Дэвид Беллос

ЧТО ЗА РЫБКА В ВАШЕМ УХЕ?

Удивительные приключения перевода

David Bellos

Is That a Fish in Your Ear? The Amazing Adventure of Translation

Original English language edition first published by Penguin Books Ltd, London. The author has asserted his moral rights. All rights reserved

© David Bellos 2011

© Шахова Н., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019 КоЛибри®

* * *

Остроумное, основанное на глубоких знаниях исследование… Беллос восхищен богатым прошлым перевода и его нынешней вездесущностью…

Морин Фрили, Sunday Telegraph

Интересные и дерзкие идеи. Искрометное попурри, одновременно компетентное и общедоступное.

Фредерик Рафаэль, Literary Review

Дэвид Беллос пишет как человек, который подбирает слова не только тщательно, но уверенно и прагматично. Перевод — дело непростое, но Беллос берется за него решительно, без мрачного пессимизма, который приводит некоторых к выводу о невозможности перевода как такового.

Джим Хиггинс, Milwaukee Journal Sentinel

Эта насыщенная информацией книга прокладывает пути в область переводческой проблематики через популярные знания… Она читается как обзорный курс письменного и устного перевода, давая представление о его истории, трудностях, будущей (если компьютеры — это будущее) и текущей практике… Результат завораживает.

Кэролайн Келлогг, Los Angeles Times

Замечательно оригинальное исследование! Остроумные, поучительные главы, охватывающие — если вкратце — такие темы, как лингвистика, философия, словари, машинный перевод, перевод Библии, международное право, Нюрнбергский трибунал, Европейский союз и развитие синхронного перевода…

Майкл Хофманн, Guardian

Подход Беллоса радикально отличен от традиционного. Книгу «Что за рыбка в вашем ухе?» необходимо прочесть каждому, кого хоть сколько-нибудь интересуют языки и перевод.

Шон Уайтсайд, The Independent

Насыщенная информацией… просвещающая и даже преображающая.

Kirkus Reviews

Написанная титулованным переводчиком, преподающим сравнительное литературоведение, эта книга — плод высокой культуры и оригинального пытливого ума, но читается она легко: ее заглавие отсылает к «Автостопом по Галактике» Дугласа Адамса, чью вавилонскую рыбку было достаточно вставить в ухо, чтобы понимать любой язык. Если бы все было так просто… Затеряться в переводе ничего не стоит, и именно поэтому Беллос мудро советует больше переводить.

Publishers Weekly

Беллос предлагает антропологический подход к переводам, но при этом открываются и куда более широкие перспективы. Прежние теории были величественны, монументальны и слишком жестки. Автор этой книги подходит к вопросу с практической стороны; его анализ увлекателен и чужд академичности. А все потому, что у него совершенно новый взгляд… Необычайно изобретательно.

Адам Тёрлвелл, New York Times

Памяти моих учителей

Предисловие переводюги

«О переводчиках или ничего, или плохо», — прозвучало на днях за переводческим круглым столом. Там же сказали, что общество, которое еще недавно полностью игнорировало наличие переводчиков — неужели наш родной Ремарк писал по-немецки? — ныне плавно переместилось на новые рубежи: руки бы оторвать этому переводчику (наиболее гуманное решение). Еще немного, и «переводюги» займут достойное место в ряду мишеней для общественного негодования — где-то рядом с «журналюгами». Это, а также прозвучавший за тем же круглым столом призыв чаще приглашать читателя на переводческую кухню, подтолкнуло меня к написанию данного предисловия.

С книгой «Is That a Fish in Your Ear?» основная проблема в том, что она не просто написана по-английски, но и прямо адресована англоязычным читателям как наиболее ущербным в смысле знакомства с иностранными языками. Ведь все в мире переводится на английский — так к чему заморачиваться? Поэтому среди них — больше, чем среди носителей других языков, — распространено убеждение, что все языки устроены одинаково и что перевод сводится к однозначной подстановке иноязычных эквивалентов. Отсюда закономерно следует, что с такой подстановкой лучше и быстрее справляется компьютер, а человек задержался на этой механической должности лишь по недоразумению.

Поэтому при переводе этой книги надо было все время держать в уме, что меняется не только язык, но и целевая аудитория. Простой пример. Автор пишет: «Ниже приведены отрывки, не написанные Уильямом Вордсвортом, Т. С. Элиотом и Д. Д. Сэлинджером, но достаточно лишь смутных школьных воспоминаний, чтобы понять, какой из них написан в духе Элиота, Сэлинджера или „озерной школы“».

Многим ли из нас смутные школьные воспоминания позволят опознать стиль «озерной школы»? Сэлинджер, конечно, шире известен в России. Однако тут кроется другой подводный камень: большинство читателей узнали бы его в стилизации под Райт-Ковалеву, а вот если бы отрывок был стилизован под перевод Махова или Немцова?

Понятно, что для переориентации книги на новую аудиторию переводчику приходится местами менять текст, исходя из собственных субъективных представлений о будущих читателях. Также понятно изумление, а то и возмущение читателя, встретившего в переводной книге примеры из Некрасова и Зощенко. Хочу сразу же заверить, что все подобные замены согласованы с автором, который позволил переводчику ни в чем себе не отказывать и по мере сил адаптировать текст к русской культуре. Ведь задача Дэвида Беллоса — рассказать о переводах читателям, приводя понятные им примеры.

И еще один упрек (в ряду многих других) можно предвидеть заранее. «Какой неуклюжий англицизм: Что за рыбка в вашем ухе?! — скажет каждый второй читатель. — По-русски было бы естественнее: Что за рыбка у вас в ухе». Согласна. Но как бы вы тогда узнали, что речь идет не о рецепте ухи?

Еще одна мысль, прозвучавшая за круглым столом: переводчикам нужна среда общения. В докомпьютерную эпоху переводчик вставал из-за пишущей машинки только для того, чтобы достать с полки словарь или пойти в библиотеку. Круг его профессионального общения был в основном ограничен лично знакомыми коллегами. Теперь же к нашим услугам все ресурсы интернета, включая профессиональные форумы, на которых общаются переводчики со всего мира. Благодаря этому я имею счастье удаленно сотрудничать с Евгенией Канищевой, переводчиком и редактором высшей квалификации и ангельского терпения, а также воспользоваться профессиональными советами редакторов-волонтеров Алексея Глущенко и Ксении Панёвкиной, получить консультации по восточным языкам у Ирины Книжник, а по белорусскому — у Сяргея Шупы. Непонятные места английского текста нам пояснил сам автор из своего принстонского далека, а справиться с переложением книги на русский помогли участники списка рассылки Руслантра (https://groups.yahoo.com/neo/groups/ruslantra). Всем огромное спасибо!

Наталья Шахова

декабрь 2018 г.

Пролог

Во времена моего студенчества в нашем колледже ходили слухи о молодом преподавателе Харрисе, отказавшемся вести занятия по переводу, поскольку, утверждал он, ему непонятно, что такое «перевод». Он требовал, чтобы руководство кафедры объяснило, чему он должен учить. Но это же всем понятно, отвечали ему, у нас тут переводу веками учат.

Но знать, как сохранить академическую традицию, — это одно, а понимать, что ты делаешь, — совсем другое. Не браться же Харрису за предмет, которому начальство не может даже дать определение!

Нас это страшно веселило: с помощью философского парадокса младший преподаватель избавился от рутины и заткнул за пояс корифеев.

Однако, несмотря на то что в начале моей взрослой жизни вопрос Роя Харриса поставил всех в тупик, сам я уже несколько десятков лет отваживаюсь вести занятия по переводу, да и книг перевел немало. А еще стал директором программы по переводу и межкультурным коммуникациям. Так что пора бы и попытаться ответить на этот вопрос.

Только отвечать легче на хорошо поставленные вопросы. От вопроса «что такое…?» мало толку. Обычно он вызывает лишь мелочное копание в нюансах значений слов.

Значение слова перевод безусловно представляет интерес, и я посвятил этому вопросу одну из глав. Гораздо важнее, однако, другие вопросы, которые возникают независимо от того, какое слово мы используем.

Вот некоторые из них: что можно узнать из перевода? Чему он нас учит?

А вслед за ними в голову сразу приходят и другие: что нам уже известно о переводе? Что еще нам нужно узнать о нем?

Или вот еще: что имеют в виду люди, рассуждая о том, как лучше переводить? Всегда ли перевод — это один и тот же процесс или при разных видах перевода производятся разные операции? Отличается ли перевод принципиально от письма и говорения или же это просто еще один аспект вечной загадки: как мы понимаем, что имеет в виду другой человек?

В этой книге я не учу переводить и не рассказываю, как перевожу я. На эту тему есть гора прекрасных книг, и нет нужды добавлять к этой горе свой камешек.

Я собрал здесь истории, примеры и доводы, помогающие разобраться в главном, как мне кажется, вопросе: что делает перевод.

Я попытался охватить всю картину целиком, исследуя роль перевода в культурной, социальной и других сферах человеческой жизни. Для этого я проштудировал груды учебников и статей, опросил толпы знакомых экспертов, но зачастую опирался и на собственный опыт.

Поскольку вырос я в Англии, а живу в США, в фокусе этой книги неизбежно оказался англоязычный мир.

Поскольку английский язык сейчас доминирует в международном общении, его носителям, не связанным с переводческой деятельностью, понятие перевода дается труднее, чем всем остальным. В основном поэтому я и собрался о нем написать.

Выясняя, что делал перевод раньше и теперь, что и почему о нем говорили, сводится ли перевод к единому процессу или подразделяется на разные, мы совершим путешествие во времени и пространстве, переносясь из Шумера в Брюссель и Пекин, обратимся к комиксам и классической литературе, углубимся в дебри таких разных дисциплин, как антропология, лингвистика и информатика. При попытке понять, что делает перевод, возникает столько разных вопросов, что вопрос о том, в чем он вообще заключается, можно на время отложить в сторонку.

1. Что такое перевод?

Дугласу Хофштадтеру, ученому-когнитивисту из Индианского университета, очень нравилось вот такое короткое стихотворение французского поэта и острослова Клемана Маро:

Ma mignonne,

Je vous donne

Le bon jour;

Le sejour

C’est prison.

Guerison

Recouvrez,

Puis ouvrez

Votre porte

Et qu’on sorte

Vitement,

Car Clement

Le vous mande.

Va, friande

De ta bouche,

Qui se couche

En danger

Pour manger

Confitures;

Si tu dures

Trop malade,

Couleur fade

Tu prendras,

Et perdras

L’embonpoint.

Dieu te doint

Sante bonne,

Ma mignonne.

Милая крошка

Больна немножко.

Больница — тюрьма,

Поймите сама!

Под взором врачей

Лечитесь скорей.

Дверь распахните,

Радость вдохните,

И хватит лежать,

Покиньте кровать,

Улучив момент!

Пишет Клемент:

«Опять в постели?

Ты, милая, в теле

Была до сего.

Поешь-ка чего:

Варенья иль джем —

С тобой я поем —

Конфеток иль мед.

Опасность пройдет!

Скинешь сорочку,

Бледную щечку

Скрасит румянец,

Пустишься в танец,

Дико ликуя.

Бога молю я,

Глядя в окошко,

Милая крошка!»

Пер. с фр. Аси Перельцвайг.

Хофштадтер разослал его множеству своих друзей и знакомых и попросил перевести на английский, соблюдая по возможности формальные свойства оригинала, которые описал так:

1) двадцать восемь строк,

2) по три слога в каждой,

3) рифмованные двустишия,

4) последняя строчка совпадает с первой,

5) по ходу стихотворения формальное вы сменяется неформальным ты,

6) в стихотворение включено имя поэта{1}.

В следующие несколько лет Хофштадтер получил десятки переводов. Будучи совершенно разными, все они, несомненно, были переводами стихотворения Маро. Этим простым опытом Хофштадтер продемонстрировал одно из самых странных и удивительных свойств перевода: каждое высказывание нетривиальной длины может быть переведено различными способами; для каждого высказывания есть бесчисленное множество приемлемых переводов.

С прозой результат был бы таким же. Дайте сотне квалифицированных переводчиков страницу текста — и шансы, что хотя бы два перевода полностью совпадут, окажутся близки к нулю. Из-за этой особенности межъязыковой коммуникации многие считают, что тема перевода не представляет никакого интереса, поскольку перевод всегда приблизителен и, следовательно, второсортен. Именно поэтому слово «перевод» не служит названием традиционной академической дисциплины, хотя среди переводчиков много ученых из других областей. О каких теориях и законах процесса можно говорить, если он дает неопределенные результаты?

Однако я, как и Хофштадтер, считаю иначе. Многообразие переводов — яркое свидетельство бесконечной гибкости человеческого мышления. Вряд ли на свете есть тема интереснее.

Чем же на самом деле занимаются переводчики? Сколько разновидностей перевода существует? Что говорят нам проявления этой загадочной способности о человеческих сообществах прошлого и настоящего? Какое отношение имеют переводы к использованию языка вообще и к нашим представлениям о языке?

Вопросы такого рода я и рассматриваю в этой книге. Давайте сначала разберемся, о чем именно мы говорим, а определения, теории и законы пока отложим в сторону. Они не помогут нам решить, хорош, плох или нейтрален приведенный ниже английский перевод стихотворения Маро (один из нескольких, сделанных самим Хофштадтером). Тут все наоборот. Пока мы не сможем объяснить, почему это стихотворение можно считать переводом, мы вообще не знаем, что имеем в виду, когда говорим слово перевод.

Gentle gem,

Diadem,

Ciao! Bonjour!

Heard that you’re

In the rough:

Glum, sub-snuff.

Precious, tone

Down your moan,

And fling wide

Your door; glide

From your oy

ster bed, coy

Little pearl.

See, blue girl,

Beet-red ru

by’s your hue.

For your aches,

Carat cakes

Are the cure.

Eat no few’r

Than fourteen,

Silv’ry queen —

But no more

’n twenty-four,

Golden dream.

How you’ll gleam!

Trust old Clem

Gentle gem.

2. Можно ли обойтись без перевода?

Переводы используются повсюду — в Организации Объединенных Наций, в Европейском союзе, во Всемирной торговой организации и во многих других международных организациях, регулирующих важные аспекты современной жизни. Переводы — неотъемлемая часть современного бизнеса; вряд ли есть хоть одна крупная отрасль, где не используется перевод. Переводы стоят на наших книжных полках, они включены в списки литературы по всем учебным курсам, мы встречаем их на этикетках продуктов и в инструкциях по сборке мебели. Как бы мы обходились без переводов? Что толку гадать, в каком мире мы бы жили, если бы не постоянный и повсеместный перевод — от двуязычных инструкций на экране банкомата до конфиденциальных переговоров между главами государств и от гарантийного талона к только что купленным часам до произведений мировой литературы?

И все-таки без перевода можно было бы обойтись. Чтобы не возиться с переводами, можно выучить все нужные языки, или говорить всем на одном языке, или выбрать один язык для общения между носителями разных языков. А если неохота ни использовать общий язык, ни учить чужие, можно просто игнорировать людей, которые говорят не так, как мы.

Эти три варианта довольно радикальны, и вряд ли какой-то из них отвечает чаяниям читателей этой книги. Однако это не просто воображаемые парадоксальные решения в сфере межкультурной коммуникации. Все три пути отказа от перевода встречались в истории человечества. Более того, с исторической точки зрения любой из них ближе к норме на нашей планете, чем та культура перевода, которая в наше время кажется естественной и неизбежной. На самом деле, хоть это особо не афишируется, многие страны прекрасно обходятся без переводов.

Жители полуострова Индостан издавна говорили на разных языках. Но при этом в Индии нет традиции перевода. До самого недавнего времени между урду, хинди, каннадой, тамильским, маратхи и другими местными языками не было прямых переводов. Однако носители всех этих языков столетиями жили бок о бок в этом густонаселенном регионе. Как же они обходились? Учили языки соседей! Мало кто в Индостане говорит лишь на одном языке; граждане Индии традиционно владеют тремя, четырьмя, а то и пятью языками{2}.

В позднем Средневековье примерно так обстояло дело и во многих регионах Европы. Купцы и поэты, мореплаватели и путешественники в своих странствиях подхватывали и часто смешивали языки, родственные и не очень. Лишь немногие самые вдумчивые из них вообще задавались вопросом, говорят ли они на нескольких «языках» или просто приспосабливаются к местным особенностям. Взаимопонятность и взаимозаменяемость европейских языков в позднее Средневековье наглядно видны на примере великого путешественника Христофора Колумба. Записи на полях книги Плиния Колумб делал на языке, который теперь считается ранним вариантом итальянского, но открытым им в Новом Свете землям, таким как Куба, давал типично португальские названия; официальную переписку вел на кастильском испанском, но в своем бесценном путевом журнале писал на латыни; однако «тайную» копию журнала сделал на греческом; да еще, видимо, владел ивритом настолько, чтобы воспользоваться астрономическими таблицами Авраама Закуто, предсказать с их помощью лунное затмение и произвести большое впечатление на жителей Карибского региона. Должно быть, Колумб был знаком и с лингва франка (язык общения средиземноморских моряков и купцов со Средних веков и до начала XIX века, основанный на упрощенном синтаксисе арабского и на лексике, заимствованной в основном из итальянского и испанского), потому что употреблял некоторые характерные слова этого языка, когда писал на кастильском и итальянском{3}. Сколько же языков знал Колумб, когда в 1492 году бороздил океан? Как и в современной Индии, где носители разных языков до некоторой степени понимают друг друга, на этот вопрос нет точного ответа. Маловероятно, что Колумб воспринимал итальянский, кастильский и португальский как отдельные языки, потому что никаких учебников грамматики для них еще не было. Благодаря умению читать и писать на трех древних языках его можно считать образованным человеком. Но в остальном это был просто средиземноморский моряк, который говорил на языках, нужных ему для работы.

В наше время в мире говорят примерно на семи тысячах языков{4}, и выучить их все никому не под силу. Реальный предел в любой культуре, сколь бы многонациональной она ни была, — пять-десять языков. Некоторые энтузиасты овладели двадцатью; отдельные фанаты, тратящие на изучение языков все свое время, заявляют, что владеют пятьюдесятью или даже бóльшим числом. Однако и эти маньяки-полиглоты знают лишь ничтожную долю языков мира.

У большинства языков совсем мало носителей, именно поэтому многие языки оказались на грани вымирания. Если не считать горстки стран, в которых говорят на каком-либо из полудюжины «главных» языков мира, то мало где на планете люди говорят всего на одном языке. Например, на территории Российской Федерации в ходу сотни языков: славянских, тюркских, кавказских, алтайских и других, — но практически все носители этих многочисленных языков говорят и на русском. Сходным образом и большинство индийцев говорят на хинди, урду, бенгали, английском или одном из полудюжины остальных языков межнационального общения на полуострове. Для общения с подавляющим большинством жителей Земли совершенно необязательно знать все их родные языки. Нужно другое: выучить все местные языки межнационального общения — языки, которые люди учат, чтобы общаться с носителями других языков. Всего таких языков в мире около восьмидесяти. Однако, поскольку языки межнационального общения являются для некоторых (обычно очень больших) народов родными и поскольку многие люди владеют несколькими языками межнационального общения (один из которых может быть для них родным), не нужно учить все восемьдесят, чтобы разговаривать с большинством населения мира. Зная всего девять из них: китайский (1,3 млрд носителей), хинди (800 млн), арабский (530 млн), испанский (350 млн), русский (278 млн), урду (180 млн), французский (175 млн), японский (130 млн) и английский (от 800 млн до 1,8 млрд), вы сможете вести бытовые беседы (хотя, возможно, и не подробные переговоры или серьезные научные споры) с 4,5–5,5 млрд человек, то есть примерно с 90 % населения Земли. (На удивление большой разброс в оценке числа англоговорящих объясняется сложностью определения понятия «говорить по-английски».) Добавьте индонезийский (250 млн), немецкий (185 млн), турецкий (63 млн) и суахили (50 млн), чтобы вышла чертова дюжина{5}, и у ваших ног окажутся обе Америки, бо́льшая часть Европы, от Атлантики до Урала, исламский полумесяц от Марокко до Пакистана, значительная часть Индии, широкая полоса Африки и все наиболее заселенные части Восточной Азии. Чего еще можно желать?{6} Переводчики уходят. Входят преподаватели языков. Состав исполнителей не особенно изменится, так что потеря рабочих мест в мировых масштабах будет ничтожна.

Если кажется, что с тринадцатью языками слишком много мороки, то почему бы всем не выучить один? Именно такой выход казался очевидным римлянам, которые не утруждали себя изучением языков покоренных народов, за единственным (хотя и крупным) исключением греческого. Древние римляне не проявили особого интереса к изучению этрусского, умбрского и кельтского языков, на которых говорили жители территорий, входящих теперь в состав Франции и Великобритании; германских языков племен, населявших северо-восточные окраины империи; или семитских языков Карфагена, который они стерли с лица земли, и колоний восточного Средиземноморья и черноморского региона. «В Риме поступай как римлянин» — то есть говори на латыни, и точка. Лингвистическая унификация империи имела далеко идущие последствия: и через тысячу лет после ее распада письменная версия языка римлян оставалась основным средством межкультурных коммуникаций в Европе. Имперское пренебрежение к отличиям других народов оказало Европе огромную услугу{7}.

За последние полвека в большинстве отраслей науки произошла лингвистическая унификация того же масштаба. В разное время средством развития науки служили разные языки: китайский, санскрит, греческий, сирийский, латынь и арабский — с античных времен до Средних веков, затем итальянский и французский во времена европейского Ренессанса и начала современного периода. В XVIII веке успехи Линнея в описании и классификации ботанических видов, а также химические исследования Берцелиуса сделали языком науки шведский, и около ста лет он занимал почетное место. Во многих отраслях продолжали использоваться английский и французский, но в XIX веке на сцену ворвался немецкий — благодаря новой химии, изобретенной Либихом и другими; а Дмитрий Менделеев, открывший периодический закон химических элементов, в конце XIX века ввел в семью интернациональных языков науки русский. В 1900–1940 годах научные публикации — часто в режиме острой конкуренции — появлялись на русском, французском, немецком и английском языках (шведский к тому времени из научного обихода ушел). Однако в 1933–1945 годах нацистские ученые-преступники дискредитировали немецкий язык, и после падения Берлина он начал терять статус международного языка науки. Кроме того, многие ведущие немецкие ученые были, конечно, сразу же вывезены в Америку и Англию, и в дальнейшем вели научную деятельность уже на английском. Французский стал медленно угасать, а русский, который расширил свою сферу использования после Второй мировой войны и по политическим причинам продолжал культивироваться до распада Советского Союза, покинул научную сцену в 1989 году. Остался один английский. Английский — это язык науки повсюду. Научные журналы, публикуемые в Токио, Пекине, Москве, Берлине и Париже, теперь либо полностью издаются на английском, либо содержат переводы на английский всех иноязычных статей. В любой точке мира научная карьера зависит от англоязычных публикаций. Даже в Израиле говорят, что Бог не смог бы получить повышение ни на одном факультете Еврейского университета в Иерусалиме. Почему? Да потому что у него была всего одна публикация, и та не на английском. (Мне это утверждение представляется сомнительным. Поскольку пресловутая публикация была переведена на английский и даже напечатана в мягком переплете, это безусловно устранило бы препятствия на пути карьерного роста.)

Тем не менее прилагаются усилия к тому, чтобы позволить и другим языкам играть роль местных диалектов науки. Например, финансируемая американским правительством веб-служба WorldWideScience.org теперь обеспечивает поиск по неанглоязычным базам данных Китая, России, Франции и некоторых латиноамериканских стран, а также автоматический перевод результатов на китайский, французский, немецкий, японский, корейский, португальский, испанский и русский. Асимметрия между языками оригиналов и переводов наглядно демонстрирует карту стран, в которых делается наука в наши дни.

Причины, по которым английский занял в науке уникальное место, не вполне очевидны. В их число мы никак не можем включить прискорбное, но широко распространенное заблуждение, что английский проще других языков.

Однако объяснить выбор языка науки прямым результатом экономической или военной мощи — ни в исторической перспективе, ни в наше время — тоже нельзя. В трех случаях язык становился языком науки из-за достижений отдельных ученых, которые мировое сообщество не могло игнорировать (немецкий из-за Либиха, шведский из-за Берцелиуса и русский из-за Менделеева). Один язык потерял свое влияние из-за политического краха его носителей (немецкий). Похоже, происходит не навязывание одного языка, а исключение других в условиях, когда научному сообществу требуется средство международного общения. Английский выжил не потому, что он лучше всего для этого подходит, а потому, что его ничто пока не вывело из игры.

Широкое распространение английского привело, в частности, к тому, что на нем теперь говорят и пишут в основном те, для кого он не является родным; «носители английского» ныне составляют меньшинство среди его пользователей. Большинство английских текстов, написанных неанглоязычными представителями естественных и социальных наук, практически непонятно неспециалистам — простым носителям английского, хоть те и воображают, что должны понимать все, что написано на английском. Международный научный английский настолько неуклюж и «ненормативен», что даже неносители способны его высмеять:

Недавние наблюдения Unsofort & Tchetera, показавшие, что «чем дольше кидать помидоры в сопрано, тем больше крику», и компаративные исследования в отношении асфикс-реакции (Otis & Pifre, 1964), икоты (Carpentier & Fialip, 1964), мурлыканья (Remmers & Gautier, 1972), HM-рефлекса (Vincent et al., 1976), чревовещания (McCulloch et al., 1964), криков, воплей, визгов и других истерических реакций (Sturm & Drang, 1973), обусловленных бросанием помидоров, а также капусты, яблок, тортов, ботинок, вызовов и оскорблений, позволяют с уверенностью делать вывод о наличии позитивной ответной организации ВР, основанной на полулинейной квадростабильной мультикоммутационной интердигитализации нейронных подсетей, функционирующих в условиях дизордера (Beulott et al., 1974){8}.

Несмотря на все насмешки и пародии, международный научный английский служит важной цели и вряд ли бы выжил, если бы служил этой цели недостаточно успешно. В каком-то смысле английский помогает обойтись без перевода (даже если во многих случаях автор переводит на него со своего родного языка). И если естественные и социальные науки сумели выработать общемировой язык, каким бы нескладным он ни казался, то стоит попытаться достичь этого и в других видах человеческих контактов и обмена информацией. В середине прошлого века критик и реформатор А. А. Ричардс заявил, что Китай сможет объединить свои усилия с другими странами, только если перейдет на международный язык, бейсик-инглиш, где Basic — это аббревиатура для British-American-Scientific-International-Commercial English (британско-американского научного международного коммерческого английского). Бейсик-инглиш, как подсказывает его название, основан на упрощенной английской грамматике и ограниченном словаре, пригодном для технических и коммерческих целей. Глубоко убежденный в своей правоте, Ричардс во второй половине жизни посвятил много сил организации, развитию и пропаганде контактов между Востоком и Западом на основе этого утопического языка. В какой-то степени он шел по стопам Лазаря Заменгофа, еврейского мыслителя из Белостока (ныне находящегося на территории Польши), который тоже изобрел язык надежды, эсперанто, призванный, по его мнению, избавить мир от хаоса и ужасов, порожденных многоязычием. Вообще, в XIX веке — вслед за подъемом в Европе национально-освободительных движений, основанных на общности языка, — придумали массу международных языков. Все они, кроме эсперанто, потеряли свое практическое значение. Эсперанто же и сейчас используют несколько сотен тысяч человек, разбросанных по всему миру, — однако в основном не в научных или торговых, а в культурных целях: для перевода на него стихов, прозы и пьес с местных языков на радость другим эсперантистам.

Народная память о том, какую роль играла латынь в Средние века и позже, у современных европейцев, похоже, в крови. Латынь и в новое время отчасти продолжала служить носителям «малых» европейских языков средством международного общения. Антанас Сметона, последний президент Литвы до того, как ее захватили советские, а затем нацистские войска в 1941 году, воспользовался латынью для своего безуспешного обращения за помощью к Союзникам{9}. А с другого берега Балтийского моря выпуск новостей на латыни и сейчас ежедневно транслируется по веб-радио из Хельсинки.

Если языковая унификация когда-нибудь и произойдет, то в основе ее, вероятно, будет лежать не латынь, эсперанто, волапюк или какой-то пока не изобретенный язык, а язык, который уже имеет большую фору на старте. И возможно, это будет не тот язык, у которого больше всего носителей (сейчас это мандаринский китайский), а тот, на котором говорит больше всего неносителей (в настоящее время это английский). Эта перспектива многих пугает и огорчает по целому ряду причин. Однако в мире, где межкультурные коммуникации будут происходить на едином языке, число языков не сократится. Просто речевая практика носителей единого языка окажется наиболее скудной, потому что они будут думать всего на одном языке.

Второй язык, или язык межнационального общения, учится быстрее, чем родной, но и забывается легче. За последние пятьдесят лет английским в той или иной степени овладели миллионы жителей континентальной Европы, и теперь это единственный общий язык для носителей разных языков, например в Бельгии или на Кипре. С другой стороны, русский, который до 1989 года понимали и использовали образованные люди всех стран из сферы влияния СССР, от Балтики до Балкан и от Берлина до Внешней Монголии, очень быстро забывается, а там, где он не забыт полностью, используется по большей части лишь для контактов с иностранцами. Если языковая унификация в XXI веке продолжится, ее судьбу будут определять не свойства или природа объединяющего языка или тех языков, которые он заменит, а будущий ход мировой истории.

Помимо владения несколькими языками и языковой унификации, есть еще третий путь, позволяющий обойтись без перевода: поменьше обращать внимания на другие культуры, сосредоточившись на собственной. К изоляции стремились многие общества, и некоторым почти удалось ее достичь. Япония в эпоху Эдо (1603–1868) ограничила свои контакты с иностранцами общением с горсткой предприимчивых голландцев, которым было разрешено открыть торговую факторию на острове в заливе Нагасаки, и с китайцами. В Европе «блестящей изоляцией» зачастую упивалась Великобритания. В газете «Таймс» от 22 октября 1957 года появился знаменитый заголовок: FOG IN CHANNEL, CONTINENT CUT OFF — «Над проливом туман — континент отрезан». Но это была скорее поза, чем реальность. Иначе обстояло дело с крошечной Албанией. Энвер Ходжа, коммунистический лидер страны в 1944–1985 годах, сначала в 1948 году разорвал отношения с ближайшим соседом — Югославией, потом, в 1960-м, — с Советским Союзом, а затем, в 1976-м, — с маоистским Китаем. После этого Албания долгие годы оставалась в полной изоляции; одно время, в начале 1980-х, во всей стране находилось лишь несколько иностранцев (включая дипломатов){10}. Телевещание было настроено таким образом, чтобы исключить прием передач извне; переводились только книги, подтверждавшие официальное мнение Албании о ее положении в мире (а таких было немного); иностранные книги не импортировались; торговые связи были так же ограничены, как культурные и языковые; заграничных займов не было. Албания, расположенная буквально на пороге Европы, в двух шагах от туристического Корфу и от еще более роскошных курортов итальянской Адриатики, полвека провела в добровольной изоляции; вот пример того, что порой довольно большие сообщества готовы добровольно отказаться от межкультурного обмена.

Мечта об изоляции принимает разные формы, и ее тень то и дело прослеживается в многочисленных рассказах антропологов о людях, живших в разных уголках света до изобретения письма. Жорж Перек в своей книге «Жизнь способ употребления», отчасти пародируя научные публикации такого рода, посвятил главу 25 описанию жизни Марселя Аппенццелла, вымышленного ученика реального Марселя Мосса. Аппенццелл отправляется в джунгли Суматры, чтобы установить контакт с племенем анадаламов (кубу). После изнурительного путешествия по тропическому лесу Аппенццелл наконец находит племя. Анадаламы не вступают с ним в разговоры. Разложив традиционные, как ему кажется, подарки, он засыпает, — а проснувшись, обнаруживает, что анадаламы исчезли. Оставив его подарки нетронутыми, они забрали весь скарб из своих хижин и ушли. Он следует за ними по джунглям, догоняет и снова повторяет свои действия, считая, что именно так можно завязать общение с этими «доконтактными» людьми. С тем же результатом. Они уходят. И так продолжается неделя за неделей, одна тяжелее другой, пока этнограф не осознает, что анадаламы не хотят общаться ни с ним, ни с кем-либо еще. И это их право. Да, народ вполне может предпочесть автаркию контактам. Кто мы такие, чтобы осуждать его выбор?

Однако в пересказе Перека анадаламы помимо гордости и самодостаточности символизируют языковую и культурную энтропию. Они владеют несколькими металлическими орудиями, которые сами уже не умеют изготавливать, — то есть можно предположить, что они отделились от какой-то более развитой цивилизации. Их язык тоже, кажется, утратил немалую часть своего словарного запаса:

Одним из последствий… было то, что одно и то же слово обозначало все большее количество предметов. Так, малайское слово Pekee, означавшее «охота», означало еще и «охотиться», «ходить», «нести», «копье», «газель», «антилопа», «черная свинья»; а my’am, название очень острой специи, широко используемой при приготовлении мясной пищи, — «лес», «завтра», «заря» и т. п. Точно так же дело обстояло со словом cinuya — которое Аппенццелл сопоставил с малайскими словами usi («банан»), nuya («кокосовый орех»), — означавшее «есть», «еда», «суп», «калебаса», «лопатка», «скатерть», «вечер», «дом», «горшок», «огонь», «кремень» (чтобы добыть огонь, кубу чиркали один кремень о другой), «застежка», «гребень», «волосы», и hoja’ (краска для волос, изготовленная из кокосового молока, смешанного с землей и различными растениями)[1].

Такое описание лексической энтропии может привести читателя к нравоучительному заключению, что изоляция — это плохо, потому что она ведет (как видно из последующих событий) к оскудению и смерти языка, связанной с ним культуры и в конце концов к исчезновению всего народа. Но Перек пресекает такое рассуждение в корне:

Из всех отличительных свойств жизненного уклада кубу лингвистический аспект известен лучше всего, поскольку Аппенццелл его детально описал в длинном письме шведскому филологу Хамбу Таскерсону… Кстати, Аппенццелл отметил, что эту лингвистическую особенность можно обнаружить и в Западной Европе, у какого-нибудь столяра, который, подзывая своего подмастерья со специальным инструментом, имеющим конкретное название — пазник, пазовик, фуганок, крейцмейсель, шерхебель, зензубель и т. д., — скажет просто: «Дай-ка мне эту фиговину».

Немногословный столяр Перека может служить предостережением тем, кто поднимает излишний шум по поводу оскудения языка, к примеру, у современной молодежи. Профессиональное мастерство столяра никак не зависит от слов, которыми он говорит о своей работе, потому что между языковой энтропией и большинством других культурных богатств нет причинно-следственной связи. Исчезновение слов или их замена менее точными никак не отражается на том, что люди умеют делать.

Точно так же не стоит полагать, что изоляция приводит к увяданию и смерти языков. На самом деле изоляция может быть самой плодородной почвой для диверсификации и обогащения речи — хорошим примером может служить возникновение несметного множества жаргонов, которые порождаются группами подростков в любой культуре.

Вообще говоря, контактируя с другими людьми, в том числе говорящими на других языках, мы успешно справляемся с кучей задач, которые вообще не нуждаются в словах.

Мой отец однажды поехал в Португалию. Распаковав чемодан, он понял, что забыл взять с собой домашние тапочки. Он вышел на улицу, нашел обувной магазин, выбрал нужные тапочки, попросил продавца принести его размер (39Е), оплатил покупку, проверил сдачу, выразил свою благодарность, попрощался и вернулся в гостиницу — и все это не сказав ни единого слова ни на каком языке. Должно быть, у каждого в жизни был подобный межкультурный безъязыковый контакт. Да, мы пользуемся языком для общения, и этот язык, несомненно, влияет на то, что, кому и как мы говорим. Но это только часть картины. Сводить понятие общения к письменному или даже устному языку так же нелепо, как изучать питание человека по меню мишленовских ресторанов.

3. Почему мы называем это переводом?

Между словами и понятиями — как и между речью и коммуникацией — не всегда есть соответствие. Хуже того. Не у всех слов вообще есть осмысленная связь с понятиями.

Чарльз Кей Огден, знаменитый своей эксцентричностью соавтор книги «Значение значения», полагал, что большая часть проблем этого мира вызвана как раз заблуждением, что если есть слово для обозначения вещи, то и вещь обязана существовать. Это явление он назвал «магией слова». В качестве примеров таких «магических» слов и выражений он приводил «левитацию», «реально существующий социализм» и «безрисковые инвестиции». Их нельзя назвать просто выдумками — это иллюзии, порожденные и закрепленные лексиконом. По мнению Огдена, магия слова поощряет лень, мешая нам подвергать сомнению скрытые в словах утверждения и позволяя словам манипулировать нашим мышлением. Памятуя об этом, нам и следует задаться вопросом, существует ли перевод. Иными словами, является ли «перевод» реальной вещью, которую можно идентифицировать, определить, исследовать и понять, — или это просто слово?

В английском, как и во многих других языках, слово, обозначающее перевод, — чудище о двух головах. Перевод (a translation) означает продукт — любое сочинение, переведенное с другого языка; и в то же время перевод (translation, без артикля) — это процесс, в результате которого возникает перевод. Эта двойственность не вызывает затруднений у говорящих на языках, в которых есть целый ряд терминов, обозначающих как сам процесс, так и его результат (как в большинстве западноевропейских языков). В частности, английские слова латинского происхождения с окончанием на — tion почти всегда обозначают и процесс, и его результат: abstraction (процесс абстрагирования) и an abstraction (абстракция), construction (процесс строительства) и a construction (постройка) и т. д. Аналогичным образом кулинару, ведущему курс французской кухни, нет необходимости объяснять своим слушателям, что французское слово cuisine (кухня) обозначает не только место для приготовления пищи, но и результаты этого процесса: haute cuisine (высокая кухня), cuisine bourgeoise (простая, здоровая пища) и т. п. Так что отличить одно значение слова перевод от другого несложно. Важно только все время помнить о существующих различиях и не путать одно с другим.

Со словом перевод связана другая трудность. Переводом принято называть самые разные тексты: книги, контракты на покупку недвижимости, руководства по обслуживанию автомобилей, стихи, пьесы, законодательные акты, философские трактаты, этикетки на компакт-дисках, веб-страницы и много чего еще. Что общего у всех этих текстов, что заставляет нас объединять все это под названием «перевод»? Многие лингвисты скажут, что переводить каталог — совсем не то же самое, что переводить стихотворение. Почему мы не используем разные слова для описания этих разных действий? В некоторых языках не поленились подобрать разные слова для всего того, что по-английски называется «переводом». Вот, например, основные слова, используемые в японском:

Если мы обсуждаем полный перевод, то мы можем назвать его дзэнъяку или канъяку… Первый перевод называется сёяку. Повторный перевод называется кайяку, при этом новый перевод синъяку заменяет старый кюяку. Перевод перевода называется дзюяку. Стандартный перевод, который вряд ли будут менять, называется тэйяку. Так же маловероятно, что заменят мейяку — знаменитый перевод. Когда знаменитый переводчик говорит о собственной работе, он может уничижительно назвать свой перевод сэцуяку — нескладным, т. е. «моим собственным», и это не нужно путать с по-настоящему плохим переводом, который назовут даяку или акуяку. Совместный перевод называется кё — яку или гo — яку; черновой перевод, ситаяку, можно улучшить посредством пересмотра перевода, или канъяку, при этом он не превратится в кё — яку или гo — яку. Переводы называются по-разному и в зависимости от подхода к оригиналу: они могут быть тёкуяку (буквальный, прямой перевод), тикугояку (пословный перевод), ияку (смысловой перевод), тайяку (перевод, размещенный на книжном развороте, параллельно оригиналу) или, если это переводы Сидни Шелдона, Даниэлы Стил, Джона Гришэма или других популярных американских писателей, тё — яку (переводы, которые лучше оригиналов, — патентованное изобретение издательства Academy Press){11}.

В английском есть целый букет названий для разных цветов: говоря об отношениях между словами, допустим, тюльпан и цветок, можно сказать, что цветок — это гипероним к слову тюльпан, а также к словам роза, гортензия, камелия и т. д., которые являются гипонимами к слову цветок. Гипероним и гипоним характеризуют отношения между словами, а не отношения (ботанические или еще какие-либо) между вещами, которые они обозначают. Поэтому можно сказать, что в японском отсутствует гипероним для всех многочисленных видов перевода, а в английском есть гипероним, но нет готового набора гипонимов. Однако такого рода рассуждения таят в себе опасность. Получается, что английский — это стандартный язык, «язык мышления», потому что только в нем есть общий термин и потому что в нем легко создать выражения, отражающие значения японских терминов: перевод вверх, перевод вниз, новый перевод, повторный перевод, совместный перевод и пр. А вот как создать в японском общий или абстрактный термин для слова перевод — не очень ясно, и это заставляет нас считать японский неполноценным именно в том отношении, в котором он богаче английского.

На самом деле японцы могут перевести слово перевод на японский. В японских переводах англоязычной литературы по сравнительному литературоведению и переводоведению, а также в сфере издания и продажи иностранных книг для этого используется слово хонъяку. Однако совокупность значений этого слова не дает идеального соответствия слову перевод. Хонъяку охватывает переводы с иностранных (всех, кроме японского) языков на японский (и наоборот), иногда более узко: только переводы с языков Европы или США, но не включает большинство остальных значений. Согласно Майклу Эммериху, «те, кто, как я, пытаются переводить слово перевод словом хонъяку… до некоторой степени делают то, что по-японски называется гояку (неточный перевод)». Хонъяку — это скорее специальный термин, тогда как английское слово translation отражает довольно общее явление обыденной жизни.

Если некий термин обозначает ту или иную категорию, то в силу магии слова легковерные пользователи воображают, что такая категория действительно существует. Можно посмотреть на это так: категория или класс — любая категория и любой класс — существует как ментальная реальность, если в языке существует название для этой категории. Но из такого подхода вовсе не следует, что созданная таким путем категория надежна, полезна, уместна и позволяет содержательно рассуждать о мире. Отсутствие термина для обозначения категории явно затрудняет (хотя совсем не обязательно делает невозможным) выявление общего в наборе объектов, обозначенных разными словами. В нашем случае в английском есть одно обобщающее слово translation, в то время как у японцев много слов. Это не значит, что на японском нельзя думать о переводе в целом. Но это значит, что европейские вопросы об «истинной природе перевода» при переводе на японский начинают звучать как вопросы об одном из аспектов европейской культуры (называемом перевод, или хонъяку), а не так, как мы воспринимаем этот вопрос — о природе «самого перевода».

Трудно говорить о том, для чего нет названия, поэтому любое интеллектуальное исследование предполагает изобретение новой терминологии для вещей, которые существуют (или которые следует считать существующими) в рассматриваемой области. Но слово translation — это не искусственно придуманное слово, не узкоспециальный термин и не заимствование вроде камикадзе или кватроченто. Это нарицательное существительное и обычное общеупотребительное слово. Что же именно им обозначается?

Стандартный способ ответа на подобный вопрос — обращение к этимологии, истории происхождения слова. Слово translate порождено двумя латинскими словами: trans (через) и глагола ferre (нести) в прошедшем времени — latum. Таким образом, история слова подсказывает его смысл: «переносить через». В нескольких европейских языках существуют похожие слова с похожими корнями. Например, в немецком это übersetzen (ставить через), а в русском переводить (вести через). Из этимологии этих слов выводится фигурирующее в учебниках по переводу, энциклопедиях и тому подобных изданиях определение-формула: «Перевод — это перенос значения из одного языка в другой»{12}.

Определение кажется настолько очевидным, что не требует комментариев. Однако история слов мало что говорит об их нынешнем значении. Например, даже зная, что слово divorce (развод) происходит от латинского слова divortium (водораздел или дорожная развилка), не угадаешь его современное значение. Этимология слов затемняет истинную суть того, как мы пользуемся языком, и в частности — правду о переводе. Нужно четко понимать, что переводчик «переносит [что-то] через [какое-то препятствие]» только потому, что слово, которым обозначается его деятельность, в каком-то древнем языке означало «переносить через». Это самое «перенесение через» — всего лишь метафора; ее истинную связь с переводом нужно устанавливать, а не принимать как само собой разумеющуюся. В разных языках, включая английский, существует изобилие других метафор, которые заслуживают нашего внимания не в меньшей степени, чем сомнительный образ паромщика или водителя грузовика, который возит что-то из пункта А в пункт Б.

А что, если бы мы использовали слово с другими историческими корнями? Или вообще потеряли бы всякое представление о происхождении слова? Переводчики, несомненно, продолжали бы переводить, а проблемы и парадоксы их профессии не изменились бы ни на йоту. Но если бы мы изменили слово, которым обозначается этот процесс, то значительная часть современного дискурса, связанного с переводом, потеряла бы всякий смысл.

В шумерском, языке древнего Вавилона, слово «переводчик», написанное клинописью, выглядит так:

Слово произносилось эме-бал и означало «преобразователь языка». В классической латыни то, что делают переводчики, тоже называлось vertere, «превращать» (греческие выражения в латинские). По-английски мы до сих пор пользуемся той же метафорой, когда просим юриста превратить (turn) текст, набранный в контракте мелким шрифтом, во что-то удобопонятное или когда учитель просит ученика преобразовать (turn) английскую фразу в немецкую. Слово tanimtok, которым обозначается перевод на языке ток-писин, языке межэтнического общения в Папуа — Новой Гвинее, состоит из тех же элементов: turn (tanim) и talk (tok){13}. Конечно, «превращение» — такое же нечеткое понятие, как «перенесение через»; но поскольку можно превратить молоко в масло, лягушку в принцессу, а простой металл в золото, то история перевода на Западе (а также статус и гонорары переводчиков) могла бы быть совсем другой, если бы это занятие ассоциировалось с превращением.

На финский язык глагол переводить можно перевести двояко: kaantaa означает «переворачивать» или «превращать» (как в латыни), а suomentaa означает «сделать финским» (так же как в немецком слово verdeutschen (сделать немецким) — один из способов сказать «переводить» [на немецкий]). Один остроумный финский писатель взял немецкое визуальное стихотворение Христиана Моргенштерна «Колыбельная рыбы», которое выглядит так:

Fishes Nachtgesang

И «перевел» его на финский. Получилось так:

Kalan yölaula

Suom. Reijo Ollinen

Шутка в том, что (сокращенное) слово в нижней строке, использованное для сообщения «переведено Рейо Оллиненом», — не то, которое означает «переворачивать», а то, которое означает «сделать финским». Как будто бы достаточно перевернуть рыбу, и она запоет по-фински{14}.

А вот в Древнем Китае, если вас нанимали официальным переводчиком, название вашей должности зависело от того, на какой границе империи вы работали.

Работавшие на востоке назывались цзи (доверенные, передатчики); на юге — сян (интерпретаторы); на западе — диди (те, кто знакомы с племенами ди); а на севере — и (переводчики){15}.

Такая классификация переводчиков по географическому принципу звучит так, словно ее придумал Борхес, но она не более странна, чем обозначение сотрудников разных отделов министерства иностранных дел разными терминами, такими как «китаист», «арабист» или «африканист». Однако из приведенной выше цитаты ясно, что обозначения должностей этих лингвистов разными словами вовсе не означало, что у них разные обязанности. То есть, хотя общего слова для их описания еще не изобрели, было ясно, что «северяне», «южане», «восточники» и «западники» делают одно и то же.

Однако по мере проникновения в Китай (посредством перевода) буддизма значения слова и вышли за пределы обозначения правительственных чиновников, имеющих дело с северными языками. Ниже приведены в хронологическом порядке, охватывающем несколько веков классической китайской цивилизации, объяснения иероглифа yi, приведенные в словарных списках и аннотациях к древним текстам:

1. Те, кто передает слова племен по четырем направлениям.

2. Должным образом употреблять слова страны и те, что вне ее, и свободно владеть теми и другими.

3. Заменять, то есть изменять и замещать слова одного языка словами другого, чтобы достичь взаимопонимания.

4. Обмениваться, то есть брать то, чего у тебя нет, в обмен на то, что у тебя есть{16}.

Все это я пишу не для того, чтобы поучаствовать в неутихающих спорах китаистов об истории и значении иероглифа, который теперь произносится как фаньи (обобщение слова и) и служит для перевода на китайский слова перевод. Просто хочу отметить, что в культуре более древней, чем наша, в культуре, где теоретические и практические проблемы перевода всесторонне и детально изучались тысячелетиями, никому не пришло в голову определять перевод как «перенос значения из одного языка в другой».

Слова «превращение», «преобразование», «передача», «пересказ», «изложение» и «замена» совсем не обязательно позволяют яснее или точнее понять суть перевода. Но если вам привычен один из этих способов обозначения межъязыковых коммуникаций, то вы и не подумаете определять перевод как «перенос значения из одного языка в другой». Это стандартное для английского (и французского, немецкого, русского) языка определение — просто экстраполяция на основании структуры используемого слова. Оно ничего не добавляет к значению этимологических корней слова.

Метафора «переноса через» породила широкий спектр слов, мыслей, высказываний и банальностей, которые могут иметь не больше отношения к реальности, чем та идея, что в процессе перевода «значение переносится» из А в Б. Пришла бы нам в голову мысль о «языковом барьере», если бы мы не думали о переводчике как о ком-то вроде «водителя грузовика»? Стали бы мы спрашивать, что переводчик «переносит» через «языковой барьер», если бы мы называли его «преобразователь», «языковой человек» или «обменщик»? Вряд ли. Используемые в научных исследованиях о переводе стандартные термины являются просто метафорическими расширениями — развитиями метафоры — самогó этимологического значения слова перевод.

Но выйти за пределы своего мира нам не удается. Мы продолжаем говорить переводить и продолжаем думать передавать, и поскольку мы думаем передавать, нам приходится искать дополнение или объект для этого глагола. И в рамках западной традиции размышлений о языке на эту роль всегда был один-единственный кандидат: значение.

Однако «значение» — не единственная составляющая высказывания, которую и в принципе, и практически можно «преобразовать» во что-то другое. Вовсе нет. Все, что говорится, произносится определенным тоном, с определенной высотой, в определенной ситуации, с соответствующим участием тела (жестами, позой, движениями)… Письменные высказывания тоже имеют определенный формат, они напечатаны определенным шрифтом или написаны от руки на определенном материальном носителе (на плакате, в книге, в газете, на задней стенке прибора). Однако передача большинства этих параметров высказывания обычно не воспринимается как часть работы переводчика. Что именно подлежит переводу, лучше всего иллюстрирует удачная шутка (шутки вообще часто помогают расставить акценты).

В мелодраме Джеймса Брукса «Испанский английский» (Spanglish) описана языковая ситуация, несомненно знакомая многим читателям этой книги и известная, вероятно, с самого возникновения человеческого общества. Героиня — мексиканка, мать-одиночка, работающая прислугой в богатой американской семье. Она не говорит по-английски, а ее десятилетняя дочка говорит. В критический момент, когда матери важно донести до хозяев свои мысли и чувства, она поручает дочери выступить в роли переводчика. С языковой точки зрения девочка к этому хорошо подготовлена. Но она не имеет представления о принятых в переводческой профессии нормах. Вместо того чтобы просто перевести смысл того, что говорит ее мать, она с большим воодушевлением и некоторым запаздыванием повторяет театральные движения матери. Говоря на отличном английском, она размахивает руками, топает ногой и повышает голос, имитируя испанскую речь матери. Эта сценка вызывает искренний смех. Почему? Потому что — с нашей точки зрения — только смышленому, но малообразованному ребенку может прийти в голову, что переводить нужно именно так.

Тем не менее существуют способы передачи на иностранном языке некоторых характеристик высказывания, выходящие за пределы тех довольно узких представлений о значении, из-за которых переводить становится проще, но скучнее. Возьмем, к примеру, звучание — а не значения слов — известного стишка:

Humpty Dumpty sat on a wall[2]…

Попробуем передать это звучание — не значение — на французском. Очевидно, что в точности сделать это невозможно, потому что у французского языка другой набор звуков. Но можно их сымитировать, используя самые близкие к английским французские звуки. Затем можно записать эти звуки так, как они были бы записаны по-французски, будь это французские слова:

Un petit d’un petit

S’étonne aux Halles{17} …

Можно ли это назвать переводом? Да, но при одном условии: если бы вместо «перевод» мы говорили «произнесение» или «повторение». В настоящее время звуковой перевод (называемый также омофоническим), пример которого мы только что привели, имеет мало практических применений, но с исторической точки зрения он был одним из основных способов наращивания нашего словаря. На протяжении столетий носители английского, контактируя с представителями десятков других культур, слушали используемые ими слова, повторяли эти слова, заменяя их звуки английскими, и создавали новые слова вроде bungalow, cocoa, tomato, potato[3]. Точно так же теперь носители других языков, налаживая плодотворные торговые и культурные связи с носителями английского, переводят английские термины в звуковую систему своих языков, создавая новые слова на китайском (kù — крутой), французском (le footing — бег трусцой), японском (smāto — щегольской, изящный), немецком (Handy — мобильный телефон) и других языках — слова, которые носители английского понимают с трудом или вообще не понимают[4].

Заимствованные слова (или более общо: впитывание одним языком словаря, синтаксиса или звуков другого языка при общении носителей этих языков) в переводоведении обычно не рассматриваются. И действительно, с традиционной точки зрения универсальный, вероятно, прием искаженного повторения того, что вы не очень-то поняли, — это процесс, противоположный переводу, при котором вы пересказываете своими словами то, что поняли. С другой стороны, языковые заимствования между соприкасающимися культурами — это основа межкультурных коммуникаций, а именно этим и занимается переводоведение.

На практике профессиональные переводчики часто прибегают к звуковому переводу. Переводчику рассказа Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича», в котором был впервые описан советский ГУЛАГ, пришлось придумывать обозначение для тамошних обитателей, называемых по-русски зэками (от слова заключенный). Он решил называть их zeks. В русском языке такого слова быть не может. Это звуковой перевод русского корня зэк с добавлением английского окончания множественного числа[5]. Если перевод — это просто передача смысла из одного языка в другой, то zeks — вообще не перевод и к тому же не английское слово. Однако ясно, что это не так. Перевод включает в себя массу вещей, которые не подпадают под обычные определения. И гораздо интереснее расширить наше понимание перевода, чем отвергать вариант переводчика Солженицына из-за его отсутствия в словарях. Такой отказ был бы выплескиванием из ванны ребенка вместо воды.

4. Что говорят о переводе

Общеизвестно, что перевод не заменяет оригинала.

Очевидно также, что это неверно. Переводы заменяют оригинальные тексты: их читают, когда недостаточно хорошо знают язык оригинала.

Утверждение, что перевод не заменяет оригинала, — не единственный пример избитых истин, которые оказываются ложными. Мы бездумно повторяем «тайное всегда становится явным» и «воровством богатства не наживешь», хотя семейные скелеты остаются накрепко запертыми в шкафах, а русские мафиози преспокойно загорают на французской Ривьере. Подобным афоризмам не нужно быть истинными, чтобы приносить пользу. Обычно их произносят, чтобы предостеречь, утешить или подбодрить людей, оказавшихся в определенных обстоятельствах, а вовсе не для разработки теории правосудия или криминалистики. Вот почему утверждение, что перевод не заменяет оригинала, вводит в заблуждение только тех, кто принимает его за чистую монету. И просто удивительно, сколько людей попадается в эту ловушку.

Когда вы говорите «воровством богатства не наживешь» подростку, который пытался стащить с прилавка компакт-диск, не имеет значения, верите вы в это или нет. Вы просто пытаетесь с помощью этого клише побудить юное существо следовать восьмой заповеди.

Точно так же учитель, поймавший учеников за чтением повести Камю «Посторонний» на английском, хотя им было задано прочесть ее по-французски, может сделать им выговор, заявив авторитетным тоном: «Перевод не заменяет оригинала!» Ученики знают, что это неправда, потому что их как раз на такой замене и поймали. Но они понимают, что этой избитой фразой учитель хотел сказать нечто иное — и действительно верное: только чтение на французском поможет им совершенствоваться в иностранном языке. Учитель просто хотел заставить их потрудиться, а вовсе не излагал свои взгляды на вопрос соответствия оригинала и перевода.

Ученики в конце концов завершают учебу, поступают на работу, и некоторые становятся литературными критиками. Рецензируя иностранное произведение, переведенное на английский, и не зная, что написать, они могут повторить услышанное в школе предупреждение. Однако, как и многие другие высказывания, смысл утверждения «перевод не заменяет оригинала» существенно меняется при изменении контекста.

В новом контексте оно означает, что рецензент обладает достаточными познаниями об оригинале, чтобы утверждать, что перевод не может его заменить. Независимо от того, читал ли рецензент оригинал, утверждением, что перевод его не заменяет, он берет на себя определенную ответственность.

Такое употребление этого утверждения явно влияет на значение слова заменять. Если я, к примеру, скажу: «растворимый кофе не заменяет эспрессо из свежеобжаренных зерен», я буду не прав, потому что растворимый кофе предназначен именно для того, чтобы заменять кофе, приготовленный более сложным способом, и в то же время прав, если считать, что заменяет означает «такой же», «так же хорош» или «равноценен». Ясно, что растворимый кофе не такой же, как эспрессо; многие полагают, что он хуже эспрессо; а поскольку предпочтения в отношении кофе — вопрос вкуса, то это распространенное мнение дает основание считать, что растворимый кофе не равноценен эспрессо. Про кофе мы часто делаем подобные очевидные утверждения. А вот с переводом все не так просто.

Утверждая, что перевод не заменяет оригинала, вы подразумеваете, что у вас есть возможность ознакомиться с оригиналом и оценить его, сравнив с переводом. Иначе вы попросту не смогли бы этого утверждать. Как неспособность различить два вида кофе не позволит вам их сравнивать, так и способность сравнить перевод и оригинал — необходимое условие, чтобы иметь право утверждать, что они различны, неравноценны, что один лучше другого.

На практике, чтобы понять, не переводной ли текст мы читаем, мы ищем в книге уведомление об авторских правах или смотрим на подпись под статьей. Может ли читатель отличить оригинал от перевода без этих подсказок, на основании только собственных языковых и литературных ощущений? Наверняка нет. Многие писатели выдавали оригиналы за переводы, а переводы — за оригиналы, и их обман не раскрывался неделями, месяцами, годами, а то и столетиями.

«Фингал, древняя эпическая поэма в шести книгах» была опубликована в 1762 году и имела огромный успех. Десятки лет ее рассматривали как драгоценное свидетельство древней культуры аборигенов северо-западного края Европы. Подлинно народной поэзией «гэльского барда» восхищались такие выдающиеся деятели, как Наполеон, и такие ученые мужи, как немецкий философ Иоганн Готфрид Гердер. Однако они ошибались. Легенду об Оссиане сложили вовсе не древние кельты. Она была написана на английском второстепенным поэтом по имени Джеймс Макферсон.

Гораций Уолпол продержался не так долго. В предисловии к первому изданию «Замка Отранто» (1764) он утверждал, что его роман — всего лишь перевод итальянского произведения, впервые опубликованного в 1529 году, и обещал обнародовать оригинал, если перевод будет иметь успех. И успех был! Книга стала бестселлером и породила новый жанр, названный готическим романом. Потребовалось второе издание — и автору пришлось испить чашу унижения. Предъявить итальянский оригинал он не смог, потому что никакого оригинала не было. Он тоже написал свой «перевод» по-английски.

История самых разных литератур знает и более грандиозные обманы. «Письма португальской монахини» были впервые опубликованы на французском в 1669 году как якобы переводные, хотя оригинал так и не был представлен. Эта изысканная духовная проза триста лет очаровывала читателей и была переведена с французского на множество языков; так, на немецкий ее перевел поэт Райнер Мария Рильке, который даже не подозревал, что стал жертвой обмана. На самом же деле письма были написаны по-французски Гийерагом, другом Жана Расина. Мистификация раскрылась только в 1954 году{18}.

Более свежий пример псевдоперевода на французский — первые три романа Андрея Макина, вышедшие в свет в 1990–1995 годах. Они были представлены как переводы с русского, сделанные мифической Франсуазой Бур. В 1995 году «Ле Монд» раскрыла, что это были французские оригиналы, и тем самым позволила четвертому роману Макина «Французское завещание» (Le Testament français) получить Гонкуровскую премию, присуждаемую только за произведения, написанные по-французски.

Назвав произведение переводом, его уже трудно избавить от этого ярлыка. В советской России поэт Владимир Лифшиц решил притвориться вымышленным англичанином Джемсом Клиффордом, рассчитывая обрести больше свободы для самовыражения. Двадцать три якобы переводных стихотворения были впервые опубликованы в газете «Батумский рабочий», а затем перепечатаны в Москве вместе с краткой биографией поэта, которая заканчивается саморазоблачительной фразой: «Такой могла бы быть биография этого английского поэта, возникшего в моем воображении и материализовавшегося в стихах, переводы которых я предлагаю вашему вниманию»{19}. Но даже такие откровенные подсказки игнорируются читателями, которые искренне верят, что способны отличить перевод от оригинала. Лифшиц не включал стихи Клиффорда в собственные поэтические сборники, и, вероятно, именно поэтому Джемс Клиффорд долгие годы слыл в литературных кругах известным английским поэтом. Евгений Евтушенко в разговоре с Лифшицем упомянул, что говорил о Клиффорде с Элиотом и тот подтвердил, что Клиффорд — отличный поэт, известный в Англии{20}.

Не меньше, вероятно, и обратных примеров — когда переводы выдавались за оригиналы. Три романа писателя, дипломата и полиглота Ромена Гари, якобы написанные по-французски («Леди Л.» (Lady L.), 1963; «Пожиратели звезд» (Les Mangeurs d’étoiles), 1966; и «Прощай, Гари Купер!» (Adieu Gary Cooper), 1969), на самом деле были написаны и опубликованы на английском (под названиями Lady L, 1958; The Talent Scout, 1961; и The Ski Bum, 1965, соответственно), а потом тайно переведены главным редактором французского издательского дома Гари. Сколько переводов было выдано за оригиналы и тайна их осталась нераскрытой? Вряд ли все подобные обманы уже разоблачены.

Писатели стремятся выдать оригинал за перевод или перевод за оригинал по разным причинам. Иногда — чтобы обойти цензуру, иногда — чтобы предстать новым человеком. Подмена может служить индивидуальным или коллективным фантазиям о национальной или языковой аутентичности, а может удовлетворять тягу общества к экзотике. Однако все эти мистификации говорят об одном: чтение само по себе не позволяет понять, было ли произведение исходно написано именно на том языке, на котором вы его читаете. Разница между переводом и оригиналом существенно отличается от разницы между растворимым и натуральным кофе. Хоть она и не иллюзорна, продемонстрировать ее непросто.

Утверждение, что перевод не заменяет оригинала, сомнительно и с другой точки зрения. Будь оно верно, что получали бы читатели от чтения перевода? Ясно, что ничего подлинного. Но они бы не получили и имитации — литературного эквивалента растворимому кофе. Если считать литературный оригинал незаменимым, то не умеющие читать на языке оригинала вынуждены потреблять не растворимый кофе, а помои. И тогда мнение о произведении тех, кто не читал оригинала, можно вообще не принимать во внимание.

Однако примеры Сервантеса (чей «Дон Кихот» якобы переведен с арабского), Уолпола, Макферсона, Гийерага, Макина, Клиффорда и бесконечного числа других авторов показывают: никогда нельзя быть уверенным, что читаешь именно оригинал.

Исмаиль Кадаре в автобиографическом романе «Хроника в камне» рассказывает еще одну историю о невозможности отличить оригинал от перевода. Десятилетним ребенком он получил в подарок от дяди книгу, которая его пленила. История про привидения, замки, убийство, предательство очень увлекла мальчика, тем более что объясняла многое из происходившего в его родном городе-крепости Гирокастра в годы войны и гражданских столкновений. Как называлась книга? «Макбет» Шекспира. Юному Исмаилю живо представлялось, как на соседнем балконе леди Макбет пытается оттереть с рук следы кровавых преступлений, совершенных в ее доме. Он понятия не имел, что исходно пьеса была написана на английском. По-детски завороженный перечитанным много раз текстом, он от руки переписал всю книгу, даже не подозревая, что это перевод. Теперь на вопросы интервьюеров о том, какую книгу он написал первой, Кадаре лишь отчасти шутя отвечает: «Макбет». Кадаре до сих пор не научился говорить по-английски, но считает, что именно «Макбет» дал толчок его литературной карьере. Каким бы ни было качество столь вдохновившего его перевода, помоями там и не пахло. Скорее это был эликсир.

Почему же люди продолжают повторять, что перевод не заменяет оригинала? Возможно, те, кто намеренно избегает читать переводные книги, пытаются с помощью этого тезиса объяснить и обосновать свое решение. Однако отличить перевод от оригинала по одним лишь свойствам текста можно далеко не всегда, поэтому такие пуристы не могут быть уверены, что следуют своим принципам неуклонно. Но если бы каким-то чудом им удалось полностью избежать чтения переводов, их взгляд на мир оказался бы крайне однобоким. Например, носители английского не познакомились бы с Библией, Толстым, «Планетой обезьян». На самом деле этот тезис лишь маскирует отношение к переводу как к чему-то второсортному. Именно это имеют в виду, когда говорят, что перевод не заменяет оригинала.

5. Иллюзии иностранного: парадокс иностранного звучания

Бо́льшую часть прошлого века критики и просто читатели, до небес превознося тот или иной перевод, то и дело прибегали к формулировке «читается, как будто написано по-английски». Эта похвала бессмысленна: те же самые критики и просто читатели часто не могли распознать, что текст, выдаваемый за перевод, на самом деле написан на английском. И тем не менее в современном англоязычном мире принято высоко ценить естественность звучания перевода на «целевом», или «принимающем», языке. Однако есть и другой подход. Если действие детектива происходит в Париже, а его персонажи, прогуливаясь по бульвару Сен-Жермен, наслаждаясь перно и jarret de porc aux lentilles[6], свободно говорят и думают по-английски — что-то явно не так. Что за радость читать на ночь французский детектив, если в нем нет ничего французского? Разве нам не хочется, чтобы французские детективы звучали по-французски? Стратегия «одомашнивания» перевода, при которой уничтожается французский колорит галльских головорезов, вызывает жесткую критику со стороны литературоведов, которые обвиняют таких переводчиков в «этноцентрическом насилии»{21}. Они утверждают, что переводческая этика должна удерживать переводчиков от полного искоренения иностранности при переводе с иностранного языка.

Как же лучше всего передать иностранность в принимающем языке? Жан Д’Аламбер, математик и философ, бывший также соавтором «Энциклопедии» Дидро, в 1763 году дал гениальный ответ:

Хороший перевод должен опираться на то, как говорят [по-французски] иностранцы. Оригинал дóлжно передавать на нашем языке не с суеверной осторожностью, с которой мы относимся к родному языку, а с благородной свободою, которая позволяет заимствовать свойства одного языка для украшения другого. Перевод, выполненный в таком ключе, может обладать всеми похвальными качествами — естественным и свободным слогом, сохранением духа оригинала и вместе с тем дополнительным иностранным оттенком, придаваемым страной происхождения{22}.

Опасность такого подхода заключается в том, что во многих социальных и исторических обстоятельствах иностранное звучание перевода — точно так же как легкий акцент говорящего по-французски (или по-английски, по-немецки и так далее) иностранца — может восприниматься как нескладное, неверное, а то и хуже.

Вообще говоря, наиболее очевидный способ придать тексту иностранный колорит — это оставить какие-то части без перевода. Такой была британская традиция в эпоху романтизма. Например, в ранних переводах романа Шодерло де Лакло «Опасные связи» на английский персонажи, обращаясь друг к другу, пользуются полными французскими титулами: (monsieur le vicomte, madame la presidente[7]) и вставляют в свою английскую речь ходовые французские выражения вроде: Allez! parbleu! и ma foi![8]{23}. Аналогичным образом в недавних переводах романов Фред Варгас главный персонаж Жан-Батист Адамберг сохраняет свою французскую должность комиссара, руководящего группой бригадиров, но обращается к ним по-английски{24}. Следуя той же логике выборочной форенизации («обыностранивания») немецкие офицеры в большинстве голливудских фильмов о Второй мировой войне свободно говорят по-английски, но периодически вставляют в свою речь jawohl, Gott im Himmel и heil Hitler[9].

Этот прием может применяться и гораздо шире как в современных, так и в классических произведениях. Так, в итальянской версии фильма «Поющие под дождем», несмотря на чудеса синхронизации перевода и артикуляции в комических диалогах, заглавная песня звучит на английском. В знаменитой современной китайской постановке «Короля Лира» Корделия произносит шекспировские строки — она высказывает отцу правду на языке оригинала{25}.

Однако обычно переводы лишь имитируют иностранное звучание. На самом деле задачу написать что-то, что будет восприниматься носителями других языков как английский, можно решить и не обращаясь к английскому.

Сейчас английский разносится по всему миру в популярных песнях, телепередачах и тому подобных вещах, причем миллионы слушателей не понимают слов песен и выступлений. В результате люди могут опознавать английскую фонологию — те звуки, которые произносят англичане, — не зная ни английских слов, ни английской грамматики. Лет сорок тому назад итальянский певец Адриано Челентано в своей песне Prisencolinensinainciusol ol rait изобразил учителя английского, который демонстрировал ученикам, что можно не знать по-английски ни слова и все же узнавать английские звуки. Эта песня с ее захватывающей мелодией — остроумная и удивительно похожая имитация английских звуков, хотя написана она вовсе не на английском. Однако запись этой «англоязычной» абракадабры в текстовом виде передает английские звуки, только если их пропеть (вслух или мысленно), следуя стандартным правилам чтения итальянских текстов. Эта песня, которую сейчас можно найти на множестве веб-сайтов, зачастую в сопровождении стенограммы, — чисто итальянская имитация английского.

Точно так же можно создать бессмыслицу, которая будет звучать для английского уха как иностранная речь. Знаменитый пример — песня Чарли Чаплина в фильме «Новые времена» (Modern Times, 1936). Поступив на должность поющего официанта, несчастный герой Чаплина оказывается в центре ресторанного зала, оркестр играет французскую песенку Je cherche après Titine[10], а он не знает слов. В смущении Чаплин начинает танцевальную пантомиму. Стремясь прийти ему на помощь, Поллет Годдар шепчет одними губами: «Пой!» Прочитанные нами по губам слова подкрепляются титрами: «Пой! Слова не имеют значения!»

И Чаплин принимается исполнять некую обобщенно иммигрантскую песенку:

Se bella giu satore

Je notre so cafore

Je notre si cavore

Je la tu la ti la toi… —

и так далее.

Для англичанина, который, не зная иностранных языков, смутно представляет себе, как звучит французская (или итальянская, или испанская) речь, это похоже на французский или итальянский, а может — испанский. В строчках нет никакого смысла, и только несколько слов действительно взяты из французского (итальянского, испанского). Аналогичный прием использован в советском фильме «Формула любви», персонажи которого выдают бессмысленный набор итальянских слов за песню. Ее припев звучит так:

Уно-уно-уно-ун моменто

Уно-уно-уно сантименто

Уно-уно-уно комплименто

О сакраменто сакраменто сакраменто[11].

Суть в том, что тексту не обязательно быть осмысленным, чтобы звучать на иностранный лад. Для древних греков иностранная речь была сродни немодулируемому звуку из открытого рта: ва-ва-ва; вот почему они всех негреков называли варварами. Говорить на иностранном языке — значит говорить чушь, невнятицу, быть немым. Русское слово «немец» происходит от слова «немой», раньше этим словом называли всех иностранцев.

Однако начиная с 1980-х многие европейские классические произведения были заново переведены на английский и французский переводчиками, которые декларировали свое стремление заставить известные классические произведения, такие как «Преступление и наказание» или «Превращение», звучать по-иностранному — хотя они безусловно не хотели сделать их бессмысленными.

Переводчики XIX века часто оставляли ходовые слова и фразы на языке оригинала (в основном если оригинал был на французском). Нынешние переводчики на английский редко прибегают к этому приему, как бы они ни стремились к форенизации. Когда Грегор Замза, проснувшись однажды утром, обнаруживает, что превратился в насекомое, ни в одном современном английском переводе он не восклицает Ach Gott![12]. И Обломов ни в одном из имеющихся английских переводов одноименного романа не говорит: «Что это я в самом деле». А вот если бы эти романы были написаны по-французски и переведены на английский в традициях 1820-х, можно было бы не сомневаться, что в английском переводе Грегор Замза сказал бы Oh mon Dieu![13].

Ситуация изменилась — но не во французском, немецком или русском, а в английском. В современной языковой культуре от английских читателей не ожидается, что они опознают разговорные структуры наподобие английских Good God![14] или Well, now[15], произнесенные на немецком или русском, — а образованные британцы Викторианской и Эдвардианской эпохи знали подобные высказывания на французском.

Иногда в переводах оставляют фрагменты на языке оригинала в просветительских целях. Это позволяет читателям пополнить или освежить школьные знания. Сохранение исходных выражений в тех строго ограниченных ситуациях, когда их смысл очевиден, например в приветствиях или восклицаниях, дает читателю перевода смутное (и приятное) ощущение, что он прочел роман на французском. Когда умение читать по-французски было важным признаком культурного превосходства, такое ощущение могло принести большое удовлетворение.

Выборочная или декоративная форенизация возможна только при переводе между языками со сложившимися связями. В течение многих столетий знание французского в англоязычном мире было неотъемлемой частью хорошего образования, поэтому в словарный запас образованного носителя английского входил целый ряд французских выражений. Они просто сигнализировали: «Это французский!» — и (как приятное следствие) «Я понимаю по-французски!» Это повышало самооценку читателя, даже если он уже позабыл точные значения таких слов, как parbleu[16] или ma foi[17]. Когда знание французского было признаком принадлежности к образованному сословию, менее образованные англичане читали французские романы в переводе отчасти и для того, чтобы приобщиться к культурным ценностям элиты. Чем больше в переводе с французского оставалось французских выражений, тем лучше удовлетворялись потребности таких читателей.

С русским и немецким так уже не поступишь. В наше время их учат разве что небольшие группы студентов. Знание одного из этих языков или даже обоих не имеет отношения к культурной иерархии в англоговорящем мире — оно просто означает, что вы филолог или, может быть, астронавт, или инженер-автомобилестроитель.

Что же может послужить знаком русскости или немецкости в англоязычном тексте? Стандартные решения этой головоломки не идут дальше культурных стереотипов, сложившихся в англоговорящем мире под влиянием исторических связей, иммиграционных волн и популярных произведений времен холодной войны, типа «Доктора Стрейнджлава». Однако, если следовать рекомендациям Д’Аламбера, то нужно попытаться заставить Кафку и Гончарова звучать как иностранцы (каковыми они, безусловно, и являются), «украшая» переводной язык их произведений чертами, не свойственными английскому.

Конечно, на немецком и русском Кафка и Гончаров — сколь бы уникальна ни была их манера письма — для носителей соответствующих языков не звучат по-иностранному. Форенизация перевода — это неизбежно некоторая добавка к оригиналу. В абракадабре Чаплина, как и в новых переводах литературной классики, иностранный дух специально конструируется в рамках принимающего языка. В результате иностранное звучание перевода, призванное дать читателю представление о свойствах источника, может только повторить и усилить то представление об иностранной культуре, которое уже имеется в культуре принимающей.

Фридрих Шлейермахер, выдающийся философ XIX века и переводчик Платона на немецкий, размышлял над этим принципиальным парадоксом в своей часто цитируемой лекции «О разных методах перевода». Принято считать, что, говоря «заставить автора говорить на языке перевода так, как будто это его родной язык, — задача не только неразрешимая, но также бессмысленная и пустая»[18], Шлейермахер дистанцируется от гладкого, незаметного или «нормализующего» перевода{26}. Однако эту знаменитую цитату можно понимать и наоборот: стилизовать английский перевод Кафки под речь «водевильного» немца было бы так же искусственно, как заставить Грегора Замзу превращаться в жука в спальне домика на лондонской окраине.

Зачем нам вообще нужно, чтобы Кафка звучал по-немецки? На немецком Кафка не звучит как немец — он звучит как Кафка. Однако для носителя английского, который хотя и выучил немецкий, но не чувствует себя в нем как дома, все написанное Кафкой звучит слегка на немецкий лад именно потому, что немецкий — не родной для читателя язык. Придать английскому переводу Кафки легкий немецкий привкус — это, вероятно, лучшее, что может сделать переводчик для передачи собственных ощущений от чтения оригинала.

По мнению Шлейермахера, у всех людей, кроме «удивительных мастеров, которые одинаково владеют несколькими языками», при чтении произведения на неродном языке «сохраняется чувство чужого». Задача переводчика — «именно это чувство иностранного распространить на своих читателей». Однако эта задача крайне трудна и противоречива, если нет возможности опереться на уже сложившиеся в принимающем языке традиции передачи конкретной «инакости», связанной с культурой языка оригинала.

Таким образом, переводчик способен передать «иностранность» звучания лишь при переводе с языка, с которым у принимающего языка и его культуры уже существуют сложившиеся отношения. У англоязычного мира в целом наиболее долгие и глубокие связи такого рода сложились с французским. В США для большинства молодых читателей самым знакомым иностранным языком в последнее время стал испанский. Поэтому у английского языка есть немало возможностей для передачи французского колорита, а у американского английского — еще и множество способов демонстрации колорита испанского. Отчасти мы способны передать немецкость и, в еще меньшей степени, итальянскость. А как быть с языком йоруба, маратхи или чувашским? Да и с любым другим из почти семи тысяч языков мира? Нет никаких оснований считать, что какой-то из имеющихся в распоряжении английского переводчика приемов позволит ему создать ощущение чтения на йоруба или передать нюансы чувашских текстов. Ведь мы не имеем никакого представления об этих языках. Сохранить в переводе иностранные особенности оригинала возможно только в тех случаях, когда оригинал не совсем чужд.

С другой стороны, переводные тексты могут научить заинтересованных читателей каким-то особенностям звучания, духа и даже синтаксиса оригинала. Это могут сделать и оригиналы: роман Чинуа Ачебе Things Fall Apart[19] знакомит с некоторыми элементами африканских языков, а роман Упаманю Чаттерджи English, August[20] дает начальный словарный запас хинди и бенгали. Но если иностранность не является темой произведения, если она не обозначена явным образом в сюжете, то для возникновения соответствующего эффекта необходимо предварительное знакомство с данным иностранным языком. Чтобы хотя бы заметить, что это предложение с немецкого форенизационным переводом является, знать вам надо, что в немецких подчиненных предложениях глаголы на конце ставятся. Иначе оно покажется вам смешным, нескладным, бессмысленным и так далее, а вовсе не немецким.

В песне из фильма Modern Times и в клипе Адриано Челентано шутливо обыгрывается буквальное звучание иностранной речи в пении и разговорном диалоге. Какой-нибудь современный перевод «Превращения» на английский мог бы, конечно, прозвучать в голове читателя в неродной фонологии. Первые слова Грегора Замзы

«Oh God,» he thought, «what a gruelling job I’ve picked! Day in, day out — on the road.»[21]

воспринимались бы в таком случае как письменная репрезентация звуков, которые точнее было бы транскрибировать следующим образом:

«Och Gott,» e saut, «vot a kruling tschop aif picked! Tay in, tay out — on ze rote.»

Это, конечно, очень глупо: ни один переводчик не рассчитывает на то, что его перевод будет звучать с нарочитым акцентом. Но зато это заставляет нас задуматься над реальным вопросом: если под иноязычным звучанием понимается не это, то что? Что дает нам основания судить, сохраняют ли приведенные ниже абзацы французский дух оригинала Жака Деррида или их просто очень трудно понять?

The positive and the classical sciences of writing are obliged to repress this sort of question. Up to a certain point, such repression is even necessary to the progress of positive investigation. Beside the fact that it would still be held within a philosophizing logic, the ontophenomenological question of essence, that is to say of the origin of writing, could, by itself, only paralyse or sterilise the typological or historical research of facts.

My intention, therefore, is not to weigh that prejudicial question, that dry, necessary and somewhat facile question of right, against the power and efficacy of the positive researches which we may witness today. The genesis and system of scripts had never led to such profound, extended and assured explorations. It is not really a matter of weighing the question against the importance of the discovery; since the questions are imponderable, they cannot be weighed. If the issue is not quite that, it is perhaps because its repression has real consequences in the very content of the researches that, in the present case and in a privileged way, are always arranged around problems of definition and beginning[22]{27}.

Мы знаем, что содержание этого трудного для восприятия отрывка не связано с тем, звучит он по-английски или нет — песенка Челентано уже показала нам, что фонетического подобия английской речи можно достичь с помощью совершенно бессмысленного набора звуков. Однако есть один момент, который указывает на перевод с французского: неестественное употребление множественного числа слова research, отражающее естественное употребление похожего французского слова recherches. Ясно, что заметить это может лишь читатель, знающий не только английский, но и французский: иностранность researches неочевидна для знающего только английский читателя, который может выдвинуть собственную гипотезу для его объяснения или счесть слово специальным или техническим термином, характерным для данного автора. Но если читатель двуязычен и к тому же знаком с французской философской терминологией, то слово positive, предшествующее слову researches, вносит полную ясность. Двуязычный читатель легко поймет, что positive researches соответствует оригинальному словосочетанию recherches positives. Другой вопрос, что это словосочетание значит: это стандартный перевод на французский английского выражения empirical investigation.

Мы можем сказать, что positive researches — это плохой перевод стандартного французского оборота, с которым переводчик обошелся как с чем-то иным. А можем увидеть в нем аутентичный отзвук оригинала. В действительности, если английская фраза не кажется неестественной, мы и не заметим, что она содержит какие-то следы неанглийскости. Но так же верно, что мы не увидим в ней аутентичного французского, если французский нам не знаком.

Обратный перевод иноязычия positive researches на ряд других языков, включая новогреческий, приведет к тому же результату, то есть позволит идентифицировать его значение с empirical investigation. Если не знать, что перевод сделан с языка А, то стратегия форенизации сама по себе не позволяет читателю определить, с какого именно языка был сделан перевод.

При форенизации перевода английский текст начинает отражать определенные узкие аспекты исходного языка, такие как порядок слов или структура предложения. Но для создания эффекта форенизации переводчики опираются на уже имеющиеся у читателя знания о форме и звучании иностранного языка; в случае с приведенным выше переводом текста Деррида, выполненным Гаятри Чакраворти Спиваком, — о специальных словарных выражениях иностранного языка.

Представьте себе роман, переведенный, например, с хинди, где есть три способа сказать you[23]: tu, tum и ap, соответствующие задушевному, приятельскому и формальному общению. Выбор того или иного местоимения — важная характеристика взаимоотношений между персонажами нашего воображаемого романа. Может ли переводчик создать в английском лингвистическую аномалию, отражающую тройственное использование you? Конечно. Но поймем ли мы, что это отзвук хинди? Только если переводчик сделает соответствующее примечание — ведь мы-то хинди не знаем.

Поскольку переводы преимущественно делаются между языками, носители которых связаны между собой в области культуры, экономики и политики, то для отражения иноязычия — и престижности — заграничных текстов часто заимствуют формы или лексику исходного языка. В XVI веке, например, с итальянского на французский было переведено множество литературных и философских текстов — точно так же как для украшения французских дворцов и замков принято было приглашать итальянских мастеров. Тогдашние переводчики на французский так и сыпали итальянскими терминами и оборотами, потому что считали их известными или необходимыми французским читателям. Более того: они считали, что французскому языку пойдет на пользу, если он станет слегка похожим на итальянский. По правде говоря, этот процесс «обыталивания» французского продолжается и по сей день. Caban (бушлат) или caleçon (трусы) у вас в шкафу, а если повезет — cantaloup (дыня-канталупа) и caviar (черная икра) в холодильнике, как и много других обыденных, научных, изысканных и деликатесных вещей, — все это во французском называется словами, заимствованными из итальянского. И в большинстве случаев начало этому заимствованию положили переводчики{28}.

Аналогичное расширение словарного запаса произошло в XIX веке, когда немецкоговорящие народы стали объединяться в отдельную, все более однородную нацию. Немецкие переводчики намеренно заимствовали слова из греческого, французского и английского, стремясь не просто открыть носителям немецкого доступ к европейской классике, но и обогатить немецкий язык новой лексикой. Ситуация виделась им следующим образом: французский и английский — это языки международного общения, за ними стоят мощные государства. Поэтому носители других языков учат французский или — реже — английский. Как может немецкий стать основой мощного государства, если неносители не станут учиться читать на нем? А зачем учиться читать по-немецки, если на этом языке трудно передать все богатство транснациональных культур европейской цивилизации?

В современном мире переводчики на «малые» языки тоже часто считают своей задачей сберечь или обогатить родной язык или то и другое вместе. Вот письмо, которое я на днях получил от переводчика из Тарту:

На моем родном языке — эстонском — говорит около миллиона человек. Тем не менее я убежден, что книга «Жизнь способ употребления» и мой язык заслуживают друг друга. Переводя книгу Перека, я хочу доказать, что эстонский достаточно гибок и богат, чтобы справиться со сложностями, которые возникают в ходе такой работы.

Ясно, что перевод может служить интересам нации, но и интернационализму — тоже. Современный французский писатель, пишущий под псевдонимом Антуан Володин, весьма своеобразно сформулировал причины, по которым он хочет пользоваться родным языком как иностранным. Для Володина французский — это не просто язык Расина и Вольтера. Поскольку переводы на французский имеют давнюю традицию, французский — это и язык Пушкина, Шаламова, Ли Бо и Гарсиа Маркеса. С его точки зрения, французский — не основной вектор национальной идентичности, истории и культуры, но «язык, выражающий культуры, философии и проблемы, никак не связанные с привычками французского общества или мира франкофонов»{29}. Дело не в том, что французский по своей природе или судьбе язык международный, — наоборот, именно традиции перевода на французский делают его интернациональным средством общения в современном мире. Благодаря своей долгой истории переводов с разных языков французский может теперь стать основой некоей воображаемой, бесконечно захватывающей литературы, которую Володин предпочитает считать совершенно нефранцузской.

Таким образом, было бы совершенно неверно объяснять усиливающееся взаимопроникновение английского, французского, немецкого и итальянского в сочетании с терминами и оборотами из древних языков — латыни и греческого, а также (в произведениях Володина) из русского и китайского лишь тем, что сейчас называется глобализацией. В любом случае глобализация не привносит в другие языки и культуры один только английский. Ее примерами может служить и распространение языка пиццы и словаря пасты по магазинчикам и кафе всего мира. Она является также результатом долгих усилий переводчиков повысить статус своих национальных языков до международного уровня. При этом они могут и не стремиться придать своим переводам иностранный колорит. А если бы и стремились, результат получился обратным: заимствованные или имитированные ими слова до такой степени вошли в принимающий язык, что больше не кажутся иностранными.

Не менее 40 % заголовков статей в любом большом словаре английского заимствованы из других языков. Любому иноязычию — будь то слово, оборот речи или грамматическая структура, — которое привносит переводчик в наш восхитительно и возмутительно податливый язык для передачи аутентичного звучания оригинала, уготовано одно из двух. Оно будет либо отвергнуто как неудачный, неуклюжий и неполноценный «переводизм», либо поглощено и усвоено английским так, что перестанет казаться иностранным.

Однако современные попытки создания переводов на английский, сохраняющих иностранный дух, трудно сравнивать с переводческими кампаниями прошлых столетий, когда немецкому придавалось сходство с английским, французскому — с итальянским, сирийскому — с греческим и так далее. Современные форенизаторы не стремятся сделать английский международным языком — он и так им является. Они в какой-то мере пытаются обогатить английский лингвистическими ресурсами, которыми обладают языки от него далекие. «Начиная свою переводческую деятельность, я подсознательно стремился — среди прочего — оживить английский», — сказал Ричард Пивер в интервью «Нью-Йоркер»{30}. Этот креативный писательский проект основан на стремлении Пивера поделиться с читателем теми чувствами, которые он сам испытывает, читая русские романы. Он часто подчеркивает, что сам не владеет русским свободно и полагается на сделанный женой подстрочник, перерабатывая его в литературное произведение{31}. Нечто подобное может быть верно и в отношении других апологетов переводческих стратегий, направленных на создание звучащих нарочито по-иностранному переводов. Так что стремление создавать переводы, подвергающие оригиналы наименьшему «этноцентрическому насилию», чревато опасностью впасть в другую крайность: изображать, как нелепо говорят иностранцы.

Естественный способ сохранить иностранность иностранного высказывания — оставить его — частично или полностью — на языке оригинала. Такая возможность есть при переводе на любой язык и в некоторой степени использовалась в переводах на каждый{32}.

Передать иноязычие всерьез довольно трудно. А для передачи его в комической, но необидной форме нужен талант Чаплина или Челентано.

Первое, что делает перевод, — это передает смысл иностранного текста. Как мы увидим далее, это само по себе довольно сложно.

6. Свободное владение: вы действительно владеете родным языком?

Переводчики традиционно, а ныне почти исключительно, переводят на так называемый материнский, то есть родной язык. В переводоведении это называется переводом на язык L1, в то время как перевод на L2 — это перевод на язык, который вы выучили. Но что же такое родной язык?

Все мы берем начало от своей матери, и кажется очевидным, что свой первый язык мы учим у нее на руках. Язык, на котором с вами говорит мать, — это язык, получаемый при рождении, поэтому язык матери мы называем родным.

В языкознании считается аксиомой, что носитель языка полностью им овладел, и наоборот, свободное владение языком означает, что вы знаете его на уровне носителя. Несмотря на очевидный факт, что носители языка пользуются им бесконечно разными способами, имея зачастую совершенно разный словарный запас и разные привычки в отношении стиля, произношения и так далее, мы исходим из предположения, что только носители, допустим, английского знают английский в совершенстве и только носители могут судить о том, владеет ли кто-то их языком как родным.

Наблюдая за другими и за собой, мы знаем, что носители языка тоже делают грамматические и лексические ошибки, а время от времени не могут подобрать нужные слова. Сейчас принято считать, что оговорки и затруднения в речи носителей языка сами являются частью того, что мы называем свободным владением языком. Преподаватели иностранных языков хорошо понимают, какие ошибки характерны для изучающих язык, а какие — для носителей этого языка. И носитель любого языка различает в речи других людей некоторые ошибки, которые явно указывают на то, что язык для говорящего не родной. Но давайте отложим в сторону все эти практические различия между родным и неродным языком. Использование слов материнский и родной в связи со свободным владением языком, который мы называем своим, порождает другие, гораздо более сложные вопросы.

Материнскому языку не обязательно учиться у матери. С тем же успехом ему можно научиться у братьев и сестер, няни или соседских детей. Для нормального развития человека важно лишь, чтобы в детстве в его ближайшем окружении был какой-нибудь язык, потому что ребенок не может изобрести язык сам, без информации извне. Первый язык мы усваиваем из тех источников, которые доступны нам в детстве. Одни дети делают это быстрее, другие медленнее, у кого-то словарный запас больше, у кого-то меньше, но все дети обычно достигают уровня, необходимого для общения, в довольно узкий промежуток времени — от года до трех. Однако язык, которым мы овладели в этот ранний период своего развития, в будущем может и не стать самым привычным для нас языком. Многие не очень хорошо владеют тем языком, которому научились в раннем детстве. Формальное образование часто замещает язык детства тем языком, который становится средством повседневного общения во взрослой жизни.

С тех пор как в VI–VII веках латынь исчезла из разговорной речи и до времен Декарта, Ньютона и Лейбница, ни одна мать не разговаривала на латыни со своим ребенком и ни один ребенок не рождался в семье, говорящей на латыни. Однако на протяжении более чем тысячелетия в христианской Европе образованные юноши из высших слоев общества изучали латынь. В течение всего этого долгого периода именно латынь была для образованных европейцев языком размышлений, официальных выступлений и создания текстов в самых разных сферах деятельности: дипломатии, философии, математике, естественных науках, религии. Язык изучали посредством письменных занятий, а в школах, монастырях, церквях, канцеляриях, судах на нем говорили, используя устную форму письменного языка. В то время, когда латынь была основным средством общения, у всех говоривших на ней был по крайней мере еще один родной язык, но эти разговорные языки не использовались для сложных рассуждений. Однако если существует четкое различие между языком, выученным от матери, и тем, на котором наиболее эффективно общались высокородные мужи в Западной Европе между 700 и 1700 годами нашей эры, то сами понятия материнского языка и носителя языка нуждаются в пересмотре.

Примеры различий между первым выученным языком и рабочим языком можно найти почти повсюду. В моей собственной семье таких примеров несколько. У моего отца первым языком был идиш — язык его матери и окружения в лондонском Ист-Энде лет девяносто назад. Пойдя в школу, он овладел английским. Нет никаких сомнений, что очень скоро он научился пользоваться английским намного свободнее, чем материнским языком. Точно так же мать моих детей в детстве говорила по-венгерски, но, переехав в пятилетнем возрасте во Францию, выучила французский. В обоих случаях материнский язык не был потерян. Декарт, Ньютон и Лейбниц тоже повседневно разговаривали на своих родных языках: французском, английском и немецком соответственно.

В современном мире материнский язык часто используется лишь для общения со старшим поколением, а в сфере интеллектуальной деятельности замещается выученным. Для обоих моих родственников идиш и венгерский остались языком общения с матерями и во взрослой жизни больше практически никак не применялись. Это довольно типичная ситуация для иммигрантов первого поколения, живущих в таких странах, как Франция, Великобритания и США. Многие из них владеют материнским языком на уровне, которого достигли примерно в пятилетнем возрасте. Но у Декарта и Ньютона было по-другому: они умели писать на французском и английском языках соответственно. Да и для миллионов нынешних билингвов это вполне может быть не так.

На протяжении всей жизни у нас сохраняются более или менее глубокие эмоции по отношению к языку наших первых песен, детских стишков, игр и семейных ритуалов. Это основополагающие впечатления, и язык, на котором они были получены, навсегда будет озарен их теплым светом. Но из этого не следует автоматически, что язык наших самых ранних воспоминаний играет какую-то особую роль в нашем становлении или в формировании личности.

Если первый выученный язык замещается языком, на котором человек получает образование, он перестает быть основным языком развития личности. Именно на втором языке, который все больше выходит на первый план, осваиваются азы письма и счета, важные системы вроде бейсбольных или хоккейных правил, тексты песен и сложности социального взаимодействия вне семейного круга со всеми их синяками и шишками. Весь этот поток знаний может, разумеется, быть транслирован обратно на первый язык, особенно если в семье об этом заботятся и родители или братья с сестрами не жалеют времени, чтобы научить ребенка выражать его новообретенные знания на внутрисемейном языке. Но без такой поддержки мало кто из детей станет тратить время на столь очевидно бесполезное занятие (бесполезное, потому что оно никак не связано с социальным и личным применением новых навыков).

Называя самый удобный для человека язык материнским, мы смешиваем две разные вещи: хронологию освоения человеком языков и загадочное понятие свободного владения языком. При этом происходит и более коварная подмена: создается впечатление, будто предпочитаемый нами язык — не просто язык, на котором с нами говорила мать, но и в некотором мистическом смысле мать нашей личности — язык, сделавший нас тем, что мы есть. Это не нейтральный термин: он нагружен массой идей о взаимосвязях между языком и личностью, и он обременяет нас этой ношей до тех пор, пока мы считаем, что это естественный, не вызывающий осложнений способ именования нашего лингвистического дома.

Все мы, вероятно, рождаемся со способностью и потребностью овладеть языком. Некоторые лингвисты называют это «устройством усвоения языка», встроенным в мозг. Но при этом мы не настроены от рождения на какой-то определенный язык: в начале жизни все младенцы безъязыки. Тем не менее мы используем термин родной язык, как если бы это было не так — как будто тот язык, который мы ценой естественных, но весьма энергичных усилий усваиваем из окружающей нас в детстве среды, принадлежит нам по праву рождения, достается в наследство, служит определенным и неизменным вместилищем нашей лингвистической индивидуальности. Однако знание французского, английского или тагальского не дается нам по праву рождения, а тем более не достается в наследство: это наше личное достижение. Говорить, что вы владеете языком как родным, так же неточно и в некоторой степени так же сбивает с толку, как и называть язык материнским.

Своеобразие этих лингвистических терминов особенно бросается в глаза в британских и американских университетах, где, приглашая на работу преподавателя языка, обычно уточняют, что претендент должен владеть языком как родным или квазиродным. Что может означать квазиродной? На практике это означает очень-очень хорошо. А неявно это подразумевает, что вы можете очень хорошо знать французский, русский или арабский, даже если не владеете им по праву рождения. Однако самые очевидные следствия этой формулировки заключаются в том, что, во‐первых, существует различие между теми, кто был рожден в среде языка, и теми, кто не был, а во‐вторых, что для преподавания этого языка на высшем уровне это различие не имеет значения. Однако это приводит к удивительному парадоксу. Если верно последнее, то как может быть верно первое?

Языковеды отличают грамматически и лексически приемлемые предложения от неприемлемых, обращаясь к интуитивным оценкам носителей языка. Знание носителя — критерий, который чаще всего используется для определения того, что именно должна объяснять грамматика языка. Может показаться очевидным, что Jill loves Jack[24] — это предложение на английском языке, а Jill Jack loves — нет и что грамматика английского языка должна объяснять, почему первое приемлемо, а второе — нет. Но если при определении, что такое английский, полагаться лишь на мнение носителей, то процесс составления грамматики английского языка приобретает свойства порочного круга. Мы-то как оцениваем, владеет ли человек языком как родным? Только обращаясь к грамматике, составленной на основании отзывов носителей. Однако не существует безошибочного способа отличить носителя от неносителя. Чаще всего мы даже не проводим никакого формального тестирования — просто верим на слово. И в результате часто ошибаемся.

Иными словами, англоговорящие не могут с уверенностью сказать, усвоил ли их собеседник английский с молоком матери, выучил его в школе или еще как-то. А если речь идет о письменных текстах, то отличить носителей от неносителей еще труднее. Когда я говорю по-французски, меня иногда принимают за француза. Но я не носитель французского в обычном смысле: я выучил французский в школе на уроках тихого и кроткого мистера Смита. Когда французы изумленно восклицают: «А я думал, что вы француз!» — я по-прежнему краснею от удовольствия, как отличник, которым был когда-то. Но на самом деле эти льстецы хотели сказать не что я свободно говорю по-французски, а что они сочли мою речь признаком конкретной национальности. Национальность как раз одна из немногих вещей, которая дается человеку при рождении — либо из-за национальности родителей (по праву крови, jus sanguinis), либо из-за места рождения (по праву почвы, jus soli){33}. Относительно короткая история европейских национальных государств, основанных на общности языка, привела к путанице между языком и национальностью, а также между родным языком и страной происхождения.

Ни ваш паспорт, ни язык, выученный в раннем детстве, не имеют никакого отношения к вашей компетентности как переводчика. Важно лишь, свободно ли вы владеете — или полагаете, что свободно владеете, — языком, на который переводите. Называть его родным не помогает, еще меньше помогает утверждение, что переводить можно только на материнский язык. Существует столько разных способов почувствовать себя в языке «как дома», что не имеет никакого смысла разбивать говорящих на две категории — носители и неносители, — как бы широки ни были определения этих категорий.

Принято считать, что переводить можно только при условии, что ты прекрасно знаешь оба языка, но во многих областях это не так. Например, перевод поэзии, пьес и субтитров к фильмам часто выполняется совместно. Для одного партнера родным является язык оригинала, L1, а для другого — язык перевода, L2; кроме того, оба должны знать какой-то общий язык — обычно, но необязательно, это L2. А еще переводчик на целевой язык должен быть или считать себя экспертом в языке жанра — как драматург, или поэт, или умелый выразитель смысла в сжатых субтитрах и так далее. Даже в переводе художественной прозы есть знаменитые переводческие команды: например, Ричард Пивер и Лариса Волохонская вместе заново перевели многие классические произведения русской литературы. Другого рода партнерство использую я при переводе романов Исмаиля Кадаре, написанных на албанском — языке, которым я владею лишь на уровне разговорника. Я беру за основу французские переводы скрипача Теди Папаврами, а затем задаю вопросы на французском Папаврами и Кадаре, который знает французский достаточно хорошо, чтобы обсуждать аллюзии, отсылки, стиль и прочее.

За пределами Западной Европы предубеждение против переводов на неродной язык менее распространено, а в некоторых местах совершенно отсутствует. В течение долгих десятилетий Советский Союз настаивал, что выступления его делегатов в ООН должны переводиться не носителями других официальных языков, а носителями русского, профессиональными переводчиками на испанский, французский, английский, арабский и китайский. В московской переводческой школе в оправдание этой политически мотивированной практики была создана теория — или скорее легенда, — согласно которой главным навыком устного переводчика является его доскональное понимание оригинала{34}. Большинство профессионалов не разделяют эту точку зрения, считая, что для выполнения непостижимо тяжелой нагрузки на мозг, какой является синхронный перевод, необходимо автоматическое владение целевым языком, — однако более сорока лет в русских кабинах ООН действительно работали L2-переводчики, которые очень хорошо справлялись со своей задачей{35}.

Письменный L2-перевод — перевод на «неродной» язык — широко распространен за пределами небольшой группы языков Запада с их устоявшейся традицией изучения иностранных языков в школе и долгой историей взаимных переводов. Лишь немногие «свободно» пишущие на английском, французском, испанском или немецком бегло читают на тамильском, тагальском, фарси или языке волоф; еще меньше среди них тех, кто хотел бы посвящать свое время переводам. Для пишущих на этих и многих других языках мира единственная возможность обратиться к международной читательской аудитории — перевести свое произведение на мировой язык, выученный в школе, в путешествиях или в эмиграции. Этот шаг может оказаться губительным. Современные L2-переводы из Китая и Албании печально знамениты своим ужасным качеством. Самые глупые ошибки перевода в рекламных брошюрах и объявлениях для туристов явно сделаны L2-переводчиками. Однако тщетно было бы настаивать на том, чтобы все межкультурные коммуникации в мире базировались на L1-переводах, без сопутствующего требования: чтобы в образовательной системе каждого из восьмидесяти основных языков общения значительные ресурсы выделялись на подготовку семидесяти девяти групп квалифицированных L1-переводчиков в каждом выпуске студентов. Единственная альтернатива этой утопии — выработка у носителей целевых языков большей терпимости и доброжелательности в отношении переводов на английский, французский, немецкий и так далее, сделанных L2-переводчиками, которые прикладывают огромные усилия, чтобы их понимали.

7. Значение — вещь непростая

Независимо от того, кто сделал перевод — носитель языка L1 или L2, — адекватный перевод передает значение высказывания, сделанного на иностранном языке.

Это звучит довольно прямолинейно и полностью соответствует описанию услуги, которую предлагают современные устные и письменные переводчики. Однако это не обеспечивает адекватного понимания того, что такое перевод, потому что значение высказывания — вещь неоднозначная. То, что мы говорим или пишем, значит сразу много всего. Высказывание имеет массу разнообразных значений. Значение значения — звучит пугающе, но невозможно изучать переводы, обходя эту тему стороной. Это может показаться философской головоломкой, но на самом деле каждый перевод ее решает.

Очевидно, что значение — это больше, чем просто значение слов. Вот вам наглядная иллюстрация. Джим отправился в поход с друзьями. Он отстал от группы, сбился с пути, заблудился в лесной чаще — но вдруг почувствовал запах кофе. Что это значит? Это значит, что лагерь неподалеку. Для Джима это имеет подлинное и огромное значение — но оно никак не связано со словами.

Значения, которые вещи имеют сами по себе, называются симптоматическими. Запахи, звуки, физические ощущения, присутствие того или иного естественного или искусственного объекта всегда имеют симптоматические значения. В повседневной жизни мы сталкиваемся с тысячами такого рода ключей, но обращаем внимание лишь на те, которые снабжают наш мир интересующими нас значениями. Аналогичным образом любое высказывание имеет симптоматическое значение уже по одному тому, что оно произнесено. Если я захожу в кафе и заказываю эспрессо, что это значит? Симптоматическое значение этого: я говорю по-английски, бариста говорит по-английски и так далее. Это очевидно. Чаще всего симптоматическое значение высказывания слишком очевидно, чтобы обращать на него внимание. Но не всегда.

В фильме «Большой побег», снятом Джоном Стёрджесом в 1964 году, рассказана почти реальная история массового побега заключенных из немецкого лагеря для военнопленных. Руководитель заговора майор авиации Бартлетт, хорошо владеющий французским и немецким, вместе с капитаном авиации Макдональдом, который говорит только по-английски, через туннель добираются до побережья Ла-Манша. Одетые как французские бизнесмены, они стоят в очереди на автобус, который должен повезти их дальше. Происходит проверка документов. Бартлетт успешно проходит ее, объясняясь на хорошем французском и немецком. Он уже начинает входить в автобус, когда хитроумный полицейский желает им обоим счастливого пути — по-английски! Стоящий на ступеньке Макдональд оборачивается и, улыбаясь, выпаливает тоже по-английски: «Спасибо!» — что кладет конец его большому побегу. Беглецов ловят не из-за лингвистического значения слов полицейского или ответа Макдональда, а из-за симптоматического значения используемого языка.

Симптоматическое значение используемого языка невозможно воспроизвести ни на каком другом языке. Нельзя, к примеру, воссоздать значение «английской реплики во время побега из немецкого лагеря» с помощью финского. Во французской версии фильма пожелание полицейского и ответ беглеца остаются на английском — предполагается, что французский зритель распознает английскую речь и поймет симптоматическое значение использования английского в Германии военного времени. Но тем зрителям, которые воспринимают английский, французский и немецкий как некий «средний западноевропейский», невозможно передать значение происходящего ни переведя этот диалог, ни оставив его без перевода (как для французов) — поскольку использование любого другого языка, кроме английского, ничего не даст. Придется добавить еще один канал коммуникации, например субтитры. Дополнительное сообщение должно заключать в себе металингвистическое описание высказывания, например: «Немецкий полицейский говорит по-английски» или «Полицейский использует родной язык беглеца, который опрометчиво отвечает на нем же». Будет ли такое описание считаться переводом? Должно, конечно, потому что его цель и практический смысл состоят в том, чтобы дать быстрый доступ к значению произведения на иностранном языке. Однако оно не подпадает под прямолинейное определение перевода, данное в начале главы. Субтитры не воспроизводят точное значение фразы, произнесенной на другом языке. Они просто содержат информацию, которая позволяет понять не столько что именно сказано, сколько что при этом происходит.

Чтобы что-то понять, всегда необходимо соотнести сказанное («Спасибо» Макдональда) со значением того факта, что это сказано. Это основа всех коммуникативных актов. Беда в том, что связь сказанного со значением того, что оно сказано, непостоянна и часто очень туманна. В конце концов английский беглец был бы пойман независимо от того, что он ответил полицейскому, если этот ответ был на английском. В этом конкретном контексте можно утверждать, что «Спасибо!», «Иди к черту» и «Вы — настоящий джентльмен» имеют одно и то же значение, — и это немыслимое утверждение можно обосновать тем, что китайские субтитры будут идентичными.

Если вернуться к истории с заблудившимся в лесу Джимом и добавить ему в пару Джейн, то, почувствовав волшебный аромат кофе, один из них мог бы сказать: «Ага! Пахнет кофе!» или «Ты чувствуешь тот же запах, что и я?», «Ты тоже чувствуешь запах кофе?». С точки зрения синтаксиса эти три предложения различаются по значению, однако в этой ситуации все они имеют общий смысл: лагерь рядом, Джим и Джейн не потерялись, сейчас они присоединятся к своим и т. п. При переводе синтаксическая разница между этими предложениями вряд ли имеет значение. Тут важно передать смысл высказывания, и именно в умении сделать это на другом языке состоит мастерство переводчика. В разных языках и связанных с ними культурах могут значительно различаться уровни формальности при общении, а также нормы отношений между потерявшимися в лесу мужчинами и женщинами. В истории с Джимом и Джейн задача переводчика — передать смысл этого высказывания при данных обстоятельствах в той форме, которая приемлема в целевом языке и культуре. При этом не важно, сохраняется ли синтаксическое значение высказывания Джима.

Конечно, Джим мог бы передать значение того факта, что он почувствовал определенный запах, не словами, а улыбкой, движением ноздрей, взмахом руки. Во многих подобных обстоятельствах невербальная коммуникация может иметь тот же смысл, что и высказывание. Это неудобный для переводоведения факт, но значение присуще не только словам. Разбираясь в том, что́ то-то и то-то означает и какое значение было получено, трудно провести четкую грань между языковыми и внеязыковыми средствами коммуникации: в истории с Джимом и Джейн — между улыбкой, движением ноздрей, взмахом руки и речью. Между языком и всем остальным нет четкого водораздела — лишь размытая неровная полоса.

Симптоматические значения и невербальные дополнения к вербальным выражениям лежат на краю или даже за краем поля перевода, которое охватывает лишь языковые формы, — но у каждого высказывания помимо языковой формы есть многое другое. Вот почему нельзя четко определить, где кончается один тип, вид или уровень значения и начинается другой. Если посмотреть сцену у автобуса из фильма «Большой побег» без звука, то видно, как человек в кожаном пальто прощается с двумя штатскими, один из которых дружелюбно прощается в ответ и вдруг внезапно бросается бежать. Ничего не понятно. А если прослушать звуковую дорожку этой сцены, не видя ситуации, в которой один говорит «Счастливого пути» с легким немецким акцентом, то все кажется еще непонятнее. Сама ситуация ничего не говорит о смысле высказывания, если вы его не слышите. И наоборот, высказывание не несет необходимой информации, которая позволила бы восстановить ситуацию. Необходимо и то и другое.

Фильмы — хороший инструмент для исследования разнообразных путей, какими передается значение. То, что мы понимаем из кадра или сцены, складывается из различной информации, полученной нами с помощью разных технических средств. Угол камеры и глубина кадра, декорации, одежда персонажей, мимика и движения тела, предметы в кадре, звуковые эффекты и наложенная фоновая музыка — все это вносит свой вклад в те значения, которые мы извлекаем из сцены или кадра. В наиболее совершенных фильмах ни один из потоков не может быть отделен от остальных. Они работают в совокупности, и их распределение во времени тоже важно. Каждый поток значения — составная часть контекста, который придает значимость всем остальным потокам и обязательно отражается на тех значениях, которые они имеют.

Что наглядно видно на примере фильма, верно и для человеческого общения вообще, включая самые проходные и простые высказывания. Для перевода и для всех нас значение — это контекст.

Предложение «Один двойной макиато с собой», которое я произношу почти ежедневно примерно в восемь утра, значит то, что оно значит, если клиент обращается в кофейне к бариста. Ситуация (кофейня) и участники (клиент и бариста) — необходимые и неотъемлемые составляющие его значения. Представьте себе, что вы говорите то же самое в два часа ночи в постели с любимым человеком. Или что это говорит пересекающий Сахару фанат-велосипедист по прибытии в палаточный лагерь туарегов. Слова те же самые, но факт их произнесения будет означать нечто совершенно иное. Симптоматически он может означать, что вам приснился кошмар или что велосипедист сошел с ума от обезвоживания. Любой эпизод речевого поведения, даже простой заказ кофе, приобретает иное значение при изменении ситуации.

Эту мысль стоит повторить: значение высказывания для его автора и адресата зависит не только от значения произнесенных слов. Два основных фактора, влияющих на передачу высказыванием значения (и на само значение, которое передается этим высказыванием), — это, во‐первых, ситуация, в которой оно произносится (время, место, знание о стандартном поведении людей в этом месте в это время), а во‐вторых, личности и взаимоотношения участников. Лингвистическое значение произнесенных слов тоже важно (двойной макиато и капучино с обезжиренным молоком — это разные напитки), но оно охватывает лишь часть того, что происходит при произнесении высказывания. Может показаться, что только эта часть была переведена, но на самом деле это далеко не все, что было сказано.

В своем классическом труде по языкознанию философ Дж. Л. Остин указывал, что некоторые типы английских глаголов не описывают действия, а сами являются действиями в момент, когда их произносят. «Предупреждаю тебя, чтобы ты держался подальше от края скалы» — это предупреждение, потому что говорящий сказал: «Предупреждаю тебя». В английском есть целый ряд таких перформативных глаголов, хотя не все из них работают одинаково. Но если пытаться рассматривать promise, warn, advise, threaten, marry, christen, name, judge[25] как отдельный класс глаголов, возникает масса сложностей. Прежде всего, лишь немногие из них выполняют описанные ими действия, если не соблюден ряд нелингвистических условий. Слова «Я нарекаю этот корабль „Королевский нарцисс“» производят нужный эффект (то есть некое реальное судно получает реальное имя), только если человек, имеющий право спускать корабль на воду, произносит их во время реального спуска корабля со всеми сопутствующими ритуалами — разбиванием бутылки шампанского о нос корабля, убиранием упоров и так далее. Если они сказаны при других обстоятельствах, например в шезлонге на пляже, то от этого никакой корабль имени не получит. Остин называет эти сопутствующие условия, необходимые для успешного выполнения действия перформатива, «условиями успешности». Разумеется, существует уйма способов преуменьшить или исказить действия перформатива за счет манипуляции с его «условиями успешности». Но это не отменяет главного утверждения Остина — что эффект высказывания зависит не только от значения входящих в него слов. Нелингвистический антураж лингвистического выражения — такой-то человек говорит в присутствии такого-то в определенное время, в определенном месте и так далее — вот что позволяет пользователям языка производить действия словами.

Многие действия можно выполнить словами, не произнося глаголы, которые якобы производят действия. Я могу пообещать жениться на ком-то, сказав: «Да, конечно» в ответ на просьбу, и это так же меня обязывает, как слова: «Я обещаю». Я могу предупредить указанием: «Держись подальше от края!» — а могу угрожать фразой: «Пойдем выйдем», произнесенной соответствующим тоном. Эффект высказывания определяется не только значениями входящих в него слов. Во многих случаях трудно даже доказать, что он вообще с ними связан, если основываться исключительно на лингвистических фактах.

Намеренное изменение одного или нескольких основных контекстуальных признаков высказывания часто превращает осмысленное высказывание в белиберду. Но можно достичь и обратного эффекта: изменив контекст, можно придать смысл белиберде. В начале своего революционного труда «Синтаксические структуры» (1957) Ноам Хомский привел бессмысленную фразу, призванную объяснить фундаментальную, по его мнению, разницу между осмысленным и грамматически верным предложением. Предложение «Бесцветные зеленые идеи спят яростно»[26] было приведено в качестве грамматически правильного предложения, у которого не может быть никакого смысла. Через несколько месяцев хитроумные студенты умудрились доказать, что Хомский неправ, и вскоре в Стэнфорде начали проводить соревнования по изобретению текстов, в которых предложение «Бесцветные зеленые идеи спят яростно» не только грамматически правильно, но и осмысленно.

Вот один из текстов-победителей:

Возможно, только мысль о том, что наступит пора цветения, заставляет нас осенью покупать эти спящие белые комки зелени, покрытые коричневой бумажной кожей, с любовью сажать их и ухаживать за ними. Для меня чудо, что под этим покрытием они незримо трудятся с такой скоростью, чтобы неожиданно подарить нам потрясающую красоту весенних цветущих луковиц. Во время царствования зимы земля почивает, но эти бесцветные зеленые идеи спят яростно{36}.

В наше время выражение «бесцветные зеленые идеи» могло бы относиться к темам, обсуждавшимся на саммите по изменению климата, проходившем в декабре 2009 года в Копенгагене. Сказать, что они «яростно спят», — это всего лишь констатировать жалкие итоги конференции. Смысл моих слов не в том, что люди играют с языком и часто не оставляют камня на камне от авторитетных обобщений. Важно иное: ни в одном языке нельзя построить грамматически правильное предложение так, чтобы для него невозможно было найти контекст, в котором оно имело бы смысл. Из этого также следует, что любое письменное или устное высказывание — даже полную чепуху — можно (в какой-то момент) перевести. Verdi idee senza colore dormono furiosamente[27].

Перевести высказывание, которое самим своим произнесением позволяет произвести определенное действие (поздороваться, сделать заказ, отдать команду), можно только в том случае, когда в принимающем языке существуют аналогичные соглашения в отношении действий, которые можно произвести словами. Однако в разных культурах и языках люди действуют словами по-разному. Обещание — всюду обещание, но «условия успешности», а также языковые обороты, используемые для дачи обещаний, могут значительно различаться, допустим, в Японии и США. Нужно переводить вовсе не лингвистическое значение фразы I promise, cross my heart and hope to die[28], чтобы дать такое же обещание на принимающем языке. Повторюсь: высказывание, письменное или устное, — не единственный и даже не главный объект перевода, когда важен эффект высказывания, а он важен всегда.

Эти соображения справедливы не только для глаголов, которые Остин назвал перформативами. Спектр действий, которые можно выполнить словами, выходит далеко за рамки привлекших внимание философа обещаний, предупреждений, посвящений, именований и прочего, так что эти вполне обыденные английские глаголы просто помогают расширить наше представление о сферах применения языка. Когда, встретив знакомого, я говорю ему: How are you?[29] — я приветствую его так, как принято в нашем обществе, с помощью соответствующей формулировки. Использую ли я для этого перформативный глагол (как в «селям, ваше высочество, нижайше приветствую вас») или нет (как в «Привет!») — высказывание, играющее роль приветствия, справляется с ней только благодаря действию, которое я с его помощью выполняю. «Приветствие» можно рассматривать как тип, стиль или жанр использования языка. Легко видеть, что для перевода How are you? на другой язык нужно перевести процедуру приветствия, а не сами слова how, are, you. Но то, что считается общепринятым в отношении выражений, входящих в туристические разговорники, не менее верно и во многих других ситуациях перевода. Описание вязального узора, не следующее стандартам таких описаний в принимающем языке, совершенно бесполезно. Точно так же перевод угрозы отомстить, который не соответствует угрозам в принимающей культуре, не является ни угрозой, ни переводом.

Летом 2008 года в «Уолл-стрит джорнэл» была опубликована новостная статья под заголовком GOP VEEP PICK ROILS DEMS[30]. Чтобы понять его смысл, нужно многое знать об американских политических событиях в ходе подготовки к президентским выборам 2008 года, включая прозвища двух основных партий, а также о словесных играх, в которые играют по ночам манхэттенские выпускающие редакторы. Стоит ли пожалеть бедных иностранных переводчиков, которые должны суметь мгновенно передать содержание новости? В общем-то, нет. Значения слов в этом заголовке не важны. Важно, что они играют роль заголовка. Как и любой заголовок в англоязычной прессе, заголовок GOP VEEP PICK ROILS DEMS расшифровывается в самой публикации, написанной менее сжатым языком. Задача переводчика — если сочинением заголовков занимается именно он, а не редактор, — сначала понять суть истории, а потом изобрести для нее подходящий заголовок в соответствии с правилами составления заголовков в принимающей культуре. Например, заголовок Le choix de Madame Palin comme candidate républicaine à la vice-présidence des États-Unis choque le parti démocrate[31] хорошо соответствует французскому стилю составления заголовков и вполне адекватно передает скрытую издевку «Уолл-стрит джорнэл». Оригинал и его перевод должны соответствовать общим правилам составления заголовков в соответствующих культурах, потому что заголовок — это особый жанр (определенный способ использования языка, обусловленный контекстом), точно так же, как обещание, угроза и так далее.

Сколько всего существует жанров? Бессчетное множество. Откуда вы знаете, к какому жанру принадлежит конкретная фраза? А вы и не знаете — в том-то и проблема. Ни одно предложение не содержит всей информации, необходимой для его перевода. Один из важнейших уровней информации, которого не может быть в предложении, рассматриваемом просто как грамматически верная последовательность лексически допустимых слов, — это его жанр. А жанр можно узнать только из контекста высказывания. Конечно, если высказывание устное и сделано прямо при вас, то контекст его произнесения вам известен. Про письменные тексты вы часто тоже многое знаете. Обычно переводчик не соглашается взяться за текст, если ему заранее не скажут, что это: железнодорожное расписание, стихотворение, выступление в ООН или отрывок из романа (да и на родном языке мало кто приступит к чтению любого из этих текстов, не узнав предварительно из описания на титульном листе, суперобложке или еще из какого-то сопроводительного материала, что за текст он читает). Чтобы выполнить задание, переводчик должен знать, что это за задание.

Технически возможно перевести что-то «с нуля», без подготовки или, как выразились бы некоторые литературоведы, «перевести текст как вещь в себе». В конце концов, в некоторых университетах на выпускных экзаменах студентов просят сделать именно это. Но это нельзя назвать честным заданием. Его можно выполнить, только угадав жанр и контекст высказывания. Даже если вы угадаете правильно и даже если считать, что это признак большой эрудиции и тонкого ума, вы все равно просто играете в игру.

У многих жанров в большинстве языков и культур есть узнаваемые формы: кулинарные рецепты, ярмарочная реклама, приветствия, выражения соболезнования, провозглашение новобрачных мужем и женой, судебные заседания, футбольные правила и торговые переговоры встречаются в мире почти повсеместно. Лингвистические формы для этих жанров разнятся, и порой существенно, но если переводчик знает, какой жанр он переводит, и знаком с его формами в целевом языке, перевод не вызывает особых затруднений. Трудности чаще возникают из-за того, что пользователи перевода возражают против словесных «сдвигов», являющихся неотъемлемой частью адекватного перевода. Переводчики не переводят китайские кулинарные рецепты «на английский». Настоящий переводчик переводит их на язык кулинарных рецептов. Аналогично, если нужно перевести титры в фильме, то должны получиться титры, а не ответы на экзамене.

It’s Complicated[32] — это мелодрама с Мэрил Стрип и Алеком Болдуином в главных ролях. У их персонажей в залитой солнцем Санта-Барбаре возникает романтический порыв, несмотря на то что они уже несколько лет в разводе. К упомянутым в названии фильма осложнениям относится изящная и подозрительная молодая жена Болдуина, ее пятилетний сын с невероятно острым слухом, а также трое детей бывших супругов (в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти). Смогут ли родители по-настоящему восстановить семью? Как говорит Болдуин в заключительных кадрах, качаясь на качелях в саду перед домом: It’s complicated[33]. Вырванная из контекста, эта фраза может быть адекватно переведена на французский как C’est compliqué. На школьной контрольной за это поставили бы высший балл.

В контексте киноэпизода, в котором произносится эта фраза, ее вполне можно перевести на французский так же: C’est compliqué. Но во французском прокате фильм не назван C’est compliqué. Прокатчики предпочли назвать его Pas si simple! (Не так-то просто!)

Разница в значении не очень велика. И не то чтобы ситуация, в которой произносится фраза, сильно меняла ее значение: названия фильмов по самой своей сути лишены всякого контекста — на то они и названия. Заглавие нового произведения объявляет и само создает контекст, в котором произведение приобретает значение. Иными словами, сочинение заглавий — это особое использование языка, отдельный жанр. Как и в любом другом жанре, переведенное заглавие является переводом, только если должным образом выполняет свои функции, то есть является заглавием в рамках правил создания заглавий на целевом языке. Точно так же можно сказать, что при переводе комплимента самое главное — сохранить те функции речевого поведения, которые позволяют считать его комплиментом.

Если общества и их языки очень близки — как у Англии и Франции, — то предложения, сходные по форме и словесному составу, часто имеют в этих языках и сходные жанровые характеристики. Часто, но не всегда. Задача переводчика — понять, когда следует отойти от оригинала.

В современном разговорном французском у compliqué есть коннотации, которых нет у английского слова complicated. В некоторых контекстах его значение приближается к осложненный и неправильный. Более естественный способ отложить решение, разрядить напряжение, пожаловаться на житейские сложности — сказать: все не так просто. Конечно, в соответствующем контексте можно так сказать и по-английски. Но можно ли так назвать фильм? Название Not so simple![34] не достигает цели — именно по этой причине, без сомнения, продюсеры фильма его так не назвали. А французский его эквивалент как раз попадает в цель и при этом лишен намека на неправильность, присущего выражению C’est compliqué. Рассуждения такого рода требуют от переводчика не только владения языком на уровне носителя. Он должен быть хорошо знаком с жанром.

Подведем итог: письменные и устные выражения в любом языке не имеют значения сами по себе, вне контекста. Перевод отражает значение высказывания, и в этом смысле он — прекрасный способ понять, что может означать выражение, используемое в этом высказывании. Вообще, единственный способ наверняка выяснить, есть ли у высказывания хоть какое-нибудь значение, — попросить, чтобы кто-то его для вас перевел.

8. А со словами вообще беда

В русском языке слову blue соответствуют два слова — голубой и синий, но значения у них разные. Первым обозначаются светлые или бледные оттенки, а вторым — темные, морские, ультрамариновые. На английский оба слова переводятся с помощью дополнительных слов, характеризующих конкретные оттенки. Но перевести само по себе слово blue обратно на русский нельзя, потому что, какое бы из двух прилагательных вы ни выбрали, вы неизбежно скажете больше, чем сказано по-английски. Среди издателей и обычных читателей распространено убеждение, что переводчик не имеет права добавлять то, чего не было в оригинале. Если принять это за аксиому, то можно легко прийти к логически безупречному выводу, что перевод абсолютно невозможен.

Многие известные ученые прибегали к подобным рассуждениям, чтобы вывести переводы за рамки серьезной науки. Роман Якобсон, один из виднейших специалистов в истории лингвистики, отмечал, что русское слово сыр, соответствующее английскому слову cheese, не может быть использовано для обозначения cottage cheese, потому что по-русски этот продукт называется творог. В его формулировке: «английское слово cheese не может быть полностью идентифицировано с помощью его русского гетеронима»{37}. В результате для такого, казалось бы, простого английского слова, как cheese, нет адекватного русского перевода.

Бесспорно, что наборы слов, которыми располагают разные языки, разделяют характеристики окружающего нас мира на категории слегка — а иногда и не слегка — по-разному. Между названиями цветов спектра не бывает точных соответствий. Например, франкоговорящим всегда трудно понять, что имеют в виду англоговорящие, когда упоминают brown shoes[35], потому что эта обувь может иметь цвет marron, bordeaux или даже rouge foncé. Названия рыб и птиц в разных языках часто представляют собой множества с весьма запутанными взаимосвязями. А у стандартных формул завершения писем столько уровней вежливости и почтительности, что им просто не может быть соответствия вне конкретного общества.

Эти хорошо известные примеры «неполного соответствия» или анизоморфизма языков не доказывают невозможность перевода. Если переводчик видит небо, которое названо blue, — настоящее или нарисованное на картине, — то у него не возникает сомнений, какое русское слово использовать. Аналогично — если купленный в магазине cheese не является cottage cheese, то выбор русского слова не представляет трудности. С другой стороны, если речь идет о переводе предложения из романа, то не имеет значения, названо платье в русском переводе голубым или синим — для читателя это все равно лишь мысленный образ. Если конкретный оттенок окажется важным в дальнейшем развитии сюжета, переводчик всегда может вернуться назад и подкорректировать выбор слова. Отсутствие однозначного соответствия между словами разных языков не так сильно затрудняет перевод, как принято думать.

В карманных словарях приведены самые ходовые, часто используемые слова, а более пухлые собратья этих словарей дополнены словами менее частотными. Бо́льшая часть этих дополнительных слов — существительные с относительно точными и иногда малоизвестными значениями, вроде полиэстера, речитатива или ниппеля. Подобные слова легко перевести на язык любого народа, которому доводится обсуждать синтетические ткани, оперу или ремонт велосипедов. Таким образом, солидные словари создают удивительную иллюзию, что бо́льшая часть слов переводится автоматически, с помощью простой замены на соответствующий словарный термин. Однако между заглавными словами большинства словарных статей и словами, с которыми мы чаще всего сталкиваемся при использовании языка, — огромная разница. На самом деле в преобладающем большинстве высказываний на любом языке используется лишь две-три тысячи разных слов — и это совсем не слова типа ниппель, речитатив или полиэстер{38}.

Если бы перевод сводился к простой подстановке вместо слова одного языка соответствующего ему слова другого, то почти все, что мы говорим, было бы непереводимо — кроме крайне редких упоминаний конкретных предметов из широкого списка обычных материальных вещей. И многочисленные сторонники ложного трюизма о невозможности перевода несомненно хотели бы, чтобы все слова были такими. Именно из-за стремления верить (вопреки очевидным свидетельствам), что все слова, по сути, — названия вещей, задача переводчика представляется нерешаемой.

Идея, что язык — это список названий существующих в мире вещей, бытует в западной философии со времен древних иудеев и греков до наших дней благодаря усилиям целого ряда выдающихся умов. Леонард Блумфилд, профессор лингвистики, царивший в американском языкознании более четверти века, в своем учебнике препарировал значение следующим образом. Возьмем слово соль. Что оно значит? В учебнике Блумфилда это слово объявлялось названием хлорида натрия, который более точно (или по крайней мере более научно) принято обозначать символами NaCl. Однако Блумфилду несомненно было ясно, что лишь немногие слова поддаются такому простому анализу. Этим способом нельзя получить значения таких слов, как любовь или страдание.

Дать подобное научное определение значения любой языковой форме можно было бы только в том случае, если бы мы обладали точным научным знанием обо всем в мире говорящего… [а поскольку такие знания отсутствуют] понятие значения является слабым местом языкознания{39}.

При таком подходе это, разумеется, верно.

Однако меня поражает, что человек с такими обширными познаниями и острым умом, как Блумфилд, мог полагать, что NaCl, или «хлорид натрия» — это значения слова соль. На самом деле очевидно, что это переводы слова соль в различные функциональные стили. Но даже пересмотрев таким образом наивный подход Блумфилда, мы остаемся в рамках идеи, что слова (переведенные в любой стиль или на любой язык) — это названия вещей.

Одна из причин широкого распространения этого убеждения в том, что так сказано в Ветхом Завете:

Господь Бог образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных и привел их к человеку, чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей. (Быт. 2: 19)

Этот короткий стих оказал долгосрочное влияние на то, как в культурах Запада рассматривается язык. В нем говорится, что исходно язык был и в принципе остается списком слов и что слова — это названия вещей (более конкретно: названия живых тварей). А еще в нем тезисно отмечается, что язык не входил в число творений Бога, а был человеческим изобретением, одобренным высшей силой.

Таким образом, у номенклатуризма — представления о том, что слова по сути своей являются названиями, — долгая история; подспудно он лежит в основе большей части дискурса о природе перевода с одного языка на другой, если в этих языках есть слова, которыми называют разные вещи, или разные слова для обозначения одних и тех же вещей. Однако на самом деле тут проблема не в переводе, а в самом номенклатуризме, потому что он совершенно неудовлетворительно описывает устройство языка. К примеру, такое простое слово, как head, не может считаться названием какого-то конкретного объекта. Оно встречается во множестве различных выражений. Например, им можно обозначить скалистый мыс (Beachy Head в Сассексе), слой пены (a nice head of beer[36]) или определенную роль в бюрократической иерархии (head of department[37]). Что общего у столь различных вещей? Как узнать, какое значение имеет слово head в таких разных контекстах? Что, в конце концов, означает тот факт, что мы знаем значение слова head? Что мы знаем, какие именно вещи можно обозначить этим словом? Или что мы знаем его настоящее значение, но умеем справляться и с теми случаями, когда им обозначается что-то еще?

Одно из решений проблемы со словами и их значениями — выяснить, как слово стало обозначать все то, что оно теперь обозначает. Вот, например, история слова head, которую можно найти в разных словарях: когда-то давно основным значением этого слова была часть тела, расположенная наверху шеи. В дальнейшем его значение было расширено до обозначения разнообразных вещей, располагающихся наверху других: head of beer и head of department — примеры такого обобщения. Но так как у известных нам четвероногих животных — в отличие от двуногих — голова располагается не сверху, а спереди, значение слова head было расширено и в другом направлении, чтобы включить вещи, которые выдаются вперед (Beachy Head; head of a procession[38]).

Некоторые из таких историй имеют фактические обоснования — письменные тексты, представляющие более ранние стадии развития того же языка. То, как слова меняли или расширяли свои значения или как это следует себе представлять, изучает историческая семантика. Однако, несмотря на самые подробные этимологические сведения, мастерство их изложения и обилие документальных подтверждений, историческая семантика не в силах объяснить, откуда обыкновенный англоговорящий знает: а) что head — это слово и б) какие предметы можно обозначить словом head.

Из этого следует, что слово head само по себе, как слово, не может быть переведено ни на какой другой язык. Однако при каждом конкретном использовании его значение легко может быть представлено в другом языке. По-французски, например, для обозначения географического мыса используется слово cap, для шапки пены — mousse, а для главы отдела — chef, patron или supérieur hiérarchique. На самом деле перевод хорошо помогает ориентироваться в лабиринте слов и значений. Конечно, никто не может сказать, что значит данное слово во французском или любом другом языке. Но с помощью перевода можно объяснить, что оно значит в данном контексте. Это очень важный момент. Он демонстрирует удивительное свойство человеческого мозга. Перевод и есть значение.

Тем не менее лингвисты и философы разработали хитроумные — в духе Гудини — способы выпутываться из надуманной необходимости объяснять, что означают слова как таковые. Head рассматривается как одно слово с широким спектром расширенных или фигуральных значений и может служить примером полисемии — многозначности. В то же время столь же обыденное слово light рассматривается как пара омонимов — два разных слова, совпадающих по написанию и произношению: одно из них относится к весу (как в сочетании a light suitcase[39]), а другое — к освещенности (как в сочетании the light of day[40]). С точки зрения использования языка разделение на полисемию и омонимию совершенно произвольно{40}. Если же написание различается, а произношение одинаковое, как в beat[41] и beet[42], лингвисты меняют терминологию и называют это омофонией. Можно увидеть и другие подкатегории в отношении перехода слова от одного значения к другому. Часть может заменять собой целое, как когда у вас fifty head in a flock[43], или целым можно обозначать часть, как когда говорится об arrival of the fleet[44], а подразумевается приход моряка в бар. Иногда имеется или утверждается, что имеется, визуальная аналогия между основным значением слова и одним из его расширений, как когда вы говорите о том, что вы nose your car into a parking slot[45] — это называется метафора. Иногда расширение значения предположительно происходит из-за близости или физической связи, как когда вы обиваете пороги в поисках работы, и это называется метонимия. Механизм «фигур речи», которому в течение столетий обучали в рамках освоения ныне вышедшей из моды риторики, — занимательная игрушка, но, по существу, — чистое надувательство. Полисемия, омонимия, омофония, метафора и метонимия — эти термины не помогают понять, как слова получают свои значения; они всего лишь как бы слегка держат в узде настойчивое желание слов поменять смысл. Лингвисту нужно обладать очень развитым воображением, чтобы суметь объяснить, почему та часть автомобиля, которая прикрывает мотор или багажник, в Великобритании называется bonnet[46], а в США — hood[47]. В семантике слов царит полнейший хаос, несмотря на то что массы увлеченных людей всячески пытаются навести там порядок.

Тем не менее в большинстве языков есть слова для одних и тех же вещей и нет слов для того, чего у носителей соответствующей культуры нет или что им не нужно. Обычно есть отдельные слова для базовой ориентации (вверх, вниз, влево, вправо — хотя в главе 14 описаны языки, у которых этого нет), способа передвижения (бежать, идти, прыгать, плыть), направленного движения (приходить, идти, уходить, приезжать), семейных отношений (сын, дочь, жена брата и так далее), чувств и ощущений (горячо, холодно, любовь, ненависть), жизненных событий (рождение, вступление в брак, смерть, болезнь и здоровье), видов одежды, еды и животных, физических характеристик пейзажа и количественных числительных (до пяти, десяти, двенадцати или шестнадцати). В некоторых языках есть слова для дробных чисел, как, например, в немецком — anderthalb (полтора) или в хинди — sawa (один с четвертью), но вряд ли в каком бы то ни было языке найдется специальное слово для числа 2,375. В языках всех народов, использующих колесные транспортные средства, есть слова для обозначения различных их видов, но, насколько мне известно, ни в одном нет отдельной лексической единицы для обозначения «колесного транспортного средства с хромированными рукоятками», чтобы объединить двух- и трехколесные велосипеды, тандемы, мопеды, мотоциклы, детские коляски и газонокосилки. Во французском есть отдельное слово для обозначения «всего содержимого сундучка покойного моряка» (hardes) и «состоящий из гравия грунт, пригодный для выращивания виноградной лозы» (grou), но мириады реальных и мыслимых вещей, категорий вещей, действий и чувств в большинстве языков не имеют названий. Например, в английском нет специального слова для недоеденного куска питы, помещенного на садовый забор в положении неустойчивого равновесия объевшейся белкой, который я сейчас вижу из окна своего кабинета, но этот недостаток словарного запаса не мешает мне его видеть, описывать и упоминать.

И наоборот, наличие в арабском слова ганам, общего термина для овец и коз, не мешает говорящим на арабском отделять при необходимости овец от козлищ. А то, что в английском нет однословного или фразового соответствия французскому je ne sais quoi[48] или немецкому Zeitgeist[49], не мешает мне передавать значения этих слов по-английски. Языки вовсе не содержат списки «для всего на свете» — они ограничиваются произвольным набором слов для некоторых состояний и действий, но одновременно позволяют нам говорить об всем, что встретится. Необычайная гибкость человеческих языков, позволяющая им отражать новые значения, — одна из особенностей, которая не только обеспечивает возможность перевода, но и делает перевод одной из основных сфер использования языка. В замене одного слова другим нет ничего особенного — мы делаем это все время. Просто переводчики совершают такую замену с помощью второго языка.

Одно время было модно обходить неразрешимую проблему фиксации значения слова, представляя слово объединением сублингвистических мысленных единиц, или «параметров» смысла. Возьмем, к примеру, три слова: house, hut и tent. Все три обозначают жилища, но жилища разного типа. Задача выделения различных параметров заключалась в нахождении минимальных семантических составляющих, которые отвечали бы за соотношения значений этих семантически связанных слов. Все три «помечены» параметром [+жилище], но только house обладает также двумя другими параметрами [+постоянное] и [+кирпичное]. У слова tent есть параметры [— постоянное] и [— кирпичное], а у слова hut — [+постоянное] и [— кирпичное]. Как было бы прекрасно, если бы подобным образом можно было каждое слово языка разложить на смысловые атомы. Тогда значение слова полностью задавалось бы набором его параметров. Если бы удалось показать, что различие значений слов языка можно отразить в распределении конечного числа семантических характеристик, можно было бы пойти дальше — создать мысленный набор деталей лего, в котором любое возможное значение можно было бы сконструировать из несократимых бинарных строительных блоков смысла.

Создание схемы какой-то словарной области (не говоря уж обо всем языке) с помощью таких элементарных смысловых составляющих представляется очень заманчивым проектом, но он упирается в фундаментальную проблему: по какому критерию производить отбор этих элементарных семантических составляющих для включения в список? Здравый смысл подсказывает, что параметры ±[живой] и ±[самка] входят в набор составляющих, которые характеризуют слово женщина, а ±[хромированный] — не входит. Но здравый смысл опирается на наше общее знание нелингвистического мира, а также на нашу способность разбираться в лингвистических шарадах, то есть именно на те смутные, путаные и неформальные знания, которые анализ различительных параметров призван отбросить и заменить. Несмотря на полезность бинарных разложений для некоторых видов лингвистических описаний и (в гораздо более сложных формах) для «обработки естественного языка», которую теперь могут выполнять компьютеры, значения слов не могут быть полностью описаны с помощью одних атомарных различий. Люди всегда ухитрятся использовать слово в каком-то ином смысле.

Такие квазиматематические вычисления «значения» не решают и еще более фундаментальную проблему: как идентифицировать те единицы, значения которых нужно указать. Чтобы спросить, что значит то или иное слово (а у переводчиков такое спрашивают часто), надо знать само это слово, а это, в свою очередь, требует знания о том, что такое слово вообще. Слово слово, конечно, известный, удобный и эффективный инструмент из нашего мысленного инструментария для разговора о языке. Но необычайно трудно сказать, что оно значит.

Ответ должны знать компьютеры, потому что они считают слова. Однако это нам никак не поможет. Компьютеры знают о словах только то, что им сказали, а именно: слово — это последовательность алфавитных символов, ограниченная слева и справа пробелом или одним из следующих символов: —/?!:;,{41}. Компьютерам не нужно знать, что означает слово, для выполнения над ним требуемых операций. А нам нужно! И если мы не знаем значения какого-то слова, то смотрим в словарь, спрашиваем у знакомого или слушаем, как употребляют это слово другие. Но при этом остается масса проблем.

В таких языках, как английский, идентификация слов — скорее искусство, чем наука. В издательствах есть собственные справочники с правилами, которые определяют, что может постигнуть супружескую пару — break-up[50], break up или breakup, — но обычные люди еще хотели бы знать, следует ли считать to break up как одно, два или три слова. На этот вопрос точного ответа нет{42}.

Лингвистам, стремящимся определить, что такое слово, не грозит безработица, пока на свете существуют английские фразовые глаголы. Эти глаголы состоят из трех или четырех частей. Иногда эти части стоят подряд: Did you remember to take out the bins?[51], а иногда — нет: I promised to take my daughter out to see a film[52]. Значит ли это, что to take out — это одно слово (или три) или два разных слова: to take out и to take… out (или шесть), которые выглядят одинаково? Составители словарей подходят к делу практично, но не всегда одинаково, оставляя открытым подразумеваемый вопрос: что такое слово? Преподаватели английского как иностранного знают наилучший ответ на вопрос, сколько слов во фразовом глаголе: хотите как следует выучить язык — просто не задавайтесь этим вопросом.

Учитывая сложность и противоречивость терминологии и конфликтующие решения экспертов по поводу того, что считать словом в обычных английских выражениях, очевидно, что обычному пользователю такого языка, как английский, нет надобности знать, что такое слово — или какое это слово, — чтобы понимать сами выражения. Понятие «словарность» зачастую полезно, но у него нет жестких границ.

В других языках словарность слова оказывается зыбкой по другим причинам. В немецком слова склеивают, чтобы получить новое слово. Lastkraftwagenfahrer (водитель грузовика) в обиходе, конечно, является единым словом, но можно рассматривать его и как два слова (Lastkraftwagen + Fahrer — грузовик + водитель), или как три слова (Last + Kraftwagen + Fahrer — груз + автомобиль + водитель), или даже как четыре слова (Last + Kraft + Wagen + Fahrer — груз + мощность + транспортное средство + водитель), написанные подряд. В венгерском различные, с нашей точки зрения, слова тоже объединяются, но по-другому, хотя и не менее элегантно. Например, то, что компьютер сочтет выражением из трех слов — Annáékkal voltunk moziban, при переводе на русский будет выражено девятью: «Мы были [voltunk] в кино [moziban] с Анной и ее близкими» (то есть с ее друзьями, постоянными спутниками или родственниками без различия). Скромного суффикса — ék достаточно, чтобы превратить Анну в целый коллектив, а присоединенный посредством агглютинации (то есть «приклеенный») довесок — kal говорит, что в него входили и вы. На свадьбе моей младшей дочери в Лондоне в 2003 году я сумел (после домашней подготовки) — в знак уважения к ее венгерским бабушке и дедушке — произнести тост на венгерском языке: édeslányaméknak, то есть: «за мужа моей дорогой дочери, его родственников и друзей».

В древнегреческом нет специального слова для слова слово; более того, в рукописях и памятниках раннего периода греческие тексты написаны без пробелов между словами. Но из этого не следует автоматически, что у греческих мыслителей не было понятия базовой единицы языка, меньшей, чем высказывание. Есть примеры текстов, написанных на линейном Б и на кипрском — формы записи, предшествовавшие греческому алфавиту, где есть разделители слов, а также много других показателей существования понятия базовой единицы в языке, в котором предположительно не было «слова» для обозначения такой единицы{43}. Даже венгры признают, что некоторые слова являются более фундаментальными, чем другие, что под слоем практически бесконечного множества склеенных и объединенных форм лежат элементарные строительные блоки смысла. Gyerek — это венгерское обозначение для английского слова child[53], и, хотя оно почти никогда не встречается в такой форме в реальных высказываниях, тем не менее это — корень или основа, соответствующая английской основе child. Без рабочего понятия о значащих единицах, из которых складывается язык, трудно вообразить создание словаря. А как без словаря учить иностранный язык и тем более с него переводить?

9. Разберемся со словарями

Переводчики постоянно пользуются словарями. У меня их целый комплект, включая Оксфордский двухтомник английского языка и занимающий почетное место тезаурус Роже, а также толковые, двуязычные и иллюстрированные словари французских идиом, русских пословиц, юридических терминов и много чего еще. Это мои постоянные друзья, они рассказывают мне удивительные вещи. Но из того, что я обращаюсь к словарям за помощью и получаю ее, не следует, что без словарей не было бы перевода. На деле все наоборот: не будь переводчиков, не было бы и словарей (в западном понимании).

Среди первых письменных текстов были двуязычные списки важных вещей. Писцы составляли двуязычные глоссарии, чтобы обеспечить согласованность в переводах с одного языка на другой и ускорить выработку переводческих навыков у новичков. И это по-прежнему важнейшие функции современных двуязычных и многоязычных глоссариев. Французские производители парфюмерии ведут собственные терминологические базы данных в своей области, чтобы помочь переводчикам в создании рекламных материалов для экспортной торговли. Так же поступают производители токарных станков, медицинские специалисты и юридические фирмы, работающие в сфере международного коммерческого права. Этот инструментарий обеспечивает переводчикам мощную поддержку, но не лежит в основе самого перевода. Он — плод сложившейся переводческой практики, а не источник переводческих навыков.

Шумерские двуязычные словари состоят из комнат, полных глиняных табличек, рассортированных по категориям: профессии, родство, закон, деревянные изделия, изделия из тростника, керамика, кожсырье, медь, другие металлы, домашние и дикие животные, части тела, камни, растения, птицы и рыбы, ткани, географические названия, еда и напитки; каждый термин продублирован на несхожем с шумерским языке аккадских завоевателей шумерского государства{44}. Поскольку они разбиты по областям, они в точности соответствуют современным специализированным словарям: французский для бизнеса, русский для нефтегазовой отрасли, немецкий для юристов и так далее. Некоторые из них многоязычны (как и многие современные специализированные словари) и содержат эквиваленты на аморитском, хурритском, эламском, угаритском и языках других народов, с которыми аккадцы находились в торговых, пусть и не всегда мирных, отношениях{45}. От античной Месопотамии до позднего Средневековья в Западной Европе списки слов с эквивалентами на другом языке служили одним и тем же целям: стандартизировать переводческую практику и готовить новые поколения переводчиков. Обычно эти списки связывают язык завоевателей с языком завоеванных, сохраненным как язык культуры. А вот чего не было на Западе до самого изобретения книгопечатания — это общих универсальных списков слов, где давались бы определения на том же языке. Западные одноязычные или толковые словари возникли намного позже. Будучи побочным продуктом древней традиции создания пособий для переводчиков — двуязычных списков слов, они тем не менее оказали серьезнейшее влияние на наши представления о языке. Первый настоящий толковый словарь был начат Французской академией в XVII веке (первый том, A — L, вышел в 1694 году); первый законченный словарь (от A до Z) — словарь английского языка, составленный Сэмюэлом Джонсоном, — был опубликован в 1755 году.

Эти фундаментальные труды знаменуют возникновение французского и английского языков в специфическом, современном смысле. После их появления всем остальным языкам понадобилось обзавестись собственными толковыми словарями — без этого они не могли считаться настоящими языками. Гонка по созданию национальных толковых словарей была вызвана не одним лишь соперничеством. Необходимость составления списков всех слов языка с объяснениями на этом же языке отражала также новое понимание того, что такое язык, понимание, возникшее в результате происшедшего в английском и французском языках.

В Китае совершенно иные традиции{46}. Богатая история списков китайских слов, по сути, связана с традицией написания комментариев к древним текстам, а вовсе не с переводами с иностранных языков, которыми традиционная китайская цивилизация, похоже, интересовалась не больше, чем древнегреческая. Ранние китайские словари были организованы по принципу семантических полей и давали определения примерно в таком духе: «Если кто-то зовет меня дядей, я зову его племянником» (из словаря Эръя, III век до н. э.). Найти слово в Эръя было непросто, и многие его определения были слишком нечеткими, чтобы приносить ту пользу, какой мы ожидаем от словарей сегодня. Это было средство для углубления знаний о древних текстах ради совершенствования устной и письменной речи. Второй тип глоссариев классического китайского возник в I веке н. э. и был упорядочен по основным графическим элементам, или «графическим радикалам». Эти пособия не давали никакого представления о произношении; их задачей была лишь помощь в интерпретации древних текстов. Третий тип ранних китайских лексиконов — словари рифм, справочники для тех, кто хотел знать, что с чем рифмуется, потому что способность рифмовать проверялась на экзаменах при приеме на государственную имперскую службу. И только в XVII веке ученым Мэй Инцзю был составлен справочник, где китайские иероглифы были классифицированы так, чтобы слова было легко находить. Это произошло за несколько лет до создания иезуитскими миссионерами первых переводных словарей китайского в западном стиле (сначала на латынь, а затем на португальский, испанский и французский). В традиционных китайских словарях, лексиконах и глоссариях не приводятся списки «всех слов языка» — цель, к которой стремятся составители западных словарей; в них включены письменные символы, организованные по семантическим полям, формам или звучанию. Эти существенные различия между словарями лишний раз показывают, насколько наши словари подчиняются региональным традициям, обусловленным природой нашей письменности.

Для чего нужен словарь? Утилитарное значение двуязычного глоссария очевидно. А какова задача толкового словаря? При составлении толкового словаря как бы подразумевается, что носители языка не очень хорошо его знают — как если бы, например, английский был до некоторой степени иностранным для самих англоговорящих. Зачем еще мог бы им понадобиться словарь, в котором для них переводятся значения английских слов? В основе такого грандиозного и всеобъемлющего издания, как «Академический словарь французского языка» (Dictionnaire de l’Académie), лежит концепция, согласно которой изучением письменной формы разговорного языка следует заниматься не только иностранцам, но и носителям данного языка. Идея довольно странная. Толковый словарь по определению фиксирует именно способность говорить на языке, которой пользователи этого словаря обладают.

Второе подразумеваемое условие создания универсального словаря — что составить список всех словарных форм языка возможно в принципе. Мы настолько привыкли к толковым словарям, что нам трудно осознать, насколько удивительно такое предположение. Мы можем понимать, что словари всегда немного устарели, что даже в лучших из них нет чего-то нужного — остается пойти на шаг дальше. Попытка поймать все слова языка так же бесплодна, как попытка поймать все капли воды в речном потоке. Если вам это удалось, то это уже не река, а аквариум.

Когда латынь перестала быть разговорным языком, стало возможным составить список всех словоформ, встречающихся в латинских текстах. Подобное происходило неоднократно: римские ученые составили греческий словарь Гомера, а буддийские монахи собрали все слова из санскритских священных текстов{47}. Современные толковые словари обращаются с французским, английским или немецким как с латынью — вот в чем суть. Они возводят разговорный язык в ранг научного — получается, что разговор на английском требует такого же уровня самосовершенствования, что и знание латыни. Толковый словарь был прежде всего средством для просвещения и ободрения простого человека.

Может показаться, что «просвещение» и «ободрение» идут рука об руку, однако на самом деле между ними все время идет скрытая борьба. Первые алфавитные списки слов разговорных языков были расширениями традиционных учебных пособий: словарь Робера Этьенна «Французские слова в алфавитном порядке и как их надо писать, с переводами на латынь; для детей» (Les Mots français selon l’ordre des lettres ainsi que les fault escrire: tournez en latin, pour les enfans), впервые опубликованный в 1544 году, помогал франкоговорящим детям выучить основы языка их культуры, а именно латыни, но попутно был и пособием по орфографии их родного языка. (В XVI веке правила французской орфографии были весьма неустойчивы. Как издатель Этьенн был заинтересован в стандартизации письменного языка.) В течение следующих ста лет по мере того, как английский и французский заимствовали все новые слова друг у друга и из классических языков, упорядоченные по алфавиту списки технических и философских терминов, а также иностранных слов стали весьма популярны. В 1604 году учитель из Ковентри, Роберт Кодри, представил труд, длинное название которого до сих пор объясняет социальную и культурную подоплеку составления словарей: «Перечень алфавитный, содержащий и обучающий истинному написанию и пониманию трудных общепринятых слов английского языка с объяснениями из простых английских слов, собранных для пользы и помощи леди, благородным дамам или другим неискусным лицам. Таким образом они смогут легче и лучше понимать многие трудные английские слова, которые услышат или прочтут в проповедях, или Писании, или где-то еще, и также смогут использовать их надлежащим образом самостоятельно».

Переход от составления таких пособий для развития малообразованных классов к созданию словарей всех слов может показаться естественным. Его можно было бы объяснить расширением грамотности населения, увеличением объема книготорговли, увлечением составлением все более специализированных словарей и желанием собрать все это языковое богатство воедино. Но это была бы иллюзия, порожденная ретроспективным подходом. С философской точки зрения существует пропасть между пособиями, в которых собраны (сколь угодно обширные) коллекции толкований «трудных» слов, технических терминов или слов иностранного языка в помощь малообразованным людям, — и попыткой составить перечень всех слов, которые употребляют носители данного языка. Чтобы перешагнуть через эту пропасть, надо представлять себе язык, на котором вы говорите, конечным множеством. «Английский язык» должен при этом рассматриваться не в рамках социального взаимодействия, а как вещь в себе. Вот почему история английского словаря — это история изобретения «языка» в том смысле, в котором мы сейчас понимаем это слово.

Не одни словари отвечают за овеществление естественных языков, но в них ярко выражен современный специфический подход к понятию существования языка. Распространение печатных книг — еще один важный фактор в объединении обстоятельств и технологий, породивших концепции, которые с тех пор доминируют в языковедении и которые глубоко повлияли на наше понимание того, что делают переводчики.

В толковых словарях — от словаря Сэмюэла Джонсона до Вебстеровского и от Брокгауза до Робера — перечисляются слова, составляющие часть языка. Тем самым создается впечатление, что наш язык — это перечень слов. Взявший начало еще в Ветхом Завете номенклатурный подход к языку получил мощный толчок в результате развития современной типографской мысли.

Какие слова достойны занесения в словарь, если это не отраслевой словарь, а словарь всего языка в целом? Наверное, те, которыми пользуются люди. Все-все слова? Даже если предположить, что такое вообще возможно, толковые словари уже не могут выполнять когда-то поставленную задачу служить средством совершенствования. Произошло своего рода перетягивание каната. Похвальный план Кодри заключался в том, чтобы записать значения слов и наилучшие способы их употребления, но этот план явно противоречит более широкому проекту — составить список всех используемых людьми слов со всеми придаваемыми им значениями. Вот почему толковые словари выросли до таких непрактичных размеров. Решение этой проблемы ярко иллюстрируется карьерой одного из вымышленных персонажей Жоржа Перека:

Cinoc… имел курьезную профессию. Он работал, по его собственному выражению, «истребителем слов»: он трудился над обновлением словарей Ларусс. Но если другие редакторы искали новые слова и значения, то ему приходилось — дабы освободить им место — уничтожать все слова и значения, вышедшие из употребления.

К выходу на пенсию… он успел изъять сотни и тысячи инструментов, методов, обычаев, верований, поговорок, блюд, игр, кличек, мер и весов… он низвел до таксономической анонимности сотни пород коров, целые виды птиц, насекомых и змей, массу специальных рыб, необычных раковин, неординарных растений, особые разновидности овощей и фруктов; он растворил во тьме веков когорты географов, миссионеров, энтомологов, святых отцов, литераторов, генералов, богов & демонов[54].

Толковый словарь любого языка, а в особенности тех, что используют алфавиты, потенциально бесконечен, потому что ни один язык не дает фиксированных границ ни во времени, ни в пространстве и не может быть окончательного, определенного разделения социальной деятельности на конечное число составляющих. Чтобы обойти эту проблему, Питер Марк Роже в рамках своего грандиозного проекта по созданию схемы конкретного языка разработал свой Thesaurus («сокровище» по-гречески), взяв за основу не произвольный порядок алфавита, а естественный порядок организации мира. Он выделил шесть общих классов «реальных вещей», которые являются не материальными предметами, а идеями: Абстрактные отношения, Пространство, Материя, Разум, Воля, Чувственные и моральные силы. Классы он разбил на категории, а категории на еще меньшие группы идей и только на этом этапе для каждой идеи перечислил все слова и выражения, которые могут быть использованы для ее передачи. Например, в классе «Чувственные и моральные силы» есть категория «Индивидуальные эмоции», в которую входит группа «Отрицательные эмоции», включающая подгруппу «Раздражение». Здесь вы найдете такие слова, как гнев, злость, ярость, бесить, доводить до бешенства — длинный список синонимов, каждый из которых выражает какую-то степень или разновидность раздражения. Тезаурус Роже — удивительное достижение. Его структура восходит к шумерским складам глиняных табличек со словами, рассортированными по темам, но поскольку он содержит очень мало слов типа полиэстер, речитатив или ниппель, то он мало помогает тем, кто хотел бы рассматривать язык как список названий вещей. Скорее, он наглядно демонстрирует большую избыточность нашего словарного запаса, когда десятки слов передают лишь тончайшие нюансы значения практически одного и того же (злость, ярость, гнев…). Роже показывает, что язык — богатый, нелогичный и сложный инструмент для передачи тонких и часто произвольных оттенков для различения, выделения и формулировки одних и тех же вещей по-разному.

Исходно тезаурус Роже не был рассчитан на переводчиков, но он помогает в переводе двумя разными и одинаково важными способами. Один — исключительно практичен. Просмотр составленных Роже списков сходных и синонимичных слов помогает писателю — в частности переводчику — выбрать термин, который точнее отражает нужные нюансы, чем то слово, которое первым пришло ему на ум. Второе же значение тезауруса в том, что он каждой своей страницей говорит: знать язык — это значит знать, как сказать одно и то же разными словами. А это именно то, к чему стремятся переводчики. Замечательный тезаурус Роже напоминает им, что и в одном языке (как и в паре языков) все слова — переводы других.

10. Миф о буквальном переводе

Имея под рукой двуязычные словари, с которых можно начать, и тезаурус Роже, который поможет отшлифовать результат, переводчики должны были бы без труда сообщать нам, что означают написанные на странице слова. На деле же именно написанные на странице слова затуманивают смысл текста. Если рассматривать слова одно за другим, то текст теряет смысл и значение — вот почему пословный перевод почти всегда оказывается неудачным. В этом нет ничего нового: возражения против буквального перевода появились почти одновременно с самим письменным переводом{48}.

Посвятив несколько лет изучению истории письменного перевода, Джордж Стайнер обнаружил, что она, по существу, сводится к повторению все тех же аргументов. «За пару тысяч лет, потраченных на споры и выработку правил, — пишет он с явным раздражением, — ни предположения о природе перевода, ни аргументы против них практически не изменились»{49}.

Например, когда настольная книга Дон Кихота, Amadis de Gaula[55], была опубликована на французском, ее переводчик приводил заказчику две причины, по которым он не придерживался буквального значения испанских слов:

Смею вас заверить, что я поступал так, поскольку многое представляется мне неуместным ныне в кругу воспитанных людей, а также следуя совету некоторых друзей, считавших, что я имею право отказаться от обычного для переводчиков педантизма, именно потому, что [материал этой книги] не требует подобного буквоедства{50}.

Эти два аргумента в пользу «вольного» перевода — буквальный перевод не годится для целевой аудитории и не соответствует оригиналу — были популярной темой в XVI веке, как и в предыдущие сотни лет. На самом деле мало кто из переводоведов защищал буквальный или пословный перевод. На Западе в рамках общей традиции перевода буквальный перевод не принят. Но если буквальный перевод не имеет широкого распространения, то почему же столько переводчиков считают своим долгом бросить в него камень, зачастую весьма внушительный? В наше время Октавио Пас, мексиканский поэт и ученый, так сформулировал этот стандартный подход: No digo que la traducción literal sea imposible, sino que no es una traducción (Я не говорю, что буквальный перевод невозможен, — просто это не перевод){51}.

Как давно все это началось? Рассуждения на эту тему проскальзывали еще в работах Цицерона (106–43 до н. э.) и Горация (65–8 до н. э.), но первой исчерпывающей формулировкой в неравном споре между буквалистами и сторонниками «вольного» перевода можно считать слова св. Иеронима, который перевел Библию на латынь и впоследствии стал считаться покровителем переводчиков. В 396 году, когда его труд был близок к завершению, он написал письмо своему другу Паммахию, защищаясь от нападок на свои переводы. Описывая свой подход к работе, Иероним писал:

Ego enim non solum fateor, sed libera voce profiteor me in interpretatione Graecorum absque scripturis sanctis ubi et verborum ordo mysterium est non verbum e verbo sed sensum exprimere de sensu.

Перевести это можно примерно так: «Таким образом я не просто сознаюсь, а открыто заявляю, что при переводе с греческого (кроме перевода Священного Писания, где сам порядок слов — таинство) я передаю не слово словом, но мысль мыслью».

Слова Иеронима verbum e verbo (слово словом) можно считать описанием буквального перевода, а его sensum exprimere de sensu (передавать мысль мыслью) — описанием «вольного». Он заявляет, что не делает буквального перевода за исключением «перевода Священного Писания с греческого». Это кажется ясным, пока не поймешь, что это исключение полностью зачеркивает основное утверждение, потому что всю свою долгую жизнь Иероним занимался именно переводом Священного Писания, причем более половины текста он перевел с греческого.

Иероним утверждает также, что отказывается от перевода мысли мыслью не просто когда переводит Писание с греческого, а когда ubi et verborum ordo mysterium est — то есть когда «сам порядок слов — таинство». Поскольку смысл слова таинство определен нечетко, то нет полного согласия относительно того, о чем именно говорил Иероним. В основе рассуждений Запада о том, как лучше всего переводить, лежит таинственное слово, которое никто не может толком перевести.

На поздней латыни, которую использовали христиане, mysterium чаще всего означало Священное Писание. Поэтому Иероним, по-видимому, рекомендует придерживаться точного порядка слов греческого Нового Завета, ибо этот порядок священен. Луи Келли трактует слова Иеронима так:

Я не просто признаю, а во всеуслышание заявляю, что при переводе с греческого (кроме перевода Священного Писания, где сам порядок слов — дело рук Божьих) я переводил не слово словом, а мысль мыслью{52}.

При таком прочтении получается, что Иероним на самом деле защищает не перевод «мысли мыслью», как может показаться, а перевод «слова словом». Но почему же Иероним, считавший греческий порядок слов священным, не распространял это убеждение на священные книги, которые переводил с иврита и арамейского? Исключение, сделанное для переводов с греческого, теряет смысл, если основная причина сохранения при переводе порядка слов оригинала — это священность текста.

Однако Иероним мог вкладывать в слово mysterium иной смысл. Возможно, он хотел объяснить свой подход к трудности, с которой в какой-то момент сталкивается любой переводчик: что делать с выражениями, которые не понимаешь? Это серьезная проблема для всех переводчиков, потому что любое высказывание — как устное, так и письменное — всегда включает в себя что-то неясное, неполное или недоговоренное.

В обычной жизни — в качестве собеседника, слушателя или читателя — мы справляемся с этой трудностью по-разному. Можно счесть непонятное место ошибкой передачи — оговоркой или опечаткой. Мы без труда заменим его вариантом, который покажется нам правильным. При устном общении мы это делаем автоматически, даже не замечая, как корректируем услышанное. При чтении мы угадываем подходящее значение с помощью контекста. Если контекста недостаточно — просто пропускаем непонятное. Читая, мы постоянно делаем такие пропуски! Никто не знает значения всех французских слов в «Отверженных» (Les Misérables), но это не мешает нам наслаждаться романом Гюго. А вот у переводчика нет права пропускать непонятное. И это серьезное ограничение. В большинстве случаев языкового взаимодействия оно едва ли возникает — это одна из немногих вещей, вызывающих проблему лишь при переводе.

Иероним работал с множеством источников, но Ветхий Завет он переводил в основном с греческой Септуагинты, которая за несколько столетий до того была переведена с ныне утерянных источников на иврите. Согласно легенде, тот перевод был заказан примерно в 236 году до н. э. Птолемеем II, грекоязычным правителем Египта, для его новой библиотеки в Александрии. Он послал своих людей в Иудею за учеными евреями, понимавшими исходный текст, усадил этих ученых за перевод на острове Фарос и поил-кормил их, пока они работали. В этом фундаментальном переводческом проекте приняли участие не то семьдесят, не то семьдесят два человека, потому-то созданный ими текст и назвали Септуагинтой — запись (не перевод) греческого слова, означающего семьдесят.

Эти семьдесят переводчиков писали не на языке Гомера или Софокла, а на койне — широко распространенном разговорном языке эллинов, проживавших на Ближнем Востоке. Писали они на нем довольно своеобразно — возможно, потому, что койне был для них языком межнационального общения, не совсем родным. Поэтому вовсе не удивительно, что семьсот лет спустя некоторые их слова, выражения и предложения ставили святого Иеронима в тупик. Характерным примером трудностей с греческим, которые у них возникали, были слова для обозначения еврейских религиозных таинств. Например, древнееврейское слово םיבורכ они передавали словом χερουβίμ, которое являет собой не перевод, а просто запись того же слова в другом алфавите. Иероним последовал их примеру: он записал примерно те же звуки, но уже латиницей. У него получился cherubim. Переводчики Библии на английский поступили так же, использовав при переводе этого понятия, вызывавшего трудности у всех переводчиков начиная с III века до н. э., древнееврейское слово мужского рода в форме множественного числа. К тому же перенос букв через три алфавита и четыре языка исказил звучание слова почти до неузнаваемости: от херувим к керубим.

Такой способ передачи непереводимого — не перевод, но простая имитация звучания (звуковой перевод, омофонический перевод: см. с. 45) — можно считать исходным, основным значением термина буквальный перевод. При таком переводе слово иностранного языка представляется с помощью замены его букв соответствующими буквами из алфавита целевого языка. Но в наше время это называется не буквальным переводом, а транслитерацией. И возможно, что Иероним в знаменитом отрывке из письма к Паммахию не это имел в виду.

Но что же тогда подразумевал Иероним под словом mysterium? Вот другой перевод загадочного отрывка, соответствующий канону Кентерберийского собора:

Потому что я не только признаю, но и добровольно заявляю, что при переводе с греческого (за исключением перевода Священного Писания, где даже порядок слов — таинство) я передаю мысль мыслью, а не слово словом.

Или, говоря проще, «я перевожу слово словом, только если оригинал — даже его порядок слов — совершенно непостижим для меня». Конечно, именно так переводчики всегда и делали. По большей части они передают смысл; когда же смысл туманен, лучшее, что они могут сделать — потому что в отличие от простых читателей им не дозволено делать пропуски, — это передать каждое слово оригинала. Этим может объясняться стиль перевода отрывка, приведенного на с. 64–65. Возможно, переводчик Деррида вовсе не стремился звучать по-иностранному, а просто был сбит с толку.

Так что же такое буквальный перевод? Не побуквенная замена — ее мы называем транслитерацией. Пословная замена? Возможно. Столкнувшись с явно вольным французским переводом своего рассказа «Знаменитая скачущая лягушка из Калавераса», Марк Твен решил сделать обратный перевод на английский путем пословной замены, в качестве метода, противоположного методу французского переводчика, злоупотребившего пересказом.

THE FROG JUMPING OF THE COUNTY OF CALAVERAS

It there was one time here an individual known under the name of Jim Smiley; it was in the winter of ’49, possibly well at the spring of ’50, I no me recollect not exactly. This which me makes to believe that it was the one or the other, it is that I shall remember that the grand flume is not achieved when he arrives at the camp for the first time, but of all sides he was the man the most fond of to bet which one have seen, betting upon all that which is presented, when he could find an adversary; and when he not of it could not, he passed to the side opposed[56]{53}.

Эта детская проделка пародирует французский язык, его грамматику, школьное преподавание французского и так далее. Но прежде всего она иллюстрирует слова Октавио Паса: буквальный перевод возможен, только это не перевод. Понять целевой текст можно, только если вам удастся сделать обратную подстановку французских слов взамен английских и прочесть французский текст через его английскую репрезентацию. Иными словами, чтобы понять «Лягушку прыгающую», нужно знать французский — а ведь смысл любого перевода в том, чтобы оригинальный текст стал доступен тем читателям, которые не владеют языком оригинала. Перевод, который нельзя понять, не обращаясь к оригиналу, — не перевод. Кстати, эта аксиома объясняет, почему значение слова cherub останется вечной загадкой.

Термин буквальный скрывает и другие тайны. С его помощью не только характеризуют переводческий стиль, который едва ли существует, но и сообщают, как следует понимать то или иное выражение.

Различие между буквальным и фигуральным значением слов лежит в основе западного образования более двух тысячелетий. Под буквальным значением выражения подразумевается то значение, которое оно имеет до всякого анализа: естественное, врожденное, стандартное, общепринятое, нейтральное, простое значение.

Однако, когда мы говорим: «Вчера лило буквально как из ведра», мы используем слово «буквально» в фигуральном смысле. Изучение обширного корпуса записанной устной речи показывает, что в английском слова literal[57] и literally[58] употребляются по большей части фигурально; несомненно, что аналогичные результаты можно получить, изучая тексты на любом европейском языке{54}. И это весьма символично, потому что выражения, которые означают какую-то вещь и одновременно ее противоположность, были бельмом на глазу как раз для тех греческих мыслителей, которые изобрели само противопоставление буквального и фигурального. Но язык гибок. Фигуральное использование слова буквально — один из тысяч примеров того, как слово может одновременно обозначать две противоположные вещи, в зависимости от того, что вы имеете в виду.

Literal — прилагательное от латинского существительного littera, означающего буква. Буква в этом смысле означает письменный знак из определенного комплекта знаков, некоторые наборы которых могут быть использованы для передачи значений. Речь передает значения, письмо передает значения, но буквы сами по себе значений не имеют. Вот что такое буква: знак, который не имеет значения, пока не станет частью некоей цепочки. Выражение буквальное значение в буквальном смысле противоречиво, это оксюморон и абсурд.

В далеком прошлом, объявляя что-то верным буквально, чтобы подчеркнуть, что оно по-настоящему верно, в высшей степени верно, а не просто верно, люди, вероятно, имели в виду, что это одна из тех редких вещей, которые стоит записать, изобразить буквами. Слово буквально по отношению к значению и переводу всегда подразумевает, что письменная речь ценнее устной. Это словоупотребление — один из сохранившихся лингвистических следов того колоссального переворота в социальной и культурной иерархии, который произвело изобретение письменности. Оно — отголосок ранних стадий письменности в Средиземноморье между 3-м и 1-м тысячелетиями до н. э., когда впервые возникли алфавиты, а вместе с ними и тексты, которые благодаря многократному переводу сформировали основу западной цивилизации и с тех пор ее питают. Именно поэтому, вероятно, все те же слова и условия продолжают и поныне фигурировать в спорах о том, как лучше всего переводить.

Но даже в наше время мы не всегда точно знаем, что имеем в виду, объявляя что-то буквально верным, а тем более — называя перевод буквальным.

В конце XIX века франко-египетский шарлатан с медицинской степенью, талантливый карьерист и сочинитель на французском, опубликовал новый перевод «Арабских ночей». Издание имело большой коммерческий и культурный успех, всколыхнув в высших слоях общества волну интереса к чувственному Востоку, и произвело впечатление на писателей того времени, в том числе на Марселя Пруста. Переводчик, Жозеф-Шарль Мардрюс, знал арабский и в основу своей переделки древних восточных сказок положил некоторые тексты на арабском. В дерзком стремлении сохранить арабский дух он назвал свою версию Les Mille Nuits et Une Nuit, с однозначным, не оставлявшим места для сомнений подзаголовком: Traduction littérale et complète du texte arabe (Тысяча ночей и одна ночь: полный и буквальный перевод с арабского){55}.

Этот подзаголовок не столько описывает перевод, сколько утверждает его статус. Слово «полный» явно призвано показать, что эта версия превосходит предыдущие, но почему слово «буквальный» казалось Мардрюсу эффективным средством повышения статуса его труда?

Это не было оговоркой: в своем предисловии Мардрюс подчеркивает и укрепляет значение подзаголовка:

Существует единственный честный и логичный метод перевода: безличный, едва модулированный буквализм… Это величайшая гарантия истинности… Читатель найдет здесь чистый, неизменный перевод слово в слово. Арабский текст просто сменил алфавит: здесь он приведен во французском написании — вот и все…{56}

Мардрюс не был теоретиком перевода в общепринятом смысле, а знатоки ближневосточных языков утверждали, что переводчиком он тоже не был. Специалист по арабскому языку из Сорбонны продемонстрировал, что у многих пассажей и историй из увлекательной компиляции Мардрюса не было оригинальных источников. Но, будучи известной в парижской культурной среде фигурой, Мардрюс не собирался оставлять такие выпады безнаказанными. В его защиту выступили друзья. Андре Жид заявил, что, несмотря на доказательства профессора Годфруа-Демонбина, работа Мардрюса «пóдлиннее оригинала»{57}. На этом вызывающем утверждении Жида строил свою защиту и сам переводчик. Высокоученые критики, отмечал он, освоили арабский по учебникам, а не живя на Ближнем Востоке.

Чтобы правильно выполнить перевод такого рода, чтобы убедительно отразить арабский менталитет и его гениальность… нужно родиться и жить в арабском мире… чтобы достойно перевести дух и букву подобных историй, нужно услышать, как их рассказывают вслух на родном наречии с принятыми здесь жестами и подходящей интонацией рассказчики, в полной мере владеющие материалом{58}.

Таким образом перевод Мардрюса становился «буквальной» версией устного, по сути, оригинала. Его письменное французское изложение соответствует устному арабскому. Если ученые критики настаивают на предоставлении письменных источников написанных им «Арабских ночей», то нет проблем: «Чтобы доставить удовольствие г-ну Демонбину, я как-нибудь зафиксирую арабский текст „Арабских ночей“, переведя мой французский перевод на арабский».

Из этой литературной перепалки видно, что трактовка понятия «буквальный перевод» в значительной мере обусловлена сложившейся культурой. Мардрюс хотел сказать, что его труд аутентичен, что он передает истинный голос арабской культуры, носителем которой он — справедливо или нет — считал себя по праву рождения. Его способ разрешения спора — предложение изготовить оригинал, чтобы дать ученым требуемое доказательство, — может показаться безумным, но с точки зрения Мардрюса в нем была своя логика.

С другой стороны, смысл, который все остальные западные комментаторы вкладывают в выражение «буквальный перевод», не имеет отношения к аутентичности, правдивости или простоте изложения. Он относится лишь к письменной форме слов и даже, еще конкретнее, к репрезентации слов в алфавитной записи. Когда эта технология сохранения мысли была относительно новой и в те долгие столетия, пока она не была широко распространена и использовалась для ограниченной области потребностей и задач (в сфере закона, религии, философии, математики, астрономии и, иногда, развлечения элиты), имело смысл придавать письменным текстам особую престижность.

Но в мире почти всеобщей грамотности — то есть на протяжении жизни двух-трех последних поколений, — когда алфавитная запись встречается на каждом шагу (на этикетках продуктов, в рекламе нижнего белья, в блогах, комиксах ужасов и всяческой макулатуре), утверждение, что нечто достойно запечатления буквами, совершенно не повышает статус. «Буквально» больше не «магическое слово», это просто отрыжка прошлого. Пора обновить терминологию в разговорах о переводах и значениях и положить конец давнему спору между сторонниками буквального и вольного перевода.

Однако есть одна важная область, где замена значения на уровне отдельных слов — ценный и необходимый инструмент. Это школа, а именно — уроки иностранного языка.

Языкам можно обучать разными способами. В Османской империи было принято забирать юношей из завоеванных стран в рабство и обучать их в Стамбуле как dil o ğlan, или языковых мальчиков. Современные прямые методы гуманнее, но в их основе лежит та же концепция: лучше всего изучать языки с помощью полного погружения в bain linguistique[59], своего рода крещения мозга.

В период использования в Западной Европе выученной латыни погружение было невозможно. Не было такого общества, где на латыни говорили бы как на родном языке, поэтому ее преподавали учителя в учебных аудиториях посредством письменных упражнений. Следуя римским методикам изучения греческого, европейские традиции преподавания были в значительной мере ориентированы на перевод как средство обучения письменной речи и одновременно как средство оценки успешности этого обучения. Изучение современных иностранных языков в школах и университетах началось в конце XIX века и шло по стопам преподавания латыни и греческого, опиравшегося на перевод. Ныне принято считать, что этот подход потерпел фиаско. Однако если при изучении латыни (или французского, или немецкого) ставить своей целью научиться свободно читать на этом языке, а возможно, и писать на нем, чтобы переписываться с другими знатоками латыни, французского или немецкого (чьи родные языки могут быть весьма разнообразными), то развитие навыков перевода и сочинения может быть вполне подходящей методикой.

Хотя обучение языку с помощью перевода ныне вышло из моды, его призрак по-прежнему порождает ложные представления о том, что такое перевод или каким он должен быть.

В условиях недоступности реальной языковой среды и при отсутствии технологий для ее имитации (телевидения, радио, кино, аудиоустройств и интернета) обучение иностранным языкам неизбежно основывалось на письме: на глиняных табличках, грифельных досках, в тетрадках или на печати. Опираясь только на эти инструменты, непросто объяснить, что означает русская фраза у меня большой дом, если не объяснить при этом, что она разбивается на слова, соответствующие английским at me big house, и использовать это английское представление иностранного языка для объяснения элементарных грамматических свойств — например, что в русском нет артиклей, что прилагательные согласуются в числе, роде и падеже с существительными, к которым они относятся, что в русских фразах такого типа не используется глагол to be[60] и что принадлежность можно выразить с помощью предлога, предшествующего местоимению, которое должно стоять в соответствующем падеже. Более того, все эти грамматические объяснения, которые я только что привел, почти бессмысленны, пока вы не увидели их в действии в письменном выражении, зная, что обозначает каждый письменный фрагмент.

Некоторые называют это буквальным переводом, но было бы лучше ввести отдельный термин для такого пословного выявления смысла иностранного выражения с целью демонстрации устройства иностранного языка. Пословная подстановка чрезвычайно ценна, и вряд ли даже самый прямой из всех прямых методов преподавания может вовсе без нее обойтись. Да и те, кто учился языку другими способами, обязательно сами изобретают для себя пословную подстановку, когда пытаются понять фразу, выходящую за рамки достигнутого ими уровня.

Пословная подстановка дает первое представление об устройстве и порядке изучаемого языка. Она помогает не столько перевести, сколько породить приемлемые выражения на иностранном языке. Для перевода на иностранный вы прежде всего учитесь одевать оригинал в иностранную одежду. Вы узнаете, что My father has a big car[61] следует переводить как At father big car[62], еще до того, как начнете подбирать русские выражения, которые сложатся в предложение с нужным смыслом.

Пословная подстановка — не перевод, а просто необычайно полезная промежуточная стадия, помогающая научиться читать и писать на иностранном языке. Кроме того, школьный перевод на L2 позволяет учителю контролировать, насколько ученики усвоили структуру и механизмы иностранного языка. Это не проверка абстрактных грамматических правил, а проверка их практического применения. Именно так я учил языки в школе. Это работает — если учителя хорошие, а ученики у них прилежные.

Но часто и не работает. Хуже того: те, кто в школьные годы не справлялся с контрольными, зачастую испытывают ужас перед необходимостью что-то переводить, а иногда и стойкую неприязнь к тем, кто умеет это делать.

По мере повышения уровня образования с XIX века до наших дней сонмы студентов усваивали грамматику и словарный запас иностранных языков и учились быстрее читать (а значит, и глубже понимать) написанное на этих языках с помощью параллельных текстов — книг, в которых на одном развороте помещены оригинальный текст и его перевод. В некоторых пособиях с параллельными текстами, особенно предназначенных для изучения латыни и греческого, используются переводы, близкие к пословным, — подстрочники. В других переводы звучат более естественно, но необходимость поабзацного (если не построчного) соответствия между двумя текстами ограничивает возможности перестройки переводного текста, характерной для литературного перевода. Британская серия Penguin Parallel Texts и серия французского издательства Folio очень полезны для изучающих итальянский, испанский, русский и другие языки, а также для тех, кто (вроде меня) учил язык давным-давно и теперь при перечитывании книг своей молодости нуждается в подсказках.

Пословную подстановку и параллельные тексты (в которых почти всегда сохраняется длина фразы) нельзя назвать «плохими» переводами. Это языковые операции с определенными условиями, служащие целям общения и обучения, ориентированные именно на эти цели и ни на что другое. Переводы бывают разные; как их лучше делать, зависит от того, для чего вы их делаете.

Однако, называя какой-то перевод буквальным, не имеют в виду пословную подстановку. Так называемый буквальный перевод на английский русской фразы У меня большой дом — I have a big house, а не At me big house. То есть на самом деле под буквальным переводом подразумевают текст, который сохраняет значение оригинала в грамматических формах, присущих языку перевода. Октавио Пас был прав, когда говорил, что буквального перевода не существует! Это всего лишь перевод — простой, обычный, реальный перевод оригинала. Одной из сторон в долгой и мучительной пикировке между «буквальным» и «вольным» попросту не существует. Это лишь призрак древних времен. И пусть мы знаем, что призраков не бывает, — это не мешает нам их бояться.

11. Вопрос доверия: длинная тень устного перевода

Причин не доверять переводчикам всегда было в избытке. Ведь основные сферы работы переводчиков — война, дипломатия, торговля, исследование новых территорий, то есть сферы, где доверие особенно важно и где обеспечить его особенно трудно. Не зная языка противника или партнера, полностью зависишь от тех, кто этот язык знает. А зависимость — главный фактор, порождающий отторжение и страх.

Недоверие пользователя — большая проблема для всех видов переводов, но в двух основных видах, устном и письменном переводе, она неизбежно играет разную роль. Устное посредничество — перевод устной речи, непосредственный и выполняемый на месте действия — имеет гораздо более долгую историю, чем письменное. Вероятнее всего, этот навык возник вместе с самой речью десятки, если не сотни тысяч лет назад. Чуть ли не девять десятых своей истории перевод оставался исключительно устным видом деятельности, как и само языковое общение. Это исторически сложившееся преобладание устного перевода до сих пор влияет на наши представления о переводе.

Появление письменности изменило и расширило способы использования языка, а также — естественно — повлияло на то, как мы можем думать и говорить о нем. Мы так прочно свыклись с существованием письменной речи, что нам трудно даже представить, как живет человек, не умеющий читать и писать. Еще труднее представить себе жизнь и разговоры в обществе, где ни у кого даже мысли не возникает о том, что может существовать что-то подобное письму. Но именно при таких обстоятельствах возник перевод и продолжал так существовать десятки тысяч лет. В самом деле, археологические находки показывают, что алфавитное письмо возникло в многоязычных городах и империях Ближнего Востока, где перевод уже играл огромную роль{59}.

Фундаментальное различие между культурами, имеющими письменность и не имеющими ее, состоит в том, что только в первых высказывание может быть повторено. В условиях «первичной устности» язык — не что иное, как речь, а речь исчезает без следа сразу после произнесения{60}. Как и перевод. Перевод можно проверять, оценивать, испытывать и признать достоверным, только если есть возможность возвращаться к нему.

Это представляло бы чисто исторический интерес, если бы с изобретением письменности все в одночасье изменилось. Однако это явно было не так. Вызванный письменностью переворот в мышлении произошел не мгновенно; в каком-то смысле основная масса человечества почувствовала изменения лишь несколько поколений назад{61}. Остатки устного подхода сохранялись тысячелетиями и сейчас еще проявляются. Они напрямую сказываются на наших чувствах и страхах, связанных с переводом.

Наследие устности просматривается и в нынешнем напрочь письменном мире — это видно по употреблению самого слова слово. Оно далеко не всегда обозначает те туманные и неопределенные вещи, которые служат заголовками статей в словарях. Вообще говоря, в повседневной жизни оно чаще всего значит нечто иное.

Если я «даю вам слово», что вечером помою посуду, я не даю вам слово в словарном смысле. Я даю обещание, а вы полагаетесь на это обещание на основании того, что его даю я.

«Слово» — это просто мое произнесение обещания. В таком употреблении слово означает не единицу речи, но сам акт говорения. Точно так же, называя друга «человеком слова», я не имею в виду, что он употребляет какую-то определенную лексическую единицу. Я утверждаю, что если мой друг говорит, что сделает что-то, то его слова следует принимать всерьез, потому что это его слова.

Во французском различие между «словом как действием» и «словом как речевой единицей» нагляднее, потому что в первом случае используется слово parole, а во втором — mot. В немецком тоже есть следы фундаментального различия между двумя значениями слова Wort: множественное число для слова как действия — Worte, а для словарной единицы, входящей в состав Wörterbuch[63], — Wörter.

Между этими двумя ассоциациями со словом слово есть, разумеется, тесная связь. Обе обозначают самую маленькую и удобную единицу речи. Просто со времен изобретения алфавитного письма мы твердо уверовали, что истинная форма того, что мы говорим, — письменная. «Скриптизм», как назвал Рой Харрис иллюзию о том, что язык состоит из штук, называемых словами, верой и правдой служит нам несколько тысяч лет, но у него есть и недостатки. Он затрудняет понимание того, что такое перевод.

Использование во многих западных языках слов, означающих «слово», для обозначения актов говорения — это остаточные следы первичной устности. В бесписьменном мире статус любого высказывания определяется не столько «значением» произнесенных «слов», сколько личностью говорящего. Без письменности эти пугающе закавыченные концепции, возможно, и вовсе немыслимы. Неопределенность речевого потока и зависимость значения от человеческого контекста в устной культуре с любовью и пониманием отражены Толстым в его портрете неграмотного крестьянского философа Платона Каратаева в «Войне и мире»:

Платон не мог вспомнить того, что он сказал минуту тому назад, — так же, как он никак не мог словами сказать Пьеру свою любимую песню… Он не понимал и не мог понять значения слов, отдельно взятых из речи… Его слова и действия выливались из него так же равномерно, необходимо и непосредственно, как запах отделяется от цветка. Он не мог понять ни цены, ни значения отдельно взятого действия или слова.

В подобных культурных обстоятельствах «перевод» требует доверия особого рода. Если смысл высказывания тесно связан с личностью говорящего, он просто не может быть передан никем другим. Для того чтобы устный перевод стал возможен, от этого правила следует отказаться, чтобы слова переводчика могли восприниматься так, как будто их произнес говорящий на иностранном языке. Устный перевод в бесписьменном мире создает вымысел и опирается на вымысел — возможно, самый ранний из всех. Первый грандиозный шаг в истории перевода был, вероятно, сделан тогда, когда два сообщества нашли способ договориться, что речь переводчика должна иметь то же значение, что и прозвучавшие перед этим слова вождя.

Легко понять, что билингвизм наблюдался еще в далекой древности: испокон веку было принято брать невест из чужого племени и превращать побежденных в рабов — и то и другое влекло за собой существование людей, понимающих два языка. Но между билингвизмом и переводом есть существенная разница. Перевод возможен, только если удалось начать воспринимать слова другого человека как слова их автора, преодолев серьезные интеллектуальные и эмоциональные препятствия. А преодолеть их можно только при обоюдном желании войти в мир, где значение не может быть полностью гарантировано. На доверии такого рода, возможно, и основана культура вообще.

Но это доверие никогда не бывает безоговорочным. Чтобы заключить договор или торговую сделку между двумя сообществами, которые не понимают языка друг друга, переговорщик полагается на переводчика и оказывается в его власти, точно так же как сам переводчик находится во власти хозяина, которому служит. Такая ситуация неизбежно порождает беспокойство, подозрение и недоверие.

Опасение получить от устного переводчика неточный или ложный перевод сказывается в наше время на протоколах личных встреч мировых лидеров. Каждая из сторон привлекает к работе собственного переводчика. На конфиденциальной личной встрече британского премьер-министра с французским президентом от лица премьер-министра по-французски говорит человек, нанятый британским правительством; аналогичным образом французский переводчик произносит ответные слова французского президента по-английски. Публично такой перевод силами двух специалистов, каждый из которых переводит с родного языка на иностранный, никогда не используется{62}. Такая организация общения обусловлена именно вопросом доверия при устном переводе. Переводчики уже не рабы, но государства по-прежнему обладают большей властью над служащими, подписавшими договор о неразглашении, чем над переводчиками, нанятыми другой стороной.

Такой «удвоенный» устный перевод встречается редко — и не только из-за своей дороговизны. Почти все выступления политиков, дипломатов и публичных деятелей, за исключением переговоров первых лиц государств, начинают и кончают свою жизнь на бумаге. Например, делегаты на Ассамблее ООН и в Совете Безопасности читают заранее распечатанные речи, и перед переводчиком, синхронно переводящим эти выступления на английский, французский, испанский, русский, китайский или арабский, тоже часто лежит этот текст. Все шесть языковых версий записываются на пленку, и эти записи используются отделом документации ООН для создания официальной «стенограммы» выступления. Это позволяет выявить и исправить ошибки переводчиков, а главное — позволяет делегатам отредактировать то, что они фактически произнесли. Такая «стенограмма» — официальная запись заседаний ООН — вовсе не является настоящей стенограммой; это переписанная версия письменного текста, который в промежутке прошел через ненадежное устное воспроизведение. В наше время во многих областях государственной и межгосударственной деятельности устные выступления отошли на второй план, став побочным продуктом письменной речи. Но это произошло совсем недавно. А наши мысли и ощущения, связанные с языком и переводом, а также многие наши рассуждения на эту тему имеют гораздо более давние корни.

С XV и по начало XX века Османская империя объединяла под своей не всегда устойчивой властью в основном неграмотные народы, говорившие на самых разных языках. В течение этих пятисот лет административная деятельность обширного и сложно организованного государства велась на османско-турецком — отчасти искусственном гибриде турецкого, персидского и арабского вокабуляров, объединенных турецкой грамматикой с добавлением небольшого количества персидского синтаксиса и на основе упрощенного варианта арабского письма, которое не очень хорошо для этого подходило. Османско-турецкий был официальным языком двора в Стамбуле, но, кроме имперской знати и государственных чиновников, на нем мало кто говорил. На его письменной версии, разумеется, создавались архивы государства, весьма обширные — по некоторым данным, османы хранили даже записи снов подданных{63}. Однако характерной чертой османского общества была параноидальная боязнь подделок, поэтому не для всех государственных надобностей употреблялось письмо. Наследие устной культуры — большее доверие к личной речи, чем к обезличенной письменной, — существенно сказывалось на управлении общественными делами и, в частности, на выборе переводчиков.

Османское государство, так же как греческое и римское, изрядную долю своих подданных превращало в рабов и набирало переводчиков среди юношей, присылаемых провинциями в Стамбул в качестве обязательной оплаты защиты, которую им обеспечивала империя. Большинство из этих вынужденных билингвов обслуживали внутренние потребности империи, поскольку владели одним из региональных языков, а образование получали на османско-турецком. Внешние потребности государства, связанные с торговлей, войнами и дипломатией, в основном обслуживались иными средствами.

Османы были мусульманами и поэтому могли общаться с народами, жившими близ южных и восточных границ империи, на арабском, который для жителей обширных территорий был либо родным языком, либо языком межнационального общения. А вот контакты с Западной Европой давались не так просто. Западные языки не преподавались ни в одном регионе империи. Поэтому первоначально подготовка кадров для общения с Западом была поручена Венецианской республике, у которой были давние связи со многими регионами Средиземноморья, оказавшимися в руках османов.

С конца XV века Венеция посылала в Стамбул своих представителей в двухлетние командировки для проведения занятий в bailo — что-то вроде переводческих курсов. Они отбирали в Венеции и на территориях Османской империи подростков, которых называли языковыми мальчиками (giovani di lingua — перевод турецкого dil o ğlan), и готовили из них лояльных, говорящих по-итальянски, венецианских граждан, способных вести переговоры с турками. Многие учащиеся были родом из грекоговорящей римско-католической общины, обосновавшейся в стамбульском районе Фенер, или по-гречески Фанар, в итоге фанариоты стали наследственным сословием переводчиков в кастовом обществе Османской империи. К началу XVII века вся переводческая деятельность в высших слоях османского государства была сосредоточена в руках тесно связанных между собой фанариотских семей, чей статус был частично защищен тем, что многие из них получали по наследству и венецианское гражданство. Но они редко переводили с греческого или на греческий — их учили переводить с османско-турецкого на итальянский, а иногда и на арабский. Они получали высокое вознаграждение и относились к знати. Живя в Стамбуле, они отправляли своих сыновей в итальянские университеты, где те получали образование, прежде чем влиться в семейную профессиональную династию{64}.

В сферу деятельности этих османских переводчиков, называвшихся tercüman, входили дипломатия, шпионство и административные интриги. В английский язык этот турецкий термин вошел в форме dragoman, но в слегка измененном виде его можно найти и в языках десятков других народов, контактировавших с турками. Азербайджанское tǝrcümǝçi, амхарское ästärgwami, tarjomân на языке дари, персидское motarjem, узбекское tarzhimon (таржимон), арабское mutarjim, tẹrzman на марокканском арабском, metargem (םגרתמ) на иврите — все это звуковые переводы слова tercüman. Но как бы ни писать османское название переводчика — tercüman или dragoman, — это слово вовсе не турецкое. Впервые оно встречается в языке, на котором говорили в Месопотамии в 3-м тысячелетии до н. э., как перевод еще более древнего шумерского слова eme-bal. Таким образом, аккадское слово targumannu (которое — посредством турецкого tercüman — породило английское, хотя и заведомо устаревшее, но все еще существующее слово dragoman) — возможно, единственное слово с устойчивым значением, чью письменную историю можно проследить на протяжении пяти тысяч лет{65}. Происхождение одного из самых распространенных слов для обозначения переводчиков из колыбели письменности в древней Месопотамии — что может лучше свидетельствовать о том, что и сама переводческая деятельность имеет удивительно долгую историю?

Ведущие османские переводчики становились в один ряд с послами. Первый Великий драгоман, получивший этот титул от султана, был назначен в 1661 году во времена правления великого визиря Ахмед-паши из династии Кёпрюлю, чьи приключения отразил в своих произведениях Исмаиль Кадаре{66}. Более поздний Великий драгоман, Александр Маврокордат, основал династию, которая впоследствии получила княжеский титул. Румынская королевская семья — его прямые потомки.

Будучи дипломатами и переговорщиками, использовавшими в наиболее деликатных делах устный, а не письменный перевод, драгоманы со своими письменными переводами обходились как с устными. Драгоманы изменяли слова паши, чтобы наилучшим образом отразить намерения султана и продемонстрировать верность ему, потому что измена каралась в лучшем случае смертью. Их перевод ни в коем случае нельзя было назвать вольным — драгоманы переиначивали слова владыки в соответствии с его желаниями. Несмотря на значительные сокращения, добавления и переложения, драгоманы жестко придерживались задачи: переводить не слова, но речь султана.

Например, когда султан Мурад II даровал английским купцам право торговли на османских землях, в его собственноручном письме на турецком говорилось, что королева Елизавета продемонстрировала свою покорность и преданность и объявила о своем служении и верности султану. Для передачи английскому двору письмо было переведено Великим драгоманом на итальянский, который оставался для Османской империи языком международного общения{67}. Однако на итальянском от всего этого не осталось и следа: велеречивая турецкая формулировка сократилась до sincera amicizia[64]{68}.

Что это — вольный перевод или неправильный? Думаю, что оба эти определения здесь неприменимы. Драгоман опустил слова про «покорность» и «служение» не из свободолюбия, а из политических и административных ограничений, которые накладывала на него должность. Зная, что его хозяин никогда не признает королеву Англии равным себе монархом, он в то же время как опытный дипломат понимал, что Елизавета I не может признать свою подчиненность султану, даже в рамках цветистой вежливости.

Западные посольства в Стамбуле не прибегали к услугам официальных переводчиков Османского двора, которые были обязаны сохранять лояльность своему суверену. Они нанимали менее выдающихся, в основном не мусульманских стамбульских билингвов. Поскольку устная культура, сложившаяся за несколько столетий османского правления, становилась им все менее знакомой, западные дипломаты все больше жаловались на ненадежность своих левантийских посредников. Прежде всего их сердило, что не меньше половины из написанного посредниками и выдаваемого за перевод с английского являлось выдумкой чистейшей воды в духе:

Склонив голову в покорности и коснувшись рабскими бровями в знак полного смирения и повиновения благотворной пыли под ногами моего могущественного, милостивого, снисходительного, сострадательного и милосердного благодетеля, моего самого щедрого и великодушного властителя, я молюсь, чтобы несравненный и всемогущий спаситель благословил ваше благородное величество, верх совершенства, и защитил моего благодетеля от превратностей и болезней, продлил дни его жизни, его могущество и его великолепие…

Кроме того, любую крупицу информации, которую им удавалось почерпнуть из своих переводов для иностранных посольств, переводчики выставляли на продажу. Как выразился один английский посол, поскольку драгоманы «со своими большими семьями живут на небольшое жалованье, имея привычку к восточной роскоши, им трудно устоять перед искушением деньгами»{69}.

Легко понять, почему драгоманам приходилось подстраиваться к аудитории — они были османскими подданными и, доставив неудовольствие властям, могли потерять гораздо больше, чем если бы неправильно представляли своих иностранных нанимателей:

Страх сковывал им языки: они гораздо охотнее рискнули бы вызвать неудовольствие нанимателя, чем вызвать жестокую ярость паши… Иногда оказывалось, что находчивые переводчики импровизировали воображаемые диалоги, заменяя речами собственного сочинения реально произнесенные{70}.

Сам факт работы на иностранное посольство ставил их под подозрение. Зачем же удваивать потенциальную опасность, обращаясь к местным властям без цветистых комплиментов, к которым те привыкли? Добавление нескольких абзацев про вечную преданность было не неправильным переводом, а страхованием жизни. «Учитывая все обстоятельства, удивительно не то, что драгоманы неадекватно выполняли свою опасную работу, а то, что они вообще за нее брались»{71}.

Очевидно, что для османских драгоманов верность была важнейшим вопросом, но она имела не тот смысл, который западные переводоведы вкладывали в понятие «верность оригиналу». Драгоманам было важно доказать, что они верны падишаху или тому конкретному османскому вельможе, к которому обращались.

Самый великий из фанариотских драгоманов заплатил самую высокую цену, будучи заподозрен в предательстве. В 1821 году в греческих провинциях Османской империи вспыхнул мятеж. Фанариотские семьи в Стамбуле тут же подпали под подозрение, потому что тоже были греками и к тому же католиками. Их глава, Великий драгоман Аристарх Ставраки, был повешен за измену. Почему? Потому что, как издавна принято было говорить на османском языке международного общения, traduttore/traditore: переводчики в любом случае предатели!

Эта своеобразная поговорка — на итальянском и в переводах — проникла во многие западные языки, став одним из самых цитируемых высказываний о переводе. Однако, за исключением немногих экстремальных случаев, оно неверно и никогда не было верным. Переводческая деятельность драгоманов была в высшей степени подчиненной — как задаче оригинала, так и подлинным хозяевам драгоманов. Предательство — это то, чего эти хозяева боялись, а не то, что делали драгоманы. Но даже если фанариоты иной раз ради собственной выгоды и искажали слова заказчиков, в современных, основанных на печатных материалах обществах связь между переводом и предательством отсутствует. В мире, где перевод всегда можно сравнить с оригиналом, даже если речь идет об устном выступлении (спасибо звукозаписывающим устройствам, которыми мы пользуемся последние сто лет), нет более основания для опасений и недоверия к языковым посредникам, как это было в бесписьменных обществах. Но люди продолжают повторять traduttore/traditore, полагая, что сообщают что-то дельное о переводе. Даже такой вдумчивый переводчик, как Дуглас Хофштадтер, считает своим долгом оспорить этот тезис с помощью игры слов в заглавии своего эссе: Translator, Trader[65]{72}. Хоть мы и живем в сложном, обеспеченном, технологически развитом обществе, но когда дело доходит до переводов, выясняется, что некоторые люди застряли в эпохе водяных часов.

Когда в XIX веке индивидуальные поездки на Ближний Восток стали реальными и вошли в моду, западные туристы столкнулись с местными традициями недоверия к устным переводчикам. При общении с властями туристам приходилось полагаться на местных посредников, и семьи наследственных драгоманов взялись за выполнение обязанностей гидов, квартирьеров и помощников при покупках антиквариата и прочих радостей. Они действовали, следуя своим традициям крайне адаптивного перевода, вызывая насмешки и пренебрежение. «Драгомания» — боязнь и неприязнь по отношению к посредникам, которым удавалось обводить вокруг пальца всех, кроме самых хитроумных западных путешественников, — внесла большой вклад в создание стереотипа «коварного азиата» из рассказов о путешествиях времен колониализма{73}.

Метафоры «верности» и «предательства» применительно к переводам пришли к нам не только из исчезнувшего османского прошлого. Во Франции XVII века некоторые переводчики греческой и латинской классики сочли уместным подправить в своих переводах оригиналы так, чтобы они больше соответствовали правилам куртуазности, которым подчинялось поведение и литература при Версальском дворе. Бранные слова и упоминания о физиологии попросту выбрасывались, равно как и целые пассажи, связанные с пьянством, гомосексуализмом и полигамией. Непоколебимо уверенные в абсолютной правильности французских придворных манер, эти переводчики пытались создать произведения, более подходящие для их целевой аудитории, а также (с их точки зрения) более правильные и красивые. Они спасали греков от них самих, вымарывая все эти примитивные дефекты. Намеренно переделанные в расчете на придворных (или детей), эти классические тексты назывались les belles infidèles — в буквальном переводе «неверные красивые» [ж. р.].

Соседство этих двух прилагательных подразумевает отсутствующее существительное, и это, безусловно, traductions, переводы. По сути, выражение les belles infidèles означает лишь «прекрасные вольные переводы». Однако во французском языке прилагательные с предшествующим артиклем могут трактоваться и как существительные, точно так же как the poor[66] или the unwashed[67] в английском. А поскольку les belles стоит в форме женского рода и множественного числа, то выражение может означать и «красавицы», а фразу les belles infidèles в целом можно трактовать как «неверные красавицы». Эта конструкция привела к возникновению еще одной поговорки о переводах, которая с тех пор отягощает все разговоры о них. Переводы, утверждается в этой поговорке, как женщины: Si elles sont belles, elles sont infidèles, mais si elles sont fidèles, elles ne sont pas belles. Если они красивы, то неверны, а если хранят верность, то лишь потому, что они старые клуши. По общепринятым стандартам это довольно вольный перевод, но именно это подразумевается в поговорке (хотя ее можно перевести и в другом ключе: эстетически привлекательные — адаптивны, неадаптивны лишь простушки). Тень этой сексистской чепухи и сейчас падает на одно французское издательство с его в остальном восхитительным списком переводов, названное Les Belles Infidèles.

Во Франции, как и в англоязычном мире, сексистский язык стал объектом долгих и в основном успешных кампаний; но мало кто замечал, что если во Франции XVII века эта фраза считалась вежливой, то в наше время выражение les belles infidèles как в трехсловной форме, так и в виде построенной на его основе более длинной поговорки оскорбительно для женщин. Для большинства оно приемлемо, потому что считается утверждением о переводах. Но это не так. Оно о мужских тревогах, доходящих до уровня женоненавистничества. Подозреваю, оно потому и применяется к переводам, что — как и в целом этот мотив предательства — свидетельствует о страхе перед ними.

Иные говорят, что хорош тот перевод, который верен оригиналу. Следствием этого было бы утверждать, что плохой перевод — это своего рода предательство, до некоторой степени оправдывая таким образом затасканные и постыдные клише, которые мы попытались опровергнуть. Такое следствие звучало бы правдоподобно, если бы мы знали, что имеем в виду, говоря, что верный перевод — это хороший перевод. Почему слово верный вообще применяют к переводам? Действительно, хорошая супруга верна, а достойный разведчик не предает. Мы также привыкли требовать от слуг верности хозяевам. Но переводчики не женятся на оригиналах и не работают в ЦРУ. Настойчивые требования верности как критерия качества перевода безусловно заставили многих переводчиков называть себя слугами оригинала. Тем самым они возвращаются к историческим и даже доисторическим истокам своей профессии, демонстрируя навыки рабов.

С рабством было покончено в 1888 году в Бразилии. Пора двигаться дальше.

12. Подгонка по фигуре

Китайцы любят делиться друг с другом ритмичными сатирическими высказываниями, так называемыми шунькоулю. Обычно это составленные из семисложных строк четверостишия, которые передаются из уст в уста. Регулярность их формы ощутима не только на слух, но и на вид, потому что каждый китайский иероглиф соответствует одному слогу. Вот пример такого стишка:

Компактный, структурированный, насыщенный, иносказательный, горький и забавный… Перевод шунькоулю — высший пилотаж. Не стоит и пытаться? Но, несмотря на трудности, это язвительное стихотворение о старой гвардии нового Китая можно передать с сохранением и его смысла, и его изящества на языке, совершенно отличном от языка оригинала. Вот как это можно сделать. Поэтапно[68].

1. Поиероглифный перевод

Тяжкие, тяжкие, горькие, горькие четырежды десять лет.

Однажды утром вернулись в день накануне Освобождения.

Поскольку вернулись в день накануне Освобождения,

Тогдашняя перемена судьбы на самом деле — для кого?

2. Перевод группы группой

Тяжкие, тяжкие сорок лет.

Как-то утром вернули нас в дни до Освобождения.

Раз случился возврат в дни до Освобождения,

То тогдашняя революция — для кого она?

3. Объяснение смысла смыслом

Прошли очень тяжелые сорок лет,

И однажды утром мы вернулись в прежние дни несвободы.

Раз случился возврат в эти дни несвободы,

То мы можем спросить: та революция — для кого она?

4. Простой перевод

Прошли очень тяжелые сорок лет,

И однажды мы внезапно оказались во временах несвободы.

И раз случился возврат в эти дни несвободы,

То ради кого на самом деле была революция?

5. С добавлением ритма

В трудах и лишеньях прошли сорок лет,

И что же? — живем, словно в сорок девятом.

И раз мы живем, словно в сорок девятом —

Кому была польза от этих трудов?

6. Каждому китайскому слогу соответствует одно слово

Сорок лет — пот и кровь, жизнь в трудах и утратах…

Нынче снова живем, как при власти богатых.

Гнали прочь из страны мы буржуев проклятых —

Пусть нам скажет хоть кто-нибудь, ради кого?

7. С добавлением рифмы

Спину гнули мы все эти сорок лет,

И — опять в сорок девятом. Толку нет.

Мы опять в сорок девятом, среди бед, —

Для кого же мы работали, скажи?

8. Первая шлифовка

Гнули спину сорок лет,

Нынче смотрим — толку нет.

Если вправду толку нет —

Для кого весь этот труд?

9. Адаптация, двойная рифма

Кровь, и слезы, и пот —

Сорок лет, как пятьсот.

Что ж, и вновь мы рабы —

Вот итоги борьбы.

10. Словесный прямоугольник (6×4)

Кровь, слезы, пот, тоска и мрак —

Все сорок лет прошли вот так,

И мы — в тисках былой беды

Так для кого же все труды?

11. Изограмматические строчки (21×4)

Горе кровь труд и пот

Сорок лет как пятьсот

Нынче мы пришли назад

Кто скажи стал богат?

12. Китайское звучание

Синь синь ку ку сы ши нянь

И чжао хуэй дао цзе фан цянь

Цзи жань хуэй дао цзе фан цянь

Дан нянь гэ мин ю вэй шуэй

В последних вариантах перевода удалось сымитировать визуальную структурированность оригинала, которая естественно отражает структурированное звучание. Обычно переводчик не обязан сохранять при переводе количество символов и пробелов в каждой строчке, но в некоторых областях перевод должен вписываться в определенные шаблоны, так что приведенный выше пример лишь иллюстрирует подобные ограничения.

Комиксы при переводе не перерисовывают заново; при выходе на международный рынок из четырех пластин для цветной печати переделывают только одну, черно-белую, со словами. Переводчику комиксов приходится втискивать перевод в «пузыри» для речи, которые на остальных трех пластинах остаются свободными. Кое-какое место можно выиграть за счет уменьшения шрифта, но особо тут не разгуляешься: текст должен оставаться читаемым. Перенести текст с одной картинки на другую тоже редко удается — ведь слова должны соответствовать изображению, с точностью до движений рук и ног персонажей. Если вы думали, что трудно переводить Пруста, то попробуйте перевести комикс про Астерикса.

Это перевод с французского, сделанный Антеей Белл, обладательницей ордена Британской империи:

А вот оригинал:

Надписи на рисунке:

Я — Астерикс!

Какая удача! А я — Антиклимакс. Дай руку, друг!

Французская речь «бретонского» родственника галльских героев — это пародия на школьный учебник английского с пословным переводом идиоматических выражений I say[69], a bit of luck[70] и shake hands[71]. К тому же имя Jolitorax — это игра слов на основе «красивый сундук», «красивая грудная клетка», которая по-английски вовсе не забавна. Антея Белл искусно воссоздала карикатурный «французский английский» с помощью Oh[72] и old boy[73] и придумала остроумный аналог имени героя. Втиснув все это в тесное пространство комиксового «пузыря», она совершила переводческий подвиг, одержав победу над языком. Однако переводчики ежедневно совершают разве что чуть меньшие подвиги, переводя японские манга на английский или бельгийские графические романы на португальский и так далее. Перевод комиксов — бизнес гораздо более масштабный, чем перевод художественной литературы; по объему и тиражам он, вероятно, может конкурировать с переводом кулинарных книг. Изучая переводы подобных произведений, постигаешь удивительную гибкость человеческих языков — и человеческого мышления. Подгонка — непростой процесс, но в итоге перевод самых разнообразных по форме и содержанию текстов удается подчинить лингвистическим (размеры «пузыря») и нелингвистическим (жестикуляция персонажей) ограничениям.

Наложение субтитров в кино — не такой большой бизнес, как перевод комиксов, но навыки там требуются те же. Принято считать, что рядовой кинозритель способен прочесть не более пятнадцати символов в секунду, а строка текста на экране телевизора должна быть не длиннее тридцати двух символов, иначе трудно читать. К тому же нельзя показывать больше двух строк сразу, чтобы не загораживать существенную долю изображения. В итоге в распоряжении переводчика для передачи основного смысла кадра или сцены оказываются всего шестьдесят четыре символа (с учетом пробелов), которые появляются на экране лишь на несколько секунд, — а персонажи за это время могут наговорить кучу слов. Такие ограничения накладывает человеческая физиология, средняя скорость чтения и размер экрана. Удивительно, что субтитры вообще существуют!

Еще одним ограничением служит соглашение о том, что субтитры не должны «кровоточить на разрезе»: если в кадре два пассажира самолета болтают, сидя рядом, то субтитры их разговора должны исчезать не позже смены изображения на кадры посадки самолета и не должны появляться на экране прежде, чем нам снова покажут собеседников. В результате в фильме выделяются определенные «зоны», в которых могут появляться субтитры. Тонкую работу по выделению таких «зон» (которая сильно облегчается, если кинодистрибьюторы предоставляют стенограмму аудиодорожки с временно́й разметкой) не всегда поручают тому же переводчику, которому заказаны субтитры. Чаще всего к работе привлекают по меньшей мере двоих. Из всего этого почти автоматически следует, что субтитры не могут включать в себя перевод всех произнесенных слов, а в фильмах с очень быстрой речью они вообще содержат лишь выжимку, краткое содержание разговоров.

Считается, что жесткие формальные ограничения на кинопереводы оказали, в свою очередь, важное влияние на сами фильмы. Создатели фильмов, зависящие от заграничных рынков, хорошо знают, как мало текста можно уместить на экране. Иной раз они предпочитают ограничить разговорчивость героев, чтобы при дублировании на иностранный язык диалог занимал меньше места. Ингвар Бергман делал фильмы двух категорий: веселые комедии с большим числом слов для потребления внутри Швеции и немногословные мрачные драмы для остального мира. Наше устоявшееся представление о шведах как о мрачных молчунах — отчасти побочный эффект того, как успешно Бергман встраивал ограничения, налагаемые субтитрами, в композицию своих наиболее амбициозных международных фильмов. Этот так называемый «эффект Бергмана» можно наблюдать и в ранних фильмах Иштвана Сабо и Романа Полански.

На самом деле «эффект Бергмана» вполне может быть лишь проявлением гораздо более общей тенденции. Стивен Оуэн утверждает, что некоторые современные (например, китайские) поэты пишут стихи сразу с расчетом на английский перевод и что авторы всех современных неанглийских произведений, претендующие на включение во «всемирную литературу», в своем творчестве заранее учитывают ограничения, накладываемые переводом{74}.

Создание английских субтитров — лишь малая часть мира переводов, потому что в американский прокат выходит ничтожное количество иностранных фильмов. В настоящее время только две американские компании занимаются (в числе прочего) субтитрами, используя для этого сеть переводчиков, которые в основное время заняты чем-то иным. Работая по бросовым ценам и получая смехотворные деньги, маленькая группка создателей английских субтитров принадлежит к наименее признанной и оцененной категории переводчиков современного медиамира.

Во многих странах субтитрам предпочитают дублирование. Английское дублирование в наше время делают редко, потому что американская аудитория требует полной синхронизации звучания с движением губ, чтобы в иностранных фильмах не оставалось и следа иностранности. А это задача нетривиальная — переводить речь так, чтобы ее звучание совпадало с движением губ актера (скорость которого измеряется в долях секунды), произносящего оригинальный текст. Причем дело не только в скорости: перевод диалога ограничен также мимикой и движениями актеров, даже если они не характерны для языка перевода. Авторы текстов для дубляжа не просто мастера слова — они виртуозы, но в англоязычном мире их достижений обычно никто не замечает.

Всемирная популярность англоязычных фильмов приводит к тому, что бо́льшая часть американских и британских фильмов дублируется на множество языков для продажи за границу. Поэтому искусство дублирования на немецкий, итальянский, испанский и многие другие языки гораздо шире используется и выше ценится. Один из результатов этой бросающейся в глаза асимметрии состоит в том, что неанглоязычная аудитория не считает обязательной полную синхронизацию движения губ актеров со звучащей с экрана речью. Во время показа по российскому телевидению американских и бразильских мыльных опер голосовые дорожки часто заползают на соседние сцены (диалог продолжается, хотя губы актеров уже перестали двигаться), зато известные актеры говорят голосами звезд дублирования. Например, в Германии «голос» Роберта Де Ниро всем известен, и все знают, что на самом деле это голос Кристиана Брюкнера, завоевавшего премии и как чтец аудиокниг. В немецкой прессе его прозвали Голос. Мерил Стрип в немецких версиях всех ее фильмов говорит голосом Дагмар Демпе; Гэбриела Бирна всегда, с самого начала его карьеры в 1981 году, озвучивал Клаус-Дитер Клебш. Немецкие зрители, вероятно, были бы шокированы, если бы Рассел Кроу в очередном блокбастере заговорил не «своим» голосом — то есть не голосом Томаса Фритша{75}. Фотографии французских «голосов» Гомера и Марж Симпсонов — Филипа Петью и Вероник Огеро — печатаются в газетах{76}. В этом отношении, как и в других, в языковой культуре почти любой страны англоговорящие открывают для себя совершенно иной мир.

Библейский иврит перестал быть разговорным языком евреев Палестины задолго до вторжения римлян. Вероятно, еще с V века до н. э. арамейские переводчики вполголоса читали слова службы сразу после того, как их на более древнем языке произносил раввин, или даже одновременно с ним. В итоге слова таких арамейских переводов, сделанных шепотом (в современном мире переводчики называют это шушутажем), были записаны, в основном небольшими фрагментами, и их собрание, Таргум, ныне — ценный источник лингвистических и исторических сведений для исследователей иудаизма. Для современных трансляций британских и американских мыльных опер и комедийных передач на языках Восточной и Центральной Европы таргум-перевод — тихий перевод, накладываемый поверх исходного звука, — был изобретен заново. Англоязычных приезжих в Польше или Венгрии часто удивляет так называемая дикторская озвучка, при которой не делается попыток имитировать звуковую реальность: все персонажи, независимо от пола, говорят одним голосом, причем оригинальная английская дорожка тоже явственно слышна.

Такое озвучивание очевидно обходится дешевле и занимает меньше времени, чем дублирование, потому что для него нужно меньше переводчиков и актеров. При нынешних объемах англоязычной продукции, наводняющей небольшие европейские страны, было бы весьма сложно найти нужное число специалистов для синхронного дубляжа всех фильмов и передач без потери их актуальности. Поэтому наложение одноголосой озвучки поверх оригинальной фонограммы — решение очень практичное, но в его основе лежат отнюдь не экономические причины.

Как и в стародавние времена в синагогах Палестины и Сирии, дикторская озвучка предназначена для людей, которые считают язык оригинала более престижным. В наше время знание английского считается культурным достижением, этим языком стремятся овладеть. Дикторская озвучка позволяет изучающим английский язык проверять, верно ли они понимают оригинал, и улучшать свои знания, одновременно наслаждаясь фильмом. Венгерский зритель передачи The Colbert Report[74] хочет видеть настоящую американскую комедию, а диктор — как переводчик, выполняющий шушутаж на встрече глав государств, — помогает убедиться, что зритель все понял правильно. В какой степени венгерский зритель сможет уловить суть политической сатиры Кольбера — это уже другой вопрос: в любом случае что-то он поймет. Поскольку перевод не уничтожил оригинал, это «что-то» лучше, чем ничего.

При дикторской озвучке задача сохранения формы не ставится. Однако и в сфере гораздо более уважаемой, чем телевидение и кино, даже само стремление ее сохранить было высмеяно как нелепое и нереальное. Те, кто изучает перевод, знают, что Набоков в пух и прах разгромил глупые, с его точки зрения, попытки переводить рифмы рифмами; об этом он говорит в комментариях к своему переводу пушкинского романа в стихах «Евгений Онегин». По мнению Набокова, любая попытка передать ироничный, легкий, остроумный и ритмичный рисунок онегинской строфы-сонета с неизбежностью исказит истинный смысл произведения и поэтому должна быть с негодованием отвергнута. Взгляды Набокова на поэтический перевод придали многим спорам в сфере переводоведения удивительно эмоциональные оттенки. Его слова нельзя вырывать из контекста. Жаль, что Набоков выразил свое мнение так безапелляционно и радикально, что это отвлекает от сути проблемы.

Попытки передать стихи на одном языке средствами другого распадаются на три категории: 1) Парафрастический перевод: создание вольного переложения оригинала с опущениями и прибавлениями, диктуемыми требованиями формы, условностями, якобы привычными для адресата перевода, и невежеством самого переводчика. 2) Лексический (или структурный) перевод: передача основного смысла слов (и их порядка). Такой перевод сделает и машина под управлением мудрого человека, владеющего двумя языками. 3) Буквальный перевод: передача точного контекстуального значения оригинала, столь близко, сколь это позволяют сделать ассоциативные и синтаксические возможности другого языка. Только такой перевод можно считать истинным… Могут ли рифмованные стихи, такие как «Евгений Онегин», быть и в самом деле переведены с сохранением рифм? Ответ — конечно же — нет. Математически невозможно воспроизвести рифмы и одновременно перевести все стихи буквально{77}.

Это утверждение (подражание и одновременно перевертыш гораздо более раннего описания Джоном Драйденом имитации, парафраза и метафраза) мы находим во Введении к набоковскому нерифмованному переводу пушкинского романа, снабженному чрезвычайно тщательными построчными научными комментариями по поводу значения пушкинских стихов. Главная работа здесь вовсе не перевод как таковой, а апроприация Набоковым романа посредством этого подробнейшего комментария. Великолепный стилист на обоих языках и исключительно искусный создатель транслингвистических каламбуров, Набоков сложил свою писательскую мантию на алтарь Пушкина и последовал, как он выражался, «рабской тропой»{78}. У этой нехарактерной для него скромности есть в данном случае глубокие причины. Кто рискнет соперничать с Пушкиным? Ни один носитель русского языка не может и помыслить об этом — и все же каждый русский писатель мечтает сместить Пушкина с его трона. Для русского писателя — а Набоков по-прежнему им оставался, несмотря на двадцатилетнее использование английского в качестве литературного языка, — перевод Пушкина не был чисто переводческой задачей.

Давайте задумаемся, что стояло на кону у Набокова (и больше ни у кого) при переводе Пушкина английскими стихами. Можно не сомневаться, что Набоков справился бы с этой задачей лучше всех, если бы осмелился. Он стал бы соперником Пушкина. Более того: он написал бы «Евгения Онегина» сам.

Примерно в то же время, когда Набоков начал прозаический перевод Пушкина, Жорж Перек прочел повесть Германа Мелвилла «Писец Бартлби» (Bartleby the Scrivener) о нью-йоркском клерке. Она показалась ему совершенной, и он сетовал, что не написал ее сам, «потому что, — объяснял он в интервью, — Мелвилл написал ее первым!»{79}. То же ощущение — что его кто-то опередил, заранее украл у него славу, которая могла бы по праву принадлежать ему, — лежит в основе того, как странно поступил Набоков с превосходными стихами Пушкина.

На самом деле Набоков еще в 1950-е годы перевел некоторые строфы Онегина английскими стихами — но в ужасе отказался от этой идеи. Он понял, что он не Пушкин. И позже он встал на «рабскую тропу» псевдобуквального перевода, именно чтобы скрыть этот обидный факт, а не из каких-либо соображений, связанных с теорией или практикой литературного перевода.

Процитированные выше соображения Набокова о поэтическом переводе обветшали и сбивают с толку. Фиксированные формы можно переводить не тремя, а гораздо большим числом способов. Парафраз — не единственная альтернатива лексическому переводу, а последний — даже в наше время — никак не может быть выполнен непосредственно машиной. Предложенный Набоковым и, по его утверждению, используемый им буквальный перевод — это то, что любой другой назовет обычной прозой. Набоковское Введение к его обстоятельному исследованию всех аллюзий и референциальных значений слов из пушкинского романа говорит нам много интересного (о Набокове, о России, о языке и стиле), но о переводе формы — ничего.

«Онегин» привлекал многих одаренных переводчиков, и уже существуют переводы, которые довольно хорошо отражают поэзию Пушкина. Букинистический экземпляр одного из них (перевод Чарльза Джонсона, изданный в 1977-м) примерно в 1982 году попал в руки индийского полиглота, учившегося в аспирантуре Стэнфорда. Викрам Сет был очарован романом, написанным четырнадцатистрочными строфами с мужскими и женскими рифмами, чередующимися по схеме ababccddeffegg, и с частыми анжамбеманами (переходами фраз с одной строки на другую), — и решил сам прибегнуть к этой форме. Он изложил ею историю собственной жизни. Его «Золотые ворота» (The Golden Gate) — названный Гором Видалом «великим калифорнийским романом» — открыл Сету путь к литературной славе. Пятнадцать лет спустя эта книга, в свою очередь, попала в руки израильской писательницы и исследовательницы Майи Арад. Майя пришла в восторг от ее формы, которую Сет перенял у Чарльза Джонсона, переведшего Пушкина, и прочла «Евгения Онегина» в оригинале. Этой формой она воспользовалась для собственного романа в стихах «Иное место, заграничный город», опубликованного на иврите в 2003 году и имевшего большой успех. Ниже приведена одна из 355 строф Арад в переводе на английский, выполненном Адрианой Якобс. Хотя здесь нет рифм, онегинская страсть к санкт-петербургским балам явственно ощущается и в Тель-Авиве XXI века:

Faster! Faster! No dawdling! Eat up!

Where will we go this time?

Who knows! The opera? The cinema?

The theater? Or a restaurant?

The city’s riches seem endless

Until it loses consciousness.

Faster — draining every minute —

Until the hour hand strikes midnight.

Sleep? Too bad! We’re still running

On full and the night is still young.

Let’s go party! Let’s find a club!

The night is tender and inviting.

December’s here, can you believe?

It feels like spring in Tel Aviv!

Если формальные ограничения «Евгения Онегина» могут пригодиться для рассказов об Америке и Израиле, почему их нельзя с тем же успехом использовать, чтобы рассказать ту самую историю, которую рассказал Пушкин? Набоков утверждает, что это «математически невозможно». Но математика тут ни при чем. Он просто имел в виду, что не станет и пробовать.

Валерий Кислов столкнулся с проблемой не меньшей «математической невозможности», когда взялся за перевод романа La Disparition[75] Жоржа Перека, написанного исключительно теми французскими словами и выражениями, которые не содержат буквы e. В русском языке самая частотная буква — о, поэтому в русском переводе опущена именно она. Написать без буквы о даже один абзац трудно, потому что мы просто не привыкли концептуализировать слова в терминах букв, из которых они состоят. Нужно потратить определенное время и усилия, чтобы выучиться этому; но, освоив этот навык, можно сказать не меньше, чем Перек сумел сказать по-французски. И даже больше! Кислов украсил свой перевод, названный «Исчезание», собственными остротами и интерполяциями, а лишенные e пародии Перека на известные французские стихи заменил лишенными о версиями знаменитых русских стихов:

Предсказатель

Исканьем духа теребим,

В пустыне мрака я влачился,

И шестикрылый серафим

На перепутье мне явился;

Перстями легкими как пух

Зениц касаться начал дух:

Разверзлись вещие зеницы,

Как у рванувшей в страхе птицы.

Ушей едва касался дух,

А шум звенящий лился в слух:

И внял я неба трепетанье,

И вышний ангельский призыв,

И гад речных глубинный всплыв,

И ветви сникшей замерзанье.

И дух к устам грешным приник,

И вырвал лживый мне язык,

Лукавый, праздный и напрасный,

И жальце змея-мудреца

В уста замершие лица

Дух вставил, длань запачкав красным.

Затем рассек мне саблей грудь,

Трепещущее сердце вынул,

И угль, чье пламя не задуть,

В разверзшуюся грудь задвинул.

Как труп в пустыне я лежал,

Всевидца глас меня призвал:

«Встань, предсказатель, виждь и внемли,

Завет всевышний сам радей,

И, надзирая сверху земли,

Речами жги сердца людей».

Переводчики разных языков, работающие в разных культурных сферах — манга, субтитры, политические лозунги, экспериментальная литература, стихи и стишки, — сталкиваются с жесткими формальными ограничениями и преодолевают их. Более того, сами по себе формы часто переносятся из одних исторических, лингвистических и культурных рамок в другие. Вот почему неразумно объявлять что-либо невозможным. В переводе невозможно только то, чего еще не сделали.

Менее предубежденный подход к пониманию того, что делают переводчики, — пристальнее всмотреться в успешные переводы жестких форм. Улучшил ли Гилберт Адэр Эдгара По? Как получилось, что сильно разбавленная версия онегинской строфы, которую Адриана Якобс использовала для перевода сделанной Майей Арад имитации Викрама Сета, который в свою очередь имитировал перевод стихов Пушкина, выполненный Чарльзом Джонсоном, отчасти воскрешает легкость и радость юности Онегина? Как удалось Антее Белл сделать Астерикса по-английски еще смешнее, чем по-французски? И как вообще можно было подумать, что стихотворный перевод стихов невозможен? На самом деле совсем наоборот. Когда приходится обращать внимание не на один аспект высказывания, когда ум занят многоуровневыми задачами поиска соответствия — в родном языке находятся ресурсы, о которых не подозреваешь.

Конечно, стопроцентных совпадений не бывает — мир устроен не так. Но утверждать, что форму перевести невозможно, на том лишь основании, что это еще ни разу не было сделано абсолютно безупречно во всех отношениях, так же неразумно, как утверждать, что высококачественное шитье «математически невозможно», потому что у вас никогда не было костюма, который бы идеально сидел.

13. Принцип выразимости: что невозможно сказать, невозможно и перевести

Не найдя своего чемодана на багажном транспортере аэропорта, расстроенный пассажир идет к столу обслуживания авиакомпании и жалуется, что его багаж пропал. Дежурный вполне резонно просит представить доказательство, например багажную квитанцию, и подробное описание пропавших вещей, чтобы их было легче найти.

Утверждая, будто поэзия непереводима, стоило бы следовать примерно такой же процедуре. Конечно, стойка регистрации для поэтических эффектов не предусмотрена, поэтому квитанцию взять неоткуда. А вот представить описание пропавшего стоит. Если описания нет, то говорить, что нечто под названием «поэзия» пропало, — все равно что заявлять авиакомпании, что потеряли багаж, у которого нет никаких идентифицирующих признаков. Вряд ли от этого будет толк.

Читатель, заявляющий, что при переводе пропала поэзия, тем самым утверждает, что у него есть оригинал (в котором поэзия есть) и перевод (где ее нет). Иначе нельзя жаловаться на пропажу, а тем более объявлять, что пропала именно поэзия.

Чтобы утверждать, что при переводе с одного языка на другой пропала поэзия, недостаточно просто хорошо знать оба языка. Претензии будут убедительными, только если вы настолько хорошо знаете языки и их поэтические традиции, что способны почувствовать весь букет поэтических эффектов в обоих. Мало кто удовлетворяет этим условиям, но сам по себе такой тест вполне разумен.

Именно этим базовым условиям нужно удовлетворять, чтобы объявлять о потере поэзии в любом из направлений — как при переводе с иностранного языка на ваш (например, при чтении Гомера в переводе Джорджа Чапмена), так и при переводе с вашего языка на иностранный (если, например, вы хотите сказать, что французский, испанский или японский перевод стихотворения Rivers and Mountains[76] Джона Эшбери не трогает вас так, как трогает английский текст). Только обладая такими познаниями в языках и поэзии, можно с уверенностью заявлять о пропаже. Но даже и в этом случае будет трудно описать, что именно пропало.

Жалоба не станет убедительнее, если сказать, что в переводе связь между звучанием и смыслом не такая, как в оригинале. Когда звуки из-за разности языков меняются, а смысл в целом — пусть не совсем в точности — сохраняется, отношение между ними, которое все лингвисты со времен Фердинанда де Соссюра считают произвольным, неизбежно изменится.

Вера в то, что «поэтичность поэзии» — это как раз отношение между звуком и смыслом, широко распространена в преподавании английского и других современных языков. Однако из этого вовсе не следует, что после перевода стихотворение теряет свою поэтичность. В новом стихотворении на новом языке, отражающем и воссоздающем старое, звук и значение тоже связаны неким отношением. Оно иное, чем в оригинале, но это не причина — совсем не причина! — утверждать, что стихотворение лишено поэтичности. Конечно, перевод может быть ужасен, притом что оригинал превосходен. Мало кто из поэтов пишет только превосходные стихи. Однако здравый смысл подсказывает, что качество переводного стихотворения никак не связано с тем, что это перевод. Это исключительно плод мастерства поэта, независимо от того, что он действует еще и в роли переводчика.

Возможно, вам не нравится стихотворение Дугласа Хофштадтера, процитированное в начале этой книги. Возможно, стихотворение Клемана Маро нравится вам гораздо больше. Но единственное, что вы можете обоснованно утверждать об их разнице, — это то, что Хофштадтер в данном случае очаровал вас меньше, чем Маро. Если бы вы не знали, что трехсложные стихи Хофштадтера передают чувства, впервые выраженные кем-то другим в форме, тесно с ними связанной, они вам все равно могли не нравиться, но вы бы и не подумали объяснять свое разочарование тем, что поэзия потерялась при переводе. А поскольку именно так и обстоит дело — как наверняка и в случае многих других поэтических строк, известных вам на родном языке, про которые вы не знаете, что семантически и формально они связаны со строками или строфами, написанными до них на другом языке, — то вы не можете обосновывать свое неприятие перевода Хофштадтера тем, что его неидеальное качество объясняется потерей поэзии при переводе. Точно такая же логика применима и в том случае, если стихотворение Хофштадтера нравится вам гораздо больше, чем стихотворение Маро. Или если вас убедили, что французское стихотворение Маро не первично, а наоборот — порождено стихотворением Gentle gem… На самом деле у обычного читателя стихов зачастую нет возможности определить, перевод ли это, и если да, то до какой степени. Поэты занимаются имитацией, плагиатом, скрытой контрабандой и переводом от начала времен.

Данте, Жоашен дю Белле, Александр Поуп, Людвиг Тик, Август Вильгельм Шлегель, Борис Пастернак, Райнер Мария Рильке, Эзра Паунд, Жак Рубо, Роберт Лоуэлл, Чарльз Кеннет Уильямс — какого великого поэта ни вспомни, почти наверняка он окажется еще и переводчиком. В западной традиции нет водораздела между сочинением стихов, выполнением переводов и переводом стихов. Поэтические формы — сонет, баллада, рондо, пантум, газель — уже лет восемьсот переходят из одного языка в другой, и языки эти так непохожи друг на друга, как французский, итальянский, русский, персидский, английский и малайский. Поэтические стили — романтизм, символизм, футуризм, акмеизм, сюрреализм — характерны для европейской поэзии в целом, будь она немецкой или польской. Каждая так называемая поэтическая традиция складывается из других традиций. Вместо сомнительного утверждения, что при переводе поэзия теряется, следует признать более очевидный факт: со многих точек зрения история западной поэзии — это история поэзии переводной.

Несмотря на это, в конце 2007 года высказывание poetry is what is lost in translation[77] цитировалось на 666 веб-страницах, а когда я снова сделал поиск в мае 2011-го, их число превысило 20 000. Еще удивительнее, что почти во всех случаях авторство приписывается американскому поэту Роберту Фросту. Но Фрост, говоря это в интервью, всего лишь объяснял свой подход к верлибру, в котором «поэзия… такова, что при переводе и стихов и прозы она пропадает»{80}. Оказалось, что у утверждения о потере поэзии при переводе, как и у многих других устоявшихся мнений о переводах, нет особых оснований.

Тем не менее поэзия действительно ставит перед переводчиками задачу не просто трудную, но в некотором смысле превосходящую возможности перевода. Мне, как и многим, очень нравятся стихи, которые я выучил в юности. Я к ним особенно привязан и само их звучание ценю не меньше, чем смысл. В те времена я был студентом и стихи читал на иностранных языках — в основном, чтобы учить сами языки. Я не жалел усилий, чтобы понять эти стихи, и, возможно, поэтому с тех пор их помню:

Wer, wenn ich schriee, hörte mich denn

aus der Engel Ordnungen?

und gesetzt selbst, es nähme

einer mich plötzlich ans Herz:

ich verginge von seinem

stärkeren Dasein[78].

Никакой английский перевод и никакой пересказ на немецком не покажется мне столь же ценным, знакомым, совершенным и таинственным. Я ценю эти звуки и слова языка, которым я хотел овладеть и который выучил отчасти потому, что разбирал и запоминал как раз эти строки. Чувства, которые для меня, и только для меня, связаны с первыми строками «Дуинских элегий» Рильке, берут истоки в моем прошлом, и хотя я могу их вам описать, разделить их со мной вы не можете. А то, чем нельзя поделиться, нельзя и перевести — это довольно очевидно. Но это не значит, что стихотворение не может быть переведено для кого-то другого:

Who, if I cried, would hear me among the angels’ hierarchies?

And even if one would take me suddenly to his heart

I would die of his stronger existence.

Так я мог бы перевести эти строки, когда с помощью Рильке учил немецкий. В английском тексте сказано почти то же, что и в немецком. Поэзия ли это? Этот вопрос каждый решает для себя сам на основе критериев, не имеющих ничего общего с качеством перевода. Вот только этот конкретный перевод выполнил не поэт и не переводчик. Это продукт бесплатного интернет-сервиса машинного перевода, слегка подправленный моим другом.

Вероятно, люди часто ценят те или иные стихи по личным причинам. Мы можем утверждать, что строчка или рифма нравится нам сама по себе, но легко доказать, что стихи часто «привязываются» к нам, или мы привязываемся к ним, при определенных обстоятельствах, которые подкрепляют эту привязанность личными чувствами. И не важно, был ли объект этой эмоциональной привязанности и высокой эстетической оценки написан на том языке, на котором мы его прочли, или же написан на другом, а потом переведен. Нам этого все равно не понять. Допустим, русский читатель знает, что пастернаковское «Быть или не быть — вот в чем вопрос» — это перевод; но если бы ему этого не сказали, у него не было бы возможности определить — и не было бы причины спрашивать, — являются ли эти строки более поэтичными, чем шекспировское To be or not to be, that is the question.

Можно допустить, что эмоциональная связь, в том числе со стихами и языковыми формами, может быть в конечном итоге непередаваема. Однако вера в уникальность и невыразимость эмоциональной привязанности не имеет отношения к переводимости стихов. Это гораздо менее туманный вопрос.

Некоторые сомневаются, что существуют привязанности или переживания, которые нельзя выразить, на основании здравого смысла, который подсказывает, что мы ничего не можем о них сказать и поэтому не знаем, существуют ли они у других. Философ Людвиг Витгенштейн предположительно придерживался агностицизма в этом отношении, закончив свой «Трактат» знаменитой строчкой: «О чем невозможно говорить, о том следует молчать»{81}. Бесконечная гибкость языка и наша способность испытывать общие эмоции при чтении романов и стихов и просмотре фильмов должны заставить сомневаться, что существует такой человеческий опыт, который в принципе не мог бы быть общим. С другой стороны, у нас есть интуитивное ощущение, что наши чувства уникальны и их невозможно отождествить с тем, что почувствовал кто-то другой. Эта неуловимая глубинная суть личности невыразима, а невыразимое — это именно то, что нельзя перевести.

Должны ли переводоведы обращать внимание на невыразимое, или на понятия, интуитивные ощущения, чувства или отношения, которые предположительно невозможно высказать? Довольно странно, что мучительные размышления о проблеме невыразимой сущности редко возникают при переводе Библии, где как раз можно было бы ожидать, что к мистическим и религиозным вопросам подойдут серьезно. Вместо этого вопрос занимал светских философов XX века от Вальтера Беньямина до Джорджа Стайнера и Антуана Бермана. Я предпочитаю подойти к этому налагаемому на перевод ограничению с другой стороны, потому что, на мой взгляд, важнее осознать не то, что невыразимое представляет проблему для перевода, а то, что перевод — одна большая проблема для невыразимого.

Давайте перенесемся в будущее и представим себе возвращение экипажа корабля из космического полета. Астронавты побывали на далекой, похожей на Землю планете, а теперь выступают на конференции в штаб-квартире НАСА. У них сногсшибательные новости. Планета KRX_29^1 обитаема, более того, у живущих там маленьких зеленых человечков есть собственный язык.

— Почему вы так думаете? — спрашивает журналист.

— Мы научились с ними общаться, — объясняет капитан.

— И что они вам сказали?

— Мы не можем вам этого сообщить, — хладнокровно парирует капитан. — Их язык совершенно непереводим.

Нетрудно предсказать, как отнесутся наши потомки к капитану и его команде. Астронавтов отправят на лечение от вызванного полетом помешательства, а если диагноз не подтвердится, сочтут лжецами или выставят на посмешище. Почему? Потому что если у обитателей далекой планеты есть язык и если астронавты его выучили, то они наверняка способны рассказать, что им говорили инопланетяне. Иначе быть не может, абсолютно непереводимые звуки не являются языком по одной простой причине: откуда нам знать, что это язык, если мы не можем сделать хотя бы приблизительный перевод с него?

Конечно, существуют промежуточные и спорные позиции. Не все высказывания можно перевести, даже если мы точно знаем, что они сделаны на каком-то языке. Египетские иероглифы оставались нерасшифрованными, пока два блестящих лингвиста Томас Юнг и Жан-Франсуа Шампольон с помощью розеттского камня не разгадали их тайну. Вообще говоря, мы не можем переводить с языка, которого не знаем. Но, утверждая, что сообщение составлено на каком-то языке, мы тем самым постулируем, что, имея надлежащие знания, его можно перевести{82}.

Перевод опирается не на предположение, что невыразимое теряется при некоем акте межъязыкового посредничества, например при переводе поэзии, а на то, что невыразимое не имеет отношения к актам коммуникации. По мнению философа Джеррольда Катца, любую человеческую мысль можно выразить предложением на любом естественном языке, а все, что может быть выражено на одном языке, может быть выражено и на другом. А то, что не может быть выражено ни на каком человеческом языке (мнения относительно того, являются ли подобные вещи воображаемыми или существуют на самом деле, расходятся), лежит за пределами перевода и, по мнению Катца, вообще за пределами языка. Это — его принцип выразимости. Одна из истин о переводе — одна из истин, которым нас учит перевод, — состоит в том, что выразимо все.

В особенности поэзия. В Америке и Великобритании полно поэтических журналов, и каждый год небольшие издательства печатают сотни книжечек переводной поэзии. Современная армия поэтических переводчиков-любителей поддерживает жизнь поэзии. Благодаря им поэзия не исчезает, а появляется.

Для любого из нас то или иное стихотворение может быть настолько личным и уникальным, что это невозможно будет выразить; но очевидно, что проблема невыразимости идей гораздо естественнее возникает совсем в другой области. На глухую стену, воздвигнутую невыразимым, мы наталкиваемся не при восприятии гениальных творений, а при общении с себе подобными.

В ходе короткой поездки в Южную Америку Ромен Гари подобрал семиметрового питона, назвал Пит-Удушитель и подарил частному зоопарку в Калифорнии. Живя в качестве генерального консула в Лос-Анджелесе, Гари навещал Пита в его вольере.

Мы долго смотрели друг на друга — оцепенело, с безграничным изумлением. Ни один из нас не был в состоянии дать даже слабое объяснение тому, что с нами происходило, или передать другому возникавшие у него проблески понимания. Оказаться в коже питона или, наоборот, человека — перевоплощение столь ошеломляющее, что взаимное смятение соединяло нас поистине братскими узами[79]{83}.

Возможно, Гари был прав, думая, что питон не в большей степени способен вообразить себя одним из нас, чем мы способны представить себе духовный мир рептилии. Со свойственной ему широтой Гари наделяет страшное и безмозглое чудище вроде Пита-Удушителя способностью интуитивно почувствовать невыразимость человеческой жизни. С другой стороны, многие отличные от людей существа, а возможно, и все живые твари общаются между собой — а некоторые явно общаются с нами. Наиболее очевидный пример — владельцы собак легко понимают смысл разных видов лая. Однако, по нашим оценкам, собачий язык довольно ограничен; он состоит из небольшого набора отдельных сигналов. Сигналами принято называть изолированные фрагменты определенной информации: «В доме посторонний», «Привет и добро пожаловать» или «Возьми меня на прогулку». Их нельзя объединить для передачи более сложных значений — насколько нам известно, у собачьего языка нет грамматики. Кроме того, набор сигналов, которым владеют домашние собаки, — как и сигналы, используемые обезьянами или пчелами, — врожденный и фиксированный. У собак не происходит формирования новых слов, точно так же, как светофоры не могут породить других сигналов, кроме «тормози», «стой», «готовься» и «езжай». (Сигнал «готовься» — сочетание желтого с красным — используется в Великобритании в помощь водителям античных спорткаров с ручным переключателем скоростей, чтобы они могли заранее приготовиться к началу движения.) Это основные критерии, по которым большинство современных лингвистов отличают человеческие языки от всех остальных видов коммуникаций. Обезьяны могут сказать только то, что умеют, и ничего больше, а человеческие сигнальные системы постоянно меняются и всегда готовы приспособиться к новым обстоятельствам и потребностям. Это весьма убедительные причины не рассматривать языки животных как полноценные языки и не думать в связи с ними о проблемах перевода. Но мы можем проявить ту же широту, что и Ромен Гари, дав волю своему воображению. С такой точки зрения человеческий язык может казаться собаке такой же ограниченной и негибкой сигнальной системой, какой лингвисты считают язык собак.

В любом обществе дети — с младенчества и до подросткового возраста — убеждены, что животным есть что сказать. В мире не существует фольклора, в котором бы не разрушался предполагаемый барьер между людьми и другими живыми существами{84}. Но в прочно связанных с письменностью западных культурах взросление (столь тесно переплетенное с образованием, что их вполне можно отождествить) влечет за собой забывание интуитивных детских представлений о возможности коммуникаций с кем-то, кроме людей. Неудивительно, что философы и священники с давних пор настаивают, что язык — прерогатива человека. Из этой сомнительной аксиомы следует, что дети — не в полной мере люди и действительно нуждаются в получаемом ими образовании.

Однако традиционный водораздел между «сигналами» и «говорением» вовсе не так хорошо обоснован, как принято считать. Изученные сигнальные системы некоторых животных (например, муравьев и пчел, где каналы связи не звуковые, а физические и химические) передают географическую и социальную информацию, которая, с нашей точки зрения, на редкость детализирована. Киты издают длинные последовательности протяжных звуков, собираясь в стада в прибрежных канадских водах. Тональный и ритмический рисунок китовых песен настолько сложен, что трудно поверить, будто то, что мы слышим (и улавливаем более чуткими, чем человеческие уши, приборами), — просто случайные звуки. Еще удивительнее недавний эпизод из жизни группы обезьян из колчестерского зоопарка в Англии: они добавили в свой стандартный коммуникативный репертуар два новых жеста. Даже если смысл, вкладываемый в них обезьянами, не вполне ясен, эти жесты бесспорно имеют смысл в данном сообществе и бесспорно изобретены самими обезьянами{85}.

Коммуникативное поведение муравьев, пчел, китов, обезьян, собак и попугаев остается для нас загадкой, не позволяющей перейти к межвидовому общению, лишь потому, что никто не знает, как переводить сигналы животных (за исключением ограниченного набора звуков ограниченного круга давно прирученных животных) на человеческий язык и наоборот. Как только — если только — мы научимся переводить нечеловеческие звуки в человеческую речь, межвидовая невыразимость растает, как утренний туман.

Перевод — враг невыразимого и приводит к его гибели.

14. Сколько у нас слов для обозначения кофе?

Лондонцев, умеющих здороваться на каком-либо из языков живущих в Арктике иннуитов, можно, скорее всего, пересчитать по пальцам одной руки. Но в любой компании жителей этого или любого другого города наверняка найдется человек, который скажет: «В эскимосском сто слов для обозначения снега». Великий эскимосский словарный обман был разоблачен много лет назад{86}, но продолжает занимать прочное место в ряду популярных мифов о языке и переводе. С точки зрения переводоведения интересно не то, почему это миф, а то, почему люди в него так прочно уверовали{87}.

Защитники этой утки, похоже, полагают, что лексический запас языка отражает среду обитания его носителей. Как общее соображение о языке это звучит вполне правдоподобно — языкам свойственно содержать слова, нужные его пользователям, и не содержать слов для обозначения неведомых пользователям вещей. Но байка про эскимосский утверждает большее: якобы язык и культура так тесно между собой связаны, что, по сути, являют собой единое целое. «Эскимосский язык» и «заснеженный мир эскимосов» зависят друг от друга. А это совершенно иное утверждение, и именно оно лежит в основе споров о переводимости разных языков.

Открытие и понимание того, что делает разные языки разными, но и объединяет их, имеет интересную современную историю. На лекции по индийской культуре, прочитанной в Лондоне на заседании Азиатского общества в 1786 году, английский судья, работавший в Бенгалии, высказал утверждение, которое перевернуло давнишнюю уверенность в превосходстве языков «цивилизованного» Запада над малыми наречиями остального мира:

Независимо от того, насколько древен санскрит, он имеет удивительную структуру; более совершенный, чем греческий, более богатый, чем латынь, и более утонченный, чем любой из них, он несет в себе столь близкое родство с греческим и латинским языками как в глагольных корнях, так и в грамматических формах, что оно не могло сложиться случайно; родство настолько сильное, что ни один филолог, займись он исследованием этих языков, не сможет не прийти к выводу, что все они возникли из одного общего источника, быть может, уже не существующего. Есть сходное, пусть и не столь убедительное основание полагать, что и готский, и кельтский языки, хотя они и смешаны с совсем иными наречиями, имеют то же происхождение, что и санскрит; к этой же семье языков можно было бы причислить и древнеперсидский язык{88}.

Это выступление принято рассматривать как пистолетный выстрел, давший старт захватывающей гонке, которая продолжалась значительную часть XIX века. В ходе этой гонки составлялась карта всех языков мира и выяснялись их взаимоотношения, строились генеалогические деревья, в основе каждого из которых лежал единый прародитель. Но даже в Старом Свете нашлись языки — например албанский — вообще без близких родственников, и один из них оказался большой занозой. Баскский язык, на котором говорят на севере Испании и на юго-западе Франции, настолько отличался от всех остальных, что не вписывался ни в одну «семью». Вильгельм фон Гумбольдт, старший брат известного путешественника Александра фон Гумбольдта, выучил этот странный язык и составил его грамматику{89}, создав тем самым интеллектуальные орудия, которые в упрощенной форме и привели к возникновению Великого эскимосского словарного обмана.

Фон Гумбольдт был поражен не столько количеством баскских слов для обозначения разных вещей, сколько крайне своеобразной структурой языка. Ему казалось, что грамматика баскского — ядро и одновременно зеркало баскской культуры. Это наблюдение было обобщено до теории: благодаря различиям в формальных свойствах языков каждый язык открывает путь в особый ментальный мир{90}. Баскский не может быть «сведен» к французскому, немецкому или еще какому-то языку. Он — это он, воплощение и причина «баскскости». Разные языки — это разные миры, считал фон Гумбольдт, и изобилие существующих на Земле языков следует рассматривать как сокровищницу, где хранятся орудия для различных способов мышления.

Наблюдение «другие народы думают не так, как мы» было сделано задолго до эссе фон Гумбольдта, но бо́льшую часть человеческой истории с ним обходились очень просто. С точки зрения греков, «варвары», которые не умели говорить по-гречески, явно не могли сказать ничего интересного. Аналогичным образом, с точки зрения французских грамматистов XVII века, носители других языков могли лишь отдаленно приблизиться к подлинному мыслительному процессу, который был по-настоящему возможен лишь на латыни или французском. В колониальную эпоху, когда отличия других языков считались подтверждением интеллектуальной неполноценности тех, кто не имел счастья родиться французом (или греком, или римлянином и так далее), требовалась большая смелость, чтобы высказать идею, с которой выступил фон Гумбольдт. Подобно бенгальскому судье сэру Уильяму Джонсу, фон Гумбольдт дерзнул утверждать, что другие языки предлагают носителям «западноевропейского» замечательный интеллектуальный ресурс.

Завоевание и расширение колоний привело европейцев к встрече с языками еще более своеобразными, чем баскский. Некоторые из них, хаотически разбросанные по всему миру, действительно очень необычны. Представьте себе язык, в котором нет слов для «лево» и «право», а для ориентации в пространстве используются стороны света. В предложении «На твоей юго-западной ноге сидит муха» может подразумеваться как правая, так и левая нога, в зависимости от расположения собеседников по отношению к сторонам света. (Это не так удивительно, как может показаться: на современном «манхэттенском» языке тоже говорят «пойдете отсюда вверх». К несчастью для многих заблудившихся туристов, это указание нельзя перевести на французский как tournez à gauche[80] или à droite[81], если вы не знаете, в какой стороне север.) А, например, носители языка куук-таайорре, живущие на австралийском полуострове Кейп-Йорк, раскладывают упорядоченные наборы (предположим, числа от одного до десяти или фотографии людей с детских лет до зрелости) не слева направо и не наоборот, а с востока, где бы ни находился этот восток по отношению к столу, за которым сидит опрашивающий их лингвист-антрополог{91}.

Но бывают языки еще более странные. В языке нутка, на котором говорят на тихоокеанском побережье Канады, положено отмечать тот или иной характерный физический признак человека, к которому обращаются или о котором говорят, с помощью суффикса или добавления внутрь слова бессмысленных согласных. Отдаленное представление о подобных вставках могут дать вульгарные инфиксы разговорного английского, вроде: fan-bloody-tastic[82]. Физические классы, выделяемые в языке нутка, — это дети, чрезмерно толстые люди, необычно низкорослые, имеющие дефекты глаз, горбуны, хромые, левши и мужчины, совершившие обрезание{92}.

Один пример радикальных различий между языками стал широко известен благодаря американскому лингвисту Бенджамину Ли Уорфу, который изучал и исследовал языки коренного населения Америки. В языке хопи (а также в ряде других языков, разбросанных по миру без видимого порядка) есть грамматическая категория эвиденциальности. Для каждой именной группы грамматика хопи отмечает не категорию определенности-неопределенности (a farmer, the farmer), а то, находится ли обсуждаемый предмет или человек в пределах видимости говорящего. «Фермер, которого я могу видеть», отличается по форме от «фермера, которого я видел вчера», который в свою очередь отличается от «фермера, о котором ты мне рассказал». Поэтому предложение «фермер убил утку» невозможно перевести на хопи без информации, отсутствующей в русском предложении: находится ли данный фермер возле говорящего и лежит ли поблизости та самая утка. Конечно, если вы обращаетесь на хопи к другим носителям хопи, а утка и фермер рядом с вами (или нет), то вы знаете ответы на эти вопросы и можете сформулировать сообщение грамматически правильно. А вот вне контекста предложение «фермер убил утку» нельзя перевести осмысленным образом. Но как мы уже видели в предыдущих главах, такого рода непереводимость имеет место для любой лишенной контекста фразы на любом языке. Ссылка на языки с грамматикой типа хопи для обоснования непереводимости языков нелепа. Изолированные, не вписанные в ситуацию письменные примеры часто больше сбивают с толку, чем помогают размышлять о переводах.

Однако ускорение исследования языкового многообразия в XIX веке заставило задуматься: чем языки менее развитых народов отличаются от «цивилизованных» языков? Греки породили Платона, а хопи — нет. Значит ли это, что так называемые примитивные языки не подходят для высоких мыслей? Или же именно отсутствие цивилизации привело к сохранению нелогичности и чужеродности примитивных языков? Гипотеза фон Гумбольдта о неразрывной связи между языком и ментальностью позволяет обосновать оба подхода. Есть ли у языков «коренного населения» какие-то общие особенности, которые выделяют их в класс, отличный от тех немногих языков, на которых говорят цивилизованные народы мира? Если да, то какие?

Исследователи-лингвисты верно подмечали, что языки народов, проживающих в экзотических, с их точки зрения, местах, содержат уйму слов для экзотических вещей и отражают тончайшие различия между видами животных, растений, орудий и ритуальных предметов. Однако этот перекос — упор на местную специфику — наблюдался просто потому, что исследователям в первую очередь хотелось узнать, как называются все эти странные предметы из незнакомой для них среды. Описания так называемых примитивных языков в основном состоят из списков слов, раздобытых у устных переводчиков или составленных путем указывания на предметы с вопросом «Как это называется?»{93}. Но в языках этих далеких культур, казалось, отсутствовали слова для таких понятий, как время, прошлое, будущее, язык, закон, государство, правительство, флот или Бог. Например, в языке трике, одном из языков Мексики, нет слова для обозначения чуда — только специальные слова для исцеления больного, расступившегося моря и так далее{94}. Поэтому на такие языки трудно было перевести бо́льшую часть того, что хотела сообщить их носителям колониальная администрация или миссионеры. Как даровать этим странным людям блага цивилизации, если на их языках невозможно выразить цивилизованные понятия? Точнее говоря, сложность выражения абстрактных идей западного типа на многих языках коренных американцев и африканцев, казалось, свидетельствовала о том, что способность абстрагироваться играет ключевую роль в развитии человеческого мышления.

У дикарей бывает по двадцать различных слов для обозначения процесса разрезания конкретных предметов без одного общего слова для разрезания; у них может быть множество названий для различных птиц, рыб и деревьев и не быть общих эквивалентов для слов птица, рыба и дерево{95}.

Конкретность языков незападного мира представлялась не просто отражением более низкого уровня цивилизованности говорящих на них народов, но основной причиной их отсталости. К началу XX века избыток конкретных существительных и недостаток абстрактных считались типичными характеристиками «примитивных» языков.

Вот что люди на самом деле имеют в виду, когда повторяют байку об эскимосских названиях для снега. Изобилие в эскимосском конкретных терминов отражает отсутствие у его носителей ключевого свойства цивилизованного мышления — способность рассматривать предметы не как уникальные объекты, а как представителей некоего общего класса. Мы понимаем, что все виды снега — мягкий снег, мокрый снег, сухой снег, пороша, тающий снег, лед, шуга, снежная крупа, грязный серый снег, грязный коричневый снег, сугробы, нанесенные ветром, сугробы, сделанные человеком, снежные обвалы и лыжни, вот всего лишь четырнадцать разных видов — это разновидности одного и того же явления, которое мы называем снегом. А «эскимосы» видят разновидности, но не класс. (Это не относится к настоящим иннуитам, только к эскимосам, фигурирующим в Великом эскимосском словарном обмане.)

При таком разделении на «цивилизованные» и «примитивные» языки перевод между ними явно оказывался невозможным. Выходом считалось обучение колонизованных подданных языку, который позволит им достичь цивилизованности, — и очевидным средством выполнения этой цивилизаторской миссии был язык самих имперских администраторов. В некоторых случаях, например при завоевании испанцами Америк, убогие ресурсы языков коренных народов рассматривались как угроза распространению цивилизации — угроза настолько серьезная, что и сами языки, и написанные на них тексты подлежали истреблению. Однако уничтожение рукописей майя не было лишь выражением грубой силы, религиозного рвения и расизма{96}. Политика подавления малых языков не была выработана испанцами специально в расчете на другие континенты — в Европе она уже была нормой. Во Франции еще в те времена началась борьба со всеми языками внутри страны, кроме французского. За несколько столетий бретонский, баскский, провансальский, эльзасский, пикардский, гасконский и многие другие местные диалекты с помощью законов и установлений были почти изгнаны из употребления. В основе длительного общеевропейского перехода к стандартизированным языкам лежали не только политическая воля, экономическая интеграция, урбанизация и другие силы реального мира. Он отражал и глубокую убежденность в том, что лишь некоторые языки годятся для цивилизованного мышления.

Что же тогда означает «думать на хопи»? Если в этом есть какой-то смысл, можно ли это назвать мышлением? В начале прошлого века лингвист Эдвард Сепир дал на этот вопрос революционный ответ. Идя наперекор сложившейся за тысячелетия практике и накопившимся предубеждениям, он объявил все языки равными. У языков нет иерархии. Каждая разновидность человеческого языка представляет собой полную и исчерпывающую систему, совершенно адекватную всем задачам, которые хотят решать ее носители.

При этом Сепир руководствовался не соображениями политической корректности, а полагался на свой долгий опыт изучения различных языков. Он на практике убедился, что невозможно установить соответствие между грамматикой языка и культурой его носителей или их этническим происхождением. Язык, культура и раса — совершенно независимые величины. Он перевернул вверх тормашками основную часть учения Гумбольдта — европейский лингвистический национализм.

Сепир показал, что в языках «простых» обществ нет ничего простого, а в языках экономически развитых народов нет ничего особенно сложного. В своих трудах по языкознанию он впервые продемонстрировал, что формы языков бесконечно разнообразны и что их распределение между обществами совершенно разных типов не подчиняется никаким универсальным закономерностям. Однако он не отверг полностью наследие Гумбольдтова исследования баскского. Разные языки благодаря особенностям своей структуры заставляют своих носителей обращать внимание на разные аспекты окружающего мира. Необходимость отражать присутствие или отсутствие в эвиденциальных языках (см. с. 187) или отмечать время в западноевропейских прокладывает, как он выражался, «колеи мышления» — определенные мыслительные закономерности. Вопрос для переводчиков (и антропологов) заключается в следующем: можем ли мы перепрыгивать с одной колеи на другую и переходить более или менее удовлетворительно от одной привычной закономерности к другой?

Представление о том, что на самом деле это невозможно, известно под названием гипотезы Сепира — Уорфа, хотя Эдвард Сепир вовсе такого не утверждал. Проблема с простой формой этого неправильно названного утверждения — что перевод между любыми двумя языками невозможен, потому что каждый язык создает свой собственный, совершенно не похожий на другие, ментальный мир — состоит в следующем: если бы это было так, вы бы никогда об этом не узнали. Притча про доклад капитана космического корабля о языке инопланетян (см. с. 178) — один из способов показать ущербность гипотезы Сепира — Уорфа. Более изощренная версия этой гипотезы наталкивается на не менее серьезные возражения. Если мы предположим, что разные языки предоставляют разные, но частично совпадающие инструменты мышления — без чего перевод не мог бы существовать, — получается, что, допустим, во французском есть вещи, которые не могут быть выражены на английском. А это значит, что есть область «мышления по-французски», невыразимая на каком-то другом языке. Но это противоречит принципу выразимости, который, как мы выяснили в главе 13, являет собой необходимое условие существования перевода. Для его опровержения не имеет значения, считаем ли мы невыразимость свойством Бога, поэзии или французского языка.

На самом деле Сепир рассказывает гораздо более интересные вещи о языках и их связи с социальной и, в особенности, с интеллектуальной жизнью. Греческий и латынь служили средствами сложных рассуждений об абстрактных вещах. В обоих языках есть грамматические возможности, позволяющие без труда создавать абстрактные существительные на основе глаголов, прилагательных и других существительных. Эти возможности явно прослеживаются в той — весьма значительной — части английского словарного запаса, который имеет латинские или греческие корни: human → humanity, just → justice, civil → civility, translate → translation, calculus → calculate → calculation и так далее. По мнению Сепира, вместо того чтобы говорить, что латынь и греческий хорошо приспособлены для абстрактного мышления, следовало бы сказать, что абстрактное мышление хорошо приспособлено к латыни и греческому, и рассматривать определенные виды философского дискурса, порожденные носителями этих языков, как следствие их грамматики. Колеи мышления, проложенные формами языка, представляют собой не тюремные стены, а холмы и долины ментального ландшафта, где по некоторым путям идти легче, чем по другим. Если бы Платону пришлось думать на языке хопи, то он точно не изобрел бы платоновскую философию — и это, вероятно, не просто ретроспективная иллюзия, основанная на том, что не существует носителя хопи, считающего себя Платоном. Мыслители на хопи придумывают что-то другое. Из этого не следует, что хопи — примитивный язык, непригодный для подлинного мышления. Это означает, что носители того, что Сепир называл средним западноевропейским языком, лишены хорошего инструментария для размышлений как носители хопи. Чтобы расширить свой мыслительный аппарат и стать более цивилизованным членом человечества, нужно выучить как можно больше разных языков. Разнообразие языков — богатство и источник новых идей.

Если прийти в «Старбакс» и попросить кофе, бариста, скорее всего, посмотрит на вас с недоумением. Для него слово «кофе» ничего не значит. В моем местном диалекте Кофейной Беседы (если бы я жил в Папуа — Новой Гвинее, он бы назывался ток-кофи) по меньшей мере тридцать семь обозначений для кофе, и если не употребить одно из них, то заказ прозвучит загадочно или приведет к нежелательным результатам. В следующий раз скажите об этом тому, кто будет утверждать, что в эскимосском языке сотня слов для обозначения снега. Если в вашу местную кофейню явится марсианин и, прислушавшись, заключит, что у Среднестатистического Западноевропейца нет единого слова, охватывающего все лексемы, которые обозначают небольшое количество холодной или горячей жидкости черного или коричневого цвета в бумажном стаканчике, после чего объявит ваш язык непригодным для высших форм межпланетарного мышления, — что ж, теперь вы знаете, как его отбрить.

15. Библии и бананы: переводы по вертикали

Начнем с математики. Для любых трех языков существует 3 × 2 = 6 различных направлений перевода. К примеру: французский > русский, русский > французский, французский > немецкий, немецкий > французский, русский > немецкий, немецкий > русский. Для четырех языков направлений 4 × 3 = 12; для n языков направлений перевода может быть n × (n — 1). Если учесть, что в мире известно примерно семь тысяч языков, то получается почти сорок девять миллионов отдельных переводческих потоков, каждый со своими сложившимися традициями и правилами. Способность переводить — универсальное свойство человеческого сообщества, поэтому — чисто теоретически — нельзя исключить возможность, что все эти потоки имеют одинаковые объемы. Однако реальное количество языковых пар с устойчивой традицией перевода неизмеримо меньше потенциально возможного.

В наше время (как, впрочем, и раньше) переводы не делаются во всех возможных направлениях. А в каких делаются? Фундаментальный, хотя и весьма общий, ответ таков: ВВЕРХ или ВНИЗ. Поскольку это спецтермины моего собственного изобретения, я написал их заглавными буквами.

Каждый из человеческих языков служит полноценным средством коммуникации в том или ином сообществе, и в этом смысле у языков нет иерархии. Но переводческие акты, которые редко являются изолированными событиями, обычно используют и поддерживают некое асимметричное соотношение между языком оригинала и целевым языком.

Перевод ВВЕРХ — это перевод на язык более престижный, чем язык оригинала. Престижность может быть следствием древней традиции: например, в ассирийскую эпоху так переводили с аккадского на шумерский, а позже так для всеобщего сведения переводили на латынь новости о путешествиях Марко Поло (см. с. 230). Переводом ВВЕРХ может быть и перевод в направлении языка с большей читательской аудиторией, обычно если целевой язык используется (как это было с французским в России XIX века) для межкультурных коммуникаций. Это может быть просто перевод на язык завоевателей или более экономически развитого народа — как это было с русским в Средней Азии во времена СССР. Язык может быть престижным и в силу своей предпочтительности для изложения религиозных истин. В разные времена в такой роли выступали, помимо прочих, арабский, латынь и санскрит.

Перевод ВНИЗ — это перевод на язык с меньшим числом носителей, или с меньшим культурным, экономическим или религиозным престижем, или не используемый в качестве языка межнационального общения. Например, во времена Австро-Венгерской империи перевод с немецкого на венгерский был переводом ВНИЗ, как в наше время перевод с английского на любой другой язык.

Один конкретный перевод вряд ли способен изменить относительные ранги пары языков, но с течением времени положение меняется. Вот лишь самые наглядные примеры: шумерский, греческий, сирийский, латинский, английский и французский — иерархия этих языков существенно менялась на протяжении столетий. Кроме того, ранжирование может не быть всеобъемлющим. В рамках определенных областей отношения могут быть обратными или существенно модифицированными. Поскольку в сфере философии наиболее престижен немецкий язык, то при переводе Канта, Гегеля или Хайдеггера на английский (или французский) переводчики действуют как при переводе ВНИЗ; довольно очевидно, что в том же направлении происходил и перевод французских романов на английский в XIX веке.

Разница между переводами ВВЕРХ и ВНИЗ такова: переводы на более общий и престижный язык обычно весьма адаптивны, в них уничтожается бо́льшая часть иностранных следов оригинала, в то время как при переводе ВНИЗ следы оригинала стремятся сохранить видимыми, потому что в этих обстоятельствах иностранное престижно. Например, когда после Второй мировой войны Марсель Дюамель организовал в Париже печать детективного сериала Série Noire[83], он заботился о том, чтобы французские переводы американских романов, которые он хотел сделать популярными во Франции, изобиловали американизмами. Он даже пошел дальше: он настаивал, чтобы авторы-французы (которые поставляли более половины текстов) брали псевдонимы, звучавшие на американский лад, чтобы убедить читателей, что они получают стоящие книги.

Однако всю сложность и противоречивость языковой иерархии лучше всего иллюстрирует история перевода Библии — в первую очередь на западноевропейские языки, но потом и на языки всего мира.

Переводить Библию стали далеко не сразу. Первой иноязычной версией еврейской Торы стала Септуагинта, написанная на греческом койне примерно в 240 году до н. э. (см. с. 125). Потом были и другие греческие версии, но перевод на латынь появился только в канун новой эры, примерно тогда же, когда сами евреи принялись записывать устные переводы, которые они долгое время использовали, чтобы сделать священные тексты доступными на арамейском. Пятьсот лет тексты Ветхого и Нового Завета существовали всего лишь на одиннадцати языках (на греческом, латинском, арамейском, сирийском, коптском, армянском, грузинском, древнеготском, языке геэз и персидском). Прошло еще пятьсот лет, прежде чем примерно к концу 1-го тысячелетия языков стало девятнадцать. К моменту изобретения в конце XV века книгопечатания переводов было около полусотни; к 1600 году — шестьдесят один, к 1700-му — семьдесят четыре, а к 1800-му — восемьдесят один. Уже довольно много, но не сравнить с тем, что было дальше. В течение XIX века ежегодно добавлялось более пяти новых языков, так что к началу XX века их было уже шестьсот двадцать. И вот тут все завертелось по-настоящему. В период с 1900 по 1999 год новый перевод Библии появлялся в среднем каждый месяц, так что к 2000 году число языков, на которые Ветхий и Новый Завет были переведены полностью или частично, достигло 2403{97}.

Несмотря на их античные и средневековые корни, переводы Библии в большинстве своем относятся к XX веку. На протяжении многих десятилетий этого столетия большая их часть проводилась под присмотром одного и того же человека — Юджина Найды, который считался самым уважаемым в мире специалистом по переводу Библии.

Сам Найда Библию никогда не переводил. Он выполнял роль лингвиста-консультанта для Ассоциации библейских обществ, помогая осуществлять контроль качества в многочисленных проектах по переводу Библии, возникших после Второй мировой войны. В этой должности он выступал с лекциями по всему миру, стараясь в общедоступных терминах разъяснить некоторые спорные языковые и культурные вопросы, которые в главах данной книги рассматривались с иной точки зрения.

Найда разграничил два вида эквивалентности в переводе: формальную эквивалентность, при которой порядок слов и их стандартное или общепринятое значение тесно связаны с синтаксисом и вокабуляром оригинала, — и динамическую эквивалентность (позже названную функциональной эквивалентностью), при которой переводчик заменяет высказывания оригинала, используя иные выразительные средства, имеющие примерно тот же смысл в культуре принимающего общества. Найда активно пропагандировал взгляд, согласно которому для перевода Библии пригодна только динамическая эквивалентность. В этом смысле он поддерживал право переводчика на вольный, а не «буквальный» перевод. Основной заботой Найды, как и Ассоциации библейских обществ, было донести Священное Писание до всего человечества так, чтобы оно, насколько это возможно, оставалось Священным Писанием. Библия, которая не сразу понятна на целевом языке или которую могут читать и понимать только подготовленные теологи или священники, плохо подходит для миссионерских целей. Отдавая предпочтение динамическому переводу, Найда тем самым в первую очередь поощрял переводчиков жертвовать всем, чем только можно, ради того чтобы передать суть. Недаром одна из глав книги, которую он написал совместно с Яном де Ваардом, называется: «Переводить — значит переводить значение»{98}.

Как уже объяснялось (см. с. 196), такой подход характерен для перевода ВВЕРХ. Но нет сомнений, что исходные языки Священного Писания — иврит, греческий и латынь — по-прежнему, особенно для верующих, намного ближе передают религиозную суть текстов, чем любые переводы на языки межнационального общения. С этой точки зрения сделанные в XX веке переводы Библии должны представлять собой самый грандиозный проект по переводу ВНИЗ — с престижного языка на местное наречие, с «общего языка истины» на конкретный разговорный язык. Однако переводы Библии, сделанные под присмотром Найды, выполнялись по большей части не с греческого или латыни и уж тем более не с иврита, а с американских версий Библии на английском языке, а также с двух влиятельных испанских переводов: перевода Рейна-Валера 1909 года и упрощенного текста под названием Dios Habla Hoy (Бог говорит сегодня){99}. Это, разумеется, в настоящее время «общие языки» или «доминантные наречия» во многих частях мира.

Ретрансляция (перевод с перевода) для Библии — не новомодное изобретение. Только арамейский Таргум и греческая Септуагинта были переведены непосредственно с библейского иврита. Армянский, коптский, древнелатинский, сирийский, геэз, персидский и арабский переводы Ветхого Завета были сделаны с греческого перевода; грузинская Библия была, вероятно, сначала переведена с армянского (хотя могли использоваться также сирийский и греческий тексты), как и древнеготская (возможно, с обращением и к латинской версии). Перевод Ветхого Завета на латынь, долго сохранявший влиятельность, Иероним выполнял с Септуагинты с привлечением текстов на иврите и арамейском, а перевод Нового Завета — с исходного греческого. Ранние немецкие переводы Библии XV века, как и первые шведские Библии, делались с латинского перевода Иеронима. Среди европейских переводчиков первым воспользовался греческим и древнееврейским оригиналами Мартин Лютер. Однако многие переводчики на другие европейские языки использовали именно немецкий текст Лютера, иногда даже в качестве единственного источника (например, так была создана исландская Библия). На французский Библия была переведена лишь в XVI веке — с латыни и итальянского, а не с иврита или греческого. Первая полная английская Библия была создана Майлзом Ковердейлом тоже без обращения к оригинальным языкам — на основе латинского перевода Иеронима, более позднего латинского перевода Эразма и немецкого перевода Лютера. Так что использование в последние сто лет современных европейских переводов для переводов священных текстов на почти две тысячи в основном неевропейских языков — вовсе не новшество в долгой истории этих текстов. Однако при этом возникают весьма серьезные проблемы: утверждается восприятие английского и испанского (а не иврита или греческого) как «языков истины»; их статус источника библейских переводов становится трудно отделить от политического, экономического и культурного статуса носителей этих двух языков.

Перевод ВНИЗ с доминантного на местный язык чаще всего сопровождается значительными заимствованиями вокабуляра и синтаксических конструкций оригинала. Именно таким образом был обогащен и расширен сирийский, когда он использовался как средство сохранения греческих знаний по медицине и астрономии. Так же был изменен и обогащен французский, когда в XVI веке на него стали массово переводить итальянские тексты. Этот процесс настоятельно рекомендовал Шлейермахер в начале XIX века для немецкого языка как наследника философского богатства греков. Английский тоже, по сути, был обречен стать целевым языком в руках переводческого комитета, учрежденного королем Яковом I. Например, в выражении The Lord Our God[84] притяжательное местоимение первого лица множественного числа не следует правилам английской грамматики того времени, а скорее калькирует грамматику иврита: соответствующее выражение из Торы וניהלא יי, которое произносится как адонай элохейну, пословно может быть переведено как God, the Lord-Our[85].

Проникновение английских терминов из сферы электронных коммуникаций (компьютер, интернет, серфинг, хардвер, ю-эс-би и тому подобное) почти во все основные языки общения — современное напоминание о иерархии языков. Французам это напоминание пришлось не по вкусу, и в 1996 году французское правительство основало Commission générale de terminologie et de néologie[86] для противодействия потоку иностранных слов. Возможно, она достигнет бóльших успехов, чем король Кнуд, но я бы за это не поручился.

Иногда модификация целевого языка за счет перевода на него текстов с языка более высокого статуса бывает вызвана давлением на принимающую культуру, но в большинстве случаев это не так. Чаще изменение языка происходит под влиянием пожеланий и потребностей самого переводческого сообщества. (Вряд ли стоит напоминать, что в окружении короля Якова не могло быть никаких носителей иврита, так что некому было требовать адаптации английского к древнееврейской грамматике.) Но перевод Библии в XX веке — дело иное. Современные переводчики Библии на языки аборигенов тесно связаны с миссионерством, причем многие из них — американцы.

Они переводят на языки, которые выучили намного позже критического возраста усвоения языка, — в терминах этой книги мы назвали их L2-переводчиками. Поэтому им угрожает та же опасность ненамеренного получения комических или оскорбительных эффектов, что и сочинителям международных объявлений на хорватских морских курортах. Юджин Найда стремился в первую очередь к тому, чтобы этого не произошло.

Перевод Библии на неевропейские языки, начавшийся в XVII веке вместе с колониальной экспансией Европы, с самого начала отличался большой изобретательностью. Алберт Корнелиус Ройл, лингвистически одаренный мелкий служащий Голландской Ост-Индской компании, приехав работать на Суматру, самостоятельно выучил малайский язык — региональный язык общения. Затем написал учебник малайской грамматики и перевел с нидерландского Евангелие от Матфея. По ходу перевода Ройл изменял и адаптировал малайский, дополняя его при необходимости недостающими терминами из арабского, португальского и санскрита. Однако он делал не только это.

Там, где в нидерландской версии Евангелия от Матфея идет речь о смоковнице, в версии Ройла упоминается писанг — банановое «дерево» по-малайски. Замена объяснялась тем, что на Суматре нет смоковниц. Важно то, что это было знаком новой идеологии в многовековом деле перевода ВНИЗ. Ройл впервые использовал принцип культурной замены, который Найда теоретически сформулирует и начнет продвигать триста лет спустя.

С иврита на греческий, с греческого на латынь, с сирийского на арабский и так далее — когда в принимающем языке не было слова для обозначения чего-то, бралось слово из языка оригинала и приспосабливалось к своему новому лингвистическому дому. А вот при переводе с нидерландского на малайский случилось иначе. Принимающий язык не получил нового слова для обозначения новой вещи. Произошла замена самого предмета другим, для которого в принимающем языке название было.

Дуглас Хофштадтер однажды спросил: «Как сказать по-арамейски jazzercise?[87]» Это было задумано как логическая задачка, а не вопрос о том, что сказали бы живущие в современном Иерусалиме немногочисленные носители арамейского, если бы пришли в спортзал и начали заниматься аэробикой под Дэйва Брубека. У жителей Древнего мира не было никаких оснований иметь слово для обозначения этого неведомого им занятия, а вот нынешним носителям арамейского или любого другого современного языка для создания слова jazzercise пришлось бы выбрать один из трех способов. Они могли бы включить его в свой язык, сделав какие-то формальные изменения, которые позволили бы ему нормально функционировать в составе предложений. Или могли бы взять два арамейских слова со значениями, близкими к синкопированная музыка и упражнения, и объединить их, имитируя английскую конструкцию. Наконец, можно было бы придать какому-нибудь арамейскому слову дополнительное значение: «упражнения под музыку». Это три пути, которыми новые вещи получают названия в принимающем языке: с помощью форенизации (первый способ), кальки (второй способ) или семантического расширения. Каждый из них изменяет принимающий язык на одну лексическую единицу с возможностью последующих изменений в употреблении и форме других слов. А вот культурная подстановка привела бы к замене jazzercise какой-то другой более или менее аналогичной деятельностью, известной носителям арамейского.

Именно это Ройл и сделал при переводе на малайский: он не изобретал нового слова для нового предмета (смоковницы), а использовал существующее слово (банан), чтобы сказать нечто иное. Это сработало только потому, что на Суматре нет смоковниц. Если бы объект, обозначаемый термином, существовал, как существуют музыкальные спортзалы в арамейском квартале Тель-Авива, то для перевода этого термина невозможно было бы использовать культурную подстановку.

Представьте себе, что сэр Уолтер Рэли дарит королеве Елизавете I удивительный корнеплод, который он привез из Нового Света, и просит Ее Величество наградить его за открытие… репы. Это не сработало бы, потому что это была не репа. Если у вас в руке картофелина, вы не можете назвать ее словом, которым называется нечто, что вы могли бы держать в другой руке. Культурная подстановка — это прием для наименования и перевода, применимый лишь к отсутствующим предметам. Нельзя просто расширить значение слова репа для обозначения других плодов. Аналогично, когда Ройл заменил слово смоковница словом писанг, он не расширил значение малайского слова. Не возникло внезапно новой категории растений, включающей одновременно и смоковницу и банановое «дерево». Такого рода культурная подстановка, по сути, означает: вам этого не понять, да мы и объяснять не будем. Вот вам взамен банан.

В переводах Библии на неевропейские языки подобные подстановки встречаются часто. «Белый как снег» в тексте Библии при переводе может превратиться в «белый, как перья какаду» в языках народов, никогда не видевших снега, или в «белый, как коробочка хлопка» в некоторых языках Южной Америки. В языке асмат, на котором говорят в болотистых районах индонезийской провинции Папуа, где все дома строят на сваях, притча о благоразумном человеке, построившем дом на камне, и о человеке безрассудном, построившем дом на песке, трансформируется в историю о благоразумном человеке, построившем дом на сваях из железного дерева, и о безрассудном, построившем дом на сваях из белого дерева (белое дерево быстро гниет, поэтому из него строят лишь временные охотничьи хижины){100}.

Найда рассказывает и о более значительных культурных подстановках, которые он обнаружил и одобрил. По его словам, во многих частях Африки ветки на дорогу перед вождем бросают в знак презрения, тогда как в евангелиях так отмечают триумфальное возвращение Иисуса в Иерусалим. Аналогичным образом пост во многих частях мира сочли бы скорее оскорблением Бога, нежели посвящением Богу{101}. Пересмотр евангельского повествования о Вербном[88] воскресенье и ветхозаветного — о роли поста абсолютно необходим, чтобы не вводить африканских читателей в заблуждение, но для этого нужно существенно изменить саму суть описываемого. Задача Найды состояла в том, чтобы помочь создать тексты, функционально эквивалентные Библии, рассматриваемой не как священный текст, а как хранилище священной истории.

Найда также поощрял привлечение носителей коренных языков в качестве полноправных партнеров, а по возможности и главных двигателей проектов по переводу Библии, поскольку тем, кто знает язык на уровне L2, трудно оценить допустимость культурной подстановки. Если важнее всего приемлемость, то носителям уровня L1 гораздо проще подобрать подходящий вариант. В этом отношении стоит полагаться именно на их интуицию.

Призывы Найды к адаптивному переводу можно понимать двояко. Они обусловлены в первую очередь его христианской убежденностью в том, что религиозные истины должны быть доступны всем, независимо от культуры и языка. Однако не менее важно и бережное, уважительное отношение Найды к принимающим культурам, на которые работа переводчиков Библии неизбежно оказывает влияние. Адаптивный перевод — компромисс между этими двумя противоречивыми устремлениями. Он помогает принимающей культуре принять и усвоить нечто совершенно новое с помощью уже знакомых слов.

Позиция Найды не пользуется популярностью среди переводоведов, особенно тех, кто сосредоточен на переводах художественной литературы. По их мнению, было бы нелепо при переводе устного сказания с одного из африканских языков на английский заменять баньян каштаном на том основании, что на живописных просторах Англии баньяновые деревья не встречаются. Однако, возмущаясь, они упускают из виду главное, а именно: при переводе ВВЕРХ не принято использовать те же технологии, что при переводе ВНИЗ. Нет никаких оснований полагать, что на всем обширном поле переводческой деятельности должны или могут быть применимы единые практики или принципы. Иерархические отношения между языком оригинала и целевым языком — не единственный фактор, определяющий приемлемые для переводчика методы, но именно они лежат в основе того, что и как он делает.

Например, культурные подстановки иной раз используют и при переводе ВВЕРХ, но с другой целью. В своих выдающихся переводах китайской и японской поэзии и прозы Артур Уэйли подставлял привычные англичанам Lord[89] и Lady[90] вместо совершенно иных обозначений социального статуса, использовавшихся в древности на Дальнем Востоке. Уэйли обосновывал свои замены не менее замысловато, чем Найда — замену снега на какаду. С одной стороны, слова Lord и Lady позволяют английскому читателю не слишком углубляться в особенности культуры, которая его не так уж и интересует. С другой стороны, использование отечественных маркеров высокого статуса понятным образом обозначает структуру иностранного общества и тем самым делает ее изучение стоящим делом. Стратегическое решение переводчика — это неизменно палка о двух концах.

Намеренное изменение принимающего языка кажется приемом, наиболее далеким от культурной подстановки. Наиболее экстремальные его примеры встречаются опять-таки при переводе Библии. В XX веке в ходе нескольких научных проектов по переводу Библии ставилась задача вернуть священным текстам, известным читателю в адаптированном виде, иностранное звучание. Например, Контекстная группа Общества библейской литературы настаивает, что «Библия — не западная книга» и «была написана не для нас»{102}. Члены этой группы подчеркивают, что поскольку язык не может быть изолирован от социального контекста, а древний Ближний Восток нам полностью чужд, то Ветхий Завет невозможно полностью отразить в переводе, нормально звучащем в наши дни{103}. В этой своей программе по отчуждению библейских текстов они идут по стопам Мартина Бубера и Франца Розенцвейга, еврейских теологов, которые в 1920-е годы заново перевели Ветхий Завет на немецкий, чтобы восстановить, как они считали, поэтические, религиозные и общинные первоосновы своей религии{104}. С этой целью они воспроизводят повторы слов и звуковые закономерности иврита за счет отказа от удобочитаемости. В результате, если стихи 14, 15 третьей главы Исхода в слегка обновленной версии перевода короля Якова 1611 года вполне понятны:

And God said unto Moses, I AM THAT I AM; and he said, Thus shalt thou say unto the children of Israel, I AM hath sent me unto you. And God said moreover unto Moses, Thus shalt thou say unto the children of Israel, The LORD God of your fathers, the God of Abraham, the God of Isaac, and the God of Jacob, hath sent me unto you: this is my name for ever, and this is my memorial unto all generations[91],

то перевод Бубера — Розенцвейга, который сохраняет переносы текста на иврите, как и многие другие особенности древнего языка, по-английски выглядел бы примерно так:

God said to Moshe:

I will be-there howsoever I will be-there.

And he said:

Thus shall you say to the Children of Israel:

I AM THERE sends me to you.

And God said further to Moshe:

This shall you say to the Children of Israel:

HE,

the God of your fathers

the God of Avraham, the God

of Yitzhak, and the God of Yaakov,

sends me to you.

That is my name for the ages, that is my title,

generation unto generation{105}.

И Найда, и Бубер занимались переводом с «языка истины» на разговорный язык — оба переводили ВНИЗ, как и Лютер, Ройл и переводчики короля Якова. Поэтому серьезное различие между ними заключается не в направлении перевода, а в положении языков оригинала и перевода в мировой иерархии языков: иврит, немецкий, нидерландский и малайский здесь не взаимозаменяемы. Но главное отличие состоит в том, как они оценивали потребности и желания своей целевой аудитории. Ройл считал, что суматранцам XVII века следовало ознакомиться с содержанием и общим смыслом библейской истории, а с точки зрения Бубера, немецким евреям Веймарской республики необходимо было узнать, во что верило подлинное, изначальное еврейское сообщество. Эти различия привели к любопытным поворотам и петлям в истории переводов, куда более извилистой, чем можно было теоретически предсказать.

Форенизационный подход Бубера характерен для тех крупных проектов по переводу ВНИЗ — с греческого на сирийский, с итальянского на французский и с латыни на большинство западноевропейских языков, — которые оказали долгосрочное влияние на принимающий язык. С другой стороны, крайне адаптивные подходы Ройла и Найды, очевидно, чаще встречаются при переводе ВВЕРХ — с разговорных языков, будь то региональные диалекты или экзотические наречия, на центральные языки, которые не очень заинтересованы в оригиналах. Таким образом, современные переводы Библии повернули вспять вековые тенденции.

Настаивая на том, что целевая (иностранная) культура заслуживает как можно большего уважения, Найда рекомендовал такие способы перевода священных текстов ВНИЗ, которые чаще применяются при переводе ВВЕРХ. В то же время Бубер с его подчеркиванием экзотики (а за ним и француз Анри Мешонник) стремился бережно сохранить коренные отличия ныне почти недоступной культуры и формы речи и пропагандировал способы перевода, которые в последние несколько тысяч лет обычно применялись при переводе ВНИЗ.

Обе методики рассчитаны на уважительный подход к тому, что заслуживает уважения: здесь нет конфликта мотивов. При этом Бубер не испытывал особого пиетета перед лингвистическими нормами современного немецкого, а Найда не считал, что особые свойства снега важнее, чем передача основной мысли.

То, до какой степени каждая из этих переводческих концепций может повлиять на принимающий язык и культуру, зависит не от достоинств переводческих методов и не от талантливости переводчиков — а от объема. Отвлекшись от особенностей библейского перевода, мы можем сказать, что объемы взаимных переводов между любыми двумя языками никогда не совпадают и чаще всего различаются весьма существенно. Направление преобладающего потока дает ключ к пониманию того, что есть перевод ВВЕРХ и что происходит внизу.

16. Влияние переводов

Влияние некоторых переводов Библии на принимающие языки оказалось глубоким и продолжительным. Библия Лютера считается первым образцом современного немецкого языка, а Библия короля Якова — неизменная точка отсчета в истории английского. Однако для перевода в целом это нетипично. Редкому переводчику удается хотя бы слегка всколыхнуть принимающую культуру. А вот непрерывный поток переводов в определенной области всегда приводит к изменениям в целевом языке.

Понимая это, Фридрих Шлейермахер объяснял, как лучше всего переводить древних греков на немецкий. Не какая-нибудь одна книга, утверждал он, а только широкомасштабный перевод греческой философии и драматургии приводит к тому, что немецкий язык «расцветает и входит в полную силу в многообразных соприкосновениях с чужим»[92]{106}. Однако изменения в целевом языке могут происходить совершенно по-разному, в зависимости от отношений между дающим и принимающим обществами.

Например, переводы французской литературной критики на английский в 1960–1990 годы придали абстрактному английскому дискурсу о литературе небывалый французский колорит. И наоборот: французский язык светской хроники заметно преобразился под влиянием массового импорта англоязычного стиля: в выражении la presse people[93] (произносится pi-pol) безошибочно распознаются признаки так называемой гомогенизации языков.

И дело не ограничивается вокабуляром. Например, небольшие, но существенные изменения в оформлении диалога в шведской литературе явно восходят к переводам английских романов{107}. В современной английской художественной прозе то и дело встречаются такие конструкции:

1. «Don’t try,» she said with disdain[94].

2. «It doesn’t matter,» he said calmly[95].

3. «And now you must go to sleep,» he said in a tone that was friendly but authoritative[96].

4. «Get out,» said Frank abruptly[97].

Грамматика шведского не исключает возможности таких конструкций. Однако сопровождение глагола говорения, стоящего после прямой речи, обстоятельством (with disdain, calmly, abruptly) довольно необычно для шведской прозы. В представительном корпусе из 30 романов, написанных на шведском языке, эта конструкция встречается 64 раза, а в аналогичном корпусе того же размера из романов, переведенных с английского, она встречается 484 раза. Этот характерный для английского признак — одна из типичных подпорок диалогов в английских романах — перекочевал и в произведения, написанные на шведском, распространившись не на все художественные произведения, а в первую очередь на детективы. Это одно из тех мелких, но знаменательных языковых и стилевых сближений, которые часто критикуют как побочные эффекты глобализации. Но шведские детективы нанесли ответный удар. Пусть их диалоги и оформлены в английском стиле, зато крутая шведская криминальная проза от Хеннинга Манкелля и Стига Ларссона оккупировала списки мировых бестселлеров.

Американский юрист Престон Торберт горячо пропагандирует сближение другого рода. Работая на американские компании, ведущие бизнес в Китае, он имеет дело с сотнями контрактов, которые должны быть написаны на двух языках — английском и китайском — и сохранять свою законность и силу в двух юрисдикциях. Это крайне сложная задача, потому что юридические системы двух стран веками складывались порознь и многим терминам одной системы нет соответствия в другой{108}.

Одна из трудностей связана с тем, что в американском праве называется class presumption[98]. Например, если в контракте сказано, что какая-то его статья относится к «любому жилому дому, квартире, коттеджу или другому сооружению» на земельном участке, то согласно class presumption «другое сооружение» может быть только другим сооружением из той же категории, что и жилой дом, квартира и коттедж, то есть жилым строением. Это правило противоречит использованию тех же слов в неюридическом контексте, где под «другим сооружением» вполне может подразумеваться фабрика, космическая станция или беседка.

В китайском языке нет термина для class presumption, и самого понятия в китайской юриспруденции тоже нет. Если перевести английское условие без дополнительных ограничений, то китайские иероглифы, соответствующие словам «другое сооружение», будут распространяться не только на жилое строение, но и на фабрику или завод — то, что в американском юридическом языке исключается принципом class presumption. Можно, конечно, добавить иероглифы для передачи слов «иное аналогичное сооружение», «иное сооружение той же категории» или «иное жилое сооружение». Но, если дело дойдет до суда, ловкий адвокат сможет утверждать, что две версии контракта не были по-настоящему эквивалентны, поскольку в английском варианте отсутствуют слова, соответствующие добавленным иероглифам.

Для устранения проблемы Торберт предлагает составлять английский контракт так, чтобы его перевод на китайский не вызывал затруднений, то есть модифицировать оригинал ради облегчения перевода на целевой язык. Такие модификации прояснят и темные места американского юридического текста, что принесет пользу всем. Это настолько простое решение, что поневоле задумаешься, почему в американских контрактах не пишут всегда «жилой дом, квартира, коттедж или другое аналогичное сооружение». Торберт отвечает на этот вопрос так: потому что до сих пор юристы при составлении контрактов не обращались за помощью к китайскому языку. Китайский способен научить англоязычных юристов писать именно то, что они имеют в виду.

Очевидно, что такого рода переводное влияние ничтожно мало. Французский, английский, шведский и китайский от переводов особо не изменились — разве что чуть подровняли края. По крайней мере, до сих пор. А вот перевод евангелий на босави — язык, на котором говорят жители тропических лесов на плато Папуа, — привел к гораздо более серьезным последствиям{109}.

До обращения босави в 1970-е в христианство в их культуре (сходной в этом смысле с древнеримской) не было понятия искренности. Всерьез принималось только то, что говорилось публично; частные мысли и соответствие поведения человека его внутренним убеждениям никого не волновали. Однако искренность — совпадение мыслей и слов — это неотъемлемая часть того, что стремились донести христианские миссионеры. Рассматривая местные языки как хранилище души народа, Азиатско-тихоокеанская христианская миссия хотела проповедовать Евангелие на босави. Но никто из миссионеров не был лингвистом, и на босави никто из них свободно не говорил. А сами босави в целом не говорили ни на каком другом языке: для торговых контактов они издавна прибегали к посредничеству жителей соседних деревень, переводивших для них через близкий язык, а позже овладели региональным языком общения — ток-писином.

Миссионеры взяли Nupela Testamen, Новый Завет, переведенный на ток-писин не с латыни или греческого, а с упрощенного английского текста American Good News Bible[99], впервые опубликованного в 1966 году и рассчитанного на детей и необразованных взрослых. Из-за использования промежуточного языка круг общения миссионеров поначалу ограничивался небольшой группой молодых мужчин-босави, поработавших в чужих краях и немного освоивших ток-писин. Миссионеры обучили их основам грамоты и привлекли к миссионерской деятельности. Эти новообращенные проводили в небольших деревнях упрощенные службы, на которых они читали вслух Nupela Testamen, и — после небольшого фрагмента или после целого пассажа — импровизировали перевод на босави. Учитывая такой способ перевода, неудивительно, что по ходу дела они ввели в босави кучу слов и способов выражения из ток-писина. Но истинный вклад этих «преобразователей языка» гораздо серьезнее.

Босави — один из многих языков, имеющих категорию эвиденциальности, то есть грамматическое выражение того, каким образом нечто стало известно: было ли оно увидено, услышано или выведено логически (см. с. 187). А в ток-писине такой категории нет. Поэтому, когда во время импровизированного перевода на босави упрощенной версии Библии на ток-писине, являющейся переводом упрощенной версии Библии на английском, дело дошло до пересказа истории, где важна разница между мыслями и словами людей, у новообращенных папуасских миссионеров возникли серьезные трудности с передачей выделенных далее курсивом слов:

Jesus said to the paralyzed man, «My son, your sins are forgiven.» Some teachers of the law who were sitting there thought to themselves, «How does he dare talk like this? This is blasphemy!» God is the only one who can forgive sins. At once Jesus knew what they were thinking, so he said to them, «Why do you think such things? Is it easier to say this to a paralyzed man, ‘Your sins are forgiven,’ or to say ‘Get up, pick up your mat, and walk’? I will prove to you then, that the Son of Man has authority on earth to forgive sins.» So he said to the paralyzed man, «I tell you, get up, pick up your mat, and go home!»[100]{110}

В ток-писине используется выражение na long bel belong, буквально означающее «в чреве своем», чтобы выразить «в сердце своем» или «мысленно», а в Nupela Testamen к нему добавлено еще tingting (думать), чтобы выразить, что учителя закона подумали что-то, но не сказали. Устные переводчики на босави не могли выразить то, что до такой степени не подкреплено свидетельствами. В одной из записанных версий к глаголу, обозначающему «думать», добавлен суффикс эвиденциальности — lo: b: Иисус своими глазами увидел, что думают учителя закона. Кроме того, ко всей строке добавлено примечание a: la: sa: lab, означающее что-то вроде «говорится»; во всяком случае, источником информации объявляется какой-то внешний авторитет, а не сам говорящий. Но у разных проповедников и в разных случаях текст менялся весьма значительно, пока не произошло формальное заимствование (синтаксическая калька) из ток-писина — новый способ отсылки к «внутренним мыслям», мыслям, не подтвержденным высказанными вслух словами: перед глаголом «думать» ставится kufa, буквально «из чрева». Таким образом акт перевода изменил язык босави, а вместе с ним и способ мышления его носителей. «Тайные мысли» на босави теперь обозначаются как «чрево-думать» — иными словами, благодаря непосредственному и импровизированному языковому посредничеству, то, что носители босави могут теперь делать со своим чревом, претерпело огромные изменения.

Очевидно, что перемены, произошедшие в жизни босави под влиянием миссионерской деятельности, выходят далеко за пределы грамматики и вокабуляра. Однако то, что носители босави стали по-другому говорить и думать о «внутренней жизни», — следствие не просто обращения в христианство, но и прямого влияния перевода: перевода евангелий с ток-писина на язык босави.

Говоря о влиянии переводов на принимающие культуры далекого или недавнего прошлого, чаще всего используют слова обогащение, расширение и усовершенствование. Но по отношению к настоящему времени распространены совсем другие метафоры: искажение, порча и гомогенизация. Роль эвиденциальности в грамматике босави непоправимо уменьшилась из-за импровизированной кальки из ток-писина, которая позволяет говорить о вещах, не имеющих никакого эвиденциального статуса. Кто-то скажет, что это безвозвратно испортило уникальный менталитет босави. Точно так же можно было бы сказать, что массовый импорт во французские СМИ сплетен о знаменитостях в английском духе привел к стилистическому безобразию, опошляющему язык. Однако в другие времена и в других регионах гораздо бо́льшие лексические и стилистические изменения вызывали не недовольство, а совершенно противоположную реакцию. Например, в конце XIX века японские переводчики активно заимствовали из европейских языков научные термины, и большинство тех, кто этими терминами пользовался, считали, что такие заимствования обогащают японский язык. Сходным образом считается, что сирийский (семитский язык, близкий к арамейскому) в IV–VIII веках расцвел, попав в руки Севера Себокта, епископа, ученого и переводчика. Себокт заимствовал множество греческих слов и выражений вместе с математическими, медицинскими и астрономическими знаниями древних греков — знаниями, которые западные культуры столетиями игнорировали (до тех пор пока арабские переводы этих сирийских переводов греческих научных трудов не были переведены на латынь Герардом Кремонским в середине XII века в испанском городе Толедо для более широкого распространения по Европе){111}.

Миссионеры, обратившие народ босави в христианство, могли считать, что обогатили язык спасенных ими душ, а в давние времена сирийские скептики, возможно, сетовали, что множественные заимствования греческих слов испортили их собственный древний язык. Однако суть в том, что отношение к изменениям в языке, вызванным или ускоренным переводами, основано не только на чувствах, которые вызывает у нас язык или перевод. Оно основано на глубоко укоренившихся убеждениях, которые не так легко осознать.

Первое из них — наше представление о том, какое место наш язык должен занимать в иерархии языков перевода. Для многих, особенно для тех, чье мировоззрение сформировалось в рамках моноязычного европейского государства, это весьма чувствительный вопрос: воображаемый ранг языка часто противоречит действительному, что приводит к коллективному недовольству и отрицанию реальности. В таком положении находятся французы, которые пренебрежительно относятся к использованию английских слов и тем не менее заимствуют их пачками. И французы в этом не одиноки.

Вторая важная составляющая отношения к изменениям языка, вызванным переводами, — насколько высоко мы оцениваем ту информацию, которую приносит с собой новый вокабуляр. Влияние перевода на принимающий язык неотделимо от того влияния, которое оказывает сам переводимый материал. В разные времена переводы могут заполонять принимающую культуру голливудской мишурой, судостроительными технологиями, душеспасительными текстами, фривольными историями про Марию-Антуанетту — всем, что только может показаться кому-то достойным записи. Наша оценка лингвистических последствий этого потока зависит от того, насколько нам нужно и интересно то, что он приносит.

Обрушившийся на общество и на его язык поток переводов может оказаться как благотворным, так и губительным: суть не в переводе как таковом, а в том, что именно переводится, какие идеи распространяются благодаря переводу.

17. Третий код: перевод как диалект

На каком языке вы говорите? Казалось бы, простой и конкретный вопрос, ответ на который не вызовет затруднений. Однако в 2008 году я прочел в одной американской газете следующие слова о кризисе, сотрясавшем в то время Уолл-стрит: the U.S. treasury secretary was about to unveil the big megillah to put an end to the tsunami[101]. На каком языке это написано? Вроде бы на английском — да не совсем. Отчасти и на иврите (переданном с помощью идиша) и на японском. Я могу перевести эту фразу на французский (M. Paulson s’apprête à dévoiler la bonne méthode pour calmer la tourmente des marchés[102]), но это говорит не о том, что она написана на английском, а лишь о том, что я ее понял. С французского я могу перевести ее обратно на английский множеством разных способов, и это показывает, что «английский язык» — понятие довольно расплывчатое.

Переводчики на английский вынуждены ежеминутно принимать решения о том, на каком, собственно, языке они пишут — и для кого. Сам я пишу на идиолекте, отражающем то, что я вырос в Англии, много лет провел в Шотландии, а теперь живу на восточном побережье США. Однако в роли переводчика мне приходится в каждом абзаце выбирать нужный вариант английского. Хорошо известно, что орфография, система нумерации, приветствия и ругательства, а также сотни расхожих слов различаются в разных частях англоязычного мира. Это сводит меня с ума. Как узнать, что английский, а что — нет?!

Практически это решается так: я пишу, как мне нравится, а потом искусный редактор подстраивает мой текст под правила и целевую аудиторию конкретного издательства. Но это лишь внешняя сторона дела. На самом деле целевая аудитория большинства книг большинства англоязычных издательств обширна, но имеет размытые границы: она включает в себя американских, австралийских, канадских и южноафриканских читателей, причем каждая группа тяготеет к своей форме письменной и устной речи. Так что из всех моих переводов — и любых других переводов, не ориентированных на конкретный регион, — вычищаются все языковые выверты, которые выдают принадлежность к определенной географической разновидности английского. Иными словами, для американских изданий у меня убирают бритишизмы, а для лондонских — американизмы (что намного легче, потому что их у меня кот наплакал). В итоге получается «английский-минус» — в идеале центристская версия английского, очищенная от слов и оборотов, непонятных или понимаемых по-разному в разных частях той вселенской мешанины, которая все еще, за неимением лучшего слова, зовется английским языком.

Поэтому язык переводов на английский — это язык, на котором нигде не говорят и не пишут. Поскольку его главное свойство — отсутствие региональных признаков, это трудно заметить извне — в том-то и суть этого хитроумного стилистического подхода. «Транглиш» по самой своей природе не имеет ничего общего с нескладным международным английским, используемым в общественных науках и мировой журналистике. Благодаря своей гладкости и незаметности он имеет важные преимущества. Умело очищенный профессионалами от всяческого регионального налета, он гораздо проще поддается переводу, чем то, что действительно написано на «английском» писателями из Квинсленда, Ирландии, Уэссекса или Уэльса. Однако, поскольку текст переводной (в моем случае с французского, но это было бы так же верно, переводи я с русского или хинди), вся оставшаяся в нем странность автоматически воспринимается носителем любой из мириад разновидностей английского как след иностранного происхождения, а не личности переводчика. «Невидимость переводчика», которая, по меткому замечанию Лоуренса Венути, свидетельствует об антиинтеллектуальном, антииностранном настрое Британии и Америки{112}, является и побочным результатом безграничной природы самого английского языка.

Подозрение, что язык переводных текстов несколько отличается от языка, на который якобы осуществляется перевод, дало импульс исследованиям, основанным не на забавных историях и интуитивных догадках, а на автоматизированном анализе достаточно больших массивов переводных текстов, преобразованных в электронную форму. Эта технология позволяет изучить то, что теперь называют «третьим кодом»: язык переводов, который рассматривается как некий диалект, с отличными от целевого языка свойствами{113}. В ходе одного из таких исследований было обнаружено, что французские переводы английских романов имеют по меньшей мере одну языковую особенность, которая отличает их от романов, исходно написанных по-французски.

Для того чтобы подчеркнуть какую-то часть французского предложения, эту часть перемещают в начало, а на ее прежнее место ставят местоимение или слово-пустышку. Например, если вы хотите поспорить с детьми о том, какое лакомство купить на ярмарке, то по-английски можно сказать: ButI want ice cream[103], подчеркнув интонацией, что вам хочется мороженого, в то время как дети просят сахарную вату. По-французски это обычно выражается так: «я» в специальной форме ставят в начало, а потом повторяют: Moi, je veux une glace. «Смещение налево», как чаще всего называют этот синтаксический прием, постоянно используется французами как в устной речи, так и на письме при различных обстоятельствах, а не только в спорах с детьми. В корпусе объемом 45 000 слов, составленном из отрывков современных французских романов, получивших награды, этот оборот встретился 130 раз. Однако в аналогичном корпусе, созданном на базе столь же успешных переводных романов, он был использован всего 58 раз. Такое очевидное различие не может быть списано на индивидуальный стиль переводчика. Похоже, что третий код реально существует{114}.

Еще интереснее — и особенно важно для понимания деятельности переводчиков — то, что в корпусе переводов на французский «смещение налево» в основном встречается в определенном виде контекста — в диалогах, в то время как в текстах, изначально написанных по-французски, более половины вхождений приходится на изложение от третьего лица. Ни одно из вхождений в обоих корпусах не является грамматически ошибочным или стилистически неприемлемым, но очевидно, что языковая норма, которой (намеренно или невольно) следуют переводчики английских романов на французский, отличается от нормы французских писателей.

Причину этой конкретной особенности «третьего кода» французского найти нетрудно. В учебниках французской грамматики и при обучении французскому в школе «смещение налево» традиционно упоминают как особенность устной речи. Видимо, переводчики усвоили этот урок, несмотря на то что он противоречит наблюдаемой практике писателей — носителей французского. То есть переводчики тяготеют к нормализованному языку и более внимательны к общепринятым представлениям о правильности. Вообще-то все, у кого есть опыт перевода, это знают. Переводы стремятся к центру, следуя тем лингвистическим шаблонам, которые считаются стандартными, независимо от того, как обычно говорят носители. Поэтому участь английских переводчиков, редактируемых до уровня английский-минус, не уникальна. Похоже, что французские переводчики сами идут тем же путем, не дожидаясь, пока за дело возьмется редактор.

Стремление переводов к стандартам принимающего языка ярко иллюстрирует судьба региональных и социальных диалектов. Бурнизьен, один из второстепенных персонажей «Мадам Бовари» Флобера, комично использует в разговоре словечки и обороты, типичные для региона, где происходит действие, — сельской Нормандии 1830-х. Понятно, что в английском нет стандартного способа отразить речь сельских обитателей Нормандии XIX столетия. В принципе Бурнизьен мог бы у переводчика заговорить по-английски, как уэссекский фермер Томаса Харди или шотландский проповедник Вальтера Скотта. Но в переводах не принято передавать региональный диалект оригинала региональным диалектом принимающего языка{115}. Большинство нынешних читателей сочтет нелепым, если баварская молочница станет изъясняться как техасский ковбой или если пассажирка петербургского трамвая заговорит на манчестерском диалекте, потому что переводчику надо подчеркнуть, что ее питерские словечки далеки от московской нормативной речи. Современная культура перевода на английский, французский и многие другие языки требует избавляться от региональных вариаций оригинала. Она сдвигает письменное представление диалектной речи к центру.

Очевидный сдвиг к центру делает Шарль Бодлер при переводе рассказа «Золотой жук» Эдгара По. Персонаж рассказа, афроамериканский раб Юпитер, выражается примерно так: Dar! dat’s it! — him never plain of notin — but him berry sick for all dat[104]. Бодлер не пытается подобрать подходящий французский диалект, он просто передает то, что хотел сказать Юпитер стандартным французским: Ah! Voilà la question! — il ne se plaint jamais de rien, mais il est tout de même malade.

А что еще мог сделать Бодлер? Во Франции XIX века не было ресурсов для передачи английского изображения речи афроамериканцев{116}.

Как ни странно, подобный подход нетипичен по отношению к вариациям формы и стиля, обусловленным не регионом, а социальной принадлежностью. Высокопарный, напыщенный, изысканный или величественный стиль оригинала принято передавать соответствующими социальными стилями языка принимающего. Серьезные трудности возникают только при передаче речи низших классов, особенно людей необразованных. Эта трудность характерна для всех видов перевода, не только для перевода художественной литературы. Например, устному переводчику и в голову не придет воспроизводить произношение низших классов для лучшей передачи заезжему иностранному чиновнику особенностей речи фермера или заводского рабочего: это будет звучать неуважительно и может привести к серьезному скандалу. Письменные переводчики тоже не решаются неуклюже передавать неуклюжие обороты оригинала. Причины очевидны: грамматические ошибки, неправильное словоупотребление и другие разновидности малограмотной речи не должны быть отнесены на счет переводчика. Даже бред психически больного человека переводить проще, чем намеренно грубый и вульгарный язык многих современных романов. Полная стерилизация непристойных классических произведений, проводившаяся во Франции в XVII веке (см. с. 150), совершенно вышла из моды, но что-то подобное происходит почти в каждом переводе.

Эффекты «третьего кода», обнаруженные в переводе (не только на французский, но и на норвежский, шведский и английский), как и сильное предубеждение против региональных вариантов, на самом деле всего лишь побочные следствия менее очевидной, но гораздо более общей тенденции всех переводов: более строгого, чем в оригинальных текстах, следования норме целевого языка. Иначе говоря, при переводе регистр и уровень оригинального текста всегда на пару пунктов повышается. Некоторая степень повышения есть и всегда была характерной чертой переводных текстов — просто потому, что переводчики инстинктивно избегают обвинений в том, что они не очень грамотно пишут на целевом языке. Так что трудно переоценить роль переводчиков как хранителей и — до удивительной степени — создателей стандарта целевого языка.

18. Язык — не остров. Как же быть с L3?

Изобретение печати, создание словарей, распространение грамотности и возникновение национальных государств — это, вероятно, главные силы, заставившие нас безоговорочно признать, что все языки различны и что границы между, допустим, английским и идишем или французским и итальянским реальны, нерушимы и жестко фиксированы. Представление о том, что перевод всегда осуществляется между L1 и L2, с оригинала на целевой язык, — лишь одна из граней этой языковой культуры, где разные способы выражения объявлены разными сущностями с четко очерченными границами. Но так было далеко не всегда.

Вернувшись в 1298 году в Геную, Марко Поло попал в тюрьму, где его по счастливой случайности поместили в одну камеру со старым знакомцем. Марко Поло рассказал историю своих удивительных приключений на Великом Шелковом пути своему сокамернику Рустикелло из Пизы, а тот ее записал. Язык, на котором говорил Марко, мы бы назвали итальянским, Рустикелло же записывал его слова на французском. «Оригинальный» текст Divisament du Monde («Путешествия Марко Поло») с большой вероятностью был импровизированным переводом, о чем можно догадаться по тому, что местоимение «мы» иногда обозначает Марко и Рустикелло, иногда Рустикелло и его читателей, а иногда Марко и его спутников{117}. Такого рода переключения характерны для устных переводов и почти наверняка говорят о том, что Марко вел свой рассказ на одном диалекте, а Рустикелло записывал его на другом. Аналогичное непостоянство в изложении можно заметить в фильме Клода Ланцмана «Шоа». Фильм снят на французском языке и посвящен современным свидетельствам истребления европейских евреев в 1941–1944 годах. «Шоа» резко отличается от других фильмов тем, что из его окончательной версии не вырезаны двусторонние переводы разговоров французского интервьюера с уцелевшими евреями и со свидетелями, говорившими на польском, идише, иврите, чешском и немецком. (Отчасти именно поэтому фильм и продолжается девять часов.) Во многих эпизодах переводчик то повторяет слова говорящего от первого лица («Я видел, как поезда переводили на запасные пути»), то просто пересказывает их («Он сказал, что видел, как поезда переводили на запасные пути»). Когда Ланцман не удовлетворен уклончивым ответом и хочет выяснить у свидетеля подробности, он сам попадает в ту же языково-ситуационную ловушку, задавая вопрос не свидетелю, а переводчику: «Что это значит?» Вместо преобразования такой реплики в вопрос свидетелю на польском («Что вы имели в виду?») польская переводчица отвечает Ланцману по-французски, давая собственное объяснение словам очевидца{118}. Такие чередования, отменяющие знак равенства между автором слов и тем, кто их произносит, — непроизвольный, почти неизбежный отход от искусственной нормы устного перевода. Если общение происходит с помощью физически присутствующего языкового посредника, поддерживать иллюзию отсутствия переводчика чрезвычайно трудно. Даже в ООН — где профессионалы строго следуют правилам невмешательства и для надежности помещены в звуконепроницаемые стеклянные кабины, — если происходит отклонение от стандартного дипломатического протокола, переводчики иногда перестают воспроизводить речь выступающего (то есть говорить от первого лица и в том же времени, что и он) и переходят на пересказ от третьего лица. Советский лидер 1950–1960-х годов Никита Хрущев был знаменит своей склонностью к импровизации и манерой вставлять в речи непонятные слушателям русские пословицы и шутки, поэтому его переводчикам часто приходилось говорить — в третьем лице — «первый секретарь ЦК КПСС пошутил».

Марко Поло и его переводчик-летописец использовали два родственных, но различных языка, чтобы поведать миру о фантастическом разнообразии человеческих обществ. Их окружал ворох частично взаимопонятных диалектов исходно общего языка, но только один диалект годился для передачи Западу новостей о Шанду — французский. В позднем Средневековье в средиземноморских странах французский играл примерно ту же роль, которую сегодня играет английский{119}. Первая рукопись «Путешествий» своими гибридными свойствами напоминала тексты на «глобише», которые ныне пишут неносители английского.

Но как только рукопись «Путешествий» поступила в оборот, другие переписчики принялись корректировать ее, как это делают современные редакторы. «Путешествия» почистили, подвергнув тому, что французские издатели называют toilette du manuscrit[105], и изложили на так называемом «правильном французском», «правильном тосканском», а также — для более широкого распространения и упрощения переводов — на «правильной латыни». К концу XIV века помимо французского текста существовали версии на чешском, гэльском, немецком, тосканском и венецианском; все они были переводами с латинского текста, который, в свою очередь, был переводом с ранней версии на венецианском диалекте итальянского, источником для которой послужила либо первая известная версия рукописи, либо нечто очень близкое к ней{120}. В результате этих последовательных улучшений повествование Марко Поло было по большей части избавлено от смены рассказчика и стало более связным и логичным. Это произошло потому, что более поздние переписчики переводили не речь путешественника, а ее письменное изложение. Можно сказать, что при этом потерялось что-то очень важное. А можно сказать, что «Путешествия» стали классикой рассказов путешественников-первооткрывателей именно потому, что были, как многие современные романы, переписаны профессионалами. Тогда, как и теперь, не было четкого разграничения между переводом текста и его усовершенствованием — между «помощью читателю» и «искажением оригинала».

Вообще, граница между переводом и переписыванием не более извилиста, чем граница между языком оригинала и принимающим языком в случае многих объемных произведений. Типичный пример — «Война и мир» Толстого. В русском оригинале часть романа написана по-французски. Это отражает языковую практику его героев: французский играл большую роль в социальной и интеллектуальной жизни русских аристократов начала XIX века. Когда франкмасон спрашивает Пьера Безухова о его надеждах и желаниях, Пьер затрудняется с ответом «от непривычки говорить по-русски об отвлеченных предметах».

Переводить «Войну и мир» на французский и невозможно и легко. Если оставить французскую речь русских аристократов во французском переводе без изменений, то она утратит свою роль классовой характеристики. Одними лингвистическими средствами никак нельзя показать, что фраза, произнесенная по-французски, чем-то отличается от других фраз, которые тоже (в рамках перевода) написаны по-французски. На титульной странице французского перевода может быть написано Traduit du russe[106], но это справедливо лишь отчасти, потому что с французского он тоже «переведен».

Такие же переводческие проблемы возникают со значительной частью европейской художественной литературы. В оригинале на первой странице романа Бальзака «Отец Горио» (Le Père Goriot) есть английская фраза (All is true![107]), окружение и смысл которой существенно меняются при переносе в английский перевод романа. Но что тут можно сделать? Перевести фразу All is true! на французский? Записать ее как Oll eez troo, чтобы показать, что это мысль француза с чудовищным акцентом? Сам Бальзак без колебаний нарушал правила французской орфографии, чтобы отразить региональный акцент Нусингена, еврейского банкира из Эльзаса, который появляется и в романе Le Père Goriot. Но с речью рассказчика так в наше время обходиться не принято, хотя нет никаких чисто логических причин, по которым следует отказаться от передачи плохого произношения повествователя из романа Бальзака.

На самом деле чем больше читать на каком-то языке, тем сложнее найти обширный текст, полностью написанный на нем одном. В прошлом году я с удовольствием прочел два романа, которые это иллюстрируют. Роман Майкла Чабона The Yiddish Policemen’s Union[108] — это увлекательная фантазия о колонии говорящих на идише жителей современной Аляски. Английский диалог персонажей как бы представляет собой перевод с идиша или, точнее, с воображаемой версии идиша, обогащенного полувеком жизни и развития языка на американской почве. Текст Чабона — это удивительный гибрид реального и воображаемого языков, полный языковой игры, и его перевод на любой другой язык вряд ли можно считать переводом только с одного английского. Аналогичным образом в романе Упаманью Чаттерджи English, August[109] языковой портрет главного героя Агастья, прозванного в английском интернате Августом, создается за счет примеси хинди и бенгали к стандартной версии литературного английского. Любознательный читатель, владеющий только английским, может с помощью этого романа выучить несколько слов на бенгали и хинди, точно так же как читатель рассказов Джуно Диаса может усвоить солидную долю испанского из его гибридных текстов на «спанглише». Однако Толстой, Бальзак, Чабон, Чаттерджи, Диас переключаются с одного языка на другой не ради обучения читателей иностранному языку. Они это делают потому, что чередование языков (называемое в некоторых исследованиях «сменой кода») характерно для всех видов использования языка.

У меня был друг, который руководил отделением банка в сельской глубинке на юго-западе Франции. Разговаривали мы с ним всегда по-французски, но, встречая меня на улице или в поле, он неизменно начинал со слов Peace and love[110], которые произносил как pissanlerv. В те же времена я был знаком с шотландским доктором, который поторапливал своих детей словами the tooter the sweeter, объединяя tout de suite[111] с чем-то вроде the sooner the better[112]. Оба моих знакомых говорили на одном языке (французском и английском соответственно) и одновременно на другом (английском и французском соответственно).

Обычно считается, что при переводе используются только два языка: L1 и L2, или язык оригинала и принимающий язык. Однако, как мы видим, в оригиналах зачастую встречается бо́льшая или меньшая доля L3 — языка, который не относится ни к той, ни к другой категории традиционной переводческой пары. Когда L3 совпадает с L2 (как в случае перевода «Войны и мира» на французский), он неизбежно стирается, но если это не так (как, например, при переводе романа Чабона на шведский), то совсем не очевидно, как с этим справляться. Какими бы удивительными ни казались эти проблемы, они имеют отношение к переводу уже хотя бы потому, что нередко встречаются в обычной речи. Как бы мы ни были убеждены, что язык языку рознь и их не следует путать, на практике мы постоянно их смешиваем. Граница между, допустим, английским и французским гораздо более извилиста и туманна, чем можно подумать, судя по учебникам грамматики и словарям. А слова Sayonara[113], amigo[114]! могут официально и не считаться стандартной формулой прощания на английском, но мало кто из англоговорящих не поймет этого выражения.

19. Глобальные потоки: центр и периферия в переводах книг

Лондонское издательство Harvill Press было основано в 1948 году для публикации переводов высокохудожественных произведений, в первую очередь с восточноевропейских языков. К своему пятидесятилетию издательство с гордостью объявило, что им опубликованы английские переводы с сорока трех языков. Парижский издатель Исмаиля Кадаре на французском регулярно сообщает на обложках, что произведения албанского писателя переведены «более чем на сорок языков». Это те же самые языки? За небольшим исключением — да. В наше время существует всего около пятидесяти языков, между которыми более-менее регулярно происходит импорт и экспорт переводных книг{121}. Представляя лишь ничтожную долю языкового разнообразия мира, эти языки тем не менее охватывают значительную часть человечества. Ведь языки перевода, по необходимости, — это языки международного общения: на них читают (а зачастую и говорят) далеко не одни носители.

А что же остальные? Священные тексты иудаизма и христианства полностью или частично переведены почти на две с половиной тысячи языков. На некоторые из них переводятся также юридические и административные тексты, на ряде языков выпускаются информационные и глянцевые журналы и небольшое количество художественных произведений. Таким образом выходит, что переводы делаются всего лишь с полусотни языков менее чем на половину языков мира и публикуются лишь в отдельных местах. Этим я хочу не принизить важность переводов, а лишь подчеркнуть удивительно асимметричные отношения, которые всегда существовали между различными наречиями этой планеты.

Культурное подразделение ООН — ЮНЕСКО — с самого своего основания стремилось отслеживать международный поток переводов с помощью Index Translationum[115], который теперь доступен в интернете в виде базы данных с системой поиска. Его можно использовать для грубой оценки огромного дисбаланса в переводах мира.

На китайском языке говорит около четверти населения Земли, и в сбалансированном мире равноправного взаимообмена можно было бы ожидать, что этот язык будет служить принимающим примерно для четверти переводов мира. На самом деле все совершенно не так.

Если взять семь языков разного типа, то за десять лет (2000–2009) переводы на китайский составили всего лишь 5 % переводов между этими языками — почти столько же, сколько на шведский, носители которого составляют менее 1 % носителей китайского. В обратном направлении ситуация еще хуже. С китайского языка на хинди, арабский, английский, французский, немецкий и шведский вместе взятые было переведено всего 863 книги, в то время как со шведского на китайский, арабский, хинди, английский, французский и немецкий было переведено в два с лишним раза больше книг.

Число книг, переведенных с одного из семи языков на другой в 2000–2009 годах (включительно)

Почти 80 % всех переводов между этими семью языками, сделанных за десять лет, — 104 000 из 133 000 — это переводы с английского. А вот на английский было сделано чуть больше 8 %. В то же время французский и немецкий вместе взятые были принимающими для 78 % переводов.

Асимметрия бросается в глаза и в некотором смысле тревожит. Безусловно, книгоиздание — не единственный канал межкультурных коммуникаций; кроме того, база данных ЮНЕСКО может быть неполной, а ее поисковая машина может сбоить. Но общая картина, подтверждение которой можно найти в ассортименте книжных киосков в аэропортах мира, должна быть в целом верна. Переводы с английского встречаются повсюду, а переводов на английский — раз-два и обчелся.

Несправедливо и скучно винить в переводческих перекосах один лишь всемогущий доллар{122}. И распределению военной мощи в нашем веке или в предыдущих интенсивность потоков переводов не особо соответствует. Да, исходно распространение британского английского по планете было вызвано захватом колоний, но после начавшегося в 1947 году развала империи темпы и масштабы этого распространения лишь усилились. Ссылка на империализм не объясняет и того, почему французский, испанский, португальский и нидерландский — языки столь же широко раскинувшихся и густонаселенных империй в период с XVI по XX век — ныне так малопопулярны в переводческой индустрии. В первое десятилетие XXI века на каждую книгу, переведенную с испанского на английский, пришлось пятнадцать переведенных с английского на испанский. Хотя в наше время число носителей испанского на планете (около 350 млн) лишь немногим меньше числа носителей английского (400 млн).

Перевод ВНИЗ по весьма практическим причинам часто происходит с доминирующего языка на языки тех народов, которые живут в зоне его доминирования. Например, в Габсбургской империи законы, правила, официальные объявления и ежедневные новости переводились с немецкого — языка двора и имперской администрации — на семнадцать официальных языков этого шаткого государства. Но перевод книг в тех же масштабах не производился. Живая культура художественного перевода на словенский, словацкий, сербо-хорватский, русинский, чешский и так далее не получила развития. Ведь был более прямой путь к тому, чтобы стать культурным гражданином Австро-Венгерской империи: выучить немецкий. Аналогичным образом многие серьезные английские издания по истории, естественным наукам, литературе и искусству не могут быть переведены на шведский, датский, норвежский или нидерландский на коммерческой основе, потому что заинтересованные представители этих народов успеют прочесть их по-английски. Экономическое, военное и культурное доминирование несомненно влияют на потоки переводов, но обычно не напрямую. С действительно доминирующего языка, за которым стоит сильная армия и богатая казна, например с латыни времен владычества римлян в Европе и Средиземноморье, переводить нет никакой необходимости. Людям приходится его просто учить, потому что без него не сделать карьеру. Английский не доминирует в мире так, как доминировала латынь, потому что с него происходит массовый перевод на местные языки. Перевод — это противоположность империи.

Когда в XV–XVIII веках носители испанского, португальского и английского наводнили Новый Свет, они не стали затевать перевод на языки коренных жителей Америки. Они создавали империи. А вот Советская Россия, укрепляя в 1920-е свою власть над народами Сибири, Кавказа и Средней Азии, руководствовалась четкими антиимпериалистическими установками. Чтобы продемонстрировать и внедрить свои политические принципы, Советский Союз начал масштабную программу по переводу на национальные языки этих народов и с них: казахский, туркменский, грузинский, азербайджанский и так далее. В этом подходе было много лицемерия, но важно понимать, что только перевод можно использовать в качестве алиби, следуя во всем остальном классической схеме имперской экспансии. Русская литературная классика стала доступна на казахском, ингушском, дагестанском и других языках, но необходимым дополнением должен был стать перевод ВВЕРХ. Для демонстрации антиимпериалистической сути СССР нужен был двунаправленный процесс.

И тут советские разработчики системы переводов столкнулись с проблемами: ведь для создания практики переводов между двумя языками необходимо определенное время. Нужно организовать учебные заведения для обучения поколения билингвов, которые затем выработают собственный переводческий инструментарий и соглашения. Такого невозможно достичь в одночасье, как бы этого ни хотелось. Но Советская Россия была революционной страной: ей не терпелось вступить в новую эру. Поэтому начались махинации. Найти национальных поэтов на всех основных нерусских языках страны было нелегко, но еще труднее было найти русских поэтов, способных их перевести. Поэтому национальных поэтов пришлось изобретать. Джамбул Джабаев — один из самых известных примеров советских псевдопереводов, отчасти потому, что обман продолжался очень долго. Широко известного к моменту революции казахского народного певца Джабаева вынудили согласиться на формальное авторство патриотических стихов, которые штамповала на русском языке целая бригада литераторов, выдававшая свои творения за переводы с казахского. Джабаева перевели и на множество других языков — на самом деле с русского, но официально всегда с казахского. Поскольку «казахский народный поэт» прожил до девяноста девяти лет, московский песенный конвейер мог поддерживать эту иллюзию долгие десятилетия{123}.

Однако не все империи обращаются с языками побежденных как с побежденными языками. Известно много случаев, когда возникала культура перевода, придававшая языку побежденных престижность и авторитет. Когда около 2250 года до н. э. аккадцы завоевали шумеров, они не уничтожили гораздо более древнюю культуру и язык завоеванного народа. Они заимствовали письменность шумеров — клинообразные буквы, которые выдавливались заостренной палочкой на еще не затвердевшей глиняной табличке, — и отнеслись к шумерскому (лингвистически не родственному аккадскому) языку как к своему культурному достоянию. Законы и легенды, правила и хроники были переведены с шумерского на аккадский, и на протяжении нескольких веков аккадской и ассирийской цивилизации знание шумерского было признаком образованного человека. Хотя шумерский перестал ассоциироваться с политической, военной или экономической властью и постепенно терял связь с какой-либо определенной национальностью, он продолжал использоваться как язык священных текстов, церемониальный, литературный и научный язык Месопотамии вплоть до I века н. э. — то есть около трех тысяч лет служил основой для переводов ВНИЗ. Английскому до этого еще очень далеко.

Между V и III веками до н. э. грекоговорящие мореплаватели распространили свой язык небольшими островками, протянувшимися от побережья вглубь материка и разбросанными между Марселем и Одессой, а Александр Македонский принес его по суше в Египет и Афганистан. Но роль греческого как исходного языка для переводов никак не связана с военной мощью Македонии. Еще до завоевания и оккупации греческого полуострова в начале II века до н. э. Рим проникся желанием овладеть греческой культурой и наукой. Со временем язык побежденных получил признание как знак культурного и интеллектуального престижа. Изучение греческого стало основным содержанием правильного образования в Древнем Риме, а умение переводить на латынь — отличительным признаком высшего сословия.

История шумерского и греческого заставляет более критически подойти к экономическим, военным и политическим обоснованиям современной карты переводов. Конечно, в некотором смысле эти древние примеры языков покоренных народов, ставших благодаря переводам престижными, — исключения, потому что ни в Средние века, ни в современности подобных примеров нет. Когда норманны завоевали Англию, они не переняли англосаксонский в качестве языка культуры, а продолжали пользоваться французским, предоставив простонародью говорить на смеси французского и саксонского, впоследствии ставшей английским. Когда французы в ходе Наполеоновских войн захватили шведский престол, они не бросились переводить со шведского. Напротив, французский более чем на сто лет стал языком новой шведской королевской династии, а потомки королевской семьи до сих пор владеют дворцом в Ницце.

Но с тем же успехом можно занять противоположную позицию. Общая история переводов в Европе за последние несколько столетий сама может быть исключением из сложившейся веками нормы. И даже там встречаются примеры языков культуры и переводов, сохранившихся вопреки политической и военной логике. Более тысячи лет после падения Римской империи латынь продолжала доминировать как исходный язык для переводов ВНИЗ и как принимающий язык для переводов текстов с местных языков — в основном ради последующего перевода на другие местные языки, между которыми не было сложившейся культуры переводов. Евреи продолжали пользоваться ивритом больше трех тысячелетий, несмотря на уйму практических причин отбросить его как горячий уголек.

Культурное доминирование языка сегодня, как и во все времена, не зависит ни от числа центурионов, танков или ракет, готовых его поддержать, ни от золотого запаса. Культурно доминирует тот язык, у которого сохраняется значительный объем переводов между ним и существенным числом языков, имеющих более слабые переводческие связи между собой. Распространение латинского перевода «Путешествий» Марко Поло — не просто один из примеров господства латыни в Европе XIV века. Это господство стало возможным и поддерживалось как раз благодаря использованию латыни в качестве языка-посредника, делавшего один и тот же или сходный текст доступным на таких языках, как чешский и гэльский, переводы между которыми практически отсутствовали. Оно никак не было связано с экономической или военной мощью носителей латыни, которых и вовсе не было.

Любая выборка языков покажет, что английский является языком оригиналов и переводов для большей части переводов в этой выборке. Далее приведена таблица основных языков книг, переведенных на тринадцать широко распространенных языков с тех пор, как ЮНЕСКО стало вести учет.

Четыре ведущих языка оригиналов:

Очевидно, что английский, французский и немецкий повсеместно доминируют в переводах. Русский, что несколько неожиданно, занимает четвертое место, а вот восемь других языков, попавших в этот рейтинг, — испанский и итальянский по три раза, санскрит дважды, японский, финский, бенгали, малайский и арабский по одному разу, китайского же нет вовсе — остаются на периферии международной индустрии переводов.

Количество переведенных книг, на которых основан этот рейтинг, дает еще более удивительное представление о пирамидальной структуре современной индустрии переводов. Почти из миллиона переводных изданий, на базе которых создавался рейтинг, более 650 000 — это переводы с английского, а еще 10 % от общего числа переводов — переводы на английский. Английский выступает в качестве языка оригинала или перевода в 75,12 % переводных изданий.

Из этих данных видно также, что 42 % всех внесенных в базу ЮНЕСКО переводов между рассмотренными выше тринадцатью языками — переводы между тремя из них: английским, немецким и французским. Это необязательно должно было следовать из того, что из миллиона книг, о которых идет речь, более 47 % было опубликовано на одном из тех же трех языков. Культура не является прерогативой каких-то регионов или отдельных мест, но книжная культура — а в ее составе культура переводов — в значительной мере сосредоточена во Франции, Германии, Великобритании и США.

В результате на любом по-настоящему репрезентативном собрании переводчиков из разных частей света 70–90 % делегатов должны быть носителями неанглийского. Другими словами, если вы хотите, чтобы ваши дети зарабатывали на жизнь переводами, вы значительно облегчите им задачу, если будете растить их не в Англии и не в Америке. Отсюда ясно и то, почему переводы гораздо сложнее увидеть и понять, живя в англоговорящем мире. В обычной жизни в Лондоне, Сиднее или Корке вы редко встретите переводчика, а в Женеве и Берлине их полно.

Поток переводов всегда имел иерархическую структуру: современная ситуация отражает закономерности, неоднократно проявлявшиеся и в прошлом. Переводы обычно выполняются не между языками, которые их носители воспринимают как равноправные, а между теми, где отношения в том или ином смысле вертикальные. Законы, приказы, инструкции и договоры переводятся ВНИЗ — с шумерского, греческого и латыни в древние времена; с немецкого в Габсбургской империи; с османско-турецкого в долгий период правления османов в Средиземноморском бассейне — на языки тех людей, которые должны понимать постановления и соглашения, управляющие их жизнью. Романы, пьесы, философские и математические труды и религиозные тексты могут им сопутствовать, но это происходит не всегда. Из такого рода ситуаций у носителей доминантных языков по всему миру возникли идеи о врожденном превосходстве их языков и о том, что ни на каких других языках мыслить невозможно. Например, в исламском мире в последние столетия было мало сомнений в том, какой язык выше всех остальных:

Язык арабов превосходен, и красноречию арабов нет равных, остальные языки меркнут перед ним. Арабский среди других языков — как человек среди животных. Как человек — высшая форма животного мира, так и арабский — самая совершенная, непревзойденная форма ораторского искусства и письма, выше которой быть не может{124}.

Французские знатоки грамматики XVII века делали аналогичные заявления о французском; легко отыскать похожие заверения в превосходстве греческого, персидского, латыни, китайского и кто знает каких еще временно доминировавших языков мира.

Очевидно, что никаких рациональных оснований для подобных лингвистических предпочтений нет: все языки можно приспособить для обслуживания любых потребностей их носителей. Но ощущение, что сложный иностранный текст имеет по-настоящему правильный смысл, только если его перевести на тот язык, на котором мы привыкли думать о сложных вещах, легко овладевает даже совершенно логичным в остальных отношениях рассудком. Как-то, много лет назад, я сидел в библиотеке в Кóнстанце, пытаясь осмыслить работу Гегеля, очень медленно читая ее по-немецки, с карандашом в руках. Дело шло туго, и я никак не мог постичь суть. Я посмотрел, что читает немецкий студент в соседнем отсеке. Это тоже был Гегель, но в английском переводе! Ну ладно, подумал я с облегчением, если даже немцы предпочитают постигать мысли Гегеля в английском изложении… Такие эпизоды легко могут привести к почти подсознательному, такому успокоительному выводу, что только ваш родной язык по-настоящему передает смысл. Но каким бы подспорьем ни стал пояснительный перевод иностранного текста, нельзя поддаваться иллюзии, что принимающий язык — не важно какой — «лучше» приспособлен для выражения тех или иных мыслей.

Несмотря на свою малочисленность, переводчики на английский играют важную роль в международной книготорговле. Поскольку английский — самый переводимый язык в мире, любую книгу гораздо проще перевести на любой язык, если она уже переведена на английский, каким бы ни был язык оригинала. Но английский, безусловно, не единственный в мире язык-посредник.

Французский по-прежнему часто выступает в качестве посредника при переводах с менее распространенных языков. Одна из причин — в том, что Франция издавна гордится своей открытостью к другим культурам. В XX веке многие из ее ведущих писателей — например Ромен Гари, Самюэль Беккет, Эжен Ионеско, Андрей Макин и Хорхе Семпрун — были иммигрантами, предпочитавшими писать по-французски. Именно это так импонирует защитникам французской культуры. Однако важнее другое. Французский долгое время был самым распространенным иностранным языком, изучавшимся в англоязычном мире, — вот почему он чаще всего служит языком-посредником для английских и американских издателей и охотников за талантами.

Немецкий тоже остается перевалочным пунктом для литературы на малоизучаемых языках. Эстонский писатель Яан Кросс, автор романов «Императорский безумец», «Уход профессора Мартенса» и многих других замечательных произведений, был сначала переведен на немецкий, что привлекло к нему внимание литагентов из разных стран. В последние годы роль немецкого для писателей, творящих на неродном языке, неуклонно растет. На нем стали писать японские, болгарские, турецкие писатели, а произведения монгольского шамана по имени Галсан Чинаг переводятся на многие европейские языки именно с немецких переводов{125}.

В Средние века языком-посредником для перевода греческих философов на европейские языки служил арабский, в некоторых случаях в записи ивритским алфавитом. В 1880–1930-х годах русскую литературу переводили на китайский с японских переводов{126}. Даже в последние пятьдесят лет несколько писателей получили международное признание благодаря переводам на языки, не входящие в ведущую тройку. Это относится к произведениям Бернардо Ачаги, написанным на баскском и получившим более обширную аудиторию сначала благодаря переводам на испанский, а потом с испанского на французский, и к чувашским стихам Геннадия Айги, переведенным на русский, а с него — независимо — на английский и французский.

Использование языков-посредников таит в себе и определенные риски. Например, белорусский писатель Васіль Быкаў был сначала переведен на русский, что вывело его произведения на международный уровень. Однако советские переводчики не решались переводить его близко к тексту. В «Альпийской балладе» (1963) герой отвечает на вопрос наивной иностранки о колхозе. Она предполагает, что колхоз — это плохо, а он отвечает: «Когда-нибудь станет лучше. Не может же всегда быть плохо». В русском же переводе написано: «Ну что ты! Я же сказал… Хорошо. Война только помешала». Из-за таких искажений Быкаў стал сам переводить свои произведения на русский вскоре после их публикации и русифицировал свое имя: Василь Быков. Это позволило советским властям представлять его русским писателем, скрывая, что его произведения изначально были написаны на другом — родственном — языке. В случае с Быковым перевод ВВЕРХ просто перевел писателя из пишущих на «малом» языке в пишущие на доминантном{127}.

Однако даже там, где политические соображения не играют такой роли, заметен неуклонный отход от малых языков в сторону доминантных. В конце XIX века автор редакционных статей в японской ежедневной газете «Ёмиури симбун» отмечал, что его страна могла бы дать миру многое помимо Фудзиямы и озера Бивы. В Японии, писал он, есть прекрасная литература, такая как «Повесть о Гэндзи» или «Повесть о восьми собаках» Бакина. Однако, по его мнению, перевод с японского на европейские языки невозможен из-за слишком большой разницы между ними:

Какими бы великими ни были наши будущие писатели, их слава никогда не выйдет за пределы страны… Поэтому я бы предложил людям всего мира, проникнутым духом гражданственности, писать по-английски… В наши дни и в наш век очевидно, что человек с большими амбициями должен учиться писать по-английски. Учить язык и стремиться с его помощью добиться славы за границей. Нет никакого величия в известности, ограниченной этой жалкой цепочкой островов{128}.

Японский журналист приходит к выводу, типичному для культур, ощущающих себя на периферии. За последние сто лет к нему пришли многие. Выдающаяся французская писательница, уроженка Гваделупы Мариз Конде, признавалась, что, будь она на пятьдесят лет моложе, она бы, вероятно, стала писать не на французском, а на английском. Эдвидж Дантика, франкоговорящая писательница из Гаити, которая как раз на пятьдесят лет моложе, так и поступила.

Для тех, кто пишет на малом языке (а теперь все языки, даже французский, — малые), перевод на английский — предел мечтаний. Пишущих по-итальянски вполне могут перевести на испанский, по-фински — на шведский, ради существенного меньшинства финских граждан, у которых шведский — язык L1. Но перевод произведения на испанский или шведский вряд ли поможет ему выйти во внешний мир. Для произведения на любом языке значение имеет только перевод на английский.

Очевидно, что носители английского не несут прямой ответственности за то, что английский используется как язык-посредник, потому что как раз для них английский никогда не играет роль промежуточного. Его, как и все языки-посредники былых времен, делают таковым носители других языков. Например, китайский Институт Конфуция собрал международный коллектив ученых, чтобы дать всей планете доступ к философским и литературным сокровищам китайской классики. В рамках проекта У-Цзин планируется перевести «У-Цзин» — конфуцианское «Пятикнижие» (традиционный термин для обозначения собрания отдельных текстов, в общей сложности содержащих около двух с половиной тысяч страниц) на «основные языки мира». Однако эти сложные тексты не будут переводиться на французский, немецкий, испанский, русский, арабский, иврит, хинди и малайский с китайских оригиналов. Передача «У-Цзин» на восемь выбранных языков будет выполняться «на основе английского перевода», который — после его завершения — будет рассматриваться как эталон{129}.

Таким образом, английские переводчики художественных текстов с языков, которые мало изучаются в остальном мире, оказываются в уникальном положении. Мало того, что они контролируют доступ своей целевой аудитории к оригиналам, — они могут открыть или преградить дорогу к ним всему остальному миру с помощью международной книготорговли, а иногда и двойного перевода.

Солнечная система глобального книжного мира — не плод чьих-то сознательных усилий. Эта система — со своим всемогущим солнцем английского, основными планетами французского и немецкого, внешними эллиптическими орбитами, где русский периодически пересекает путь испанского и итальянского, и мириадами удаленных спутников не тяжелее звездной пыли — особенно примечательна именно тем, что в корне противоречит чаяниям большинства: ведь многие предпочли бы видеть на ее месте паутиноподобную сеть межкультурных связей. Однако орбитальная модель потоков переводов — всего лишь метафора. Структура глобальных переводов — феномен не природный, а культурный. Если достаточное число людей по-настоящему захочет ее изменить, она изменится.

20. Права человека: создание международной правовой системы и перевод

Современное переводоведение как наука сосредоточено в основном на книгоиздании, в особенности на переводах художественных книг. Однако, несмотря на фигурировавшие в нашем обзоре мира переводов шестизначные числа, художественная литература составляет сегодня лишь малую часть переводов.

Юридические тексты переводятся в гораздо больших объемах и в большем числе языковых направлений, чем художественные произведения. Какой бы тоской ни веяло (на всех, кроме юристов) от перевода законов, этот перевод необходим для создания и поддержания мирового сообщества. Без него застопорятся бизнес и дипломатия. Но при этом важно знать, что законы — самый яркий пример непереводимых текстов, потому что язык законодательства замкнут и не ссылается ни на что внешнее. Однако на практике законы все же переводят, потому что без этого никак не обойтись.

Когда французы хотят выразить уверенность в том, что какое-то трудное дело все же может быть выполнено, они говорят impossible n’est pas français[116]. В других языках тоже нет слова «невозможно», если речь идет о переводе. Перевод — это волевой акт.

Всем известно, почему законодательство непереводимо: оно написано на особом языке, который почти невозможно понять, а что нельзя понять, нельзя и перевести. Мы щедро платим юристам в надежде, что уж они-то понимают, что написано мелким шрифтом в контракте, который мы подписали, не дочитав.

Язык юридических документов часто похож на нашу обыденную речь, но в отношении терминов это сходство обманчиво. Они не применимы ни к чему за пределами социальных институтов и интеллектуальной системы, формируемых законодательством. Пусть вы прекрасно понимаете обиходный смысл слова murder[117], но то, что вам представляется убийством, в юридическом описании события может оказаться first degree[118], second degree[119], manslaughter[120], homicide[121] или даже collateral damage[122]. Какое именно преступление совершено, определяется правовой системой, действующей в месте его совершения, и в рамках этой системы оно определяется лишь ее дефинициями — словами, которыми написаны законы.

В первые годы XX века Фердинанд де Соссюр, профессор лингвистики из Женевского университета, прочел курс лекций о природе человеческих языков. Сам он эти лекции не записывал, но после его преждевременной смерти в 1913 году его ученики, объединив свои конспекты, составили «Курс общей лингвистики», который с тех пор лежит в основе большинства рассуждений о языке. Независимо от того, считать ли учение Соссюра истиной в последней инстанции относительно языков в целом, оно прекрасно объясняет, почему юридический язык так трудно переводить{130}.

Соссюр к тому времени уже очень хорошо изучил историю языков, но в своих лекциях по общей лингвистике он стремился объяснить, что такое язык как целое и систематизированное явление в отдельно взятый момент времени. В основе его изложения лежало новое на тот момент, революционное определение языкового знака. Языковой знак обладает как материальным воплощением в качестве цепочки звуков или письменных значков, которое он назвал означающим (по-французски signifiant), так и способностью иметь значение — означаемое, или signifié. Знак — это и не означающее, и не означаемое по отдельности, а только их объединение; в нем они связаны безраздельно, как две стороны одного листа бумаги. Однако, в отличие от сторон листа, две составляющие знака объединены между собой без всякой видимой причины — связаны, и всё. По Соссюру, у знака — пять специальных свойств. Он должен быть наследуемым, потому что языковые знаки не изобретаются в одно мгновение. Он должен быть общим, потому что смысл знаков — результат нашего соглашения об их смысле, а не решения одного человека. Он должен быть неизменным, потому что нельзя для забавы поменять стол на стул с сохранением того же знака. Он должен обладать способностью сочетаться с другими знаками при разговоре и на письме. И наконец, внутренняя взаимосвязь между означающим и означаемым, которая скрепляет их в знак, должна быть произвольной: мы не можем объяснить, почему буквы С-Т-О-Л, в отличие от всяких других, означают «стол», мы просто говорим, что это так.

Что же тогда позволяет нам узнать, что этот знак — не тот? Что стол и стул — представляют собой два разных знака? Потому что их различие — это структурная составляющая не языка в каком-то абстрактном смысле, а именно русского языка. То есть разница между звуками, представленными буквами о и у, — базовый элемент структуры русского языка, и вся структура русского языка состоит исключительно из наборов различий или противопоставлений такого основополагающего рода. Тогда язык — не что иное, как система различий, потому что знак в любом языке исчерпывающе описывается всеми теми вещами, которыми он не является. Например, английский отличает от французского и китайского специальный набор различий, из которых он построен. Допустим, смена тона происходит во время всякого разговора, но для английского она не является знаком (смыслоразличительным элементом). А вот в китайском тональность является знаком. Аналогично различие между звуками, обычно обозначаемыми как l и r, — элемент системы английского языка, но не японского. Создать карту отличий языка — значит создать карту структуры самого языка.

По Соссюру, каждый конкретный язык — система sui generis, «своего рода», иначе говоря — это внутренне согласованная система, которую невозможно удовлетворительно сопоставить ни одной другой системе. Из этого автоматически следует, что ни один знак никакого языка не может быть полностью отождествлен с каким-либо знаком какой-либо другой столь же уникальной знаковой системы. На протяжении всего XX века теория знака Соссюра использовалась как повод для того, чтобы пренебрегать переводом и игнорировать заложенные в нем возможности познания того, как функционируют языки.

Когда Соссюр развивал свои плодотворные идеи, он и думать не думал о праве, но его понятие знака напрямую применимо к законодательству. Право — это систематизированное применение языка, связность которого опирается на точные различия между образующими его терминами. В любом юридическом языке убийство — это то, что определяется как убийство в своде законов и судебных прецедентах, а не то, что считают им обыватели. Право — это система знаков.

У каждой правовой системы своя история, свои нормы, свои различия и свои процедуры. Даже когда языки различных правовых систем выглядят одинаково — как, например, в английском и шотландском праве, — используемые в них термины не взаимозаменяемы. Каждая система поистине sui generis и представляет собой совокупность тех отличительных свойств, которые сама же и определяет. Вот почему юридический язык невозможно перевести, хотя и приходится.

Во многих странах подсудимые по закону имеют право понимать происходящее в зале суда, и суды обязаны находить переводчиков для всех языков. Зачастую в поисках переводчика приходится прочесывать все и вся. Тридцать лет назад ко мне обратились в поисках англо-венгерского переводчика для рассмотрения дела об убийстве в шотландской деревушке. Смельчак, который в конце концов взял на себя эту серьезную ответственность, до этого никогда не бывал в суде и едва ли разбирался в происходившем там намного лучше самой обвиняемой. В наше время в штате Нью-Джерси судебную систему обслуживают — в основном на условиях частичной занятости — сотни переводчиков, преимущественно испанского языка. Гонорары их невелики, и надзора за их деятельностью почти нет. В Нью-Йорке, где представлено не менее 140 языков, найти языкового посредника для судебного заседания — серьезная административная проблема. И в ЮАР, где в настоящее время официальный статус имеют одиннадцать языков, перевод в суде часто вызывает прискорбную неразбериху{131}. Языковые права лингвистических меньшинств — это серьезное достижение, но их реализация зачастую оставляет желать лучшего.

Такого рода перевод в суде привязан к конкретной правовой системе: если в языке меньшинства нет строгого эквивалента для таких, например, слов, как прокурор, атторней или королевский адвокат, то чаще всего используется термин языка-источника, потому что для частного лица или организации в этой ситуации важнее всего точность термина. Однако переводчику может понадобиться добавить пояснения или переформулировать сказанное в совершенно иных терминах, чтобы быть уверенным, что были поняты не просто слова, но и их смысл и реальные последствия. Это чрезвычайно трудная и ответственная работа. Но она редко ценится по достоинству.

Юридический перевод между официальными языками в тех странах, где таких языков несколько, например в Канаде, Бельгии или Финляндии, не то чтобы прост, но обычно лучше вознаграждается и вызывает меньше стресса, отчасти потому, что у многих переводчиков есть юридическое образование. И вопрос несоответствия правовых систем в таких случаях практически не возникает, потому что единый язык закона в стране находит отражение в обоих ее языках. Тем не менее очень важно, чтобы версии правовых систем на обоих языках были устроены совершенно одинаково. Учитывая естественное несовпадение языков, этого зачастую трудно достичь. При таких обстоятельствах юридический перевод тяготеет к гомогенизации языков — к созданию похоже звучащих формальных эквивалентов на обоих языках, — чтобы искусный юрист не нашел лазейку в вербальном расхождении между двумя версиями одного текста.

Стремление к использованию сходных формулировок при изложении юридических текстов на разных языках вызвано, с одной стороны, довольно наивным представлением о том, как работают языки, а с другой — заботой о том, чтобы законы выглядели одинаково для всех подпадающих под их действие. Иллюстрацией этого, по-видимому, неостановимого движения в сторону гомогенизированного транснационального юридического языка служит история применения одного из самых широких и наименее связанных с конкретной страной юридических принципов — понятия о фундаментальных правах человека.

В 1789 году новый революционный режим Франции принял свою знаменитую декларацию прав человека под названием Déclaration des droits de l’homme et du citoyen[123]. Цель состояла в том, чтобы разрушить религиозные и феодальные основы унаследованной от монархии правовой системы и установить под эгидой Верховной Сущности, которую нельзя было называть Богом, чтобы не делать уступок католической церкви, основные права гражданина нового французского государства.

Вопрос о предоставлении этих прав тем, кто не являлся полностью свободным гражданином, не стоял. Об освобождении женщин никто еще не помышлял; предложенная Олимпией де Гуж декларация — Déclaration des droits de la femme et de la citoyenne[124] — на протяжении жизни нескольких поколений не имела никаких практических последствий. Поэтому обозначение человека словом «мужчина», homme, было не просто языковой условностью — это полностью соответствовало замыслу декларации. Она разъясняла и утверждала права подданных мужского пола, являвшихся гражданами.

В немецком, в отличие от французского и английского, есть существительное для обозначение любого человека независимо от пола — ein Mensch. Другое слово, Mann, эквивалентное английскому man[125], относится только к мужчинам, а во многих контекстах означает муж или женатый мужчина. Вот почему немецкое слово Mannerrechte не годилось для перевода французского выражения droits de l’homme — его легко воспринять как термин из сферы брачного и домашнего права, которым «права человека» безусловно не ограничиваются. Поэтому французское выражение droits de l’homme было естественным образом переведено на немецкий словом Menschenrechte. Этот перевод потребовался через несколько лет после провозглашения Декларации, потому что обширные территории нынешней Германии были тогда завоеваны Францией и включены в состав республики, а затем империи, в которую и входили до 1814 года.

Поскольку слово Mensch нельзя перевести на английский, не сузив и не расширив смысл оригинала, было принято называть Menschenrechte по-английски Human Rights, хотя выражение Rights of Man уже стало знаменитым благодаря памфлету Томаса Пейна 1791 года. Английская формула — «обобщающее прилагательное плюс существительное во множественном числе» (human + rights) — это уже третья форма концепции, которая начиналась как существительное во множественном числе и существительное в единственном числе, связанные родительным падежом (droits + de + l’homme), а потом была преобразована в объединенное слово — «существительное плюс существительное», где оба существительных стоят во множественном числе (Menschenrechte). Эти грамматические изменения привели к легким сдвигам смысла, которые стали заметны лишь позднее. Выражение human rights было задумано как перевод les droits de l’homme et du citoyen, однако оказалось чем-то большим и чем-то меньшим одновременно. Оно обрело собственную жизнь — и собственные права.

С момента создания в 1945 году Организации Объединенных Наций Элеонор Рузвельт, вдова американского президента, активно призывала принять международную хартию прав человека, что и было сделано в 1948 году. Официальное название французской версии — Déclaration Universelle des Droits de l’Homme. Но со времени утверждения в 1789 году формулировки droits de l’homme произошло важное изменение: в 1946 году француженки получили право голоса и стали такими же (или почти такими же) гражданами, как и мужчины. Традиционное обозначение человека словом homme стало казаться дискриминационным. К 1970-м французское феминистское движение начало требовать принятия параллельной декларации — les droits de la femme[126], несмотря на то что исполнение этого требования скорее всего привело бы к исключению женщин из положений Всеобщей декларации прав человека, что было бы по меньшей мере нерационально.

Проблему могло бы решить немецкое название Menschenrechte, однако немецкий не является официальным языком ООН{132}. Поэтому почти во все романо-германские языки Европы была перенесена английская формула, использующая прилагательное: diritti umani — по-итальянски, derechos humanos — по-испански, mänskliga rättigheter — по-шведски и так далее.

А вот во французском с выражением droits humains возникают проблемы: слово humain означает не только человеческий, но и гуманный, поэтому, назвав права человека droits humains, мы тем самым сделаем акцент на гуманитарных проблемах, которые не являются основным предметом законов о правах человека.

Эта двусмысленность привела к исключению термина human rights из многих международных документов, посвященных правам человека: International Covenant on Civil and Political Rights[127] (1966), International Covenant on Economic, Social and Cultural Rights[128] (1966), Convention on the Elimination of Discrimination Against Women[129] (1979) и Convention Against Torture[130] (1984) — во всех этих документах не используется выражение human rights. И даже Европа — где оно появилось впервые — сочла необходимым дополнить его в названии European Convention for the Protection of Human Rights and Fundamental Freedoms[131] (1953). С течением времени и по мере распространения самой концепции выражение human rights постепенно перестало быть юридическим термином. Войдя в повседневную речь, оно исчезло из юридического языка, как того и требовал систематический характер последнего.

Это поставило перед французами сложную проблему. Гордясь историческим приоритетом своего революционного декрета 1789 года, Франция не хочет отказываться от формулировки, которую по-прежнему считает классической и совершенно прозрачной.

В итоге ради сохранения пригодности старой формулировки решили изменить сам язык. Отныне слово Homme, написанное с заглавной буквы, обозначает и мужчин и женщин и объявлено полным письменным эквивалентом немецкого слова Mensch, а homme (со строчной буквы) относится только к мужчинам. Юридически это различие ввести легко, но оно плохо запоминается. Я читал немало газетных статей, где слова Homme и homme встречаются вперемешку и употребляются взаимозаменяемо.

Несмотря на это чисто французское решение проблем с формулировкой, которая родилась во Франции, а потом причинила ей столько неприятностей, вариант «прилагательное плюс существительное» продолжал распространяться почти во всех европейских языках. Более того, несмотря на французские законы о языке, выражение droits humains все чаще используется в качестве функционального эквивалента droits de l’Homme. Раму Яде, занимавшую пост государственного секретаря Франции по правам человека в 2007–2009 годах, часто называли министром по droits humains, и сама она себя так называла.

Вполне возможно, что этот новый подход к слову humain во французском языке сместит его второе значение (гуманитарный) на однокоренное слово humanitaire и произведет небольшую реорганизацию в лексической и семантической среде.

С помощью Сан-Марино, самого маленького государства — члена ООН, Комиссия по правам человека поощряет и распространяет переводы Всеобщей декларации на все языки. Сейчас этих языков больше трехсот — от абхазского до зулусского. Причем за язык оригинала, как правило, берется не французский, а английский (за исключением перевода на русский и, возможно, еще на несколько языков).

Интеллектуальные, политические, моральные и другие последствия гомогенизации языков в единую структуру для семантического поля the human выходят за рамки этой книги. Однако можно определенно сказать, что история и теперешнее состояние перевода термина «права человека» явно показывают, что международное право стремится к созданию собственного языка. В данном несомненно типичном случае язык международного права — на каком бы языке оно ни описывалось — все больше подстраивается под нормы английского языка.

Это можно рассматривать как своего рода возмездие, потому что веками в английских судах царствовал так называемый французский законный язык[132]. Французский был языком правовой системы, введенной норманнскими завоевателями в 1066 году, но понимала его только знать. Он веками применялся в судах, несмотря на то (а может, и благодаря тому), что из-за этого большинство населения не имело ни малейшего представления о том, что говорилось в суде. Однако сам юридический французский за 600 лет подвергся контаминации снизу, заимствуя фразы, слова и грамматические структуры фактически доминировавшего языка. К XVII веку официальный язык английского судопроизводства походил на юмористические колонки покойного Майлза Кингтона в лондонской «Таймс».

Richardson, ch. Just. de C. Banc al Assizes al Salisbury in Summer 1631. fuit assault per Prisoner la condemne pur Felony que puis son condemnation ject un Brickbat a le dit Justice, que narrowly mist, & pur ceo immediately fuit Indictment drawn per Noy envers le Prisoner, & son dexter manus ampute et fixe al Gibbet sur que luy mesme immediatement [hange] in presence de Court[133]{133}.

Совершенно иные проблемы возникают, когда суд стремится не просто рассмотреть дело против обвиняемых, говорящих на другом языке, но и сделать это в юрисдикции, которая пользуется международным авторитетом. Идея международного права — всеобщих норм законного поведения, не определяемых никаким суверенным государством, — возникла совсем недавно. Первым толчком послужило возмущение страданиями солдат в Крымской войне (1857–1858), а первой реализацией стал ряд Женевских конвенций о военных действиях. Первая крупная организация, в основу которой легла идея международного права, — это Лига Наций, созданная по окончании Первой мировой войны. Но лишь Вторая мировая война и вскрывшиеся сведения о беспрецедентных преступлениях против человечности со стороны нацистского государства подтолкнули суверенные государства к отказу от собственных исторических прерогатив и установлению права, главенствующего над всеми.

Международный военный трибунал, начавший свою работу в ноябре 1945 года в немецком городе Нюрнберге, был бы невозможен без перевода. Прежде всего предстояло установить единую судебную процедуру, а это было непросто. Юридические системы двух из победивших стран-союзниц основывались на общем праве, тогда как в двух других — во Франции и в СССР, как и в побежденной Германии, применялись различные, хотя и сходные варианты того, что называется гражданским правом. В системах гражданского права обвиняемые выступают со вступительным и заключительным словом, но больше никакого участия в судебном разбирательстве не принимают. Они сидят в специально отведенном месте и больше не могут подвергаться допросу, потому что предполагается, что следователи их уже досконально допросили и рассказали об этом обвинителям. В системах же общего права, наоборот, обвиняемый считается невиновным, пока не доказано обратное, и поэтому формально рассматривается как один из свидетелей преступления. Вот почему американские судебные драмы намного зрелищнее французских. В Нюрнбергском суде процедура была смешанная: не было жюри присяжных, обязательного в британской и американской системах, а был трибунал, состоявший из международного коллектива судей. Однако при этом обвиняемые должны были подвергаться перекрестным допросам и давать свидетельские показания на немецком языке. Но по-немецки свидетель — это Zeuge, а Zeuge не может давать показания на собственном суде. Споры о том, как следует проводить Нюрнбергский суд, касались не только языка, но и непреодолимых различий между языками, учреждениями и обычаями разных правовых систем. Юридический перевод в международных делах всегда сталкивается с серьезнейшими препятствиями подобного рода: юридические слова при переводе меняют смысл и обслуживают они разные институты.

В последние шестьдесят лет объем и сфера применения международного права расширялись с огромной скоростью. Требовалось привести в соответствие разные значения слов, относящихся к различным правовым системам, или, как говорили критики этого процесса, гомогенизировать и стандартизировать само понятие закона. Ставили задачу политики, а решали коллективы юридических переводчиков. Карен Маклифф сообщает, что юридическим переводчикам, работающим в Европейском суде, известно, что правовая система Европейского союза «построена на основе некоторых модификаций права и языка разных правовых культур и разных юридических языков, объединенных в новую наднациональную правовую систему со своим собственным языком»{134}.

Именно это и вытекает из теории знака Соссюра. Ученые-лингвисты часто не учитывают, что при наличии достаточных усилий и политической воли построение новых систем вполне реально.

21. Ceci n’est pas une traduction[134]: равноправие языков в ЕС

Настоящий Договор, составленный в одном экземпляре на датском, голландском, английском, французском, немецком, греческом, ирландском, итальянском, португальском и испанском языках, причем тексты на всех этих языках имеют одинаковую силу, будет сдан на хранение в архивы правительства Итальянской Республики, которое вручит заверенную копию каждому из правительств других государств, подписавших настоящий Договор. В соответствии с подписанными в 1994 году Договорами о вступлении финский и шведский тексты настоящего Договора также являются аутентичными. В соответствии с подписанными в 2003 году Договорами о вступлении тексты настоящего Договора на чешском, эстонском, венгерском, латышском, литовском, мальтийском, польском, словацком и словенском языках также являются аутентичными.

Так звучит одна из последних версий основного языкового правила Европейского союза. Исходно оно излагалось в Статье 248 Римского договора, которым в 1957 году было основано Европейское экономическое сообщество: это объединение и все его органы обязаны общаться с правительствами всех входящих в него государств на языках этих государств. Требование кажется умеренным, но на самом деле оно было революционным. В отличие от всех предыдущих империй, сообществ, конвенций и международных организаций, у Европейского союза нет одного языка или фиксированного набора языков. Союз говорит на всех нужных ему языках, каковы бы они ни были. Политическая воля привела к тому, что противоречившее грамматическим нормам утверждение «один экземпляр на датском, голландском, английском…» стало обязательным правилом.

Сначала государств было шесть: Бельгия, Франция, Нидерланды, Люксембург, Германия и Италия, а языков — четыре: французский, нидерландский, немецкий и итальянский. Но с течением времени ЕС вырос, и теперь в него входят двадцать восемь государств[135], использующих двадцать четыре языка. Однако идет ли речь о четырех или о двадцати четырех языках, революционное значение основного правила — значение, которое плохо понималось в момент принятия и до сих пор не вполне усвоено, — состоит в том, что во всем огромном документообороте ЕС нет переводов. Все тексты сразу же являются оригиналами.

Версия закона, постановления, директивы или письма, исходящих от ЕС или любого из его институтов, имеет одинаковый смысл, силу и законность независимо от языка, на котором она написана. Переводов нет, хотя все переводится. Это беспрецедентное языковое правило, по которому уже более полувека живет все больше людей.

Казалось бы, это должно было сказаться на представлениях о переводе, но по большей части этого не произошло. Поскольку — согласно традиционному подходу литературоведов и преподавателей языков — иметь больше одного оригинала текста теоретически невозможно, люди склонны либо отрицать языковую реальность ЕС, либо объявлять ее пустой тратой огромных сумм, либо предупреждать об опасностях, которыми она чревата. Однако мне пока не встретился переводчик, который отказался бы от высокооплачиваемой работы в Брюсселе или Люксембурге исходя из ее теоретической невозможности.

Языковое правило Римского договора возникло явно не в головах философов, лингвистов или переводчиков, не говоря уж о языковедах. Оно выросло из потребности дать всем участникам этого дерзновенного проекта ощущение, что все они пользуются одинаковым уважением и обладают равными правами. Уничтожить то, что я назвал переводами ВВЕРХ и ВНИЗ. Придумали правило политики исключительно по политическим причинам. Кроме того, эти политики и несколько поколений их последователей были готовы тратить значительные суммы денег на его внедрение в жизнь. В настоящее время в Главном управлении по переводам (переводческом подразделении Европейской комиссии) работают 1750 переводчиков и 600 человек обслуживающего персонала, на ежегодное производство миллионов страниц административной и юридической документации там расходуются огромные деньги — возможно, больше, чем было потрачено на переводы каким-либо сообществом ранее{135}.

С 1960-х вошел в моду тезис, провозглашенный, как считается, Мишелем Фуко, что язык — это власть и что вся власть — это язык. Языковая история ЕС, как и новояз из романа Джорджа Оруэлла «1984», не опровергая этого утверждения полностью, показывает, что в конечном итоге власть — это власть. Язык подвержен политическим манипуляциям не меньше, чем любой другой вид человеческой деятельности.

Правило о равноправии языков имеет ряд интересных следствий. Оно означает, что никакой официальный текст ЕС не может быть признан ошибочным, отвергнут или хотя бы подвергнут сомнению на основании его плохого перевода с оригинала, потому что каждая языковая версия и есть оригинал. В условиях одного оригинала на двадцати четырех языках ни один из традиционных в переводческой сфере вопросов не возникает. Можно назвать это политической фикцией. Но это не теория. Это действительно работает.

На самом деле в текстах, повторенных на нескольких языках и имеющих одинаковую силу, нет ничего нового. На розеттском камне размещен указ 196 года до н. э., где на юридическом языке почтительно сообщается о налоговой амнистии, дарованной храмовым священникам Египта. Высеченный на куске базальта указ изложен на греческом койне, демотическом египетском и с помощью иероглифов. Очевидно, что он должен был иметь одинаковую силу для трех групп его потенциальных адресатов. Розеттский камень традиционно ценится как ключ к расшифровке иероглифов. Вместе с тем его можно считать и доказательством того, что, устанавливая языковое правило, создатели ЕС не ставили перед собой недостижимой цели.

Письменная история двух основных языков исходного ЕС тоже началась с двуязычного документа. В 842 году была произнесена Страсбургская клятва — соглашение между двумя внуками Карла Великого, объединившимися в борьбе с еще одним кузеном, который, по их мнению, планировал лишить их наследства. Карл и Людовик говорили на разных языках: на раннем немецком диалекте и на раннем диалекте того, что позже назвали французским. Каждый произнес клятву верности на языке союзника. Это не было просто данью феодальной вежливости. Клятва была записана, чтобы ее можно было копировать и читать армиям Карла и Людовика. Людовик без всякой клятвы мог приказать своим войскам не воевать с Карлом, и Карл легко мог отдать аналогичный приказ. Но клятва была нужна, чтобы каждый подтвердил: они больше не враги, а союзники в общей борьбе с кузеном Лотарем. Вот почему они составили двуязычный документ, где тексты на двух языках располагались в параллельных столбцах, и в каждом не просто сообщалось одно и то же — эти тексты должны были иметь равную силу при чтении вслух неграмотным солдатам. Страсбургская клятва — документ, положивший начало двум языкам и оказавший ключевое влияние на географические границы европейских стран, — заложила основы и языковой нормы ЕС.

Правда, тут есть одна тонкость. Вряд ли подписавшие клятву кузены разговаривали между собой на одном из языков, на которых она была написана. Личные переговоры об условиях соглашения они скорее всего вели на латыни, а затем поручили писцам найти способ записать это соглашение на тех (ранее не имевших письменности) языках, на которых говорили их войска. Поэтому, хотя явного оригинала Страсбургской клятвы нет, весьма вероятно, что имелся некий исходный эталон — результат переговоров на ученой латыни, переведенный затем писцами или образованными рабами на древневерхненемецкий и старофранцузский.

Ни для кого не секрет, что и в ЕС есть язык общения, используемый на практике в коридорах здания Берлемон, в столовой и переговорных, и это — английский. Однако нельзя сказать, что все документы ЕС сначала составляются на английском, а потом переводятся на другие языки. Все гораздо интереснее. Комиссия или подкомитет собирается вместе, чтобы составить проект документа на одном из трех рабочих языков ЕС — немецком, французском или английском, — но при этом всегда присутствуют и составители проектов на других языках. Первоначальный проект всегда обсуждается с точки зрения не только его содержания, но и того, как он будет звучать на других рабочих языках. Затем проект переводится, и комиссия снова встречается с составителями текста, чтобы устранить трудности и расхождения различных версий. Составители — в равной степени специалисты по языку и чиновники, принимающие участие в разработке содержательной части постановлений ЕС. Благодаря нескольким итерациям, когда над документом попеременно работает то комиссия, то отделы разработки, создается текст, всеми признаваемый эквивалентным во всех его версиях, и в этом смысле «языковая фикция» правила о равноправии языков в ЕС — вовсе не фикция.

Европейский суд в Люксембурге, решающий правовые вопросы, которые не могут быть решены ни одним национальным апелляционным судом стран — членов ЕС, работает несколько иначе. Здесь рабочий язык один — французский. Все документы, рассматриваемые этим судом на всех уровнях, написаны на французском или переведены на французский кем-то из работающей здесь армии специалистов с языковой подготовкой.

Однако истцы — то есть государства — члены ЕС или их полномочные органы — могут подавать иски на любом языке по своему выбору (чаще всего это их государственные языки). Язык государства становится «языком судебного дела», и все документы по этому делу, независимо от их источника, должны переводиться на этот язык. И это опять-таки работа для юристов-переводчиков. Но это лишь половина истории. Судебные решения принимаются всеми или частью из двадцати восьми европейских судей — по одному от каждого государства, входящего в ЕС, — на основании заключения, данного одним из восьми генеральных адвокатов. Верховная власть состоит из коллектива профессиональных юристов; вместе взятые, они говорят и пишут на всех двадцати четырех языках ЕС. В разговоре за обедом, неформальных консультациях и обсуждениях в комиссиях они говорят по-французски, но, объявляя свое заключение по рассматриваемому делу, каждый переходит на родной язык. Например, рассмотрение иска, поданного правительством Португалии против баварского консорциума по разведению молочного скота, заключение по которому дает эстонский генеральный адвокат, включает перевод по меньшей мере в пяти направлениях: португальский — французский, французский — португальский, французский — немецкий, немецкий — французский и эстонский — французский. Это позволяет с помощью французского в качестве языка-посредника выполнить дополнительные переводы в следующих направлениях: португальский — [французский] — немецкий, немецкий — [французский] — португальский, эстонский — [французский] — португальский и эстонский — [французский] — немецкий или — что более типично — делается еще два прямых перевода: немецкий — португальский и португальский — немецкий. Три оставшихся направления (подсчет направлений обсуждается на с. 195) с французского, португальского и немецкого на эстонский не нужны, потому что генеральный адвокат во всех случаях, кроме высказывания своего заключения, использует язык суда, то есть французский. Однако, поскольку постановления Европейского суда имеют силу во всем ЕС, юридические заключения не публикуются и не вступают в силу, пока не будут переведены на все двадцать четыре официальных языка. Каждое из подразделений отдела юридического перевода Европейского суда, где работает 750 переводчиков, на каком-то этапе участвует в принятии любого решения.

С точки зрения евроскептиков такая роскошь, как многократный перевод в Европейском суде, — возмутительная расточительность, не имеющая иной цели, кроме создания рабочих мест. Действительно, в апелляционных судах многоязычных Османской и Габсбургской империй такого не было; правда и то, что финансирование Европейского суда — дорогое удовольствие. Верно также, что по закону непреднамеренных последствий языковое равноправие в том виде, в каком оно реализовано во дворце из стекла и стали на плато Кирхберг, само создает досадное неравноправие. Для квалифицированного юриста из Мальты, Эстонии или Венгрии, превосходно владеющего французским и хорошо — еще одним европейским языком, в Люксембурге открываются весьма заманчивые перспективы. В результате в Мальте, Эстонии и Венгрии возникают трудности с набором кадров в собственные государственные службы, где подобные специалисты очень нужны. Но британского юриста, превосходно владеющего французским и хорошо — еще одним европейским языком, ждут гораздо более прибыльные вакансии в Лондоне и Нью-Йорке, поэтому в Европейском суде постоянная нехватка переводчиков именно на те языки, которые нужны чаще всего.

Но Европейский союз не может существовать без Европейского суда. Если бы Европейский суд отказался от собственной версии правила о равноправии языков, не очень понятно, как бы европейское законодательство могло действовать во всех двадцати восьми государствах — членах ЕС. Вот почему все предложения об отмене этой системы, основанные якобы на здравом смысле или бюджетных ограничениях, уже полвека отвергаются. Европе удалось построить радикально новый мир переводов.

Однако специфика Европейского суда в том, что там не нанимают переводчиков как таковых. Все языковые специалисты в кирхбергском комплексе являются одновременно юристами и участвуют в работе суда на разных уровнях, выходя за пределы чисто языковой передачи.

Юристы-лингвисты имеют доступ к конфиденциальным материалам и подчиняются в своей работе тем же правилам, что и другие юристы. Кроме того, они дают советы на этапе подготовки проекта документа, вплоть до мельчайших деталей, которые могли бы вызвать двусмысленность при передаче на других языках. Деятельность юриста-лингвиста далеко не сводится к переводу — это работа с правом как с языком и с языком как с правом{136}.

Многие иски, рассматриваемые в Европейском суде, возникают из-за разных интерпретаций постановлений Европейских органов в разных государствах — членах ЕС; то есть, по сути, из-за того, что в разных языках то, что считается единым текстом, может пониматься по-разному. Как же суд выносит соломоново решение о том, что эта версия имеет приоритет над той, если обе они имеют силу закона?

Суд не может объявить ни одну из двух версий переводом, потому что все версии — оригиналы, а поскольку рабочий язык суда французский, то почти всегда рассматриваются три текста или три формулировки. Табуированный термин «ошибка перевода» использовался лишь в редчайших случаях — например, когда в немецкой версии постановления об импорте sour cherries[136] фигурировал термин Süßkirschen[137]{137}. Такое простое решение нетипично для работы суда. Чаще суду приходится разбираться, с какой целью был принят тот или иной закон, независимо от его формулировки. В правовых культурах моноязычных государств лучшее доказательство намерений законодателя содержится в словах закона, и немалая часть традиционных юридических споров касается значений слов. В европейском праве приходится идти дальше. Вопросы юридической интерпретации в апелляционном суде ЕС — это всегда вопросы о языке в двадцати четырех различных формах.

Представим себе, что при каких-то обстоятельствах, которых не могли предвидеть составители некоей директивы ЕС, есть существенная разница в силе французского и немецкого текстов и что это привело к подаче Францией иска о том, что Германия неправильно применяет законодательство ЕС. Европейскому суду необходимо определить, права ли Франция. Но поскольку эталонного текста (допустим, на латыни) не существует, то для обеспечения авторитетности решения или выработки стандарта судебного разбирательства у суда в принципе есть лишь два пути вынесения приговора. Он может обратиться за помощью к своей армии лингвистов, составить список тех языковых версий, которые поддерживают французскую трактовку, и тех, где смысл в данном контексте ближе к немецкому тексту, и объявить победителем ту сторону, на которой оказалось большинство. Но Европейский суд не обязан следовать этому правилу голосования большинством. Вместо этого он вправе определить ту языковую версию, которая, по его мнению, яснее или точнее отражает законодательную идею директивы, чем все остальные.

Обе процедуры восходят к средствам, разработанным отцами церкви для установления «слова Божия» посредством сравнения разных переводов Библии (в основном греческого и латинского). Подобный подход к интерпретации европейского законодательства называется августинским. Он сводится к поиску значения, которое выходит за рамки каждой из языковых версий, но лежит в основе каждой из них. С этим подходом связан ряд очевидных проблем.

В деле Петерсона против «Уэддел и Ко, Лтд» речь шла об уголовном преследовании в Великобритании за нарушение ограничений на автомобильные грузоперевозки. В ЕС существует правило, позволяющее его членам делать исключения из этих ограничений для «перевозки туш животных или отходов, не предназначенных для потребления людьми». В Великобритании оштрафовали фирму за доставку туш мясникам, несомненно планировавшим продавать их именно для потребления людьми. Однако транспортная фирма утверждала, что подпадает под вышеупомянутое исключение из законодательства ЕС, и жаловалась на отказ британского суда разрешить ей следовать своему распорядку. Юристы транспортной фирмы утверждали, что исключение распространяется на отходы, не предназначенные для потребления людьми, и туши животных вообще (независимо от того, предназначаются они для потребления людьми или нет), а британские суды сочли, что исключение применимо лишь к отходам и тушам животных, не предназначенным для потребления людьми. Дело может показаться запутанным, но вопрос стоял четко: нарушает транспортная фирма закон или нет?

Его суть сводилась к хорошо известной в юридическом языке, да и в языке вообще, проблеме: если есть список существительных, завершающийся условным или ограничительным оборотом, то какая подразумевается расстановка скобок? Относится ли оборот ко всем элементам списка или только к последнему? Включает ли выражение «дети и женщины с младенцами на руках» детей без младенцев на руках или не включает?

В обиходе мы устраняем двусмысленность подобных выражений, опираясь на здравый смысл и контекст. В юридической же практике это плодотворная почва для крючкотворства. Однако, когда с этой проблемой столкнулся Европейский суд, юристы, лингвисты и в особенности юристы-лингвисты начали с рассмотрения и сравнения всех двадцати четырех языковых версий этого исключения. Они нашли одну версию — нидерландскую, где ограничение на грузы, «не предназначенные для потребления людьми», предшествует и «тушам животных» и «отходам». Это сделано почти исключительно по грамматическим соображениям. Но суд расценил это как большую удачу, а не грамматический вариант двусмысленного текста. Он посчитал, что нидерландская формулировка выражает истинную волю законодателей точнее и яснее остальных, и отклонил иск. Транспортной фирме пришлось заплатить штраф{138}.

Будем считать, что тот орган ЕС, который первым подумал об исключении из общего правила определенного класса грузовиков, имел в виду грузовики, заполненные мясом, которое потенциально могло начать портиться и дурно пахнуть. Интерес здесь представляет не финальный вердикт Европейского суда, с которым мы легко можем согласиться, а его обоснование. Оно имеет чисто грамматический характер и гласит, что уточнение, предшествующее списку существительных, относится ко всем существительным списка. Этот семантический принцип продемонстрирован в нидерландской формулировке, но все остальные, где по грамматическим или стилистическим причинам условие помещено в конец списка, считаются выражающими ту же идею.

Такая логика не применима к большинству языков ЕС и, в частности, к его рабочему языку — французскому, где все типы уточнений (в том числе просто прилагательное, относящееся к существительному) следуют за существительным, а не предшествуют ему. Откуда возникла убежденность Европейского суда в прозрачности нидерландской формулировки? Скорее всего, как мне кажется, из английской грамматики — хотя, к примеру, в немецком и венгерском прилагательное тоже предшествует существительному. Именно английский, а не французский, немецкий, испанский или венгерский дает наиболее убедительное интуитивное обоснование тому, что not-intended-for-human-consumption animal carcasses and waste[138] звучит менее двусмысленно, чем animal carcasses and waste not intended for human consumption[139]. Европейский суд, несмотря на свои огромные сознательные усилия, не в силах сопротивляться медленному, но устойчивому процессу гомогенизации языков, используемых для реализации европейского законодательства.

Я не иронизирую над этим конкретным решением и не пытаюсь принизить юридико-лингвистическую деятельность виртуозов из Люксембурга. Однако выявление истинной сути закона с помощью сравнения — метод, который можно уподобить толкованию Библии святым Августином, — само по себе происходит на каком-то конкретном языке. Гипотезы и допущения о значениях слов, грамматических структур и риторических оборотов неизбежно основаны на определенном языке, а вовсе не падают на нас с внеязычного юридического небосклона. Однако в многоязычной сутолоке коридоров и столовых Кирхберга, где можно заговорить по-французски с испанским судьей и переключиться на немецкий, чтобы поздороваться с приятелем из Праги, об этом легко забыть. Как сказал мне там один из юристов, он никогда не задумывается, на каком из своих четырех рабочих языков он в данный момент говорит или пишет, переключаясь с одного на другой совершенно машинально, как будто перевешивает сумку с правого плеча на левое. В результате этих неосознанных лингвистических манипуляций в юридической сфере значения и грамматика двадцати четырех языков начинают сливаться в некую общую языковую культуру Европейского суда, sui generis в терминах Соссюра, или, говоря по-простому, евроспик. Как подытожил один из немногих исследователей люксембургской языковой каши: «Специфика европейской судебной практики привела к гибридизации законодательства и языка». Мне — как стороннему наблюдателю и неспециалисту в этой области — представляется, что в основе этого нового гибрида лежит английский, несмотря на то что средством его выражения служит французский.

Некоторым представителям как еврофилов, так и евроскептиков вообще кажется, что было бы лучше, если бы все органы ЕС функционировали на английском. Это вызвано тем, что принятое в ЕС равноправие языков служит постоянной причиной задержек и приводит к тому, что официальные постановления и заключения звучат чрезмерно замысловато и туманно. Как уже говорилось, решения Европейского суда вступают в законную силу после их одновременного опубликования на всех официальных языках ЕС. Поэтому судьи постоянно находятся под давлением — пусть и неявным — своих вечно перегруженных юридических переводчиков, призывающих к краткости. Вследствие этого европейская Фемида, как правило, немногословна и не предоставляет многостраничных комментариев и разъяснений, типичных для постановлений Палаты лордов или американского Верховного суда. Благая политическая цель — равноправие европейских языков — приводит к нежелательным, но, видимо, неизбежным результатам: постановления Европейского суда столь лаконичны, что иной раз не поддаются расшифровке ни на каком языке.

22. Перевод новостей

В 1838 году, неспешно плывя на корабле в Триест, поэт Роберт Браунинг воображал, как в былые времена передавались новости из бельгийского Гента в немецкий Ахен:

Я прыгнул в седло, Йорис прыгнул потом,

Дирк прыгнул за нами; помчались втроем[140]…

При этом он не упомянул о том, как верховые гонцы превращали информацию, полученную на фламандском, в новости на немецком, на котором говорили в Ахене. В стародавние времена новости из европейского пункта А в европейский пункт Б чаще всего передавались на французском. Мы же привыкли получать основные новости в печати, по радио, по ТВ или в интернете на своем родном языке, причем разрыв между самим событием и получением информации о нем минимален. Но как же ныне хорошие и дурные вести приходят из Чжэнчжоу в Чикаго, из Марселя в Мельбурн и из Рио-де-Жанейро в Рязань? Электронные СМИ обеспечивают скорость, но ничего не говорят о том, как общественно-политические события, относящиеся к категории новостей и изложенные зачастую на иностранном языке, почти мгновенно долетают до нас на родном.

Учитывая объемы информации, носящейся по земному шару на бессчетном количестве языков, можно предположить, что где-то спрятан муравейник с целой армией муравьев-переводчиков, готовых в мгновение ока превратить новость на одном языке мира в новости на всех остальных языках. Но этого быть не может, потому что для этого потребовалось бы почти 49 миллионов отдельных языковых бригад муравьев (см. с. 195), а человеческий муравейник такого размера спрятать непросто. Даже если бы гипотетическая штаб-квартира мировых новостей обслуживала лишь 80 языков международного общения, потребовалось бы 6320 различных языковых отделов. Из расчета сорокачасовой рабочей недели и возможных пиков в спросе, когда в Париже или Парк-Сити происходит что-то важное, уместить такое предприятие можно было бы разве что в Эмпайр-стейт-билдинг. Но ни в Нью-Йорке, ни в Лондоне, ни в Рио-де-Жанейро нет небоскреба со службой перевода мировых новостей. На самом деле в новостных агентствах мира почти нет переводчиков как таковых. Подобно юристам-лингвистам Европейского суда, языковые посредники в новостной сфере чаще всего занимаются не только переводом.

На большинстве языков мира говорят лишь небольшие группы людей, и на этих языках нет новостных агентств. Тем не менее определенный уровень новостного вещания, в печати и в эфире, поддерживается на сотнях языков; возможно, их больше тысячи. На латыни, например, ежедневно передаются получасовые выпуски новостей из Хельсинки. Гэльскому на канале Би-би-си Альба ТВ выделено семь часов вещания в день, часть из которого посвящена новостям. Но большинство средств массовой информации лишь в редких случаях сами производят новости. Чаще всего они получают новости от главных мировых новостных агентств, которые обрабатывают информацию и сообщают новости не более чем на полудюжине языков. Самые известные новостные агентства — это Рейтер (это первое в мире агентство, оно было основано в 1851 году), Ассошиэйтед Пресс (AP), агентство Франс Пресс (AFP) и Интер Пресс Сервис (IPS), а в последнее время еще и Си-эн-эн, Аль-Джазира, онлайновая служба Би-би-си и — особенно в том, что касается финансовых новостей, — Блумберг{139}.

Где бы вы ни были, новости о наводнении в Бангладеш или о государственном перевороте в Руанде или Киргизии не приходят к вам из Дакки, Кигали или Бишкека. Они приходят в ваши местные СМИ из агентств на английском, французском, испанском, немецком (все агентства), португальском (Рейтер, AFP), нидерландском (только AP) или арабском (Рейтер с 1954 года и AFP с 1969-го). Они почти мгновенно переписываются журналистами ваших местных газет и радиостанций с того языка, на котором они получили новость от одного или нескольких агентств. Международные языки передачи — это языки колониальных империй XIX века плюс арабский. Китайский, японский, хинди, индонезийский и все остальные языки — вне игры.

Журналисты, чьи статьи и заметки вы читаете на самом деле, часто знают иностранные языки, но не считают себя переводчиками. Если их так назвать, они обидятся, хотя зачастую новостные истории, которые можно прочесть, например, в лондонской прессе, сильно смахивают на то, что вы прочли во вчерашней «Ле Монд». Журналисты считают, что их задача — превратить сухую информацию в захватывающее и увлекательное чтение, соответствующее культуре, интересам и знаниям читателей, — а это больше того, что обычно понимается под переводом. Эта иерархия находит свое отражение в оплате и условиях труда: журналисты всюду ценятся выше переводчиков.

Языковые преобразования, выполняемые в новостных агентствах, представляют особый интерес, потому что в их основе лежит не только полная прозрачность перевода, но и его анонимность и безличность. Сообщение, составленное на языке А, в агентстве новостей превращается в сообщение на языке B, пригодное для использования в языке культуры B безотносительно к каким-либо дискурсивным, стилистическим или культурным особенностям оригинала. В агентстве не стремятся к бережному обращению с текстом или его источником — их интересуют лишь факты, лежащие в его основе. В результате возникает коллективная композиция — развертка или выжимка исходного текста, — связанная не с конкретным автором, а с поставщиком новостных услуг в целом. Это сообщение затем переформулируется на других языках, на которых работает агентство, снова с сокращениями и добавлениями, предназначенными для обеспечения максимальной ясности и информативности на языках с C по N, и рассылается по всему миру, чтобы его могли уже в четвертый раз переписать на всех тех языках, которые используют подписчики агентства. В четвертой редакции текст может оказаться полностью переработан в новостную статью, подписанную местным журналистом. То есть прежде чем вы прочтете речь по-английски — через час после того, как она была произнесена в Тегеране на фарси, — она могла быть переформулирована иранским сотрудником Аль-Джазиры по-арабски, затем переписана в виде новостного сообщения по-английски агентством AP в Кувейте, а потом ее пересказал лондонский журналист. Точно так же новость о землетрясении в Таиланде могло сначала сообщить бюро AFP в Бангкоке на французском, потом — парижская служба AFP на английском, а несколько минут спустя она прозвучала в иранских теленовостях на фарси. Структура этой сложной, многоступенчатой сети профессионалов, производящих международные новости, обеспечивает своеобразие каждой языковой версии одного и того же сообщения. Все они сообщают одну и ту же информацию, но доносят ее до адресата, учитывая политические, социальные, религиозные, интеллектуальные, моральные и другие особенности принимающего языка и культуры.

Как в таком случае узнать, правдива ли новость? А никак. Вы просто доверяете новостям и, следовательно, полностью полагаетесь на журналистов-переводчиков, даже если не осознаете этого, а порой и отрицаете в застольной беседе. Разве иначе вы могли бы считать, что сразу узнаёте о том, что творится в мире?

Парадоксально, хотя и вполне логично, что глобальные новости — это локальный продукт. И не из-за каких-то языковых препятствий на пути информации. Дело скорее в том, что задача передачи информации в этой сфере подчинена реальным или кажущимся ограничениям, налагаемым самим получателем. Чтобы доставить из Гента в Ахен крупицу новой информации, современные гонцы дополняют, сокращают и видоизменяют оригинал разнообразными способами, не трогая лишь то, что составляет суть новости. Отсюда рукой подать до радикального обобщения, что все факты о мире — всего лишь лингвистические конструкты и ничего более. Но новостные агентства и их сотрудники не занимаются философствованием. Они делают свою работу в твердом убеждении, что информация, которую они распространяют в разных лингвистических и риторических версиях, лежит за пределами языка, в сфере реального.

Интеграция перевода в другие виды языковой деятельности происходит далеко не только в области новостей. В международном праве (например, в Европейском суде), в дипломатии, в работе международных организаций трудно провести четкую границу между переводом и составлением, редактированием, корректировкой, переформулированием и адаптацией текста, написанного на том же самом или на другом языке. Во множестве подобных важных отраслей перевод — лишь один из этапов постепенного уточнения и распространения текстов.

Стоит отметить два побочных эффекта распространения новостей среди жителей разных стран и носителей разных языков. Первый заключается в том, что переводная природа новостей совершенно невидима. Однако если в применяемом в ЕС принципе равноправия языков стремление исключить перевод прямо входит в намерения, то при распространении новостей такая цель не ставится и от нее легко отказаться. Например, отчет о последнем выступлении иранского президента вполне может быть приведен в пересказе конкретного журналиста англоязычного репортажа агентства Рейтер, основанного на арабском сообщении из Кувейта агентства Аль-Джазира, которое получило информацию, прослушав радиотрансляцию на фарси из Тегерана. Второе следствие нашего общего нежелания прослеживать языковую историю сообщений СМИ таково: мы начинаем верить, что распространение мировых новостей — простое дело, зависящее лишь от чудес спутниковой телефонии и передачи данных. А это не так. Это трудная и сложная работа, которую выполняют талантливые журналисты-лингвисты в условиях жестких временны́х ограничений.

23. Приключения машинного перевода

Из-за того что европейцы не захотели ни продолжать распространять важную информацию на латыни, ни перейти для этого на какой-то другой общий язык (например, эсперанто), возник целый ряд дорогостоящих и сложных переводческих задач. Причем решать их приходится в условиях жестких временны́х ограничений, немыслимых в прошлые века. Теперь, когда почти все остальные операции, связанные с передачей новостей, выполняются не курьерами, а электронными устройствами, напрашивается вопрос: почему основная процедура тоже не может выполняться автоматически, специальными устройствами?

Машинный перевод пока только делает первые шаги, но позади у него уже полная событий история. Впервые он возник при драматичных исторических обстоятельствах в ответ на настоятельную политическую потребность. Он не был учрежден в результате акта политической воли, как это произошло с языковыми правилами Европейского союза, а вырос на почве всеобщего ужаса, сопутствовавшего началу холодной войны. США разработали и взорвали атомную бомбу. Какое-то время у них была монополия на это страшное оружие. Сколько времени она может продлиться? Когда Советский Союз догонит Америку? Ответ на этот вопрос можно было получить, просматривая советские научные журналы в поисках показателей уровня развития страны в соответствующих областях{140}. Журналы печатались на русском языке. США нужно было либо подготовить целую армию русско-английских научных переводчиков, либо изобрести машину им на замену.

Но для создания большого коллектива переводчиков с малоизвестного языка требуется много времени. В 1945 году не было очевидного источника знающих английский русских переводчиков с научной подготовкой, поэтому власти задумались над машинным переводом. Были все основания полагать, что именно он позволит решить неотложную задачу — отслеживать возможности Советского Союза в области разработки атомной бомбы.

Вторая мировая война привела к прорыву в криптографии — создании и взломе шифров. Были разработаны статистические методы для расшифровки сообщений, даже если было неизвестно, на каком языке они составлены. Поразительные успехи расшифровщиков из английского научного центра в Блетчли-парке подтолкнули некоторых исследователей к мысли рассматривать сам язык как шифр. В написанном в июле 1949 года знаменитом меморандуме Уоррен Уивер, бывший тогда одним из руководителей Рокфеллеровского фонда, заявил, что «кажется весьма заманчивым объявить книгу, написанную на китайском языке, просто книгой на английском, закодированной китайским кодом. Если у нас есть методы, позволяющие решать почти любые криптографические задачи, возможно, при правильной интерпретации окажется, что у нас есть и алгоритмы перевода?»{141}.

Уиверу была известна новаторская работа Клода Шеннона с соавторами в только что возникшей теории информации и кибернетики, и он понимал, что если язык можно рассматривать как шифр, то для математиков, логиков и инженеров, работающих с новыми увлекательными вычислительными устройствами, только что получившими тогда название «компьютеры», открывается широчайшее поле деятельности. Но желание рассматривать язык как шифр имело под собой гораздо более глубокие основания, чем предчувствие, что это создаст интересные задачи для головастых парней.

Код или шифр — это способ представления информации таким образом, что воспринять ее можно только с помощью секретного ключа или кода. Каким бы хитрым ни был ключ и каким бы сложным ни был алгоритм превращения оригинала в код, между закодированным и раскодированным выражениями всегда есть взаимосвязь, которую можно найти. Если сам язык код такого рода, то что он кодирует? В долгой западной традиции размышлений о языке со времен древних греков есть только один возможный ответ: значение (иногда называемое «мыслью»). Чтобы добраться до закодированной сути, то есть до настоящего несократимого простого базового значения выражения, машинному переводчику понадобится освободить реальное высказывание в языке А от всего, что является кодом. На самом деле это всего лишь перепевы той древней идеи, что язык — одежда мысли. Сам Уивер предлагал следующую аналогию:

Представьте себе, что люди живут в нескольких глухих башнях, построенных на едином фундаменте. Пытаясь общаться, они кричат друг другу из своих башен. Звуку очень трудно пробиться внутрь даже ближайших башен, и процесс коммуникации проходит плохо. Но спустившись в низ своей башни, человек оказывается в большом открытом подвале, общем для всех башен. Здесь он легко обменивается полезной информацией с теми, кто тоже спустился вниз{142}.

Мечта о «легком обмене полезной информацией» со всеми людьми из «большого открытого подвала» — общей основы человеческой жизни — отражает древний и, в первую очередь, религиозный взгляд на язык и значение, от которого очень трудно отказаться, несмотря на его чисто гипотетический характер. Ибо какой язык станут использовать люди для общения в «большом открытом подвале»? Язык глубинного смысла. На следующем этапе развития машинного перевода и современной лингвистики его стали называть интерлингвой или инвариантным ядром значения и мысли, которое зашифровано в сообщении на любом языке.

Таким образом, задача, которую ставили перед собой пионеры машинного перевода, почти совпадала с задачей переводчика в формулировке современных теоретиков и философов: выявить и реализовать чисто гипотетический язык, на котором на самом деле говорят все люди в большом открытом подвале своих душ.

Как это можно было бы автоматизировать? Уже существовала масса интеллектуальных методов, как будто специально для этого созданных. С тех самых пор как римляне стали учить молодежь читать и писать по-гречески, в западной традиции изучающим языки всегда говорилось, что перед ними стоят две основные задачи: выучить слова иностранного языка и выучить его грамматику. Именно поэтому наши двуязычные словари отделены от учебников грамматики, содержащих наборы правил, по которым слова из словаря можно объединять в осмысленные цепочки. Вот что такое язык в нашей древней, но неизменной языковой философии: своего рода детский конструктор, состоящий, с одной стороны, из болтов, гаек, брусьев, перекладин, блоков и шестеренок (в нашем случае предлогов, глаголов, существительных, прилагательных, частиц и наречий), а с другой — из набора правил о том, как их можно соединять. Гайка навинчивается на болт, но не на шестеренку, точно так же прилагательное ставится перед существительным, а предлог перед ними обоими…

В момент зарождения машинного перевода имелась теоретическая возможность (вскоре ставшая практической) хранить на компьютере большой массив слов, разбитых на грамматические категории, разработанные греками и римлянами. Можно было хранить и два массива: один для русского языка, а другой — для английского, указав компьютеру, какое английское слово соответствует тому или иному русскому. Менее ясно было, как реализовать подразумеваемое в метафоре Уивера утверждение, что людей из отдельных башен можно собрать в общем подвале, — то есть как научить компьютер выявлять значение предложения по его форме. Для этого компьютеру должна быть известна вся грамматика языка. Ему следует сообщить, из чего она состоит. Но кому известна вся английская грамматика? Все, кто изучает язык, быстро усваивают, что систематизированные закономерности часто нарушаются всевозможными исключениями. Каждый носитель языка знает, что правила грамматики можно нарушать (что он часто и делает). Полное лингвистическое описание какого бы то ни было языка остается лишь мечтой, далекой от реальности. Это одна из двух причин, по которой первоначальный этап развития машинного перевода потерпел фиаско. Вторая заключается в том, что даже люди — уж, казалось бы, знатоки грамматики родного языка! — не могут уловить смысл высказывания без кучи дополнительных знаний о мире, — и уж конечно никто пока не знает, как передать эти необходимые дополнительные знания компьютеру. Классическая головоломка, которую компьютер не в силах разрешить, — это правильно определить значения слов в предложениях: The pen is in the box[141] и The box is in the pen[142]. Чтобы их понять, нужно знать соотносительные размеры предметов в реальном мире (пенала и загона для овец соответственно), которые нельзя узнать с помощью словарных значений и синтаксических правил. В 1960 году выдающийся логик Йегошуа Бар-Хиллел, которого МТИ нанял специально для разработки FAHQT (fully automated high-quality translation[143]), раздраженно объявил о своей капитуляции:

Я неоднократно пытался указать на иллюзорный характер идеального FAHQT даже в отношении механического определения синтаксической структуры заданного предложения на языке оригинала… В английском — как, думаю, и в любом другом естественном языке — есть совсем простые предложения, которые в определенном лингвистическом контексте были бы… однозначно переведены на другой язык любым, кто в достаточной степени владеет этими двумя языками, но я не знаю такой программы, которая позволила бы машине найти этот однозначный перевод, если не включить в нее совершенно произвольную, зависящую от ситуации процедуру…{143}

Это заявление практически положило конец щедрому притоку грантов от различных фондов. Однако создание в 1957 году Европейского союза дало новый политический стимул — и новый источник финансирования — для разработки инструментов, создание которых Бар-Хиллел считал невозможным. Планка была несколько снижена: речь шла уже не о FAHQT, а о более реальных задачах. По мере увеличения мощности и уменьшения размеров компьютеров все проще становилось переложить на них обременительные для людей задания — например, проверку того, одинаково ли переведены термины на всем протяжении длинного документа. Компьютеры можно было использовать для составления и хранения не просто терминологических словарей, но и собраний переводов целых фраз и выражений. Началась эра не полностью автоматизированного перевода, а перевода с помощью компьютерных программ — так называемого CAT-инструментария (computer-aided translation[144]). Частные компании занялись разработкой собственных систем, потому что, хотя самый большой спрос был со стороны международных организаций, таких как ЕС, CAT-инструментарий требовался и крупным производителям самолетов, автомобилей и других товаров, продающихся в разных странах.

С помощью CAT легче достичь хороших результатов, если на вход подаются тексты, написанные не на естественном живом языке, а на его ограниченном подмножестве. В руководстве по эксплуатации самолетов встречается лишь скромная часть всех английских выражений. Чтобы с помощью программы автоматического перевода изготовить версии этого руководства на сотне разных языках, эта программа не должна уметь переводить еще и ресторанные меню, тексты песен или светскую болтовню — достаточно ограничиться языком инструкций по эксплуатации самолетов. Один из способов достижения хороших результатов — предварительно отредактировать входной текст, сведя его к некоторым стандартным шаблонам, которые может обрабатывать компьютерная программа, а затем отредактировать перевод силами квалифицированных переводчиков, чтобы обеспечить осмысленность текста (с сохранением исходного смысла) на языке перевода. Другой вариант: обучить составителей руководств специальному ограниченному языку — так сказать, боинглишу — специально рассчитанному на устранение неоднозначности и подводных камней в инструкциях по эксплуатации самолетов. Именно эта практика получила всемирное распространение. В большинстве компаний, вышедших на международные рынки, выработан собственный стиль, призванный облегчить машинный перевод их материалов. От компьютеров, помогающих людям переводить, мы перешли на следующую ступень — к людям, помогающим переводить компьютерам. Это одна из особенностей переводов, которая показывает, что язык — вовсе не конструктор. Языки всегда можно ограничить и настроить так, чтобы они удовлетворяли потребности людей, даже если это означает втиснуть их в рамки текстов, пригодных для компьютерной обработки.

Человеческий перевод с помощью компьютеров и компьютерный перевод с помощью людей — это существенные достижения, без которых международные потоки товаров и информации последних десятилетий были бы далеко не так хорошо организованы. До недавнего времени они входили в арсенал лишь ограниченного круга профессиональных переводчиков. Одновременно, конечно, формировалось огромное количество переводных продуктов (переводов, сопоставленных своим оригиналам) в электронной форме. Изобретение и взрывной рост интернета с начала 1990-х сделал весь этот корпус текстов бесплатно доступным для каждого, у кого есть подключенный к интернету компьютер. И тут на арену вышел Гугл.

Используя программное обеспечение на базе математических моделей, исходно разработанных в 1980-х сотрудниками IBM, Гугл создал инструмент машинного перевода, отличный от всех остальных. В его основе не лежат интеллектуальные посылки Уивера, он не имеет отношения к интерлингве или инвариантным ядрам. Он вообще не работает со значениями. Google Translate (GT) не рассматривает высказывание как нечто подлежащее расшифровке, он просто предполагает, что такое уже говорилось ранее. С помощью огромных вычислительных мощностей он в мгновение ока перетряхивает интернет в поисках аналогичного выражения в корпусе параллельных текстов. Ему доступны все публикации ЕС с 1957 года на двух дюжинах языков, все, что ООН и ее подразделения когда-либо издавали на своих шести официальных языках, и несметное количество других материалов, включая протоколы международных трибуналов и отчеты компаний, а также статьи и книги в виде параллельных текстов, которые размещались в интернете библиотеками, продавцами книг, авторами, научными организациями и частными лицами. Опираясь на уже установленные в рамках миллионов параллельных текстов соответствия, GT с помощью статистических методов выбирает наиболее правдоподобные версии переводов из числа имеющихся. Чаще всего это срабатывает. Это совершенно удивительно. И именно достижения GT породили новую волну оптимизма в отношении FAHQT — голубой мечты Уивера.

GT не мог бы работать без очень большого корпуса уже существующих переводов. В его основе лежат миллионы часов труда переводчиков, создавших тексты, которые GT теперь просматривает. В рекламном ролике Гугла об этом ни слова. В настоящее время Гугл предлагает двусторонний перевод между пятьюдесятью восемью языками, то есть 3306 отдельных сервисов перевода — больше, чем когда-либо существовало за всю историю человечества. Бо́льшая часть этих языковых направлений — с исландского на фарси, с идиша на вьетнамский и десятки других — новшества, порожденные GT. Между этими языками переводов раньше не было, поэтому ни в интернете, ни еще где-либо нет соответствующих параллельных текстов. В презентации переводческих услуг Гугла отмечено, что, поскольку количество доступных для просмотра переводов с одного языка на другой существенно различается для разных пар, качество переводов в разных парах тоже разное{144}. А вот то, что GT в такой же степени узник международных потоков переводов, как и все мы, там не упоминается. Его восхитительно искусная вероятностная компьютерная система может предложить 3306 направлений перевода только за счет привлечения средства, которое всегда применялось в международных коммуникациях: языка-посредника или промежуточного языка. И английский служит основным языком-посредником вовсе не потому, что штаб-квартира корпорации Google расположена в Калифорнии. Если вы используете статистические методы для установления наиболее вероятного соответствия между языками, перевод между которыми никогда не делался, вам нужен язык-посредник, у которого есть соответствия и с языком оригинала, и с языком перевода.

Кажется, что GT выравнивает и разнообразит межязыковые связи сверх всяких ожиданий. О таком не могли мечтать даже самые горячие поборники языкового равноправия из ЕС. Но делает он это лишь за счет эксплуатации, подтверждения и укрепления центральной роли, которую играет самый переводимый язык мира в международной электронной базе переводных текстов. И во всех СМИ это тоже самый единообразно переводимый язык.

Например, прорва английских детективов переведена, скажем, на исландский и на фарси. Это сразу дает обширный материал для установления соответствий между фразами этих двух языков; переводов персидской классики на исландский неизмеримо меньше, даже если учитывать те произведения, которые совершили свой путь посредством языка-посредника, например французского или немецкого. Это означает, что вклад Джона Гришэма в качество переводов между исландским и фарси несравнимо больше, чем вклад Халлдора Лакснесса или Джалаладдина Руми. А тайную способность Гарри Поттера поддерживать переводы между ивритом и китайским можно считать настоящей магией.

Переводы, порожденные самим GT, тоже распространяются в интернете и становятся частью просматриваемого GT корпуса, обеспечивая цикл, который подтверждает приемлемость предложенного GT перевода. Но механизм опирается и на переводчиков-людей, предлагая пользователям заменить перевод GT более подходящим — цикл, направленный в противоположную сторону, к совершенствованию. Это удивительно изощренная система. Я пользовался ею, чтобы проверить, правильно ли я понял, допустим, шведскую фразу. И она автоматически срабатывает для перевода веб-страниц во время поиска. Бесспорно, иной раз она выдает ерунду. Однако ерунда, порожденная машинным переводом, чаще всего не так опасна, как проколы живых переводчиков. Ошибки GT обычно бросаются в глаза, потому что из-за них перевод теряет смысл, и такой перевод вы просто игнорируете. (Вот почему не следует использовать GT для перевода на малознакомый язык. Переводите только на такие языки, в которых вы гарантированно заметите ерунду.) А вот люди обычно выдают беглый и осмысленный текст, поэтому их ошибки вы можете заметить, только если понимаете оригинал, а тогда вам и перевод ни к чему.

Если вы продолжаете считать, что язык состоит из слов и правил, на основании которых можно однозначно вычислять значение предложения (фантазия, за которую по-прежнему цепляются многие философы), то GT — это не инструмент перевода. Это просто фокус, выполняемый электронной махиной, которой позволено присваивать труд людей. Но если вы смотрите на вещи шире, то GT подразумевает нечто иное.

Устные переводчики часто заранее угадывают, что скажет докладчик, потому что выступающие на международных конференциях постоянно используют одни и те же стандартные фразы. Аналогичным образом и опытный письменный переводчик в знакомой области не задумываясь выдает перевод определенных оборотов. На еще более элементарном уровне каждый переводчик учитывает определенные переводческие трансформации между своими рабочими языками: например, французское безличное местоимение on почти всегда переводится на английский предложением с пассивным залогом; прилагательные, следующие за французским существительным, при переводе на английский оказываются впереди соответствующего существительного и так далее. Этот автоматизм приходит с практикой и опытом. Переводчики не изобретают велосипед ежедневно, им не нужно каждый раз заново выдумывать трансформацию французское on — английская пассивная конструкция. Скорее, они действуют как GT, быстро просматривая собственную память в поисках наиболее подходящего готового решения. Базовый алгоритм GT гораздо ближе к схеме работы профессионального переводчика, чем к медленному спуску в большой подвал чистого смысла, который воображали себе первые разработчики машинного перевода.

А еще GT развенчивает один из великих мифов современного языкознания. Утверждалось, и десятилетиями мало кто с этим спорил, что удивительным свойством естественного языка является его способность за счет лежащей в его основе структуры порождать из конечного множества слов и правил бесконечное множество предложений. Правда, отдельные остряки проводили параллель с британским автомобильным заводом, способным производить бесконечное множество автомобилей, в каждом из которых свой уникальный дефект, — но их сарказм не находил особого отклика за пределами Оксфорда. GT же, напротив, подходит к переводу не с позиции уникальности каждого предложения, а исходя из того, что скорее всего кто-то когда-то уже сказал нечто подобное. Что бы ни представлял собой язык в принципе, на практике он чаще всего используется для того, чтобы снова и снова повторять одно и то же. И это неудивительно. В большом подвале, лежащем в основе всей человеческой деятельности, включая речевое поведение, находится не абстрактное чистое значение, а обычные людские потребности и желания. Все языки обслуживают эти самые потребности и делают это одинаково хорошо. Если мы снова и снова говорим одно и то же, то это происходит потому, что у нас постоянно возникают одни и те же потребности, нас охватывают одни и те же страхи, желания и чувства. И в навыках переводчиков, и в базовом алгоритме GT отражается наша общая человеческая природа.

В сентябре 2009 года новая администрация Белого дома обнародовала план развития науки под названием «Стратегия американских инноваций». В последнем разделе этого документа ставится задача привлечь науку и технологии к достижению важнейших целей XXI века. Далее приводится с полдюжины примеров таких целей, включая «дешевые, как краска» солнечные батареи и «умные» протезы. В последней строке в ряду этих долгосрочных целей развития национальной науки фигурирует разработка «автоматического, в высшей степени точного, выполняемого в реальном режиме времени перевода между основными языками мира, позволяющего значительно снизить барьеры для международной торговли и сотрудничества»[145]. Не все цели научной политики достигнуты, но благодаря серьезной поддержке, которую теперь — впервые после 1960 года — вновь стала оказывать американская администрация, машинный перевод, весьма вероятно, далеко продвинется по сравнению с нынешним состоянием.

24. Рыбка в вашем ухе: краткая история синхронного перевода

Речь возникла гораздо раньше письменности, и устный перевод намного, намного старше письменного. Поскольку речь — вещь совершенно эфемерная: она улетает с волной теплого воздуха, и в материальном смысле больше в ней ничего нет, — то об устном переводе напрямую ничего не известно почти на протяжении всей его истории. В XX веке две вещи оказали на него существенное влияние: изобретение в 1876 году Александром Беллом телефона и весьма настоятельная политическая необходимость.

Нюрнбергский процесс над нацистскими военными преступниками 1945 года был не только одним из важнейших судов в современной истории, но и беспрецедентным событием в истории перевода. Судебные заседатели и коллективы следователей были из четырех стран-союзников: США, Великобритании, Франции и Советского Союза и говорили на трех разных языках, а подсудимые говорили на четвертом — немецком. Ничего подобного ранее не бывало. В судах национальной юрисдикции переводчики работали последовательно, повторяя на языке суда, что сказал иноязычный обвиняемый, а затем повторяя слова судьи на языке обвиняемого (когда к подсудимому не обращаются напрямую, переводить можно шепотом — это называется шушутаж). Двусторонний устный перевод такого рода очевидно замедляет судебный процесс. А перевод между четырьмя языками? В двенадцати направлениях? Последовательный перевод в международном военном трибунале замедлил бы процесс настолько, что все могли бы потерять нить происходящего. Для Нюрнбергского суда требовалось что-то новое.

Технология для ускорения многоязычного общения уже существовала. Оборудование для устного перевода системы Файлена — Финли применялось несколько раз в 1920-е годы на заседаниях Международной организации труда в Женеве. Перед пользователями системы стояли телефонные аппараты, и, когда они не могли чего-то понять, они звонили на коммутатор и слушали речь на другом языке (тогда использовались только два: английский и французский). Переводчики сидели в последнем ряду, слушая доклады, и переводили их, говоря в защищенное от посторонних звуков устройство, называвшееся Hushaphone и подключенное непосредственно к коммутатору. Специальное устройство перевода устной речи использовалось и в 1934 году при переводе обращения Адольфа Гитлера к съезду нацистской партии в Нюрнберге для трансляции по французскому радио{145}.

Устройство для устного перевода предназначалось не для быстрого двустороннего общения на нескольких языках, а для чтения вслух заранее составленных и напечатанных речей — по-немецки это называется gesprochene Sprechsprache, произнесенная речь, стандартный формат для политиков и общественных деятелей всего мира. Технология Файлена — Финли была приобретена компанией IBM в 1930-е годы, и фирма бесплатно предоставила Международному военному трибуналу в Нюрнберге полный комплект отчасти подержанного, но значительно усовершенствованного оборудования. Этот щедрый акт стал эпохальным событием — с тех пор мы по-новому представляем себе возможности международного общения.

Участники процесса, включая подсудимых, получили наушники и микрофоны, подсоединенные проводами, идущими под полом, к коммутатору. От коммутатора провода шли к четырем командам переводчиков, занимавшим отдельные помещения. Это была весьма замысловатая соединительная схема, но настоящее волшебство происходило в кабинах переводчиков.

У участников процесса были переключатели, которые позволяли выбирать язык прослушивания. Звуковой поток порождали четыре команды переводчиков по три человека в каждой. В английскую команду входили переводчики с немецкого, русского и французского. Они сидели друг рядом с другом, слушали звучащую в наушниках речь и повторяли по-английски то, что говорилось на других языках; в трех других кабинах все было организовано аналогично. Из трехсот переводчиков, нанятых судом, следователями и защитой, было отобрано в общей сложности тридцать шесть человек для этой новой и казавшейся нереальной работы устного синхронного перевода. Каждая команда из двенадцати человек работала посменно по восемьдесят пять минут в течение двух дней из трех. Остальное время отводилось на отдых. С самого возникновения новой профессии синхронный перевод считался одним из самых утомительных видов умственной деятельности.

Трудность заключается не только в быстром переводе. Проблема еще и в том, что звук собственного голоса мешает слушать чужую речь. Именно поэтому во время беседы мы обычно говорим по очереди и перебиваем собеседника только тогда, когда не хотим его слушать. Синхронисту приходится преодолевать естественное стремление не слушать, когда говоришь, и не говорить, когда слушаешь. Синхронный перевод существует только потому, что некоторые виртуозы умудряются научиться такой противоестественной вещи. Попробуйте сами: включите выпуск теленовостей и повторяйте слова ведущего со своей обычной громкостью. Если вы сумеете минут за десять или более не пропустить ни одной фразы, то, возможно, вы тоже могли бы стать синхронистом, при условии, что очень хорошо знаете еще два языка. Миллионы людей знают по три языка достаточно хорошо, чтобы работать устными переводчиками, но лишь небольшая доля справляется со сложной задачей разделения своего внимания между тем, что они говорят, и тем, что слышат, не пропустив ни слова.

Самая большая сложность быстрого перевода в том, что политики и дипломаты, как правило, не говорят простыми короткими фразами без подчиненных предложений и не делают пауз. Они норовят монотонно бубнить, нанизывая одну уклончивую формулировку за другой, примерно в таком духе: «Посол уполномочил меня уведомить уважаемое собрание, что вопреки слухам, обнародованным одним из органов капиталистической прессы, ни один законный представитель нашего государства намеренно не экспортировал в другую страну никакие материалы, подпадающие под международные соглашения об ограничении…» К сожалению, соглашений об ограничении витиеватых речей не существует, поэтому устным переводчикам приходится начинать перевод подобных предложений, не имея представления о том, куда они ведут, что именно будет сообщено и какие изменения начальной структуры предложения понадобятся к его концу. Для того чтобы сохранять смысл в промежуточных оборотах до того, как выяснится основная тема сообщения, требуются исключительные умственные способности. Если переводчику придется исправлять предложение уже после его начала (как все мы делаем во время своих выступлений), он потеряет драгоценное время. Умение подбирать подходящую формулировку на лету и оставлять некоторую свободу конструкции, чтобы можно было учесть неожиданные повороты речи оратора, приобретается за счет практики, вместе с необычайно развитым умением быстро находить в языке перевода эквиваленты, которые грамматически и стилистически могут существенно отличаться от выражений оригинала.

Большинство из тех, кто готовил Нюрнбергский процесс, сомневались, что новинка заработает. Современный мир конференц-перевода возник скорее благодаря целеустремленности победоносных американских военных, чем взвешенным суждениям прокуроров, судей и профессиональных лингвистов. Главным скептиком среди них был Рихард Зонненфельдт, руководитель переводческой службы американской прокурорской команды. Он работал в зальцбургской автомастерской, где его приметил генерал Донован по прозвищу Дикий Билл и привлек в качестве переводчика для предшествовавших суду продолжительных допросов обвиняемых. Зонненфельдт допрашивал высших нацистских чинов от имени четырехзвездочных генералов, а затем получил приглашение возглавить команду синхронистов во время суда. Это приглашение он отверг, потому что его пугала требуемая скорость перевода и собственное незнакомство с юридической терминологией. Но основной причиной отказа возглавить первую в мире службу синхронного перевода было его профессиональное мнение, что либо люди, либо система, либо то и другое сломаются{146}.

Он был прав, предвидя трудности. Микрофоны и наушники барахлили, юристы и свидетели (включая главного американского обвинителя Роберта Джексона) говорили слишком быстро, переводчица неоднократно разражалась рыданиями, слушая показания Рудольфа Гёсса, хладнокровного коменданта Освенцима. Но, несмотря на все препятствия, система сработала. Герман Геринг якобы сказал Стефану Хорну, одному из судебных переводчиков: «Ваша система очень эффективна, хоть она и сократит мне жизнь!»{147}

Система устного перевода, дебютировавшая на Нюрнбергском процессе, знаменовала наступление новой эры в международных связях. Достигнутые переводчиками успехи не только привели к созданию нового навыка и новой профессии, но и оказали немедленное и серьезное влияние на международные дела. Прежде всего каждая новая международная организация захотела немедленно получить систему синхронного перевода, полагая, что ее можно просто купить в магазине. В феврале 1946 года, когда нюрнбергская система устного перевода едва прошла обкатку, первая ассамблея новорожденной Организации Объединенных Наций в качестве своей второй резолюции постановила, что «речь, произнесенная на одном из шести языков Совета Безопасности, должна быть переведена на пять других языков»{148}. Вслед за тем все связанные с ООН организации — от Международной организации труда и Продовольственной и сельскохозяйственной организации до ЮНЕСКО и Всемирного банка — приобрели оборудование и стали набирать персонал для создания волшебной иллюзии, что каждый делегат всегда сможет понять речь другого делегата прямо в момент ее произнесения.

В итоге у сторонних людей сложилось полное впечатление, что языковое разнообразие больше не препятствует совместным международным действиям и мировой гармонии. У тех же, кто находился внутри системы, — дипломатов и переговорщиков из всех созданных в рамках ООН организаций — этой иллюзии не было. Как сказал один исследователь международного права, тексты и речи, получаемые с большой скоростью в многоязычной форме, могут быть грамматически верны, но они никогда не будут полностью согласованы. Возникающие в результате небольшие отклонения, которые делегаты могут обсуждать часами, «укрепляют всеобщее понимание важности перевода»{149}. Но начальные годы синхронного перевода были годами больших надежд на грядущий новый мировой порядок, при котором на смену десятилетиями управлявшими миром войнам придут переговоры. При этих обстоятельствах люди легко забывали, насколько хрупкое и таинственное действо творила группка языковых чародеев в стеклянных кабинах в дальнем конце зала заседаний.

Вряд ли нужно объяснять, почему синхронность перевода — лишь иллюзия. Нельзя перевести то, чего не услышал: перевод всегда произносится после самого выступления. Впечатление синхронности создается с помощью набора внушительных языковых трюков. Во-первых, многие доклады читаются по заранее подготовленному тексту. Иногда дипломаты предоставляют свои речи переводчикам заранее, чаще всего прямо перед выступлением, но даже несколько запасных минут позволяют снять значительную часть стресса. Во-вторых, на международных совещаниях преобладают речи весьма предсказуемые. Набравшись опыта и получив представление о том, что обычно происходит и какой язык при этом используется, можно, слегка обогнав докладчика на стандартных формулировках, сберечь дополнительное время для обдумывания его важных сообщений. Для неформальных отступлений можно использовать сокращения и пересказ от третьего лица. Вместо изложения запутанного русского анекдота можно просто сказать: «Советский делегат пошутил». И тем не менее мастерство конференц-переводчика (этот термин пришел на смену устному переводчику и синхронисту) требует высочайшей сосредоточенности и быстроты реакции. Очень немногие способны на выполнение этой работы, и еще меньшее число людей хочет заниматься этим изо дня в день.

Определить, можно ли научить того или иного человека конференц-переводу, и сейчас так же трудно, как шестьдесят лет назад. Из профессии уходит от половины до трех четвертей поступивших на курсы устного перевода{150}. Когда после Второй мировой войны все только начиналось, в мире были тысячи людей с глубокими познаниями в нескольких из шести официальных международных языков (испанском, английском, французском, китайском, русском и арабском). К их появлению привела катастрофическая история XX века — это были дети русских эмигрантов, бежавших от революции, выросшие в Шанхае и получившие образование во французском лицее, где они выучили английский, или юные беженцы из оккупированных немцами французских регионов, прожившие месяцы, а то и годы на Кубе или в Мексике в ожидании американской визы, прежде чем пойти в нью-йоркский колледж — и так далее. Первое поколение представителей этой элитарной профессии состояло в основном из молодежи такого происхождения; они оставались на посту по тридцать и более лет. Эти отцы и матери — основатели сообщества конференц-переводчиков ныне ушли на пенсию, и оказалось, что их очень сложно заменить. Нехватка персонала особенно остро чувствуется для двух высоко востребованных в современном мире языков — арабского и китайского. Даже в кабины переводчиков с русского и французского на английский стало труднее находить специалистов.

Перевод на конференциях ООН и ее агентств, а также на большинстве других международных встреч, где находят средства на оплату перевода, ныне организован не совсем так, как это было на Нюрнбергском процессе. Тогда были установлены следующие правила: все переводчики переводят только на свой родной язык (теперь он называется язык А, активный), и все переводы делаются с оригинала. При том что в ООН сейчас используется шесть языков, для этого понадобилось бы шесть команд по пять переводчиков в каждой или тридцать переводчиков на каждое заседание. Эта работа считается такой же напряженной, как работа авиадиспетчера; смена укоротилась с восьмидесяти пяти минут (как было в Нюрнберге) до тридцати минут (а в китайской и арабской кабинах до двадцати) на протяжении трех- или шестичасового рабочего дня — поэтому для обслуживания одного заседания при сохранении исходных правил понадобилось бы не тридцать, а шестьдесят человек. Но команду из шестидесяти человек столь высокой квалификации и со столь разнообразными навыками просто невозможно собрать одновременно в одном месте — пусть даже в Нью-Йорке. Ниже приводится схема, которая позволяет поддерживать иллюзию перевода на все языки со всех силами всего лишь четырнадцати человек:

Во французской кабине: два переводчика, один слушает испанский и английский, второй — русский и английский, оба переводят на французский.

В английской кабине: два переводчика, один слушает французский и русский, второй — испанский и французский, оба переводят на английский.

В испанской кабине: два переводчика, оба слушают английский и французский, а переводят на испанский.

В русской кабине: два переводчика, оба слушают английский, а также испанский или французский и переводят на русский.

В китайской кабине: три переводчика работают посменно; слушают английский и китайский и переводят тоже на китайский и английский.

В арабской кабине: три переводчика работают посменно; слушают французский или английский и арабский и переводят на арабский и английский или французский.

Иными словами, китайский переводится на испанский, французский и русский с помощью английского; арабский переводится на испанский и русский с помощью английского либо, чаще, французского; испанский и русский переводятся на китайский с английского, а на арабский с французского. Если русский переводчик в английской кабине отлучился в туалет, то русский переводится на английский с французского; аналогично, если у испанского переводчика во французской кабине пошла носом кровь, то испанский переводится на французский с английского.

Вообще-то двойной перевод, или, как его называют синхронисты, реле, — это по определению неудачная идея, поскольку при этом увеличивается вероятность ошибки, а также временна́я задержка между речью делегата и поступлением перевода в наушники слушателей. Плохо и то, что китайские и арабские переводчики переводят не только на свой язык А, но и на английский — работа сразу в двух направлениях удваивает стресс. Но для ооновских чиновников, которые должны обеспечивать эффективность, реле (двойной перевод) и ретур (один переводчик переводит в двух направлениях) — это счастливые находки. Без реле и ретура вся система оказалась бы намного дороже, а она и сейчас не дешева.

В Европейском союзе в систему вносятся дополнительные коррективы, чтобы обеспечить работу на заседаниях с двадцатью четырьмя языками. Полный симметричный перевод по правилам Нюрнбергского процесса, когда каждое направление перевода обслуживал один переводчик, потребовал бы команды из 552 человек, что намного превосходило бы число участников любого заседания — а это, конечно, нереально. Поэтому система работает так: когда все участники заседания понимают хотя бы один из рабочих языков ЕС (английский, французский или немецкий) — а это почти всегда так и есть, — применяется асимметричная схема перевода. Асимметрия означает, что участники могут выступать на любом из официальных языков (предварительно оповестив о своем выборе команду переводчиков), а слушать лишь на одном из трех рабочих языков. Про такое заседание говорят, что оно проходит в языковом режиме 24:3. Если бы каждое из направлений обслуживал отдельный переводчик, то на каждом заседании понадобилось бы шестьдесят девять человек, а это все еще слишком много.

Число переводчиков еще уменьшается за счет использования переводчиков с двумя языками А, способных переводить на каждый из них (такая схема называется шеваль), а также — в наибольшей степени — за счет ретура: использования переводчиков, которые переводят и на свой язык В. Но самой большой экономии удается достичь за счет реле. Когда выступает литовский делегат, переводчик, для которого литовский — язык В, обеспечивает синхронный перевод на немецкий, а с немецкого его речь переводят на английский и французский (в режиме 24:3 никакие другие переводы не требуются). В этом примере языком-посредником служит немецкий; для других языков на том же самом заседании посредником может стать английский или французский. За счет этого общее число переводчиков, обслуживающих заседание в режиме 24:3, не превышает двадцати пяти, а в реальности может быть и намного меньше, если, допустим, португальско-французский переводчик может переводить на испанский, когда посредником служит французский, или шведско-немецкий переводчик может переводить на датский, если посредник — немецкий. Поскольку все переводчики ЕС владеют двумя языками В, использование асимметричного режима в сочетании с шевалем, ретуром и реле позволяет обеспечить в Брюсселе, Люксембурге и в Европейском парламенте в Страсбурге синхронный перевод по более-менее приемлемым ценам{151}.

В ООН система часто невидима для пользователей. Переводчики размещаются в задней или боковой части зала заседания за звуконепроницаемыми и тонированными стеклянными экранами. Можно побывать на десятке заседаний, даже не заметив физического присутствия переводчиков, — поэтому неудивительно, что их работа кажется чем-то само собой разумеющимся. Но еще обманчивее, чем магия перевода, впечатление, что все сказанное вами может быть синхронно услышано на всех остальных языках. Конференц-перевод, как бы блистателен он ни был, скрывает реальные трудности (и радости) переводческого дела под замысловатыми, почти цирковыми трюками. Он заставляет людей думать, что это лишь вопрос времени: еще чуть-чуть — и мы получим вавилонскую рыбку из «Автостопом по Галактике», которую достаточно вставить в ухо, чтобы получить возможность непосредственно общаться со всеми жителями Земли.

В отличие от большинства письменных и значительной части последовательных переводчиков, конференц-переводчики редко специализируются в какой-то конкретной отрасли и ближе всего к чистым лингвистам. Слишком мало отраслевых организаций могут позволить себе иметь в штате устных переводчиков на зарплате: лишь шестьдесят семь организаций в мире нанимают членов AIIC (профсоюз устных переводчиков) на постоянную работу и только четыре (ООН в Женеве и Нью-Йорке и два международных уголовных трибунала в Гааге) нанимают более десяти человек. В результате большинство из трех тысяч членов AIIC (и примерно такого же числа нечленов) — фрилансеры, которые летают с одной конференции на другую и работают в совершенно разных областях. Устные переводчики быстро говорят и хорошо слушают, они должны быть очень внимательны и в то же время расслаблены, должны терпеливо выносить занудные разглагольствования и быстро схватывать суть новых сообщений. Уникальная порода людей.

Их может стать еще меньше, потому что над их существованием нависло несколько угроз. И первая: произошедший за последние полвека стремительный спад в обучении иностранным языкам в англоязычном мире означает, что в профессию приходит все меньше специалистов с английским в качестве языка А. Если не покупать мальчикам велосипедов, то через пару десятков лет «Тур де Франс» превратится в демонстрацию достижений гериатрии, а затем и вовсе исчезнет. Если не учить носителей английского высокому уровню владения двумя языками из пяти — испанского, русского, китайского, арабского и французского — с малых лет, то через десять-пятнадцать лет некому будет поступать на курсы подготовки устных переводчиков. Конечно, англо-испанских билингвов много, но мало кто из них в нужной степени владеет еще каким-то третьим из ооновских языков. Если для специалистов с английским в качестве языка А снизить требование с владения двумя иностранными языками до владения одним, то за счет реле и ретура кадровый вопрос перестанет стоять так остро. Однако, поскольку из десяти поступающих на курсы переводчиков принимают пятерых, а из выпускников едва ли треть окажется пригодна для работы по специальности, в англоязычном мире необходимы серьезные инвестиции в языковое образование. Без этого следующему поколению политиков и дипломатов, бизнесменов и консультантов, борцов за права человека, международных юристов и политтехнологов останется только вставлять по рыбке в каждое ухо.

Вторая опасность для сложившейся в международных организациях языковой практики — в том, что некоторые государства предположительно расхотят финансировать синхронный перевод на языки, которые перестают быть средствами межнационального общения, при этом замена, к примеру, русского может оказаться политически неприемлемой в течение многих десятилетий, а чем заменить французский, никто толком не знает.

Но самая серьезная угроза, маячащая на горизонте, связана с тем, что происходит прямо сейчас в исследовательских лабораториях Нью-Джерси, и не только. Благодаря технологии распознавания речи, которая позволяет общедоступному текстовому процессору порождать на основе речи текст, и системам синтеза речи, на которых построены современные автоответчики, FAHQT — цель, которую поощряет нынешняя американская политика в научной сфере, может легко превратиться в FAHQST — полностью автоматизированный высококвалифицированный устный перевод. Экспериментальные системы, близкие к стадии промышленного производства, уже создают бегущую строку на английском, дублирующую речь на испанском. Я могу не дожить, но многие из вас, возможно, доживут, и увидят это, и услышат: автоматизированный устный перевод предсказуемых дипломатических речей, туристических запросов в гостиницах, а может быть, и при других обстоятельствах.

Тогда наступит третья эра устной речи. Мир станет иным.

25. «Попробуй повтори»: перевод комического

Вряд ли кто-то станет возражать против такого определения: перевод — это то, благодаря чему некое сообщество получает приемлемое соответствие высказыванию на другом языке. Определение это далеко не всеобъемлющее, но поскольку оно одинаково подходит к конференц-переводу, комиксам, контрактам и романам, то начать с него вполне разумно.

Вот три важных вопроса, которые остаются за его рамками:

1. Что делает соответствие приемлемым?

2. Для каких из бесчисленных свойств высказывания перевод может или должен сохранить соответствие?

3. И вообще: что такое соответствие?

Именно на эти вопросы переводоведение всегда стремилось найти ответы, иногда под густой вуалью наукообразия. Например, ответы на первый вопрос могут скрываться под вывеской: «Критерии оценки качества перевода». Но в какой бы форме ни ставились эти три вопроса, ответить на них непросто.

Для оценки приемлемости соответствия разные люди в разные времена использовали самые разные критерии: теоретические, практические, социальные, культурные, причем наверняка временами абсолютно произвольные («этот переводчик — знаменитый лауреат всяческих премий, уж наверное он все правильно перевел!»). Пытаться упорядочить эти критерии или классифицировать их по ситуациям, где они могли бы быть применимы, — неподъемная задача. Возможно, плодотворнее было бы зайти с другой стороны, присмотревшись к случаям, где соответствия, по общему мнению, найти чрезвычайно трудно.

Например, практически во всех комментариях отмечается, что очень нелегко найти соответствие высказываниям, вызывающим смех или улыбку. Вот старый советский анекдот о Сталине:

Сталин и Рузвельт поспорили, у кого более преданная охрана, и приказали своим охранникам прыгнуть в окно с пятнадцатого этажа. Охранник Рузвельта прыгать отказался, сказав: «Я думаю о будущем своей семьи». Охранник Сталина выпрыгнул и разбился. «Почему же он это сделал?» — удивленно спросил Рузвельт. Сталин закурил свою трубку и ответил: «Он тоже думал о будущем своей семьи»{152}.

Этот анекдот легко переводится с русского на английский, да и по-русски его рассказывали столетиями про разных других жестоких правителей, начиная с Петра Первого. Можно с уверенностью сказать, что такого сорта шутка может быть переведена на язык любого народа и будет понятна при двух условиях, которые лишь случайно оказываются лингвистическими: в языке перевода должно быть выражение «думать о семье», которое может относиться к двум слегка различным задачам (обеспечить поддержку жене и детям или оградить их от преследований), и слушатель должен понимать или может догадаться, что кровожадный властитель за непослушание подданных преследует их родственников. Эти два условия могут соблюдаться не во всех культурах и языках мира, но они явно широко распространены. Непереводимость юмора не устояла при первом же ударе.

При соблюдении двух упомянутых выше условий анекдот про прыжок по приказу Сталина можно пересказать на том же или на другом языке, перенося события в различные исторические и географические обстоятельства, и при этом шутка останется той же. Существует масса шаблонов такого рода, которые позволяют переносить шутки из одной среды в другую, включая неполиткорректные этнические оскорбления между близкими соседями, которые можно услышать в структурно идентичной форме в рассказах французов о бельгийцах, шведов — о финнах, англичан — об ирландцах и так далее.

Перевод подобных бродячих шуток сводится к выбору шаблона, обыгрывающего различия между подразумеваемым и явным значениями, — в нем заключена соль шутки — и соответствующей подгонке всего остального. Способность узнать соответствие встречается нередко и может быть почти универсальной. А вот способностью подобрать хорошее соответствие обладают немногие. Однако не нужно далеко ходить, чтобы найти забавную языковую игру, устроенную иначе.

Бруклинского пекаря взбесила старушка, которая, отстояв очередь во вторник утром, попросила дюжину бубликов, хотя в витрине висело большое объявление, что по вторникам бублики не продаются. Когда ее очередь подошла в пятый раз, булочник решил не кричать и не скандалить, а донести свою мысль иначе. По-английски их диалог звучит так:

«Lady, tell me, do you know how to spell cat — as in catechism?»

«Sure I do. That’s C-A-T.»

«Good,» the baker replies. «Now tell me, how do you spell dog — as in dogmatic?»

«Why, that’s D-O-G.»

«Excellent! So how do you spell fuck, as in bagels?»

«But there ain’t no fuck in bagels!» the little old lady exclaims.

«That’s precisely what I’ve been trying to tell you all morning!»[146]

Суть этой незамысловатой шутки можно описать по-разному. Ее героиню вынуждают произнести вслух то, что она никак не может усвоить. Нет оснований считать, что в каком-то языке нельзя найти соответствия, которые позволяют так же высмеять человека. Комический эффект здесь достигается за счет разницы между письменной и устной речью: аналогичную игру слов можно, вероятно, подобрать в любом языке с несовершенной фонетической системой письма. Но как только мы начинаем воплощать эти две особенности, поиск соответствия значительно усложняется. Причастие, образованное от табуированного глагола, звучит почти так же, как сам этот глагол с послелогом in, поскольку в устной речи последний звук g часто опускается. Это особенность устной речи конкретного языка, она связана с легким несоответствием между устной и письменной формами. В другом языке структурное соответствие будет скорее всего основано на какой-то другой фонетической и грамматической характеристике, которая позволит (или не позволит) сделать то же самое — заманить недалекого человека в языковую ловушку и заставить произнести то, чего он никак не желает понять.

Обычно считается, что юмор такого рода построен на игре слов, в основе которой лежит присущая всем языкам «самореференция». Металингвистические выражения — предложения и фразы, отсылающие к тому или иному аспекту собственной лингвистической формы, — несут в себе смысл, который по определению присущ лишь тому языку, на котором они произнесены. Предложение There ain’t no fuck in bagels может быть вульгарным и глупым, но это прекрасный пример металингвистического высказывания. Оно не о бубликах, а о написании и произношении английского слова, рассматриваемого исключительно как слово, а не как обозначение предмета. «Игры с означающим» традиционно считаются темным закоулком языка, где перевод кажется парадоксальной, невозможной задачей.

Это было бы верно, если бы критерии приемлемости соответствия обязательно включали в себя соответствие самих означающих. Однако очевидно, что это не так. Обеспечиваемое при переводе соответствие никогда не включает в себя соответствие между означающими. Иначе это не считалось бы переводом.

Как лишь некоторые шутки основаны на металингвистических функциях языка, так и не все самореференциальные выражения забавны. Особенно это относится к тем предложениям, которые языковеды используют в качестве примеров. Вот образец:

1. There are seven words in this sentence.

Нетрудно найти подходящее предложение на немецком:

2. Es gibt sieben Wörter in diesem Satz[147].

Однако это чисто случайное межъязыковое совпадение. В предложениях типа (1) проблема обычно видится в том, что их нельзя надежно перевести на другие языки, поэтому представляется, что они опровергают принцип выразимости — что всякую мысль, какая только придет в голову, можно выразить на любом естественном языке и что все, что можно сказать на одном языке, можно сказать и на любом другом (см. с. 179).

На самом деле проблема с предложением (1) в том, что его нельзя перевести и на английский. Его можно перефразировать (перевести) так: This sentence consists of seven words, но при этом оно станет противоречить истине, а предложение (1) не противоречит. И его перевод на французский окажется ложным утверждением, а потому и неправильным переводом, если считать, что перевод — это последовательное нахождение каждому означающему эквивалента с помощью карманного словаря.

3. Il y a sept mots dans cette phrase.

Главная причина задач — это их решения, как заявил однажды один американский остроумец, и головоломки, полученные посредством парафраза самореференциальных предложений, изъятые из контекста, хорошо это иллюстрируют. Дело в том, что (3) — не единственный способ сказать (1) по-французски. На самом деле это один из самых неудачных способов. Лучше было бы так:

4. Cette phrase est constituée par sept mots.

Но, поскольку философию пишут философы, а не переводчики, несоответствие между (1) и (3) объявляется доказательством общего утверждения:

Перевод с языка на язык не может одновременно сохранить референциальное значение (то, о чем фраза), самореференцию (то, что фраза говорит о себе) и истинностное значение (истинна или ложна фраза){153}.

Это могло бы служить кратким объяснением того, почему каламбуры, игру слов и все шутки, опирающиеся на специфические свойства конкретного языка, нельзя перевести. Поскольку утверждение сформулировано в общем виде, опровергнуть его можно было бы одним контрпримером. Однако на самом деле оно ложно не потому, что существуют контрпримеры. Изъян аксиомы в том, что она не объясняет, в каком смысле использовано слово «перевод». Поэтому вот моя версия, больше приближенная к истине о переводе:

Неустанным трудом изобретательный словотворец может одновременно сохранить референциальное значение, самореференцию и истинностное значение, если ему улыбнется удача и он сумеет найти в собственном языке подходящее многомерное выражение.

В главе 52 книги Жоржа Перека «Жизнь способ употребления» молодой человек по имени Грегуар Симпсон уныло бродит по Парижу и часами смотрит на витрины. Он заходит в крытую галерею и разглядывает выставленные канцтовары: фирменные бланки, приглашения на свадьбу и шуточные визитки. Вот одна из них:

Adolf Hitler

Fourreur

Французское слово fourreur означает «скорняк», но в то же время оно приблизительно отображает французское произношение немецкого слова Führer(фюрер). Эта шутка металингвистическая и самореференциальная; она для тех, кто знает, кто такой Гитлер, знает, что скорняк и диктатор — это не одно и то же, и может произнести французское слово так, будто оно немецкое, — и наоборот. Для перевода этой шутки нужно найти соответствие не этим особенностям французского, а взаимосвязи между ними — несоответствие смыслов и звучаний между двумя языками, один из которых обязательно должен быть немецким.

Я придумал такой перевод:

Adolf Hitler

German Lieder[148]

Чтобы найти этот вариант, понадобились время и удача. Возможно, это не единственный и не лучший вариант перевода шутливой визитки Перека, но он достаточно хорошо передает все важные составляющие. Он сохраняет звуковую игру между английским и немецким и тоже опирается на общие знания. Не все особенности оригинала сохранены — а когда сохраняется всё? — но, по моему искреннему, хотя и не очень скромному мнению, сохранено достаточно, чтобы считать это удовлетворительным переводом самореференциальной, металингвистической и межъязыковой шутки.

Юмористические замечания, абсурдные истории, остроумные анекдоты и дурацкие шутки непереводимы, только если упорно считать перевод подбором соответствий нижнего уровня между означающими. Но очевидно, что перевод — это нечто иное. Это поиск соответствий, относящихся к тем измерениям высказывания, которые вместе взятые и образуют его суть в данном контексте.

Из этого все еще неясно, что имеется в виду под соответствием. Но мы к этому приближаемся.

26. Стиль и перевод

В переводах часто меняют многие характеристики оригинала ради сохранения того, что особенно важно в данном контексте. Однако есть свойство письменной и устной речи, которое традиционно относят не к конкретным характеристикам высказывания, а к их общим взаимосвязям. Речь идет о стиле.

Стиль — это больше, чем жанр. Кулинарные рецепты обычно переводят не просто на какой-то неопределенный английский, а на язык кулинарных рецептов — жанр, определяемый стандартными особенностями кулинарных рецептов в нашем языке.

Аналогичным образом французские стихи переводят не просто на английский — их, как утверждает американский поэт и переводчик Ч. К. Уильямс, переводят на язык поэзии. Поэзия — это особое социокультурное языковое явление и поэтому может считаться жанром в нашем смысле, но формы ее при этом разнятся. Помимо жанра, переводчику поэзии приходится выбирать и стиль.

Двадцать лет назад Элиот Уайнбергер и Октавио Пас выпустили любопытный очерк, он же антология, под названием Nineteen Ways of Looking at Wang Wei[149], куда вошли девятнадцать английских переводов одного стихотворения китайского поэта VIII века, .

Оставляя в стороне все их рассуждения о том, какие из этих переводов Ван Вэя предпочтительнее, мы видим, что в книге представлены девятнадцать разных способов создания поэзии на английском, девятнадцать явственно различимых стиля (в духе Элиота, в духе Эшбери, свободный стих и так далее). Десятью годами позже Хироаки Сато опубликовал One Hundred Frogs[150] — компиляцию из (на самом деле более чем сотни) уже опубликованных английских переводов знаменитого хайку Мацуо Басё:

古池や蛙飛び込む水の音

Фуруикэ я

Кавадзу тобикому

Мидзу-но ото

I

The old pond

A frog jumped in,

Kerplunk!

II

pond

frog

plop!

III

A lonely pond in age-old stillness sleeps …

Apart, unstirred by sound or motion … till

Suddenly into it a lithe frog leaps[151].

Если «стиль» — это то, что позволяет определить различия между этими тремя версиями хайку Басё, значит, этим термином обозначаются не индивидуальные свойства поэзии, допустим, Аллена Гинзберга, Джона Мейсфилда или Огдена Нэша, а общие свойства стихов, написанных в соответствующем стиле — в духе Гинзберга, Мейсфилда или Нэша (кстати, одно из них действительно написано Гинзбергом). В этом смысле стиль можно имитировать, причем не только ради создания комического эффекта. Студенты консерваторий упражняются в сочинении музыки в стиле Моцарта или Баха, а писатели учатся писать как Флобер{154} или Пруст{155}. Ниже приведены отрывки, написанные вовсе не Николаем Некрасовым, не Корнеем Чуковским и не Михаилом Зощенко, — но достаточно даже смутных школьных воспоминаний, чтобы понять, какой из них напоминает Некрасова, какой Чуковского, а какой Зощенко[152]:

В каком краю — неведомо,

в каком году — не сказано,

в деревне Пустоголодно

жил был расстрига-поп.

Жила с попом собачечка

по имени Жужжеточка,

собой умна, красоточка,

да и честна притом.

У попа была собака,

Всех была она ему милей.

Звали ту собаку,

Псину-забияку

Ли —

хо —

дей.

Пошел попик на базар

И купил там самовар,

Самоварчик новый,

Двадцатилитровый,

Самоварчик новый —

Ай-я-я!

А я вам, гражданочка, прямо скажу: не люблю я попов. Не то чтобы я к партии подмазывался, антирелигиозного дурману напускал, но только не люблю я духовной категории.

А за что, спросите, не люблю? За жадность, за скаредность, — вот за что. И не то чтоб я сам мот был или бонвиван какой, но вот судите сами, какие от попов могут поступки происходить.

Живет с нами на одной лестнице духовная особа, Николо-Воздвиженского приходу священник. Собачка у них имелась, не скажу чтобы очень благородного происхождения, да ведь главное-то не лягавость эта самая, а характер.

Глядя на эти примеры, можно подумать, что перевод стиля — это упражнение в пародировании и что задача переводчика — выбрать примерный аналог из стилей, уже имеющихся в той культуре, на язык которой он переводит. Многие переводчики художественной литературы именно так и поступают. Например, читая новое французское произведение, я мысленно перебираю английские стили, которые могли бы подойти, а приступая к новой работе, часто пролистываю книги на полках, чтобы освежить в памяти особенности выбранного стиля. Но такое представление о стиле как о сформированном культурой наборе характеристик, присущих тому или иному автору, периоду, литературному жанру или школе, противоречит другой широко распространенной идее: что стиль — это уникальные особенности индивидуальной речи. Коротко говоря: если стиль «неподражаем», то как его можно имитировать?

Неразбериха с понятием стиля началась в позолоченных залах Французской академии — учреждения, созданного Людовиком XIV для пропаганды и защиты французского языка. В 1753 году занять свое место в ряду сорока «бессмертных», как называют членов Академии, был приглашен ученый-естествоиспытатель. Жорж-Луи Леклерк, граф де Бюффон, знаменитый ботаник, математик и историк естествознания, произнес выдающуюся вступительную речь, которая получила известность как «Рассуждение о стиле». В этой речи он стремился убедить своих слушателей — тридцать девять академиков, только что принявших его в свои ряды, — что присвоение столь высокого титула простому естествоиспытателю не сместит риторику с занимаемого ею по праву места на вершине французской культуры. Возможно, он и вправду так думал — хотя я бы не стал на это полагаться. В часто цитируемом, но в основном неправильно понимаемом финале своей речи Бюффон подчеркивал превосходство красноречия над всем остальным. Делать научные открытия, утверждал он, несложно, но век их будет недолог, если их не удастся привлекательно и изящно подать. Обычные факты, объяснял он, не являются достижениями людей, они принадлежат природе и поэтому они hors de l’homme, вне человека. Стиль же, напротив, — высочайшее свидетельство могущества и гениальности человека: le style est l’homme même[153].

Такое понимание «стиля» как синонима элегантности и яркой индивидуальности до сих пор лежит в основе большинства случаев употребления этого слова и его производных. Стильная одежда — одежда, которую некая группа людей считает элегантной; стильно кататься на лыжах, танцевать или подавать сэндвичи с огурцом означает делать все это так, как в данный момент считается изящным. По Бюффону, стиль — ценность социальная. Невозможно ввести собственное понятие стильности, не убедив других согласиться с вами. Аналогичным образом и стильный текст соответствует общепринятому мнению — каким бы туманным оно ни было — о том, какую манеру говорить и писать следует считать модной, уместной, свидетельствующей о принадлежности к высшему обществу и так далее.

Несложно переводить элегантное элегантным, если в обоих языках имеются лингвистические формы, соответствующие иерархическим социальным структурам. Там, где социальные структуры культуры-источника более изощрены, чем у принимающей культуры, происходит некоторое сглаживание: социальные нюансы, выражаемые обращениями Estimado señor и Apreciado señor в начале испанского письма, не отразить в английском, где можно написать только Dear Sir. Чтобы компенсировать потери такого рода, особенно существенные при переводе между культурами столь далекими, как, к примеру, японская и французская, переводчик может изобрести в целевом языке аналоги различий, существующих в культуре оригинала. За это его могут обвинить в эксцентричности, высокомерии или в раболепстве перед источником. Но дело еще больше усложняется, когда оригинал написан «сниженным стилем». Существует, по-видимому, непреодолимое предубеждение против передачи языковых форм, которые в языке оригинала воспринимаются как региональные, грубые, некультурные или табуированные, адекватными формами в принимающем языке — вероятно, потому, что в переводчике могут заподозрить представителя именно этого маргинального или низшего класса. В результате социальный регистр при переводе, как правило, на пару делений повышается. Стиль как социальный маркер непросто перенести с одного языка на другой.

Писатель Адам Тёрлвелл утверждает, что значение слова стиль изменилось в 1857 году{156}. В его убедительном рассказе слово стиль почти мгновенно превращается из описания элегантности манеры изложения в целом в описание лишь одной составляющей прозы — предложения. Обвиняемыми в столь радикальном сужении значения слова стиль стали Гюстав Флобер, его роман «Мадам Бовари» и его многочисленные замечания о предложениях из писем — отчасти насмешливых — к любовнице, Луизе Коле. Начиная примерно с 1857 года, заверяет Тёрлвелл, критики и читатели без всякой надобности ограничили свое понимание писательского стиля теми особенностями грамматики и просодии нижнего уровня, которые целиком и полностью заключены между заглавной буквой предложения и его конечной точкой. Анри Годэн, писавший о «стилистических ресурсах французского» сразу после Второй мировой войны, был совершенно уверен, что стиль и синтаксис — это одно и то же и что они достигают точки наивысшей гармонии в творениях… Флобера{157}.

Поскольку грамматические формы, звуки отдельных слов и характерные голосовые ритмы любых двух языков не совпадают (если бы они совпадали, мы бы считали, что это один и тот же язык), «флоберовский сдвиг» сразу же сделал стиль непереводимым. Основная цель Тёрлвелла — показать, что это глупость и что роман — поистине международная и транслингвистическая форма искусства.

В XIX веке представление о стиле как об «эстетике предложения» постепенно полностью смешалось с другой традицией, пришедшей во Францию и Великобританию из немецких университетов. Специалисты по романской филологии основное внимание уделяли писателям-классикам, оправдывая это тем, что их особый, инновационный авторский язык, отличный от норм устной речи, служит важным фактором лингвистических перемен. Поэты, утверждали они, не просто пользуются языком — они его творят; а язык — не гладкое и округлое целое, а шишковатая старая картофелина, чьи бугорки и глазки́ рассказывают историю ее возникновения. Увлекательные и пылкие «исследования стиля», или Stilistik[154], длились целый век и достигли своего пика в цикле эссе Лео Шпитцера (1887–1960), однако сводились к движению по кругу: язык «великого произведения» становится подробной картой невыразимой индивидуальности великого писателя, но индивидуальность или суть, допустим, Расина полностью выводится из его языка посредством анализа его стиля. В этом смысле «стиль» неподражаем по определению — в том-то и суть. А если его на том же языке невозможно имитировать, то переводить уж подавно не стоит и пытаться.

Однако это неверно. Например, большинство особенностей языка Расина, которые Шпитцер идентифицировал как важные аспекты личности писателя, могут быть обнаружены и в языке его современников, работавших в тех же литературных жанрах. Но удивительно упорная вера филологов в то, что каждый великий писатель обладает уникальной и неповторимой манерой письма, привела к тому, что сама история идеи «стиля» была изобретена заново. Они вернулись к знаменитому «Рассуждению» Бюффона, взяли его тезис le style c’est l’homme même (стиль — это сам человек), удалили последнее слово и переиначили остаток — le style, c’est l’homme — чтобы доказать, что стиль отражает природные свойства человека. Как заметил оксфордский ученый Р. Э. Сейс в своей работе 1953 года «Стиль во французской прозе», «особенности стиля… показывают внутренние намерения и характеристики писателя и должны диктоваться какими-то внутренними причинами»{158}.

Так что история «стиля» довольно забавна. Фраза, произнесенная в 1753 году в защиту художественного красноречия, выдается теперь за афористичное выражение той идеи, что нет двух людей, которые бы говорили и писали совершенно одинаково, потому что никакие двое не являются одним.

Нет сомнений, что всякий говорящий на любом языке обладает собственным идиолектом — уникальным, присущим ему одному набором речевых правильностей и неправильностей. Почему это так, описано в последней главе этой книги; но при этом очевидно, что нет никаких интеллектуальных, психологических или практических препятствий к тому, чтобы говорить так, как говорит другой человек (пародисты все время это делают). Однако индивидуальные лингвистические особенности могут приносить большую практическую пользу: например, они помогают выявить мошенников. Одним из первых применений компьютеров в гуманитарных науках стали статистические программы для определения авторов подозрительных документов. В основе этих программ лежали разнообразные теории о том, что такое «стиль»: словарный запас и выбор слов; или типичное употребление глаголов либо других частей речи, которое невозможно фальсифицировать; или «редкие пары» (два слова, часто появляющиеся вместе) — у каждого автора свои; или положение общеупотребительных слов в предложении. Последняя догадка получила название позиционной стилеметрии и была развита в 1970-е годы Э. К. Мортоном и Сиднеем Майклсоном из Эдинбургского университета. Результаты их компьютерной программы неоднократно признавались доказательством в суде и послужили основой для выработки научных гипотез о происхождении разных частей Ветхого Завета.

И в этом конкретном смысле стиль непереводим. Было бы совершенно бессмысленно пытаться имитировать на английском, к примеру, неправильности размещения отрицательной частицы pas в некоем французском оригинале.

Отсюда вытекают два интересных вывода. Если «стиль» неразрывно связан с личностью и автор даже не способен его контролировать (что позволяет сыщикам выявлять изготовителей фальшивок), то и у переводчика есть такого рода «стиль» в родном языке, поэтому все его переводы по стилю должны больше походить друг на друга, чем на произведения переводимых авторов. Я и сам часто задаюсь вопросом: что, если мои английские переводы Жоржа Перека, Исмаиля Кадаре, Фред Варгас, Ромэна Гари и Элен Берр — писателей, которые абсолютно по-разному пользуются французским языком, — со стилистической точки зрения просто примеры работы Беллоса? Согласно некоторым исследованиям, именно так дело и обстоит: вычислительная стилистика не оставляет в этом сомнений. И, честно говоря, я бы этому только порадовался: в конце концов, все эти переводы и вправду моя работа. Однако убедиться в верности такого подхода позволит только серьезная компьютерная обработка.

Тем не менее попросту отмахнуться от стиля тоже нельзя. Конечно, говоря о литературе и переводах (а не об одежде и сэндвичах с огурцом), мы не подразумеваем той «элегантности», о которой говорил Бюффон. Не думаем мы и о статистических закономерностях употребления неопределенного артикля, хотя именно благодаря им суд на радость нам выносит решение о несовместимости стиля нашего дядюшки с текстом поддельного завещания.

То, что мы на самом деле имеем в виду, выразить несложно: стиль позволяет определить, что роман Диккенса написан Диккенсом, а текст Вудхауса — даже если он и написан кем-то другим — по духу соответствует тексту Вудхауса. Если стиль и не сам человек, то уж, во всяком случае, сама суть! Именно он придает уникальность.

Стиль Диккенса ни с чем не спутаешь. Это очевидно. Вопрос вот в чем: на каком уровне текста, принадлежащего перу Диккенса, определяется его «диккенсовость»? На уровне слов, предложений, абзацев, отступлений, анекдотов, характеров персонажей или сюжета? Потому что как переводчик я могу сохранить сюжет, персонажей, анекдоты и отступления; могу даже сохранить абзацы, а по большей части и довольно точно передать предложения. Но слова я вам передать не могу. Для этого вам придется учить английский.

Для Адама Тёрлвелла стиль романиста — это нечто среднее между «особенным взглядом писателя на мир» и «его собственным способом написания романов». Характерное строение предложений и звуковые закономерности несомненно составляют часть последнего, а возможно, и первого — но лишь часть. Стиль в смысле Тёрлвелла, наиболее практичном и содержательном смысле, — это нечто гораздо большее. В противном случае он исчезал бы при переводе. Круговорот романов в основных языках межнационального общения и их явная перекличка — яркое свидетельство того, что стиль при переводе сохраняется. И добиваются этого переводчики очень просто: своими обыденными переводческими навыками.

Так что широко распространенное мнение о непереводимости стиля — лишь одна из форм обывательского убеждения, что перевод не заменяет оригинала. И правды в нем не больше, чем в утверждении о непереводимости юмора.

Однако разница между переводом юмора и переводом стиля все-таки есть. Для перевода шуток обычно приходится предпринимать специальные усилия, а для перевода стиля лучше слегка отстраниться от текста — тогда лежащие в его основе закономерности сами проявятся при переписывании его на другом языке. Но есть и общее: умение найти соответствие как шутке, так и стилю — это проявление способности находить соответствия закономерностям.

Правда, у нас все еще нет ответа на вопрос, что имеется в виду под соответствием. Но мы к нему приближаемся.

27. Перевод художественной литературы

В англоговорящем мире нет объявлений о том, что требуются переводчики художественной литературы, и мало вакансий для новичков. Если за художественный перевод вообще платят, то платят сдельно: примерно столько, сколько няням. Им занимаются в основном люди, у которых для оплаты жилья и питания есть другие источники доходов. За редким исключением, художественный перевод на английский — вотчина любителей.

Тем не менее он играет ведущую роль в международном распространении новых художественных произведений. Этот дисбаланс между всемирной ролью и местным признанием — возможно, самая удивительная вещь в переводческой профессии. Художественный перевод на любой язык обладает свойствами, которые отличают его от большинства другой связанной с языками деятельности. Прежде всего, у него обычно менее жесткие временны́е ограничения, чем у коммерческих, юридических или технических переводов. И ответственность переводчика в этой сфере чаще всего не столь устрашающая. Ошибки перевода в суде, в больнице и в инструкции по эксплуатации могут привести к немедленному ущербу для окружающих. Превращение шедевра в тоску зеленую тоже имеет последствия, но не столь губительные для переводчиков и заказчиков. Да и сочинять занимательный пересказ немецкой или испанской истории гораздо приятнее, чем составлять реферат русского документа о территориальных спорах в Баренцевом море. Все это объясняет, почему переписчики иностранных романов на английский мало получают и никому не известны: у них непыльная работа.

А вот в Японии все совсем иначе. Мотоюки Сибата — несомненно, самый известный в стране переводчик с английского: издается специальная серия «Переводы Мотоюки Сибата», и в книжных магазинах под нее выделяются целые отделы. Его имя не просто помещают на суперобложку, но и печатают тем же кеглем, что и имя автора.

Японские переводчики художественной литературы имеют практически тот же статус, что и писатели в Америке или Англии. Имена многих литературных переводчиков всем известны; есть даже отдельная книжка светских новостей о них — «Общие сведения о жизни переводчиков» (Honyakuka Retsuden 101).

Во многих странах и моральное и материальное вознаграждение переводчиков гораздо выше, чем в Америке и Великобритании. В Германии переводчики художественной литературы часто получают солидные роялти с публикации переведенных ими книг; французским литературным переводчикам тоже платят существенно больше, чем американским. Если в англоговорящем мире почти все художественные переводчики имеют другую постоянную работу, позволяющую им заниматься любимым делом, то во Франции, Германии, Японии и других странах переводами можно зарабатывать на жизнь и финансировать свое второе призвание — например, сочинение романов.

Это различие в социальном и экономическом положении художественного перевода в Японии и в континентальной Европе по сравнению с ситуацией в англоязычном мире отражает асимметрию международного потока переводов. Условия работы при переводе ВВЕРХ и переводе ВНИЗ — в направлении центра или в направлении периферии, в терминах Паскаля Казановы{159} — настолько различны, что неизбежно сказываются на том, как она выполняется.

В культурах, лежащих на периферии мирового круговорота художественной литературы, стремятся получить доступ к центру. Здесь культурный статус художественной литературы в переводе определяется в первую очередь тем, что она дает доступ к иностранному. С другой стороны, в языках центра иностранность новой книги не играет особой роли. Новое заграничное произведение должно завоевать свое место в культуре чем-то иным. А поскольку в настоящее время есть только один центральный язык, именно между ним — английским — и остальными языками пролегла пропасть в переводческой деятельности.

Для перевода новинок на английский типичен беглый и относительно невидимый переводческий стиль. Это, очевидно, связано с тем, что художественным переводчикам неизвестной книги — как и начинающим писателям — очень трудно найти издателя. Однако на деле переводчики редко бывают инициаторами переводов на английский. Большинство публикуемой по-английски иностранной литературы выбрано выпускающими редакторами, чье мнение складывается под влиянием международных литературных агентов, иностранных издателей и разговоров на книжных ярмарках мира. Художественные переводчики чаще всего узнают о своей следующей книге, когда издатель уже решил ее опубликовать.

В Великобритании и США мало кто из руководителей издательств читает на каком-то иностранном языке, кроме французского. В результате столь неловкой ситуации для ввода иностранного произведения в мировую литературу желательно — если и не обязательно — сначала перевести его на французский{160}. Например, международное признание таких писателей, как Исмаиль Кадаре и Ксавье Мариас, началось с того, что американские и британские издатели прочли французские переводы их произведений. Однако права на многие переводы приобретаются издателями исключительно на основании обзоров и молвы, и английский переводчик — зачастую единственный человек, кто действительно много знает о книге и ее авторе. Это опасное положение, при котором ответственность переводчика выходит далеко за пределы и без того трудной деятельности по производству приемлемого и эффективного перевода.

В отношении повторного перевода античной и современной классики реальность накладывает совсем другие ограничения. В этой области споры об ответственности переводчика носят иной характер, нежели при переводе новых произведений.

Сразу после окончания Второй мировой войны в серии Penguin Classics был опубликован новый перевод «Одиссеи» Гомера, выполненный Э. В. Рью. Перевод имел неожиданный успех. Как указано на веб-сайте компании, живость стиля Рью показала, что эту книгу может и должен прочесть каждый. Классика перестала быть доступной лишь элите.

Здесь под «классикой» понимается античная греческая и римская литература. Ранее ее переводы делались в основном в помощь изучающим латынь и греческий в классических гимназиях, поэтому разговорный вариант Рью стал открытием для менее привилегированных читателей. Успех этого перевода и последовавшая за ним длинная серия отражали и важный послевоенный настрой Великобритании: стремление обеспечить широкой публике небывалый доступ к образованию. Ранние публикации Penguin Classics охватывали в основном античные и средневековые тексты, в том числе знаменитый пересказ Чосера Невиллом Когхиллом, но вскоре круг произведений расширился, включив в себя весь спектр от Древнего Египта до конца XIX века. Этот коллективный проект обеспечивался за счет сознательной и вдумчивой политики в отношении перевода. «В намерения издателя входит привлечение к работе переводчиков, которые готовы следовать его примеру и представить широкому читателю понятные и увлекательные версии великих книг на современном английском, избавленные от ненужных сложностей и наукообразия, архаичности и иностранного звучания — от всего, что отталкивает современного читателя от многих существующих переводов». Руководящие указания Рью недвусмысленно указывают в сторону адаптивного перевода. Сначала он пытался заказывать переводы ученым, но оказалось, что лишь немногие из них могут писать по-английски так, как ему хочется. Тогда он обратился к профессиональным писателям, таким как Роберт Грейвс, Рекс Уорнер и Дороти Ли Сэйерс, охватив широкий диапазон индивидуальностей — от авторов научного склада до весьма эксцентричных сочинителей. При этом все переводы должны были подчиняться выработанным издательством жестким правилам, поэтому первые двести книг серии Penguin Classics были написаны в едином ключе — на гладком и непритязательном британском английском образца 1950-х. Это было выдающееся достижение. Серия действительно повысила образовательный уровень миллионов читателей и несомненно привила многим английским переводчикам любовь к адаптивному, нормализующему, «одомашнивающему» стилю.

Однако издатели повторных переводов не всегда руководствовались такими высокими общественными и культурными устремлениями. За исключением особых исторических моментов, таких как 1945 год (или период сразу после русской революции, когда Максим Горький основал издательство «Всемирная литература»), повторные переводы почти всегда делались по чисто коммерческим соображениям.

Авторское право — относительное новшество: оно возникло в 1708 году, а международное авторское право — еще позже. Современная система охраны авторских прав берет свое начало в двусторонних договорах о переводах художественных произведений 1850-х годов, но впервые кодифицирована была в 1920-х. Бернская конвенция, которая позже превратилась во Всемирную конвенцию об авторских правах, не позволяет издавать переводы без приобретения на это прав у владельца оригинального текста. Но после приобретения у правообладателя прав на публикацию иностранного труда в переводе издатель становится единственным владельцем перевода на все то время, пока издание печатается{161}. Он обладает монополией в принимающем языке, до тех пор пока исходное произведение не становится всеобщим достоянием.

Сейчас международная защита авторских прав осуществляется в течение семидесяти лет с даты смерти автора или — для произведений, опубликованных посмертно, — с даты их первой публикации. Марсель Пруст умер в 1922 году, а последний том «В поисках утраченного времени» был опубликован в 1927-м. Франц Кафка умер в 1924 году, а его самые известные произведения вышли в свет в 1925-м («Процесс»), 1926-м («Замок») и 1927-м («Америка»). Издатели англоязычных версий этих бессмертных произведений утратили свою монополию к концу прошлого столетия. Фрейд умер в 1939 году, так что его работы теперь тоже не охраняются законом. Обычно издатели стремятся сохранить за собой часть своей рыночной доли в такой неувядающей классике за счет заказа повторных переводов. Именно поэтому в последние двадцать лет было много «новых» изданий Пруста, Кафки и Фрейда.

Юридические ограничения на международное распространение художественной литературы объясняют, почему у большинства произведений, впервые опубликованных после Первой мировой войны, существует только один перевод. Практика повторного перевода неприменима к большей части мировой литературы, созданной за последние сто лет.

При выполнении нового перевода старых текстов или же текстов, у которых только что истек семидесятилетний срок охраны, приходится сталкиваться с нечеткими и конфликтующими требованиями. Если новый перевод планируется защитить авторским правом как новый текст, он должен существенно отличаться от всех остальных переводов. Самый простой способ обеспечить оригинальность — вовсе не заглядывать в предыдущие переводы, потому что вероятность того, что два разных переводчика независимо придут к одинаковым формулировкам, ничтожна. С другой стороны, при повторном переводе всегда надо быть готовым обосновать, чем новый перевод лучше старого, а для этого старый нужно прочесть. Старая версия может помочь — иногда очень сильно, — но при этом она же и мешает изобрести новое решение для перевода какого-то замысловатого места. Ничуть не завидую тем, кто заново переводит современную классику. Им приходится лавировать между неумышленным плагиатом и бесцельными изменениями.

В некоторых случаях новый перевод легко обосновать открытием или публикацией полного, неискаженного или исправленного варианта оригинала, опубликованного ранее по цензурированной или черновой рукописи (как было с «Мастером и Маргаритой» Михаила Булгакова). А если речь идет о произведении, которое интенсивно изучалось в течение десятилетий, то при новом переводе могут быть учтены ранее неизвестные прочтения и интерпретации. Но в основе общего принципа, согласно которому старые переводы следует переделывать каждые одно-два поколения, лежат не эти отдельные случаи. Он порожден арифметической точностью закона о международных авторских правах и возникающими на этой почве коммерческими интересами.

И все же, несмотря на серьезные различия между первым и повторными переводами, а также между переводами на английский и на все остальные языки, перевод художественных произведений обладает одной особенностью, которая выделяет его среди других видов перевода. Нам хочется верить, что литературное произведение, если речь идет о настоящей литературе, непохоже на другие, что оно уникальное, не шаблонное, единственное в своем роде. И это порождает настоящую проблему.

Перевод серьезной документальной литературы требует умений и знаний, которые художественным переводчикам не нужны (в первую очередь знания предметной области), зато понятно, каким лингвистическим нормам он должен удовлетворять. Естественно стремиться, чтобы книга по археологии напоминала другие получившие признание книги по археологии, написанные в принимающей культуре. Нормы для перевода документальной литературы ВВЕРХ те же, что и для оригинального текста, написанного в той же области носителями принимающего языка.

Однако если предметная область нова или плохо поддается классификации, возникают трудности. Нет, пожалуй, лучшей иллюстрации зыбкости границы между художественным и информационным переводом, чем труды Зигмунда Фрейда.

Несмотря на всемирную славу автора, полное собрание сочинений Фрейда было переведено лишь на английский, итальянский, испанский и японский. Выполненный на основе лондонского издания 1942 года на немецком, английский перевод Джеймса Стрейчи многие считают переводческим шедевром, но некоторые рассматривают его как предательство по отношению к Фрейду. Затяжной спор о том, как следует излагать работы Фрейда по-английски, связан с вопросом, к какому жанру относятся его труды. Что это, научные монографии? Или скорее художественная литература?

Стрейчи считал очевидным, что психоанализ — наука, а в английской научной терминологии для обозначения новых концепций принято использовать латинские и греческие корни. Однако сам Фрейд писал на языке, где термины естественных и общественных наук создаются на базе обычных слов. Так, если в английском водород и кислород названы словами греческого происхождения — hydrogen и oxygen, то в немецком — обычными словами: Wasserstoff означает «водная вещь», а Sauerstoff — «кислая вещь», однако эти термины не менее специальны и точны, чем английские, созданные на основе греческого. Соответственно, когда Фрейд пишет Anlehnung (зависимость от), Стрейчи создает термин anaclisis, а для Schaulust (страсть к зрелищам) он изобретает scopophilia. Многие обычные теперь в английском языке слова — к примеру ego, id, superego, empathy и displacement[155] — были изобретены Стрейчи в процессе перевода Фрейда для обозначения столь же специальных, но менее замысловатых неологизмов оригинала: Ich, Es, Überich, Einfühlung и Verschiebung[156]{162}.

Подход Стрейчи безупречен, если труды Фрейда рассматривать как вклад в социологию или медицину. В этом можно убедиться с помощью обратного перевода. Что написал бы Фрейд, если бы хотел создать немецкий термин для английского неологизма scopophilia? Нормы немецкого научного языка его времени с неизбежностью привели бы его к слову Schaulust.

С другой стороны, если такие работы, как «Толкование снов», ассоциировать не с наукой, а с литературой, то английский язык Стрейчи, предлагающий интонационно и стилистически далекие от оригинала версии, легко счесть искажением.

Во Франции большой коллектив еще с 1980-х годов слаженно трудится над созданием первого полного собрания сочинений Фрейда на французском. Ставится задача восстановить во французском «немецкость» Фрейда, рассматривая его не столько как создателя новой науки, сколько как автора особой (и довольно необычной) художественной прозы. Руководство коллектива объявило, что Фрейд писал не на немецком, а на фрейдистском языке — диалекте немецкого, изобретенном Фрейдом. Создаваемые ими французские тексты многие считают непонятными, но ведь если фрейдистский отличается от немецкого, то их должно быть трудно читать и в оригинале…{163}

Если бы было ясно, к какой области относятся произведения Фрейда, то не возникло бы запутанных споров об их переводе на английский и французский. При переводе социологических текстов проблем обычно нет. Поскольку широко распространено мнение, что лучшие социологические работы пишутся в США, то при их переводе с английского для подтверждения аутентичности обычно сохраняют некоторые лингвистические особенности оригинала. Но в художественной литературе нет подобного согласия об «эталоне». Должен ли английский перевод нового иностранного романа напоминать манерой и стилем кого-то из англоязычных писателей? Некоторые скажут: конечно нет! Хочется чего-то нового, отличного от всем известного Филипа Рота. Другие скажут: конечно да! Хочется читать то, что соответствует сложившимся представлениям о стиле английских романов. Пускай книга написана на албанском или китайском, но если это хороший роман, он должен звучать как те хорошие романы, к которым мы привыкли.

И этот спор неразрешим. Можно сказать, что переводить художественную литературу легко: что хочешь, то и делай. А можно сказать, что переводить художественную литературу невозможно: что ни делай, а серьезных возражений не избежать. Художественный перевод действительно отличается от всех остальных видов перевода. Он по-особому служит читателям. Скромно, часто невольно, но неизбежно он всякий раз показывает им, что такое перевод.

28. Что делают переводчики

Говоря на родном языке, мы все время повторяем себя и других, имея природную способность перефразировать и в придачу к ней целый сундучок инструментов:

• можно заменить одно слово другим со сходным значением (синонимия);

• можно переписать часть выражения более длинно и подробно (расширение);

• можно заменить часть выражения словом-пустышкой, аббревиатурой, краткой формой или вообще опустить (сокращение);

• можно передвинуть часть выражения на другое место, при необходимости переставив и другие слова (сдвиг темы);

• можно выделить часть выражения, тем или иным образом подчеркнув ее важность (смещение акцента);

• можно добавить выражения, которые относятся к фактам, состояниям или мнениям, неявно содержащимся в оригинале, чтобы разъяснить, что ты (или твой собеседник) только что сказал (разъяснение);

• но если попытаться в точности повторить сказанное тем же тоном, с той же интонацией, теми же словами, формами и структурами — толку не будет (если только ты не талантливый и опытный артист-пародист).

Переводчики, повторяя чужие слова, делают ровно то же самое — только на другом языке, что никак не влияет на разнообразие используемых инструментов.

Однако основная цель, которой они хотят достичь с помощью этих инструментов, может не иметь ничего общего с намеренными или невольными повторами при общении на одном языке. Они стремятся сохранить суть исходного высказывания — сохранить значение не только произнесенного, но и самого факта произнесения, причем с учетом контекста, в котором эта вторая формулировка будет услышана или применена. Переводчики не стараются что-то изменить, в то время как в обычном общении повторы, как правило, сопровождаются теми или иными вариациями.

Вот небольшой пример того, какие изменения вносят переводчики ради того, чтобы ничего особенно не менять. В многоязычном журнале, который раздается пассажирам поезда «Евростар», есть страница с диаграммами, иллюстрирующими масштабы и достижения системы скоростного проезда по туннелю под Ла-Маншем. В одном из текстовых «пузырей» написано «334,7 км/ч», что по-английски комментируется так: «побившая рекорд скорость (208 миль в час), достигнутая поездом „Евростар“ в июле 2003 года при тестировании Первой британской высокоскоростной линии». Далее следует французский текст:

Le record de vitesse d’un train Eurostar établi en juillet 2003 lors du test d’une ligne TGV en Grande-Bretagne[157].

Отсутствие во французском тексте упоминания о милях в час можно рассматривать как дань традиции; но очевидная причина заключается в том, что это упоминание ничего не дало бы французским читателям, едва ли знакомым с такой мерой длины. Интереснее другое: во французском тексте утверждается, что 208 миль в час — самая высокая скорость, которую развил поезд во время тестирования, в то время как в английском сказано, что самая большая скорость поезда побила рекорд. Какой рекорд? В Великобритании практически любой — на британских железных дорогах ни один поезд не развивал большей скорости. Но для Франции, где электропоезда эту скорость не раз превышали, это никакой не рекорд. Поэтому, чтобы явно не противоречить фактам, французскому переводчику пришлось перефразировать утверждение и поменять контекст. А главная тонкость реконтекстуализации заключается в замене во французском варианте Первой британской высокоскоростной линии на высокоскоростную линию в Великобритании. Не стоит сообщать французскому читателю тот неудобный факт, что в Великобритании всего одна высокоскоростная линия, притом что во Франции их много, поэтому во французском варианте детали опущены. Великобритания и Франция, связанные теперь скоростной линией теснее, чем когда-либо, по-прежнему дают совершенно разные контексты даже для самых простых высказываний, поэтому информацию при переводе приходится переформулировать{164}.

У переводчиков художественной литературы более смутное представление о контексте использования их работы, чем у остальных переводчиков. Они вообще не могут быть уверены, что у них будет конечный пользователь. Очень многие переводные произведения (в том числе весьма достойные) продаются в ничтожном количестве экземпляров и пропадают в черной дыре. По сути, единственный пользователь художественного перевода — это воображаемый Читатель, к которому мысленно обращается переводчик.

Вот настоящая причина, по которой, когда речь заходит о передаче культурных ценностей, переводчики говорят себе, что стараются произвести эквивалентный эффект.

С этим часто употребляемым критерием переводческого искусства две проблемы: во‐первых, эквивалентный, а во‐вторых, эффект.

Переводы действительно производят эффект. Они могут заставить читателя смеяться, плакать или бежать в библиотеку в поисках похожих книжек. Как показывает следующий исторический эпизод, перевод может привести и к губительным последствиям.

В 1870 году немецкий канцлер Отто фон Бисмарк обнародовал заявление для прессы. В нем говорилось, что германский монарх отверг переданное французским послом требование к немецкой королевской семье: навсегда отказаться принимать испанский трон. Кроме того, сообщалось, что кайзер хочет прекратить общение с французским послом и отправил ему через дежурного адъютанта предписание более не пытаться вступить в контакт с его величеством:

Seine Majestät der König hat es darauf abgelehnt, den französischen Botschafter nochmals zu empfangen, und demselben durch den Adjutanten vom Dienst sagen lassen, daß Seine Majestät dem Botschafter nichts weiter mitzuteilen habe.

Упомянутый в заявлении Adjutant vom Dienst — это обозначение высокопоставленного придворного, но слово почти совпадает с французским adjudant. Заявление Бисмарка было немедленно переведено парижским новостным агентством Havas и разослано во все газеты, которые опубликовали его в своих экстренных выпусках, тут же поступивших в продажу. В версии Havas слово Adjutant не было переведено, оно приводилось в оригинальной форме. Эффект от одного этого слова был чудовищный. Французское слово adjudant означает старшину. Получалось, что к французскому послу отнеслись крайне пренебрежительно, передав ему послание кайзера через военного столь низкого ранга. Французы были в бешенстве. Через шесть дней они объявили войну.

Весьма вероятно, что именно такого эффекта — начала войны — Бисмарк как раз и добивался, но вряд ли он для этого так составил свое заявление, чтобы оно было неверно истолковано из-за существования во французском слóва, сходного с немецким по звучанию, но отличного по смыслу. В конце концов, это же не Бисмарк, а агентство Havas оставило во французском тексте немецкое слово Adjutant.

В жизни вообще, а в переводе в особенности, трудно предугадать, к чему приведут наши слова и действия.

При переводе детектива Фред Варгас я столкнулся с комически высокопарным монологом, в котором использовались знаменитые строчки Виктора Гюго. Чтобы воспроизвести, как мне казалось, эффект неуместной гиперболы, я вставил в свой перевод слегка измененную цитату из речи Уинстона Черчилля. Но это не сработало. Одна критикесса отчитала меня за слова Черчилля, которых не было в оригинале. Можно ли винить ее за то, что она не знала, какого эффекта я стремился достичь? Конечно нет. Замена Гюго Черчиллем была всего лишь увлекательной игрой ума. Нельзя ожидать от читателей, что они поймут, что эта замена должна была произвести эквивалентный эффект, потому что невозможно оценить, вызвала она его или нет.

Столь же неудачную попытку достичь эквивалентного эффекта можно найти в коробках со звуковыми дорожками, которые Жак Тати использовал для своего оскароносного фильма «Мой дядя» (Mon Oncle). Еще до выхода фильма на экраны Тати решил самостоятельно создать англоязычную версию. Он переснял некоторые сцены, в которых фигурировали уличные вывески, написав School, Exit вместо École, Sortie[158] и так далее. Ему сказали, что замена вывесок приводит к путанице — непонятно, где на самом деле происходит действие. Для устранения этой проблемы он заменил фоновую музыку англоязычной версии более «французистой», и именно поэтому архивы Тати содержат коробки, надписанные ambiance française pour version anglaise — французская атмосферная музыка для английской версии. Но это тоже не сработало. Несмотря на все старания, My Uncle[159] так и не произвел эквивалентного эффекта, потому что дистрибьюторам и зрителям очень нравился французский оригинал. Английская версия со всеми своими французскими эффектами шла всего несколько недель в единственном нью-йоркском кинотеатре, а затем на полвека сошла с экранов.

Рабское следование идеологии эквивалентного эффекта способно сыграть с переводчиком злую шутку: если эффект и возникнет, то может оказаться совершенно непредвиденным. Центральный персонаж незаконченного литературного триллера Жоржа Перека под названием «53 дня» — следователь, расследующий исчезновение автора триллеров по фамилии Сервал. На столе писателя он находит его последний неоконченный роман и узнает от машинистки, что по меньшей мере одна из глав была скопирована из другой книги. Следователь внимательно сравнивает два текста — Перек предлагает нам вымышленный двухстраничный оригинал — и замечает, что при копировании некоторые слова были изменены. Удивительно, что все это двенадцатибуквенные слова и их двенадцать штук. Он выписывает их заглавными буквами, и из них образуется два словесных квадрата:

Следователь некоторое время рассматривает эти квадраты, но не может уловить смысл и откладывает в сторону. Конец главы.

Однажды, когда я уже начал переводить этот роман, в мой кабинет в Манчестере ворвалась аспирантка с вопросом, заметил ли я, что этот чертов Перек на самом деле поместил важный ключ в список слов, размещенный в левой колонке (см. выше). Если читать по одной букве в строке по диагонали, начиная с левого верхнего угла и до нижнего правого, получается название горного массива на юго-востоке Франции, которое служит и первым словом в названии знаменитого романа Стендаля. Надеюсь, вы это видите. До того момента никто — даже редакторы и издатели посмертного романа Перека — этого не замечал. Браво! — сказал я Хизер, моей востроглазой ученице. А мне-то что делать?

Бездумно стремясь достичь эквивалентного эффекта, я сделал следующее: подправил английский перевод псевдокопированного текста, чтобы включить в него двенадцать двенадцатибуквенных слов, которые при выписывании в столбик сохраняют референциальное, самореференциальное и истинное значение левой колонки Перека:

Но, вставив невидимый ключ и оставшись весьма довольным собой, я пошел дальше и изобрел совершенно фиктивный список взамен тех двенадцати слов, которые Сервал использовал для маскировки оригинала. Эти слова должны были вписываться в нужные места скопированного текста, поэтому мой выбор для списка 2 повлиял на список 1 и соответственно на формулировки фраз в переводе предполагаемого источника. Не один день Рим строился. А поскольку задачка оказалась такой головоломной, я решил придать ей личный оттенок, которого не было во французском. Вот два английских списка:

Оказался ли эффект всей этой работы эквивалентным? У меня нет никаких доказательств, что моя имитация игры Перека хоть как-то сказалась на читателях. Либо письмо от восторженного фаната задерживается на двадцать лет.

Еще более очевидная проблема, связанная с эквивалентностью эффекта, заключается в отсутствии рулетки для измерения эквивалентности. Эффекты, в особенности общие впечатления от масштабных произведений, невозможно извлечь из людей и измерить. И никакой читатель не может оценить, какой эффект на него оказали две языковые версии одного и того же текста. Ведь чтение текста всегда происходит на языке, а не между. Различия между языками А и В — материя тонкая, но одно известно наверняка: промежуточной необитаемой лингвистической земли не существует, как нет точки между Дувром и Кале, где можно было бы стать на воду и посмотреть на французский и английский одновременно.

Можно ожидать, что двуязычный читатель способен оценить, передает ли перевод значение оригинала. Но может ли такой человек, как бы умен и чуток он ни был, с уверенностью утверждать, что этот немецкий перевод Бодлера оказал на него такое же воздействие, что и стихотворение Бодлера на французском? Проверить подобное заявление в принципе невозможно, а с моей точки зрения это просто бессмысленная цепочка слов. Даже на меня Бодлер на французском в разное время производит разное впечатление, а спектр эффектов, которые он оказывает на читательскую аудиторию в целом, наверняка еще шире. Какому из них должен быть эквивалентен эффект перевода?

Правда о художественном переводе заключается в том, что переводы несравнимы с оригиналами, точно так же как два художественных произведения несравнимы между собой и как индивидуальные прочтения романов и стихов могут быть «измерены» только при обсуждении с другими читателями. Задача переводчика — находить соответствия (не эквиваленты) для тех единиц, из которых строится произведение, в надежде, что объединение этих соответствий породит новое произведение, пригодное в целом для замены оригинала.

Вот почему приведенная в этой книге версия Дугласа Хофштадтера стихотворения Клемана Маро — перевод. В ней найдены соответствия многим (хотя и не всем) семантическим, стилистическим и формальным особенностям оригинала. Вы можете не восхищаться ею — это ваше право. Но нельзя утверждать, что это не перевод, на том основании, что общий эффект от нее или какая-то ее часть или свойство не эквивалентны оригинальным.

Находить соответствия можно с помощью тех же средств, которые позволяют что-то перефразировать на родном или иностранном языке.

Какое соответствие считать удовлетворительным — вопрос спорный, тут нет жестких правил. Достоверно лишь одно: соответствие не может совпадать с тем, чему соответствует.

Если вам нужно полное совпадение, нет проблем. Читайте оригинал.

29. Отбивка границ: чем перевод не является

Переводчики делают все то же самое, что и обычные люди, говорящие на родном языке. Но хотя все эти действия и могут выполняться в ходе перевода, их не всегда имеет смысл считать переводом. Перевод — это не просто использование ресурсов естественных языков; он обладает специфическими особенностями. В этой книге я постарался рассказать, какие особенности у него есть теперь и какие были раньше.

У переводов, как и у самих языков, нет жестких границ; их границы так же размыты, как и у многих других видов искусства. Скрипач может вставить собственную каденцию или модифицировать чью-то, оставаясь при этом исполнителем концерта ми минор Мендельсона. Актер может в отдельных случаях менять слова роли, но играть при этом все того же персонажа. Так же и в переводах: граница, за которой переформулировка перестает считаться соответствием оригиналу, колеблется в некоторых пределах, сильно зависящих от традиций и жанра.

В Индии, которая далека от стандартных западноевропейских представлений о переводе, истории, мифы, легенды и религиозные тексты тысячелетиями кочевали с одного языка на другой под видом адаптации или пересказа источника. На Западе поэты часто использовали источник как опору для нового произведения на том же или другом языке. Стихи Раймона Кено, написанные для песни Si tu t’imagines, fillette, fillette[160], которую исполняла Жюльетт Греко, основаны на стихотворении Пьера де Ронсара и могут рассматриваться как перевод с французского на французский, точно так же как Imitations[161] Роберта Лоуэлла, откровенно построенные на иностранных стихах, могут считаться переводами, не переставая при этом быть совершенно новыми произведениями.

Вопрос о том, перевел ли Кено стихи Ронсара или сделал с ними что-то иное, — это вопрос о значении слов, а именно о значении слова translation. И этот вопрос может завести нас в причудливые исторические, лингвистические и культурные закоулки. Например, во времена Средневековья так называли перенос мощей святого из одного храма в другой (русское слово «перевод» сохраняет тот же смысл). В океане translation wave — это волна, передающая движение вперед, а в праве translation — это переход собственности. Для слова translation можно найти уйму увлекательных контекстов: движение тележки подъемного крана (по-французски translation latérale), перенос с земли на небеса (the translation of Enoch — вознесение Еноха) и так далее. Известный лингвист Роман Якобсон пытался рассортировать эти значения, разделив их на три категории. Он отличал translation между различными знаковыми системами (интерсемиотический перевод, или трансмутацию) от translation между различными состояниями одного языка (внутриязыковой перевод), а то и другое от истинного перевода — перевода с языка на язык. Попытка Якобсона навести порядок привела, наоборот, к полной неразберихе, которую мы устраним к концу этой книги.

Многие виды культурной деятельности вписываются в общую схему, которую, как и перевод, можно описать как состояния «до» и «после». Вязание, приготовление пищи, производство автомобилей — это процессы, которые начинаются с некоего исходного сырья (клубка шерсти, продуктов или автомобильных частей) и заканчиваются чем-то совершенно иным (свитером, кулинарным изделием или автомобилем). Английский достаточно гибок и позволяет нам сказать, не опасаясь всерьез непонимания, что наш партнер «перевел» несколько десятков сухих макаронин в тарелку спагетти — или что, надев смокинг, я превратился во франта, однако носителям английского хватает ума понимать, что все это не имеет отношения к собственно переводу.

Вот и деятельность драматурга по превращению повествования в спектакль имеет не большее отношение к переводу, чем вязание. Предложение Якобсона рассматривать перенос из одной знаковой системы в другую как разновидность перевода представляется мне нелепицей; я просто не понимаю, как ему это вообще пришло в голову. Но за последние десятилетия многочисленные читатели купились на его предложение и считают театральные постановки и экранизации романов и других произведений переводами.

Создание кинофильма требует разнообразных навыков и ресурсов, которые не имеют никакого отношения к тому, что делают и что используют переводчики. Назвать фильм Дэвида Лина Doctor Zhivago переводом романа Пастернака «Доктор Живаго» значит не только игнорировать специфику киноискусства, но и размывать смысл слова перевод настолько, что оно охватит все виды трансформаций. Включая вязание.

Популярность идеи, что все является переводом, несомненно отражает античную традицию мышления, а точнее — античную традицию мышления о мышлении. Даже древним грекам было очевидно, что если слова появились как названия предметов, то многочисленные слова, не обозначающие предметы реального мира, должны быть названиями умственных состояний. Назовем их идеями. На самом деле даже если вести речь о предметах, которые можно увидеть, слово обозначает не каждый из них, а лишь тот, который позволяет представлять все их воплощениями идеи. Так, «дерево» — это не название этого дуба или вон той осины, это обозначение идеи дерева — мысленное представление «деревистости», позволяющее опознавать реальные деревья. При таком подходе все лингвистические выражения — это внешние формы мыслей. Когда мы разговариваем друг с другом, мы передаем мысленные образы путем их перевода. Вот так:

Эта диаграмма обмена мысленными образами или передачи мыслей взята из книги Фердинанда де Соссюра «Курс общей лингвистики», которая, несмотря на свой новаторский характер, выдержана в давних традициях рассмотрения языка как одеяния мысли.

Это визуальное представление лингвистического взаимодействия не требует использования собеседниками А и В одного и того же языка. Если и А и В владеют языками L1 и L2, то изображенный на диаграмме процесс понимания речи — перевод звукового потока в мысленный образ и порождение звукового потока, который собеседник в свою очередь преобразует в мысленный образ, — будет точно таким же. Вы придете к тому же выводу, что язык — это перевод мысли, а мысль — переведенный язык, если дополните диаграмму неким С, переводчиком, который служит посредником между А и В, говорящими на разных языках. С будет выглядеть точно так же, с такими же линиями передачи между ртом, ухом и мозгом. Добавление к модели перевода не меняет ее, потому что модель и так подразумевает, что все является переводом. Поэтому в «Курсе» Соссюра, как и во множестве других работ о языке, выросших из этого курса, переводу с языка на язык вообще не уделяется никакого внимания.

Не знаю, может ли существовать язык без мысли — скорее всего может, раз столько людей говорит, не думая, — и я не решусь вносить свой вклад в бесконечные споры о том, возможно ли мышление без слов. Я берусь утверждать лишь одно: уподобление любого использования языка переводу на том основании, что речь — это мысленный перевод мысли, серьезно снижает нашу способность понимать, что такое перевод с одного языка на другой.

Чтобы избежать подобных возражений, некоторые ученые используют термин транскодирование: так они называют преобразование произведения из одной знаковой системы в другую (пьесы в фильм, мюзикла в кино, но чаще всего романа во что-то иное). Эта тактика приводит к еще более разрушительным последствиям, заставляя думать, что все высказывания можно рассматривать как фрагменты какого-то кода. Коды — вещь хитрая и полезная, но, как неумолимо показывает история зарождения машинного перевода, языки ведут себя совсем не как коды. Экранизация пьесы не имеет ничего общего с преобразованием кодированного сообщения в другую кодировку, поэтому называть это транскодированием — просто использовать фигуру речи, не задумываясь о том, что имеется в виду под кодом{165}.

Сотрудники оксфордских колледжей инспектируют принадлежащие колледжам земельные участки в разных частях страны, ежегодно обходя их по периметру (может, в реальности они этого и не делают, но в принципе это положено). Это называется «отбивка границ», и именно это мы сейчас сделали с переводом.

Одна из его границ подвижна, как береговая линия: под влиянием приливов-отливов и переменчивых течений она может меняться. Но другие границы очерчены четко. Перевод не распространяется во всех направлениях. Его собственная область и так достаточно велика.

30. Огонь по своим: перевод под прицелом

Поскольку перевод — это повторение уже сказанного с некоторыми вариациями, то возникшее в результате перевода новое высказывание принадлежит переводчику. Журналист, перефразирующий сообщение новостного агентства, юрист-лингвист, редактирующий постановление судьи в Европейском суде, писатель, переводящий Пушкина стихами или прозой на английский, — эти и все остальные переводчики лично обладают результатами своих трудов. Любой перевод до определенной степени — не что иное, как присвоение оригинала, овладение им.

Обладание, овладение, принадлежность — это все слова страсти. А что насчет желания и его естественных спутников: ревности и обиды?

Удивительный факт: во многих западных комментариях к переводам явно звучат злость и обида. Школьные учителя, литературные критики, даже переводоведы постоянно осыпают переводчиков — с их плохими, рабскими, механическими, третьеразрядными переводами — градом оскорблений, которые могли бы прозвучать в любовной ссоре. Вам медведь на ухо наступил! Вы пишете скучно, ходульно, нескладно! Вы слишком много себе позволяете! Кто вам дал такое право? Такое поведение, молодой человек, называется предательством! Невежда! Шарлатан! Плебей! Вор!

В 1680 году Джон Драйден во вдумчивом предисловии переводчика к «Посланиям» Овидия проклинал соперника-переводчика Спенса за то, что тот заменил «тонкую улыбку и изящное остроумие Лукиана» «площадной бранью»{166}. Какое убожество!

Философ Артур Шопенгауэр чернил тех «людей небольших способностей», которые, «говоря и на своем языке… постоянно употребляют затасканные фразы, да и те сопоставляют так неуклюже, что тотчас же заметно, как недостаточно они сознают их смысл… так что речь их мало чем отличается от болтовни попугая»[162]{167}. Болваны!

Одна из главных бед начинающих переводчиков — невежество, язвительно отмечал Владимир Набоков, приводя примеры, которые он характеризовал как ужасные, неправдоподобно нелепые и гротескно избитые{168}.

Хосе Ортега-и-Гассет подводит итог всем этим упрекам, которые высказывались практически беспрерывно с самого начала дискуссии: «Почти все сделанные до сих пор переводы плохи»{169}.

Кажется невероятным, чтобы подобное утверждение могло прозвучать в отношении какого-либо другого ремесла или профессии. Только представьте себе: «Почти все пожарные до сих пор были плохи». «Почти все математические доказательства, проведенные до сих пор, неверны». «Почти все романы, написанные до моего, — второсортны». «Почти все женщины, которых я встречал до тебя, были ужасны». Только безумец может выговорить любое из этих утверждений, кроме последнего, а для него мы сделаем исключение, потому что в делах сердечных доля безумства допустима. Переводчики, чья трудовая жизнь вряд ли ассоциируется с бурными страстями, говорят о ней языком любви. Просто удивительно!

Зато неудивительно, что в результате переводчики не пользуются особым уважением толпы. При обсуждении их работы критики, не стесняясь в выражениях, отправляют чуть ли не все переводы на помойку.

Большинство из нас впервые сталкивается с переводами в школе, на уроках иностранного языка. А потом, в какой-то счастливый миг, вдруг оказывается, что мы можем читать, а то и думать на иностранном языке без мысленного перевода. Отныне перевод остается позади. Это убогое подспорье для недостаточно прилежных. А при углубленном изучении классического или современного языка переводы становятся почти табу.

Это удивительный парадокс. Пренебрежительное отношение к переводам сильнее всего именно в тех кругах, где способность переводить (по крайней мере, в техническом смысле) встречается чаще всего. На факультетах современных языков многих университетов литературу разрешают изучать в переводах только в курсах сравнительного литературоведения. И то скрепя сердце. Разумеется, преподаватели истории, английского языка, философии, социологии, антропологии и даже математики все время пользуются переводной литературой. Но преподаватели современных языков этого как будто не замечают.

Отзывы о переводах не всегда негативны, но спектр терминов, которыми можно похвалить переводчика, на редкость узок. Если рецензент обратит внимание на качество перевода переводной книги и при этом не выскажет одну из ходульных претензий, которые мы пытались отвергнуть в других главах этой книги, то скажет что-нибудь вроде: гладкий, остроумный, живой, точный, блестящий, квалифицированный или изящный. Придется переворошить гору рецензий, чтобы отыскать похвалу переводчику, выходящую за рамки этого убогого набора. Как мы уже говорили, критерии оценки качества перевода трудно установить. Похоже, что найти слова для выражения этих оценок еще труднее.

При изучении иностранного языка перевод помогает проверить, правильно ли вы все поняли. Поскольку англоговорящие редко углубляются в иностранные языки, у большинства сохраняется школьный подход к переводу: правильный он или нет? В детстве нас учат высоко ценить «правильность», и ради этого учителя поощряют в нас дух состязательности. Ошибаться стыдно, и стремление получить правильный ответ остается с нами надолго. Оно лежит в основе самоуважения и многих других чувств, зачастую весьма сильных. Когда рядовой читатель спрашивает про перевод: «А он правильный?» — для него это едва ли не вопрос морали. Но это неверный вопрос. Если бы от него удалось полностью отказаться, накал страстей, лежащих в основе множества оскорбительных комментариев переводов, спал бы, а в один прекрасный день мог бы и вовсе сойти на нет.

Перевод не может быть правильным или неправильным в том смысле, в каком это говорится о школьной контрольной или банковской декларации. Перевод больше похож на портрет маслом. Художник может пририсовать жемчужные серьги, добавить румянца или убрать седину из бакенбардов — и все же передать сходство. Трудно сказать, что именно позволяет зрителю согласиться с тем, что в портрете переданы важные свойства — общие черты и этот особый взгляд. Загадочная способность опознавать сходство в визуальной сфере очень близка к способности понять, что перевод хорош. Но у пользователей перевода, в отличие от друзей позирующего для портрета, нет полного доступа к его оригиналу (иначе им бы и перевод не понадобился). Вероятно, именно поэтому переводы вызывают такую бурную реакцию. Ведь мы вынуждены довериться переводчику. А в том, что касается речи и письма, мы крайне недоверчивы. И я надеюсь, вы уже поняли почему.

31. Совпадение, похожесть и соответствие: правда о переводе

Высказывание, повторенное на другом языке, считается переводом оригинального, если оно сообщает ту же информацию и имеет то же значение. При этом какая-то информация, лишь подразумеваемая в оригинале, может быть добавлена (в основной текст или в примечания); или же — реже — информация, явно хорошо известная целевой аудитории, может быть опущена. Но с точностью до подобных вариаций сохранение информации и ее значения — это общепринятая норма переводческой деятельности.

Стоит помнить, что при повторении высказывания на другом языке можно, в принципе, сохранить и другие характеристики. Например, при переводе с английского на французский (или наоборот) нетрудно воспроизвести ту же схему расположения точек и запятых, но об этом никто не заботится. (Когда-то я недолго сотрудничал с писателем, который заявил, что его пунктуация — неотъемлемая часть его стиля, но это лишь подтвердило мое первое впечатление, что он слегка не в себе.) Не ограниченному во времени квалифицированному переводчику легко сохранить число знаков или слов в каждом абзаце, фразе или строке, но обычно при переводе подобные задачи не ставятся{170}. Не стремятся переводчики и к сохранению выбора или распределения букв оригинала — хотя здесь есть исключение: Дуглас Хофштадтер перевел заголовок Франсуазы Саган La Chamade[163] как That Mad Ache[164]. При переводе стихов или песен бывает нужно сохранить число слогов в каждой строчке, а при переводе комиксов, вывесок и подписей под экспонатами в музеях и на выставках — не слишком изменять длину текста. Но это особые случаи. Чаще всего требуется лишь совпадение информации и значения.

При устном переводе интонация, акценты, мимика, жестикуляция и притопывание ногами полностью теряются, хоть и дают ключ к пониманию сказанного.

Во всех остальных аспектах устных и письменных высказываний к переводам предъявляется требование не совпадения, а похожести.

А похоже на В лишь в отношении С. Это означает, что при сравнении одной вещи с другой процесс сравнения опирается на третью вещь (компаратор), отличную от А и В. Что делает soupe de poisson похожим на chowder? Компаратором (в терминах риторики его было принято называть tertium comparationis[165]) может служить суп (но это низкий уровень сходства), еда из морепродуктов (что уже лучше, потому что оба супа — рыбные), или то, что это горячие блюда, что они продаются в консервных банках, что банки стоят на одной полке. Сходство soupe de poisson и chowder — величина переменная, и ее значение меняется в зависимости от используемого или подразумеваемого в каждом конкретном контексте компаратора.

Параметры высказывания, которые при переводе можно сравнивать на предмет сходства, весьма разнообразны. Регистр, интонация, ритм, стиль и остроумие могут быть названы сходными лишь по сравнению с чем-то внешним относительно текста. Например, сказать, что английское стихотворение, написанное пятистопным ямбом, сходно с двенадцатисложным александрийским стихом Расина — значит положить в основу сходства социальные и культурные значения поэтических форм в разных культурах. В английской и французской поэзии это самые распространенные формы, и в этом смысле они похожи. Но во всех остальных отношениях между ними нет ничего общего. А вот переводить французские стихи на английский александрийским стихом означает следовать оригиналу относительно числа двенадцать, но не относительно лежащих в основе ритмов: ведь во французском языке место ударения фиксировано, а в английском — нет.

Выбирая, какие характеристики имитировать и в какой степени, переводчик выстраивает иерархию взаимосвязанных и перекрывающихся свойств оригинала. Так что хотя бы с этой точки зрения перевод — всегда некоторая интерпретация. Это особенно очевидно в художественном переводе, где довольно мало практических ограничений, но, по сути, это верно для всех видов перевода с одного языка на другой.

Главный вопрос в следующем: соблюдение каких еще условий — помимо сохранения информации и значения оригинала — позволяет сказать, что по манере, стилю или тональности перевод схож с оригиналом?

Жорж Перек писал в разных стилях, но характерное свойство его произведений в том, что важная информация дается в самом конце, показывая, что до этого вы не понимали основной сути предложения, абзаца или даже всего романа. На уровне предложения или абзаца во французском художественном тексте это легче сделать, чем в английском, где новая информация обычно вводится иначе. Тем не менее за счет знаменитой гибкости структуры английского предложения мне удавалось изогнуть его так, чтобы по возможности сохранить этот прием Перека — сообщение новой информации в конце. Тем самым я уже предлагал некоторую интерпретацию стиля Перека, достигая схожести моей прозы с его в отношении конкретного свойства — весьма специфическое и хрупкое соответствие. Поскольку мне приходилось при переводе более вольно обращаться с английским, чем ему с французским, мои произведения совсем не похожи на произведения Перека в смысле отступления от лингвистической нормы.

Перевод никогда не совпадает с оригиналом, и нельзя ожидать, что он будет похож на оригинал во всех отношениях. Для сохранения сходства приходится выбирать лишь несколько ключевых характеристик. Что является ключевым, зависит от традиций принимающей культуры, от сферы применения текста, а то и от каприза заказчика перевода. Но любое высказывание столь многомерно и многогранно, что у переводчика всегда есть место для маневра. Иначе говоря, какие бы ограничения — социальные, практические, лингвистические или общие — ни налагались на перевод, у переводчика всегда остается некоторая степень свободы.

Если смысл и значение текста сохраняются и при этом перевод похож на оригинал еще в нескольких аспектах, значит, соответствие найдено. Переводчиков можно считать своего рода свахами. Причем они подбирают пары не только содержанию и форме. Чтобы убедиться, что перевод получился, мы, как и при сравнении лица с портретом, оцениваем совокупность различных параметров и свойств.

Способность замечать те различные, но тесно связанные взаимоотношения, которые я назвал совпадением, похожестью и соответствием, — это и основа детских загадок, и предмет изучения психологов.

Именно этой способностью пользуются переводчики в отношении устной и письменной речи на иностранном языке. Не все они виртуозы своего дела и не у многих есть время и желание добиваться наилучших соответствий. Но когда мы говорим, что перевод приемлем, то имеем в виду некую общую взаимосвязь между исходным и получившимся текстом — не идентичность, эквивалентность или аналогию, а ту самую сложную зависимость, которая называется хорошим соответствием.

Вот в чем правда о переводе.

32. «Аватар» — притча о переводе

Во время недавней поездки в Индию, где я надеялся расширить свои знания о переводе, в свободный вечер я пошел в кино и посмотрел затертую копию самого, кажется, дорогостоящего фильма в мире. К моему восторгу и удивлению, «Аватар» оказался притчей о переводе, вот почему в конце этой книги я и решил о нем поговорить.

Герой научно-фантастического фильма Джеймса Кэмерона — это человек, превращенный учеными в другое существо: ростом в девять футов, с цепким хвостом и удивительными летательными возможностями. Его задача — проникнуть в общество таких существ, мешающих работе галактической ресурсодобывающей компании, и переслать своим руководителям информацию, которая позволит убрать местных обитателей с дороги. Внутри своей новой эффектной оболочки он остается человеком.

Однако, помимо внешнего сходства с аборигенами Пандоры, наш герой приобретает и другие их свойства. Становясь местным, он переходит на сторону принявшего его сообщества. Эти странные создания борются за возможность оставаться собой, вести привычную жизнь. И наш герой стремится защитить их право на своеобразие.

При этом уважение к своеобразию в фильме явно рассматривается как человеческая ценность. Так что же наш герой — один из них или в глубине души по-прежнему один из нас? Идет ли человечество по стопам ресурсодобывающей компании или же наши мечты и души, по сути, воплощены в этих странных существах?

Фильм не дает определенного ответа на этот вопрос. Перевод ставит тот же вопрос и тоже оставляет открытым. Как может сильно измененное высказывание — иной раз снабженное словесным эквивалентом девятифутового хвоста — сохранять глубинную суть?

Практика перевода, как и фантазия Кэмерона, исходит из двух допущений. Первое — все мы разные: мы говорим на разных языках и под влиянием специфики своих языков существенно по-разному видим мир. Второе — мы все одинаковые: мы испытываем общие чувства, обмениваемся общей информацией, можем достичь общего понимания и так далее. Без этих двух допущений перевод немыслим.

Как немыслимо и то, что мы называем общественной жизнью.

Перевод — иное название человеческого бытия.

Вместо эпилога: послевавилонское столпотворение

В большинстве научных дисциплин истории из Ветхого Завета перестали рассматриваться как источники информации или инструменты мышления. Переводоведение — исключение. Переводоведы продолжают уделять исключительное внимание библейскому повествованию о происхождении лингвистического разнообразия{171}. Далеко не очевидно, что это не пустая трата времени.

Вавилонская башня описана в главе 11 Книги Бытия. В первой ее строке утверждается, что сначала «на всей земле был один язык и одно наречие».

Это кажется не слишком правдоподобным. Все, что мы знаем о языковом поведении человека, все, что мы в нем наблюдаем, никак не позволяет прийти к выводу, что когда-то на земле был всего один язык.

В остальной части этой главы Бытия рассказывается о том, как предки еврейского народа перешли из состояния предполагаемого лингвистического единства к разнообразию, явно характерному для тех мест, где они жили три-четыре тысячи лет назад.

В многочисленных комментариях к библейской истории о Вавилонской башне переплетаются всевозможные религиозные, философские, исторические, культурные, археологические и филологические рассуждения. Отражены ли в этих стихах Бытия какие-то реальные события? Или их надо воспринимать как миф, призванный объяснить то, что есть, или то, что было? Для нашей книги не имеет значения, действительно ли на месте нынешнего Бабиля в Ираке был построен зиккурат в честь ассирийского бога Мардука, посещал ли его Геродот и когда этот зиккурат рухнул. Для понимания того, что такое язык и перевод, не важно, существует ли связь (и если да, то какая) между библейской историей о Вавилонской башне и шумерским «Заклинанием Нудиммуда». Не важно и то, выбираем ли мы из вороха комментариев те, которые расценивают языковое многообразие как Ужасный Хаос (а таких существенное большинство), те, в которых утверждается, что у него есть и Положительная Сторона, или те немногие, которые считают его Верхом Совершенства{172}.

Важно одно: готовы ли мы из-за первого стиха главы 11 Бытия не рассматривать никаких других версий возникновения человеческой речи. Циники могли бы сказать, что именно в этом и заключается цель религиозных текстов. Но перевод — это не вопрос веры. Это кое-что поинтереснее.

Из предположения об изначальном едином языке делается вывод, что взаимопонятность — идеальное или естественное состояние языка как такового. Отсюда следует, что перевод — это компенсационная стратегия, разработанная лишь для преодоления далекой от идеала ситуации. Тем самым неявно, но оттого не менее определенно, поощряются многочисленные попытки создания языков, которые хотя бы в каких-то отношениях превосходят имеющиеся{173}.

Сомнительная история о Вавилонской башне получила неявное и невольное обоснование в трудах исторических лингвистов XIX и XX веков. Они старались сгруппировать языки в семьи и реконструировать общих предков родственных языков, а также правила, по которым формировался каждый из языков-потомков. Обнаружение фамильного сходства между санскритом, греческим, латынью и древнеперсидским показало прошлое в новом свете, заставив думать о едином источнике целого спектра языков, на которых говорили на всей территории между Северной Индией и Атлантическим океаном.

Эти увлекательные открытия позволили взглянуть на историческое развитие современных языков как на каскад, стекающий со склона времени и разделяющийся на реки и ручьи. На ныне недоступной вершине располагался, должно быть, единый источник великой семьи, объединяющей языки Северной Индии со многими языками Запада, — протоиндоевропейский язык; а еще выше — ностратический язык: предполагаемый предок индоевропейской группы языков и других групп европейских и азиатских языков; а на самой большой высоте — протомировой, довавилонский язык, исходный единый язык человечества.

Кто-то рассматривал суть лингвистических изменений и диверсификации через очки дарвинизма. Для них увеличение сложности живых существ от одноклеточных до изощренного человеческого организма служило моделью для понимания «эволюции языка»: от убогого утилитарного языка собирателей и охотников до изысков Французской академии. Другим казалось, что языковые изменения низводят античные языки с их лаконичным таинством до невразумительного гомона городских улиц. Но за всеми этими научными (а часто просто ученическими) изысканиями лежало одно, редко подвергавшееся сомнению убеждение: по сути, все языки — это одно и то же, потому что в начале они были одним и тем же.

На деле же гораздо больше доказательств в пользу обратного. Хоть в притче о Вавилонской башне и утверждается, что сначала язык был единым, свидетельствует она лишь о том, что для одного народа в 3-м или 2-м тысячелетии до н. э. лингвистическое разнообразие было важным жизненным обстоятельством.

Если же исходить из предположения, что все языки — лишь разные формы одного и того же, возникает вопрос: что именно их объединяет? В XX веке самым убедительным ответом на этот вопрос казалась грамматика.

Мысль о том, что грамматика — общее свойство всех человеческих языков, выглядит гипотезой, которую можно отвергнуть или принять, проверив на соответствие фактам. На деле же происходит по-другому. Ее обычно считают аксиомой, краеугольным камнем. Она «объясняет», почему сигнальные системы животных и механизмов не являются языками. Поскольку не похоже, чтобы у огней светофора и лая собак были правила сочетания или способность порождать новые комбинации, у них нет грамматики, а поскольку языков без грамматики не бывает, собачий лай и сигналы светофоров — не языки. Что и требовалось доказать.

На основе того же порочного круга рассуждений из аксиомы грамматичности следует, что те звуковые реакции человека — хмыканье, мэканье, визг, хихиканье, бормотанье, заиканье, вскрики, междометия, фигуры умолчания, бессмысленные слова, бульканье, агуканье, детский лепет, воркование любовников в постели и так далее, — которые не раскладываются на существительные, глаголы и паузы, не заслуживают внимания языковедов.

Но даже если оставить в стороне весь спектр «неграмматических» и «нелингвистических» издаваемых людьми звуков, грамматики реальных языков регулируют такую бездну разнообразных параметров, что смысл утверждения «общее для всех языков — это наличие грамматики» понять трудно. Неизбежно возникает другой вопрос: что общего у всех грамматик?

Трудно найти грамматическую категорию, которая имелась бы во всех человеческих языках. Многие языки, например русский и китайский, обходятся без артиклей, подобных английским a и the. Во многих языках нет категории рода (в устной финской речи нет различия между он, она и оно). Множество больших и малых языков не делают различий по числам (в китайском — опять же — нет специальных форм для двойственного и множественного числа). Довольно очевидно, что нет особой нужды в прилагательных — даже в английском, чтобы назвать что-то красным, можно воспользоваться словами tomato[166] и beetroot[167]; приставки позволяют различать большие и маленькие разновидности одних и тех же предметов (minibus[168] — по-английски, hypermarché[169] — по-французски) точно так же, как это делается с помощью суффиксов в итальянском (omaccione — крупный мужчина), в латыни (homunculus — маленький человек) и русском (домик — маленький дом). Аргентинский шутник Хорхе Луис Борхес выдумал язык без существительных, где все выражается с помощью глаголов и наречий. Чтобы сообщить, что на небе видна голубоватая луна, достаточно сказать «лунит голубовато». Вид по-настоящему грамматически оформлен лишь в некоторых языках (например, в русском), а время очевидно избыточно даже в тех языках, где оно есть. Предложение I go to Paris tomorrow[170] звучит по-английски совершенно правильно, точно так же, как по-французски — Napoléon entre dans Moscou en août 1812[171]. Поскольку указано реальное время (tomorrow и 1812), грамматический показатель времени становится ненужным. Лишь в некоторых языках есть эвиденциальность; в целом ряде языков нет предлогов, а во многих других нет агглютинации. В английском почти нет падежей (если не считать вариаций he-him, who-whom и аналогичных), а в китайском нет самого понятия падежа.

И так далее, и тому подобное. У английских смысловых глаголов нет наклонения (за него отвечают специальные слова, такие как may, should, ought), зато в албанском наклонение позволяет выразить всевозможные эмоции, включая восхищение. Гармония гласных — базовое свойство венгерского: вы говорите a moziba, если ходили в кино, и az étterembe, если в ресторан, потому что в первом случае звуки о и i требуют суффикса ba, а во втором звуки é и e нуждаются в суффиксе be. В преобладающем большинстве мировых языков ничего подобного нет.

Охота за общей для всех грамматик «универсальной грамматикой» идет уже давно, примерно с тем же успехом, что и поиск Священного Грааля{174}. Однако на некотором уровне ответ очевиден, потому что носит характер определения: все грамматики содержат правила объединения свободных элементов в допустимые предложения.

Проблема с этим определением тоже очевидна: в первую очередь предложение — грамматическое понятие. Является ли акт естественной речи предложением, с ходу неясно. Не только в стихах Малларме неясно, где ставить точку. Прислушайтесь к своим детям! Они никогда не заканчивают предложения как следует.

Верно, что на любом человеческом языке можно составлять предложения. Но так же верно, что в устной речи грамматически правильные предложения встречаются нечасто. Вот пишем мы обычно предложениями. И то не всегда.

Вторая большая проблема с аксиомой грамматичности — с той идеей, что язык языком делает грамматика, — состоит в том, что ни у одного живого языка пока что нет грамматики, которая описывала бы абсолютно все высказывания (включая предложения) носителей этого языка. «Грамматика английского» — как и любого другого языка — еще не завершена, и скорее всего вечно будет в процессе создания.

Пробелы такого масштаба в аэродинамике или в теории вероятности не позволили бы братьям Райт оторваться от земли, а Британской национальной лотерее заниматься благотворительностью.

Ахиллесову пяту грамматикоцентричной теории можно описать так: поскольку универсальная грамматика по-прежнему неуловима и ни для одного наречия не удалось пока построить исчерпывающей грамматики, каждый говорящий житель планеты знает нечто такое, чего не знает грамматика.

Поэтому давайте отвлечемся от библейской истории и школьных премудростей. Предположим, что в каждой форме человеческого поведения, которое мы называем языковым, есть нечто общее для всех языков. Что это? Что позволяет безошибочно определить некоторый набор произносимых людьми звуков как язык?

Это сложный вопрос, и тут трудно понять, с чего начать. Но давайте попробуем начать без всяких предварительных предположений. Одна из первых очевидных вещей связана с руками.

В мире нет такого языка, на котором говорили бы вслух, не сопровождая речь движениями рук. И чем больше говорящий сосредоточен на своем выступлении, тем больше он жестикулирует. Понаблюдайте за синхронистами в их стеклянных кабинах в Люксембурге или в Женеве. Хотя не ожидается, что на них кто-то будет смотреть, все они — говоря на немецком, эстонском, арабском или нидерландском — яростно жестикулируют, просто для поддержания темпа речи. Движения рук — это важная, неосознанная, неотъемлемая часть естественной речи.

Таким образом, мы можем начать с надежного и воспроизводимого наблюдения: естественная речь — это частично (но непременно) «ручная работа»{175}. Хотя есть и очевидное исключение, подтверждающее это правило. Ведущие теленовостей на большинстве языков совсем не жестикулируют — они держат руки на столе, под столом или перебирают лежащие перед ними бумаги. Это потому что они только делают вид, что говорят со зрителями, а на самом деле просто читают текст с экрана телесуфлера. Аналогично если лектор размахивает руками, то он почти наверняка импровизирует, ведет живой, непосредственный диалог с аудиторией. Тот же, кто читает вслух «по бумажке», обычно опускает руки или кладет их на стол. Разговаривать и читать вслух — это разные вещи.

И наоборот, мелкая, не связанная с речью работа пальцами почти всегда вызывает движение губ. Посмотрите на человека, вдевающего нитку в иголку, — мало кто при этом не закусывает губу или не кривит рот.

Что связывает руку и рот? Самая очевидная связь — еда. Рука человека и многих других приматов используется для того, чтобы класть пищу в рот, который одновременно является органом речи.

Еда и говорение — два отдельных вида деятельности, у которых много общего. В обоих участвуют рука и рот. Более того, задействуются почти одни и те же мускулы. Наверное, именно поэтому делать то и другое одновременно считается неприличным. Для маленьких детей, которые еще не способны толком контролировать свои мышцы, это может быть и довольно опасно.

В свете этого говорение можно рассматривать как паразитическое использование органов, основная функция которых — обеспечивать выживание. Но тогда какой же была исходная функция этого чудесного, дополнительного, альтернативного использования губ, языка и мускулов, контролирующих дыхание и глотание? Как она коррелирует с другими применениями рук вообще и кистей рук в частности?

Коммуникативное значение жестов в разных культурах и обществах существенно различается, но эти различия далеко не так велики, как велик диапазон разных звуков, слов и грамматических структур в языках мира. Хлопок по спине, пожатие плечами или тычок в живот имеют не совсем одинаковое значение в разных уголках мира, но они гораздо более «транспортабельны», чем любое слово или звук, которые я могу произнести. Даже крик о помощи, взрыв смеха или вопль боли менее универсальны, чем прикосновение к руке.

Членораздельная речь, возникая в какой-то момент у одной или нескольких групп наших предков, добавляла коммуникационный канал, радикально отличный от использования рук. Он был намного менее транспортабельным, чем все имевшиеся ресурсы. Возможно, именно по этой причине он и прижился.

Хорошо известно, что во многих сферах жизни между целью изобретения и его реальным использованием может не быть никакой связи. Зонтик, может быть, и призван служить защитой от дождя, но в одном печально известном случае он был использован для убийства диссидента на мосту Ватерлоо. Спички обязаны своим существованием нашему желанию иметь удобный и дешевый способ разжигать огонь, но прекрасно подходят и в качестве зубочисток. Поэтому не надо путать то, для чего вещь предназначена, с тем, как она может быть использована. Очень странно, что почти ни в одном серьезном исследовании языка и перевода не уделяется внимания этому базовому правилу.

Сам факт лингвистического разнообразия явно указывает на то, что речь возникла не как средство коммуникации с другими группами похожих созданий. Если бы она была для этого, то наши предки все сделали неправильно. Надо было сразу же от нее отказаться.

Точно так же нет никаких оснований полагать, что язык возник для коммуникации внутри группы. Внутригрупповые коммуникации и так совершались — с помощью рук, тел, лиц. Многие виды животных явно общаются. Это можно увидеть в зоопарке.

Мы думаем, что говорим и пишем для передачи информации. Так нас учили в школе. Но если мы — как посетители человеческого зоопарка — понаблюдаем за речевой деятельностью людей, то заметим совсем иное.

Как и любое другое применение губ и рук — улыбка, поглаживание, надувание губ или удары кулаком, — звуковые сигналы устанавливают связи между людьми, которым нужно или хочется быть связанными, например для взаимопомощи, установления иерархии или выражения враждебности. С этой точки зрения няня, воркующая над младенцем, выполняет языковое действие того же общего плана, что и честолюбивый студент, который приветствует меня с повышением тона на последнем слоге: Good morning, sir[172]. Если это коммуникативные акты, то придется переопределить понятие коммуникации: это не передача ментального состояния от А к В (и тем более не просто передача информации), а установление, усиление и модификация прямых межличностных отношений. Однако лучше было бы сказать: это не коммуникация, а речевое общение. Речь позволяет устанавливать отношения с другими людьми.

У крупных приматов эту роль играет хорошо изученная процедура груминга (чистки). Груминг связывает мать с ребенком, устанавливает иерархию («порядок клевания») среди самцов, связывает самцов и самок перед совокуплением и вообще в широком смысле объединяет весь клан или группу совместно проживающих животных. Но груминг требует существенных затрат времени. При превышении популяцией определенного размера его становится трудно использовать для общения. Робин Данбар предположил, что сообщество, объединенное грумингом, может достичь размера примерно в пятьдесят пять особей, прежде чем распасться. После разделения сообщества груминг между его частями становится невозможен: вы принадлежите либо к старой группе, либо к новой. Нельзя ловить блох у «неродных» шимпанзе{176}.

Существует разительное сходство между этой картинкой социальной жизни приматов и тем, как реально разговаривают люди. Членораздельная речь позволяет группе увеличиваться значительно, но не бесконечно. Речь любого индивидуума — часть его личности как члена некоторого сообщества, определяемого областью, регионом, городом, возможно, даже улицей и несомненно кланом или семьей. Диалектные варианты — еще один аспект лингвистического разнообразия — играют ту же структурирующую функцию, что и груминг у шимпанзе. Коротко говоря, язык определяет этническую принадлежность.

В данном контексте этническая принадлежность не имеет ничего общего с родословной, наследственностью, расой, группой крови или ДНК. Она определяется тем, как образуется и самоопределяется социальная группа.

Поразительное разнообразие акцентов, которые можно услышать у обитателей Британских островов, ярко демонстрирует, как тонко манера говорить разделяет людей на группы. Разные звуки указывают на проживание в Эссексе, Норфолке, одной из трех частей графства Йоркшир, Тиссайде, Эдинбурге, Абердине, Оркни, Шетланде, Люисе, Глазго, Ливерпуле, Манчестере, Бирмингеме, Северном или Южном Уэльсе, Сомерсете, Скили, Соленте и Кенте; а в довершение всего лондонский акцент, который теперь называют эстуарным, на слух разделяется на два, в зависимости от того, живете вы на северном или южном берегу мутного устья Темзы. Кроме того, есть особенности произношения, которые подавляют региональные или сливаются с ними, указывая на место в иерархии британского общества: от произношения уроженцев фешенебельного Мейфэра до сходного, но не идентичного выговора выпускников частных школ (которые называются общественными), выпускников общественных школ (которые называются грамматическими) и до остальных. Конечно, некоторые копируют не одноклассников, а ведущих передачи Би-би-си (это, вероятно, мой случай), демонстрируя приверженность идее «образованной речи» как наиболее авторитетного (в культурном смысле) диалекта. В Великобритании стоит вам открыть рот, как вы уже оповестили всех о том, откуда вы родом и к какому классу общества принадлежите.

В мюзикле «Моя прекрасная леди», основанном на пьесе Бернарда Шоу «Пигмалион», которая в свою очередь является пересказом гораздо более древней истории, профессор Хиггинс вопрошает: «Почему же англичане не учат своих детей говорить?» На это следовало бы ответить так: еще как учат, профессор Хиггинс. Детей учат объявлять, что они родом из Тайнсайда или Абердина, выпускники Итона или рядовые британцы, леди из Эдинбурга или рыбаки из Ньюквея. Британец просто не может этого не услышать. Если письменный английский играет роль международного языка общения, то английская речь — как и любая другая — позволяет весьма детально вас охарактеризовать.

Это свойство присуще всем человеческим языкам, и, вероятно, лишь оно является поистине универсальным. Каждый язык говорит слушателю, кто вы, откуда пришли и к какому обществу принадлежите. Лингвистическое разнообразие, включая мельчайшие нюансы произношения, в рамках взаимопонятной речи, — механизм, с помощью которого выполняется эта базовая социальная функция.

Речь сообщает еще больше подробностей об индивидуальности говорящего. Никакие два человека не произносят в точности одинаковые звуки, даже если говорят на одном местном варианте языка. Когда мне звонила теща, она всегда начинала со слов Allo! C’est moi![173] Пустые слова, думал я каждый раз. Но ее клишированное приветствие лишь отчасти было предназначено для установления связи. Главным образом оно подтверждало наши межличностные отношения, основанные на непреодолимом различии между нею и мной. Каждый речевой акт, что бы ни было сказано, делает именно это.

Индивидуальное произношение и формы речи различаются не потому, что для этого есть физические, интеллектуальные или практические причины, — пародисты показывают, что при достаточном старании можно сымитировать сонограмму другого человека. Индивидуальная речь потому и индивидуальна, что одна из фундаментальных и, возможно, первичных целей говорения — служить средством дифференциации, не только указывая, откуда вы родом, каково ваше социальное положение, к какому клану или банде вы принадлежите, но и то, что «я — это я, а не вы».

В истории с Вавилонской башней все шиворот-навыворот. Человеческая речь, скорее всего, исходно предназначалась для демонстрации различий, а не общности.

В малонаселенных частях света, где путешествия затрудняются географическими особенностями — высокими горами, безводными пустынями или густыми джунглями, — лингвистическое разнообразие особенно велико. Это объясняется тем, что племена, живущие в Папуа — Новой Гвинее на великих австралийских равнинах и в бассейне Амазонки, не часто вступают в контакты со своими соседями. Даже в такой развитой стране, как Швейцария, физические препятствия, столетиями затруднявшие контакты между жителями тамошних многочисленных высокогорных долин, оставили свой след в виде долгого сосуществования четырех основных языков. А вот там, где географические условия больше благоприятствуют путешествиям, а следовательно, и контактам, обменам, торговле и войнам, лингвистическое разнообразие куда меньше. Языки объединяются, когда объединяются люди.

Поэтому давайте откажемся от старого представления о лингвистическом разнообразии как о множестве ручейков, текущих по склону горы из одного ледника. Лучше представим его себе как беспрерывно меняющееся множество ручьев, родников, запруд и тающих снегов, стекающих вниз навстречу друг другу и объединяющихся в более полноводные реки. Английский опять-таки являет собой один из крайних случаев — в число его известных источников входит германский язык англов и саксов, французский, выученный норманнскими солдатами, захватившими остров в 1066 году, в сочетании с солидной добавкой латыни, горстью датского, щепоткой кельтского и обрывками из по меньшей мере сотни языков со всего света. В настоящее время он, похоже, выходит из берегов, проникая во множество других потоков. Но это не повод для беспокойства. Вероятность того, что английский поглотит все остальные языки, не больше, чем вероятность впадения Амазонки и Волги в одно море. В любом случае, как мы видели, благодаря базовому механизму лингвистической дифференциации английский маркирует различия не в меньшей степени, чем любой другой язык.

Из этого следует, что перевод появился не после падения Вавилонской башни. Перевод появляется тогда, когда какой-то группе людей приходит в голову светлая мысль, что, пожалуй, стоит поговорить с чуваками из соседнего квартала или обитателями другого горного склона. Перевод — первый шаг к цивилизации.

Между возникновением устной речи, которая стала выполнять социальные функции груминга, и изобретением алфавита прошли сотни тысяч или даже миллионы лет. За это время, которое навсегда осталось незадокументированным, человеческие сообщества обнаружили, что с помощью речи можно не только поддерживать порядок в своих семьях, кланах и племенах, но и делать многие другие вещи.

И с большинством этих других вещей перевод справляется. А вот выполнять, имитировать или дублировать межличностные функции человеческой речи с его помощью невозможно. Как мы писали в одной из предыдущих глав, переводчики не подставляют диалект вместо диалекта при переводе между установившимися языками. Hallo, darling, Yalrite? и Wotcha, mate — это формы приветствия, характерные для денди, уроженца Глазго или лондонца соответственно. Они могут быть переводами фразы bonjour, monsieur, но функция, которую они выполняют невольно и неизбежно, — это сообщение о принадлежности к определенному сообществу и ни к какому другому. Не стоит и пытаться передавать этническую, самоидентифицирующую составляющую высказывания. Любая другая формулировка на том же или другом диалекте или языке создает другую личность.

Если вы ищете невыразимое, то вот оно. Это совершенно очевидно. При переводе теряется не поэзия, а принадлежность к сообществу. Эту функцию языка — формирование сообщества — перевод просто не способен выполнить.

Но почти все остальное переводу подвластно. Именно перевод — в большей степени, чем сама речь, — служит неопровержимым доказательством человеческой способности думать и передавать свои мысли другим.

Давайте больше переводить.

Объяснения и благодарности

Я хотел написать о переводе с одного естественного языка на другой, поэтому не упомянул о слове перевод как о термине в математике, логике и информатике. Иначе это была бы уже другая книга.

Не удалось мне коснуться и особенностей военного перевода, перевода в зонах боевых действий и в больницах. Тут я полный профан. У бесстрашных языковых посредников, которые трудятся в этих сферах, наверняка есть чему поучиться.

Читатели, знакомые с переводоведческой литературой, заметят и другие пробелы. Часть из них сделана сознательно. Эссе Джорджа Стайнера «После Вавилона» до сих пор имеется в продаже, а причины, по которым я не хочу более комментировать эссе «Задачи переводчика» Вальтера Беньямина, приведены в публикации Cambridge Literary Review 3 (June, 2010): 194–206.

Многие, чьими результатами я воспользовался, упомянуты в ссылках и примечаниях, но есть еще люди и организации, которые помогли мне советами, замечаниями и другими менее формальными вещами. Всем — и ныне здравствующим, и, увы, уже покойным, — кто оказал мне ценную, хотя порой и невольную помощь, я хочу выразить свою искреннюю благодарность. Вот они (надеюсь, что никого не забыл): Рут Адлер, Валери Агиляр, Эстер Аллен, Сринавас Бангалор, Алекс Беллос, Нат Беллос, Джордж Берманн, Сюзан Бернофски, Джим Брогден, Оливия Кофлан, Карен Эммерих, Майкл Эммерих, Денис Фини, Михаил Гордин, Джейн Грейсон, Том Хэр, Рой Харрис, Сюзан Харрис, Джеймс Ходсон, Дуглас Хофштадтер, Сюзан Инграм, Адриана Джейкобз, Дэвид Джонс, Грэм Джонс, Патрик Жоспен, Джошуа Катц, Сара Кей, Карин Кеннеди, Мартин Керн, Джуди Лаффан, Элла Ласло, Эндрю Лендрам, Перри Линк, Симон Маркези, Хедер Мауинни, Илона Морисон, Сергей Ушакин, Клэр Патерсон, Жорж Перек, Кэти Пинке, г-н Прайс, Курт Рихенберг, Анти Саар, Ким Шеппеле, Бэмби Шиффелин, «Фрогги» Смит, Джонатан Чарльз Смит, Лоуренс Венути, Линн Виссон, Керим Ясар, Фрома Цейтлин; библиотека Школы устного и письменного перевода Женевского университета, сотрудники библиотеки Фейерстоун, Принстон (Нью-Джерси), докладчики и слушатели принстонских переводческих завтраков со времени их учреждения в 2008 году и четыре выпуска студентов (2008–2013), которые, записавшись на мой курс по переводу TRA 200 Thinking Translation, заставили меня о многом задуматься.

Уведомление об обладателях авторских прав

Я приложил все возможные усилия, чтобы связаться с обладателями авторских прав до публикации. В случае обнаружения каких-то пропусков или ошибок издатель обязуется исправить их при первой возможности.

English translation of Marot, reproduced with the kind permission of Professor Douglas Hofstadter.

Scientific pastiche, from Cantatrix Sopranica et autres écrits scientifiques, 1991, Éditions du Seuil, Paris, © Georges Perec; published in the UK as Cantatrix Sopranica: Scientific Papers of Georges Perec, 2008, Atlas Press, London.

Anadalam 1, from La Vie mode d’emploi (ed. Magné), 1978, Hachette-Littératures. P. 141, © Georges Perec; published in the UK as Life A User’s Manual, 2008, Vintage. P. 110, © David Bellos, reprinted by permission of The Random House Group Ltd; and in the USA as Life A User’s Manual New ed., 2009, David R. Godine publishers. P. 125, © David Bellos.

Anadalam 2, from La Vie mode d’emploi (ed. Magné), 1978, Hachette-Littératures. P. 142, © Georges Perec; published in the UK as Life A User’s Manual, 2008, Vintage. P. 110, © David Bellos, Reprinted by permission of The Random House Group Ltd; and in the USA as Life A User’s Manual New ed., 2009, David R. Godine publishers. P. 125, © David Bellos.

Japanese translation terms from Michael Emmerich, ‘Beyond Between: Translation, Ghosts, Metaphors’, posted online at wordswithoutborders.org, April, 2009, reproduced with the kind permission of Professor Michael Emmerich.

Finnish translation of the sight poem courtesy of the translator, Reijo Ollinen, originally quoted in Andrew Chesterman, Memes of Translation, John Benjamins, 1997. P. 61.

French version of Humpty Dumpty from Luis d’Antin van Rooten, Mots d’Heures, Gousses, Rames, Grossman, 1967.

Gibberish song from Charlie Chaplin’s Modern Times, 1936 courtesy of the Chaplin estate, Copyright © Roy Export S. A.S. All rights reserved.

From De La Grammatologie, Jacques Derrida, © Editions de Minuit; published in English as Of Grammatology, Jacques Derrida. Translated by Gayatri Chakravorty Spivak. © 1998 The Johns Hopkins University Press. Reprinted with permission of The Johns Hopkins University Press.

Letter from Estonian translator reproduced with the kind permission of Anti Saar.

Leonard Bloomfield from Leonard Bloomfield, Language, H. Holt & Co., 1933. P. 140.

Perec’s word-killer from La Vie mode d’emploi (ed. Magné), 1978, Hachette-Littératures. P. 341, © Georges Perec; published in the UK as Life A User’s Manual, 2008, Vintage. P. 287, 288, © David Bellos, Reprinted by permission of The Random House Group Ltd; and in the USA as Life A User’s Manual New ed, 2009, David R. Godine publishers. P. 327, © David Bellos. P. 304

From War and Peace, by Leo Tolstoy, translated by Rosemary Edmonds, © Penguin Classics

Shunkouliu reproduced with the kind permission of Professor Perry Link, University of California at Riverside.

Asterix 1 © 2011 Les éditions Albert René / Goscinny-Uderzo.

Astertix 2 © 2011 Les éditions Albert René / Goscinny-Uderzo.

Israeli ‘Onegin stanza’ from Another Place, a Foreign City, by Maya Arad, copyright © by Xargol Books Ltd., Tel-Aviv, 2003; translated into English by Adriana Jacobs and reproduced with her kind permission.

Nabokov on translation from Eugene Onegin: A Novel in Verse by Aleksandr Pushkin, translated and with a commentary by Vladimir Nabokov, Routledge, 1964. Vol. 1. P. vii — ix, © Princeton University Press.

Sybil from La Disparition, Georges Perec, 1969, Editions Denoël, in the translation, A Void, by Georges Perec, translated by Gilbert Adair, published by Harvill Press. P. 107, 108. Reprinted by permission of The Random House Group Ltd.

Pete the Strangler from White Dog, Romain Gary, 1970. Reprinted courtesy of the author’s estate and The University of Chicago Press, 2004. P. 51.

The perfect language from From Babel to Dragomans: Interpreting the Middle East, Bernard Lewis, Oxford University Press, 2004, © of and reprinted with permission from The British Academy.

Japanese newspaper editorial translation reproduced with the kind permission of Professor Michael Emmerich.

Warren Weaver from Warren Weaver, ‘Translation’, in Machine Translation of Languages, by William N. Locke and A. D. Booth (eds.), published by The MIT Press.

FAHQT from ‘A Demonstration of the Nonfeasibility of Fully Automatic High Quality Translation’, Yehoshua Bar-Hillel, (1960), in Language and Information — Selected Essays on their Theory and Application, Addison-Wesley Publ./Jerusalem Academic, 1964. P. 174.

Joke visiting card 1 from La Vie mode d’emploi (ed. Magné), 1978, Hachette-Littératures. P. 341, © Georges Perec; published in the UK as Life: A User’s Manual, 2008, Vintage. P. 287, 288, © David Bellos. Reprinted by permission of The Random House Group Ltd; and in the USA as Life A User’s Manual New ed., 2009, David R. Godine publishers. P. 327, © David Bellos.

Joke visiting card 2 from La Vie mode d’emploi (ed. Magné), 1978, Hachette-Littératures. P. 341, © Georges Perec; published in the UK as Life A User’s Manual, 2008, Vintage. P. 287, 288, © David Bellos. Reprinted by permission of The Random House Group Ltd; and in the USA as Life A User’s Manual New ed, 2009, David R. Godine publishers. P. 327, © David Bellos.

Haikus from One Hundred Frogs: From Matsuo Basho to Allen Ginsberg, by Hiroaki Sato, 1995, Weatherhill, Shambhala Publications Inc., Boston, MA, © Allen 305 Ginsburg, © James Kirkup, and © Curtis Hidden Page.

Wordsworth pastiche by Catherine M. Fanshawe, extracted from The Faber Book of Parodies, Simon Brett (ed.), 1984, Faber & Faber.

T. S. Eliot pastiche from The Sweeniad, by Myra Buttle (aka Victor Purcell), Secker & Warburg, 1958. Extracted from The Faber Book of Parodies, Simon Brett (ed.), 1984, Faber & Faber.

J. D. Salinger pastiche from Adam & Eve & Stuff Like That, by Ed Berman. Extracted from The Faber Book of Parodies, Simon Brett (ed.), 1984, Faber & Faber.

53 Days from 53 Jours, Hachette-Littératures, 1989, © Georges Perec; published in the UK as 53 Days, by Georges Perec, translated by David Bellos, published by Harvill Press, 1994. P. 61. Reprinted by permission of The Random House Group Ltd; and in the USA as 53 Days, David R. Godine publishers. P. 61 © David Bellos.

Примечания

Сноски

1

Здесь и далее цит. в пер. Валерия Кислова.

2

Хамти-Дамти сидел на стене… (англ.)

3

Бунгало, какао, томат, картофель (англ.).

4

В русском языке таким примером может служить компьютерный термин дистрибутив, имеющий значение, которого нет у английского слова distributive. (Все постраничные комментарии сделаны переводчиком.)

5

В русском языке таким примером может служить слово битлы, образованное от звукового перевода названия Beatles заменой английского окончания множественного числа на русское.

6

Свинина с чечевицей (фр.).

7

Месье виконт, мадам президент (фр.).

8

Давай! черт возьми! право же! (фр.).

9

Так точно; о боже!; слава Гитлеру (нем.).

10

Я ищу Титин (фр.).

11

Одно, одно, одно мгновение Одно, одно, одно чувство Одна, одна, одна любезность Одно, одно, одно таинство (ит.).

12

Боже мой! (нем.)

13

Боже мой! (фр.)

14

О господи! (англ.)

15

Ну (англ.).

16

Черт побери (фр.).

17

Право (же) (фр.).

18

Здесь и далее цит. в пер. с нем. Олега Попова.

19

И пришло разрушение (англ.).

20

Английский язык, август (англ.).

21

«Ах ты, господи, — подумал он, — какую я выбрал хлопотную профессию! Изо дня в день в разъездах». — Пер. с нем. Соломона Апта.

22

Традиционные, позитивные науки о письме способны лишь подавить подобный интерес. До определенного момента это подавление было даже необходимым условием развития позитивного знания. Онтофеноменологический вопрос о сущности, т. е. о (перво)начале письма, находился в плену философствующей логики; сам по себе он мог лишь парализовать и обесплодить историческое и типологическое исследование фактов.

Следовательно, мы не собираемся сравнивать весомость этого вопроса о предпосылках суждения (pre-judicielle) — жесткого, необходимого и в известном смысле несложного вопроса о праве — с мощью и действенностью тех позитивных исследований, которые теперь развертываются перед нашими глазами. Никогда еще вопрос о происхождении и системе различных видов письма не был предметом столь глубоких, обширных, основательных исследований. Поскольку вопросы в некотором смысле вообще невесомы, речь тем более не идет о том, чтобы сравнить вес данного вопроса и соответствующих научных открытий. И все это потому, что его вытеснение оказало реальное воздействие на само содержание исследований, затрагивающих в данном случае преимущественно проблемы определения и проблемы начала (commencement). — Пер. с фр. Натальи Автономовой.

23

Вы (англ.).

24

Джил любит Джека (англ.).

25

Обещать, предупреждать, советовать, угрожать, жениться, нарекать, называть, присуждать (англ.).

26

У Хомского: Colorless green ideas sleep furiously.

27

Бесцветные зеленые идеи спят яростно (лат.).

28

Букв.: «Я обещаю, перекрещиваю сердце и надеюсь умереть» (англ.) — формулировка, используемая для того, чтобы подчеркнуть искренность и надежность обещания. Возможный вариант перевода: «Клянусь, чтоб мне не сойти с этого места».

29

Как дела? (англ.)

30

Республиканская кандидатура вице-президента вызвала негодование демократов (англ.).

31

Выбор госпожи Пэлин в качестве вице-президента для республиканского кандидата США шокировал демократическую партию (фр.).

32

В российском прокате фильм шел под названием «Простые сложности».

33

Это сложно (англ.).

34

Не так просто (англ.).

35

Коричневые ботинки (англ.).

36

Славная шапка пены на пиве (англ.).

37

Глава отдела (англ.).

38

Голова процессии (англ.).

39

Легкий чемодан (англ.).

40

Дневной свет (англ.).

41

Удар (англ.).

42

Свекла (англ.).

43

Пятьдесят голов в стаде (англ.).

44

Прибытие флота (англ.).

45

Заезжаете на парковку (букв. заводите нос автомобиля на парковочное место) (англ.).

46

Чепчик и капот (англ.).

47

Капюшон и капот (англ.).

48

Невесть что (фр.).

49

Дух времени (нем.).

50

Разрыв отношений (англ.).

51

Ты не забыл вынести мусор? (англ.)

52

Я обещал сводить дочку в кино (англ.).

53

Ребенок (англ.).

54

Пер. с фр. Валерия Кислова.

55

Амадис Гальский (исп.).

56

ЛЯГУШКА ПРЫГАЮЩАЯ ИЗ КАЛАВЕРАСА

Это там был один раз индивидуум, известный под именем Джим Смайли; это было зимой 49-го года, возможно, весной 50-го года, я не мне помню неточно. Это, что я полагаю, что это тот или другой, я помню, что грандиозный желоб не достигнут, когда он впервые прибыл в лагерь, но со всех сторон он был самым любимым человеком чтобы сделать ставку, которого один видел, делая ставку на все, что представлено, когда он мог найти противника; и когда он не этого мог не, он перешел на сторону против (искаж. англ.).

57

Буквальный (англ.).

58

Буквально (англ.).

59

Лингвистическая купель (фр.).

60

Быть (англ.).

61

У моего отца большой автомобиль (англ.).

62

У отец большой автомобиль (набор английских слов).

63

Словарь (нем.).

64

Заверения в дружбе (ит.).

65

Переводчик, трейдер (англ.).

66

Бедные (англ.).

67

Немытые (англ.).

68

Все приведенные здесь русские переводы этого стихотворения выполнены Сергеем Шоргиным.

69

Послушай (букв. «я говорю») (англ.).

70

Немного удачи (букв. «кусочек удачи») (англ.).

71

Пожимать руки (букв. «трясти руки») (англ.).

72

Типичное английское междометие.

73

Старина (англ.).

74

Американская сатирическая телепередача на Comedy Central, которую ведет актер Стивен Кольбер.

75

Исчезновение (фр.).

76

Реки и горы (англ.).

77

Поэзия — то, что гибнет в переводе (англ.).

78

Кто из ангельских воинств услышал бы крик мой?

Пусть бы услышал. Но если б он сердца коснулся

Вдруг моего, я бы сгинул в то же мгновенье,

Сокрушенный могучим его бытиём. С красоты начинается ужас.

Пер. с нем. В. Микушевича.

79

Пер. с фр. Н. Калягиной.

80

Поверните налево (фр.).

81

Направо (фр.).

82

Нечто вроде «фан-блин-тастический».

83

Черная серия (фр.).

84

Господь Бог (англ.).

85

Бог, господь наш (англ.).

86

Генеральная комиссия по терминологии и неологизмам (фр.).

87

Разновидность физических упражнений под джазовую музыку, гибрид слов jazz (джаз) и exercise (упражнение) (англ.).

88

В английской версии Евангелия воскресенье называется пальмовым.

89

Господин (англ.).

90

Госпожа (англ.).

91

Бог сказал Моисею: Я есмь Сущий. И сказал: так скажи сынам Израилевым: Сущий Иегова послал меня к вам.

И сказал еще Бог Моисею: так скажи сынам Израилевым: Господь, Бог отцов ваших, Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова послал меня к вам. Вот имя Мое на веки, и памятование о Мне из рода в род (Исх. 3: 14, 15, Синодальный перевод).

92

Пер. с нем. О. Попова.

93

Таблоиды, желтая пресса (фр.).

94

«И не пытайся», — сказала она презрительно (англ.).

95

«Это не имеет значения», — сказал он спокойно (англ.).

96

«А теперь тебе надо поспать», — сказал он ласково, но твердо (англ.).

97

«Убирайся!» — резко сказал Франк (англ.).

98

Презумпция категориальной принадлежности (англ.).

99

Американская Библия Благой Вести (англ.).

100

Иисус сказал расслабленному: сын мой, прощаются тебе грехи твои. Некоторые из учителей закона, которые были там, сказали сами в себе: Как смеет он говорить такое? Это богохульство. Только Бог может прощать грехи. Иисус тут же увидел их помышления, сказал: для чего вы мыслите такое? Что легче сказать расслабленному: прощаются тебе грехи, или сказать: встань, возьми постель свою и ходи? Я докажу вам, Сын Человеческий имеет власть на земле прощать грехи. И он сказал расслабленному: говорю тебе: встань, возьми постель твою, и иди в дом твой.

101

Министр финансов США собрался обнародовать сложный план по прекращению цунами (англ.).

102

Г-н Полсон намерен объявить о хорошем способе успокоить рынки (фр.).

103

А я хочу мороженое (англ.).

104

Вот так — он никогда ни на что не жалуется, но он все еще болен (искаж. англ.).

105

Обработка рукописи (фр.).

106

Перевод с русского (фр.).

107

Все правда (англ.).

108

Союз еврейских полисменов (англ.).

109

Английский, Август (англ.).

110

Мир и любовь (англ.).

111

Тотчас (фр.).

112

Чем скорее, тем лучше (англ.).

113

До свидания (яп.).

114

Друг (исп.).

115

Указатель переводов (лат.).

116

Во французском нет слова «невозможно» (фр.).

117

Убийство (англ.).

118

Убийство первой степени (англ.).

119

Убийство второй степени (англ.).

120

Непредумышленное убийство (англ.).

121

Лишение человека жизни (англ.).

122

Сопутствующие потери (англ.).

123

Декларация прав человека и гражданина (фр).

124

Декларация прав женщины и гражданки (фр.).

125

Мужчина (англ.).

126

Прав женщин (фр.).

127

Международный пакт о гражданских и политических правах (англ.).

128

Международный пакт об экономических, социальных и культурных правах (англ.).

129

Конвенция о ликвидации всех форм дискриминации в отношении женщин (англ.).

130

Конвенция против пыток (англ.).

131

Европейская конвенция о защите прав человека и основных свобод (англ.).

132

Law French (англ.) — исчезнувший рабочий язык английской (позднее также общебританской) юриспруденции XI–XVIII вв., основанный на англо-нормандском языке.

133

В переводе на современный английский предложение выглядит так: Richardson chief justice of the common bench at the Salisbury Court of Assize in Summer 1631 was assaulted by a Prisoner. He sentenced him for the felony, but after sentencing the prisoner threw a piece of brick at the said judge and narrowly missed him. For this we immediately drew up an indictement of the prisoner, and his right hand was amputated and fixed to the gallows where he was hanged forthwith in the presence of the court. (Главный судья суда общих тяжб Ричардсон на выездной сессии в Солсбери летом 1631 года. Было совершено нападение неким арестантом, который после объявления ему приговора бросил в вышеупомянутого судью обломком кирпича и едва не попал. После чего мы немедленно составили против него обвинительный акт, преступнику отрубили правую руку и прикрепили ее к виселице, на которой его и повесили сразу же в присутствии суда.)

134

Это не перевод (фр.).

135

До выхода Великобритании из ЕС.

136

Вишня (англ.).

137

Черешня (нем.).

138

Не предназначенные для потребления людьми туши животных и отходы (англ.).

139

Туши животных и отходы, не предназначенные для потребления людьми (англ.).

140

Пер. с англ. М. Гутнера.

141

Один из возможных переводов этого неоднозначного английского предложения: «Ручка в пенале».

142

Один из возможных переводов этого неоднозначного английского предложения: «Стойло в загоне».

143

Полностью автоматизированный высококачественный перевод (англ.).

144

Перевод с помощью компьютера (англ.).

145

В оригинальном издании к этой цитате была дана ссылка на сайт Белого дома. Однако в декабре 2018 г. она уже не работала — как пояснил автор, все документы администрации Обамы ныне перенесены на другой сайт. Документ «Стратегия американских инноваций» (в редакции 2011 г.) доступен по ссылке https://obamawhitehouse.archives.gov/sites/default/files/uploads/InnovationStrategy.pdf — но фразы про перевод в реальном времени в нем нет. По мнению автора, такая модификация документа может объясняться появлением Google Translate.

146

Вот дословный перевод диалога:

— Сударыня, вы знаете, как пишется «кат» в слове «катехизис»?

— Конечно: к-а-т.

— Прекрасно, — говорит пекарь. — А как пишется «дог» в слове «догматичный»?

— Д-о-г.

— Замечательно! А как пишется «***» в слове «бублики»?

— Но в «бубликах» нет «***»! — возражает старушка.

— Именно это я и пытаюсь объяснить вам все утро!

Для того чтобы сохранить юмор, диалог можно переписать так:

— Сударыня, вы знаете, как пишется «рожки» в слове «пирожки»?

— Конечно: р-о-ж-к-и.

— Прекрасно. А как пишется «сушки» в слове «несушки»?

— С-у-ш-к-и.

— Замечательно! А как пишется «бублики» в слове «продажа»?

— Но в «продаже» «бубликов» нет! — возражает старушка.

— О чем я вам и толкую!

147

В этом предложении семь слов (примеры 1 и 2, англ. и нем. соответственно).

148

Немецкие романсы (англ.). Английские слова lieder (романсы) и leader (лидер) читаются одинаково.

149

Девятнадцать способов посмотреть на Ван Вэя (англ.). В английском названии обыгрывается созвучие имени китайского поэта (Wang Wei) и выражения «один способ» (one way).

150

Сотня лягушек (англ.).

151

Вот несколько русских переводов:

Старый пруд! Прыгнула лягушка. Всплеск воды. Пер. Т. И. Бреславец

Старый пруд. Прыгнула в воду лягушка. Всплеск в тишине. Пер. В. Марковой

Старый пруд заглох. Прыгнула лягушка. Слышен тихий всплеск. Пер. Н. И. Конрада

152

В оригинале приведены пародии на английских авторов, но с разрешения Д. Беллоса в русском переводе сделана замена. Пародии взяты из книги «Парнас дыбом», Э. С. Паперная, А. Г. Розенберг, А. М. Финкель.

153

Стиль — это сам человек (фр.).

154

Стилистика (нем.).

155

Эго, подсознание, супер-эго, эмпатия, сублимация (англ.).

156

Я, это, сверх, проникновение, перенесение (нем.).

157

Самая высокая скорость поезда «Евростар», достигнутая в июле 2003 г. во время испытания линии высокоскоростных электропоездов в Великобритании (фр.).

158

School… École — «Школа», Exit… Sortie — «Выход» (англ. и фр. соответственно).

159

Мой дядя (англ.).

160

Если ты думаешь, девочка, девочка (фр.).

161

Подражания (англ.).

162

Пер. с нем. Н. В. Самсонова, С. И. Ершова, Ю. И. Айхенвальда.

163

Капитуляция (фр.).

164

Сумасшедшая боль (фр.).

165

Сравнительное третье (лат.).

166

Томат (англ.).

167

Свекла (англ.).

168

Микроавтобус (англ.).

169

Гипермаркет (фр.).

170

Я еду в Париж завтра (англ.).

171

Наполеон захватил Москву в августе 1812-го (фр.).

172

Доброе утро, сэр (англ.).

173

Алло, это я (фр.).

Комментарии

1

Hofstadter D. Le Ton Beau de Marot: In Praise of the Music of Language. Basic Books, 1997. P. Ia.

2

Trivedi H. In Our Own Time, on Our Own Terms: «Translation» in India // Th. Hermans (ed.). Translating Others. St. Jerome, 2006. Vol. 1. P. 102–119.

3

Blanche-Benvéniste C. Comment retrouver l’expérience des anciens voyageurs en terres de langues romanes? // V. Conti and F. Grin. S’entendre entre langues voisines: vers l’intercompréhension. Chêne-Bourg: Georg, 2008. P. 34–51. О лингва франка см.: Holm J. An Introduction to Pidgins and Creoles. Cambridge UP, 2000.

4

В разных источниках приводятся разные числа — от пяти до семи тысяч. Мы берем наивысшую оценку, но для наших рассуждений точное число не имеет значения.

5

Эти взятые из Википедии числа включают и тех, у кого соответствующий язык не первый. А поскольку многие говорят на нескольких основных языках мира, общая численность говорящих на тринадцати самых распространенных языках может превышать население Земли. Численность носителей иная: китайский мандаринский — 863 млн, хинди — 680 млн, английский — 400 млн, испанский — 350 млн, арабский — 280 млн, русский — 164 млн, японский — 130 млн, немецкий — 105 млн, французский — 80 млн, турецкий — 63 млн, урду — 60 млн, индонезийский — 17 млн, суахили — 10 млн. Все вместе — 3,2 млрд, или чуть больше половины населения мира.

6

Казалось бы, стоит добавить португальский. Однако, несмотря на его важную роль для обширных и многонаселенных территорий в Европе, Южной Америке и Африке, его значение как языка межнационального общения невелико.

7

Взаимоотношения между латынью и другими языками Рима и его владений подробно описаны в кн.: Adams J. N. Bilingualism and the Latin Language. Cambridge UP, 2003. Многие тексты, которые обсуждает Адамс, свидетельствуют о контактах между латынью и другими языками, но ни один даже отдаленно не напоминает перевод с какого-либо языка на латынь.

8

Perec G. Experimental Demonstration of the Tomatotopic Organization in the Soprano // Cantatrix Sopranica et autres ecrits scientifiques. Paris; Seuil, 1991.

9

Как пишет Клод Ажеж (Hagège C. Dictionnaire amoureux des langues. Paris: Plon, 2009. P. 109), Константин Пятс, последний довоенный президент независимой Эстонии, тоже выступил с радиообращением на латыни в августе 1939 г. по тем же причинам.

10

Champseix E. and Champseix J.-P. 57, Boulevard Staline. Chroniques albanaises. Paris: La Découverte, 1990.

11

Emmerich M. Beyond Between: Translation, Ghosts, Metaphors. www.wordswithoutborders.org.2009. April.

12

«Перевод включает в себя перенос значения из текста на одном языке в текст на другом» (Bell R. T. Translation and Translating: Theory and Practice. Longman, 1991. P. 8).

13

Schieffelin B. B. Found in Translating: Reflexive Language Across Time and Texts in Bosavi // M. Makihara and B. B. Schieffelin (eds.). Consequences of Contact: Language Ideologies and Sociocultural Transformations in Pacific Societies. Oxford UP, 2007. P. 141–165.

14

Chesterman A. Memes of Translation: The Spread of Ideas in Translation Theory. John Benjamins, 1997. P. 61.

15

См.: The Book of Rites, после 206 г. до н. э., как цитируется Мартой Чхён (Martha Cheung) в Target 17:1 (2005). P. 29.

16

Взято соответственно из первого китайского словаря, II в.; Кун Ин-да, VII в.; Цзя Гун-юань, тоже VII в.; и из трудов буддийского монаха Цзань Нин, процитированных (и переведенных) Мартой Чхён в Target 17:1. P. 33, 34.

17

«A small man’s son is astounded by the food market» // L. A. van Rooten. Mots d’heures: Gousses, Rames. Grossman, 1967.

18

Полностью история приведена в кн.: Spitzer L. Essays on Seventeenth-Century French Literature. Cambridge UP, 1983. P. 253–284.

19

См.: Loseff L. On the Beneficence of Censorship: Aesopian Language in Modern Russian Literature. Munich: Otto Sagner, 1984. P. 78.

20

Лосев Л. Упорная жизнь Джемса Клиффорда: Возвращение одной мистификации // Звезда. 2001. Январь.

21

Venuti L. The Translator’s Invisibility: A History of Translation. Routledge, 1995. P. 20 and passim.

22

d’Alembert J. R. Observations sur l’art de traduire // Mélanges de littérature. Amsterdam: Chatelain, 1763. Vol. III. P. 18.

23

Dangerous connections: or, letters collected in a society, and published for the instruction of other societies. By M. C**** de L***. London, 1784.

24

Vargas F. Have Mercy on Us All / Trans. D. Bellos. Harvill, 2003.

25

Постановка Дэвида Ка-сина для Театра желтой земли и Шанхайского центра драматического искусства, представленная в Стратфорде-на-Эйвоне, Лондоне и Шанхае в 2006 г.

26

Schleiermacher F. Über die verschiedenen Methoden des Übersetzens — доклад, представленный в Берлинской Королевской академии наук в 1813 г., опубликованный в новом переводе Сюзан Бернофски (Venuti L. The Translation Studies Reader. 2nd ed. Routledge, 2004). В более раннем и более широко известном переводе Вальтрауд Бартшт пропущено несколько фрагментов.

27

См.: Derrida J. Of Grammatology (1967) / trans. G. Ch. Spivak. Johns Hopkins UP, 1974. Ch. 2.

28

Margarito M. Une valise pour bien voyager… avec les italianismes du français // Synergies. 2008. 4. P. 63–73.

29

Volodine A. Écrire en français une littérature étrangère. chaoïd. 2002. 6.

30

Remnick D. The Translation Wars // The New Yorker. 2005. 7 November.

31

Ibid. См. также: Morton G. S. The Pevearsion of Russian Literature // Commentary (2010. July — August), где представлена более жесткая позиция.

32

Этот прием применен с больши́м успехом в переводе Денизы Сток (Daniusa Stok) книги: Wilk M. The Journals of a White Sea Wolf. Harvill, 2003.

33

В некоторых странах дети иммигрантов даже не получают гражданства. Отсутствие гражданства можно рассматривать как «нулевой уровень», на котором оказываются благодаря самому факту рождения, и вместе с тем — нарушение международных соглашений об основных правах человека.

34

Чернов Г. В. Основы синхронного перевода. М.: Высшая школа, 1987. С. 5–8.

35

Виссон Л. Синхронный перевод с русского на английский: приемы, навыки, пособия. 7-е изд. М.: Р. Валент, 2007. С. 15, 16; краткое изложение по-английски см. в статье Линн Виссон: Visson L. Teaching Simultaneous Interpretation into a Foreign Language // Мосты: журнал переводчиков. 2009. № 2 (22). С. 57–59.

36

LINGUIST List 2.457. 1991. 3 September.

37

Jakobson R. On Linguistic Aspects of Translation // On Translation / Еd. R. Brower. Oxford UP, 1959. P. 232.

38

Это упрощенное изложение закона Ципфа, который утверждает, что частота появления слова в тексте обратно пропорциональна его номеру в списке частотности слов из этого текста. Таким образом, самое частотное слово текста встречается в нем примерно в два раза чаще, чем второе по частотности, и в три раза чаще, чем третье. В результате половина вхождений слов в английском корпусе из миллиона слов приходится всего на 135 различных слов.

39

Bloomfield L. Language. H. Holt & Co., 1933. P. 140.

40

С исторической точки зрения это разделение может быть вполне обосновано: два слова light происходят из совершенно различных источников, в то время как все значения слова head — из одного.

41

К алфавитным последовательностям, включающим дефис (кто-то) или звездочку (торговый знак E*Trade), применяются дополнительные правила, а в некоторых языках есть дополнительные типографские знаки, такие как ¿¡, но эти и другие особенности языков с буквенной или слоговой письменностью не меняют ни структуры правил, ни основного понятия слова с компьютерной точки зрения.

42

Масса ярких примеров того, как путаются в понятии слова англоговорящие, приведена в кн.: Davis H. G. Words: An Integrational Approach. Curzon, 2001.

43

Davies A. M. Folk-Linguistics and the Greek Word // Festschrift for Henry Hoenigswald / Eds. G. Cardon and N. Zide. Tübingen: Narr, 1987. P. 263–280.

44

Green J. Chasing the Sun: Dictionary-Makers and the Dictionaries They Made // Cape. 1996. P. 40, 41.

45

Assmann J. Translating Gods: Religion as a Factor of Cultural (Un) Translatability // The Translatability of Cultures: Figurations of the Space Between / Eds. S. Budick and W. Iser. Stanford UP, 1996. P. 25–36.

46

Harbsmeier Ch. Language and Logic in Traditional China // J. Needham. Science and Civilisation in China. Vol. VII.1. Cambridge UP, 1998. P. 65–84; Wilkinson E. Chinese History: A Manual. Harvard UP, 1998. P. 62–94.

47

В книге Филета Косского «Нестандартные слова» (Ἄτακτοι γλῶσσαι) объясняется значение редких слов из произведений Гомера и других литературных источников; самый старый полный словарь Гомера, сохранившийся до наших дней, составлен софистом Аполлонием в I в. Первый список слов санскрита, «Амара-коша», составил Амара Синха в IV в.

48

Согласно Наоми Сейдман, «вплоть до Новейшего времени было бы весьма затруднительно указать на серьезную защиту пословного перевода». Faithful Renderings: Jewish-Christian Difference and the Politics of Translation. Chicago UP, 2006. P. 75.

49

Steiner G. After Babel. 3rd ed. Oxford UP, 1998. P. 251.

50

Essarts N. H. des. Translator’s preface to Amadis de Gaula (1540) / Ed. M. Bideaux. Champion, 2006. P. 168.

51

Paz O. Un poema di John Donne: Traducción literaria y literalidad. Barcelona: Tusquets, 1990. P. 13.

52

Со слов одного из бывших коллег Келли, приведенных в блоге Оттавского университета под названием Unprofessional Translation.

53

Twain M. The Jumping Frog, in English, then in French, then clawed back into a civilized language once more by patient, unremunerated toil. Harper & Brothers, 1903. P. 39, 40.

54

Israel M. The Rhetoric of «Literal Meaning» // S. Coulson and B. Lewandowska-Tomaszczyk (eds.). The Literal and Non-Literal in Language and Thought. Frankfurt: Lang, 2005. P. 147–238.

55

Обсуждение культурных вопросов, связанных с переводом Мардрюса, см. в кн.: Jullien D. Les Amoureux de Schéhérézade: Variations sur les Mille et Une Nuits. Geneva: Droz, 2009.

56

Ibid. P. 107.

57

Gide A. La Revue blanche. XXI: 475 (1900. January), цит. в кн.: Jullien D. Les Amoureux de Schéhérézade. P. 110.

58

Mardrus J.-C., письмо издателю на страницах Revue critique d’histoire et de littérature XLI.26:515 (1900. June), цит. в кн.: Jullien D. Les Amoureux de Schéhérézade. P. 85.

59

Harris R. The Origin of Writing. Duckworth, 1986. P. 177. Письменность была изобретена четыре раза: народом майя в доколумбовой Америке, в Китае, в Древнем Египте и в Месопотамии. Все современные системы письма произошли от двух из этих изобретений, а все алфавитные — от одного.

60

Термин «первичная устность» (primary orality) ввел Уолтер Онг (Walter J. Ong). См. его статью: Orality and Literacy: The Technologizing of the Word. L.; N.Y.: Methuen, 1982.

61

В большинстве западноевропейских стран всеобщая грамотность была достигнута лишь в период 1860–1920 гг. В других частях мира это произошло еще позже. А во многих до этого все еще очень далеко.

62

На практике, если отношения добрососедские, от древнего протокола часто отказываются, и переводчики меняются каждые двадцать минут, переводя в обе стороны, точно так же, как это происходит на более публичных мероприятиях. Но при обсуждении важных вопросов главами государств или правительств присутствие на встрече лишь одного переводчика невозможно.

63

В романе Исмаиля Кадаре «Дворец сновидений» иронически рассказывается о записях снов в Османской империи, что имеет под собой некоторые исторические основания.

64

Гораздо более подробное описание, чем можно было бы привести здесь, см.: Rothman E. N. Interpreting Dragomans: Boundaries and Crossings in the Early Modern Mediterranean // Comparative Studies in Society and History. 51: 4 (2009). P. 771–800.

65

Общепринято, что помимо этого в английский из аккадского вошло всего одно слово — ziggurat (пирамидальный замок), но это произошло лишь в XIX в.

66

Рассказ «Вестник беды» и роман «Мост с тремя арками» дополняют в этом отношении «Дворец сновидений».

67

Французский начал использоваться в этой роли в XVII в., а в XIX полностью вытеснил итальянский.

68

Пример взят из кн.: Lewis B. From Babel to Dragomans: Interpreting the Middle East. Oxford UP, 2004. P. 29.

69

Ibid. P. 27.

70

Abbott G. Under the Turk in Constantinople. Macmillan, 1920. P. 46. Цит. в неопубликованной диссертации: Laffan J. Navigating Empires: «British» Dragomans and Changing Identity in the Nineteenth-Century Levant. U. of Queensland, Australia.

71

Ibid.

72

Опубликовано вместе с романом Франсуазы Саган «Сигнал к капитуляции» (La Chamade) в переводе Дугласа Хофштадтера (Hofstadter D. That Mad Ache. Basic Books, 2009).

73

См.: Cunningham A. Dragomania: The Dragomans of the British Embassy in Turkey // Middle Eastern Affairs. 1961. 2. P. 81–100.

74

Owen S. World Poetry, a review of Bei Dao’s The August Sleepwalker / Trans. B. McDougall // New Republic. 1990. November.

75

Список иностранных кинозвезд и их немецких дублеров можно посмотреть на сайте немецкого синхронного перевода (Synchronsprecher).

76

Le Monde. 2010. August 7. P. 14.

77

Nabokov V. Introduction // Eugene Onegin: A Novel in Verse by Aleksandr Pushkin. Routledge, 1964. Vol. I. P. vii — ix.

78

Nabokov V. The Servile Path // On Translation / Ed. R. Brewer. Harvard UP, 1959. P. 97–110.

79

Жорж Перек — в интервью Марселю Бенабу (декабрь 1965). Review of Contemporary Fiction. XIII.i. 1993. P. 19.

80

Barry E. Robert Frost on Writing. Rutgers University Press, 1973. P. 159; см. также: Untermeyer L. Robert Frost: A Backward Look. Library of Congress, 1964. P. 18.

81

Wovon man nicht sprechen kann, davon muß man schweigen (Wittgenstein L. Tractatus Logico-philosophicus (1921), Proposition 74).

82

Англоязычные философы со времен Уилларда Ван Орман Куайна уделяли этому вопросу много внимания. Мое мнение здесь совпадает с мнением Дональда Дэвидсона, насколько я понял его из комментария, приведенного в следующей работе: Malpas J. E. The Intertranslatability of Natural Languages // Synthese. 1989. 78. P. 233–264.

83

Gary R. White Dog (1970). Chicago UP, 2004. P. 51.

84

В кн.: Sahlins M. The Western Illusion of Human Nature. Prickly Paradigm, 2008, эта мысль развита намного глубже. В кн.: Kenneally Ch. The First Word: The Search for the Origins of Language. Penguin, 2007, рассказывается о текущем эксперименте, который показывает, что различия между языком и сигналами и между общением людей и не людей существенно меньше, чем принято считать.

85

Laidre M. E. and Yorzinski J. L. The Silent Bared-Teeth Face and the Crest-Raise of the Mandrill (Mandrillus sphinx): A Contextual Analysis of Signal Function // Ethology III. 2005. P. 143–157. Sebeok Th. A. How Animals Communicate. Indiana UP, 1977 — введение в тему знаковых систем животных.

86

Martin L. «Eskimo Words for Snow»: A Case Study in the Genesis and Decay of an Anthropological Example // American Anthropologist. 1986. 88.2. P. 418–423; см. также: Pullum G. The Great Eskimo Vocabulary Hoax and Other Irreverent Essays on the Study of Language. Chicago, 1991. P. 159–173.

87

Иннуитские языки агглютинативны и обычно передают сложные английские выражения с помощью добавления к корню суффиксов и приставок. В результате у иннуитов бесчисленное множество «слов» для всего на свете. Те свойства и функции, которые по-английски описываются несколькими отдельными словами, иннуиты «упаковывают» в единую словесную форму. Говорить, что в иннуитском языке двадцать, шестьдесят или восемьдесят слов для обозначения слова «снег», так же бессмысленно, как говорить, что в венгерском языке семнадцать слов для обозначения имени «Анна».

88

Опубликовано в издании: The Works of Sir William Jones. L.: Robinson and Evans, 1799.

89

Humboldt W. Freiherr von. Prüfung der Untersuchungen über die Urbewohner Hispaniens vermittelst der vaskischen Sprache. 1821.

90

Humboldt W. Freiherr von. Über die Entstehung der grammatischen Formen und ihren Einfluss auf die Ideenentwicklung. 1822.

91

Описание этого языка можно прочитать в работе Леры Бородицкой: www.edge.org/3rd culture/boroditsky09/boroditsky09index.html.

92

Sapir E. Abnormal Types of Speech in Nootka (1915) // Selected Writings in Language, Culture and Personality / Ed. D. G. Mandelbaum. U. of California Press, 1956. P. 179–196.

93

Henson H. British Social Anthropologists and Language. Clarendon Press, 1974. P. 11.

94

Larson M. L. Meaning-Based Translation. University Press of America, 1984. P. 158.

95

Payne E. J. History of the New World Called America. Clarendon Press, 1899. Vol. 2. P. 103. Цит. в кн.: Henson H. British Social Anthropologists… P. 10.

96

См. в кн.: Coe M. Breaking the Maya Code. Thames & Hudson, 1999.

97

Числа взяты из кн.: Noss Ph. (ed.). A History of Bible Translation. Rome: Edizioni di Storia et letteratura, 2007. P. 24.

98

Nida E. A. and Waard J. de. From One Language to Another: Functional Equivalence in Bible Translating. Nelson, 1986.

99

Sánchez-Cetina E. Word of God, Word of the People // Ph. Noss. A History of Bible Translation. P. 395.

100

Soeslo D. Bible Translation in Asia-Pacific and the Americas // Ph. Noss. A History of Bible Translation. P. 165, 166, 175.

101

Nida E. Fascinated by Languages. John Benjamins, 2003.

102

Rohrbaugh R. The New Testament in Cross-Cultural Perspective. Cascade, 2007, цит. в кн.: Neufeld D. (ed.). The Social Sciences and Biblical Translation. Society of Biblical Literature, 2008. P. ix.

103

Neufeld D. Social Sciences and Biblical Translation. P. 3.

104

Batnitsky L. Translation as Transcendence: A Glimpse into the Workshop of the Buber-Rosenzweig Bible Translation // New German Critique. 1997. 70. P. 87–116.

105

Gott sprach zu Mosche/Ich werde dasein, als der ich dasein werde. / Und sprach: / So sollst du zu den Söhnen Jifsraels sprechen: / ICH BIN DA schickt mich zu euch / Und weiter sprach Gott zu Mosche: / So sollst du den Söhnen Jifsraels sprechen: / ER, / der Gott eurer Väter / der Gott Abrahams, der Gott / Jitzchaks, der Gott Jakobs / schickt mich zu euch. / Das ist mein Name in Weltzeit / das mein Gendenken, / Geschlecht für Geschlecht.

106

Schleiermacher F. Über die verschiedenen Methoden des Übersetzens / Trans. S. Bernofsky // L. Venuti. The Translation Studies Reader. 2nd ed. Routledge, 2004.

107

Приведенный далее материал взят из: Gellerstam M. Fingerprints in Translation // G. Anderman (ed.). In and Out of English: For Better, for Worse. Multilingual Matters, 2005.

108

Torbert P. M. Globalizing Legal Drafting: What the Chinese Can Teach Us About Ejusdem Generis and All That // The Scribes Journal of Legal Writing. 2007. P. 41–50.

109

Вся информация, приведенная в следующих абзацах, заимствована отсюда: Schieffelin B. Found in Translating: Reflexive Language Across Time and Texts in Bosavi // M. Makihara and B. B. Schieffelin (eds.). Consequences of Contact: Language Ideologies and Sociocultural Transformations in Pacific Societies. Oxford UP, 2007. P. 141–165.

110

The Good News Bible (1966), Mark 2: 6–10.

111

Цит. в кн.: Montgomery S. L. Science in Translation. Chicago, 2000. P. 68.

112

Venuti L. The Translator’s Invisibility: A History of Translation. Routledge, 1995.

113

Laviosa S. Corpus-Based Translation Studies: Theory, Findings, Applications. Rodopi, 2002.

114

McLaughlin M. (In)visibility: Dislocation in French and the Voice of the Translator // French Studies. 2008. 61.2. P. 53–64.

115

К исключениям относится перевод «Войны и мира» (Tolstoy L. War and Peace / Trans. and with an introduction of R. Edmonds. Penguin Books, 1957), в котором Платон Каратаев говорит на простонародном английском, отдаленно напоминающем йоркширский диалект.

116

См.: Wallaert I. The Translation of Sociolects: A Paradigm of Ideological Issues in Translation? // J. Cotterill and A. Ife (eds.). Language Across Boundaries. British Association for Applied Linguistics, 2001. P. 171–184.

117

Gaunt S. Translating the Diversity of the Middle Ages: Marco Polo and John Mandeville as «French» Writers // Australian Journal of French Studies. 2009. XLVI.3. P. 235–248.

118

В кн.: Lanzmann C. and Beauvoir S. de. Shoah: The Complete Text of the Acclaimed Holocaust Film. Da Capo, 1995, приведен английский перевод лишь для субтитров. Межъязыковое общение можно изучать только при просмотре фильма.

119

В кн.: Aslanov Cyril. Le Français au Levant. Champion, 2006, воссоздается Империя французского, простиравшаяся в 1100–1400 гг. от Сицилии и Кипра до (франкоговорящего) Иерусалимского королевства — империя, о которой часто забывают.

120

Gaunt S. Translating the Diversity of the Middle Ages. P. 237.

121

Удивительно, что это число практически неизменно для всех основных, или центральных языков. В работе: Sapiro G. Globalization and Cultural Diversity in the Book Market // Poetics. 2010. 38.4. P. 419–439, сообщается о сорока двух языках, переводы художественных произведений с которых были опубликованы во Франции в 1984–2002 гг. Благодаря WordsWithoutBorders.org — относительно новому американскому сетевому проекту в области художественного перевода — число языков-источников превысило семьдесят, но пока неясно, насколько существенно это скажется на печати переводов в традиционном формате.

122

Миф о влиянии доллара вкратце развенчан в статье: Onfray M. Les deux bouts de la langue // Le Monde. 2010. 10 July.

123

См.: Toury G. Enhancing Cultural Change by Means of Fictitious Translations. https://www.tau.ac.il/~toury/works/fict.htm.

124

Rasa’il Ikhwan al-Safa, III. Cairo, 1928. P. 152. Цит. в кн.: Lewis B. From Babel to Dragomans: Interpreting the Middle East. Oxford UP, 2004. P. 31.

125

Rout K. Fragments of a Greater Language // S. Ouriou (ed.). Beyond Words: Translating the World. Banff Center Press, 2010. P. 33–37.

126

Ka Yee Chan J. Translating Russia into China: Lu Xun’s Fashioning of an Antithesis to Western Europe (доклад на конференции MLA). Philadelphia, Pa, 2009.

127

McMillin A. B. Small Is Sometimes Beautiful: Studying «Minor Languages» at a University with Particular Reference to Belarus // Modern Language Review. 2006. October. 101.4. P. xxxii — xliii.

128

Anonymous editorial. Yomiuri Shimbun. 1888. 23 June.

129

The Wu Jing Project: A New Translation of the Five Chinese Classics into the Major Languages of the World; an International Project Sponsored by the Confucius Institute Headquarters, Beijing, China (описание проекта любезно предоставил Мартин Керн).

130

Существует два английских перевода: Course in General Linguistics, trans. Wade Baskin and Peter Owen, McGraw-Hill, 1960; Course in General Linguistics, trans. Roy Harris, Duckworth, 1983. Предпочтение следует отдать второму.

131

См.: Moeketsi R. Intervention in Court Interpreting: South Africa // J. Munday (ed.) Translation as Intervention. Continuum, 2007. P. 97–117.

132

Однако, как и у японского, у него есть неофициальный статус. В нью-йоркской штаб-квартире ООН услуги немецкого перевода предоставляет подразделение, основанное совместно правительствами Германии, Швейцарии, Лихтенштейна и Австрии.

133

Цит. в кн.: Pollock F., sir. A First Book of Jurisprudence for Students of the Common Law. Macmillan & Co., 1896. P. 283.

134

McAuliffe K. Translation at the Court of Justice of the European Communities // Translation Issues in Language and Law / F. Olsen, A. Lorz and D. Stein (eds.). Palgrave, 2009. P. 99–115 (107).

135

У отдельной Генеральной дирекции устного перевода тоже огромный бюджет — в настоящее время это самая большая служба устного перевода в мире.

136

McAuliffe K. Translation at the Court of Justice of the European Communities. P. 105.

137

Lubella v. Hauptzollamt Cottbus. Цит. в: Solan L. Statutory Interpretation in the EU: The Augustinian Approach // F. Olsen, A. Lorz, and D. Stein. Translation Issues in Language and Law. P. 49.

138

См.: Solan L. Statutory Interpretation in the EU: The Augustinian Approach. P. 35–53.

139

Основным источником информации и примеров, приведенных в этой главе, послужила кн.: Bassnett S. and Bielsa E. Translation in Global News. Routledge, 2009.

140

Документально подтвержденный отчет о системе сбора информации, реализованной в тот период разведкой, приведен в кн.: Gordin M. Red Cloud at Dawn: Truman, Stalin, and the End of the Atomic Monopoly. Farrar, Straus and Giroux, 2010.

141

Weaver W. Translation // W. N. Locke and A. D. Booth (eds.) Machine Translation of Languages: Fourteen Essays. MIT Press, 1955. P. 15.

142

Weaver W. Translation. Цит. в: MT News International. 1999. July. № 22. P. 6.

143

Bar-Hillel Y. A Demonstration of the Nonfeasibility of Fully Automatic High-Quality Translation (1960) // Language and Information. Addison-Wesley, 1964. P. 174.

144

www.youtube.com/watch?v= GdSC 1Z1Kzs.

145

Behr M. and Corpataux M. Die Nürnberger-Prozesse: Zur Bedeutung der Dolmetscher für die Prozesse and der Prozesse für die Dolmetscher. Munich: Meidenbauer, 2006. P. 25–30.

146

Sonnenfeldt R. W. Witness to Nuremberg. Arcade, 2006. P. 51.

147

Gaiba F. The Origins of Simultaneous Interpretation: The Nuremberg Trial. U. of Ottawa Press, 1998. P. 110.

148

Provisional Rules of Procedure of the Security Council (1946), Rule 42.

149

Riles A. Models and Documents: Artefacts of International Legal Knowledge // The International and Comparative Law Quarterly. 1999. October. 48.4. P. 819.

150

В статье: Peiron D. La France á court d’interprètes // Le Monde. 2010. 8 March, поднимается тревога по поводу нехватки специалистов с французским языком для работы в Евросоюзе; в статье: Perucca B. Un monde sans interprètes // Le Monde. 2010. 19 March, сообщается, что едва ли 30 % кандидатов на должности устных переводчиков во всех международных организациях проходят первый этап тестирования.

151

Совет Европы отличен от Европейского парламента, хотя тоже располагается в Страсбурге. Официальными языками для него являются английский и французский, но в качестве дополнительных рабочих языков он за свой счет обеспечивает устные переводы на немецкий, итальянский и русский.

152

Krikmann A. Netinalju Stalinist — Интернет-анекдоты о Сталине — Internet Humour About Stalin. Tartu: Eesti Kirjandusmuuseum, 2004, joke no. 11, шутка процитирована Александрой Архиповой в докладе Laughing About Stalin на конференции Totalitarian Laughter, Принстон, май 2009 г.

153

Более подробное обсуждение этого сложного вопроса — в работе: Hart W. D. On Self-Reference // Philosophical Review. 1970. 79. P. 523–528.

154

В повести «Вещи» (1965) Жорж Перек упражняется в имитации Флобера, вплоть до того, что включает в свой текст с десяток предложений, реально написанных Флобером.

155

Rouaud J. Fields of Glory / Trans. Ralph Manheim (1998) — эта книга в переводе Ральфа Манхейма — хороший пример того, как можно передать на другом языке имитацию «неповторимого» французского стиля Пруста.

156

Thirlwell A. Miss Herbert. Cape, 2007.

157

Godin H. Les Ressources stylistiques du français contemporain (1948). 2nd ed. Blackwell, 1964. P. 2, 3.

158

Sayce R. A. Style in French Prose: A Method of Analysis, Oxford: Clarendon Press,1953. P. 5.

159

Casanova P. The World Republic of Letters / Trans. M. B. De-Bevoise. Harvard UP, 1999.

160

Испанский вполне мог бы выйти на первое место в качестве языка-посредника для художественной литературы, но пока что я не вижу признаков этого.

161

Можно приобрести права на публикацию английских переводов на территории всего мира (тогда они называются WELR — World English Language Rights) или на той или иной его части: в Великобритании и странах Содружества или в Северной Америке; последний регион иногда подразделяется на США и Канаду.

162

См.: Solms M. Controversies in Freud Translation // Psychoanalysis and History. 1999. 1. P. 28–43.

163

Roudinesco E. Freud, une passion publique // Le Monde. 2010. 7 January.

164

Eurostar Metropolitan. 2010. June. P. 5. Внесенные изменения показывают, что это предложение было переведено с английского на французский, а не наоборот. Обратный перевод с французского, вероятно, дал бы: «Наивысшая скорость, достигнутая поездом „Евростар“ в июле 2003 г. при тестировании высокоскоростной линии в Великобритании».

165

Роман Якобсон и Абрахам Моулз предложили коммуникационную модель, в которой роль естественного языка играет нечто, названное ими «кодом». Они не имели в виду код как таковой, но метафора прижилась.

166

Dryden J. On Translation // R. Schulte and J. Biguenet. Theories of Translation: An Anthology of Essays from Dryden to Derrida. Chicago, 1992. P. 31.

167

Schopenhauer A. Parerga und Paralipomena (1800).

168

Nabokov V. Problems of Translation: Onegin in English // Partisan Review 22.5 (1955. Fall), воспроизведено в кн.: Schulte R. and Biguenet J. Theories of Translation. P. 137, 140.

169

Gasset J. O. y. La Miseria y el esplendor de la traducción // La Nación (Buenos Aires). 1937. June.

170

Противоположные примеры, когда при переводе число символов в строке сохраняется, можно найти в главе 51 романа Перека «Жизнь способ употребления» и на с. 156 этой книги, версия 12.

171

Вот небольшая подборка: Benjamin W. The Task of the Translator (1923) // R. Schulte and J. Biguenet. Theories of Translation: An Anthology of Essays from Dryden to Derrida. Chicago, 1992; Steiner G. After Babel. Oxford UP, 1975; Zumthor P. Babel ou l’inachèvement. Paris: Seuil, 1997; Heller-Roazen D. Echolalias. MIT Press, 2005; Derrida J. Des Tours de Babel // Psyché: L’Invention de l’autre. Paris: Galilée, 2007.

172

Многочисленные интерпретации истории о Вавилонской башне приведены, например, в кн.: Ost F. Traduire: Défense et illustration du multilinguisme. Paris: Fayard, 2009. Ch. 1.

173

Долгая история планов по усовершенствованию языков остроумно и доступно изложена в кн.: Okrent A. In the World of Constructed Languages. Pennsylvania UP, 2008.

174

Однако я не хочу этим сказать, что неограмматисты тратили время впустую. Грандиозное развитие трансформационной грамматики, начавшееся в 1957 г., продолжает вдохновлять очень и очень многих гораздо больше, чем все легенды о короле Артуре вместе взятые.

175

Более подробно жестикуляция в ходе эволюции языка рассматривается в кн.: Kenneally Ch. The First Word: The Search for the Origins of Language. Penguin, 2007. P. 123–138.

176

Классическое изложение эволюционной связи между грумингом и языком см. в кн.: Dunbar R. Grooming, Gossip and the Evolution of Language. Faber, 1996. Хотя Данбар придерживается концепции моногенезиса (идеи о происхождении всех языков из одного источника), в его работе содержится масса полезных соображений, которые в упрощенной форме были изложены в разных главах этой книги.

Content

Дэвид Беллос
ЧТО ЗА РЫБКА В ВАШЕМ УХЕ?
Удивительные приключения перевода

Предисловие переводюги

Пролог

1. Что такое перевод?

2. Можно ли обойтись без перевода?

3. Почему мы называем это переводом?

4. Что говорят о переводе

5. Иллюзии иностранного: парадокс иностранного звучания

6. Свободное владение: вы действительно владеете родным языком?

7. Значение — вещь непростая

8. А со словами вообще беда

9. Разберемся со словарями

10. Миф о буквальном переводе

11. Вопрос доверия: длинная тень устного перевода

12. Подгонка по фигуре

Предсказатель

13. Принцип выразимости: что невозможно сказать, невозможно и перевести

14. Сколько у нас слов для обозначения кофе?

15. Библии и бананы: переводы по вертикали

16. Влияние переводов

17. Третий код: перевод как диалект

18. Язык — не остров. Как же быть с L3?

19. Глобальные потоки: центр и периферия в переводах книг

20. Права человека: создание международной правовой системы и перевод

21. Ceci n’est pas une traduction: равноправие языков в ЕС

22. Перевод новостей

23. Приключения машинного перевода

24. Рыбка в вашем ухе: краткая история синхронного перевода

25. «Попробуй повтори»: перевод комического

26. Стиль и перевод

古池や蛙飛び込む水の音

27. Перевод художественной литературы

28. Что делают переводчики

29. Отбивка границ: чем перевод не является

30. Огонь по своим: перевод под прицелом

31. Совпадение, похожесть и соответствие: правда о переводе

32. «Аватар» — притча о переводе

Вместо эпилога: послевавилонское столпотворение

Объяснения и благодарности

Уведомление об обладателях авторских прав

Примечания