюся возле них розу, благословил ею женщину и передал ей цветок.

Этого митрополита видели обедающим с бурсаками, ворошащим сено, запросто поющим за дьячка в какой-нибудь маленькой церкви. Платон любил простую, уединенную жизнь. Его возмущали светские награды духовенству. Сам он от них неизменно отказывался, заявляя: «Желаю умереть архиереем, а не кавалером».

К великому счастью Параши Жемчуговой, у нее был верный

друг с милостивой душой. Митрополит Платон, несмотря

на высокий сан, оставался простым и доступным человеком.

Параша могла ему доверить то, о чем, быть может, не решалась говорить со своим возлюбленным.

Знатока человеческих душ, Платона невозможно было обмануть, прикинуться богобоязненным, милосердным, смиряющим свою гордыню — если этого не было.

И то, что именно такой человек проникся искренним расположением к грешной подруге сиятельного графа, добавляет к портрету Жемчуговой особые краски.

Быть может, митрополит Платон стал тем единственным человеком, кому без утайки Параша поверяла все свои горести и сомнения, не скрывая ничего. Легко представить, каким облегчением для нее было найти такого духовного пастыря, который понял бы всю драму чистой, богобоязненной души, вынужденной жить «во грехе».

Платон избегал строгостей осуждения. Напротив, он старался унять Парашины терзания. Он не спешил казнить, спешил миловать и утешать, ценя в ней женщину и особой судьбы, и особого душевного склада. Однажды видели, как увлеченный разговором с Парашей митрополит поднес к губам ее руку...

Сердце Николая Петровича тоже было открыто митрополиту. Граф доверял ему самое сокровенное, интимное, о чем не обмолвился бы больше никому. Говорил, например, о мечте иметь от Параши ребенка, своего наследника, продолжателя знаменитого рода.

Корил ли Платон графа за промедление с женитьбой? Мы об этом не знаем. Но то, что каждое его слово, каждый совет побуждали Николая Петровича «побороть бренные предрассудки света» и увенчать эту давнюю проверенную связь супружеством, — несомненно.

Нам, сегодняшним, не понять, что могло удерживать графа с его-то финансовым и родословным могуществом от последнего шага.

Конечно, для Шереметева их союз с Парашей был давно предрешен. Но, как, к слову сказать, многие мужчины в подобной ситуации, граф нуждался в каком-то внешнем толчке, чтобы перейти Рубикон. И это не заставило себя ждать.

...Два последних года восемнадцатого века были для Николая Петровича и Параши очень тяжелыми. Прощанье с театром, которому оба сполна отдали все таланты и силы, оказалось незаживающей раной. Как это часто бывает у людей, лишившихся дела жизни, обоих, и без того некрепких здоровьем, их как-то враз подкосили болезни.

...Граф страдал так сильно, что не в силах был сдерживаться. Его крик будоражил некогда счастливое гнездо Шереметевых, и испуганная прислуга крестилась по углам. Приоткрывая глаза после приступов, в сумраке от глухо задернутых штор, граф видел одно и то же: бледное лицо Параши, склоненное над ним. Она, как ребенку слезы, вытирала его мокрое от пота лицо. Больной так мучился, что порой смерть казалась избавлением, и, устав от боли, Николай Петрович жаждал ее прихода. Но в тот миг, когда немного отпускало, он всякий раз с ужасом думал о том, что станет с Парашей, если он умрет.

Секрета тут не было: тело еще не успеет остыть, как Параши здесь не будет. Ей не дадут плакать. Ей не позволят проститься. И сестра, и племянники явятся к его смертному одру не для прощания и скорби, а для расправы с ненавистной холопкой. Не успеет сесть солнце его последнего дня, как Парашу раздавят, уничтожат, опозорят под довольные ухмылки презренной дворни.

Мысль не дать этому свершиться была единственным, что удерживало графа на свете. Он просил Бога оставить ему жизнь ради Параши. И мольбы были услышаны. Он поднялся. Но словно для того, чтобы в свою очередь у Парашиной постели со страхом прислушиваться к ее тяжелому дыханию.

Граф часами недвижно сидел возле Параши. Прочь дела, которые он привык не запускать. До них ему сейчас нет дела. Он всматривается в заострившиеся любимые черты, ища надежду.

Сколько лет Параша делит с ним его жизнь, его ложе! Бывало, что он пытался скинуть с себя наваждение, эту необоримую привязанность к ней. Но каждый раз возвращался, как нашкодивший мальчишка, любя Парашу еще больше.

Со временем граф перестал искушать судьбу. А ведь Параше уже исполнилось тридцать. Цвет молодости облетел, и это особенно стало заметно сейчас, когда ее мучили надсадный кашель и слабость. Она поблекла, потускнела. Но то, что было очевидно для всех, Николай Петрович не замечал, или, во всяком случае, это не имело теперь ровно никакого значения. Неужели когда-то он прельщался гладкими, как яичко, личиками, требуя от женщины лишь молодости и красоты? Все, что теперь для него было необходимо, — это продлить жизнь Параши.

Врачи боялись приступов крайней раздражительности графа, когда он укорял их в нерадении и бессилии. Граф и сам понимал, что несправедлив, но страх потерять Парашу лишал его возможности владеть собой. Его убивало то, что он догадывался о причине постоянного неутихающего смятения больной. Параша боялась уйти с тяжелым грехом, в который вогнала ее любовь, лишенная Божьего благословения. Шереметев сокрушался: он не уберег любимую женщину ни от мук физических, ни от мук душевных. Граф дал зарок — если судьба смилостивится и оставит ему Парашу, он избавит ее от греховной жизни в прелюбодеянии, их союз будет узаконен и освящен Его святой волей. Параша же не отрывала взгляда от иконы Божьей Матери Всех Скорбящих Радость в серебряном окладе, с которой никогда не расставалась. Ее губы постоянно повторяли слова: «Наказуй, наказуй меня, Боже, но смерти не предавай». И вот случилось то, на что надежды уже не было, — Параша поднялась.

Так, «в постоянных заботах друг о друге, среди волнений и тревог с проблесками великого счастья, в полном единении духа и пламенной веры» граф и Параша приближались к знаменательному дню. Наступал 1801 год, когда исполнилась их заветная мечта.

* * *

Известие о трагических событиях в Михайловском замке пришло к графу глубокой ночью. «Император Павел скончался от апоплексического удара». В это невозможно было поверить. Лишь несколько часов назад Шереметев возвратился из замка, оставив друга детства в полном здравии. Он еще не знал, что Павел — убит...

Параша застала графа в сильном волнении, ошеломленного. Он собирался в Михайловский замок, торопя парикмахера, приводившего прическу в порядок.

Сырая мартовская ночь медленно заканчивалась вползавшим в город рассветом, когда граф прибыл на место событий. В калейдоскопе разных лиц ему бросился в глаза высокий двадцатичетырехлетний Александр, старший сын Павла, тот, который, по сути, уже стал императором.

Некоторое время спустя Шереметев думал о нем как о человеке, который, скорее всего, с пониманием отнесется к его решению жениться. За Александром уже закрепилась репутация человека тонкого, ни в чем на непредсказуемого батюшку-покойника не похожего. Но, поразмыслив и не желая искушать судьбу, граф решил обойтись без императорского вердикта. На восьмое ноября 1801 года было назначено венчание.

...Брак Шереметева называют тайным. Но при всем том известно, что было совершено предвенчальное оглашение в церкви, когда присутствующим предлагается сообщить, не имеются ли у них сведения о женихе и невесте, препятствующие браку.

Параша Жемчугова... Ее жизни, трудной и короткой,

все равно будут втайне завидовать. Что дает такую

власть одному человеку над душой другого? А секрет,

наверное, прост: умение любить, отдавая все, ничего

не требуя взамен и ничем не желая владеть

Другое дело, что граф не хотел оповещения о женитьбе в своем кругу. Недаром они с Парашей уехали из Петербурга, подальше от любопытных глаз. А в Москве предстали перед алтарем в церкви Симеона Столпника, что и сейчас стоит в самом начале теперешнего многолюдного Нового Арбата.

В маленькой церкви ничего не изменилось с того самого дня, когда сюда вошли граф и Параша. Все так же в высоко поднятые окна льется свет бесконечно сменяющих друг друга дней, а толстые стены хранят торжественную тишину.

Церковь эта, без сомнения, была хорошо знакома Николаю Петровичу. Совсем рядом, на Воздвиженке, и по сию пору стоит дом Шереметевых — еще одно их московское обиталище, которое Николай Петрович купил незадолго до женитьбы. Здесь новобрачные отпраздновали скромную свадьбу. Здесь граф и самая знаменитая из всего шереметевского рода графиня Прасковья Ивановна провели свой медовый месяц.

Вернемся, однако, к событиям осени 1801 года... Свидетелей при венчании было четверо. Среди них — единственная подруга Жемчуговой Татьяна Шлыкова и дальний родственник графа Андрей Щербатов, который вырос в шереметевском доме.

Присутствовавшие при венчании остались верны просьбе графа сохранить все в секрете. Достаточно сказать, что Щербатов, счастливый в семейной жизни и не имевший тайн от жены, ни словом не обмолвился о венчании.

Именно из-за того, что действующие лица этого события оказались крайне деликатны, мы не знаем никаких подробностей о венчании и свадьбе. Жаль, конечно! Как была одета невеста, какой свадебный подарок получила, какие разговоры велись в тот вечер на Воздвиженке — из всего этого, надо думать, сложилась бы любопытная картина. А приходится довольствоваться словами внука графа и Параши: «Так состоялся брак моего деда без всякой пышности и блеску».

Тот, кто привык изумлять сограждан праздниками, подобными фантастическим картинам сказок «Тысячи и одной ночи», самый долгожданный день своей жизни провел «в благоговейной несуетности». Почему?

Дело не только в секретности происходившего. Эта знаменитая история любви оказалась значительно сложнее привычной сказки о Золушке. Здесь не было «хеппи-энда», поскольку не сочинитель, спешивший порадовать читателя, а сама непредсказуемая жизнь писала эту историю, отведя свадьбе роль лишь важного эпизода, и только. За днем долгожданного соединения перед Творцом последовал другой день, неся новые испытания.

...Митрополит Платон знал о венчании милых его сердцу людей. Уведомленный, что все свершилось, как было задумано, он написал новобрачному: «Поздравляю Ваше Сиятельство с благополучным свершением Вашего намерения и желания».

Его рукой составлен и документ, который сегодня мы бы назвали свидетельством о браке: «1801 г. ноября 8 дня. Его Сиятельство г. обер-камергер и кавалер граф Николай Петрович Шереметев венчан браком с девицею Прасковьей Ивановной Ковалевской в царствующем граде Москве».

С глубоким смыслом, с душевным удовлетворением выводит старческая рука: «Графине Прасковье Ивановне посылаю благословение и благодарение».

Очень немного было подле Шереметевых людей, сочувствовавших драматической истории их союза. Можно лишь представить, скольких — и высокородных, и плебеев — передернуло от этих слов: «графиня Прасковья Ивановна»...

Тот шок, который вызвала его свадьба с крепостной, Николай Петрович предвидел. И опасался чего-то худшего, чем взрыва злословия, — настоящей травли его жены и даже посягательств на ее жизнь. В том, что у него были основания для предельной осторожности, — сомневаться не приходится. И хотя князь Вяземский, друг Пушкина, породнившийся впоследствии с Шереметевыми, называл того «пугливым духом», думается, что графу было виднее, как сохранить от напастей свое выстраданное счастье.

Мимо этого портрета невозможно пройти, даже если

не знаешь, что на нем изображена героиня самой легендарной

любовной истории прошлых веков. От него исходят тревога,

ощущение приближающейся беды. И действительно,

этот портрет Прасковьи Ивановны написан незадолго

до ее смерти. Есть предположение, что художник

Н.И. Аргунов заканчивал его по памяти

Но женитьба Николая Петровича была ожидаемым событием. Слух о ней едва появился, и вот уже раздосадованный родственник Иван Долгорукий, чьи притязания на движимое и недвижимое имущество Шереметева были судом многократно отвергнуты за полной необоснованностью, не упускает случая повсюду рассказывать, как женила графа на себе ловкая крепостная девка.

Что ж! Это была правда, но совсем не в том смысле, на который упирал Долгорукий. Стать единственной, затмить и отодвинуть на задний план всех иных соискательниц, выпестовать не только чувственную любовь к себе, но и уважение редких качеств души и сердца — вот так «женила» на себе графа Параша.

А разве не похоже поступают миллионы женщин, заставляя мужчин пребывать в иллюзии, что это они выбирают себе подругу жизни? Но дело обстоит как раз наоборот: решающее слово остается за женщиной.

Шереметев сам признавался, что Параша перевернула его мировоззрение. Он и не заметил, как стал избавляться от «обыкновенного порока людей знатных и богатых», от гордости и высокомерия, которые теперь считал качествами «безумными, гнусными и несносными».

Глядя на свою безмерно талантливую и не кичащуюся этим подругу, граф пришел к убеждению, что, как он писал, «все люди сотворены один для другого: все они равны естественным своим происхождением; разнствуют токмо своими качествами или поступками, добрыми или худыми».

Параша, лишь следуя собственным порывам, убедила «российского Креза», что не золото правит миром, а любовь к ближнему. И это приносит любящему счастье. Вот в чем дело.

Можно делать добро, при этом не забыв похвалить себя, и упиваться тайной мыслью, что «там» непременно зачтется. Но Параша была из тех, для кого возможность помочь являлась потребностью души.

Не искушенная ни в какой философии, она с молодости нашла спасительную для человеческой души линию поведения. При кажущейся простоте следовать ей трудно. Трудно людским несовершенствам: порокам, злобе, зависти — противопоставить любовь, терпение, способность прощать. Параша умела это делать.

Казалось, как легко властительница души всесильного Шереметева могла б заставить замолчать болтливых завистниц. Одного слова Параши было бы достаточно, чтобы карающая рука графа утихомирила любителей пересудов, слухов, сплетен. Тогда не только угроза, а косой взгляд не коснулся бы ее. И кланялись бы до земли, и подол платья целовали! Но, по словам очевидцев, «от нее не видели ни спеси, ни притеснения, и не было человека, кто бы мог ее помянуть дурным. За это и мстили». Мстили за врожденный аристократизм души, не способной на пошлые, неблагородные поступки.

Умение в любой ситуации поступать «как дблжно» оказалось в Параше развито так же сильно, как и сценический дар. И это было вознаграждено. Чем? Привязанностью любимого человека, «отразившего пересуды мира сего», чтобы соединить с нею свою судьбу. А театральная карьера? Разве можно снять с чаши весов легендарный артистический успех, огромное количество сыгранных ролей? И не чудесно ли само появление босоногой деревенской девочки в сказочном Кускове, где сумели развить ее талант и найти ему применение?

Любимый человек, любимое занятие... Что же тогда назвать состоявшейся судьбой? И понятно, почему на фоне мелкой, алчущей, вечно себе на уме, на все готовой ради презренного металла толпы знакомых, родственников, да и проворных «невольниц» хрупкая, болезненная женщина в глазах успевшего многое понять графа поднялась на неизмеримую высоту. Не случись этого, не гореть бы венчальным свечам в маленькой московской церкви той поздней осенью 1801 года...

* * *

Для большинства женщин свадьба знаменует начало новой жизни. Для Параши она оказалась финалом ее драматического земного пути. И как вдохновенно, еще раз блистательно подтвердив право остаться в памяти потомков навсегда, сыграла этот финал бывшая крепостная актриса!

Прасковья Ивановна знала о своем скором конце. Тем отчаяннее вымаливала она у Бога право сделаться матерью. Она не могла уйти, не отдарив мужа за все — за то, что дал ей счастье узнать любовь, единственную и неразменную, и за то, что свой трудный выбор он все-таки сделал в пользу их брака. Граф дал ей все, что имел: привязанность, титул, богатство. Первое пребудет с ней до последнего часа, и не его вина, да и для нее не беда, что остальным она не успеет воспользоваться.

Теперь ее черед. Она знала, как страстно мечтает граф о ребенке. Эта тема занимала огромное место в его долгих беседах с митрополитом Платоном. Недаром тот в свадебном поздравлении написал: «Любите Бога, и я вкупе с вами, да благословит Он вас вожделенным плодом и тем да продолжит честь и славу вашего знаменитого рода».

Так и случилось. «Начало сего союза произвело счастливое последствие», — писал Николай Петрович. Известие о том, что Параша ждет ребенка, поселило в нем восторг и тревогу одновременно. Волнения были не без причины: тридцать с лишним лет для первородящей женщины — немало. Плохое здоровье, однажды уже подводившее Парашу к самому краю, тоже далеко не лучший союзник. Оба супруга это прекрасно сознавали, но надежда на Божью помощь не умирала в них.

На портрете двухлетнего Дмитрия Шереметева видно

сходство с отцом. Но, как это нередко бывает,

с возрастом в его лице все отчетливее будут

проступать черты матери

В описаниях последнего периода жизни Прасковьи Ивановны подчеркивается, что дни ее проходили в отгороженности от внешнего мира. Сама она никуда не выезжала, довольствуясь обществом лишь нескольких преданных друзей дома. Да и жила, как говорят, в специально оборудованном графом помещении, куда имели право входить только он да девушки- служанки.

Такое затворничество было вызвано стремлением Шереметева как можно дольше сохранить тайну брака, а стало быть, избежать бурной реакции общества на его мезальянс. Верно, Шереметев хорошо понимал: его жена в относительной безопасности только до тех пор, пока всеми считается его «метрессой», а не законной женой, к тому же ждущей наследника.

Ясно, что Николай Петрович очень опасался племянников Разумовских. Да и не только их. Ожидать можно было чего угодно: от учиненного скандала, способного привести Парашу к потрясению со всеми вытекающими последствиями, до посягательства на ее жизнь. Яд, например... Челядь всегда можно было подкупить. И деньги вкупе с личной неприязнью к удачливой графине-крестьянке могли сделать Шереметева вдовцом.

...Анну Ахматову, поселившуюся в стенах Фонтанного дома почти век спустя после описываемых событий, не могла не захватить история его давней хозяйки. Здесь все полнилось памятью о Параше. Вот тогда-то Ахматова и услышала версию о насильственной смерти графини, отравленной кем-то из слуг.

Впрочем, это не более чем легенда. Сам Шереметев ни словом не обмолвился ни о чем подобном, хотя трагический уход Параши и действия, а скорее, по его словам, бездействие или ошибки врачей описаны им сбивчиво и путано. Однако вот что примечательно: после смерти жены он принимает поистине изощренные меры для охраны ребенка! Каждое распоряжение, словно запоздалый укор себе: надежно защитить жену ему так и не удалось...

Параша же в своем ожидании во всем полагалась на милость Божью. Остались свидетельства, что она часто осеняла себя крестом с заключенной в нем частичкой святых мощей. Над кроватью ее постоянно висели иконы Всех Скорбящих и Димитрия Солунского — святого, особенно ею почитаемого.

За две недели до родов граф поручил Николаю Аргунову написать портрет беременной жены. Окончен он был после ее трагического конца. Наверное, поэтому на облике Параши лежит печать неизбывной печали и отрешенности от этого мира. У нее осунувшееся, подурневшее лицо, выдающее немолодой возраст, и какой-то мучительный вопрос в по-прежнему прекрасных глазах. Рука лежит на животе, выпирающем из зловеще чернокрасного полосатого халата. Каким реальным предощущением несчастья веет с полотна!

На самом же деле беременность Прасковьи Ивановны протекала вполне благополучно. Об этом мы знаем со слов Николая Петровича. По его же записям чувствуется, в каком напряжении находился он во время родов. Кажется, даже мысль о ребенке отошла на второй план: граф до смерти боялся, как перенесет это испытание жена. Но Прасковья Ивановна родила легко, по словам самого Николая Петровича, «безболезненно».

Вот он, желанный миг: на руках Шереметева «драгоценный залог супружеской любви нашей» — мальчик, сын, наследник!

Ликование Николая Петровича еще и потому было беспредельным, что жена чувствовала себя хорошо. Быть может, несколько преувеличивая, впоследствии он писал сыну: «Цветущее здравие ее немало не изменилось рождением тебя на свет».

После благополучных родов Прасковья Ивановна попросила отнести в качестве пожертвования в одну из петербургских церквей свое самое любимое украшение — золотую цепь, подаренную графом. В ней она выходила на сцену в лучших ролях. В ней изображали ее на портретах. Цепь стоила тридцать тысяч рублей — громадные по тому времени деньги.

Вслед за тем графиня распорядилась из собственных накоплений отдать шесть тысяч бедным семействам, девицам-сиротам и на выкуп посаженных за долги. Она торопилась...

Старый Фонтанный дом словно разгладил свои морщины. Если бы брак был оглашенным! Ах, какой бал закатил бы Шереметев! Однако знаменательное событие отметили радостно, но тихо. Приехал митрополит Платон, чтобы благословить родителей и новорожденного. Какой-то домашний стихотворец воспел появление на свет маленького Шереметева неуклюжими, но прочувствованными стихами:

Расти, прекрасный граф, и буди в свете славен

Щедротой, и умом, и чином отцу равен.

Иди путем его, иди ты сей дорогой:

Вдовица, сирота, доволен им убогий,

Везде ему хвала, везде венцы плетут,

А Шереметевы вовеки не умрут!

...Младенца окрестили Дмитрием — в честь Димитрия Со- лунского. Мальчик вместе с няньками и кормилицами находился в комнате рядом с покоями Прасковьи Ивановны. Малейший писк ребенка приводил ее в волнение. Если же новорожденный засыпал и она не слышала его голоса, снова тревожилась: отчего он молчит?

Радостные события в доме почти тут же сменяются тревогой. Шереметев пишет о жестокой болезни жены. Пишет так, что понимаешь: речь шла не о давних хворях Параши с неуемным кашлем, слабостью, а о чем-то неожиданном, по выражению графа, именно «приключившимся». Неизвестная сила положила препятствие их с Парашей счастью. Что это была за сила?

Легенды всегда имеют власть над воображением. Одна их тех, что сохранена в знаменитой книге М.И.Пыляева, свидетельствует о трагической кончине Параши Жемчуговой следующее: «По темным слухам, эта добродетельная женщина умерла от отравы: ее отравили дворовые люди после родов».

...Граф не сразу распознал опасность. Вероятно, Параша, почувствовав себя плохо, успокаивала его. Тем временем состояние ее ухудшалось. Теперь Николай Петрович был уже в панике.

Он, не помня себя от горя, метался по роскошному дому, пугая слуг, отдавая какие-то приказания и тут же отменяя их. Беда жуткая, не вмещающаяся в сознание, стояла у дверей, и обостренным чутьем любящего человека Шереметев чувствовал ее неотвратимость.

...Но еще торопится графская карета за врачами. Их привозят со всего Петербурга — самых прославленных — того, кто лечит императорскую семью, да еще двух светил — Лахмана и Рожерсона. Ищут все новых, надеясь на чудо.

Кто-то из медиков, боясь ответственности, отказывается принимать какие-либо меры. На лицах тех, кто пытался помочь, граф хочет увидеть хоть искру надежды, а находит растерянность. Врачи, словно отчаявшись понять, в чем тут дело, разводят руками.

А ведь это опытные люди! Если уж они были бессильны переломить печальный ход событий, то могли хотя бы назвать графу болезнь, которая забирала его жену. Но не назвали. Параша умирала от «неизвестной силы». И вот тут опять приходит на ум мысль о яде — хитроумном убийце, который сжил Парашу со света не вдруг, а осторожно, чтобы не вызвать подозрений, — в два-три дня.

Тайная жена... Никому не ведомый сын... Запершись в кабинете, граф дрожащими руками придвигает к себе бумагу, перо. Вот оно — настало... Судорожная, запоздалая попытка покончить с тайной своего супружества: если конец неизбежен, свет должен знать о графине Шереметевой, о сыне-наследнике.

В первую очередь граф отправил письмо императору. Он признался, что «точно обвенчался и связан священными узами брака» с женщиной, воспитанной «в доме отца моего с отличностью» и достойной «нынешнего ее состояния». Сообщил граф и о сыне-наследнике графе Дмитрии. И о том, что графиня Прасковья Ивановна находится «при дверях гроба».

Шереметев умолял императора простить его за то, что «нарушил установление придворного порядка и не доложил» о женитьбе предварительно. Он надеялся на милость самодержца к человеку, и так уж беспощадно наказанному. Внизу подпись — «Вашего Императорского Величества верноподданный граф Шереметев».

Ответа ждать долго не пришлось. Александр I через своего придворного отвечал, что «граф Шереметев властен жениться когда угодно и на ком хочет»...

Есть какое-то немыслимое коварство судьбы в том, чтобы лишить новорожденного младенца матери. В день кончины ее сыну исполнилось двадцать дней. Прасковья Ивановна умирала в полном сознании, потому что, рассказывают, напоследок она взяла со своей подруги Татьяны Шлыковой клятву, что та не оставит маленького Митю и заменит ее. Татьянино «да» было последней земной радостью Прасковьи Ивановны.

Она скончалась 23 февраля 1803 года, в третьем часу пополудни, на тридцать шестом году жизни.

Похороны графини Шереметевой были назначены в Лазаревской усыпальнице Александро-Невской лавры. О. дне, месте и часе похорон Николай Петрович известил высший петербургский свет, с которым был связан родственными и дружескими узами: Разумовских, Строгановых, Трубецких, Толстых, Гагариных, Уваровых, Щербатовых, Урусовых, Куракиных, Волконских, Олсуфьевых...

В самый скорбный день жизни светское общество дало графу понять, как наивна его попытка сделать Кузнецову дочь титулованной дамой. Похороны были безлюдны. Картина пустоты вокруг роскошного гроба жены встанет перед графом позже, когда к нему вернется способность что-либо понимать и анализировать.

...В стенах церкви Николай Петрович еще не мог осознать невозвратамость потери, как не чувствовали его пальцы горячих капель свечного воска. Параша была с ним рядом. Он видел ее лицо с прикрытыми, будто от света лампад, глазами.

Но вот все кончилось. Стали прощаться. Из цветов, в которых утопали постамент и гроб, граф взял нарциссы, лежавшие возле головы Параши. Заколотили крышку, и гроб ушел в бездну усыпальницы. Крепостная актриса упокоилась рядом с родовитыми предками своего супруга. На плите из розового мрамора было выбито: «Здесь предано земле тело графини Прасковьи Ивановны Шереметевой, рожденной от фамилии польских шляхтичей Ковалевских».

...С церковных ступеней, занесенных снегом, спускались во мгле и почти на ощупь. Николай Петрович услышал звяканье: сторож со связкой ключей в руках низко кланялся выходящим. Сейчас запрут дверь, а она останется там в темноте и безлюдье. Шереметев оглянулся, хотел крикнуть: «Параша!», глотнул воздуха и уже больше ничего не помнил...

* * *

Через три дня после кончины жены Николай Петрович сообщил сестре и о своей женитьбе, и о своей утрате. Совершенно измученный, он диктовал секретарю, но не выдержал — внизу собственноручная приписка, похожая на стон смертельно раненного человека: «Пожалей о мне. Истинно я вне себя. Потеря моя непомерная. Потерял достойнейшую жену, и в покойной графине Прасковье Ивановне имел я почтения достойную подругу и товарища. Кончу горестную речь».

Николай Петрович надеялся на сочувствие, словно позабыв об отношении Варвары Петровны к его несчастной связи. Картина безлюдных похорон снова встала перед глазами. Он одинок в своем горе.

А ведь скольким людям граф помогал, сколько их кормилось из его рук, одалживалось, искало и получало протекции. И как часто подвигала его к этому Параша! И что же? «Никто из множества моих знакомых и называвшихся моими друзьями, кроме весьма малого числа искренно ей и мне преданных, не изъявили чувствительности к сему печальному происшествию и последнего долга христианского в сопровождении гроба ее, в молении об отпущении грехов и о упокоении души ее», — жаловался Николай Петрович на «лживость приятелей».

Неблагодарность и жестокосердие окружающих заставляли его лишний раз ужаснуться своей потере — исчезнувшая навсегда Параша не только не опускалась со своего пьедестала, а поднималась все выше и выше.

Никто не хочет поступать плохо и неблагородно. Но людям мешает то, что для добрых поступков им надо делать над собой немалые усилия. Собственный эгоизм, желание удовольствий от самых маленьких до больших и в первую очередь для себя — вот с чем человеческой натуре чаще всего справиться не удается. Все хотят, чтобы их любили, но как старательно желает каждый избавить свое собственное чувство от необходимости жертвовать, терпеть, прощать. Кто польстится на такую любовь, которая требует самозабвения?

Николай Шереметев получил от Сената золотую медаль

за щедрую и бескорыстную помощь. А сам он был крайне

скромен в оценке собственных заслуг и равнодушно

относился к придворным званиям, называя себя

«простым добрым человеком»...

Параша не знала ни подобных преград, ни сомнений, ни больших забот о собственном благополучии. Великодушие давалось ей без усилий, жертвы приносились с улыбкой, сокровища души рассыпались без оглядки, и лишь неизбежные печали, глубоко спрятанные, принадлежали ей одной.

Шереметев чем дальше, тем больше понимал, что крепостная актриса Ковалева — самое необыкновенное, что случилось в его судьбе. Они действительно были неравны. Граф признавал превосходство любимой женщины. Он не скрывал, что жизнь с Парашей напрочь переменила его «мысли и чувствования», не раз «удерживала от крайностей». Очень откровенно рассказывал он о себе то, что осталось не подмеченным даже въедливыми современниками: как предавался «постыдным забавам», «сладострастной любви», был тщеславен, обольщался «забавами и приятностями», по молодости грешил «малодушием горделивца, хотящего ослепить других блеском своего богатства и знатности».

Параша изменила его взгляды на жизнь. Их роман — это быль об «очеловечивании» любящей женщиной противоречивого, далеко не совершенного мужского характера.

Теперь, когда Параши не стало, граф мог упрекнуть себя за то, что так долго, неоправданно долго шел к мысли о женитьбе! Какая скрытая укоризна слышалась ему даже в словах императора о том, что «граф Шереметев властен жениться когда угодно и на ком хочет». А он?..

Чего опасался? Так ли уж были необоримы обстоятельства? Все реальные и мнимые препятствия, упования на чью-то волю, а не на собственную ложились тяжким бременем на чистую Парашину душу. Ему же для себя всегда удавалось найти оправдания, вполне довольствуясь ее близостью, любовью и терпением.

Всю жизнь Параша проходила в «полюбовницах», «метрессах», так и не успев привыкнуть к титулу, которого дождалась лишь на пороге смерти: «жена».

...Как это часто случается, после невозвратимой утраты Шереметев исступленно возвещал миру о Параше. Во все края, во все вотчины для читки на сельских сходах была направлена бумага, возвещавшая о браке графа и появлении наследника. Имя графини Шереметевой, оставшейся для Петербурга невидимкой, тайно сюда забредшей и тайно же исчезнувшей, появляется в переписке графа со светскими и зарубежными знакомыми. Парижскому другу, виолончелисту мсье Ивару, предлагавшему ему какую-то диковинку, Николай Петрович теперь отвечает односложно: «...потеря супруги столь тяжела, что я не могу думать в настоящее время о каких-либо покупках».

Он пишет митрополиту Платону спустя полтора месяца после кончины Параши: «...скорбь души моей так велика, что нет утешения, которое сильно было бы и поколеть ее. Творец мой — единая моя надежда... в несчастий моем много виноваты медики. Они делали упущения таковые, как никакая старая бабушка повивальная сделать не в состоянии... Душа моя страдает... Не забудьте меня в молитвах ваших; я немалую имел нужду: душа моя весьма ослабевает, и не встречаю нигде к спокойствию и утешению... Мера несчастья моего велика, так велика, что едва достает сил переносить ее. Ослабевает рассудок».

Наступает Пасха, и Николай Петрович в эти светлые дни, которые так любила Параша, особенно жестоко чувствует свою потерю.

Его мысли неотступно остаются с женой. Графа часто видят в небольшом павильоне, построенном рядом с домом на Фонтанке, где Параша любила уединяться от столичного шума и который напоминал ей Кусково. Теперь, глядя на посаженные покойной женой клен и вербы, он думал о разбитом своем счастье. Скоро по его повелению здесь поставили небольшой памятник из розового мрамора, в надписи на котором Параша впервые названа супругой. Французские строчки гласили:

Мне чудится, возле обители старой

Витает любимая тень,

К ней сердцем стремлюсь,

Но она ускользает,

Печально венчая мой день...

Все в доме видели, что граф ищет встречи с этой тенью, часами просиживая в комнате, где Параша родила сына, где умерла. Трогать здесь что-либо было строго запрещено. В этих стенах со множеством икон граф молился. Вынесли только кровать. На том месте, где она стояла, появилась надпись на бронзовой пластинке, адресованная сыну: «Сие место было обитанием в Бозе покоющейся матери твоей, а моей много почитаемой и обожаемой супруги, графини Прасковьи Ивановны Шереметевой, рожденной Ковалевской... Самый же покой сей есть место, где почтенная мать твоя разрешилась от бремени тобою... Отец твой вкушал все изобилия блага земного, но, лишась матери твоей, потерял с нею покой и благополучие... Если пожелаешь узнать подробности, то найдешь пространное описание здесь в особом ящике».

Понимая, что сын еще очень мал, а ему самому едва ли удастся увидеть его взрослым и рассказать о матери и что шереметевская родня постарается поскорее забыть «графиню-крестьянку», Николай Петрович, помимо собственноручных записей об их с Парашей истории, собирал и снабжал сопроводительными надписями немногие оставшиеся после нее вещи. Ведь все ценное, вплоть до обручального кольца, было ею роздано.

Но в Фонтанном доме долго сохранялись и дожили до наших дней арфа Прасковьи Ивановны, клавесин, зеркало. Ее вышивка шелком была помещена под стекло, вделана в раму и снабжена собственноручной надписью графа: «Труды жены моей Прасковьи Ивановны Шереметевой».

Он заказал сделать по памяти портрет жены, лежащей в гробу. Из пряди волос, срезанной Татьяной Шлыковой у покойной, Николай Петрович повелел свить жгутик и «замуровать» его в перстень. С ним Шереметев никогда не расставался. Под стеклянным колпаком в кабинете стоял засохший букетик нарциссов с гроба Параши.

...Немного забыться позволял Николаю Петровичу лишь сын. Граф пишет А.Ф.Малиновскому, одному из свидетелей «тайного венчания», о единственной радости — Митеньке. Малышу чуть больше года, а отец вот что придумал: «Нарядил я его в мальтийский мундир и вчерась, не помешкав, новый кавалер обновил свой мундир — весь замочил; тем все и кончилось; нужно другой шить. Истинно, это пресмышленый кавалер; жалею, что вы его не видите». От него мы узнаём о непоседливости ребенка: «И двух минут остаться не может на одном месте в одинаковом положении».

То, что состояние графа было печально, видно и из следующего факта. В июле 1803 года, через четыре месяца после смерти Параши, в Александро-Невскую лавру был доставлен, как писал граф, «надгробный камень, который я для себя приготовил». На медной вызолоченной доске оставалось только выбить цифры.

После смерти Параши граф прожил еще шесть лет. Но он сделался вял, скучен, сторонился светской жизни, лишь в силу своего придворного звания бывая на званых вечерах в Зимнем.

Однажды ему намекнули, что прическа его старомодна, «павловскую косицу» уже никто не носит. Граф велел парикмахеру Руссо обрезать ее, но так, чтобы он этого не заметил. Новшества, события большие и малые, которыми жило общество, оставляли его равнодушным. Куда чаще Шереметева видели в Английском магазине. Он приходил туда не столько за покупками, сколько побеседовать, посидеть за рюмкой с деловыми людьми, которым всегда отдавал предпочтение перед вельможной публикой.

Дом на Фонтанке жил, однако, по строгому распорядку, заведенному графом. Как писали, «под влиянием свежей и тяжкой утраты, а также ввиду недоброжелательных слухов, сильно смущавших разбитого горем отца», ради Дмитрия были приняты «чрезвычайные меры предосторожности».

При маленьком наследнике состоял особый, лично отобранный графом штат прислуги. Николай Петрович приставил к сыну для «наблюдения за сбережением здоровья» и для «всякого охранения» не медиков — теперь он им мало доверял, — а обыкновенного канцеляриста, человека, знакомого с юности и стократно проверенного. Тот отвечал за состояние детских помещений и обязан был безотлучно находиться при мальчике. В помощь ему приставили громадной физической силы дворового Петра Соловьева.

Особая система предосторожностей исключала появление в комнатах Мити постороннего человека. У дверей, ведущих в спальню, постоянно находились двое сторожей. Но и они при случае не смогли бы впустить чужака: дверь запиралась с внутренней стороны. Открывали ее только после предварительного окрика: кто пришел, имеет ли разрешение. Под последним подразумевался так называемый «билет» — пропуск с печатью и росписью графа.

Ночных дозорных проверяли каждые два часа — не спят ли. Утром и вечером к Шереметеву шли с докладом, в котором полагалось сообщать каждую мелочь. По особому предписанию надо было действовать в случае болезни ребенка: граф приказал извещать его немедленно, в любое время суток, невзирая ни на какие обстоятельства.

Конечно, главная надежда у Николая Петровича была на Татьяну Шлыкову. Ей в помощь приставили человека, тоже очень проверенного, некого Петра Герасимовича, подлекаря.

Все эти назначения и предписания были Николаем Петровичем даны в домовую канцелярию 25 февраля, то есть через два дня по кончине жены. Старания уберечь Митю заставили графа возвращаться хоть на время из пучины скорби.

Между тем Шереметев прекрасно понимал, что упадок сил и духа тормозит то дело, которое они с женой затеяли. Приют для бедных и убогих — сколько длинных вечеров было отдано обсуждению всех деталей, относящихся к будущему Странноприимному дому!

Граф и Параша решили, что под его крышей на шереметев- ском иждивении будут содержаться до ста человек «всякого звания неимущих и увечных» и больница на пятьдесят человек.

Строительство приюта-дворца и обеспечение его дальнейшей жизни потребовали огромных средств. Уже на первых порах стало ясно, что реальная стоимость задуманного значительно превысит смету. Шереметев даже вынужден был продать часть недвижимости в Москве. Он не хотел трогать основной капитал, проценты с которого определены были в пользу Странноприимного дома. Ему же «навечно и неотъемлемо» передавались и доходы Шереметевых в Тверской губернии.

...Венчание, ожидание прибавления в семействе, потом беда, сбившая Николая Петровича с ног, затормозили возведение Странноприимного дома. Но то, что он затеял, неразрывно было связано в его сознании с Парашей. Это заставляло Николая Петровича сначала через силу, а потом все с большей охотой входить во все маленькие и большие проблемы строительства. Он даже кое-что проектировал сам, рисовал эскизы интерьеров, то хвалил, то ругал архитекторов и подрядчиков, волновался, негодовал, расстраивался, радовался.

Чувства, казалось замершие в нем, потихоньку начинали пробуждаться, и порой, глядя на себя как бы со стороны, Николай Петрович в этом своем оживлении видел заботу Параши. Даже там, за пределами земного бьггия, она не переставала помогать ему жить, оставив заботу, наказ — Странноприимный дом. Дом держал его на плаву. Дом придавал смысл его жизни, а главное, какими-то невидимыми нитями связывал его с Парашей.

Как никогда раньше он старался оказывать помощь обделенным судьбой. Как-то он получил письмо из Воспитательного дома, куда несчастные женщины вынуждены были отдавать своих младенцев, с жалобой, что много детей погибает от того, что крайне не хватает кормилиц; не пришлет ли граф таковых из своих близлежащих к Москве вотчин?

Николай Петрович тотчас откликнулся, написал распоряжение, пообещал особенно наградить женщин, согласившихся на это. Но скоро узнал, что управляющие препятствуют благому делу.

Как жестоки люди... Как мало им дела до своих ближних... Когда становилось особенно тяжело, граф часто беседовал с портретом жены, висевшим в кабинете. Он надеялся, что Параша явится ему во сне. А она все не приходила, и он почти досадовал на нее за это.

Однажды Татьяна Шлыкова, взволнованная, со слезами на глазах, во время завтрака рассказала ему о своем сне. Приснилась ей Палаша — простоволосая, с чистым, ясным лицом, стояла она посреди церкви. Откуда-то из-под купола лилось на нее нежное, мерцающее сиянье. «Не плачьте обо мне! Мне хорошо!» — говорила она. Этот сон Татьяна Васильевна на протяжении долгой жизни вспоминала много раз, возвращаясь к рассказу о жизни и смерти любимой подруги.

...Николай Петрович слушал Шлыкову, не выдавая своего волнения. Завтрак окончили в тишине, и каждый вернулся к своим делам.

Так шло время, и, повинуясь законам природы, душа графа меняла отчаяние на грусть, а усадьба Фонтанного дома, где, казалось, больше не зацветет сирень и не запоет соловей, встреча- ла-таки новую весну.

Татьяна Васильевна то и дело напоминала графу, что пора везти Митеньку на чистый воздух, на природу, хоть в Кусково, хоть в Останкино... Но Шереметев и думать о том не хотел. Теперь он боялся этих мест, как многие мужчины боятся боли. Николаю Петровичу казалось: заявись он туда, где все полнилось воспоминанием о Параше, сердце его не выдержит.

В конце концов он купил у графов Паниных дачу Ульянку под Петербургом, хотя терпеть не мог этих мест из-за вечного комарья. Но делать было нечего.

Как-то в сутолоке переезда на Ульянку граф столкнулся со своей бывшей актрисой Аленой Казаковой. Она звезд с неба не хватала, считалась даже не танцовщицей, а фигуранткой. Но на сцене Алене, с ее очень эффектной внешностью, всегда находилось место. Когда по закрытии театра Шереметев давал ведущим актрисам вольную, Казакова в число счастливиц не попала и была взята в петербургский дом.

На вопрос, как ей живется, она, блеснув глазами, ответила: «Эх, батюшка-барин! Соврать бы, да не могу. Какая это жизнь после нашей-то прежней? Я вся там и осталась, в облаках да эмпиреях. Кажись, пешком бы ушла в Кусково, каждый гвоздочек на сцене перецеловала бы... Ну да что делать! Нет тебе ни радости вечной, ни печали бесконечной...»

Искренние сожаления о дорогом сердцу графа предмете растрогали его. Он заметил, что Алена, одна из первых красоток его труппы, и вовсе расцвела, пополнела против прежнего, что ли. И это ей очень шло. Вечером он сказал камердинеру, родней Алене доводившемуся, чтобы привел ее к нему.

Казакова оказалась любовницей ловкой и понятливой. Бесшумно она проскальзывала в графскую опочивальню и, услужив барину, тотчас исчезала. Задавшись целью покрепче привязать его к себе, она принялась рожать Шереметеву одного ребенка за другим. И всякий раз, одевая барина и сдувая с плеча его сюртука невидимую пушинку, камердинер услужливо и почти на ухо графу говорил: «Мальчик-с...»

Как бы то ни было, Казакова получила вольную, а ее дети стали именоваться баронами Метровыми.

В октябре 1809 года Шереметев вдруг собрался в Кусково. Татьяне Васильевне сказал, что управляющий в письмах все плачется, пора самому посмотреть, каковы там дела.

Кусково и впрямь пообветшало, беспорядков, куда ни глянь, накопилось много. Но все старалась скрыть осень — теплая, роскошная. На аллеях мраморные богини, еще не прикрытые дощатыми футлярами, купались в последнем тепле. На заросших клумбах бушевали поздние цветы.

...Шереметев, не заходя в большой дом, сразу отправился в контору. Там просидел очень долго, принимая доклады, а затем углубился в счета и ведомости. Ждали, как обычно, разноса, но граф был в хорошем расположении духа, ровен и куда как спокоен. Велел приготовить перекусить на скорую руку. Было видно, что он торопится вернуться в Москву засветло. Но вот уже с пруда потянуло ранней прохладой, и коляска стояла готовой, когда Николай Петрович дал знать, что на час-другой повременит с отъездом и чтобы его никто не доискивался.

...Шереметев чувствовал, что Кусково его просто так не отпустит. Весь день он сопротивлялся натиску воспоминаний, стараясь держать себя в руках и поначалу даже гордясь, как славно это ему удается.

Он решил все же пройтись по старым половицам. В большом доме на него глянули нестареющие лица отца с матерью. Задержавшись возле них, Николай Петрович быстро миновал анфиладу пустынных комнат и, выйдя во двор, где было несравненно теплее, направился к флигелям. Большинство помещений,

по его распоряжению, приспособили под хранилище декораций и костюмов. Граф открывал каждую дверь, все осматривал и остался доволен, как все устроили.

Последняя дверь подалась так легко, будто за нею кто-то стоял и распахнул ее перед графом. Словно мягкий удар в сердце остановил его на пороге. Николай Петрович сразу узнал эту комнату, но вглядывался, как смотрят на редкость, желая не упустить даже малого.

В старой репетиционной ничего не изменилось. Все та же круглая жестяная лампа под потолком, две маленькие люстры с хрустальными подвесками по бокам. Их для лучшего освещения когда-то распорядился повесить он сам, готовя здесь роли со своими крепостными актрисами.

В простенках шесть зеркал в овальных рамах с шандалами по обе стороны. У одной из стен — бра красного дерева, такой же комод, а над ним картина, написанная на холсте, — старуха, прядущая шерсть. Вдоль стен стоят, как и стояли, березовые стулья с темными кожаными сиденьями, выкрашенные белой краской.

Николай Петрович сел на один из них в самом углу, поглядел на маленькую сцену — возвышение посреди комнаты с распашным занавесом из полосатой ткани.

Когда он вернулся из странствий, отец впервые привел его в эту комнату. Тому не терпелось похвалиться девочками, набранными «для театра». Они вошли тихо, дабы не прервать урока. Марфа Михайловна, увидев их, приложила палец к губам.

На возвышении стояла девочка и пела. Молодой Шереметев сел вот на это самое место. Сейчас граф точно вспомнил, как все было. Он даже мог бы напеть ту мелодию, что выводила девочка. Чистота ее голоса, нежного и пронзительного, так поразила его тогда, что он только слушал и не запомнил запрокинутого лица. Девочка пела, словно для небес. Тому минуло тридцать лет.

...Граф увидел, как занавес, прикрывавший маленькую сцену, вдруг зарябил, а полосатая материя стала истлевать на глазах. Та самая девочка, о которой он только сейчас думал, появилась на сцене, и в ушах у него сначала тихо, а потом все явственнее зазвучал ее голос. Но теперь Николай Петрович узнал ее, хоть видел нечетко, и, боясь пошевелиться, сначала прошептал, а потом крикнул измученно и страстно: «Параша! Пара-а-а-ша!»

Она, оборвав мелодию, не откликнулась, исчезла. Полосатый занавес обозначился снова, и граф понял, что искать эту девочку бесполезно. Он заплакал, распугивая звенящую тишину, заплакал громко, не таясь, почти на крик, охватив голову и раскачиваясь из стороны в сторону...

Перед самым Новым годом Шереметев почувствовал недомогание, но, получив приглашение на небольшой вечер во дворец, пересилил себя и поехал.

Он старался казаться оживленным, однако вдова Павла I Мария Федоровна, заметив, что ее давний знакомый плохо выглядит, уговорила Николая Петровича ехать домой. Тот послушался и, вернувшись, слег. Он знал, что это конец.

Первого января 1809 года Шереметева посетил император Александр, и они простились.

Сыну Шереметев оставил «завещательное письмо», где брал с него слово, что, когда тот войдет в возраст, в точности выполнит отцовский наказ.

«Обладая великим именем, не ослепляйся, повторяю тебе, богатством и великолепием... управляй и распоряжайся так, чтобы одна часть удовлетворяла твоим нуждам, а другая, посвящаемая, была в жертву общей пользе, благу других... Помни, что ты сам принадлежишь Богу, Государю, Отечеству и обществу... Помни, что житие человеческое кратко, что весь блеск мира сего неминуемо исчезнет и все живущие в нем переселятся в вечность, не взяв с собою ничего, кроме добрых дел своих».

Последний портрет графа Николая Шереметева.

С какими мыслями уходил он из жизни, как солнцем

освещенной любовью Параши? «Обладая великим именем,

не ослепляйся богатством и великолепием», —таков был его наказ сыну

Николай Петрович писал, что «полезнее и отраднее» будет для его души, если сын вместо «ежедневных поминовений о мне и супруге моей в храмах Божьих» будет в память родителей творить добрые дела.

Призвав к себе Татьяну Васильевну, граф наказал ей и всем близким не предаваться печали и не носить по нем траур. Шереметев завещал похоронить его рядом с Прасковьей Ивановной на приготовленном им самим месте, обосновав свое желание кратко: «Идеже дух мой, туда будут и кости моя».

Николай Петрович оставлял сына, единственного наследника громадного богатства, сиротой. Предвидел, сколько темного народу будет вертеться возле. Мысль об этом мешала умереть спокойно. Как шесть лет тому назад жене, так теперь и ему верная Парашина подруга поклялась, что Митю никогда не оставит и будет растить как сына.

Второго января 1809 года Николая Петровича не стало.

...На Лазаревском кладбище проходила печальная церемония, выходившая, как читаем в «Старом Петербурге», «из ряда обыкновенных». «Хоронили в простом гробу известного своей благотворительностью графа Н.П.Шереметева. По воле усопшего, все деньги, которые должны были пойти на богатое погребение, примерное его званию и большому богатству, были розданы бедным. Такая воля завещателя в день похорон привлекла на кладбище толпу бедняков в несколько тысяч человек».

Но в общем-то последние годы Шереметев был не на виду, и, услышав новость, люди говорили так: «Крез меньшой скончался в скуке». В следующем 1810 году, в день рождения графа — 28 июня, — открывали Странноприимный дом...

Верная подруга

Возле Прасковьи Ивановны и графа Шереметева оказалось не так уж много сочувствующих им людей. Но те, кого они могли назвать своими друзьями, именно таковыми и оказались — преданными не только им живым, но и их памяти. В числе первых — Татьяна Васильевна Шлыкова. Если бы не она, знаменитая любовная история XVIII века со временем превратилась бы в еле различимое эхо, а ее главная героиня — Жемчугова — осталась бы лишь интригующей моделью художника Аргунова. А где те живые черточки, подробности, детали, которые приближают к нам людей иных столетий? Как же без них?

Когда-то Марина Цветаева призывала всех, кто знал выдающихся людей лично, взять перо и бумагу: «Пишите, пишите больше. Закрепляйте каждое мгновенье, каждый жест... Не презирайте «внешнего». Цвет... глаз так же важен, как их выражение, обивка дивана — не менее слов, на нем сказанных, как узор на обоях, драгоценный камень на любимом кольце...»

Шлыкова не оставила мемуаров, но все-таки именно она запечатлела для потомства главное событие в истории Прасковьи Ивановны и графа — их венчание. В немногочисленных бумагах Татьяны Васильевны была найдена записка о достопамятном дне с «обозначением свидетелей».

Всю жизнь сохраняла она еще один драгоценный листок — текст молитвы «о повседневном исповедании грехов», написанный рукой Прасковьи Ивановны.

Татьяна Васильевна прожила девяносто лет. Если память питается любовью, она не слабеет. И трудно подсчитать количество людей, которые из ее уст со всеми подробностями слышали историю графа Шереметева и его крепостной Параши. А рассказчица Шлыкова была великолепная!

Но Татьяна Васильевна не только не дала забыть то, чему была живой свидетельницей. В сущности, всю свою жизнь она посвятила рано умершей подруге, а клятву, которую дала, исполнила до конца.

* * *

Москвы, где она родилась, Шлыкова не помнила. Совсем крошкой ее привезли в Кусково, где отец заведовал у Петра Борисовича Шереметева богатейшим собранием старинного оружия. А здесь хранились вещи баснословной стоимости. К примеру, дамасские сабли в золотых ножнах, осыпанные драгоценными камнями.

Прекрасный слесарь, мастер на все руки, крепостной Василий Шлыков был человеком грамотным, с художественным вкусом. Дочке, видно, многое передалось от родителя: еще совсем ребенком она взяла в руки кисть и стала рисовать, потом под руководством отца научилась прекрасно резать по дереву. Однако эти занятия требовали усидчивости, а Танюша была непоседой, хохотушкой и озорницей.

Мать ее, Елена Ивановна, состояла при графине Варваре Алексеевне, у которой пользовалась полным доверием и особым покровительством.

Раннее детство, прошедшее в барском доме, Татьяна Васильевна вспоминала с теплым чувством. Ее первой подружкой стала внебрачная дочь Петра Борисовича Маргарита, и эта связь сохранилась до конца их жизни. Шлыкова вспоминала, как во время ее болезни «граф-государь» приносил порошки, а по праздникам баловал подарками.

И вот хорошенькую, изящную девочку решили пристроить к домашнему театру. С семи лет ее стали обучать тому же, что и Парашу. В старости Шлыкова рассказывала о строгом режиме и жестких корсетах, которые надевали на девочек, чтобы у тех были тонкие, стройные талии.

Татьяна родилась балериной, но, как всем одаренным людям, ей давалось многое: иностранные языки, «благовоспитанные манеры», выразительное чтение. Недаром поэзия для Шлыковой навсегда останется особым пристрастием. Обнаружилось к тому же, что у нее неплохой голос — впоследствии Татьяна выступала, правда на вторых ролях, в оперных спектаклях. Видели ее и в драматических ролях, но основное занятие определилось раз и навсегда — балет.

Вот что вспоминал внук Шереметевых Сергей, которого Шлыкова вырастила, как и их сына Дмитрия:

«Татьяна Васильевна до самой смерти любила говорить о танцевальном искусстве. Раз даже показала она, как надобно становиться на кончики пальцев, и уверяла, что это вовсе не трудно. (Заметим, что тогда Шлыковой было семьдесят, а может, и больше. — Л.Т.) Ее учителем был знаменитый Ле-Пик. Когда ко мне приходил учитель танцев Огюст Пуаро, она вспоминала с ним деда Ле-Пика и всегда присутствовала при моем уроке. Когда же Огюст давал указания или сам показывал разные па, она внимательно и с видом полного понимания наблюдала за ним. Меня еще учили разным па вроде le pas grave, le pas de Ьоигтёе, и все эти названия ей были давно знакомы, как знаком был гавот и менуэт, которым меня учили. Не особенно было весело брать уроки танцев в одиночестве, но присутствие Татьяны Васильевны вознаграждало за все, и как теперь вижу ее перед собой в чепце, с табакеркою в руках, с веселой улыбкой на умном и добром лице...»

Между Таней и Парашей было пять лет разницы что очень существенно в юном возрасте. единственное, что для постороннего глаза объединяло их, так это быстрый успех на сцене.

Танюша так же, как и другие подающие надежды актрисы получила «драгоценную» фамилию — Гранатова. Без особых усилий она заняла место первой танцовщицы шереметевского театра и уже не уступала его никому. Это было по праву и по справедливости. Увидев двенадцатилетнюю балерину на сцене, императрица Екатерина из всей труппы отметила именно Гранатову. Девочку вызвали в главную ложу, где государыня позволила ей поцеловать руку, при всех похвалила и подарила несколько червонцев.

...Целая вереница легендарных людей России прошла перед глазами крепостной балерины. Но тогда она их воспринимала просто как зрителей. Однажды Гранатова танцевала в Кускове перед «великолепным князем Таврическим». Восхищенный Потемкин подарил ей редкостный, очень дорогой платок. «Я была глупа и не сохранила этого платка», — рассказывала после Татьяна Васильевна.

Репертуар Гранатовой был очень обширным: она танцевала первые роли почти во всех балетах, которые ставились у Шереметева. После роспуска театра прима-балерина значилась как «деушка при комнате П.И.Ковалевой». Но это было всего лишь формальностью. Многолетние, прошедшие не через одно испытания отношения — вот что определило исключительное место подруги в истории Парашиной любви. Не только для Жемчуговой, но и для графа Татьяна Васильевна стала близким, незаменимым человеком. Доверял он ей беспредельно.

Без Татьяны Васильевны Шлыковой немыслима жизнь

трех поколений графов Шереметевых. «Ее светлый ум

и доброе сердце соединялись с необыкновенною выдержкой

и большим запасом житейской опытности»,

написано о ней в «Знаменитых россиянах»

Достаточно сказать, что в Фонтанном доме ключ от графской сокровищницы находился у Татьяны Васильевны. Собираясь, скажем, во дворец, Шереметев просил ее принести нужные ему драгоценности.

Во всех значительных для Параши моментах ее подруга всегда была с нею рядом. И в трагический день ухода — тоже. Он на шесть десятилетий стал для Шлыковой днем светлой печали. Этот день, в сущности, переломил и ее собственную жизнь.

...Татьяна Васильевна, как и ее мать и братья, получила от графа «вечную отпускную». Она стала не только вольной, но и хорошо обеспеченной женщиной: Шереметев в качестве приданого дал ей очень крупную сумму — тридцать тысяч рублей. Так что и материально Шлыкова была независимой. Полная сил тридцатилетняя женщина вполне могла бы устроить свою судьбу. Но выбор уже был сделан: тревожное наследство Параши — ее трехнедельный сын связал ее по рукам и ногам.

Никогда она не попытается сбросить с себя эти путы. И вся ее жизнь, как само собой разумеющееся, будет принадлежать графу Дмитрию Шереметеву, а потом и его детям.

* * *

Татьяна Васильевна не относила себя к красавицам, но, разглядывая ее портрет, вспоминаешь слова одного кавалера из восемнадцатого века, понимавшего толк в женских прелестях: «Зачем ей быть красивой, если она так очаровательна!»

Любила ли она? Любили ли ее? Об этом Шлыкова никогда не рассказывала, и люди, знавшие ее десятилетиями, оставались на этот счет в неведении. «Многое из прошлого в жизни Татьяны Васильевны осталось навсегда тайною; о многом можно только догадываться».

Правда, было известно, что уже после смерти супругов Шереметевых Гранатовой делал предложение руки и сердца глава того самого Английского магазина, куда любил хаживать Николай Петрович, да и она сама заглядывала. Однако мистеру Плинке Татьяна Васильевна отказала, хоть и осталась с ним в дружеских отношениях. На этом в неведомой нам истории ее личной жизни была поставлена точка.

По смерти жены одним из первых рескриптов граф подчеркивал значение Татьяны Васильевны в доме, обязывая всех и вся относиться к ней с неизменным почтением, выполнять ее распоряжения и оберегать от беспокойств.

Шлыковой отвели апартаменты на первом этаже Фонтанного дома с правой стороны. Здесь она прожила до конца своих дней. Мы и сегодня можем заглянуть туда сквозь высокое окно, будто бросив взгляд ровно на два столетия назад.

...Порядок и чистота в комнатах Татьяны Васильевны поддерживались необыкновенные. Побывавшие в них вспоминали приятный легкий запах от чайных деревьев, которые росли у нее в кадках. Здесь стояли старомодные кресла, стулья в ряд, большое красного дерева трюмо, раздвижной шкаф. Все знали, что в нем Татьяна Васильевна хранит настойки, в том числе и любимую «березовку» — средство для притираний. «Но она не прочь была, — как писали, — и от внутренних приемов этой березовки».

На камине тикали английские часы старинной работы — подарок Николая Петровича. У окна небольшой письменный стол. В спальне киот с образами, диван, служивший постелью. Обстановка отнюдь не роскошная, но удобная, уютная. Последующие поколения Шереметевых об этих скромных стенах часто вспоминали как о потерянном рае.

Но были в комнатах вещи, имеющие для их хозяйки особое значение. После кончины Прасковьи Ивановны выпросила Татьяна Васильевна у Шереметева зеркало, принадлежавшее покойной, — высокое, в золоченой раме с двумя гирляндочками и вазой посередине столика. По ее просьбе отдал ей граф и один из портретов своей жены. Со временем к нему прибавился портрет Дмитрия, а потом и его наследников.

...Парашиного сына Татьяна Васильевна обожала. Она уверенно командовала штатом «Митиной прислуги» и, разумеется, вовсю баловала мальчика. Для него слова «нет» не существовало, и этим обстоятельством ребенок, конечно, не замедлил воспользоваться.

Однажды Николай Петрович оказался свидетелем того, как сын в окружении нянек капризничает и топает ногами. Выпроводив всех из комнаты, граф сказал мальчику, что тот будет сидеть взаперти до тех пор, пока не успокоится. Митя начал кричать еще пуще. .

Татьяна Васильевна, услышав вопли любимца, прибежала и тигрицей кинулась к закрытой двери. Тут же последовало объяснение с Николаем Петровичем. Вспылив, граф отрезал: «Я прошу не вмешиваться не в свое дело!» Оба, конечно, расстроились, но сердиться долго не умели и за ужином помирились.

На руках Шлыковой оказался не только маленький Митя. После смерти жены граф сильно сдал. Фонтанный дом, в каждом углу которого его подстерегали бередившие сердце воспоминания, все больше становился заботой Татьяны Васильевны. Такт, умение обходиться с людьми помогали ей поддерживать покой и порядок. Ее дипломатическими способностями нередко пользовался и Николай Петрович. Боясь резкостей, в которых самому же пришлось бы раскаиваться, перед разговором с каким-нибудь нерадивым работником он призывал в кабинет Татьяну Васильевну. Ее задачей было в самый острый момент разрядить обстановку и вернуть графу спокойствие.

Вообще, Шлыкова была большая любительница посмеяться, была остроумна и умела чувствовать комизм ситуации. С молодости живя в барском доме, она пристрастилась к тонкой французской кухне и очень любила устриц. И вот однажды, увидев только что доставленное лакомство, с усердием принялась за него. Жившая в доме старушка сказала ей с укором: «Матушка, не скверни свою душеньку!» Татьяна Васильевна всегда со смехом повторяла эту фразу, как только видела перед собой блюдо с устрицами.

...Смерть Николая Петровича была сильнейшим ударом для Шлыковой. С его уходом словно занавес опустился перед самой яркой и, несмотря ни на что, счастливой частью ее жизни. В графе для нее главным были его несомненные достоинства, а недостаткам она никогда не придавала значения.

К памятным Парашиным вещам прибавилась прядь волос Николая Петровича и заветный перстень, который Татьяна Васильевна сняла с руки покойного. Все это предназначалось молодому графу в день его совершеннолетия.

Татьяна Васильевна предвидела, и оказалась права, что Дмитрия его шереметевская родня постарается не посвящать в историю женитьбы отца, а о матери-крестьянке и вовсе словом не обмолвится. И ей заповедано было не только вырастить молодого графа, но и воспитать в нем сыновнее чувство к родителям.

Будучи уже взрослым, Дмитрий Николаевич признавался, что хоть смутно, но помнит отца. Своего первенца он назвал Николаем. А вот мать...

Должно быть, Татьяна Васильевна не раз подводила мальчика к портретам, висевшим и у нее, и в кабинете покойного графа. «Смотри, Митя, это матушка твоя, Прасковья Ивановна. Как же ты похож на нее!» Они действительно имели большое сходство.

Митя научился узнавать мать, а ее живой облик воскресал из рассказов Татьяны Васильевны. История грустной женщины на портрете была так дивно хороша, что ему хотелось плакать: отчего она умерла, не дождалась, когда он подрастет?

В мужчинах всегда таится маленький мальчик, смутно, не признаваясь себе, тоскующий по материнской ласке. Вот и выросший сын Прасковьи Ивановны вроде бы редко говорил о покойной матери. Но если вспоминал, свидетели того слышали слова благоговейные...

На большом парадном портрете кисти Ореста Кипренского с

ыну Параши и Николая Шереметевых двадцать два года.

Парадная форма кавалергарда подчеркивает хрупкость его фигуры,

такой одинокой в бесконечной анфиладе залов Фонтанного дома

С кончиной Николая Петровича для Татьяны Васильевны наступили нелегкие времена. Ее мирное пребывание в Фонтанном доме, о котором покойный так заботился, было нарушено. Над шестилетним наследником громадного состояния до его совершеннолетия установили опеку. Но шереметевское добро многим не давало спать спокойно. Как оказалось, опекунам тоже. «Нашествие французов в 1812 году было для них как нельзя кстати, — пишет Е.П.Карпович в книге «Замечательные богатства частных лиц в России». — Ссылаясь на посещение неприятелем подмосковных имений графа Шереметева, они исписали огромные реестры вещей, будто бы расхищенных или изничтоженных французами. Вообще, опекуны богатейшего наследника по всей России довели его дела до того, что если бы пришлось уплатить вдруг все лежавшие на нем долги, то у него осталось бы очень немного». Татьяна Васильевна была свидетельницей и неоправданных трат, и распродаж недвижимости, предметов искусства. Это возмущало ее. Она прямо и нелицеприятно высказывала свое отношение к происходившему и сразу же сделалась врагом опекунского комитета. В их глазах она являлась лишь приживалкой, бывшей холопкой, от которой надо было поскорее избавиться. Жена главного опекуна, некая мадам Донаурова, буквально стала терроризировать Шлыкову.

Неизвестно, чем бы окончилось это противостояние, если бы кто-то из друзей покойного графа не рассказал о создавшейся ситуации вдовствующей императрице Марии Федоровне. Та решительно вмешалась, да так, что зарвавшиеся опекуны не только поутихли, но стали заискивать перед Шлыковой.

Много лет спустя не раз интересовались, сильно ли тогда погрели руки на золоте «Креза меньшого», и допытывались о подробностях этой позорной истории. Татьяна Васильевна отмахивалась: «Да Бог с ними! Их никого и в живых-то нету...»

Годы шли, молодой граф взрослел, оставаясь для Татьяны Васильевны все тем же дитем, за которым нужен глаз да глаз.

«Поступление моего отца в кавалергардский полк было новою для нее заботою, — записал, видимо по рассказам отца, Сергей Шереметев. — Она зорко следила за ним и при том так, что умела приобрести себе приязнь и уважение кавалергардских офицеров, товарищей отца.

Не раз, бывало, заезжала она в своей собственной карете на полковые учения и смотры. Все знали хорошо эту карету и давали ей место из почтения и внимания к Татьяне Васильевне».

Это очень важное замечание. Кавалергарды — «золотая молодежь», отпрыски знатнейших фамилий, которым, казалось бы, дела нет до некой тетушки, опекающей их товарища. Но поистине Шлыкова имела ключ ко всем сердцам без исключения. «Благодаря своему природному уму, замечательному умению себя держать, соединяя должную почтительность с большим достоинством», Шлыкова и в молодых офицерах, вечных ерниках и повесах, вызывала чувство искренней симпатии.

Вот живая картинка тех лет. Знаменитое наводнение 1824 года, переполошившее весь город, застало Татьяну Васильевну в ее комнатах на первом этаже. Она стояла у окон и наблюдала, как прибывает вода. Вдруг видит, черпая ботфортами воду, уже залившую двор, пробираются друзья Митеньки, кавалергарды Бутурлин и Трубецкой. Оказавшись возле Фонтанки, они решили проверить, что там творится у Татьяны Васильевны. «Как? Вы еще здесь? Скорее перебирайтесь наверх! Зовите слуг, давайте же перетаскивать вещи, пока не поздно!» Татьяна Васильевна ни в какую. «Видите, голубчики, черту на стене у подоконника. Вот ежели вода к ней подступит, ну тогда и двинусь». Как ни уговаривали, все впустую. А ведь и действительно — вода не перешла черту и пошла на убыль...

* * *

Много лет Татьяна Васильевна оставалась безраздельной хозяйкой Фонтанного дома. Но время шло, и ее самой заветной мечтой стало увидеть Дмитрия женатым. Еще не зная, как долог будет ее век, подруга Параши считала, что сможет умереть спокойно только тогда, когда воспитанник окажется в надежных женских руках.

На тридцать четвертом году жизни Дмитрий женился. Татьяна Васильевна всем сердцем приняла новую графиню Шереметеву. Она дождалась и нового потомства, принимала самое деятельное участие в воспитании мальчиков.

Добрые отношения с женой Дмитрия настолько ценились ею, что она решила обособиться: в Фонтанном доме должна быть одна хозяйка. И, оставшись жить в тех же апартаментах, Татьяна Васильевна завела и свой стол, и свою челядь: повара, кучера, лакея и девушку для услуг. С ними она время от времени воевала, ругая кого за пьянство, кого за нерадение и лень, но расстаться ни с кем не могла. Некий Артемий Бондарев служил у нее тридцать лет, считал себя главным человеком «на хозяйстве». Татьяна Васильевна иногда поругивала его и свою девушку за самоволие и говорила: «Это мои голубчики распорядились».

Семейная жизнь нисколько не отдалила Дмитрия от «матушки». Видеть ее каждодневно осталось у него в привычке на всю жизнь.

Однажды он, смеясь, рассказал сыну, что как-то зашел к Татьяне Васильевне, когда та отдыхала. Артемий тотчас побежал ее будить. Дмитрий Николаевич попробовал остановить его: «Я попозже зайду». — «Помилуйте-с, — отвечал Артемий, — что же мы ночью-то будем делать?» — «Отцу очень понравилось это «мы», — вспоминал Сергей Дмитриевич.

***

Спасибо внуку Параши Сергею Дмитриевичу. Он издал книжечку о Шлыковой, понимая, что женщина, за которой не числится никаких громких исторических дел, прожила все-таки необыкновенную жизнь. Еще одна крепостная актриса, Татьяна Васильевна хоть не гласно, но стала членом их семьи. Три поколения Шереметевых были привязаны к ней душой и сердцем, не представляя своего дома без нее. По той интонации, с какой написаны воспоминания, чувствуется, что Татьяна Васильевна была человеком чрезвычайно полезным в семье: в трудных обстоятельствах, болезнях, горестях, потерях, при всеобщей растерянности в ее руках неизменно оказываются все нити. Именно от нее, как от некой целительной силы, всемогущие, казалось бы, Шереметевы ждут и получают нравственную поддержку, успокоение, именно ее действия безошибочно верны и разряжают тяжелую ситуацию. Татьяна Васильевна знала обо всем, все умела, по любому вопросу могла дать дельный совет, была судьей в неурядицах шереметевского дома, где всегда жило большое количество самого разного народа.

«Перед нею проходили лица, совершались события, — писал Сергей Дмитриевич, — она оставалась неизменною, держалась спокойно, с достоинством, была общительна, приветлива, в разговоре своеобразна и поучительна... Ее светлый ум и доброе сердце соединялись с необыкновенною выдержкою и большим запасом житейской опытности. Она была представительница здоровой среды, глубоко религиозной, чисто русской».

Сергей Дмитриевич вспоминал, как мальчиком заболел тифом. Подолгу лежа в беспамятстве, маленький Шереметев не видел ни обезумевшего от печали отца, ни петербургских светил- медиков, сменявших друг друга.

По настоянию Татьяны Васильевны к постели умирающего ребенка принесли икону Божьей Матери Всех Скорбящих Радость — ту самую, которую так почитала Прасковья Ивановна.

Первое, что увидел пришедший в сознание Сережа, это лик Богородицы и знакомые черты Татьяны Васильевны. Медленно, но верно дело пошло на поправку.

Внук Параши считал, что это Татьяна Васильевна отмолила его и неусыпным дозором выцарапала у смерти. Тогда девятилетний Шереметев на всю жизнь запомнил: «Тихо, бережно ухаживает она, старается занять, но время ко сну; Татьяна Васильевна подходит с крестом в руке и вполголоса читает молитвы: «Да воскреснет Бог и расточатся враэи Его...» Меня проникает блаженное чувство покоя и тишины... Я чувствую холодное прикосновение креста к голове, потом к груди и плечам; мысли начинают темнеть и путаться... Сквозь полусон доходят последние слова: «О пречестный и животворящий кресте Господень... помогай нам со Святою Госпожою Девою Богородицею и со всеми святыми во веки. Аминь...»

Это лишь фрагмент из жизни большого, со множеством обитателей, дома, где дни и годы, сменяя друг друга, приносили и горести, и радости. И все, что писал Сергей Дмитриевич по собственным впечатлениям, и слышанное им о Татьяне Васильевне от других людей наводит на мысль, что светлая душа Шлыковой была не только благом для ее близких, но и для нее самой.

Наверное, крепостная балерина Шереметевых прожила в общем-то счастливую жизнь. А ведь, казалось бы, странно думать так о женщине, как у нас говорят, с несложившейся личной жизнью. Не было у Шлыковой никакого «социального статуса». Она так и осталась «деушкой при комнатах Прасковьи Ивановны». Злые языки могли бы сказать: приживалка.

Однако читаешь о ней и думаешь: а ведь и верно, слишком много для удач и несчастий заложено в самом человеческом характере. И, не будь Татьяна Васильевна такой, какой описывает ее Шереметев, неизвестно, как бы все обернулось.

Ей, наверное, и в голову не приходило сетовать на свое одиночество. Многие ли женщины при мужьях и детях избавлены от него? Но ответная любовь, забота и признание возвращаются только к тем, кто сам щедр и, не рассчитывая на взаимность, тратит сердце на окружающих только потому, что по- другому не умеет.

Конечно, можно думать, что Татьяне Васильевне, которой Шереметевы, надо признать, создали прекрасные жизненные условия, было за .что благодарить их. Но нет, ее сердечность и такая редкостная черта, как желание услужить ближнему, распространялись на всех.

Однажды на именинном обеде Дмитрия Николаевича при большом сборе петербургской аристократии скромный учитель рисования Тихобразов, приставленный к наследнику Сереже, несколько перебрал и ни с того ни с сего пустился вприсядку. Гости были ошарашены, а граф явно смущен.

«Видит это Татьяна Васильевна, — вспоминал впоследствии Сережа, — и хочется ей выручить Тихобразова. Ей тогда было далеко за восемьдесят лет. Недолго думая, она встает, берет платок, просит сыграть «По улице мостовой» и идет навстречу Тихобразову, плавно и стройно выступая к общему восторгу и удивлению всех присутствующих. Тихобразов совсем растаял. «Ах ты, голубка моя», — произнес он взволнованным голосом и, когда она кончила, бросился целовать ее руки! Этого дня забыть невозможно», — добавляет Шереметев.

В Фонтанном доме, где давали кров многим людям, коротал свой век старый полковой врач Рейнгольд. Все, однако, остерегались его колючего характера, язвительности и постоянного брюзжания. Единственным человеком, кто подобрал ключи к нелюдимому бобылю, оказалась Татьяна Васильевна. Сердце старика было тронуто. Всякий раз, когда Шлыковой нездоровилось, он спешил на помощь и распекал ее за постную пищу: «Все Бога надуваете». На даче в Ульянке одно время их комнаты были рядом и разделялись тонкой деревянной перегородкой. По утрам суровый старикан будил соседку, громко распевая: «Чем тебя я огорчила!»

Татьяна Васильевна, как говорили, «за словом в карман не ходила». Раз в неделю ее давний приятель, придворный часовщик мистер Гейнам, приходил в Фонтанный дом заводить часы. Этим, конечно, дело не ограничивалось, и он, большой ценитель книг, любил потолковать о них с Татьяной Васильевной. Она же не упускала случая подшутить над ним и спрашивала как бы невзначай: «Что это часы сегодня неверны?» И тут же, как бы спохватившись, прибавляла: «А, понимаю, сегодня был часовщик».

С молодости обожая музыку, Татьяна Васильевна не переносила посредственных певцов-любителей. Однажды летом в Ульянке один из гостей Шереметевых вздумал порадовать слушателей очень популярным романсом «Скажите ей...».

Татьяна Васильевна слушала-слушала и прошептала на ухо соседу: «Нет, уж лучше ей не говорите».

Однако на все истинно талантливое у нее был абсолютный слух. Шереметевский дом, не перестававший служить пристанищем муз, давал ей незабываемые впечатления. Музыканты, художники, артистические знаменитости теперь уже первой половины XIX века — многие стали ее знакомыми. Она познакомилась с Василием Андреевичем Жуковским, любила слушать его баллады и на свой лад комментировала их. К поэту Ивану Ивановичу Козлову Шлыкова относилась с особой приязнью — и благодаря прелестным стихам, и не в последнюю очередь из- за его тяжелой участи слепца.

«Как оглянусь на прошлое да подумаю, сколько даром потрачено времени в неумении жить; как не дорожил я им... Жизнь — дар, жизнь — счастье, каждая минута могла быть веком счастья...» — так сетовал на себя один из великих людей,

не избежавший тех же ошибок, что и большинство простых смертных.

Крепостной актрисе Татьяне Васильевне было отпущено достаточно мудрости, чтобы поступать иначе. Ее-то никак не упрекнешь в «неумении жить». И самое главное — это ничего не имело общего ни с эгоизмом, ни с желанием отмежеваться от тяжелых сторон жизни.

Конечно, Шлыковой очень помогали сохраненное до преклонных лет хорошее здоровье и большая подвижность. Строгая балетная выучка, каждодневные репетиции, может быть и мучительные в юности, дают закалку на всю жизнь. Биографии большинства знаменитых балерин это подтверждают.

«Руки держать округлыми, ноги следуют пяти позициям» — незабываемые по сей день правила классического танца являются не только основой хорошей физической формы.

Экс -звезда шереметевского театра уже совсем старушкой все еще была легка на подъем. Ее видят в театрах, на званых вечерах, юбилеях, в съестных лавках, где она тщательно выбирала провизию, причем не без торга.

Неизменная и многолетняя подписчица «Санкт-Петербургских ведомостей», Татьяна Васильевна в курсе всего происходящего. Если она не попадает на премьеры, ей приносят афиши для внимательного изучения. Если появляется новый роман, он у нее на столике.

Страсть к разговорам о прошлом у пожилых людей иногда становится утомительной. Но ясный ум, осведомленность о событиях сегодняшнего дня в сочетании с колоссальным багажом воспоминаний делали «доброго гения Фонтанного дома» желанной собеседницей.

В гостиной графа Блудова, где с радостью принимали Татьяну Васильевну, считали, что никто из их знакомых не говорит таким ясным, правильным русским языком. Любила Шлыкова в гости ездить, любила и принимать гостей.

Двенадцатого января, в Татьянин день, ее комнаты были полны самого разного народа. Давался именинный обед. Татьяна Васильевна знала толк в стряпне, обожала угощать. Со вкусом и жила, имела много чего «любимого». Была, к примеру, страстная охотница до грибов. До самых преклонных лет ходила по лесам, окружавшим Ульянку, хорошо знала, где что растет, и возвращалась не иначе как с полной корзиной, радостная и торжествующая. В доме знали, что собирает Татьяна Васильевна грибы по-особому. Когда встречался ей гриб-красавец, она его сразу не срезала: остановится, полюбуется.

Бог знает, почему хватало ей времени и желания вникать в неприметные прелести жизни: не слышать, а слушать вечерний пересвист птиц, сбирающихся на покой, поговорить с поваром, чтобы приготовил ей особую гречневую кашу-«размазню», по- родительски радоваться, когда учителя хвалили маленького Сергея Дмитриевича за успехи.

Татьяна Васильевна никогда никому не говорила о клятве, данной любимой подруге, не оставлять сына. Но она выполнялась ею неукоснительно даже тогда, когда время, казалось, сняло с нее всякие обязательства: у сына Параши были уже взрослые сыновья. Теперь старушечья опека распространялась и на них. Сергей Дмитриевич вспоминал, что, если ему доводилось возвращаться в спящий дом глубокой ночью, не было случая, чтобы его не встретила бодрствующая Татьяна Васильевна: «Непременно дождется, перекрестит и тогда только ляжет спать. И это в последние годы, под девяносто лет».

Разумеется, до конца, до смертного часа, в сердце Татьяны Васильевны безраздельно царствовал Митенька, граф Дмитрий Николаевич. И не рассказать хотя бы кратко о человеке, который стал ее названым сыном при таких трагических обстоятельствах, — невозможно.

Однажды, когда Дмитрий был еще мальчиком, его сердце пленила сверстница, княжна Мещерская. С этим чувством оказалось связано и первое горе. Девочка умерла, и гроб ее стоял в церкви святого Лазаря. Дмитрий узнал об этом и ночью исчез из дома, напугав всех до смерти. Никто не мог понять, как ребенок, всегда окруженный толпой нянек и гувернеров, в одиночку по темному Петербургу добрался до Александро-Невской лавры и проник в церковь, чтобы поклониться своей первой погибшей любви...

Дмитрий Николаевич многое перенял от своих родителей. Хотя в молодости он и выбрал военную карьеру, давала себя знать любовь к изящным искусствам. У сына Параши был хороший тенор и замечательный слух. Музыка, особенно церковная, до конца дней была его особой привязанностью.

Кроме Шлыковой, у молодого наследника не было ни одного близкого человека. Он чувствовал свое сиротство и умел понимать обделенность других. Как писал его сын, граф Дмитрий «был безоружен пред чужим горем». Он старался помогать тайно, боясь благодарности.

Дмитрий Николаевич был женат дважды. У него было два сына, Сергей и Александр, — оба чрезвычайно одаренные.

Граф Сергей Дмитриевич писал об отце: «Глубоко и искренно, по старине преданный царям, он во всю жизнь свою не искал, да и не в состоянии был искать какого-либо придворного положения. Он никогда не был ни светским, ни честолюбивым и менее всего придворным человеком».

Еще в 1821 году, став совершеннолетним, граф Дмитрий Николаевич — наследственный попечитель Странноприимного дома — в прошении государю выразил желание не только сохранить в неприкосновенности «памятник человеколюбия», но и «усугубить благотворительность заведения на общую пользу».

За этими не слишком выразительными словами стояло горячее желание Парашиного сына оказаться достойным светлой памяти родителей. Он пожертвовал очень крупную сумму на содержание еще двадцати четырех человек в богадельне и шестнадцати в больнице. Словно чья-то мягкая, но настойчивая рука подталкивала его увеличивать суммы, раздававшиеся бедным, и оклады служащим.

Умер сын Параши 12 сентября 1871 года в Кускове. На следующий день бывшие крепостные графа понесли его гроб на руках в Москву, к Странноприимному дому. Здесь и состоялась панихида. Похоронен же Дмитрий Николаевич в Петербурге возле могил своих родителей.

...В 1853 году Шереметевы предложили Татьяне Васильевне совершить путешествие в Москву. Восьмидесятилетняя старушка с радостью согласилась, тем более что решено было навестить и Кусково.

Она ехала той же дорогой, которая более пятидесяти лет назад привела ее в Петербург. Только тогда в карете с ней были Параша и Николай Петрович. Теперь она одна завершала жизненный круг.

...В кусковской усадьбе Гранатову уже никто не помнил: всех ее родственников, как и Ковалевых, Шереметевы поселили в Петербурге. Дворня, встречаясь с Татьяной Васильевной, низко кланялась, называла «барыней», чем очень ее веселила. В людской же особо любопытные выспрашивали у кучеров и лакеев, приехавших из Петербурга, кто она и что.

Подолгу бродила Татьяна Васильевна по старому кусковскому дому и аллеям уже сильно заросшего парка. Никто не мешал ей в этих прогулках.

Дворовые, замечая в окне ее одинокую фигуру, наблюдали, как пожилая дама то и дело останавливалась и застывала неподвижно. Она прямо смотрела перед собой и, казалось, беседовала с кем-то невидимым. К столу же Татьяна Васильевна выходила невозмутимой, никто не слышал от нее ни ахов, ни охов, и

заводила она речь совсем не о том, что ожидалось. Лишь как-то раз сказала, что присмотрела куст махровых роз, хочет взять его с собой и посадить где-нибудь в Ульянке.

Так и сделали. Перед отъездом куст, завернутый в холстину, приладили к задку экипажа, и Татьяна Васильевна все интересовалась — надежно ли. Когда уже выехали из кусковских кущ на тракт, она, коснувшись маленькой сухой рукой Дмитрия Николаевича, сидевшего рядом, сказала: «Вот и попрощалась я, Митенька...»

Татьяна Васильевна умерла, не болея, легко, даже не почувствовав близости последнего часа. Стоял январский день 1863 года.

Узнав о случившемся, отец и сын Шереметевы поспешили в ее комнаты. Сергей Дмитриевич вспоминал: «Она лежала со спокойным выражением лица, точно спящая. Отец к ней подошел и тронул ее голову. Она уже была холодна... Долго сидел отец в комнатах Татьяны Васильевны, и я с ним, и долго говорили мы о ней и вспоминали... многое услышал я от отца, и никогда не бывало такого задушевного разговора, никем не нарушенного».

В ту весну с кустом роз, посаженным Татьяной Васильевной в память Кускова, что-то случилось. Как с ним ни бились, ни выхаживали, он так и не зазеленел.

Content

Третьякова Людмила Театр для крепостной актрисы

ТЕАТР ДЛЯ КРЕПОСТНОЙ АКТРИСЫ

Верная подруга