Клара Зармайровна Ашрафян

Делийский султанат

К истории экономического строя и общественных отношений (XIII–XIV вв.)

Памяти

моего учителя профессора

Игоря Михайловича Рейснера

посвящается эта книга.

Предисловие

История феодальных государств домогольской Индии и, в частности. Делийского султаната не исследовалась специально в советской востоковедной науке[1]. Тем не менее работы советских индологов, посвященные вопросам истории Индии в более позднее время и в основном вопросам социально-экономических отношений, оказывают помощь в осмыслении явлений общественной жизни и предшествующих периодов. Следует прежде всего указать на труды И. М. Рейснера, посвященные внутренним процессам в индийской общине, крестьянским движениям, государственной и другим формам феодальной собственности в Индии XVII–XVIII вв., а также К. А. Антоновой, исследовавшей ряд вопросов истории политического и общественного строя Индии в XVII–XVIII вв.[2]

В связи с недостаточной разработанностью социально-экономической терминологии, существовавшей в Индии XIII–XIV вв., в предлагаемой монографии привлекаются для пояснения тех или иных институтов и терминов сравнительные данные советских и зарубежных исследователей средневековой истории Ирана и некоторых других стран Среднего Востока[3].

Ряд вопросов конкретной истории Делийского султаната нашел освещение в труде К. Маркса «Хронологические выписки по истории Индии»[4].

Настоящая работа не претендует на исследование всех аспектов истории Делийского султаната XIII–XIV вв. В ней лишь делается попытка систематизации и анализа данных доступных нам источников, проливающих свет на некоторые общие вопросы экономической, социальной и политической истории султаната, в частности на развитие форм феодальной земельной собственности, положение крестьянства и форм его эксплуатации, характер народных движений и т. д.

Глава первая

Основные источники и литература

Наиболее многочисленную группу источников по истории Делийского султаната XIII–XIV вв. составляют персоязычные феодальные хроники, писавшиеся в своем большинстве при дворах мусульманских[5] правителей Индии. Хроники, посвященные, как правило, правлению тех или иных султанов, характеризуются скудостью данных об экономической и общественной жизни государства. Сведения о положении крестьянства и широких слоев городского населения, важнейших социально-экономических институтах носят в них случайный характер и приводятся их авторами, представителями тех или иных групп феодального класса, главным образом в связи с земельно-налоговой политикой султанов.

В настоящей работе были использованы хроники как XIII–XIV вв., так и более поздние, написанные в XV–XVII вв. К числу первых относятся «Тарих-и Фахр уд-дин Мубарак-шах», «Табакат-и Насири» и две одноименные хроники «Тарих-и Фируз-шахи», одна — второй половины XIII — середины XIV в., другая — второй половины XIV в. Наиболее ранняя из них — «Тарих-и Фахр уд-дин Мубарак-шах»[6] — была написана в 1206 г. Как установил современный исследователь Абдус-Саттар Хан, издатель этой хроники на персидском языке Денисон Росс ошибочно приписал ее перу Фахр уд-дина Мубарак-шаха Марваруди, придворного поэта Гуридов, умершего в 1205 г. Подлинным автором «Тарих» а, представляющего собой предисловие к уникальной персидской рукописи «Бахр ал-ансаб», был Фахр уд-Дин Мубарак-шах, известный как Фахр-мудаббир[7]. Отец Фахр-мудаббира, по его словам, образованнейший для своего времени человек, сведущий более чем в 20 отраслях знания, был главой имамов городов Лахора и Газни (двух столиц последних Газневидов). Сам Фахр-мудаббир жил, по-видимому, постоянно только в Лахоре, где и писал свои сочинения. В 1187 г., после взятия Мухаммедом Гури в плен последнего Газневида Малика Хосроу, Фахр-мудаббир был представлен завоевателю[8], а впоследствии в дни правления первого делийского султана Кутб уд-дина Айбека (1206–1210) жил в Лахоре; правлению Кутб уд-дина посвящена большая часть «Тарих»а.

Основным источником для истории Делийского султаната XIII в. вплоть до начала 60-х годов является «Табакат-и Насири»[9]. Ее автор Абу Омар Минхадж уд-дин Осман ибн-Сирадж уд-дин Джузджани (родился в 1193 г.), уроженец иранской области Гурган, принадлежал к сословию богословов (улемов). В 1226–1227 гг. он, подобно многим другим представителям феодальной знати Ирана и Средней Азии, в страхе перед террором монгольских завоевателей, бежал и в сопровождении немногих своих домочадцев прибыл в область Синд, откуда направился в Уч и Мултан. В период борьбы султана Шамс уд-дина Илтутмыша (1211–1236) с правителем этих областей Насир уд-дином Кубачу, а также усобиц между преемниками Илтутмыша Минхадж уд-дин Джузджани пользовался покровительством различных феодальных владетелей Северной Индии — Дели, Мултана, Бадауна, Ауда, Лакхнаути (Бенгалия) и жил при их дворах.

В 1247 г. Джузджани покинул Лакхнаути и прибыл в Дели ко двору Насир уд-дина Махмуда (1246–1265), где пользовался покровительством могущественного фаворита султана Улуг-хана (впоследствии султан Гийяс уд-дин Балбан [1265–1287]). По протекции Улуг-хана Джузджани в 1251 г. получил от султана должность казн (судья) государства и столицы, которую он утратил вскоре же после опалы, постигшей в 1253 г. его покровителя.

Минхадж уд-дин Джузджани был свидетелем многих описываемых им событий, в частности борьбы между Шамс уд-дином Илтутмышем и Насир уд-дином Кубачу в 20-х годах XIII в.; во время заговора тюркской знати против султана Муиз уд-дина Бахрам-шаха (1240–1242) историк находился в столице и едва сам не стал жертвой заговорщиков. Часть сообщаемых сведений была получена Джузджани от участников тех или иных событий.

Перу Джузджани принадлежит также утраченное в настоящее время поэтическое сочинение, названное по имени султана Насир уд-дина Махмуда и содержавшее описание «подвигов» султана и Улуг-хана в «священной войне», в которой историк сопровождал своего покровителя[10].

«Табакат-и Насири» представляет собой сочинение типа всеобщей истории. В части, посвященной Делийскому султанату, оно состоит из нескольких разделов.

Первый из них относится к истории делийских султанов от времени правления Кутб уд-дина Айбека до султана Рукн уд-дина Фируз-шаха включительно. Второй раздел посвящен правлению султана Насир уд-дина Махмуда. В последнем разделе своего труда Джузджани излагает историю некоторых представителей тюркской знати.

Данные работы Джузджани в значительной мере являются уникальными, поскольку это сочинение едва ли не единственный, притом достоверный, источник для истории Делийского султаната XIII в. Сообщаемые им сведения относятся в основном к политической истории государства, и лишь немногие данные проливают свет на некоторые социально-экономические институты и явления общественной жизни того периода. К числу таких данных, в частности, относятся сообщаемые Джузджани сведения о городской жизни[11], некоторых формах феодальной собственности, в частности землевладении мусульманских религиозно-благотворительных учреждений и отдельных представителей духовенства[12], о размере поземельного налога[13], о карматском выступлении в Дели в правление Разии[14] и т. д.

«Тарих-и Фируз-шахи» Зия уд-дина Барани[15] является важнейшим первоисточником по истории Делийского султаната второй половины XIII — первой половины XIV в. Это сочинение широко использовалось более поздними историками, в частности хронистом XV в. Яхия ибн-Ахмадом Сирхинди, хронистами периода правления могольского шаха Акбара (1556–1605) Мухаммедом Касимом Гургани Феришта, Ходжа Низам уд-дином ал-Хереви и др.[16]. Рукопись Барани была издана Азиатским обществом Бенгалии в 1862 г. в Калькутте в серии Bibliotheca Indica[17]. Английский перевод Элиота фрагментов из «Тарих-и Фируз-шахи» имеется в серии публикаций источников по истории Делийского султаната и Могольской Индии, которая издавалась в Лондоне Доусоном в 40-х годах XIX в.[18]. Те или иные свидетельства Барани в оригинале или в переводе привлекались в исследованиях советских[19], индийских и английских историков.

Автор «Тарих» а — Зия уд-дин Барани (1286–1356) — происходил из состоятельной и влиятельной феодальной семьи. Его отец был наибом (заместителем наместника) Барана (современный Буландшахр) при султане Ала уд-дине Хилджи (1296–1316). Огромным влиянием при дворе этого же правителя пользовался дядя Барани по отцу Ала ул-мулк, котвал (градоначальник) Дели, получивший от султана земельное пожалование. Сам Барани получил обстоятельное по тому времени гуманитарное образование в Дели, который со времени разрушения монголами городов Средней Азии и Ирана превратился в значительный культурный центр Среднего Востока. Барани находился под большим влиянием своего учителя, известного суфийского шейха ордена Чиштие Низам уд-дина Аулийя; в своем сочинении он посвящает ему несколько глубоко прочувствованных страниц, полных восторга перед добродетелями и подвигами шейха. Историограф в течение нескольких лет был в большой дружбе с другими учениками и последователями Низам уд-дина Аулийя — знаменитым поэтом Амиром Хосроу и поэтом Амиром Хасаном.

При дворе султана Мухаммеда Туглака (1325–1351) Барани пользовался большим влиянием. Историк рассказывает, в частности, об одной из своих бесед с султаном в период непрерывных восстаний и мятежей конца 40-х годов XIV в. Мухаммед Туглак советовался с Барани по вопросам управления государством, укрепления султанской власти и подавления «мятежников».

При следующем правителе Дели — Фируз-шахе Туглаке (1351–1388) Барани впал в немилость. Хроника Барани писалась хотя не при дворе, но все же при жизни этого султана, расположения которого тщетно добивался историк. Поэтому страницы, посвященные Фируз-шаху, представляют собой панегирик и являются наименее интересной частью сочинения. Свои последние годы Барани провел вне Дели, в одиночестве и лишениях.

Барани является автором ряда исторических трудов; наиболее значительный из них — «Тарих-и Фируз-шахи». Все они написаны на персидском языке; однако слог Барани — нередко тяжелый перевод с местного говора, именуемого Хабибом «хиндустани»[20].

В «Тарих» е Барани порывает с традицией, существовавшей в мусульманской историографии, представители которой писали свои сочинения по типу всеобщей истории. Хронологические рамки «Тарих-и Фируз-шахи» охватывают период от времени правления делийского султана Гийяс уд-дина Балбана до шестого года правления Фируз-шаха и года смерти самого историка (1356). По имени султана Фируз-шаха и названа вся работа.

Свой отказ от традиционных форм написания хроники автор «Тарих-и Фируз-шахи» мотивирует существованием фундаментального сочинения Минхадж уд-дина Джузджани. Он начинает свое повествование приблизительно с того времени, которым кончает Джузджани.

В силу своего общественного положения Барани был хорошо знаком с делами государства. Историю 60-х годов XIII и начала XIV’ в., в частности правления Гийяс уд-дина Балбана, хронист передает со слов своего деда и отца[21], которые были участниками многих событий того времени. Сам Барани был современником нескольких правителей Дели; поэтому большинство сообщаемых им сведений о восстаниях, войнах, внутренней политике султанов являются свидетельствами очевидца, наблюдавшего расправы и карательные экспедиции против повстанцев, борьбу феодальных группировок, пагубные последствия тяжелой феодальной эксплуатации и т. д. В некоторых случаях информаторами историка были «осведомленные лица», на которых он часто ссылается.

События периода правления Ала уд-дина Хилджи Барани излагал, опираясь частично на сочинение Кабир уд-дина, сына Тадж уд-дина Ираки, «великого историка времени», придворного хрониста султана; «но поскольку он писал историю Ала уд-дина в правление султана, и каждый том ее представлялся султану, он не имел возможности воздержаться от восхваления этого ужасного правителя или говорить о чем-нибудь, кроме его величия»[22]. Кабир уд-дин, прославившийся как мастер прозы своего времени, в своем «Фатх-нама», насчитывавшем несколько томов, описывал завоевательные войны султана. Однако это историческое сочинение было впоследствии утеряно. Возможно, что списки его были уничтожены во время нашествия Тимура или при ранних Моголах[23]. Во всяком случае Феришта и другие историки конца XVI–XVII вв. ничего не говорят ни о самом Кабир уд-дине, ни о его сочинении.

В предисловии к «Тарих-и Фируз-шахи» Барани развивает свои взгляды на историю и историческую науку, утверждая, как истый феодал, что в историю входят лишь великие люди и их дела, а изучать ее с пользой для себя могут лишь люди, выдающиеся в делах религии и управления государством, а не «люди низкого происхождения». Останавливая свое внимание на деятельности султанов и их военачальников, Барани не дает сколько-нибудь систематизированных сведений о социальном и экономическом строе Делийского султаната, о положении и борьбе народа. Тем не менее даже разрозненные и подчас случайные свидетельства этого историка представляют интерес для изучения различных аспектов общественной жизни государства и его экономики во второй половине XIII — середине XIV в., в частности форм феодального землевладения и эксплуатации, тяжелого положения крестьян, народных движений, завоевательной политики правящей верхушки и т. д.

Одноименная хроника «Тарих-и Фируз-шахи», принадлежащая перу Шамс-Сирадж Афифа, является незаменимым источником для истории Делийского султаната второй половины XIV в.[24] О жизни Афифа известно немногое. Его семья принадлежала к переселенцам, обосновавшимся в Индии в Абухаре (округ Дипалпур) за много десятилетий до его рождения. Прадед историка занимал должность амилдара Абухара (уполномоченный по сбору государственного налога) и был в большой дружбе с султаном Гийяс уд-дином Туглаком (1320–1325), а также с братом Гийяс уд-дина сипахсаларом (в данном контексте — военачальник) Раджабом, отцом султана Фируз-шаха[25]. Отец Афифа находился на службе Фируз-шаха и участвовал во многих его походах— в Бенгалию, Нагаркот (округ Кангра, Пенджаб), Синд. Во время похода в Синд ему было поручено командование тысячей судов (из 5 тыс.), переправлявших султанское войско на противоположный берег Инда[26]. Сам Афиф в течение ряда лет служил в налоговом ведомстве, нередко по долгу службы посещал двор Фируз-шаха, присутствовал на его аудиенциях[27].

По словам Афифа, помимо «Тарих-и Фируз-шахи», им были написаны и другие исторические произведения, в частности «Зикр-и хараби-йе Дели», посвященное взятию Дели Тимуром в 1398 г., «Манакиб-и султан Туглак» — о правлении одного из преемников Фируз-шаха, Насир уд-дина Мухаммеда Туглака (1389–1394), на которые историк часто ссылается[28]. Однако до настоящего времени из произведений Афифа известна лишь хроника, посвященная Фируз-шаху.

Это сочинение писалось вскоре после похода Тимура в Индию, о чем имеются отдельные упоминания[29]. Списки рукописи «Тарих-и Фируз-шахи» чрезвычайно редки[30]. Первый перевод этого сочинения на английский язык был выполнен и издан в отрывках Генри Леви[31].

Среди опубликованных Доусоном источников по истории Индии мусульманского периода имеется также частичный перевод этого сочинения[32], который все же нельзя признать безукоризненным как по подбору переводимого материала, так и передаче некоторых терминов и толкованию отдельных сообщений.

«Тарих» Афифа использовался несравненно реже, чем одноименное сочинение Барани, как хронистами XV–XVIII вв., так и исследователями. Отдельные сведения из этого ценного источника использованы в уже упоминавшейся монографии об Акбаре К. А. Антоновой и историческом и географическом комментарии И. П. Петрушевского к «Хожению за три моря Афанасия Никитина», а также в работах индийских и английских историков.

Сочинение Афифа имеет черты, отличающие его от многих других произведений феодальной историографии. Прежде всего следует отметить, что оно не повторяет, как, впрочем, и «Тарих-и Фируз-шахи» Барани, более ранние хроники. Историограф ограничил рамки своего труда временем правления султана Фируз-шаха. Будучи по долгу своей службы хорошо знаком с делами управления и, в частности, налогового ведомства, Афиф но сравнению с другими хронистами уделяет большое внимание вопросам феодального землевладения, налоговой политики и т. д. Большой интерес представляют сообщения историка об относительном развитии во второй половине XIV в. производительных сил в султанате, о тенденциях развития частного феодального землевладения, о дешевизне продуктов земледелия, отмене султаном некоторых налогов с крестьян и торгово-ремесленного населения городов и т. д. Многие сведения о походах, состоянии дел в различных областях государства Афиф, как и Барани, получал от «осведомленных лиц», в частности от своего отца, на которого он часто и ссылается[33]. Создавая свой труд в начале XV в., в период феодальных усобиц, ослабления и территориального распада султаната, хронист невольно или нарочито идеализирует время правления султана Фируз-шаха, считая результатом его личных качеств хорошее состояние земледелия, преуспевание якобы всех слоев населения и пр.

Подходя с большой осторожностью к объяснению Афифом тех или иных реформ султана, отбрасывая восхваления этого в сущности безвольного правителя, ставленника могущественных феодалов, нужно признать в то же время большую историческую ценность и справедливость многих свидетельств хрониста, подтверждаемых подчас другими источниками.

Большинство индийских персоязычных хроник XV–XVII вв. посвящено частично истории предшествовавшего периода начиная с походов Махмуда Газневи (999–1030) или Гуридов. Содержащиеся в них данные являются компиляцией из различных исторических сочинений XIII–XIV вв., часть которых утрачена в настоящее время или недоступна нам по тем или иным причинам. Поэтому свидетельства этих хроник дают весьма интересные и оригинальные сведения по различным вопросам.

В работе привлечены также данные хроник Сирхинди[34], историографа делийского султана Муиз уд-дина Мубарак-шаха (1421–1434) из династии Сайидов; Хасан Али-хана, историографа и приближенного Шер-шаха (30–40-е годы XVI в.)[35]; Бадауни[36], придворного имама могольского падишаха Акбара; Феришта[37], современника Акбара, жившего в Декане; Ахмада Ядгара[38], историка XVII в., и др.

Интересным источником по истории земельных отношений и государственному строю Делийского султаната XIV в. является трактат «Дастур ул-албаб фи илм-ил хисаб» («Инструкция по счетному делу»). Автор трактата— современник Фируз-шаха — Хаджи Абдул Хамид Мухаррир Газневи, чиновник фиска. Трактат был завершен в 1359 г. и посвящен памяти шейха Низам уд-дина Аулийа. Рукопись сочинения хранится в Рампурской библиотеке среди различных трактатов по математике. Наряду с математическими выкладками «Дастур ул-албаб» содержит несколько интересных глав о законных с точки зрения шариата налогах, глоссарий терминов, которые был обязан знать каждый писец (мухаррир), разделы о функциях различных чиновников фискального ведомства. «Дастур ул-албаб» написан на основании большого числа арабских и персидских юридических сочинений различных периодов. Данные трактата отражают не только нормы шариата, но в отдельных случаях несомненно фиксируют также те или иные институты, бытовавшие в султанате второй половины XIV в. Нами были использованы экстракты из рукописи «Дастур ул-албаб», опубликованные, в английском переводе и с комментариями, профессором истории Мусульманского университета в Алигархе Абдур Рашидом[39].

Большой интерес для истории второй половины XIV в. представляет оригинальное сочинение «Футухат-и Фируз-шахи» («Победы Фируз-шаха»), приписываемое перу делийского султана Фируз-шаха, написанное, возможно, под его диктовку или по его поручению. «Футухат» перечисляет упраздняемые султаном феодальные поборы с торговли и ремесла, изменения, вносимые в существовавшие ставки земельного налога. Очень ценны страницы, посвященные борьбе султана против различных религиозно-сектантских течений, а также реформам в области феодального землевладения. Тексты указов об этих реформах султана, по свидетельству хрониста начала XVII в. Феришта, были высечены на стене мечети в Фирузабаде, ставке Фируз-шаха вблизи Дели. В своей хронике Феришта воспроизводит частично эту надпись. Рукопись текста «Футухат-и Фируз-шахи» хранится в Британском музее; имеется несколько переводов этого источника на английский язык. Нами был использован перевод, опубликованный Н. Б. Роем в журнале «Islamic culture»[40].

Ценным источником для истории Делийского султаната второй четверти XIV в. является сочинение знаменитого арабского путешественника Ибн-Батуты (1304–1377/78)[41]. Шейх Абу Абдалла Мухаммед Ибн-Батута был родом из Танжера. Еще молодым человеком в 1325 г. он покинул свою родину. В течение трех лет он изучал в Мекке теологию, затем посетил многие страны Ближнего и Среднего Востока: Египет, Сирию, Малую Азию, Ирак, Аравию, Иран. В конце 20-х — начале 30-х годов Ибн-Батута, переплыв Черное море, посетил владения Султан Мухаммеда Узбека, монгольского хана Золотой Орды в Южной России. Отсюда он направился в Бухару, Хорасан, Кабул, а в 1333 г. прибыл в индийскую область Синд. В Дели он был благосклонно принят правившим в то время султаном Мухаммедом Туглаком, который пожаловал ему должность казия столицы с правом получения с определенных земель[42] сборов в размере 12 тысяч динаров в год. Ибн-Батуте было поручено также благоустройство мазара (гробница, являющаяся местом поклонения и паломничества) султана Кутб уд-дина Айбека в Дели. Он ведал расходами на содержание обслуживающего персонала мазара, пропитанием «факиров и бедных». Десятую долю доходов тридцати деревень, пожалованных мазару Мухаммедом Туглаком, Ибн-Батута, «согласно обычаю», взимал в свою пользу[43].

Арабский путешественник пользовался значительным влиянием при дворе султана, общался с представителями правящей верхушки, мусульманского духовенства. Ибн-Батута был свидетелем многих событий времен правления Мухаммеда Туглака. Некоторые сообщаемые им факты совпадают со свидетельствами другого современника Мухаммеда — Барани. Это тем более ценно, что ни Барани, ни Ибн-Батута не могли быть знакомы с сочинениями друг друга, так как хроника Барани писалась в правление Фируз-шаха, т. е. после отъезда Ибн-Батуты из Индии, а впечатления путешественника были записаны далеко от Дели, в Марокко, и стали известны уже спустя много времени после смерти Зия уд-дина Барани.

В своем «Путешествии» Ибн-Батута сообщает данные, отсутствующие, как правило, в феодальных хрониках: о городах, продуктах земледелия, обычаях страны и ее населении и т. д. Весьма интересны и оригинальны свидетельства Ибн-Батуты о налоговой политике Мухаммеда Туглака, в значительной, мере противоречащие данным хроники Барани. Также оригинальны и ценны сообщения путешественника о покупке, деревень, о ценах на продовольственные товары, о сектантских движениях. Часть же сочинения Ибн-Батуты, относящаяся к истории Делийского султаната до правления Мухаммеда Туглака, чисто компилятивна, содержит подчас немало фактологических и хронологических ошибок и не представляет большой ценности.

Около 1340 г. Ибн-Батута впал в немилость, но спустя некоторое время был направлен султаном с посольством в Китай (1342). По дороге из Дели караван посольства был ограблен. Продвигаясь на юг, Ибн-Батута посетил Даулатабад, откуда направился к прибрежным городам Гуджарата: Камбею, Гандхаре, Гогхе. Когда Ибн-Батута плыл на юг вдоль западного берега Индии, его постигла беда: во время бури погибли подарки, посылаемые султаном китайскому императору. Не решаясь возвращаться в Дели, Ибн-Батута продолжал свое путешествие. Более года он провел на Мальдивских островах; в 1344 г. прибыл на остров Цейлон, откуда через Бенгалию направился на Суматру и далее в Китай. Здесь он посетил несколько прибрежных городов, побывал в Пекине; но выполнить свою миссию ему не удалось из-за отсутствия императора в столице. В 1347 г., боясь гнева султана, Ибн-Батута, минуя Дели, через Аравию, Иран, Сирию, Марокко направился в свой родной город. Пробыв здесь несколько месяцев, он предпринял свое последнее четырехлетнее путешествие в Испанию, а также в глубь африканского континента до реки Нигер и вернулся окончательно на родину в Марокко в 1353 г. В марокканской столице, городе Феце, он передал рассказ о своих путешествиях султану Марокко. По приказу последнего придворный писец Мухаммед ибн-Джузан записал со слов Ибн-Батуты рассказы об его путешествиях. Впервые отдельные отрывки из «Путешествия» Ибн-Батуты появились в переводе Самуэля Ли в 1829 г. и Гибба в 30-х годах XIX в.[44] В конце 50-х годов прошлого столетия в Париже был опубликован полный арабский текст «Путешествий» с переводом на французский язык.

Отдельные свидетельства Ибн-Батуты используются в работах индийских и западноевропейских авторов, писавших по тем или иным вопросам истории Индии XIV в.

Важное место в кругу источников XIII–XIV вв. занимают сочинения известного поэта Амира Хосроу (1253–1325). Настоящее имя поэта — Ярин уд-дин, а Хосроу — его литературный псевдоним. Отец Хосроу в период правления делийского султана Насир уд-дина Махмуда бежал от террора и насилий монголов из родного города Кеша в Индию[45]. Своей родиной поэт называет «город Патиалу, на берегу реки Ганг»[46]. Около 1260 г. во время похода султанского войска против монголов, обрушившихся на северо-западные владения султана, погиб отец Хосроу. Получив образование в Дели, Хосроу вскоре стал известен как талантливый поэт.

В предисловии к «Куррат ул-камал», одному из диванов (собраний) лирических произведений, написанных в разные периоды своей жизни, Хосроу рассказывает, что его первым патроном был «великий хан» Кишлу, известный под именем Малик Чхаджу[47], у которого он служил в 1277 г. Однажды Малика навестил сын султана Гийяс уд-дина Балбана, Бугра-хан, которому Хосроу преподнес два стихотворения. По словам поэта, шахзаде был потрясен его искусством и пригласил к себе на службу. С 1277 г. Хосроу был на службе у Бугра-хана, в ту пору правителя Самана, сопровождал его в походе в Лакхнаути против восставшего правителя этой области[48]. После подавления восстания, когда Бугра-хан был оставлен правителем Лакхнаути, Амир Хосроу вернулся в Дели. Здесь он познакомился с Мухаммед-ханом, старшим сыном султана, правителем северо-западных областей султаната. В течение пяти лет Амир Хосроу, как и его друг поэт Амир Хасан, служил при дворе этого принца в Мултане. В 1285 г. Мухаммед-хан погиб в сражении с монголами на берегу Рави, его войско рассеялось; Амир Хосроу, сопровождавший принца, был взят в плен, но спасся благодаря удачному случаю.

Спустя некоторое время Хосроу был приглашен ко двору внука Балбана Кейкубада. С приходом к власти в Дели Джелал уд-дина Хилджи (1290–1296) Амир Хосроу становится его придворным поэтом. Еще задолго до прихода к власти Джелал уд-дин оказывал поэту всяческие знаки внимания. В частности, он присвоил Хосроу военный чин его отца, эмира Лачина, который давал поэту значительный доход. Со вступлением на трон Джелал уд-дина Хосроу получил самый высокий придворный пост, который он когда-либо имел: пост главного надима, т. е. хранителя султанского корана, и был пожалован, подобно «величайшим маликам земли», халатом и белым поясом[49].

При следующем правителе — Ала уд-дине Хилджи — Амир Хосроу не пользовался милостями султана. Барани, очень высоко ценивший талант Хосроу, писал с сожалением, что поэт, подобный Хосроу, при дворе Махмуда Газневи или Санджара[50] получал бы должности, земли, управление областями; но Ала уд-дин не воздавал должного поэту[51].

Сын Ала уд-дина Кутб уд-дин Мубарак-шах (1316–1320), по утверждению источников, был более щедр к поэту, чем его отец. В начале 20-х годов Амир Хосроу сопровождал султана Гийяс уд-дина, основателя династии Туглаков, в его походе в Бенгалию; вскоре по возвращении в столицу Хосроу умер в 1325 г. и был похоронен рядом с могилой шейха Низам уд-дина Аулийя, которого поэт считал своим духовным наставником (пиром). Многолетняя дружба между Хосроу и шейхом была наиболее тесной, по-видимому, в 90-х годах XIII в. Хосроу часто навещал Низам уд-дина, беседовал с ним, рассказывал о «мирских делах»[52]. В своей поэме «Дивалрани Хизр-хан» поэт посвятил одну главу (вслед за восхвалениями бога и пророка) прославлению Низам уд-дина Аулийя, и лишь две последующие главы посвящены правившему султану Ала уд-дину.

Некоторое охлаждение в отношениях между Амир Хосроу и шейхом наметилось, по-видимому, после смерти Ала уд-дина, когда власть в государстве захватил один из сыновей султана, Мубарак-шах, казнивший своих братьев-соперников и, в частности, Хизр-хана, последователя шейха Низам уд-дина. Мубарак-шах занял по отношению к шейху резко враждебную позицию, запретив маликам и эмирам двора посещать его, и даже обещал вознаграждение в размере тысячи золотых танка тому, кто принесет ему голову Низам уд-дина Аулийя. Не менее враждебно был настроен к шейху султан Гийяс уд-дин Туглак[53].

В обстановке преследования многих деятелей суфизма связи поэта с суфийской средой, по-видимому, ослабли. Во всяком случае Хосроу пользовался милостями как Мубарак-шаха, так и Гийяс уд-дина Туглака.

Творчество Амира Хосроу характеризуется разнообразием. Его перу принадлежит большое количество лирических, эпических и литературоведческих произведений. По словам Барани, «в правление султана Ала уд-дина было много поэтов, но такого (как Амир Хосроу. — К. А.) не было и не будет никогда»; преимущество «несравненного Амира Хосроу» перед всеми другими поэтами хронист видел в его мастерстве во всех известных в тот период литературных жанрах, в его блестящем даре композиции. В одном из своих произведений Хосроу писал: «Я такой же мастер в музыке, как и в поэзии; я написал три тома поэтических произведений, и мои музыкальные сочинения также насчитывали бы три тома, если бы их можно было записать»[54]. Песни Амира Хосроу и сегодня популярны в городах и селениях Индии[55].

Как отмечают некоторые современные исследователи, Хосроу, писавший в основном на персидском языке, был одним из первых поэтов, обратившихся в своих сочинениях к народному языку, который он называл дехлави, или хиндави [56]. Наибольший интерес для нас представляют исторические масневи (поэмы) поэта.

В своем первом масневи (1289) «Киран ус-садайн» («Две счастливые планеты») Хосроу, по заказу султана Кейкубада, описал его встречу с отцом Бугра-ханом.

Масневи «Мифтах-уль-футух» («Ключ побед») посвящено борьбе и победе султана Джелал уд-дина над мятежными феодалами.

Значительным историческим масневи, написанным по заказу сына султана Ала уд-дина Хизр-хана, является «Дивалрани Хизр-хан». Его сюжет — история любви Хизр-хана и дочери раджи Гуджарата; здесь больше, чем в других масневи поэта, нашли отображение исторические события. В этом произведении мы находим сведения о походах войск Ала уд-дина в Девагири, политических событиях в правление этого султана, об ожесточенной борьбе за престол после его смерти; здесь же Хосроу излагает свои политические взгляды, близкие некоторым философско-этическим идеалам суфиев.

Масневи Хосроу «Туглак-намэ» посвящено борьбе между Гийяс уд-дином Туглаком и Насир уд-дином Хосроу-ханом, захватившим в 1320 г. султанский престол.

Большой интерес представляет прозаическое произведение Хосроу «Хазаин ул-футух» («Сокровища побед»), являющееся по существу официальной историей Ала уд-дина. Оно состоит из нескольких разделов: вступления, описания административных реформ султана, его походов против монголов, походов в Декан, Варангал, Мабар. «Хазаин-ул-футух» — это хвалебная история; так, например, убийство султана Джелал уд-дина, совершенное по приказу Ала уд-дина, Амир Хосроу приписывает «воле рока»; поэт описывает лишь победы своего патрона, умалчивая, в частности, о поражениях, понесенных им в некоторых сражениях с монголами.

В упоминавшемся прозаическом предисловии Хосроу к «Куррат ул-камал» поэт излагает свои взгляды на изобразительное искусство, требования к мастеру поэзии, намечает три вида ученичества в поэзии. Это литературоведческое сочинение содержит некоторые небезынтересные данные о жизни поэта и исторических событиях конца XIII в.

То обстоятельство, что Амир Хосроу всю свою жизнь был придворным поэтом, служившим при дворе семи султанов Дели, и большинство своих сочинений, во всяком случае наиболее значительные из них, писал по заказу тех или иных правителей, наложило отпечаток на его творчество. Однако, несмотря на то что многие его сочинения представляют собой панегирики, они в то же время не лишены в ряде случаев большой ценности и могут быть привлечены в качестве исторических источников.

В предлагаемой работе были использованы также сведения посещавших Индию в XIV в. арабских купцов и путешественников, собранные и систематизированные в двух сочинениях энциклопедического характера, составленных в XIV в.[57]

Достоверные сведения, проливающие свет на экономическую и политическую историю Делийского султаната, содержатся в эпиграфических памятниках XIII–XIV вв., опубликованных в серийных изданиях «Epigraphia Indo-Moslemica» за 1907/8—1939/40 гг., а также «Epigraphia Indica» или в виде отдельных публикаций.

К исследованию были привлечены некоторые иранские и среднеазиатские исторические сочинения XIII–XIV вв. Рашид эд-дина, Гийяс уд-дина Али и др.

Следует упомянуть также весьма оригинальный источник по Индии XII в. на древнеармянском языке, представляющий собой путеводитель по стране[58]. Хотя источник был составлен в XII в., мы сочли возможным и целесообразным использовать некоторые его свидетельства для характеристики городов в исследуемый нами период. Точные данные об авторе этого сочинения отсутствуют, однако, как явствует из самого путеводителя, автор его, армянский купец, был хорошо знаком с Индией и лично бывал там. Текст упомянутого сочинения и различных списках помещен в ряде рукописных сборников (в частности, и XIII в.) географического и исторического содержания, которые, по-видимому, должны были служить справочником для армянских купцов. Впервые путеводитель был опубликован в Амстердаме в 1668 г.; в течение второй половины XVII — середины XVIII в. он выдержал еще четыре публикации — в Марселе, Ливорно, Венеции, где, как известно, имелись богатые торговые колонии армянских купцов. Интерес к путеводителю свидетельствует о том практическом значении, которое он имел.

В основу использованной нами публикации положена рукопись XIII в., принадлежащая Матенадарану (Хранилище древних рукописей в Ереване). Публикация снабжена переводом на русский язык и примечаниями Р. Абрамяна и С. Аревшатяна.

Путеводитель содержит хотя и краткие, но весьма цепные данные об индийских городах, их торговле, быте населения, торговых путях и т. д.

В зарубежной индологии история Делийского султаната представлена в некоторых работах общего характера и в ряде монографий и специальных статей, хотя следует заметить, что этот период привлекал к себе внимание исследователей, в особенности английских, в значительно меньшей степени, чем время правления могольских падишахов.

Политическая история Делийского султаната со времени его образования до 90-х годов XIII в. нашла детальное освещение в монографии пакистанского ученого Мухаммеда Азиз Ахмада[59], в прошлом преподавателя истории и политических наук мусульманского университета в Алигархе, знатока индийского средневековья периода «мусульманских династий». В монографии приводится большой критически обработанный фактический материал, почерпнутый автором из арабских и персидских источников, частью рукописных.

В первых главах книги Азиз Ахмад излагает историю завоевания Северной Индии тюркско-таджикской феодальной знатью, выходцами из Средней Азии, Ирана, Гура, и образования Делийского султаната. Следующие главы посвящены правлению преемников первого делийского султана Кутб уд-дина Айбека. Две последние главы книги представляют собой исследование отдельных сторон феодальной государственности: верховной власти султанов, административно-налогового аппарата, армии. В этой связи, автор развивает свою точку зрения на феодализм, разделяемую некоторыми другими представителями зарубежной буржуазной науки. Автор считает, что феодализм развивался лишь у оседавших на землю пастушеских племен, вожди которых превращались в королей (kings), а старшины родов и главы семейств — в феодалов и землевладельцев. Исходя из этого, доктор Азиз, полемизируя с автором «Оксфордской истории Индии», утверждает, что «средневековая Индия не была феодальной, как это обычно принято считать»[60]. Однако он не дает четкого определения социально-экономического строя Делийского султаната.

Доктор Азиз Ахмад, не видя в феодализме определенного способа производства, аргументирует свою точку зрения тем, что «Ранняя тюркская империя» (то есть Делийский султанат XIII в.) была «территориальным образованием современного типа», в котором вся земля принадлежала государству, воины получали свое жалованье из султанской казны, наконец, правители областей и городов были не феодалами, а служащими короны, которые никогда не наследовали свои должности, а назначались и смещались султанами, и т. д.[61]

Такая аргументация не выдерживает критики. Некоторые из приводимых Азизом Ахмадом доводов в подтверждение своего положения нельзя признать правильными и фактически: в частности доводы о выплате жалованья армии исключительно из государственной или султанской казны, о ненаследовании должностей. Что же касается земельной собственности государства, предполагавшей, по мнению автора, отсутствие каких бы то ни было форм частного феодального землевладения, тогда собственность, как известно, составляла специфическую особенность феодального строя Индии и некоторых других стран Востока, но отнюдь не исключала существования ни частного землевладения, ни тем более феодального способа производства.

Не представляется также удачной периодизация доктором Азизом Ахмадом истории Делийского султаната: но его мнению, период «Ранней тюркской империи» в Индии завершается в 1290 г. убийством султана Кейкубада из династии Гулямов, или Мамлюков, и захватом власти в Дели могущественным тюркским родом хилджей[62]. Однако источники показывают, что приход к власти новой династии, именуемый автором «революцией Хилджей», не внес каких-либо существенных изменений и жизнь государства. Новый этап в развитии Делийского султаната, отмеченный усилением позиций тюркско-таджикских завоевателей и их потомков, укреплением государственного аппарата, упорядочением системы сбора налогов, усилением феодальной эксплуатации, широкими завоевательными войнами, усилением размаха народных движений, совпал со временем правления второго султана династии Хилджей Ала уд-дина и его преемников [63].

Одной из самых значительных работ по истории Делийского султаната является монография преподавателя лахорского университета Куреши[64]. В основу исследования автором были положены как изданные, так и некоторые рукописные материалы: хроники, агиографические" источники (жития суфийских шейхов) и т. д. В отличие от многих зарубежных ученых, концентрирующих внимание на вопросах главным образом политической истории, Куреши посвятил свою монографию исключительно вопросам административной системы султаната со времени его образования до начала XVI в. Особое внимание автор уделил организации войска и фискального ведомства. В приложении автор приводит несколько отрывков из различных источников и дает им свою трактовку. Несомненной заслугой Куреши является определение или уточнение значений некоторых терминов.

Однако трудно согласиться с некоторыми выводами Куреши и интерпретацией им характера отдельных институтов. В частности, положение так называемых рабов[65] делийских султанов, выступавших нередко в роли землевладельцев-феодалов и военачальников, автор приравнивает фактически к положению патриархального раба[66]; несомненно имеет место модернизация термина "котвал", означавшего в XIII–XV вв. не начальника полиции (head of the police)[67], как это было позднее, а градоначальника.

Неудовлетворительна также излагаемая автором теория государства. Отвергая возможность существования абсолютной власти правителя, Куреши утверждает, что верховная власть может существовать лишь при поддержке, которая оказывается ей и имеет две формы: активная поддержка небольшой группы влиятельных людей и пассивная поддержка большей части населения, выражающаяся в том, что оно выполняет приказы верховного правителя и платит налоги. Эти взаимоотношения между верховной властью и другими слоями Куреши называет термином "сотрудничество" (cooperation)[68], подменяя им фактически понятие "государство". Сам правитель в представлении "мудрецов" и крестьян был якобы "отцом народа"[69]. Заинтересованность мусульманской знати в образовании государства делийских султанов в своей основе имела, по мнению автора, исключительно ее служение исламу, поскольку она знала, что султанат в условиях владычества "в странах Восточного халифата язычников-монголов являлся единственной крепостью ислама"[70].

Индийский ученый Ага Махди Хусейн, в прошлом лектор истории и политических наук в Колледже Агры, издал в Лондоне в 1938 г. монографию, которая представляет докторскую диссертацию автора, посвященную истории правления Мухаммеда Туглака[71]. На большом, критически обработанном историческом материале автор дает подробную картину политических событий времени этого султана, уточняя хронологическую последовательность событий.

Монография Ага Махди Хусейна весьма ценна тем, что в ней содержатся извлечения из недоступных нам источников, в частности рукописей, хранящихся в Британском музее, а также в архивах и библиотеках Индии. В приложении к монографии автор опубликовал факсимиле обнаруженного им в Британском музее экстракта из утерянной автобиографии Мухаммеда Туглака, имеющего значительную историческую ценность.

Следует заметить, что, явно недооценивая всю важность исследования вопросов экономических и общественных отношений в Делийском государстве, Ага Махди Хусейн оказывается подчас не в состоянии дать удовлетворительного анализа тех или иных явлений общественной и политической жизни. Так, например, причину отсутствия стабильности власти султанов и частой смены династий он объясняет "прирожденной слабостью государства, вырождением правящего дома"[72]. "Сила государства, — пишет автор, — зависит от силы монарха, так как слабый правитель был сигналом для анархии".

Постановка и трактовка отдельных вопросов истории султаната второй четверти XIV в. также не представляются убедительными. Констатируя противоречивость религиозной политики Мухаммеда Туглака, его так называемое язычество и возвращение в лоно правоверного ислама, сопровождавшееся жестокими расправами с шейхами, улемами и другими представителями сословия богословов, Ага Махди Хусейн не связывает эту политику с политической и социальной борьбой в государстве, а объясняет лишь изменениями в мировоззрении султана[73].

Специальную главу (VIII) автор посвящает "мятежам и беспорядкам". В основу квалификации многочисленных и разнообразных по социальному содержанию и составу участников восстаний второй четверти XIV в. автор положил принцип масштабов тех или иных выступлений. Согласно точке зрения Ага Махди Хусейна, восстания первой группы представляли одиночные выступления частных лиц и подавлялись султанами, их вазирами или местными правителями; ко второй группе автор относит "более широкие движения". Одно из самых серьезных восстаний — восстание в Дуабе в 30-х годах XIV в., бывшее по своему существу крестьянским движением и вызванное усилением феодальной эксплуатации, относится автором к числу одиночных выступлений[74], хотя сам Ага Махди Хусейн приводит факты, опровергающие его собственную точку зрения.

История династии Хилджей (1290–1320) исследуется в обстоятельной книге К. С. Лала[75], написанной, как и упомянутые выше монографии, на основании анализа широкого круга источников. Значительный интерес с точки зрения разнообразия и тщательного анализа материала источников представляют главы, посвященные завоевательным войнам султана Ала уд-дина Хилджи, в особенности походам его военачальников в Индию южнее гор Виндхия.

Нельзя согласиться, однако, с некоторыми положениями и оценками К. С. Лала, относящимися к определению характера тех или иных социальных и общественных институтов и явлений. Так, например, приход к власти династии Хилджей рассматривается автором не как смена власти одной феодальной группировки другой, а как своего рода социальная революция. На том основании, что "в жилах хилджей не текла королевская кровь" и что хилджи якобы "принадлежали к пролетариату", автор считает возможным утверждать, что "их приход к власти нанес смертельный удар ложному представлению, что суверенитет был монополией привилегированного класса… Революция имела результатом торжество правительства людей из народа (commouer’s government) над представителями, голубой крови""[76].

Следует отметить наличие неточностей в переводе отдельных отрывков из хроник[77], а также недопустимое применение некоторых поздних терминов, имевших хождение в XVI–XVIII вв., к институтам XIII–XIV вв. (например, употребление термина "джагир" вместо "икта")[78].

В числе работ индийских историков представляет интерес монография крупного современного ученого К. М. Ашрафа[79], известного уже советскому читателю но обстоятельной работе об индийском ваххабизме[80]. В предисловии к упомянутой монографии, посвященной исследованию некоторых аспектов истории народов Индостана в XIII–XVI вв., доктор Ашраф справедливо замечает, что период мусульманского владычества "не был новой эрой" в истории Индии, а представлял собой лишь определенную стадию "в великом (процессе. — К. А.) социального развития, который начался на заре индийской истории". Автор также справедливо отвергает ненаучные утверждения некоторых представителей зарубежной науки (в частности, Лен-Пуля), отрицавших процесс развития народов Индии[81]. В том же предисловии Ашраф отмечает борьбу мнений в науке, расходящихся в вопросе определения хронологических рамок древней, средневековой и новой истории Индии. Не вдаваясь в подробности дискуссии и не выявляя своей точки зрения на характер строя Индии исследуемого им периода, автор впадает в противоречие, утверждая незакономерность "приклеивания этих терминов… к социальной системе Индии, которая на протяжении тысячелетий не претерпевала никаких изменений"[82].

Монография К. М. Ашрафа написана на базе многочисленных источников, хроник, литературных памятников и пр.; очень ценный материал почерпнут им из фольклора и исторических преданий. Автор приводит интересные данные о сельском хозяйстве, ремесле, торговле, численности населения Индостана, его обычаях, положении женщины в обществе. Большое внимание он уделяет организации класса феодалов и жизни султанского двора.

Английская наука уделяла истории Делийского султаната меньшее внимание, чем индийская. Из трудов английских исследователей следует отметить работу, представляющую часть "Кэмбриджской истории Индии"[83] Главы III–VII, посвященные истории Делийского султаната в XIII–XIV вв., представляют собой весьма Обстоятельное изложение содержащихся в источниках фактов, в отдельных случаях критически обработанных и тщательно выверенных.

Серьезное исследование некоторых сторон аграрной истории Делийского султаната содержит монография английского историка Морленда "Аграрный строй мусульманской Индии"[84], написанная на основе изучения индийских персоязычных хроник; в приложениях к своей книге Морленд анализирует и дает свою трактовку отдельных терминов и отрывков из хроник, проливающих свет на формы феодального землевладения и налоговую политику султанов. Однако исследование аграрного строя Морленд подменяет изучением лишь феодального землевладения, причем развитие форм последнего он рассматривает лишь как результат изменения правовых норм во взаимоотношениях между отдельными феодалами и султанской властью, абстрагируясь полностью от реально существовавших в тот период производственных отношений между феодалами и крестьянством.

И, наконец, следует отметить работу англичан Элиота и Доусона, которые еще в 40-х годах XIX в. перевели на английский язык и издали отрывки из ряда индийских персоязычных источников[85].

Глава вторая

Образование Делийского султаната

Завоевательная политика его правителей и границы государства В XIII–XIV вв

В XIII–XIV вв. Делийский султанат был самым значительным государством Индии. Он был первым в истории Индии государством, в котором привилегированное положение заняли феодалы-мусульмане. Образование его в начале XIII в. явилось результатом последовательного завоевания Западной и Северной Индии военно-феодальными элементами, выходцами из Средней Азии, Афганистана[86], Ирана. Оно было неразрывно связано с событиями, происходившими в этот и предшествующий периоды в ряде стран Среднего Востока, и прежде всего с острой политической борьбой между различными феодальными группировками. Решающей силой в этой борьбе была тюркская военно-феодальная знать, опиравшаяся на ополчения воинственных соплеменников или наемные отряды рабов-гвардейцев и утвердившая уже к X–XI вв. свое влияние во многих государствах Средней Азии, Ирана, Афганистана.

Обострение этой борьбы на протяжении X–XIII вв. в связи с постоянным передвижением и притоком в Среднюю Азию тюркского и монгольского кочевого населения совпало по времени с распадом в Северной Индии государства Пратихаров и возникновением на его развалинах мелких государственных образований и феодальных владений, в которых правили раджпутские династии. Непрерывные войны между ними взаимно ослабляли соперничавшие стороны и в значительной мере способствовали установлению в Северо-Западной и Северной Индии чужеземного ига.

В начале X в. Северная Индия стала объектом частых разрушительных набегов Махмуда Газневи (998–1030), который грабил многие области и города в Синде, Кашмире, Раджастхане, Гуджарате, Канаудже, Каланджаре. Но власть Махмуда была реальной лишь в области Лахор, которая была присоединена к государству Газневидов и управлялась правителями, назначаемыми эмиром Газни[87]. При преемниках Махмуда, в период усобиц между ними и усиления угрозы со стороны сельджуков, столица Газневидского государства была исфенесена в Лахор[88].

В 70-х годах XII в., во время борьбы газневидов с сельджуками, значительно усилились правители небольшого, расположенного в Афганистане, княжества Гур, завоеванного Махмудом Газневи. В 1173 г. правитель этого княжества Гийяс уд-дин Мухаммед Гури занял Газни, а в 1186 г. его младший брат Муиз уд-дин Мухаммед Гури овладел Лахором; тем самым был положен конец правлению газневидов в Индии.

Еще до взятия Лахора Муиз уд-дин (известный в Индии под именем Мухаммеда Гури) подчинил своей власти Уч (1175–1176) и Мултан (1178), назначив в эти области своего правителя. Мултан до завоевания его Махмудом Газневи в 1005–1006 гг. находился под властью правителей — карматов[89], которые платили дань (خو ات — форма арабского множ. числа от حدبت хидмет[90]) эмирам Газни. Мултанские карматы подверглись страшному разгрому войсками Махмуда, а управление городом и областью было передано Сукхпалу, "сыну одного из раджей Индостана", обращенному когда-то в мусульманство. Однако вскоре после ухода Махмуда Сукхпал изгнал из Мултана всех чиновников, назначенных правителем Газни[91], но новый поход Махмуда заставил его повиноваться газневидам. По-видимому, впоследствии здесь опять восстановили свою власть карматы. Во всяком случае источники свидетельствуют об истреблении Мухаммедом Гури карматов Мултана при взятии им города. Что касается Уча, то до 1175–1176 гг. здесь правила династия местных раджей-индусов.

После взятия Уча и Мултана Мухаммед Гури двинулся через песчаную равнину к Гуджарату, находившемуся под властью раджпутской династии Чаулукья. Бхим Дев II (1178–1242) был одним из сильных правителей Северной Индии того времени. По словам летописца Чахаманов, ему служили многие "владельцы крепостей". Войска Мухаммеда Гури потерпели в Гуджарате поражение[92].

Спустя почти два десятилетия тот же Бхим Дев II не смог оказать эффективного сопротивления Кутб уд-дину Айбеку, в тот период наместнику Мухаммеда Гури; Кутб уд-дин в 90-х годах XII в. совершил в Гуджарат несколько походов; во время одного из них в 1194 г. была захвачена и разграблена Анхильвара. Однако власть местной династии сохранилась в Гуджарате вплоть до начала XIV в.

Сильными раджпутскими правителями того времени были Чахаманы (Чауханы) из Самбхара и Аджмира. Притхвирадж III Чахаман (Питов Раи у мусульманских хронистов, 1179–1192) присоединил к своим владениям Дели (Индрапраста). Притхвирадж вел напряженную борьбу с различными раджпутскими князьями, в частности с правителем Гуджарата Бхим Девом II. Бежавшие и Дели мятежные братья Бхим Дева получили от Притхвираджа в дар деревни и другие подарки[93]. Однако победы правителя Дели и Аджмира в войнах с Гуджаратом и другими княжествами достались ему дорогой ценой[94]. Накануне вторжения Мухаммеда Гури государство Притхвираджа было так же ослаблено, как и его многие соперники[95]. В первом сражении между Притхвираджем и Мухаммедом Гури, происшедшем в 1191 г. в области между Карналом и Тханешваром, правитель Гура потерпел поражение. Второе сражение привело к потере раджпутами крепостей и городов Сарсути, Самана, Кухрам, Ханси, Аджмир[96]. Сам Притхвирадж был схвачен и казнен в 1193 г. Вплоть до наших дней Притхвирадж чрезвычайно популярен в Индии; его имя, с которым связано немало легенд и преданий, стало символом борьбы за независимость.

Часть владений Притхвираджа была оставлена Мухаммедом Гури сыну казненного раджи Гола с условием выплаты последним дани — бадж у харадж[97]).

Но вскоре после этого Гола был изгнан из Аджмира одним из своих родственников — Хемраджем. Гола обратился за помощью к военачальнику и наместнику Мухаммеда Гури — Кутб уд-дину Айбеку. Последний, вмешавшись в их борьбу, отстранил от власти Хемраджа. Восстановив власть Гола, Кутб уд-дин в то же время назначил правителя-мусульманина для контроля над действиями раджи[98]. Вскоре раджа Нагора и некоторые другие князья предприняли попытку отобрать у мусульман Аджмир. Союзное с ними племя меров Гуджарата осадило эту крепость; лишь по приходе подкрепления Кутб уд-дин смог нанести поражение противнику[99].

С начала XI в. значительная часть Верхней Индии, включая Аллахабад, Каланджар и Гвалиор, находилась под властью раджпутской династии Чанделлов[100].

В 1202 г. Кутб уд-дин овладел Каланджаром, обязав его правителя платить дань; храмы были разграблены и превращены в мечети. Тогда же был взят Гвалиор и захвачена огромная добыча[101].

В Каланджар был назначен султанский правитель. Однако власть мусульман в области не была прочной.

С XI в. Канаудж и Бенарес были объединены под властью раджпутской династии Гахадавалов. На протяжении всего XI — первой половины XII в. правители династии отражали попытки различных мусульманских завоевателей утвердить в этих областях свое господство. В частности, Раханская и Сарнатхская надписи рассказывают о неоднократных победах правителя Гахадавала Говиндрачандра (1114–1155) над мусульманами[102].

В 1193 г. войско раджи Канауджа и Бенареса было разбито Кутб уд-дином. Тем временем Мухаммед Гури разграбил крепость Асии, захватив здесь княжескую казну. Вслед за Канауджем был взят Бенарес, где, по словам хрониста Феришты, было разрушено около тысячи храмов[103] и захвачены "богатства без пределов и меры"[104]. Владетель Канауджа и Бенареса Джаяччандра был убит. Однако, по данным эпиграфики, его сын сохранил независимость и правил некоторой частью владений своего отца[105].

В начале XIII в. мусульманскому завоеванию подверглась и Бенгалия. Существовавшее здесь государство Сена в результате борьбы между представителями местной знати еще к концу XII в. фактически распалось на ряд независимых княжеств и владений. В начале XIII в. Бенгалия была завоевана тюркскими феодалами, во главе которых стоял Ихтияр уд-дин Мухаммед Бахтиар-хан хилджи. Придя в Индию, возможно с войсками Мухаммеда Гури, Бахтиар-хан выдвинулся на службе у различных тюркских военачальников — правителей областей; со временем он получил во владение Каштманди, затем Бхагват и Бхиули (округ Мирзапур в современном штате Уттар Прадеш). Отсюда он совершал набеги па Мунир и Бихар, во время которых прославился храбростью и приобрел значительные богатства. Многие хилджи явились к нему на службу со всех сторон Индостана. В результате одного из походов был взят город Бихар. Два участника похода, выходцы из Самарканда, рассказывали автору "Табакат-и Насири" Джузджани подробности этого похода. Крепость и город Бихар Джузджани называет медресе, т. е. местом обучения, учености, население которого составляли главным образом брахманы; здесь же было обнаружено много книг, содержание которых завоевателям не удалось узнать, так как выяснилось, что "все индусы были убиты"[106].

После захвата Бихара Бахтиар-хан, совершив тяжелый переход через холмы и джунгли Джахаркханда, появился внезапно у резиденции правителя Бенгалии Лакшмана Сена Надиа (Навадвип). При его приближении городские брахманы и купцы-лавочники[107] бежали в Банг (Восточная Бенгалия) и Камруд (Камарупа или Ассам). Лакшмана Сена также бежал в Восточную Бенгалию, где правил еще несколько лет; его потомки властвовали здесь по крайней мере до начала 60-х годов XIII в.[108]

Своей столицей Бахтиар сделал местечко, которое, по словам хрониста, в то время было "известно как Лакхнаути"[109], а Надиа был оставлен в запустении. Бахтиар объявил себя независимым правителем и, согласно обычаю, прочел хутбу[110] и отчеканил монету на свое имя, построил мечети, медресе, обители для дервишей, большие богатства отправил в дар Кутб уд-дину[111]. Так была основана династия тюркских правителей в южном Бихаре и Западной Бенгалии.

Таким образом, походы Мухаммеда Гури и его военачальников завершились установлением над Северной Индией власти пришлой военно-феодальной знати, мусульманской по своей религиозной принадлежности. Завоеванные владения включали Лахор, Мултан, Уч, Сивистан (Сахвана) на северо-западе, Сарсути (Сарасвати) и Самана — на севере, двуречье Ганга и Джамны, земли между Гангом и Гогрой, Канаудж, Ауд, Лакхнаути — на востоке.

Арка мечети Кутб уд-дина

Большая часть этих земель оказалась в руках Кутб уд-дина Айбека, резиденцией которого сначала был город Лахор — "центр индийского ислама"[112]. В 1206 г., после убийства племенем хохаров Мухаммеда Гури на берегу Инда[113], Кутб уд-дин объявил себя султаном индийских владений гуридов и был признан в качестве такового новым правителем Газни[114]. Своей столицей Кутб уд-дин сделал Дели, захваченный им у раджпутов. Основанное Кутб уд-дином государство получило в исторической литературе название Делийский султанат.

Правление Кутб уд-дина прошло в борьбе с другим могущественным военачальником Мухаммеда Гури, наместником Кирмана Тадж уд-дином йалдузом, который вскоре после смерти своего патрона занял Газни. Однако его власть здесь не оказалась прочной из-за постоянной угрозы со стороны Хорезм-шаха. Покинутый йалдузом в 1208 г. Газни был захвачен на короткий срок Кутб уд-дином, вытесненным в Лахор Тадж уд-дином[115].

В 1210 г. Кутб уд-дин умер, упав с коня во время игры в поло (чоуган). В течение своего недолгого правления Кутб уд-дин не увеличил своих владений и не предпринимал каких-либо попыток для их консолидации. После его смерти тюркская знать посадила на делийский престол бывшего правителя Бадауна, раба Кутб уд-дина Шамс уд-дина Илтутмыша (1211–1236). Илтутмыш расширил пределы Делийского государства и укрепил центральную власть. При нем в 1229 г. Делийский султанат был признан багдадским халифом. В правление Илтутмыша на северо-западной границе Индии впервые появились монголы. По вступлении на престол Илтутмыш, упрочив свою власть в областях Дели, Бадаун, Ауд, Бенарес и горной стране Сивалик между реками Биас и Гангом[116], начал борьбу за Северо-Западную Индию. В 1216 г. он нанес в сражении при Тараине тяжелое поражение Тадж уд-дину Йалдузу, вновь пришедшему в Индию после изгнания его Хорезм-шахом из Газни. Тадж уд-дин Иалдуз был взят в плен, а спустя некоторое время убит в Бадауне.

В 1217 г. Шамс уд-дин Илтутмыш занял Лахор и повел борьбу за захват областей Уч и Мултан. В начале 20-х годов Синд, Западный Пенджаб и Северный Гуджарат были разграблены сыном Хорезм-шаха Джелал уд-дином, бежавшим в сопровождении небольшого войска от преследований Чиигис-хана. Находясь недалеко от Лахора, Джелал уд-дин направил своих посланников к Илтутмышу, прося помочь ему вернуть свои владения. Шамс уд-дин Илтутмыш отклонил эту просьбу; послав беглому принцу подарки, он передал через своих гонцов, что "климат этого места не будет подходящим для такого высокорожденного принца", каким был Джелал уд-дин. Спустя некоторое время султан выступил с большой армией против наследника Хорезм-шаха, который отступил на юго-запад, к Синду и Сахвану[117].

Вторгшиеся в 1221 г. в Индию монголы осадили Мултан, находившийся во владении тюркского правителя Насир уд-дина Кубачу. Хотя город и не был взят ими, но его окрестности были беспощадно разграблены и опустошены.

Вскоре после этого в 1226 г., по данным "Табакат-и Насири", "отряд хилджей, составлявший часть хорезмского войска", во главе с Малик-ханом Хилджи овладел округой города Мансурах. (в Систане)[118]. Насир уд-дин Кубачу нанес им поражение. Однако борьба с монголами и хорезмским войском подорвала его силы. В 1226–1227 гг. Шамс уд-дин Илтутмыш нанес ему поражение у стен крепости Уч; Кубачу бежал к Бхаккару, расположенному на реке Инд; спустя два месяца был взят город Уч, а затем Мултан и Бхаккар. Насир уд-дин покончил с собой.

Упорную борьбу Шамс уд-дин Илтутмыш вел и за присоединение Бенгалии. Власть хилджей в этой области значительно укрепилась при Гийяс уд-дине Ивазе Хилджи, признанном Илтутмышем султаном Лакхнаути. По свидетельству "Табакат-и Насири", области Джаджнагap, Банг, Камруд, Тирхут посылали дань Гийяс уд-дину, присоединившему к своим владениям также Гаур (древняя столица Бенгалии)[119] и Нагор[120].

В 1225 г. большое войско делийского султана вторглось в область Лакхнаути; незадолго до этого военачальниками Илтутмыша был захвачен Бихар. Гийяс уд-дин Иваз был вынужден уплатить большую дань; была прочтена хутба и отчеканена монета на имя делийского султана. Правда, вскоре же после ухода султанского войска из пределов Лакхнаути Гийяс уд-дин вновь стал править независимо и даже овладел Бихаром. Спустя два года делийское войско под командованием сына Илтутмыша Насир уд-дина Махмуда снова вторглось из Ауда в Бенгалию. Лакхнаути был захвачен, а Гийяс уд-дин, как и многие другие малики[121]-хилджи, убит[122].

В 1232 г. Шамс уд-дин Илтутмыш захватил Гвалиор, а спустя два года разграбил города Бхилсу и Удджайн. В Удджайне Илтутмыш разорил храм Махакала и доставил каменного идола в Дели; идол, как и многие другие статуи богов и местных правителей, был зарыт у ворот пятничной мечети, и, по словам историка Джузджани, все правоверные могли попирать их ногами[123].

В это же время была взята знаменитая крепость Рантхамбхор (современный Джайпур в Раджастхане), где до XII в. правил раджпутский род Джадон. Крепость Рантхамбхор, расположенная на изолированной скале, на высоте более 500 м, была окружена массивными стенами с башнями и бастионами[124]. По индийским преданиям, более 70 царей в различное время тщетно пытались занять ее[125]. Однако раджпутские земли не были прочно присоединены к владениям султана.

Некоторые Данные позволяют утверждать, что Шамс уд-дин Илтутмыш предпринимал попытки завоевания и другого раджпутского княжества — Мевара. Надпись из Чирава рассказывает, что правитель Мевара Джайтра Сингх (1213–1252) не был побежден ни одним царем, даже "повелителем млеччха"[126]. Та же надпись свидетельствует о сражении одного из военачальников Джайтра Сингха, Памараджи, "с султаном" при Бхуталахатакуте (Мевар). Отсутствие в персоязычных хрониках каких бы то ни было сведений о походах Илтутмыша в Мевар, по мнению некоторых исследователей, объясняется полной неудачей этих походов[127].

Сомнительную, по-видимому, победу Шамс уд-дин Илтутмыш одержал в Джалоре. Феришта сообщает нам о "мятеже Удай-шаха (Удаисимха. — К. А.) в Джалаваре (Джалор. — К. А.)", современника Илтутмыша. Другой мусульманский хронист передает, что Илтутмыш даровал Удай-шаху жизнь, утвердил за ним его крепость, взамен чего получил от князя в качестве дани сто верблюдов и тысячу лошадей. Однако надпись с гор Сундха о том, что Удаисимха "обуздал гордость повелителя турусков", говорит о том, что результаты борьбы не были столь определенными, как это изображали мусульманские летописцы[128].

Многолетние войны Шамс уд-дина Илтутмыша привели к некоторой консолидации феодальных владетелей Северной Индии вокруг Дели и относительному усилению султанской власти. К концу правления его наместники правили в областях Синд, Уч, Мултан, Лахор, Сарсути, Кухрам, Самана, горной стране Сивалик, Бхатинда (Табаринда), Ханси, Дели, Бадаун, Ауд и Бенарес. Прочие города и области Северной Индии, захваченные или разграбленные Илтутмышем или его военачальниками в различное время, не были фактически присоединены к владениям султана; после ухода султанских войск здесь восстановили свою власть местные династы, индийские раджи или тюркские военачальники.

Делийский султанат в 1236 г.

В этих же пределах Делийский султанат существовал вплоть до конца XIII в.

Время правления преемников Шамс уд-дина Илтутмыша было периодом ослабления центральной власти и обострения борьбы между феодальными группировками. По свидетельству историка XIII–XIV вв. Зия уд-дина Барани, после смерти султана Илтутмыша его многие военачальники-рабы стали ханами. Они подчинили своей власти всю страну, разделив между собой богатство и власть. Малики шамси[129], именовавшие себя "чихильгани" (буквально: сорок, или четыре десятка), обладали войском, землями, чинами. От их постоянного соперничества в государстве воцарились полнейший беспорядок и анархия[130]. В течение десятилетия после смерти Шамс уд-дина Илтутмыша делийский престол занимали четыре его преемника. Трое из них — Разия (1236–1240), Муиз уд-дин Бахрам-шах (1240–1242), Ала уд-дин Масуд-шах (1242–1246) — стали жертвами заговоров знати.

Обстановка в государстве, раздираемом феодальными мятежами, осложнялась набегами монголов. В 1241 г. монголы под командованием военачальника Хулагу-хана — Бахадура Таира обрушились на Северо-Западную Индию. Они взяли Лахор, разрушили крепостные стены, грабили и убивали горожан. Спустя несколько лет, в 1246 г., монголы заняли, хотя и на непродолжительный срок, Уч и Мултан. Повсюду усилились позиции местных индийских феодалов: раджей и вождей племен, пытавшихся вернуть утраченные владения своих предшественников.

В 1246 г. тюркская знать поставила на престол младшего сына Илтутмыша Насир уд-дина Махмуда. Вся полнота власти в течение его почти двадцатилетнего правления принадлежала одному из маликов шамси, Гийяс уд-дину Балбану, впоследствии занявшему делийский престол.

Гробница Шамс уд-дина Илтутмыша

Период регентства и правления Гийяс уд-дина Балбана прошел в борьбе за укрепление султанской власти и подчинение могущественных тюркских феодалов, в частности непокорных правителей Северо-Западной Индии и Ауда, в борьбе против независимых племен двуречья Ганга и Джамны, Катехра, Верхнего Пенджаба, Мевата.

Немало хлопот было с Бенгалией, правители которой с конца 30-х годов XIII в. были лишь в номинальной зависимости от Дели. Некоторые из них посылали султану время от времени дань, в то же время многие из них чеканили свое имя на монете, на собственный страх и риск совершали грабительские набеги в Ауд, Тирхут, Камарупу[131]. По словам Барани, все правители Лакхнаути, пользуясь отдаленностью от столицы, восставали; в течение многих лет непокорность проявлял и народ этой области. Поэтому Лакхнаути называли "Булгакпур" ("Мятежный город")[132]. Даже наиболее сильному правителю Дели XIII в. Гийяс уд-дину Балбану не удалось сколько-нибудь прочно утвердить свою власть в Бенгалии. В течение 1278–1281 гг. эта область была во власти мятежного Туграл-хана, наместника Бенгалии с 1268 г. Назначенный на его место сын Балбана Бугра-хан стал независимым правителем, по-видимому, еще при жизни своего отца. После смерти последнего в 1287 г. Бугра-хан объявил себя шахом Бенгалии.

Вся внутренняя и внешняя политика Гийяс уд-дина Балбана была подчинена борьбе с монголами. Постоянная угроза их набегов не позволила султану вести войны за приобретение новых земель и богатств. По свидетельству Барани, старые приближенные Шамс уд-дина Илтутмыша неоднократно говорили султану Гийяс уд-дину о своем желании предпринять завоевание Мальвы, Джайна, Удджайна, Гуджарата для захвата сокровиш местных раджей. На это Гийяс уд-дин отвечал им неизменно, что монголы, которые находятся в Мавераннахре, Термезе, Газни, Иране, мечтают о богатствах Индостана; не бывает года, чтобы они не совершали грабительского набега в Индостан, и ждут только его ухода из столицы, чтобы завоевать Дели[133].

Таким образом, пределы государства Гийяс уд-дина Балбана примерно соответствовали границам султаната в конце правления Шамс уд-дина Илтутмыша, а в некоторые периоды были значительно уже в результате мятежей и периодического отпадения тех или иных областей.

Следует отметить в этой связи историческую неточность хвалебной надписи 1281 г. из Бохера (Рохтак, Пенджаб), воспевавшей подвиги Гийяс уд-дина Балбана; вопреки фактам надпись утверждает, что все цари Индии от Гауда (Бенгалия) до Гаджжана (Газни) и дравидских областей Сетубандха (крайний юг) платили ему дань уважения; его воины купались и в Бенгальском заливе и в Арабском море; он покорил гаудов, андхра, керала, карната, Махараштра, гуджара и лата[134].

Угроза нашествия монголов и растущая мощь местных индийских феодалов до некоторой степени стимулировали консолидацию тюркских феодалов Северной Индии. Однако эти факторы не были способны обеспечить сколько-нибудь длительное и прочное спокойствие в государстве.

После смерти Гийяс уд-дина Балбана вновь обострилась борьба феодальных группировок. Одна из них поддерживала назначенного Балбаном своим наследником Кейхосроу (сына старшего принца Мухаммеда, убитого в Мултане монголами), а другая — Кейкубада, сына Бугра-хана. Возведенный на престол Кейкубад стал марионеткой в руках одного из представителей тюркской знати — Низам уд-дина, зятя и племянника влиятельного котвала Дели Фахр уд-дина[135].

Барани изображает Низам уд-дина честолюбивым и жестоким интриганом, возвышение которого нанесло тяжелое оскорбление "маликам и рабам Балбана". Политика Низам уд-дина была по существу попыткой укрепления власти султана и обуздания непокорных феодалов. По его наущению был убит Кейхосроу.

Вслед за этим расправа постигла "глав знатных родов", были убиты многие находившиеся на службе султана эмиры-монголы, а также потомки приближенных Балбана, которые были дружны с ними[136].

Недовольством тюркских феодалов пытался воспользоваться сын Балбана Бугра-хан, провозгласивший себя независимым правителем Бенгалии под именем Насир уд-дина Махмуд Бугра-шаха[137]. Во главе войска он направился к Дели. Дойдя до Айодхии, он узнал о прибытии сюда с войском своего сына, султана Дели Кейкубада. Однако этот инцидент закончился примирением, и в 1288 г. Бугра-хан вернулся в Бенгалию.

Вскоре после этого события Кейкубад, опираясь на поддержку маликов Балбана, вернее, действуя под их давлением, отстранив от дел Низам уд-дина, распределил между ними чины и должности. По свидетельству Барани, дела государства пришли в величайшее замешательство, усугублявшееся тяжелой болезнью султана. На престол был посажен малолетний сын Кейкубада, которому было присвоено имя Шамс уд-дин Кайюмарса[138].

В этот период среди тюркской знати усилилась группировка племени хилджи, возглавляемая Джелал уд-дином. Между хилджами, к которым присоединились и некоторые другие "великие эмиры" — нехилджи, и группировкой тюркской знати произошло военное столкновение, закончившееся поражением последней. Весной 1290 г. Джелал уд-дин занял трон[139].

Основные задачи, стоявшие перед новым султаном, заключались, в частности, в необходимости укрепления центральной власти, подавления сопротивления маликов и эмиров султана Балбана, не желавших мириться с потерей своих преобладающих позиций, а также борьбы с монголами. Вскоре же по вступлении на престол Джелал уд-дин столкнулся лицом к лицу с крупным мятежником — племянником Гийяс уд-дина Балбана — Маликом Чхаджу, правителем Ауда, — и тюркской знатью, организовавшей заговор, возглавленный суфийским дервишем Сиди-Моула.

В 1292 г. на Индию обрушились орды монголов, по данным Барани, в числе до 150 тыс. человек. Их возглавлял Абдулла, внук ильхана Хулагу. Грабя и разоряя, они достигли пределов Сунама. Джелал уд-дин нанес поражение монголам. Абдулла с остатками войска ушел из пределов Индии[140].

Колоннада мечети Кутб уд-дина

Попытки Джелал уд-дина завоевать новые земли не имели успеха. Его единственно крупное предприятие — поход на Рантхамбхор — закончилось провалом. Джелал уд-дин вышел во главе войска из лагеря в Джайне; на подступах к Рантхамбхору его войско понесло потери, и в тот же день он вернулся в Джайн. Один из приверженцев султана, влиятельный Ахмед Чап, заметил ему, что отступление вселит гордость в сердце раджи, а падишахское достоинство будет унижено. Но Джелал уд-дин категорически отказался от дальнейших попыток взять Рантхамбхор, заявив, что не может идти на такие потери в людях. Султанское войско вернулось в Дели[141].

В 1296 г. Джелал уд-дин был убит в результате заговора хилджийской знати, во главе которой стоял зять и племянник престарелого султана Ала уд-дин Хилджи, правивший в течение 1296–1316 гг.

Ала уд-дин был едва ли не самым значительным представителем делийских султанов XIII–XIV вв., талантливым и решительным администратором, способным и удачливым военачальником. Перед Ала уд-дином, как правителем, стояли в основном те же задачи, что и перед его предшественниками. Однако в отличие от них Ала уд-дин видел основное средство укрепления своей власти и обуздания феодалов в необходимости ведения широких завоевательных войн, захвата новых земель и сокровищ; в обстановке конца XIII — начала XIV в. только крупные грабительские предприятия, требовавшие определенной консолидации феодальных, сил, способны были, заинтересовать мятежных феодалов в поддержке центральной власти.

Зарекомендовав себя в качестве удачливого завоевателя, щедро рассыпающего золото и. сокровища перед своими приспешниками, Ала уд-дин начал параллельно немедленно осуществлять суровую политику ограничения влияния могущественных феодалов и жестоко расправлялся с мятежными ханами и эмирами.

В феврале 1299 г. военачальники Ала уд-дина Улуг-хан и Нусрат-хан возглавили поход в Гуджарат. Была взята и разграблена Анхильвара, а ее правитель бежал в Девагири, бросив свою столицу и казну[142]. Завоеватели, направились к Сомнатхскому храму, восстановленному после грабительского набега Махмуда Газневи. Богатства храма были захвачены, а идол снят и доставлен в Дели, чтобы "правоверные" могли попирать его ногами. По некоторым данным, были разрушены сотни таких городов, как Асавалли, Сурат, Броч, Ванмантхали, и разграблены многие монастыри и храмы Гуджарата[143]. С купцов торгового города Камбея, которые, по словам Барани, "были очень богаты", Нусрат-хан взыскал "большие ценности"[144].

В 1304 г. Ала уд-дин назначил Улуг-хана правителем Гуджарата. В Анхильваре он построил пятничную мечеть, которая, по данным источника середины XVIII в., имела так много мраморных колонн, что, подсчитывая их, невозможно было не ошибиться[145].

В начале XIV в. Ала уд-дин делал неоднократные попытки захвата раджпутских княжеств. В 1301 г. был начат поход на Рантхамбхор. Еще в XIII в. султанами предпринимались походы для захвата этой крепости. Объединенное войско военачальников Ала уд-дина — Улуг-хана и Нусрат-хана — вторглось во владения раджпутов. По пути к Рантхамбхору был взят и разграблен Джайн. Осада Рантхамбхора была неудачной. Нусрат-хан был поражен одним из камней, которые метали со стен крепости осажденные[146]. Атаковав из крепости султанское войско, раджпуты вынудили Улуг-хана отступить обратно к Джайну. Вскоре после возвращения султанского войска в Дели был предпринят новый поход против Рантхамбхора, возглавленный самим султаном. По дороге к Рантхамбхору на него было совершено покушение его племянником Икат-ханом, связанным главным образом с новыми мусульманами — монгольскими военачальниками, находившимися на службе султанов[147]. Рантхамбхор был осажден войсками делийского султана. В это время стало известно о мятеже двух других племянников Ала уд-дина — Умар-хана, правителя Бадауна, и Мангу-хана, правителя Ауда[148]. Едва был подавлен их совместный мятеж в Ауде, как началось народное восстание Хаджи-Моула в Дели[149].

Длительная осада Рантхамбхора привела к истощению продовольственных запасов в крепости. Раджпуты во главе с Рана Хамиром, предав огню своих жен, решили дать завоевателям последнее сражение, во время которого Рана был убит. Крепость пала в июле 1301 г. Город и в особенности храмы были разграблены. Рантхамбхор вместе с областью Джайн были отданы в управление брату султана Алмас-бегу. Через несколько месяцев Алмас-бег был отравлен, возможно не без участия Ала уд-дина, завидовавшего его славе[150].

Вскоре после возвращения султана из Рантхамбхора был предпринят поход в Читор — прославленную раджпутскую крепость, столицу Мевара[151].

В поход против Читора Ала уд-дин выступил в январе 1303 г. Сопровождавший султана Амир Хосроу посвятил этому походу большую часть своего сочинения "Хазаин-ул-футух". Крепость, высеченная в огромной скале, оказалась неуязвимой, несмотря на активное действие камнеметных машин. Осада продолжалась восемь месяцев, и лишь в августе 1303 г. ее защитники капитулировали[152]. Взяв Читор, Ала уд-дин учинил жестокую расправу над населением.

Упорное сопротивление завоевателям оказал Рана Хамир Сингх, отпрыск местной Меварской династии, правившей впоследствии всем Меваром вплоть до 1364 г. Он предложил всем своим подданным покинуть жилища и укрыться с семьями в горах на восточной и западной границах Мевара. К его резиденции в Колваре стекались беженцы из долин.

Отряды Хамир Сингха делали дороги непроходимыми для султанского войска. Завоеватели владели фактически лишь укрепленным городом[153]. В последние годы правления Ала уд-дина Читор фактически отпал от Дели[154]. Феришта прямо говорит об изгнании раджпутами мусульман из Читора[155].

Ала уд-дин предпринял также попытку завоевать Мальву. Ослабленная внутренними усобицами и войнами с соседними раджпутскими владетелями, Мальва подвергалась неоднократным атакам со стороны султанов Дели. Кутб уд-дин Айбек захватил Мальву в 1199 г.[156], а в 1231–1232 гг. Шамс уд-дин Илтутмыш предпринял поход в эту область, разграбив крепости Бхилсу и город Удджайн[157]. Однако в 1247 г. раджпутские князья завладели страной на юг от реки Джамны и разбили султанские гарнизоны, размещенные от Мальвы до Кара[158].

В 1305 г. военачальник Ала уд-дина Айн ул-мулк Мултани нанес поражение войску правителя Мальвы Раи Махлока. Преследуя Раи Махлока, он направился к крепости Манду. Разбив отряд раджпутов, Айн ул-мулк осадил крепость. Отряд осаждавших в результате предательства одного из жителей проник в город и овладел им. Раи Махлок был убит. Вслед за этим были взяты города Удджайн, Дхар, Чандери. Завоеванные области были пожалованы султаном Айн ул-мулку[159].

Спустя несколько лет султанское войско во главе с Ала уд-дином осадило раджпутскую крепость Сахвана, находившуюся во владении Ситал Дева. Крепость упорно оборонялась и была взята с большим трудом. Ситал Дева пытался бежать, но был схвачен и убит. В 1311 г. была взята еще одна раджпутская крепость — Джалор[160].

Таким образом, к концу первого — началу второго десятилетия XIV в. главные раджпутские княжества и крепости — Рантхамбхор, Джайсалмир[161], Читор, Сахвана, Джалор, Джодхпур[162] — были завоеваны султаном Дели, Во владения раджпутских раджей Бунди Мандор и Тонк совершались вторжения, не приведшие, однако, к отстранению местных династов.

Помимо покорения Раджастхана, Ала уд-дин ставил целью подчинить Бенгалию. Как упоминалось выше, после смерти Гийяс уд-дина Балбана его сын и наместник Бенгалии Насир уд-дин Бугра-хан отчеканил монету и прочел, хутбу на свое имя. В 1291 г. власть перешла к его сыну Рукн уд-дину Кейкаусу. По данным нумизматики, Рукн уд-дин правил до 1296 г., которым датирована его последняя, дошедшая до нас, монета. Дальнейшая судьба его, как и история Бенгалии, не прослеживается ни в письменных источниках, ни по данным нумизматики вплоть до 1301–1302 гг., когда здесь утвердился брат Рукн уд-дина Шамс уд-дин Фируз. Данные о его правлении также чрезвычайно скудны. Чеканившиеся в Сунаргаоне в течение 1302–1321 гг. монеты на имя Шамс уд-дина показывают, что он владел также и восточной Бенгалией[163].

По данным мусульманских хронистов, в 1302–1303 гг. Ала уд-дин отправил войско в Варангал через Бенгалию и Ориссу[164]. Источники не содержат никаких: подробностей об этом походе. Как полагают исследователи, подлинной целью его было завоевание Бенгалии… Замечание Барани о том, что войско достигло Варангала, хотя не могло из-за начавшихся дождей совершить чего-либо значительного, является, возможно, отражением официальной версии, скрывавшей провал этого похода, подобно тому как были скрыты от войска восстание Хаджи-Моула в Дели, факт заговора и покушения на султана и т. д.[165] Это же подтверждают слова Феришты о том, что Ала уд-дин приказал в 1308 г. военачальнику Малику Кафуру предпринять поход на Варангал через Девагири, памятуя о неудаче своего войска, посланного через Бенгалию[166].

В дни правления Ала уд-дина страшную угрозу для Индии представляли набеги монголов, которые никогда. до этого не были столь систематическими и значительными по своим масштабам. Все основные набеги на, Индию в конце XIII и начале XIV в. предпринимались из Ирана ильханом Хулагу и его братом и преемником иль-ханом Алджакту, а также Дева-ханом, потомком Чагатая, правившим в Мавераннахре, и его сыновьями.

Дева-хан, захватив у Хулагидов Газни, превратил его в базу для набегов на Индию. В 1297–1298 гг. стотысячное войско монголов вторглось в Северо-Западную Индию, предало огню деревни племени хохаров, разграбило окрестности Лахора. Военачальники Ала уд-дина Улуг-хан и Зафар-хан и битве при Джалланд-харе разбили войско Дева-хана. Понеся большие потери, монголы отступили к Газни[167].

В следующем, 1299 году монголы совершили два крупных набега. Войско монголов состояло из 200 тыс. человек. Перейдя Инд, монголы подошли к столице. Жители окрестных деревень укрепились за крепостными стенами Дели. В городе было такое скопление людей, что, по словам историка Барани, улицы, рынки и мечети не способны были вместить их. Монголы отрезали дороги к столице для караванов. В городе возникла острая нужда в продовольствии, цены* повысились[168]. Положение было настолько серьезным, что некоторые приближенные султана советовали ему пойти на мирные переговоры[169]. Ала уд-дин отверг эти советы. Выйдя из столицы, султан и его военачальники Зафар-хан и Улуг-хан дали монголам сражение в предместьях Дели. Разбитое монгольское войско отступило.

Столь же разорительным и опасным был набег в 1303 г. Измученное султанское войско, только что вернувшееся из похода на Читор, не способно было сразиться с монголами, грабившими окрестности Дели, не допускавшими снабжения города водой и продовольствием. Ожидая подкрепления от правителей областей, Ала уд-дин вместе со своим войском оставался в крепости Сири. После нескольких месяцев грабежей и мародерства, так и не встретившись с султанским войском, монголы покинули Индию[170].

В течение 1305–1306 гг. имели место еще два монгольских набега; во время одного из них (1305) монголы, зная, что Дели хорошо укреплен, а его окрестности разрушены, направились в двуречье Ганга и Джамны и область Ауд. У Амрохи они были разбиты султанскими военачальниками. В 1306 г. монголы обрушились на долину реки Рави, где также были разбиты Маликом Кафуром. Это было последнее нападение монголов на Индию.

Прекращение с этого времени монгольских набегов на Индию большинство исследователей склонны объяснять прежде всего теми поражениями, которые нанес им Ала уд-дин в силу своего "военного гения"[171]. Как нам представляется, причина эта кроется главным образом в ослаблении притока в Среднюю Азию кочевого монгольского населения, а также в обострении феодальной борьбы между монгольской знатью в государстве иль-ханов и в Мавераннахре. Определенную роль сыграли реформы Ала уд-дина[172], давшие значительные средства центральной власти, на которые была увеличена армия и укреплена северо-западная граница Индии.

Так или иначе, прекращение опустошительных набегов монголов дало возможность Ала уд-дину активизировать свои завоевания в Южной Индии. Ограбление областей и городов "нетронутой" до сих пор тюркской феодальной знатью Южной Индии сулило завоевателям большие богатства.

В конце XIII — начале XIV в. на территории Индии, южнее гор Виндхия, было несколько крупных государств. В Девагири правила династия Ядавов, последний крупный представитель которой Рам Чандра вступил на престол в 1271 г. На юго-восток от гор Виндхия было расположено государство Какатия на территории современной Телинганы (Тиланг у мусульманских хронистов) со столицей в Варангале (династия Какатия, или Ганапати, правила здесь с конца XII в.). На юг от Какатии находились государства Хойсалов со столицей в Дварасамудра и Пандья (на крайнем юге индийского полуконтинента). Государство Хойсалов в XIII в. в результате борьбы за трон между различными отпрысками правящей династии и феодалами распалось на два владения, которые были объединены лишь в 1302 г. под властью Баллала (Баллал Део у мусульманских хронистов).

Государство Пандья в XII в. подвергалось частым атакам со стороны правителей Чола и Цейлона. Однако в XIII в. это государство значительно укрепилось; некоторые представители династии Пандья прославились как опытные военачальники и удачливые завоеватели; они присоединили к своим владениям территории распавшейся империи Чола, вели войны с Хойсалами и захватили на некоторый период Илам (Цейлон). Сильным правителем государства Пандья был Маравармана Каласехара (Калес Девар у мусульманских историографов), правивший с 1268 по 1310 г., когда он был убит одним из своих сыновей, Сундара Пандья. Последний, потерпев поражение в борьбе за престол со своим братом Вира Пандья, по данным мусульманских хронистов, обратился за помощью к султану Дели.

Таким образом, в первом и начале второго десятилетий, ко времени завоевательных войн Ала уд-дина. Южная Индия была раздроблена на несколько феодальных государств, раздираемых внутренними усобицами. Границы владений Ядавов, Какатия, Хойсалов постоянно менялись из-за непрерывных войн, ослаблявших еще более их государства[173].

Первый поход Ала уд-дина на владения, расположенные южнее гор Виндхия, был предпринят им в бытность правителем Кара и Ауда, в правление султана Джелал уд-дина Хилджи. Он покинул Кара в феврале 1296 г. с санкцией султана на завоевание раджпутской крепости Чандери, расположенной в сотне миль на север от гор Виндхия; однако, заняв ее, войско Ала уд-дина двинулось стремительным маршем к Бхилсу и, совершив ряд трудных переходов в горах Виндхия, прибыло в Элличпур (современный Берар) — крайнюю северную точку владений Ядавов. Не задерживаясь здесь, Ала уд-дин продолжал движение на юг, к столице Ядавов Девагири. Крепость Девагири была расположена на изолированной горе высотой более 600 футов; она имела мощные стены, бастионы и была окружена рвом 50 футов глубины. Появление Ала уд-дина было неожиданным для Ядавов. Ров у стен Девагири был лишен воды, а в крепости было недостаточно продовольствия[174]. Правитель Ядавов Рам Чандра заперся в крепости. Ала уд-дин разграбил неукрепленную часть города, расположенную в низине, примыкавшей к крепости, захватил тысячу лошадей, 30–40 слонов, арестовал видных влиятельных брахманов и главных купцов города. Одновременно он распространил слух, что его войско является лишь авангардной частью большой султанской армии, следующей якобы за ним. Рам Чандра, располагавший в то время небольшим гарнизоном, так как его основные силы находились в походе против Хойсалов[175], не мог рассчитывать на победу в сражении. Он направил своих посланцев к Ала уд-дину с предложением мира, указывая в то же время на опасность, угрожавшую войску Ала уд-дина в окружении многих индийских владетелей. Ала уд-дин согласился покинуть столицу, когда стало известно о возвращении с юга войска Ядавов. Оставив Нусрат-хана с тысячей всадников у крепости, Ала уд-дин с остальными воинами атаковал войско Ядавов. В сражении завоеватели попали в затруднительное положение. Сняв осаду Девагири, Нусрат-хан появился с тысячей всадников на поле боя; это внесло замешательство в ряды воинов Ядавов, предположивших, что прибыли основные силы противника. Ала уд-дин вновь осадил крепость Девагири. Тем временем у осажденных иссякли запасы провизии. Условия нового соглашения были для Рам Чандры много тяжелей, чем условия первоначального соглашения. Помимо большой контрибуции, он обязался ежегодно высылать в Кара налоги области Элличпура и выдал замуж за Ала уд-дина свою дочь[176].

В 1308 г. был предпринят второй поход в Девагири. Поводом явилось прекращение выплаты Рам Чандрой обещанной дани (хидмет), которую он высылал в течение почти десяти лет[177]. Согласно Ишами, автора "Футух ус-салатин", сам ядавский правитель был вполне лоялен по отношению к делийскому султану, но его сын и народ страны стремились к независимости даже вопреки воле Рам Чандры[178]. Новый поход в Девагири был возглавлен Маликом Кафуром. Один из отрядов его войска разбил в Баглане Рам Карана, бывшего раджпутского правителя Гуджарата, бежавшего в 1297 г. из своей страны в результате завоевания ее мусульманами и нашедшего приют во владениях Рам Чандры, пожаловавшего ему область Баглана[179].

Грабя и разоряя всех по пути, Малик Кафур прибыл в Девагири. В происшедшем сражении Рам Чандра был разбит, его сын бежал с поля боя с несколькими сопровождавшими его лицами. Правитель Девагири и его семья были схвачены и доставлены в Дели. Однако Ала уд-дин встретил побежденного противника с большим почетом, пожаловал ему денег, титул раи-райян (князь князей), а также отторгнутый от Гуджарата округ Навасари в качестве инама[180]. Спустя несколько месяцев султан разрешил Рам Чандре вернуться в Девагири. С тех пор, по словам Барани, и до самой смерти султана Ала уд-дина Рам Чандра был покорен и исправно присылал дань в столицу[181]. Если же верить Феришта, та Малик Кафур разделил "страну маратхов" (государство Ядавов) между — своими эмирами.

В течение 1309–1310 гг. Малик Кафур предпринял поход в Телингану. По дороге к Малику Кафуру присоединялись раджи и правители со своими отрядами. Проходя через владения Ядавов, Малик приказал своим воинам не грабить и не разрушать, так как они проходят через территорию союзника султана Дели. Рам Чандра оказал содействие делийскому войску продовольствием и прислал отряд маратхов, всадников и пехотинцев. "Людям базара", торговцам и ремесленникам было строго приказано продавать султанским воинам товары по низким ценам[182], по-видимому, регламентированным Ала уд-дином для рынков столицы. Войдя в пределы государства Какатиев, войско начало нещадно грабить города и деревни. По пути к столице Телинганы — Варангалу (Арангал у Барани, Феришта и других хронистов) была осаждена крепость Сабар (Сирпур)[183]. Осажденные сражались ожесточенно, но, будучи не в силах выдержать натиск противника, сожгли своих жен и детей, а сами предпочли бесчестью смерть на поле боя. В начале 1310 г. войско подошло к столице Телинганы. Варангал был одной из сильных крепостей Южной Индии, окруженной внутренней каменной стеной и более крепкой наружной стеной, сооруженной из глины. Стены имели башни. Вокруг стен был вырыт ров. Атака крепости не увенчалась успехом, и Варангал был осажден. Спустя некоторое время правитель Телинганы Пратап Рудра Дева послал для переговоров с Маликом Кафуром брахманов, которые предложили ему сокровища и слонов. Малик потребовал 100 слонов, 7 тыс. лошадей и накопленную на протяжении многих лет казну. Рудра Дева дал также письменное обязательство ежегодно присылать в дань[184] султану драгоценности и слонов[185]. Среди вывезенных Кафуром драгоценностей был знаменитый бриллиант Кох-и нур[186].

Вернувшись из Телинганы, Малик Кафур доложил султану о слышанном им о сказочных богатствах стран, лежащих южнее Телинганы — Дварасамудре и Мабаре. В конце 1310 г. Малик Кафур пошел на Мабар, входивший в состав государства Пандья. Перейдя реки Джамну, Нарбаду и Тапи (Тапти), в феврале 1311 г. войско достигло Девагири, где Малик Кафур в течение нескольких дней запасал копья, стрелы и другое вооружение.

Когда султанское войско появилось у северных границ столицы Хойсалов Дварасамудры, их правитель Вира Баллал III (Балал Дев у мусульманских хронистов[187]) находился в походе, направленном против государства Пандья, где происходила династическая борьба. Но, услышав об опасности, грозящей его собственной территории, он вернулся в столицу и нашел более разумным примириться с противником. Его посланцы явились к Кафуру и сообщили о покорности своего правителя, который позднее сам посетил лагерь и согласился уплатить большую контрибуцию. Тем не менее Дварасамудра была разрушена и, по словам Феришта, "сейчас (т. е. в начале XVII в., когда историк писал свое сочинение. — К. А.) лежит в развалинах"[188].

В марте 1311 г. Малик Кафур начал продвижение из Дварасамудры к Мабару. По свидетельству Ишами, побежденный правитель Хойсалы сопровождал султанское войско. Малик Кафур занял несколько городов. Правитель Пандьев Вира Пандья бежал к Кандуру (Каннанур)[189], но, не чувствуя себя здесь в безопасности, скрылся в джунглях. Захватив Кандур, султанское войско пыталось преследовать Виру Пандья, однако тропические ливни и непроходимые заросли джунглей заставили Малика Кафура прекратить преследование и вернуться в Кандур. Завоеватели разграбили богатейшие храмы в его окрестностях. Знаменитый Золотой храм Брахмастпури в Чидамбараме был не только разграблен, но и разрушен. Та же участь постигла многие другие южноиндийские храмы, в частности храм Сриранганатха в Срирангаме. В апреле 1311 г. была разграблена Мадура. Малик Кафур захватил огромные сокровища. По словам Барани, старожилы Дели говорили, что никогда прежде такого количества золота и слонов не доставлялось в качестве добычи в столицу. Ала уд-дин щедрой рукой раздавал своим приближенным эмирам и маликам золото, лошадей и сокровища[190].

Вместе с Маликом Кафуром в Дели прибыл правитель Дварасамудры Вира Баллала III; он был ласково принят Ала уд-дином, который пожаловал ему деньги, корону, чатр[191], а также дорогой халат. Свидетельство о посещении Вира Баллалой Дели, о его благополучном возвращении и о том, что на радостях он "отменил налоги, старые и новые"[192], содержится в сочинении Ианами "Футух-ус-салатин" и подтверждается надписью, датированной 1313 г. Феришта также упоминает о "Балал Деза, радже Карнатака", взятом в плен Маликом Кафуром[193].

В 1313 г, был предпринят четвертый поход Малика Кафура в Декан. Сначала Кафур двинулся на Девагири. Поводом явились смерть Рам Чандры (около 1312 г.) и вступление на престол его сына Сингхана, настроенного резко враждебно по отношению к султанам Дели и поборника независимости Девагири. Придя к власти, Сингхана прекратил выплату дани. Малик Кафур нанес ему тяжелое поражение, во время боя Сингхана был убит. Из Девагири Кафур совершил несколько походов в Телингану и владения Хойсалов; эти походы, по словам Ишами, вызывали такой ужас в сердцах жителей Декана, что всякая попытка сопротивления султану Дели была уничтожена. Малик Кафур, вернувшись в Девагири, сделал его своей резиденцией и пребывал здесь вплоть до 1315 г., когда Ала уд-дин, смертельно больной, призвал его в Дели[194].

Таким образом, под непосредственным контролем делийских султанов в правление Ала уд-дина была большая часть Северной Индии, включавшая территории современного Пенджаба, Синда, Уттар Прадеша, Гуджарата. Инд служил западной границей султаната, за пределами которого простирались земли различных независимых племен, подвергавшихся частым набегам монголов из Ирана и Мавераннахра. Гуджарат управлялся чиновниками султана; в последние годы его жизни эта область была охвачена непрерывными мятежами наместников султана и местной знати. О тревожном положении в Гуджарате свидетельствует, в частности, надпись 1316 г. из Камбея на могиле военачальника, прибывшего в Гуджарат, по-видимому, для расправы с мятежниками[195]. Вскоре после смерти Ала уд-дина Гуджарат фактически отпал.

Раджастхан никогда не был полностью завоеван; некоторые раджпутские князья были данниками султанов и находились от них лишь в вассальной зависимости.

На восток султанат простирался не далее Бенареса и Джаунпура (Сарджу). Бенгалия управлялась независимыми владетелями Харасимхой и Шамс уд-дином Фирузом. В Южной Индии только государство Ядавов управлялось, да и то в течение короткого времени, ставленником султана. Телингана и государство Хойсалов были в вассальной зависимости от Дели и более или менее регулярно платили дань. Правители династии Пандья были независимы; результаты похода Малика Кафура во владения Пандьев ограничивались лишь ограблением нескольких городов и храмов и захватом богатой добычи. После смерти Ала уд-дина большинство князей Декана прекратило выплату дани. В Девагири власть была захвачена представителем правившей здесь прежде династии. Гуджарат отпал в результате мятежа его правителя Алп-хана.

Недолговечной оказалась власть Ала уд-дина и в Раджастхане. Памятники раджпутского эпоса содержат сведения о постоянной борьбе между воинственными раджпута ми и султанскими гарнизонами. Рантхамбхор, Джалор и некоторые другие княжества и крепости были потеряны еще при жизни Ала уд-дина. Его сын Хизр-хан, бывший правителем Читора, подвергался неоднократным атакам воинственных раджпутов. После того как Хизр-хан был отозван отсюда, Читор был передан раджпуту Малдеву, который не выходил из повиновения Ала уд-дина и исправно присылал дань, а также поставлял в султанское войско отряды раджпутских всадников и пеших. После его смерти в 1321 г. всем Меваром овладел раджпутский князь Рана Хамир[196].

Индия в 1315 г.

Индия в конце XIV — начале XV в.

Завоевательную политику, хотя не в столь широких масштабах, как Ала уд-дин, проводили его ближайшие преемники. Сын Ала уд-дина Кутб уд-дин Мубарак-шах вновь присоединил к султанату Гуджарат и Девагири. Гуджарат был подчинен в 1317 г.

Спустя два года был предпринят поход в Девагири, правитель которого Харпал Дева при появлении султанского войска бежал в горы. Один из делийских отрядов под командованием Хосроу-хана (впоследствии султан Насир уд-дин Хосроу-шах) преследовал его. Харпал Дева неоднократно нападал на своих преследователей. Но в одном из сражений он был тяжело ранен, взят в плен и с необычайной жестокостью казнен; Девагири вновь был завоеван; один из приближенных Ала уд-дина был назначен его правителем и, как отмечал Феришта, султан "распределил страну маратхов в джагир эмирам"[197].

Вскоре после этого Хосроу-хан был отправлен Мубарак-шахом в Телингану. Грабя и разоряя, он продвигался к столице Какатиев. Осадив Варангал, Хосроу-хан взял приступом внешнюю стену городской крепости. Правитель Телинганы Пратап Рудра Дева согласился ежегодно уплачивать дань в количестве 100 слонов, 12 тыс. лошадей, а также золотом и другими сокровищами. Во время последовавшего затем похода в Мабар были взяты и разграблены города Масулипатам (Патан у мусульманских хронистов) и Майтхли (Мотупилле).

Завоевательную политику проводили и первые правители династии Туглаков. Гийяс уд-дин Туглак вмешался в борьбу между сыновьями правившего в Бенгалии Шамс уд-дина Фируз-шаха. Гийяс уд-дин подчинил себе Восточную Бенгалию. С его помощью правителем Северной Бенгалии стал Насир уд-дин, обязавшийся быть вассалом Дели.

Следующий делийский султан Мухаммед Туглак еще в правление своего отца в 1321–1323 гг. совершил поход в Телингану, положивший конец правлению древней династии Какатиев. Столица Телинганы — Варангал— была переименована в Султанпур. Походы Мухаммеда в Нагаркот (Пенджаб) и Караджал не принесли ему успеха.

Начиная с середины 30-х годов XIV в. он вел борьбу с мятежными феодалами, хотевшими превратить управляемые ими области в наследственные владения. Не менее напряженной была борьба с местными династами Южной Индии, стремившимися восстановить свою власть. В результате мятежей от Дели отпали Мабар (1335 г.), Бенгалия (1339–1340 гг.), Телингана (1343–1344 гг.), Синд (1351 г.). Из отдаленных владений султана в подчинении Дели оставались лишь Девагири и Гуджарат[198], да и те с 1345 г. до самой смерти султана были охвачены восстаниями и фактически потеряны[199].

Безуспешными были попытки преемника Мухаммеда Туглака Фируз-шаха вернуть некоторые из утраченных владений. Не дали желанных результатов и походы в Бенгалию, предпринятые в 1353–1354 и 1359–1360 гг. Различные части Бенгалии оставались во владении тюркских военачальников, не признававших своей зависимости от Дели.

* * *

Таким образом, в начале XIII в. на развалинах державы Гуридов возникло государство делийских султанов. Политическая обстановка способствовала укреплению власти преемников основателя султаната — Кутб уд-дина Айбека. Угроза завоевания Северной Индии монголами, которые утвердили свое господство в Средней Азии, Афганистане, Иране и в XIII — первой половине XIV в. неоднократно совершали опустошительные набеги на Северо-Западную Индию, проникая иногда в глубь страны, способствовала консолидации феодальных владетелей Северной. Индии и укреплению Делийского государства. Зия уд-дин Барани писал, что страх, порожденный кровопролитиями Чингис-хана, заставил многих эмиров и маликов, а также мудрых вазиров сплотиться вокруг трона второго делийского султана Шамс уд-дина Илтутмыша[200]. Завоевательная политика султанов Ала уд-дина и Мухаммеда Туглака, расширивших границы государства на северо-восток до Тирхута (Северный Бихар), Джаджнагара (Орисса), Лакхнаути (Бенгалия) и на юг до Телинганы и Мабара, пользовалась популярностью среди определенных слоев феодалов и обеспечивала султанской власти их поддержку.

Деспотическая власть правителей Дели сохранялась методами жестокого подавления народных движений и мятежей феодалов. Право решения всех важных государственных дел — назначение на должности военачальников, правителей областей и т. д. — принадлежало султану. Совет знатных лиц (маджлис-и халват — буквально: тайный совет), который собирался лишь эпизодически, существовал в качестве совещательного органа. Султаны нередко произвольно смещали с должностей и казнили феодалов, конфисковали их имущество, но сами, будучи, как правило, ставленниками тех или иных феодальных группировок, возводились на престол и свергались в результате борьбы этих группировок.

Наиболее влиятельной группой феодалов в Делийском султанате была военная знать, пришлая из Средней Азии, Ирана, Афганистана, и ее потомки. Из представителей этой знати назначались правители областей и городов; ответственные и доходные должности в войске и административно-налоговом аппарате также принадлежали представителям чужеземной знати.

Войско Кутб уд-дина Айбека, состоявшее, по словам Фахр-мудаббира, из "тюрок, гуров, хорасанцев, хилджей", включало также отряды, набранные из индийцев[201]. По свидетельству Джузджани, "малики и слуги султанского двора были все тюрками чистой крови и таджиками знатного происхождения"[202]; та же хроника содержит и другие упоминания о "тюркских маликах и таджикской знати"[203].

В течение XIII–XIV вв. и позднее в Индию непрерывно прибывали из Средней Азии, Ирана и других стран Ближнего и Среднего Востока искатели приключений, военачальники со свитой, представители духовенства и высшего чиновничества. Так, в правление Ала уд-дина Хилджи из Хорасана явился Гийяс уд-дин Туглак (впоследствии султан) со своими братьями; каждый из братьев получил должность и чин[204]. Во время похода Мухаммеда Туглака в Тхатту к нему на помощь пришли эмиры Хорасана[205]. Ибн-Батута перечисляет одиннадцать знатных лиц, военных и невоенных чинов, пришедших в Индию при Мухаммеде Туглаке[206]. Путешественник упоминает, в частности, бывшего казн Термеза, "одного из знатных" Самарканда, "одного из знатных" Бухары, бывшего казн Герата, получившего должность правителя Лахора; все они, по словам Ибн-Батуты, явились "со своими челядинцами, слугами и приспешниками"[207].

Наиболее многочисленной и влиятельной этнической группой среди пришлых феодалов были тюрки из различных племен Туркестана и Мавераннахра[208]. Приводя сведения о 25 маликах султана Шамс уд-дина Илтутмыша, историк Джузджани дает более или менее определенные сведения о происхождении 16 из них. Из последнего числа шесть маликов были тюрками родом из Кипчака, трое — из Кара-Китая, трое — из племени илбари[209].

Источники содержат интересные сведения о проникновении в Индию афганцев[210] в XIII–XIV вв. м о влиянии, которым пользовались афганские военачальники, служившие, в качестве наемников, при дворе делийских султанов.

Так, Джузджани, описывая поход Улуг-хана против независимых горных племен Мевата в 1259–1260 гг., свидетельствует о том, что в войске Улуг-хана имелся отряд афганцев, численностью 3 тыс. всадников и пехотинцев; все они были сильными и смелыми воинами, о доблести которых хронист рассказывает буквально чудеса[211].

Около 1341–1342 гг., как передает Барани, город Мултан был захвачен афганцами.

Захвату города предшествовал мятеж Шаху Афгана, но всей вероятности, военачальника султана Мухаммеда Туглака.

Историограф передает, что в то самое время, когда султан "был занят упорядочением земледелия и выдачей ссуд, из Мултана пришла весть о том, что Шаху Афган поднял мятеж и убил наиба Мултана Бехзада. Шаху собрал афганцев и захватил Мултан"[212]. Карательную экспедицию против мятежников возглавил султан. Он уже был в нескольких переходах от Мултана, когда ему доложили о том, что Шаху "прекратил мятеж, раскаялся…оставил Мултан и со своими афганцами ушел в Афганистан"[213].

Ибн-Батута отмечал, что восстание Шаху Афгана ввергло в гнев султана; раздраженный, он написал своим чиновникам, требуя поймать и арестовать всех афганцев, которые находились в его государстве[214].

В 1345 г. в Гуджарате и Девагири произошли восстания, активными участниками которых были "эмиран-и садэган" ("Эмиры сотен")[215]. Внимательное чтение источника убеждает в том, что в данном случае речь идет об эмирах-афганцах, вместе со своими соплеменниками находившихся на службе делийского султана. Политика репрессий по отношению к этим эмирам свидетельствовала о тревоге, которую испытывал правитель Дели в связи с их возросшим влиянием[216].

Восстание в Гуджарате было разгромлено султаном, вставшим во главе своего войска. Многие из эмиров и "их всадников" были убиты, другие со своими женами и детьми бежали. Расправа постигла также эмиров сотен Броча, некоторые из. них или спаслись бегством в Девагири, или укрылись у мукаддамов (в данном контексте — индусские феодалы) Гуджарата[217].

Следующее выступление эмиров сотен произошло в Девагири в конце правления Мухаммеда Туглака (примерно в 1348–1349 гг.). Султанский чиновник в Девагири, по требованию Мухаммеда Туглака, направил в Броч, где в то время находился султан, "тысячу пятьсот всадников из войска Девагири вместе с эмирами сотен". Последние вышли из Девагири, сопровождаемые "своими подданными-всадниками". Однако поняв, что их ожидает участь эмиров Гуджарата, они подняли мятеж[218]. Вернувшись в Девагири, эмиры расправились с султанскими чиновниками и захватили казну. "Они сделали Мах Афгана, брата малика Ял Афгана, который был одним из эмиров сотен войска Девагири, своим вождем и посадили его на престол; имущество и казну разделили между всадниками и пехотинцами той местности, а страну маратхов распределили между всеми эмирами сотен; некоторые из недовольных объединились с афганцами. Эмиры сотен Дихуи и Бароды оставили Ман Дева и явились в Девагири; в Девагири мятеж усиливался— население этой местности сделалось их [эмиров] друзьями"[219].

Силы восставших были разгромлены султанским войском. Говоря о расправе султана с восставшими, Барани отмечал, что наказание постигло "мусульман и индусов, воинов и людей базара"[220]. Последнее свидетельство указывает, в частности, на широкие формы восстания в Девагири, охватившего различные социальные группы.

О проникновении афганцев в Индию еще в самом начале XIV в. свидетельствует название населенного пункта — Афганпур, который упоминается Барани в числе городов и областей, включенных, согласно приказу Ала уд-дина, в состав земель халисе[221].

В конце XIII–XIV вв. в султанате имелась еще одна влиятельная группировка военно-феодальной знати, представленная эмирами из монголов. По свидетельству Барани, в 1292 г. отряд монголов численностью 15 туманов обрушился на Индостан; монголы были разбиты, многие из них попали в плен. Некоторые монгольские военачальники тысяч и сотен со своими подчиненными остались в Индии. Местом их поселения были назначены Гийяспур, Индрапат и другие местности поблизости от Дели, которые получили общее название Могулпура.

Но по прошествии двух-трех лет часть монголов, которым, по словам Барани, пришлись не по душе климат Индостана и оседлый образ жизни, ушли обратно в Мавераннахр со своими женами и детьми. Некоторые из "знатных монголов" остались в Индии; они получили от султана Джелал уд-дина "деревни и жалованье", приняли ислам; их стали называть "новыми мусульманами"[222]. Эмиры из монголов, поселившиеся в Индии и порвавшие с кочевым образом жизни, получая от султанов земли на правах икта и инамов[223], быстро превращались в феодальных владельцев. В то же время они имели, многочисленную свиту, тесно спаянную родо-племенными связями, и, по словам хрониста Барани, тем самым представляли опасность для спокойствия в государстве[224]. Подобно афганским эмирам, эмиры из монголов, поднимая мятежи против султанов, как правило, выступали в союзе с феодалами-индусами[225].

Местные индийские феодалы в султанате были в менее привилегированном положении. Присоединяя к своим владениям новые города и области, султаны отстраняли династии прежних правителей и назначали наместников из числа своих приближенных. Но большинство средних и мелких феодальных землевладельцев-индусов, в особенности на окраинах султаната, в труднодоступных горных и лесных местностях, сохраняли свои позиции, хотя и были нередко в зависимом от тех или иных мусульманских феодалов положении[226].

Таким образом, Делийский султанат был слабо централизованным феодальным государством. В нем не прекращалась борьба между феодалами и султанской властью, между различными феодальными группировками. Основу ее нередко составляла борьба за землю и безраздельную эксплуатацию крестьянства.

Глава третья

Феодальная земельная собственность

Народы, населявшие территорию Делийского султаната, отличались друг от друга не только этнически, по своему языку, религии, культуре, но и разным уровнем социально-экономического развития. В малодоступных горных и лесных районах жили многочисленные племена и народности, переживавшие различные стадии разложения общинно-родового строя и развития классового общества. Пережитки рабства, связанные главным образом с существованием "неприкасаемых" каст, были сильны во многих частях страны, в частности в двуречье Джамны и Ганга (Дуаб).

Однако господствовавшим социально-экономическим строем был феодальный. Экономическую основу господства феодалов над крестьянами в Делийском султанате, как и во многих других государствах средневековой Индии, составляла феодальная собственность на землю, выступавшая преимущественно в форме государственной собственности. Важнейшая причина ее преобладания заключалась в том, что государство являлось собственником крупных оросительных сооружений, которые без ущерба для их нормального функционирования не могли быть поделены между феодалами. К. Маркс, отмечая огромное значение для сельскохозяйственного производства Индии искусственного орошения, писал, что жители Индии "предоставляют центральному правительству заботу о крупных общественных работах, являющихся основным условием их земледелия и торговли"[227].

Собственность государства выражалась в присвоении определенной доли урожая — ренты-налога, — поступавшей в казну в принципе со всех земель в форме поземельного налога. Привилегия некоторых феодалов на налоговый иммунитет рассматривалась как передача государством отдельному лицу своих прерогатив. Государство в каждый данный период определяло размер и форму поземельного налога, оно прикрепляло крестьян к тяглу, превращая обработку земли в государственную повинность.

Множественная природа собственности на землю в Индии XIII–XVII вв. выражалась в существовании в рамках государственной феодальной собственности различных форм частной собственности.

Часть земель в государстве, известная в источниках Делийского султаната как дивани или халисе[228], действительно принадлежала государственной власти[229] и управлялась чиновниками фиска, в частности специальными интендантами-управляющими, именуемыми в хрониках шихне-йе-халисат[230]. Государству принадлежала также и часть невозделываемых земель, лесов и лугов в некоторых областях султаната. За пользование пастбищными землями деревенские общины были обязаны уплачивать казне определенный налог — чараи[231]. Фонд земель казны мог увеличиваться в результате поднятия целины.

При султане Гийяс уд-дине Балбане для подчинения свободных общин племени мевов, или меватов, обитавших в горных районах и джунглях, примыкавших к столице, было вырублено много лесов. По свидетельству историка Феришты, султан "дал приказ вырубить леса и превратить (земли под ними. — К. А.) в поля и посевы"[232]. Пустующие земли возделывались казной также и в правление султанов Мухаммеда Туглака, Фируз-шаха[233] и др.

Земли султанов, вероятно, были обособлены от земельного фонда казны. По свидетельству Барани, Ала уд-дин имел в своем личном распоряжении два-три округа[234]. О собственных имениях (амлак) султана Фируз-шаха писал его историограф Афиф[235].

Соотношение между землями, находившимися во владении феодалов, и землями, управлявшимися чиновниками фиска, не было постоянным. Фонд земель халисе заметно вырос при Ала уд-дине благодаря значительным земельным конфискациям и резко сократился во второй половине XIV в. в результате многочисленных пожалований феодалам.

Большая часть земель, захваченных в Индии завоевателями и принадлежавших прежде местным феодалам, оказалась распределенной между пришлой знатью. Львиная доля этих земель попала в руки военной верхушки— ханов, маликов, эмиров и пр.

Господствующей формой феодального землевладения или условной феодальной собственности в Делийском султанате XIII–XIV вв. был икта[236]. В индийских источниках (на фарси) владельцы икта известны как мукта (арабская форма причастия). Персидская форма — иктадар[237] ("имеющий икта") — в хрониках XIII–XIV вв. встретилась нам лишь в сочинении Барани. Причем иктадарами Барани называет владельцев лишь мелких пожалований (одна или несколько деревень). Иктадары были обязаны нести службу "конно и оружно" با اسب و ادحى.[238] Феришта, заимствуя из хроники Барани данные о событиях конца XIII в., в частности рассказ об иктадарах Дуаба времен Илтутмыша, называет иктадаров лешкерийян, т. е. рядовыми воинами[239]. Мукта, по свидетельству Барани, как и других более поздних историков, владели крупными пожалованиями, включавшими нередко целые области и округи[240].

Как передают арабские авторы конца XIV в., многие приближенные и должностные лица султанского двора получали огромные земельные пожалования. Так, в распоряжении вазира Мухаммеда Туглака была область, равная Ираку. Некоторые должностные лица имели по нескольку десятков деревень; менее важные из них имели по 1–2 деревни с доходом 20–40 тыс. танка[241].

Если термином "мукта" Барани определял лишь владельцев крупных земельных владений, то термином икта он пользовался для определения и крупного, и мелкого пожалования. Однако в позднейших хрониках мы сталкиваемся с более четким разграничением понятий крупного и мелкого землевладения. В источниках XIV–XV вв. термином "икта" обозначали крупные пожалования, а пожалования воинам, находившимся на службе у султана или феодала, назывались "ваджх". Ваджх в значении пожалования вообще встречается у Барани, Афифа и некоторых более поздних авторов. Но, по-видимому, только во второй половине XIV в. ваджх, не теряя своего первоначального значения пожалования вообще, приобретает терминологическое значение мелкого пожалования воину. Владельца такого пожалования Афиф именует "ваджхдар" ("имеющий пожалование")[242]. Что касается термина "иктадар", то во второй половине XIV в. он, по всей вероятности, почти выходит из употребления.

Обжалование икта формально означало предоставление служилому лицу. права получения определенной доли казенных поступлений с данной территории, иными словами, — определенного довольствия[243]. Эта официальная точка зрения, нашла отражение в обычае определять размер земельного пожалования в цифрах налоговых поступлений феодалу-держателю данной области, округа или деревни. Шихаб уд-дин Ал-Умари приводит длинный перечень размеров, денежного жалованья, получаемого ханами, эмирами, маликами, вазирами и другими военными и гражданскими чинами в дни правления Мухаммеда Туглака[244]. Эти данные о жалованье фактически определяют доход или его. долю с пожалованной территории.

Как отмечает Ал-Умари, "ханы, малики, эмиры и сипахсалары имеют земли, пожалованные им казной (диваном)… В настоящее время, если доход, с этих пожалованных территорий и не превышает пожалованное жалованье, то во всяком случае он (доход) и не меньше его. Некоторые получают сверх пожалованного им дохода вдвое и более"[245]. Назначив Ибн-Батуту казием Дели, Мухаммед Туглак "определил ему жалованье в размере 12 тысяч динаров в год и взамен их пожаловал поля"[246].

В Делийском султанате XIII–XIV вв. иногда действительно практиковалась выплата вознаграждений в форме выделения определенного довольствия из налогов той. или иной области. Ибн-Батута говорит о пожаловании ему зерна, которое он получал по специальной ассигновке через заведующего финансами (вали ал-харадж) области Хазар Амроха[247]. Как передает Афиф, жалованье определенной группе воинов султана Фируз-шаха выплачивалось в виде довольствия из налогов, для получения которого они должны были предъявлять чиновникам фиска специальный документ, так называемый итлак (буквально: отпуск)[248]. В этих случаях пожалованное лицо, не являясь землевладельцем, выступало все же участником феодальной эксплуатации: Следует заметить, что наименование "икта" не распространялось на пожалования такого рода. Владение икта всегда было связано с наделением землей.

Как видим, система оплаты служилых лиц предполагала предоставление им земельного пожалования, доход с которого примерно соответствовал назначенному ему жалованью. Хронисты, как правило, не указывая размера вознаграждения, говорят лишь о пожалованных территориях, называя те или иные деревни и области[249]. Владельцами икта были прежде всего правители областей и другие провинциальные должностные лица, а их семьи нередко жили в этих областях или деревнях. По данным "Табакат-и Насири", султан Насир уд-дин Махмуд до вступления на престол получил от правившего султана икта Бхараича, где и поселился со своей матерью[250]. Фируз-шах предоставил одному из своих приближенных несколько областей и приказал: "Отправляйся в икта и займись делами той местности"[251].

Кроме правителей областей и других должностных лиц провинций, в пожалованных территориях жили нередко воины-ваджхдары. Афиф свидетельствует о возвращении в свои деревни воинов, бывших в походе вместе с султаном Фируз-шахом: "Все простые ваджхдары, состоявшие на службе султана, с радостным сердцем и полные желаний, освободившись от трудов, направились в свои деревни, к своим семьям, которые проживали в этих деревнях"[252].

Данные источников позволяют сделать вывод о том, что правители областей — мукта — в ряде случаев отнюдь не рассматривали свои икта как земли, предоставленные им на короткий срок в кормление, т. е. как объект хищнической эксплуатации. Чувствуя свои позиции в икта весьма прочными, они проявляли нередко заботу об улучшении состояния земледелия, производили в пожалованных им территориях ирригационные работы. Сообщая об этом, хроники приписывают мукта и заботу о "благе" населения. По словам Джузджани, султан Ала уд-дин Масуд-шах пожаловал братьям своего отца города Канауж и Бхараич с областями. "Каждый из них и тех странах проявил достойные примеры как в ведении по предписанию Сунны священной войны (с "неверными". — К. А.), так и в благоустройстве крестьян"[253].

Шамс уд-дин Илтутмыш "город и крепость Мултан (вместе с. — К. А.) его окрестными городками (касабат) и округой (невахи) дал малику Изз уд-дину Кабир-хану Айазу… Кабир-хан ту область взял под свое управление… и благоустроил". Спустя несколько лет ("два или четыре года") он был отозван из Мултана и получил другое пожалование[254]. Возможно, что причиной смещения малика были опасения перед его растущей самостоятельностью.

Гийяс уд-дин Балбан, принадлежавший к числу маликов шамси, еще до вступления на трон получил от правившего тогда султана Насир уд-дина Махмуда в икта область Ханси. По словам историка, взяв эту область в управление, Гийяс уд-дин занялся ее благоустройством; благодаря его справедливости и милостям население области обрело мир, процветание[255]. Джуз-джани говорит также о малике "Сейф уд-дине Айбеке", который проявлял заботу о "благоустройстве всех подвластных ему "округов, икта и областей", крестьяне которых пребывали в спокойствии"[256].

Малик Тадж уд-дин Санджар-и Газалак-хан, получивший от Шамс уд-дина "крепость и город Уч (вместе с. — К. А.) предместьями и округой благоустроил (их. — К. А.) и собрал рассеявшееся население"[257].

По свидетельству Амира Хосроу, Гийяс уд-дин Туглак в бытность свою правителем Дипалпура соорудил "канал от Рави до Джелама"[258]. Правитель Девагири (Феришта пишет "Декана") Кутлуг-хан соорудил водохранилище (хауз)[259]. Как замечает Бриггс, еще в его время (т. е. в первой трети XIX в.) следы этого водохранилища или резервуара, известного как Хауз-и Кутлуг сохранялись на плато Даулатабада[260].

Еще одним доказательством того, что термин "икта" означал владение землей, является эволюция самого термина, которым со временем начали определять пожалованную землю, а также территорию вообще. В ранних источниках по истории Делийского султаната, в частности в "Табакат-и Насири", термин "икта" означал лишь определенную форму пожалования земли. Здесь мы встречаем упоминания о пожаловании "икта города Барана", "икта города и области Бадаун", "икта города Ханси", "икта крепости Табаринда и Лахора"[261] и т. д… Понятия "область", "округ" автор "Табакат-и Насири" передает исключительно термином "вилайет"[262]. Однако уже Амир Хосроу употребляет икта как синоним слов "область", "страна"[263].

В хронике Афифа, написанной на рубеже XIV–XV вв., "икта" употребляется в двояком значении: определенная форма пожалования и сама пожалованная территория, а также как синоним слов "область", "округ". В последнем значении термин "икта" встречается у Афифа в "Тарих-и Фируз-шахи" в паре со словом "паргана" ("округ", "уезд"). Историк говорит о пожаловании Фируз-шахом "областей (иктаат), округов селений, деревень, садов…"[264]. Термин "икта" в значении "область" встречаем и у более поздних историков: Сирхинди, Бадауни, Феришта[265]. Причем Бадауни употребляет икта только в значении "область". Заимствуя, факты по истории Делийского султаната XIII–XIV вв. из сочинений своих предшественников, Бадауни определяет земельные пожалования феодалам исключительно термином "джагир", имевшим широкое хождение в его время, но незнакомым историкам XIII–XIV вв.[266]

В XIV в. и позднее термин "икта" в значении "область" употребляется во многих свидетельствах историков. Афиф передает, что приверженцы султана Фируз-шаха, желая заманить в столицу для расправы над ним бежавшего вазира султана Мухаммеда Туглака, написали о пожаловании ему якобы "области (икта) Самана в качестве инама". В другом месте своего сочинения хронист говорит о пожаловании нескольких областей (иктаат) и округов в инам сипахсалару (военачальнику) султана[267].

В XIII–XIV вв. процесс развития форм частной феодальной собственности шел в основном по линии превращения икта, формально временного и условного держания, владелец которого не был наделен иммунитетными привилегиями, в наследственное и обеленное (свободное от государственных налогов и обложений) владение, хотя еще и обусловленное службой, а также по линии широкого распространения практики пожалования инама формы условного, но наследственного феодального землевладения, владелец которого юридически и фактически пользовался правами налогового, а иногда и административно-судебного иммунитета.

В Делийском султанате разрыв между официальными условиями предоставления икта и практикой держания этого пожалования фиксируется еще в источниках второй половины XIII в. Сравнивая свидетельства Афифа с данными более ранних источников (сочинения Барани, Амир Хосроу, Ибн-Батуты), можно отметить, что во второй половине XIV в. факты превращения икта в Наследственное владение перестают быть случайностью. Так, Дарья-хан унаследовал не только имя и должность своего отца Зафар-хана, но и икта Гуджарата[268]. Вазир султана Мухаммеда Туглака Хан Джехан передал в наследство сыну свои чины и земельные владения.

Тенденция к превращению икта в наследственное владение, укреплению власти феодала над населением и территорией пожалования наталкивалась на политику укрепления центральной власти и государственной собственности на землю, проводившейся султанами.

Барани передает, что султан Гийяс уд-дин Балбан по возвращении из Лахора в столицу обнаружил, что деревни в Дуабе, розданные султаном Шамс уд-дином Илтутмышем в икта 2 тыс. всадников, унаследованы их сыновьями[269]. Сами иктадары либо умерли, либо состарились и в большинстве своем не несли военной службы. Некоторые вместо себя отправляли на службу "конных и оружных гулямов" (рабов), и лишь немногие, да и те кое-как, исполняли свои обязанности. "Те иктадары и их дети, — замечает историограф, — воображали себя маликами и владельцами инамов и утверждали: "султан Шамс уд-дин дал нам эти деревни в инам""[270].

Познакомившись со списком иктадаров времен. Шамс уд-дина, султан Гийяс уд-дин предоставил старым и немощным пенсии (идрар) в размере 40–50 танка; малолетним детям и вдовам назначил определенное довольствие. Деревни же оставлялись лишь тем иктадарам, которые несли службу, соответствующую пожалованиям. Распоряжение шаха вызвало недовольство старых иктадаров времен Шамс уд-дина. Многие из них, находившиеся в Дели, явились к котвалу и просили заступничества перед султаном, ссылаясь на то, что со времени пожалования им деревень истекло более 50 лет. Султан был вынужден отменить приказ и возвратить деревни престарелым иктадарам и их детям[271].

Более последовательную политику против усиления крупных феодалов вел Ала уд-дин Хилджи. Захватив султанский престол в период обострения социальных противоречий и феодальных распрей, Ала уд-дин свирепо подавлял крестьянские и городские волнения, освободительную борьбу народов Индии против чужеземного господства. Основу политики укрепления феодального государства делийских султанов Ала уд-дин видел в организации крупных завоевательных войн на территории Индии, в упрочении государственного землевладения путем частичной конфискации земель у военной знати, мусульманских религиозных учреждений, частных феодальных собственников.

Звеном этой политики была реформа системы оплаты войска и должностных лиц. Ала уд-дин установил воинам вместо земельных пожалований денежное жалованье, выплачиваемое из султанской казны[272]. Ему приписывают слова о неразумности пожалования воинам в ваджх деревень, потому что "в каждой деревне, конечно, есть 200 или 300 жителей, и все эти жители подчинены одному ваджхдару. Не удивительно было бы, если бы несколько ваджхдаров собрались вместе и от большого честолюбия и безнравственности, войдя в согласие между собой, стали замышлять против государства"[273]. Некоторые должностные лица, получавшие при прежних султанах в качестве жалованья икта, при Ала уд-дине также стали получать денежные вознаграждения[274].

Однако, по свидетельству историографа, реформы Ала уд-дина были аннулированы уже его преемником Кутб уд-дином Мубарак-шахом[275]. В последующие два-три десятилетия, в периоды правлений султанов Гийяс уд-дина Туглака и Мухаммеда Туглака, центральная власть не предпринимала серьезных шагов к укреплению государственного землевладения и ослаблению растущего влияния военно-феодальной знати.

* * *

Вторая половина XIV в. в истории султаната была временем дальнейшего развития частного феодального землевладения. В сочинении Афифа содержится важное свидетельство о том, что Фируз-шах Туглак узаконил передачу по наследству мелких земельных владений ваджх, предоставляемых воинам, лично участвующим в походах. Заметив, что султан "распределил между воинами деревни, селения и городки", Афиф продолжает: "Когда Фируз-шах дал доходы государства в жалованье войску, он учредил новое правило, согласно которому в случае смерти воина принадлежавшее ему владение (истикамат) утверждалось за его сыном. Если нет сына, за зятем; если нет зятя, за рабом; если и раба нет, то за родственником; если и такового нет, за женой"[276].

Об узаконении принципа наследственности пожалований, "богатства и должности" рассказывает сам Фируз-шах в своем сочинении "Футухат-и Фируз-шахи"[277].

Подобным же образом было узаконено наследование должностей в диван-и везарет (налоговое ведомство)[278]. Принцип наследования должностей, по-видимому, механически распространялся и на земельные владения, получаемые некоторыми высокопоставленными чиновниками фиска в компенсацию за исполняемую службу. Последние, по словам Афифа, ничего не понимая в делах управления, рассматривали свои должности лишь как источник дохода[279]. Несомненно, что упомянутый указ султана лишь. юридически закреплял бытовавший уже принцип наследования условных земельных пожалований, главным образом мелких.

Эволюция икта к наследственному владению привела в конце XIV — первой половине XV в. почти к полному прекращению распределения земельных владений между феодалами.

По. источникам можно проследить, что вступление султанов на престол в XIII–XIV вв. сопровождалось перераспределением чинов и должностей, новым дележом земель между различными феодальными группировками[280]. С конца XIV в. султаны при вступлении на престол, как правило, утверждали за феодалами их должности и земельные владения, полученные при прежних правителях.

"Икта и должности каждого", по словам Сирхинди, утвердил Гийяс уд-дин II Туглак (1388–1389). Ала уд-дин Сикандар-шах Туглак (1394), по свидетельству того же историка, сохранил за каждым ту должность, которую он занимал в правление его отца[281].

Мубарак-шах (1421–1434) из династии Сайидов, "все, что имели в дни правления покойного Хизр-хана эмиры, малики, имамы, сайиды, казни — должность, область (икта), округ, деревню в качестве жалованья, — оставил за ними". Преемник Мубарак-шаха Мухаммед-шах Сайид (1434–1445) также "закрепил за каждым все, что тот имел: должность, область, деревню, довольствие ("нан" — буквально: "хлеб") и жалованье"[282].

В Северной Индии наследственная форма феодального служебного землевладения нашла отражение в существовавшей в XV–XVI вв. земельно-налоговой терминологии, в частности в появлении в источниках этого периода понятия "наследственный джагир". Так, приближенный и историограф Шер-шаха Хасан Али-хан свидетельствует о том, что султан Ибрагим (20-е годы XVI в.) после смерти одного из своих военачальников-афганцев, Хасана, утвердил его джагир за его сыновьями— Фаридом (впоследствии Шер-шахом) и Низамом на условии военной службы. "Фарид в сопровождении своего брата направился в свой джагир-и моуруси (наследственный джагир)"[283].

Дальнейшее развитие икта как феодального института нашло отражение в процессе превращения его во владение, пользовавшееся иммунитетными в налоговом отношении привилегиями. Выше отмечалось, что условия держания икта предполагали присвоение владельцем лишь части ренты-налога, составлявшей в 20–40-х годах XIV в. 1/20–1/10 долю урожая. Мы не располагаем данными о размере доли мукта во второй половине XIV в. Однако нет сомнений, что соотношение, в котором распределялись доходы между казной и мукта, к этому времени значительно изменилось в сторону увеличения доли феодала.

Помимо того что мукта должны были выплачивать, казне часть ренты-налога, они обязаны были делать султану большие подношения. Афиф рассказывает об обычае, согласно которому все мукта, ежегодно являясь ко двору "для целования ног" султана, делали ему в соответствии с размером своего икта подношения, именуемые историком "хидмет"[284]. Мукта передавали в дар правителю дорогих коней, слонов, верблюдов, украшения из золота и серебра, оружие и пр.

Об обязательных подарках султану в виде слитков золота, тканей и пр. со стороны тех, "кто пожалован, налогами с какой-либо деревни", говорит и Ибн-Батута. В его сочинении содержатся неоднократные упоминания об отправлении мукта — правителями областей, "налогов страны и подарков для султана". Но как ни роскошны были дары, они, конечно, не заменяли выплату владельцами "икта доли казны из доходов управляемой ими области[285]. По свидетельству Афифа, Фируз-шах Туглак, учитывая большие расходы мукта, решил "освободить их от хидмета". С этой целью он приказал впредь "устанавливать стоимость подношений, которые делают мукта областей (иктаат), и вычитать эту сумму из доходов (махсул), причитающихся казне с данного икта"[286].

Историк отмечает, что такое правило было установлено Фируз-шахом и оставалось в силе в течение всего периода его правления. В то же время даже слабый правитель, каким был Фируз-шах, пытался контролировать доходы и расходы мукта. Афиф свидетельствует о распоряжении Фируз-шаха всем мукта областей прибыть ко двору с отчетом о своих расходах[287]. "В период правления этого шахиншаха, когда случалась проверка счетов… мукта областей приходили для целования ног шаха. Мукта приводили в диван-и везарет; Здесь изучали его счета и затем докладывали Фируз-шаху и таким образом выявляли баланс. После расспросов и ответов мукта отпускали"[288].

Но другие свидетельства источников позволяют заключить, что правило отчетов мукта нередко нарушалось могущественными феодалами, присваивавшими себе право налогового иммунитета. Сипахсалар, военачальник Фируз-шаха, известный под именем Малика Имад уль-мулька, владел икта Ревари (в Пенджабе). "Чиновники диван-и везарет, — пишет Афиф, — из страха перед упомянутым маликом допускали нерадение в проверке счетов областей (иктаат) и владений (муамалат) малика, и никто не требовал его делопроизводителей к дивану"[289]. Лишь через несколько лет, когда счета были проверены, обнаружился недостаток значительной суммы. Но и это обстоятельство султан оставил без внимания.

Все чаще владельцы икта крайне неохотно расплачивались с казной. Так, Шамс уд-дин Дамагани, занимавший должность наиби-и мукта[290] Гуджарата, "собирал огромные суммы налогов с округов, владений, деревень", но ни единого данга или драхмы не отослал Фируз-шаху[291].

Под давлением обстоятельств центральная власть санкционировала временные или постоянные иммунитетные в налоговом отношении права пожалованных лиц.

Как передает Афиф, султан Фируз-шах предоставил феодалу Айн ул-мульку в икта несколько областей, но Айн ул-мульк воспринял предложение султана без энтузиазма. "Если я лично буду служить в икта, то я хотел бы представлять счета не в диван-и везарет, а непосредственно двору", — сказал он. Тогда его величество ответил: "О ходжа Айн ул-мульк, икта Мултана я исключил из ведения диван-и везарет"[292]. На этом условии Айн ул-мульк принял новое назначение. В этой же связи можно вспомнить следующий рассказ Афифа. После неудачного похода в Тхатта (Синд) султанское войско пришло в Гуджарат, истощенное и обескровленное. По приказу султана каждому воину была выдана денежная ссуда. Одновременно было приказано "написать вазиру Хан Джехану в Дели о том, чтобы деревням ваджхдаров, находившихся в походе вместе с султаном, ни под каким предлогом не чинить беспокойства вплоть до возвращения его величества в столицу, не тревожить их с тем, чтобы дети ваджхдаров пребывали бы в спокойствии в местах своего жительства"[293].

Случаи присвоения владельцами мелких икта прав налогового иммунитета, как нам представляется, имели место еще во второй половине XIII в.[294] Во второй половине XIV в. тенденция к превращению икта в обеленное владение заметно усилилась. Мукта в ряде случаев были правителями пожалованной им области. Являясь как бы представителями центральной власти на местах и одновременно землевладельцами, они сосредоточивали в своих руках большую власть. Укрепление власти феодала над населением в условиях политической децентрализации государства способствовало развитию административно-судебного иммунитета.

Любопытно свидетельство Афифа о проверке приближенным Фируз-шаха, крупнейшим землевладельцем маликом Барбаком, счетов мукта. "Когда мукта прибывал из области, — пишет Афиф, — упомянутый малик приказывал своим должностным лицам проверить его (мукта. — К. А.) счета. Выявив нехватку, они докладывали об этом малику. И малик Барбак приказывал взыскать все сполна, хотя бы не хватало большой суммы— 20, 30 или 100 тысяч танка". Но если оказывалось, что нс хватает нескольких лакхов танка, он приказывал отрубить виновному голову[295].

В источниках первой половины XVI в. нашло отражение дальнейшее развитие феодальных привилегий владельцев служебных пожалований, выражавшееся, в частности, в праве землевладельца собирать или упразднять дополнительные поборы с населения. По свидетельству историографа Шер-шаха Хасан Али-хана, Шер-хан в бытность джагирдаром Монгира, прибыв в эту область, "освободил земледельцев-крестьян от различных поборов, и, кроме земельного налога, ничего не брал"[296].

В то время как в Могольской империи и Сефсвидском Иране преобладало условное ненаследственное феодальное землевладение, а феодалы считались вассалами шахов и получали земельные пожалования непосредственно от центральной власти[297], в Делийском султанате конца XIV в. определенного развития достигает институт вассалитета.

Существование в султанате вассальных отношений между феодалами отрицается некоторыми зарубежными исследователями, в частности Морлендом[298], который н этом вопросе ссылается. на авторитет жившего в XIV в. араба Ал-Умари, систематизировавшего и записавшего сведения, собранные несколькими арабскими путешественниками в Индию[299]. Это мнение разделяет индийский историк Куреши, основываясь на свидетельствах того же Ал-Умари[300].

Тем не менее некоторые данные источников свидетельствуют о существовании поземельной зависимости не только между феодалами и государством, но и между самими феодалами.

Получившие земельное пожалование феодалы должны были содержать определенное число воинов. В этой связи считаем необходимым привести несколько примеров из источников. Султан Гийяс уд-дин Балбан, пожаловав своему сыну Бугра-хану в икту области Самана и Супам с окрестностями, приказал ему отправиться туда "и увеличить жалованье своему старому войску и набрать еще вдвое больше войска, чем он имеет"[301].

Ибн-Батута упоминает об одном "великом малике", находившемся в свите Мухаммеда Туглака; по словам путешественника, "его содержание (нафак) и содержание его рабов и дружины составляло 36 лаков серебряных танка (в тексте динаров) в год"[302]. Султан Фируз-шах назначил Зафар-хану и его воинам в инам четыре лаков танка[303].

Примером того, что мукта должны были содержать определенные военные отряды, может служить следующее свидетельство Барани, излагающего одно из постановлений Гийяс уд-дина Туглака. "Не следует эмиров и маликов, которых Гийяс уд-дин возвысил и (которым он. — К. А.) дал икта и вилайеты, вызывать в диван, как (простых. — К. А.) чиновников, и со всей — строгостью невежливо требовать от них (отчета. — К. А.), как от сборщиков налога (мал); он (султан. — К. А.) сказал им: если хотите, чтобы диван-и везарет не имел к вам каких-либо претензий и чтобы не было унижено ваше достоинство эмира или малика, умерьте свою алчность (во взимании налогов. — К. А.) в икта, дайте кое-что из (доходов) икта вашим должностным лицам и не зарьтесь ни на единый данг из жалованья войска. В вашей власти дать войску что-нибудь или не давать из того, что принадлежит вам. Но вы не можете называться эмиром или маликом, если вы заритесь на толику из того, что выделено войску; эмиру лучше прах съесть, чем (растратить. — К. А.) что-либо из жалованья войска"[304]. Эти слова, как нам представляется, свидетельствуют о том, что "жалованье войска" могло находиться в фактическом распоряжении мукта и составляло определенную часть дохода пожалованных маликам и эмирам икта.

В отдельных случаях не только воины, но и феодалы мукта получали земельные пожалования от более крупных феодалов. В этом отношении характерен рассказ Афифа о малике Ибрагиме, имевшем титул наиб-и бар-бак, сводном брате Фируз-шаха. Султан "пожаловал много областей и владений барбаку, который назначал от себя в эти области и округа мукта"[305]. Из пожалованных султаном икта влиятельные мукта могли делать также земельные дарения другим феодалам. Автор "Табакат-и Насири" Минхадж уд-дин Джузджани, пользовавшийся покровительством Гийяс уд-дина Балбана в бытность его мукта области Ханси (1247–1248 гг.), в небольшом поэтическом сочинении, названном в честь султана "Насири-нама", воспел победы Насир уд-дина Махмуда и Гийяс уд-дина, которые совершили поход против "язычников" крепости Таласандах. За это Минхадж уд-дин получил от Гийяс уд-дина "одну деревню в пределах Ханси — в инам"[306].

Таким образом, во второй половине XIV в. характерным явлением становится передача по наследству крупных держаний икта и мелких держаний ваджх, владельцы которых присваивали или добивались от центральной власти иммунитетных прав. Между феодалами складывались отношения как личной, так и поземельной зависимости.

* * *

Другой формой феодального землевладения в Делийском султанате был инам. Инам — термин арабского происхождения; его буквальное значение — "дар", "одаривание". Историки XIII–XIV вв. под инамом часто понимали пожалование в самом широком смысле. В "Табакат-и Насири" упоминаются случаи пожалования в инам денег[307]. "Сто пленных рабов и сто харваров продовольствия в инам" было предоставлено автору "Табакат-и Насири" Джузджани[308]. В этом же значении дара вообще инам употребляется историками более позднего периода — Сирхинди[309] и Феришта[310].

Инамом считалось также пожалование одежды, лошадей, чинов, привилегий. Но в XIII–XIV вв. было известно и другое, специальное значение термина инам как института, неразрывно связанного с землевладением и феодальной эксплуатацией. В источниках по Делийскому султанату первое упоминание инама, как особой формы феодального землевладения, относится, насколько нам известно, к 1247–1250 гг.[311]. Некоторые косвенные данные также позволяют предполагать распространение этого института еще в первой половине XIII в. О случае пожалования земли в инам в начале 90-х годов XIII в. писал Барани[312].

Хотя во второй половине XIII в. прямые свидетельства о пожаловании в инам земли не часты, тем не менее можно утверждать, что уже тогда владение инамом было связано с определенными феодальными привилегиями. Инамы, как земельные пожалования, различались своими размерами. Инамом могли быть деревни или группа деревень, города и целые области. В Делийском султанате инамы предоставлялись военной знати, а также мусульманским религиозным учреждениям, ученым, богословам, поэтам и пр. Известно, что в особых случаях инамом владели ремесленники и сельские общины, однако в использованных нами источниках нет об этом никаких данных. Султан Ала уд-дин пожаловал в инам своему сыну Хизр-хану область и город Читор, переименованный в Хизрабад[313]. Сипахсалар Фируз-шаха получил от него "несколько областей и округов… в качестве инама"[314].

Инамы имели также придворные поэты, ученые, которые считались слугами султана. Сын Гийяс уд-дина Балбана предоставил деревню в инам знаменитому поэту Амиру Хосроу[315]. Две деревни и лакх джиталов (мелкая монета) были пожалованы в инам Тадж уд-дину за помощь сыновьям султана в чтении книги "Адаб ус-салатин"[316]. Четыре деревни в качестве "вечного союргала" получил от султана Ала уд-дина знаменитый историк и государственный деятель государства Хулагуидов Рашид эд-дин, посетивший Индию и благосклонно принятый правителем Дели[317]. Земли мечетей, медресе, суфийских ханека принадлежали им также на правах инама.

Инам являлся наследственной и обеленной формой землевладения. В этом заключалось его основное отличие от икта. Хотя формально инам считался владением, обусловленным службой, но нередко он был безусловной феодальной собственностью. В источниках термин "инам" часто употребляется параллельно с терминами "милю" и "вакф"[318].

Институт инама рассматривался феодальными хронистами, а также современными зарубежными историками исключительно как результат пожалования земли центральной властью, как чисто юридический институт в отрыве от социально-экономического развития страны. Однако сущность инама как формы землевладения заключалась в. том, что она возникла в результате развития феодальных отношений и укрепления феодальной собственности на землю, роста личной власти феодала над населением, что было в то же время связано с ослаблением государственной земельной собственности. Власть султанов была слишком слабой, чтобы препятствовать развитию этого процесса.

Централистские стремления самого могущественного из правителей Дели Ала уд-дина. Хилджи выражались в попытках укрепить государственную собственность на землю. Барани передает, что около 1300 г. султан приказал отобрать в халисе все деревни, которые находились во владении частных лиц на правах милка, инама, вакфа[319]. В результате последовавшей конфискации ни у кого, кpoме маликов, эмиров, сановников и ростовщиков, не осталось золота. В области Дели были упразднены все сколько-нибудь значительные пенсии, инамы, мафруз[320] и вакфы[321]. Однако реформы Ала уд-дина закончились провалом. В этом сказалось реальное соотношение сил между растущим могуществом феодалов и султанской властью.

Мухаммед Туглак вновь стал назначать земельные пожалования в форме инама. В деревне Бхадганв обнаружена персидская надпись, датированная 1328 г. которая гласит: "Эта деревня пожалована в инам рабу двора дворцовому конюшему Санбалу"[322]. О пожаловании Мухаммедом Туглаком инамов феодалам неоднократно говорит и его современник Ибн-Батута[323].

Разновидностью инама были вакфные земли. Под землями вакф (буквально: дар) были известны земельные владения мечетей, медресе, суфийских ханека. Как правило, они пользовались правами налогового иммунитета. Даже такой жестокий завоеватель, как Тимур, захвативший Северо-Западную Индию и Дели (1398–1399), проявлял мягкость в отношении представителей духовенства. По словам одного из его историографов, Гийяс уд-дина Али, сайиды и улемы были освобождены от тяжелой контрибуции, которую Тимур налагал на население завоеванных областей. Для определения иммунитетных привилегий историк употребляет термины "муаф", "мусаллам", "тархан"[324]. Большая часть земельных владений и других богатств духовенства образовалась в результате султанских пожалований. Афиф говорит об обычае при вступлении на престол делать земельные пожертвования религиозным учреждениям, в частности гробницам[325].

В наиболее раннем источнике по Делийскому султанату — "Тарих-и Фахр уд-дин Мубарак-шах" есть упоминание о назначении пенсий представителям суннитского духовенства — "людям науки, фикха и корана, аскетам… дервишам"[326]. Пенсии "святым людям, улемам, шейхам, сайидам" предоставлял также султан Бенгалии Гийяс уд-дин Хилджи[327]. Минхадж уд-дин Сирадж говорит также о пожаловании духовным лицам денег в качестве инама[328]. Тот же автор сообщает, что ему лично было вверено медресе Насириа и поручено управление имениями (амлак) этого медресе[329]. Термин "амлак" мог означать, в частности, земельное владение, но это лишь предположение.

Косвенным свидетельством. наличия у религиозных учреждений земли уже в первые десятилетия существования Делийского султаната может служить упоминание Барани о возвращении султаном Фируз-шахом сайидам, улемам и другим представителям суннитского. духовенства "пенсий и инамов, деревень и земель", предоставленных их предкам 170 лет назад[330], т. е. в начале XIII в., и затем конфискованных.

— В правление Ала уд-дина, пытавшегося конфискацией инамов, милков, вакфов укрепить государственную собственность на землю, был нанесен серьезный удар землевладению религиозных учреждений.

Судя по сообщениям Ибн-Батуты, в 30–40-х годах XIV в. султанская власть проводила политику покровительства землевладению мусульманского духовенства. Путешественник говорит о пожаловании Мухаммедом Туглаком шейхам Рукн уд-дину и Садр уд-дину "ста деревень в качестве инама на прокорм". 30 деревень было пожаловано этим же султаном мазару Кутб уд-дина Айбека[331].

Барани сообщает, что "в первые два-три года правления Фируз-Шаха не проходило Дня, чтобы Диван-и рисалат[332] не предоставлял милостиво высокому престолу прошения сайидов, шейхов, улемов, учащихся, суфиев, служителей мечетей, каландаров хайдарие (суфийско-дервишский орден. — К. А.), правителей областей и маликов, тех, имущество которых было отобрано, бедных, нуждающихся, глубоких старцев и сирот; по милости владыки мира прошение каждого удовлетворялось, согласно их желанию"[333].

Фируз-шах приписывал деревни в качестве вакфа мусульманским благотворительным учреждениям, в частности, основанному им госпиталю, который являлся одновременно странноприимным домом[334].

Суфийские ханека в столице и в области Дели получали от султана, кроме десятков тысяч танка на благотворительные расходы, "на. пенсии и на издержки по накрытию стола для путников, населенные и возделанные деревни". Деревни, земли и сады были предоставлены также семьям известных суфийских шейхов: Фарид уд-дина Ганджшакара, Беха уд-дина Сухраварди, Низам уд-дина Аулийа, Рукн уд-дина, Джемал уд-дина из Уча и некоторых других[335]. Шейх Беха уд-дин оставил в наследство своим сыновьям и внукам "огромные богатства", которые были израсходованы на различные благотворительные нужды[336].

Заслуживает внимания свидетельство о возвращении Фируз-шахом служителям мусульманской церкви конфискованных вакфов, восстановлении заброшенных деревень, принадлежавших гробницам, и прочих "благодеяниях" в отношении высшего суннитского духовенства[337].

На содержание религиозных учреждений, судя по числу их персонала, тратились значительные средства. Например, в гробнице Кутб уд-дина Айбека было 460-служителей. Они делились на "господ и владык" (асхабва арбаб) и слуг (хашийа). Первую группу составляли 150 чтецов корана, 80 слушателей медресе, 8 репетиторов, 1 мударис (преподаватель), 80 суфиев, 1 имам, муэдзины и др.; группа хашийа включала слуг, скороходов, поваров и пр.[338]

Таким образом, реформы Ала уд-дина, предполагавшие укрепление государственной собственности и упразднение некоторых форм частного феодального землевладения, в частности инамов, не пережили его самого.

Инам, как феодальный институт, получил весьма широкое распространение в XIV в., в особенности во второй половине века, т. е. в период превращения икта в фактически наследственное с тенденцией к переходу в иммунитетное пожалование, владелец которого нередко пытался превратить его в безусловное.

Фируз-шах, придя к власти, начал свое правление с возвращения конфискованных прежде земель. Отказ Фируз-шаха, а в значительной степени и его предшественников от попыток укрепления государственной собственности означал признание сложившихся в действительности отношений. Соответствующие постановления Фируз-шаха лишь отражали и фиксировали присвоенные феодалами привилегии.

* * *

Некоторые данные источников, как нам представляется, позволяют говорить о фактическом существовании в Делийском султанате института и определенной юридической категории частной и безусловной феодальной собственности на землю, известной в средние века во многих странах Ближнего и Средного Востока под арабским термином "милк", или "мулк".

История этого института в некоторых странах (Иране, Армении, Азербайджане, а также в Средней Азии) неоднократно привлекала к себе внимание востоковедов-медиевистов. Но вопрос о развитии института частной феодальной собственности в средневековой Индии и в особенности в государствах домогольского периода остается фактически неразработанным.

Некоторые зарубежные ученые, исследуя аграрный строй Делийского султаната, ничего не говорят о милке или же не отмечают его как особую форму феодальной собственности. Так, М. Азиз Ахмад не видит разницы между милком и инамом, отождествляет эти два института, именуя их "free grants" ("владения, свободные от обложения налогами"). Другой индийский исследователь — К. М. Ашраф идентифицирует милк с коронными землями "Crown lands or milk"[339].

Тем не менее источники свидетельствуют о существовании в султанате XIII–XIV вв. особой формы феодальной собственности, допускавшей передачу по наследству, продажу и куплю земли с сидевшими на ней крестьянами. Владение этой формой собственности не обусловливалось государственной службой, а было связано с феодальной эксплуатацией[340].

В персоязычных индийских хрониках XIII–XIV вв. частная безусловная феодальная собственность называлась, как и в некоторых других странах Ближнего и Среднего Востока, термином "милк"[341]. Например, Бадауни, повествуя о перенесении Мухаммедом Туглаком столицы из Дели в Даулатабад и переселении туда жителей, пишет: "наследственные имения (или земельные участки — зийа-и моуруси) и земельная собственность (акар-и милки), имущество (асбаб), животные, которых они имели, — все погибло…"[342]. Тот же термин мы встречаем в хрониках Барани и Феришта, говорящих о деревнях, являющихся мулком частных лиц[343].

В этой же связи следует упомянуть надпись от 1323 г. на санскрите и персидском языке на могиле суфийского шейха Баба Арджун-шаха в Петладе (округ Барода). Согласно надписи, некий Хаджи Исмаил Осман Ширази, житель города Камбея, дал в дар мазару шейха 20 куба (земельная мера) земли. Земля находилась в икта Сайида ал-Умара Бадр уд-дина Абу-Бекра, и дар производился с формального согласия последнего[344]. Однако не может быть сомнений, что упомянутые 20 куба земли принадлежали частному лицу Хаджи Исмаилу на правах безусловной собственности и могли им свободно отчуждаться.

Одним из путей образования земель милк было возделывание и орошение целины. Фируз-шах, построив канал протяженностью 80–90 курухов от рек Джамны и Сатледжа, по свидетельству Афифа, запросил улемов и шейхов: "Полагается ли какая-либо привилегия (хакк[345]) за старания человеку, который затратил труд и деньги, чтобы провести воду на пользу селениям и деревням?.."[346] Улемы и шейхи ответили, что "приложившему труд и старателю полагается право за полив (хакк-и шорб)", которое реализовалось в форме присвоения им определенной доли урожая[347].

Данные эпиграфики также показывают неразрывную связь между водовладением и собственностью на орошаемую землю. В упомянутой выше надписи от 1323 г. сообщается о сооружении тем же Хаджи Исмаилом Осг маном колодца, который он вместе с 20 куба земли передал в дар гробнице шейха[348]. Надпись 1405 г. из Манду (Дхар) ставила в известность должностных лиц и крестьян деревни о том, что "двадцать бигха земли… возделанных благодаря (сооружению. — К. А.) колодца, и разбитый на ней сад" принадлежат Гопал Барасу (по-видимому, человеку, возделавшему эту землю) и его потомству[349].

В 1452 г. бахманидский правитель Ахмед-шах утвердил за Маликом-Шабаном и Ариз-ул-мамаликом (представителями феодальной знати (как видно из упоминаемых в надписи титулов) шесть джутваров земли за пределами деревни или местечка Ракхйал (область "великого города" Ахмедабада), "на которой упомянутые малики приказали вырыть колодец"[350].

Весьма интересна надпись 1608 г. из Хандеша, составленная от имени правителя этой области. Она представляет собой постановление, закрепляющее деревню Акар за двумя представителями деревенской верхушки за их "мужество и настойчивость в возделывании и заселении пустующих земель"[351]. В этой же связи можно напомнить надписи от 1586 г. из Гульбарги, 1640 г. из Голконды и многие другие.

Традиционный размер доли владельца милка равнялся 1/10 валового урожая крестьянина. Как передает Ибн-Ватута, ему как новому владельцу деревень, купленных Мухаммедом Туглаком и переданных в вакф гробнице Кутб уд-дина, принадлежала 1/10 доля их дохода[352]. В том же размере было определено улемами и шейхами "право за полив" [353].

Собственники милковых земель платили государству определенный налог. В начале XIII в. Кутб уд-дин Айбек уменьшил размер этого налога с имений мусульманских маликов области Лахор с ⅕ части урожая до 1/10 — 1/20[354]. Приведенное свидетельство источника показывает, что в Делийском султанате с первых же лет его существования нормы владения милковыми землями далеко отошли от норм, устанавливаемых шариатом, согласно которому земли милк (как и ушри) в противоположность хараджным землям (земли, с которых выплачивался государственный налог — харадж) были свободны от каких бы то ни было налогов[355].

Таким образом, мил к сходен с инамом в том отношении, что обе эти формы феодальной собственности являлись наследственными: однако милк в отличие от инама был безусловной формой, не связанной с исполнением государственной службы, и владелец его был наделен правом свободного отчуждения своей земли вплоть до продажи; милковые же земли не были свободны от государственного налога, в то время как владельцы инамов пользовались правами налогового иммунитета.

Следует отметить отсутствие четкости в квалификации некоторых форм феодальной собственности, в частности инама, в известной книге М. Ковалевского. Излагая положения средневекового арабского юриста Ибн-Джама о формах, в которых происходит раздача земли мусульманским верховным правителем (имамом) своим подчиненным, М. Ковалевский именует эти формы тремя разновидностями икта, включая в это понятие инамы, милки и икта[356], т. е. формы феодальной собственности, различные по своему происхождению, характеру, сумме феодальных привилегий у их владельцев.

* * *

Многоступенчатость феодального землевладения в Делийском султанате рассматриваемого периода нашла выражение не столько в складывавшихся вассальных отношениях, поземельной и личной зависимости между пришлыми феодалами-мусульманами, сколько в существовании большого числа полузависимых от верхушечного слоя мукта феодалов-индусов, именуемых мусульманскими хронистами заминдарами.

В Северной Индии ко времени завоевания ее мусульманами господствовал феодальный способ производства, сложилось феодальное землевладение с системой феодальной иерархии и эксплуатации[357]. В ряде мелких раджпутских и других государств Северной Индии верховным собственником земли был правитель — князь. Его право верховного собственника также в определенной мере зиждилось на обладании оросительными сооружениями[358]. Государство облагало крестьян феодальными повинностями, которые были для них крайне обременительными, в особенности в засушливые и неурожайные годы. Правители раджпутских княжеств жаловали земли членам своих семей, родственникам и различным представителям феодальной знати[359]. Владение такими землями было связано прежде всего с присвоением части производимого крестьянином продукта. Английский ученый Форбес излагает рассказ одного из индийских хронистов о сыне правителя Мальвы Джаг Деве Пармаре. По приглашению отца он явился в Дхар, будучи очень бедно одет: на голове дешевый тюрбан, а в ушах и на руках не было украшений. На вопрос отца, почему он так бедно одет, Джаг Дев ответил: "Вы пожаловали моей матери одну деревню. Это — содержание для нее, и дело распоряжения им — в ее руках… Мясо и питье, одежда, содержание слуг и служанок, повозок и быков— все это доставляется из налога одной единственной деревни. Даже моя собственная одежда — из налога"[360].

Приведенный рассказ хрониста может быть также свидетельством того, что эксплуатация крестьян не была столь интенсивной, как позднее, и доход с одной деревни покрывал лишь самые скромные расходы пожалованного лица. Возможно, этим (а частично также трудностью реализации предоставленных привилегий из-за частых неурожаев, сопротивления крестьян и т. д.) и объясняется, что феодалы предпочитали денежное вознаграждение из казны земельному пожалованию[361].

В западных и центральных областях Северной Индии, в частности в Раджастхане и Гуджарате, условные пожалования за исполняемую службу назывались патта и грае. Приблизительно к первой трети XVIII в. они превратились в наследственные владения как фактически, так и юридически[362]. Наследственной формой феодальной собственности были бхуми, владельцы которых — потомки старшин древних кланов — не были обязаны службой и передавали свои земли по наследству без санкции верховного правителя. Раджпутские вожди стремились отнять у владельцев бхуми их земли[363]. Однако некоторые из них вплоть до XIX в. оставались владельцами целых деревень, с которых платили небольшой налог[364].

Захватывая новые города и области, султаны обычно отстраняли от управления местных правителей и конфисковали их имущество. Так, правитель Рантхамбхора Хамир Деораджа был казнен, а Рантхамбхор с округой передан Улуг-хану, брату султана Ала уд-дина. Чужеземные военачальники присваивали земли в бывших княжествах: в Девагири, Бароде, Гуджарате и др.[365] Некоторые княжества в процессе завоевания были поставлены в вассальную зависимость от султана. Власть сохранялась у династии местных раджей, обязанных поставлять в султанское войско отряды воинов, посылать дань. Вассалами султана Ала уд-дина были раджи Девагири, Тиланга[366] и др. Местные династы пользовались малейшей слабостью правителей Дели, чтобы возвратить отобранные у них владения. Однако отказ от исполнения вассальной службы приводил часто к превращению вассального княжества в провинцию, управляемую ставленником султана; домениальные земли некоторых князей и других династов включались в земельный фонд казны делийских султанов[367].

Но большинство представителей местного феодалитета и главным образом средние слои и феодализировавшаяся общинная верхушка в завоеванных султанами и управляемых их наместниками областях, как правило, сохраняли свои земельные владения. Так, в Гуджарате при Ала уд-дине обширные пространства земли оставались независимыми. Лишь некоторые из вождей племен, кланов и мелких князьков признавали себя данниками султанов; многие из них оставались совершенно самостоятельными владетелями вплоть до середины XIX в.

По данным Форбеса, ветвь княжеского рода Вагхела сохраняла за собой большую часть Гуджарата на запад от реки Сабхермати; некоторые отпрыски этого рода, как и прежде, владели землями в большей части северных окраин области. Раджпутские кланы владели: парамары — Турсунгхом., ратхоры — Эдуром, джахалы занимали долину между Малым Катчом и Камбейским заливом. Кулы обитали в отдаленных и лесистых местностях Чанвала. На восток от горы Повангарх обитали кали; хенгары прочно сохраняли за собой леса Джунагарха, контролируя большую часть полуострова Катхиавар; наконец, гохилы, пытавшиеся подчинить хенгаров, занимали Того и Пирам, а также прибрежную область, которая по их имени получила название Гохилавар.

Со времени основания Музаффар-шахом (конец XIV в.) в Гуджарате династии независимых от Дели правителей последние проводили политику, направленную на подчинение местных раджпутских вождей и князьков. Многие из них укрывались в своих неприступных горных или лесных естественных крепостях;, только с помощью войска можно было принудить их к выплате дани. Те же, которые не имели в своем распоряжении таких средств обороны и были хуже защищены, в случае отказа от дани, непокорности, по приказу. Ахмед-шаха, преемника Музаффар-шаха, сгонялись со своих земель. Так были изъяты в пользу султанской казны земли "тхакора" (владетеля, старшины) по имени Биола Самунт Сингх, который владел 350 деревнями. А если владетели изъявляли покорность и соглашались на выплату дани, за ними сохранялась часть их наследственных владений.

В начале XV в. при Ахмед-шахе в Гуджарате было большое число независимых раджпутских владений. К ним относились владетель (тхакор) Самунт Сингх, имевший несколько сотен деревень, раджа Сисодиа в Матуре, владевший 66 деревнями. Столицей 350 деревень источник называет Раджпиплу (недалеко от Чампанира). Владетелем ее был раджа-тхакор Харисунгхджи; он скрывался в лесах и боролся против Ахмед-шаха в течение 12 лет. Но в конце концов он получил прощение шаха, который утвердил за ним его "грае". Потомки Харисунгхджи Гохила правили в Раджпипле еще в XIX в.

Форбес передает рассказ о двух братьях из рода Вагхела, которые, восстав, скрывались в лесах и занимались грабежом. Они потеряли свои наследственные владения, поэтому средства их очень скоро иссякли, а войско покинуло братьев. Очутившись в затруднительном положении, они решили примириться с Ахмед-шахом, который пожаловал им 500 деревень.

Хотя шахи Гуджарата постепенно подчиняли себе независимых феодальных владетелей этой области, однако полностью этого сделать им не удалось, и многие из них сохраняли свои позиции неизменными вплоть до XIX в.[368]

Ту же картину мы наблюдаем в Раджастхане[369], Синде[370], Пенджабе[371] и до некоторой степени в наиболее, казалось, прочно завоеванных двуречье Ганга и Джамны, Дели[372] и Тараи[373].

Мелкие и средние феодалы-индусы, представители феодализирующейся общинной верхушки — чаудхри[374], мукаддамы[375], хутэ[376] — в большинстве областей султаната в течение всего XIII в., а в некоторых отдаленных провинциях — ив XIV в. выступали посредниками между казной и крестьянами, так как по старинке продолжали ведать сбором налогов с подвластной им деревни, группы деревень или округа[377]. Хутэ, мукаддамы, чаудхри сохраняли свои земельные владения, которые до начала XIV в. были освобождены от каких бы то ни было платежей в пользу казны[378] и рассматривались султанами как своего рода компенсация за службу по сбору государственных налогов.

Барани приписывает Ала уд-дину следующие слова: "хутэ, мукаддамы, чаудхри ездят на хороших лошадях, носят прекрасную одежду, стреляют из персидских луков, ведут друг с другом войны, охотятся, но ни джитала хараджа, джизии (подушный налог с иноверцев. — К. А.), карай или чараи (налог за выпас скота. — К. А.) не платят. Они самостоятельно взимают с деревень долю хутэ, собираются, пьют вино; многие вовсе не являются в диван (султанское казначейство. — К. А.), не проявляют никакого уважения к моим чиновникам"[379].

Налоговая реформа Ала уд-дина лишала хутэ привилегий; их земли облагались поземельным налогом в размере половины урожая. Барани отмечает, что правило о взимании половинной доли урожая относилось одинаково как к хутэ, так и балахарам[380]. В результате "хутам из привилегии хути не осталось ничего". Несомненно сгущая краски, историограф отмечал, что в домах индусов не стало ни золота, ни серебра, а жены хутэ и мукаддамов нанимались служанками в дома богатых мусульман. При преемниках Ала уд-дина феодалы-индусы вернули, по всей вероятности, часть своих привилегий. Во всяком случае Барани, имея в виду положение Хутэ прй Кутб уд-дине Мубаракё, писал: "Те, кто срывал зеленые колосья, так как не мог достать хлеба, у кого не было платья, и кто так часто подвергался побоям, что не имел даже времени почесать себе руки, теперь носят хорошую одежду, ездят на лошадях и стреляют из лука"[381].

Гийяс уд-дин Туглак, по свидетельству Барани, приказал правителям областей строго следить за тем, чтобы "хутэ и мукаддамы, помимо хараджа султану, не облагали бы крестьян в свою пользу. С посевов и пастбищ хутэ и мукаддамов налоги не взимаются. Надо, чтобы их право тем ограничивалось… Не следует возлагать на хутэ и мукаддамов большие поборы, ибо, если они будут платить столько же, сколько крестьяне, исчезнет польза от того, чтобы быть хутэ и мукаддамом"[382].

Из этого отрывка можно сделать важные выводы о положении хутэ и других мелких феодалов в Делийском султанате в первой половине XIV в. Хутэ и мукаддамы продолжали ведать сбором государственных налогов с населения; их хозяйство, как и до реформ Ала уд-дина, освобождалось от налогов. Хутэ и мукаддамы были устранены от участия в дележе прибавочного продукта… Однако само предписание султана Гийяс уд-дина не допускать хутэ к сбору с крестьян налогов в свою пользу говорит о том, что такая практика в его дни продолжала существовать, несмотря на решительные меры Ала уд-дина. Барани свидетельствует о мягкой политике Фируз-шаха по отношению к хутэ и другим, которые, по словам историка, стали очень богаты в правление этого султана[383].

Привлечение хутэ и других индусских феодалов к сбору государственных налогов исходило из молчаливого признания их реальной власти в индийской деревне, в то же время способствовало дальнейшему укреплению" этой власти.

Обладая значительным авторитетом, освященным к тому же многовековыми традициями, хутэ, мукаддамы и другие индусские феодалы вопреки распоряжениям и реформам султанов, несомненно, выступали эксплуататорами крестьянства. Вследствие этого установление б стране власти чужеземной знати неизбежно привело к усилению феодальной эксплуатации.

В XIII–XIV вв. некоторые индийцы, примкнув к завоевателям, достигали высоких постов. Надпись из Ладиу (Джодхпур) от 1316 г. отмечает, что Ала уд-дин назначил своим казначеем (bhupa dhavadhikarin) некоего индуса по имени Садхара[384].

Султан Насир уд-дин Хосроу-шах был индийцем по происхождению; его в Мальве взял в плен Ала уд-дин. Хосроу перешел в ислам и выдвинулся при делийском дворе[385].

В 1320 г., захватив престол, он устроил страшное избиение тюркской знати. При нем многие индусы "стали военачальниками и правителями". По словам Сирхинди, султан Гийяс уд-дин Туглак, свергший с престола Хосроу-шаха, вошел в историю как освободитель мусульман от ига индусов[386].

Ибн-Батута передает, что в городе Систане (Сахван) жил "кафир из индусов" по имени Ратан, искусный в счетном деле и письме. Он пользовался милостью Мухаммеда Туглака, который назначил Ратана правителем Спида и пожаловал ему в икта город Систан. Ратан имел все те же знаки отличия, что и знатнейшие эмиры, — литавры, знамя и т. д. Находившиеся в Систане мусульманские эмиры составили против него заговор и убили его[387]. Доверенным должностным лицом Мухаммеда Туглака был некий Бхиранраи, начальник крепости Гулбарга[388]. Барани в одном из своих не опубликованных до настоящего времени сочинений писал, что индусы, представители знати, не только владели лошадьми, рабами, носили дорогую одежду, но и имели в своих свитах слуг-мусульман; бедные мусульмане часто просили подаяния у домов богатых индусов. Даже в Дели, столице султана, индусы были в почете, уважении и имели титулы рай, тхакор, саху, маханат, пандит[389].

Некоторые высшие должности в государственно-административном аппарате занимали принявшие ислам индусы часто незнатного происхождения, выдвинувшиеся на службе султанов.

Весьма колоритной фигурой был великий вазир Фируз-шаха Хан-Джехан. По свидетельству Афифа, он принадлежал к знатному индусскому роду из Телинганы. Его настоящее имя — Катту. Приняв ислам, он поступил на службу к султану в качестве помощника вазира и получил в икта Мултан. После смерти Мухаммеда Туглака Хан-Джехан оказал содействие Фируз-шаху в борьбе против других претендентов на престол. Придя к власти, Фируз назначил его своим вазиром и обещал сделать эту должность наследственной. И действительно, после смерти Хан-Джехана вазиром государства стал его сын[390].

В ряде случаев султаны предоставляли местной знати земельные пожалования. Как передает Бадауни, в 1343 г. Мухаммед Туглак "переселил мукаддамов Саманы и Сунама в окрестности Дели, дал им деревни и области, пожаловал роскошные халаты и золотые пояса"[391].

В конце XIV — первой. половине XV в., в период ослабления власти делийских султанов и непрерывных феодальных усобиц, усиливаются позиции местных феодалов. В ряде отпадавших от Дели областей устанавливалась власть как местных феодальных династий, так и независимых мусульманских правителей.

Уже в этот период многие представители местной феодальной знати, принимавшие участие в междоусобицах, судя по их именам, были мусульманами. Историки называют рай Фируза из племени мин, рай Камал уд-дина Мина, рай Давуд Камал Мина[392], Малика Абу аль-Хейра Хохара из племени хохар, или гаккар[393], и др.

Индуистский храм в Сомнатхе (Гуджарат)

Большие пространства земель принадлежали Индуистским храмам, усыпальницам раджей, отдельным брахманам. Феришта, — рассказывая об осаде и взятии Махмудом Газневи известного индуистского храма Сомнатха в Гуджарате, замечает, что этот храм в те времена владел большими богатствами и его посещали толпы паломников из различных частей Индии. Как слышал историк, даже в период упадка храма (очевидно, имеется в виду период жизни самого Феришта, т. е. конец XVI — начало XVII в.) его ежегодно посещали ("посещают") 200–300 тыс. паломников. Различные правители Индостана пожаловали в вакф Сомнатху около 2 тыс. деревень. Доходы этих деревень шли на содержание персонала храма — 2 тыс. брахманов, 500 танцовщиц, 300 музыкантов, 300 цирюльников. Со всех концов страны храм получал драгоценные подарки[394].

Джайнский хронист Мерутунг Ачария, писавший в 1305 г., свидетельствует о пожаловании гуджаратским правителем Сидх Раджем (1094–1143) 12 деревень джайнскому храму Неминатх в Гирнаре и 100 деревень брахманам. Чалу и еще 11 деревень тот же правитель даровал джайскому монаху Дев Сури из секты шветамбаров за победу в религиозном диспуте против своих противников — дигамбаров[395].

Мусульманские хроники содержат, многочисленные данные о необычайном богатстве храмов, об их золотых идолах и накопленной казне, расхищаемой на протяжении десятилетий мусульманскими завоевателями. Нет сомнений, что эти богатства имели своим основным источником земельную собственность и создавались в результате феодальной эксплуатации крестьян.

Источники XIII–XIV вв. не сообщают сведений о землевладении индуистских храмов времени правления делийских султанов. Известно лишь, что в процессе завоевания некоторые храмы разрушались или обращались в мечети. По-видимому, это влекло за собой также и изъятие у храмов земель. Но из более поздних источников видно, что и при Моголах, и вплоть до времен английского завоевания храмы оставались значительными земельными собственниками. Как сообщал, в частности, генерал-губернатор Индии Корнуоллис в 1793 г., мусульманское владычество в Индии практически мало коснулось земельной собственности индуистских храмов[396].

О сохранении привилегий индуистских храмов и брахманов в течение всего XIII и XIV вв. свидетельствует тот факт, что на протяжении этого времени брахманы пользовались правами налогового иммунитета. Как передает историограф Фируз-шаха Афиф, "при прежних султанах джизию от брахманов не получали, так что они всегда были свободны от джизии и никогда никому ее не платили". Собрав ко двору улемов и шейхов, Фируз-шах заявил, что у прежних султанов имели место упущения в обложении брахманов подушным налогом. "Так как брахманы являются ключом к неверию (буквально: "к комнате язычников". — К. А.), джизию следует получать прежде всего с них. Распоряжение султана об обложении брахманов джизией вызвало среди них волнение. Они явились со всех концов Дели в Фирузабад и грозили сжечь себя, если султан не отменит своего решения. Несмотря на это, указ Фируз-шаха остался в силе. Жители Дели уговорили брахманов не приводить в исполнение своих угроз и выразили согласие взять на себя уплату за них джизии". По словам Афифа, "в Дели имелось три ставки джизии — 40, 20 и 10 танка. Брахманы просили султана снизойти до их тяжелого положения и назначить минимальную налоговую ставку. Султан приказал взимать с брахманов джизию в размере 10 танка 50 джиталов"[397]. Как видно, новое постановление Фируз-шаха касалось лишь брахманов столицы и ее области. Трудно сказать, насколько последовательно оно осуществлялось самим султаном. Однако не может быть сомнений, что в конце XIV в., при его преемниках, в период децентрализации и ослабления Делийского государства, храмы и брахманы, как и другие представители феодалов-индусов, восстановили или укрепили свои привилегии.

* * *

XIII–XIV века в истории Делийского султаната были временем дальнейшего укрепления экономических и политических позиций феодалов, расширения их привилегий, развития частного феодального землевладения. Икта, являвшийся основной формой феодального землевладения и представлявший собой еще в XIII в. условное, ненаследственное владение, не пользующееся правами налогового иммунитета, к концу XIV — первой половине XV в. превратился в наследственное и частично обеленное владение, хотя еще и обусловленное службой. В связи с этим икта этого времени нередко отождествляется с другим феодальным институтом — инамом, который в Делийском султанате был известен с первой половины XIII в., но получил широкое распространение во второй половине XIV в. Инам как по условиям пожалования, так и практике владения им, вне зависимости от того, был ли он военным леном или вакфом, являлся наследственной и обеленной формой землевладения, однако еще обусловленной службой. Крупным феодальным собственником с конца XIII в. становится высшее суннитское духовенство, религиозные учреждения (мечети, медресе, мазары) и отдельные представители культа.

В условиях развития хозяйства второй половины XIV в. происходит некоторое расширение частной безусловной феодальной собственности — милк; одним из путей образования этой формы землевладения было возделывание целины путем ее обводнения. Вместе с тем начали складываться и достигли некоторого развития вассальные отношения между самими феодалами. Но в XIII–XIV вв. поземельная и личная зависимость складывалась не столько между пришлыми феодалами-мусульманами, сколько между немногочисленным слоем мукта — представителей пришлой знати — и более значительной группой местных феодалов.

Усиление экономических и политических позиций феодалов, в частности наместников областей — мукта, стимулировало их сепаратизм и привело в XV в. к феодальной анархии и распаду Делийского султаната.

Глава четвертая

Положение крестьянства

Формы феодальной эксплуатации

Имеющиеся в источниках данные о положении индийского крестьянства в Делийском султанате XIII–XIV вв. крайне недостаточны. Это определяется характером самих источников, представляющих в своем большинстве феодальные хроники, написанные при дворе правителей. Отрывочные и случайные сведения о крестьянстве, которые можно почерпнуть в хрониках в результате кропотливого исследования всего комплекса содержащихся в них материалов, — как правило, общего характера и не позволяют выявить специфику аграрного строя в отдельных частях Делийского государства.

Тем не менее исследование специфических черт развития социальных и экономических форм в тех или иных областях султаната в условиях необычайной пестроты аграрных отношений, характерной для эпохи феодализма вообще и усугубляемой в Индии кастовыми и религиозными различиями[398], имеет первостепенное значение. Исходя из всего этого, мы старались по мере возможности оперировать данными, относящимися к конкретной территории. Использованные нами источники содержат некоторый материал о положении крестьянства в деревнях двуречья Джамны и Ганга, области Дели и отчасти Северо-Западной Индии.

В записях К. Маркса, — сделанных им при изучении книги М. Ковалевского "Общинное землевладение, причины, ход и последствия его разложения", в разделе "Современные формы общинной земельной собственности" (у М. Ковалевского — землевладения) читаем: "Ни в одной стране нет такого разнообразия в формах земельных отношений, как в Индии. Рядом с родовой общиной — соседская, или сельская; система периодического и равномерного передела пахотной и луговой земли, включая обмен жилищами (у М. Ковалевского — усадьбами), рука об руку с системой пожизненных неравных наделов, размер которых определяется законами наследования или фактическим владением в эпоху последнего передела"[399].

Картина "разнообразия в формах земельных отношений", наблюдавшаяся в Индии XIX в., несомненно имела место также и в предшествовавшие периоды. В Северной Индии в XIII–XIV вв. существовали различные типы или формы общины, известной в феодальной индийской персоязычной литературе под арабо-персидским термином "джамиат"[400] (буквально: население, общество, группа).

Судя по некоторым данным, преобладающим типом общины в двуречье — области Дели была община с характерной для нее индивидуальной собственностью на крестьянские наделы и коллективной — на часть пустошей, лесов и пр.

Юридические трактаты и своеобразные своды законов второй половины XIV в., в частности "Фикх-и Фируз-шахи", рассматривая крестьян как собственников земли, содержат данные о переходе земли при продаже от одного налогоплательщика к другому[401].

Отдельные свидетельства хронистов позволяют сделать вывод о значительном имущественном неравенстве внутри такой общины. Говоря о тяжелых налогах, установленных султаном Мухаммедом Туглаком в двуречье Ганга и Джамны, и бедственном положении, в котором оказались общины, Барани замечает: "Взимание этих абвабов было таким суровым, что бедные и малоимущие крестьяне совсем разорились, а богатые крестьяне, которые имели средства и имущество, восстали"[402]. Имевшее место внутри общины имущественное неравенство могло быть результатом прежде всего неравенства наделов земли как основного источника благосостояния крестьянина.

Подвергая критике интерпретацию М. Ковалевским процесса превращения индивидуальных крестьянских наделов в собственность, К. Маркс писал: "Раздоры, возникающие вследствие увеличивающегося неравенства наделов, которое в дальнейшем должно было привести и к другим имущественным неравенствам, неравенству притязаний и т. д., короче, ко всякого рода общественному неравенству, должны были вызвать со стороны фактически привилегированных лиц стремление укрепиться в качестве собственников"[403].

Установление в Северо-Западной и Северной Индии в XIII–XIV вв. господства чужеземной знати не внесло существенных изменений в жизнь индийской общины, в особенности на первых порах. Сельская община при делийских султанах как до, так и после них, помимо выполнения определенных хозяйственных функций, была удобной для феодального государства фискальной единицей. Сбор налогов входил в обязанности должностных лиц общины, которые, как правило, находились под контролем государственного чиновника. Ибн-Батута передает, в частности, что область Дели была разделена на "группы, включающие сто деревень", именуемые "сади" (сотня). Каждая сотня являлась территориальной, административной единицей и имела, по-видимому, свое название. Пожалованные Ибн-Батуте деревни располагались на расстоянии 16 курухов[404] от Дели, в сади Хиндубут. Все деревни, входящие в сотню, по данным Ибн-Батуты, "имеют своего чаудхри (в тексте — джаутри. — К. А.), который является шейхом (старшиной, главой. — К. А.) язычников (индусов. — К. А.) маленькой области, и мутасаррифа (чиновник фиска. — К. А.), ответственного за сбор налогов"[405].

Из далеко не однородной массы общинников резко выделялась общинная верхушка, представленная прежде — всего должностными лицами общины (старостой деревни или группы деревень, мукаддам, чаудхри, хутэ, писцом-патвари реестровых записей данной деревни и др.). Общинная верхушка, выступая в качестве посредника между феодальным фиском и крестьянами, не только имела в своем распоряжении освобожденные от государственных налогов земли, но и облагала общинников-крестьян в свою пользу определенными сборами, именуемыми источниками "кисмет-и хути" (доля, часть, принадлежащая хутэ). В лице феодализирующейся общинной верхушки султаны Дели видели постоянную угрозу своему безраздельному господству над крестьянами и соперников в их эксплуатации. В отношении феодализирующейся общинной верхушки султаны XIV в. проводили политику ограничения ее растущего богатства и влияния — от попытки полной ликвидации всех их привилегий (реформы Ала уд-дина) до некоторого ограничения этих привилегий (при Гийяс уд-дине Туглаке).

Отдельные представители общинной верхушки, сосредоточивая в своих руках значительные средства, увеличивали свои земельные владения также путем проведения оросительных работ и возделывания нови[406].

Основная масса крестьян, являвшихся в XIII–XIV вв., по-видимому, полноправными общинниками, возделывавшими свои наследственные наделы, в феодальных персоязычных хрониках выступала под общими терминами "райат" (множ. число раайа)[407], "дехкани"[408].

Некоторые историки прямо противопоставляют этот термин терминам, определяющим различных представив гелей общинной верхушки[409].

В то же время термин "райат" был весьма расплывчат, так как распространялся на различные земледельческие и военно-земледельческие касты: мина, бхати в Верхнем Пенджабе, — в частности в области Диналпура[410], кунби (или кутомбики) в Гуджарате[411] и т. д.

Рост имущественного неравенства среди индийского крестьянства некоторых областей, в частности двуречья Ганга и Джамны, влек за собой обезземеливание части общинников. Об этом свидетельствует не столько скопление в городах большого числа деклассированных элементов[412], людей, работавших по найму и т. д., сколько определенное распространение издольной аренды на земле феодала. Современник Мухаммеда Туглака Ибн-Ватута сообщает, что султан в целях улучшения состояния земледелия приказал соорудить в окрестностях Дели колодцы и на орошенных землях сеять зерновые. Как отмечает путешественник, султан "снабжал людей зерном и деньгами, необходимыми для посевов"[413], а часть продукции этих земель[414] должна была стать "доходом казны"[415]. Крестьяне, работавшие на вновь орошенных землях казны, подлежавших возделыванию, авансировались деньгами и зерном и могли — быть, по-видимому, безземельными или малоземельными крестьянами-издольщиками.

Возможно, о тех же попытках Мухаммеда Туглака улучшить состояние земледелия путем сдачи земли в аренду несколько подробней сообщает Барани. Как видно из его сочинения, султан учредил новое ведомство сельскохозяйственных работ — "Диван-и амир-и кохи" со штатом сто человек, именуемых шикдары (буквально: имеющие округ). Значительная часть земли в Дуабе была разделена на большие участки. Специальные чиновники должны — были распределить среди землевладельцев займы из казны. Но выделенные на это средства были расхищены ими, и земли, подлежащие обработке, остались невозделанными. В течение двух лет (1341–1343) около 70 лакхов танка было дано мутакаффилам[416], обязанным возделывать пустошь, целину (по-видимому, речь шла об арендаторах). Но эти деньги не были израсходованы на возделывание земли. По словам историка, к счастью для мутакаффилов, султан был постоянно занят подавлением восстаний; если бы он вернулся из Тхатта живой, он казнил бы всех мутакаффилов за нарушение ими договоров об аренде[417].

Некоторые подробности об издольной аренде на землях феодалов или общины содержатся в упоминавшемся трактате-памятке чиновника фиска "Дастур ул-албаб", написанном во второй половине XIV в. В разделе "Мозараэ"[418] автор трактата перечисляет условия, которые обычно соблюдались при составлении договоров об аренде: арендуемая земля должна быть пригодной для возделывания, должны быть точно установлены срок аренды, доли договаривающихся сторон в полученном урожае и вид семян "так, чтобы он (арендатор. — К. А.) не мог сеять то, что сам пожелает"[419]. Автор трактата отмечает, что существует шесть видов мозараэ, из которых четыре являются правомочными, а два — недействительными. Однако, перечисляя эти виды договоров, автор упоминает лишь три, а не четыре вида, имеющих силу арендных соглашений. По условиям этих соглашений: 1) земля и семена принадлежат одному лицу, а труд и рабочий скот — другому; 2) земля предоставляется одним лицом, а труд, рабочий скот и семена — другим; 3) земля и скот предоставляются одной стороной, а семена и труд принадлежат — другой. Соглашения являются недействительными, если одна сторона предоставляет и землю, и быков, и труд, другая же — лишь семена, или же если зерно и быки принадлежат одному, а труд и земля — другому. "В обоих этих случаях, — подчеркивает автор трактата, — мозараэ является недействительным"[420].

Собственник земли мог определить не только вид возделываемой культуры, но и способ получения им причитающейся ему доли урожая. Так, по его желанию он мог получить свою долю не в зерне, а на корню; по его требованию посевы делились согласно доле каждого; при этом землевладелец мог лично присматривать за своей долей посева, мог и возложить это бремя на своего арендатора[421] (мозара).

Приведенные "Дастур ул-албаб" данные фиксируют со всей определенностью феодальный характер аренды и арендных отношений. Согласно феодальному праву, арендное соглашение могло быть заключено лишь между собственником земли, сдающим ее в аренду, и безземельным арендатором, который обязывался возделать арендуемую землю своим трудом, используя при этом принадлежащие ему или землевладельцу рабочий скот и семена. Таким образом, источником эксплуатации труда арендатора-издолыцика была прежде всего собственность на землю, будь то феодальная или общинная земля.

Договорам об издольной аренде автор "Дастур ул-албаб" явно противопоставляет договоры о найме работников (муамалат), использовавшихся, в частности, на работах по возделыванию фруктовых садов или уходу за ними. Работник фигурирует в трактате как амил (в современном языке — приказчик, поверенный, ответственный за все работы). По словам автора трактата, в противоположность условиям договоров об издольной аренде пахотных участков, в случае сдачи фруктового сада работнику необходимо платить, "так как он имеет статус наемного работника (аджир)". Собственник земли имеет право на весь урожай фруктов, а амил должен получать. плату пропорционально [выполняемой] им работе"[422].

Соглашение о найме работника не могло быть расторгнуто без причины той или другой стороной. Его можно было аннулировать, если амил обкрадывал сад или "в случае его болезни, когда он становился неспособным выполнять взятые на себя обязательства. Если же срок договора истекал, а фрукты еще не созрели, время действия соглашения механически продлевалось, причем амил не мог требовать за это какой-нибудь дополнительной платы.

В числе различных слоев и категорий населения, проживавшего в Дели и его окрестностях и подвергавшегося жестокому обращению султана Мухаммеда Туглака, Сирхинди упоминает "мозара" (арендаторов) и "маздур" (наемных работников)[423]. О работниках маздуран, "проживавших более или менее близко (буквально: поблизости или вдали) от Дели и работавших в найме у кого-либо", упоминает и Афиф[424].

Наряду с сельской общиной в Северной и Северо-Западной Индии существовали более примитивные ее формы, в которых степень имущественной и социальной дифференциации была еще весьма ничтожной. Это относится прежде всего к различным племенам или кастово-сословным группам, населявшим некоторые округа в Синде, Пенджабе, Гуджарате, Мальве и даже Двуречье Ганга и Джамны (тхатты, хохары, бхилы, меры, мевати и др.). Данные источников, хотя и весьма ограниченные, позволяют прийти к выводу, что некоторые из этих племен и народностей были далеки от феодализации, "находились на различных стадиях разложения родо-племенных отношений и становления феодального общества. Косвенным, но весьма красноречивым свидетельством слабой дифференциации внутри общины у некоторых народов является терминология, употребляемая хронистами. Как известно, термином "заминдар" (буквально: имеющий землю) мусульманские хронисты определяли, как правило, местных независимых князей, феодалов или феодализирующуюся знать. В отдельных случаях этот термин они распространяли на то или иное независимое племя, кастово-сословную группу, свободную общину в целом. Так, например, описывая события, последовавшие за смертью Шамс уд-дина Илтутмыша, Феришта передает, что правитель Батинды Малик Алтуниа, поддерживавший дочь умершего султана Разию, для борьбы с ее соперниками — "собрал толпы хохаров, джатов и других заминдаров"[425].

Отдельные племена и кланы были подчинены делийским султанам и платили им определенные налоги. В этой связи можно привести рассказ Афифа о женитьбе сипахсалара Раджаба. Он и его брат пришли в Дели из Хорасана и были приняты на службу правившим тогда султаном Ала уд-дином Хилджи. Убедившись в их верной службе, султан пожаловал Раджабу титул сипахсалара, а его брату Гийяс уд-дину вверил область города Дипалпура. "В те дни, — пишет историограф, — по мудрости повелителя мира все имения знатных и простых из племени мина и бхати входили в округ селения Абухар, относившегося к округу Дипалпура, вместе с территорией под лесами". Гийяс уд-дин предложил местному князьку Рана Малу выдать дочь замуж за сипахсалара Раджаба. Получив отказ, Гийяс уд-дин направился в деревню Рана Мала и потребовал наличными годовой налог. Мукаддамы и чаудхри области были вынуждены собрать налог сполна. Область Рана Мала была разорена; люди попали в тяжелое положение[426].

Однако большая часть тех же бхати и мина, как и многие другие племена и кланы Северной и Северо-Западной Индии, в течение всего периода правления делийских султанов и позже сохраняли статус свободных общинников, оставались фактически независимыми.

Жестокий налоговый гнет, произвол феодалов, существование многочисленных повинностей приводили к бедственному положению крестьянство. В одном из своих сочинений поэт Амир Хосроу писал: "Каждый жемчуг "в короне падишаха — застывшая кайля крови, упавшая из полных слез глаз бедного крестьянина"[427].

Эксплуатация крестьян в Делийском султанате XIII–XIV вв. — осуществлялась путем присвоения господствующим классом феодальной ренты-налога, основную часть которой в условиях преобладания государственной земельной собственности составлял поземельный налог. В трактате "Дастур ул-албаб фи илм-ил хисаб" упоминаются дозволенные шариатом "ушр с земли" и "харадж с посевов и плодовых деревьев"[428]. Ушр и харадж рассматриваются авторам трактата как поступления с земельных владений различных категорий: ушр собирали с земель ушри, к числу которых относились земли, захваченные правителями-мусульманами и распределенные между их воинами, а также "мертвая" земля, возделанная каким-либо мусульманином с согласия правителя, и некоторые другие категории земель Размер ушра с неполивных земель, орошаемых водами больших рек, "которые никому не принадлежат, как-то Оксус (т. е. Аму-Дарья) или Евфрат", составлял десятую часть урожая; при искусственном орошении, предполагавшем дополнительную затрату труда, уплачивалась половина ушра или двадцатая часть урожая[429].

Харадж, согласно нормам шариата, поступал с земель, населенных немусульманами (зимми) и захваченных мусульманскими правителями, с "мертвых" земель, возделываемых немусульманами, и др. Размер хараджа не был фиксирован и мог составлять пятую часть, четверть или треть урожая, но не более половины его[430].

Противопоставление терминов "харадж" и "ушр" мы находим в источнике, относящемся к началу XIII в. Как передает историк Фахр-мудаббир, первый делийский султан Кутб уд-дин Айбек "приказал, чтобы имения (амлак) мусульман (в области Лахор. — К. А.) утвердили за маликами[431], а харадж, который собирали с амлаков вопреки предписанному богом шариату в размере пятой части урожая, упразднил; и, как повелевает шариат, назначил, где ушр, где пол-ушра"[432].

Как видим, в приведенном отрывке разными терминами названы сборы, взимавшиеся с одних и тех же земель, но различные по объему. Таким образом, харадж и ушр в понимании историков и в действительности XIII в. отличались друг от друга лишь размерами. Харадж в раннем терминологическом значении сбора с немусульманских земель, нашедшем отражение в "Дастур ул-албаб", не встречается в хрониках XIII–XIV вв. Некоторые историки XV–XVI вв. употребляют термин "харадж" в значении, близком к термину "хидмет" ("дань", "вассальная служба")[433]; Но основное терминологическое значение хараджа в XIII–XIV вв. — поземельный налог, который взимался независимо от религиозной принадлежности налогоплательщиков[434].

Продукт, созданный трудом крестьян, присваивался в форме ренты-налога феодалом, если он располагал иммунитетными привилегиями; поступал целиком в пользу государства, если земля принадлежала казне, или распределялся между государственной казной и землевладельцем мукта или маликом. Поземельный налог с земель различных категорий обычно именуется в источниках хараджем[435]. Встречаются и другие термины, определяющие его: "махсул-и диван" ("продукт, урожай, принадлежащий казне")[436]i, "хисе-йе диван" ("доля казны") и "фавазил". Последний термин упоминается дважды в сочинении Барани. Как передает хронист, вазир султана Кейкубада собрал значительную казну "благодаря поступлению налогов фавазил с областей иктаат Индостана и (военной. — К. А.) добыче и дани от князей раийан"[437]. Ала уд-дин Хилджи в бытность мукта Карэ и Ауда, предлагая султану Джедал уд-дину Хилджи свои услуги для завоевания нескольких областей, заявил: "Если мне будет разрешено набрать воинов — всадников и пехотинцев — за счет налогов фавазил с моих икта, то я отправлюсь… для завоевания упомянутых областей и вывезу бесчисленные сокровища и тогда доставлю в казну и эти сокровища и налоги фавазил с моих икта"[438]. Из приведенных отрывков ясно, что термином "фавазил" обозначалась доля казны в налоговых поступлениях с пожалованных областей. Эта доля представляла — собой часть ренты-налога, которая оставалась после выделения владельцу мукта причитающейся ему части. Это подтверждается и этимологией самого термина, родственного словам "фазл" ("избыток") и "фазле" ("излишек, остаток").

Для обозначения доли мукта в ренте-налоге в источниках специальные термины отсутствуют[439], хотя практика условного феодального землевладения XIII–XIV вв. выработала уже более или менее устоявшиеся нормы присвоения владельцем икта части продукта. Официально эта доля колебалась, по-видимому, в пределах "от двадцатой до десятой части урожая"[440].

Совершенно четко дифференцируется из общей суммы ренты-налога доля владельцев земель милк, представлявший форму безусловной феодальной собственности. Так, по свидетельству Афифа, "в правление этого повелителя (Фируз-шаха. — К. А.) доля казны [хисе-йе диван] в доходе только с садов составляла 80 тыс. танка, не считая доли в доходе с имений собственников садов [хисе-йе амлак-и багбанан][441].

Присвоение ренты феодалом-собственником облекалось в отдельных случаях в право на получение доли продукции с обводненных им земель (хакк-и шорб), так называемое право полива[442], право — на долю в доходах с "оживленных" деревень[443]. Доля владельца милка формально ограничивалась "десятой частью урожая"[444].

Масштабы распространения частного феодального землевладения в султанате XIII–XIV вв. были относительно ограничены. Вследствие этого основная масса крестьян эксплуатировалась путем изъятия у них государственного поземельного налога, совпадавшего с рентой-налогом. Размер этого налога устанавливал султан, осуществлявший в феодальной монархии государственную власть. Источники XIV в.[445] позволяют проследить в общих чертах изменения размера поземельного налога в зависимости от налоговой политики султанов. Политика эта в каждый период диктовалась различными эконо

[страницы отсутствуют]

вами. По рассказу Барани, ответственность за доставку зерна в столицу была возложена на посредников, которых он называет "караваниян" — множ. число от "каравани"[446]. Эти посредники вместе с семьями были насильственно поселены в деревнях по берегу реки Джамна. Им вменялось в обязанность обеспечивать подвоз зерна в Дели. За их деятельностью наблюдал специально назначенный чиновник[447].

Морленд, основываясь на данных из сочинения Барани, предполагает, что до реформы Ала уд-дина рента в двуречье взималась деньгами[448]. Возможность существования в Делийском султанате в XIII–XIV вв. денежной ренты в чистом виде, учитывая относительно слабое развитие процесса отделения ремесла от сельского хозяйства, отсутствие сложившегося внутреннего рынка, вызывает большие сомнения. Однако некоторые обстоятельства (в частности, наличие многотысячных наемных армий) позволяют предположить, что в различное время и в различных областях часть налогов с земледелия действительно взималась в денежной форме.

В результате налоговых преобразований Ала уд-дина натуральный налог должен был взиматься лишь с двуречья и частично с области Дели. Следовательно, во всех других — областях до проведения налоговой реформы преобладающей формой ренты-налога могла быть не чисто натуральная, а смешанная натурально-денежная форма. Косвенным доказательством преобладания смешанной ренты[449] может служить также накопление огромных денежных средств и зерна у феодалов-мукта, источником доходов — которых являлась главным образом эксплуатация крестьян. Сирхинди сообщает, что у приближенного Хизр-хана Сайид Салима в его крепости Табаринда сосредоточилось огромное количество денег, зерна, тканей[450]. Афиф неоднократно говорит о богатстве представителей военной знати мукта. Так, состояние, накопленное одним из приближенных Фируз-шаха, кроме всякого рода имущества и сокровищ, насчитывало 50 лакхов в 500 тыс. танка наличными[451]. Сипахсалар того же султана, имевший титул им ад ул-мулька и земельные пожалования, по данным Афифа, владел "бесчисленным количеством денег и золота". Имад ул-мульк приказал вырыть колодец, смазать его глиной и бросить туда "эти богатства, подобно зерну"[452].

Можно вспомнить также свидетельства Ибн-Батуты об отправлении в Дели правителями областей денег[453], собранных в качестве налога, о денежной оплате в отдельных случаях государственных чиновников[454] и воинов[455], что было возможно лишь при накоплении в султанской казне значительных денежных сумм. Приведенные примеры, хотя и косвенно, свидетельствуют о том, что рента-налог выплачивалась как натурой, так и деньгами.

Уплата части ренты-налога деньгами, само собой разумеется, предполагала существование в стране, пусть в ограниченных масштабах, мелкотоварного крестьянского хозяйства.

Как передает Барани, по распоряжению Ала уд-дина, чиновники султана должны были — следить за тем, чтобы крестьяне после уплаты налога продавали посредникам оставшееся зерно на корню по установленным расценкам. Расценки же эти были ниже рыночных. Таким путем султан стремился обеспечить заинтересованность посредников в доставке зерна в Дели. Кроме того, сами "крестьяне ради выгоды по мере возможности [могли] привозить зерно с поля на рынок и продавать здесь по установленным султаном ценам"[456].

В результате проведенных мер Ала уд-дин добился на рынках столицы стабилизации цен на продовольствие. По свидетельству Барани, мудрецы удивлялись сохранению дешевых цеп на зерно, которые не повышались даже при засухе; благодаря этому армия была увеличена. В новых встречах с монголами войско Ала уд-дина обнаружило свое превосходство: "один "или два всадника брали в плен десять монголов, а всадник-мусульманин мог обратить в бегство сто монголов"[457].

Регламентацию цен на зерно и пр. Бараки объясняет необходимостью содержания большой армии. Суфийский шейх Насир уд-дин Чираг, автор написанной в 1352–1353 гг. "Хайр-ул-маджалис", эти меры Ала уд-дина приписывает якобы желанию султана облагодетельствовать народ. Но эта версия не подтверждается ни другими источниками[458], ни всем курсом внутренней и внешней политики султана.

Некоторые зарубежные исследователи склонны идеализировать политику Ала уд-дина. Они характеризуют период его правления как время наибольшего расцвета и могущества Делийского султаната[459]. Однако успех реформ этого правителя был чисто внешним. Взимание установленных им налогов сопровождалось страшными репрессиями. Барани говорит о побоях, тюремном заключении и других жестокостях, которые применялись, чтобы заставить "индусов и мусульман платить налоги"[460]. За чиновниками фиска был установлен строгий контроль. Сумма, сбор которой должен был обеспечить каждый чиновник, записывалась за ним в писцовых книгах. Кроме того, сурово карались взяточничество и казнокрадство. По словам историка, из-за 1000 или 500 танка недобора чиновников годами держали в заключении; часто их подвергали побоям.

Реформы Ала уд-дина проводились насильственными методами, лишь временно укрепляя султанскую власть. Они привели к значительному усилению бремени налогов и способствовали в конечном итоге разорению крестьян и росту народного возмущения[461]. О всеобщем недовольстве политикой Ала уд-дина свидетельствует попытка монгольских эмиров, находившихся на службе у делийских султанов и (возмущенных конфискацией их пожалований, поднять мятеж в расчете на поддержку населения. "Султан жестоко обращается с народом, насильно отбирает золото в свою казну… тяжелые налоги наложили на области… так что если мы подымем мятеж, к нашему мятежу примкнут новомусульманские (монгольские. — К. А.) всадники… и прочий народ, наш мятеж будет удачным и все освободятся от жестокостей и насилий султана"[462].

Преемники Ала уд-днна были вынуждены отказаться от его политики. Кутб уд-дин Мубарак-шах "избавил народ от тяжелых налогов и жестоких поборов, а насилия, истязания, заключение в кандалы и темницы, побои были устранены из практики диван-и везарат… установления и приказы Ала уд-дина — упразднены"[463]. По словам историка, "люди не слышали больше предписаний, что делать и чего не делать, что говорить, что есть, что продавать; люди базара (торговцы и ремесленники. — К. А.) радовались смерти Ала уд-дина, зерно вздорожало, ткани продавались по ценам, назначаемым самими продавцами"[464]. Гийяс уд-дин Туглак особым распоряжением запретил взимать поземельный налог, ".превышающий десятую-одиннадцатую часть урожая"[465].

На первый взгляд, поземельный налог при Гийяс уд-дине стал меньше, чем при Ала уд-дине, в пять раз. Так ли это было в действительности? Как уже упоминалось, Ала уд-дин конфисковал земли мусульманских религиозных учреждений — вакфы, инамы, милки, т. е. земли, владельцы которых пользовались налоговым иммунитетом в случае, если земля была вакфом или инамом, или платили в казну лишь часть ренты-налога, а именно — поземельный налог, присваивая ренту себе, если земля была милком. Земельные пожалования (икта) пусть не всегда и не повсеместно, как утверждают источники, но в некоторых местах были аннулированы и заменены денежным жалованьем.

Таким образом, при несомненном расширении, можно сказать преобладании, земель казны, государственный поземельный налог ("доля султана") с большинства земель, установленный Ала уд-дином в размере половины урожая, практически целиком совпадал с рентой-налогом.

После смерти Ала уд-дина, а, может быть, частично еще и при нем, многие землевладельцы были восстановлены в правах[466]. Косвенным доказательством этого служат слова историка: "ни одно постановление Ала уд-дина не осталось в силе"[467]. В справедливости нашего положения убеждает также и то, что султан Кутб уд-дин начал правление с раздачи должностей и земельных пожалований икта. Что касается Гийяс уд-дина Туглака, то, придя к власти, он "пожаловал уцелевшим[468] маликам, эмирам, должностным лицам времен Ала уд-дина икта, должности, жалованье и инамы"[469].

Барани приводит конкретные сведения о налоговой политике Гийяс уд-дина Туглака. Меры, принятые этим, султаном, хотя и защищали интересы класса феодалов, но тем не менее могли способствовать и улучшению экономического состояния государства. "Диван-и везарету, — читаем в хронике Барани, — вменялось в обязанность приложить старания к тому, чтобы процветание (абадани) из года в год увеличивалось, а поземельный налог (харадж) возрастал бы постепенно, а не доводить страну до" разорения… Султан Туглак-шах неоднократно говорил, что харадж страны следует взимать таким образом, чтобы райяты увеличивали производство… Тяжелые налоги и чрезмерные требования падишахов приводят к оскудению областей; этому способствуют также мукта и амили (чиновники фиска)"[470]. Гийяс уд-дин установил размер хараджа с учетом реальной продукции и "освободил крестьян страны от обложения существующего и не существующего"[471]. Распоряжение Гийяс уд-дина о том, что "налог не должен превышать десятую часть урожая", отражал, как нам представляется, лишь размер поземельного налога, выплачиваемого в пользу государства. Совершенно особо Барани говорит о доле мукта в ренте-налоге, которая, согласно тому же распоряжению султана, могла равняться "двадцатой-двадцать второй или десятой-пятнадцатой частям урожая"[472].

Таким образом, рента-налог в дни Гийяс уд-дина Туглака формально составляла примерно 20 % урожая, т. е. в два с половиной раза меньше, чем при Ала уд-дине. Как сообщает Барани, при предшественниках Гийяс уд-дина дополнительные страдания народа были связаны с. существовавшей системой откупа налогов. Гийяс уд-дин отдал предписание диван-и везарету не допускать в дела, касающиеся областей, барышников (мувафирран) и откупщиков (мукатаагиран)[473], а также карать со всей строгостью чиновников фиска за хищение крупных сумм. Но если чиновник, помимо жалованья, присваивал себе 5–10 тыс.[474] (танка), его не следовало наказывать за это. Указы султана, таким образом, фактически санкционировали казнокрадство и лихоимство чиновников фиска.

Меры Гийяс уд-дина, направленные на улучшение состояния земледелия путем уменьшения налогового бремени, попытки борьбы с крупными хищениями, отстранение откупщиков от сбора налогов в условиях феодального государства не могли проводиться последовательно и "были, конечно, ограничены в масштабах. Тем не менее они дали свои результаты. "В период его правления, — пишет хронист, — увеличилось процветание областей и умножились сила и блеск мукта и валиев (правители областей. — К. А.), которые были опорой его власти и получали жалованья из сумм хараджа"[475].

Но реформы Гийяс уд-дина оказались недолговечными. Первые годы правления его сына и преемника Мухаммеда Туглака прошли в борьбе с мятежными феодалами. В присоединении новых земель, захвате богатой добычи султан видел средство укрепления власти. По словам Барани, близко знавшего Мухаммеда Туглака, султан лелеял мечту о завоевании всего мира; но меры, которые, по его расчетам, должны были способствовать этому, привели лишь к опустошению казны, потере большинства отдаленных от Дели владений и ожесточили народ[476].

Одной из таких мер султана, по мнению историка, было резкое увеличение налогов[477].

"Для исполнения упомянутого замысла [т. е. удвоения хараджа. — К. А.] султан шел прямые абвабы и установил такой налог (мал), что крестьяне разорились"[478].

Барани, а вслед за ним и некоторые другие хронисты рисуют печальную картину обнищания населения вследствие непомерного увеличения налогов. "Области оскудели, возделывание земли полностью прекратилось: крестьяне отдаленных провинций, прослышав о разорении крестьян Дуаба, из страха, что с ними может приключиться то же самое… бежали в джунгли. В результате сокращения посевов в Дуаба, разорения крестьян, уменьшения числа приходящих в столицу караванов и прекращения поступления в Дели зерна из Индостана в области Дели и во всем Дуабе начался страшный голод. Цены на зерно поднялись. Из-за недостатка дождей голод усилился и продолжался в течение нескольких лет. От голода погибли тысячи тысяч людей; общины рассеялись; многие лишились семей"[479]. Упоминание о голоде в правление Мухаммеда Туглака имеется и в сочинении Ибн-Батуты[480]. Кроме того, Ибн-Батута посвящает специальную главу "О дороговизне в Индии" тяжелому состоянию хозяйства. Отметив это обстоятельство, Ибн-Батута приводит несколько примеров. Так, выйдя однажды из города, он увидел женщин, которые ели кожу павшей лошади, валявшейся на дороге уже несколько месяцев. Вареную кожу продавали на рынках. Когда резали быка, вокруг собиралась толпа, чтобы собрать кровь себе длят еды. Слушатели медресе сообщили Батуте, что в городе, расположенном между Ханси и Сарсути, они наблюдали случай людоедства. Голод, по словам Ибн-Батуты, был настолько жестоким, что Мухаммед Туглак приказал раздать жителям Дели продовольствие на шесть месяцев; казни и эмиры объезжали улицы и рынки Дели, давая каждому провизию из султанских складов. Сам Ибн-Батута, управлявший в то время имениями, принадлежавшими гробнице султана Кутб уд-дина Айбека, принимал, участие в оказании помощи голодающим[481].

По-видимому, Ибн-Батута преувеличил масштабы этой помощи. Тем не менее его свидетельство любопытно тем, что отражает, по всей вероятности, изменение курса политики Мухаммеда Туглака. Царивший в стране голод Ибн-Батута вопреки другим историкам не только не связывает с увеличением Мухаммедом Туглаком налогов, но ни единым словом не намекает на такого рода нововведения, внесенные султаном р существовавшую до нега налоговую систему и налоговые ставки. Напротив, Ибн-Батута утверждает, что Мухаммед Туглак облегчил налоговое бремя, о чем, однако, мы не находим ровно никаких данных в индийских персоязычных хрониках.

Попытаемся разобраться в этих, на первый взгляд, противоречивых свидетельствах. Барани не называет даты установления Мухаммедом Туглаком новых обременительных налогов. Сирхинди относит это событие к периоду после набега монголов, опустошивших Синд, Лахор, Мултан и подошедших к окрестностям Дели (1328–1329)[482].

По мнению индийского историка Ага Махди Хусейна, новое налоговое обложение относится ко времени после перенесения столицы из Дели, вернее, превращения Даулатабада во вторую столицу султаната[483].

Датировка Сирхинди, помимо всего, указывает на то. что реформа Мухаммеда Туглака, увеличившая бремя налогов, была предпринята до прибытия Ибн-Батуты в Индию в 1333 г.; по-видимому, именно так следует объяснить отсутствие в сочинении Ибн-Батуты сведений об этой реформе.

Уменьшение Мухаммедом Туглаком налогов и упразднение некоторых из них Ибн-Батута относит к 1340–1341 гг. В этом году, как передает Батута, "султан приказал отменить тяжелые налоги и нс взимать с населения ничего, кроме заката и утра"[484]. Это сообщение арабского путешественника особенно ценно потому, что свидетельствует об отказе Мухаммеда Туглака от проводившегося им прежде курса политики, направленного на усиление эксплуатации крестьянства.

Возникает вопрос, каким образом изменения в налоговой политике Мухаммеда Туглака не нашли никакого отражения в сочинении современника султана — Барани, вникавшего, часто по долгу службы, в детали управления страной. Объяснение этого, по всей вероятности, следует искать в обстоятельствах жизни самого Барани и истории написания им своего труда. Известно, что в последние годы жизни, уже в дни правления султана Фируз-шаха, а возможно, еще при Мухаммеде Туглаке, Барани впал в немилость. Это было связано, по-видимому, с преследованием руководителей и идейных вдохновителей "еретических", с точки зрения правоверного суннизма, учений, ставших в XIV в. знаменем социальной борьбы. Барани, ученик и последователь суфийского шейха Низам уд: дина Аулийя, перестал быть желанным лицом при дворе. Немилость сменилась опалой и полным отстранением от дел при Фируз-шахе Туглаке, как известно, тесно связанном с "правоверным" суннитским духовенством и отличавшемся крайней религиозной нетерпимостью.

Свое сочинение Барани писал хотя и не при дворе Фируз-шаха, но с явным расчетом приобрести его благосклонность. Хронист не скрывает своего стремления польстить новому султану, противопоставляя его доброту, мудрость, заботу о процветании государства и благоденствии народа жестокости, неразумности и сумасбродству Мухамхмеда Туглака. Желание превознести Фируз: шаха над его предшественником и является, по: видимому, причиной того, что Барани умалчивает об изменениях, внесенных в налоговые ставки еще Мухаммедом Туглаком. В этот же период примерно была сделана отмеченная выше попытка, правда неудачная, возделывания пустующих земель с привлечением арендаторов-издольщиков.

Социальные и экономические условия, которые вынуждали Мухаммеда Туглака еще в начале 40-х годов, отказаться от прежней налоговой политики и облегчить, участь народных масс, с особой силой проявились в середине XIV в., в самом начале правления султана Фируз-шаха.

Придя к власти, Фируз-шах, по свидетельству его  историографа Афифа, предпринял меры для улучшения' положения народа и оживления хозяйства страны. Афиф, как и Барани, объясняет эти меры султана его необычайной мягкостью и добротой, отеческой заботой о подданных. Однако исследование конкретной исторической обстановки середины XIV в. показывает, что политика Фируз-шаха была направлена на предотвращение полного разорения крестьянского хозяйства — экономической базы феодального государства. Эта политика была вызвана обострившейся в государстве социальной борьбой. Важнейшим мероприятием султана было частичное облегчение налогового бремени. "При прежних султанах, — пишет Афиф, — существовали крайне неразумные законы, которые обязывали райатов и других подданных государства платить разорительные налоги". Очевидцы рассказывали Афифу, что райату обычно оставляли одну корову, а прочее изымали. "Султан Фируз-шах… устранил все поборы, не дозволенные шариатом, а те, что были дозволены, — уменьшил. В соответствии с законом он приказал дивану отменить все требования сверх государственного налога, который следовало взимать из расчета: два джитала на один танка; если же какой-либо чиновник взыщет свыше указанного, он будет наказан"[485].

Барани сообщает о распоряжении султана "взимать харадж и джизию в соответствии с устанавливаемым размером дохода (хукм-и хасил), а народ полностью освободить от чрезвычайных поборов (кусамат кисмат), надбавки на налоги (зиядати талабиха), обложения без учета потерь (набудха) и обложения, основанного на предположительной [оценке] (тассавури), не допускать откупщиков, расхитителей и барышников к сбору налогов в икта и вилайеты государства"[486].

Постановление Фируз-шаха об отмене "незаконных" поборов не распространялось на трудовые повинности: крестьян. Как передает хронист, султан приказал перенести в Дели каменные колонны, воздвигнутые Ашокой… Для исполнения этого приказа согнали всех жителей селений и деревень "двуречья и недвуречья". Населению было приказано явиться со своими инструментами и орудиями[487].

На строительство одного из оросительных каналов, султан послал 50 тыс. землекопов[488]. Разумеется, в условиях Индии XIV в. эти 50 тыс. землекопов (билда ран— буквально: имеющий заступ, лопату) могли быть только крестьянами, но не наемными работниками. Повинностью крестьян была также их обязанность поставлять феодалам подводы, вьючных животных[489], лодки[490] и пр. Крестьяне использовались в качестве загонщиков при охоте: феодала, привлекались для исполнения различных вспомогательных работ в войсковом обозе. Они участвовали в походах крайне неохотно, были плохо обучены и вооружены чем попало. Барани передает, что во время одной из карательных экспедиций султана Мухаммеда Туглака. в 1350 г. "войсковые крестьяне" бежали и присоединились к восставшим местности Тхатта[491].

Морленд полагает, что отмена Фируз-шахом ряда поборов имела лишь декларативное значение, так как подобные же поборы были впоследствии отменены могольскими императорами Акбаром и Аурангзебом, но, несмотря на это, продолжали существовать и ко времени; установления английского владычества[492].

Нет сомнения в том, что налоговая политика Фируз-шаха, как и его предшественника Гийяс уд-дина Туглака, в условиях феодального государства не могла проводиться последовательно и тем более быть долговечной.

Но даже частичное и временное облегчение налогового ^бремени и феодальной эксплуатации оказалось благотворным для производительности крестьянского хозяйства. Источники свидетельствуют об относительно хорошем состоянии хозяйства султаната во второй половине — XIV в. Непосредственной причиной этого Барани считает уменьшение налогов[493].

Налоговая политика Фируз-шаха, более либеральная то сравнению с политикой его предшественника, преследуя интересы феодального государства, в значительной мере осуществлялась под напором глубокого народного недовольства, крестьянских и городских движений. На протяжении всего XIV в. норма эксплуатации крестьян не была постоянной. Число взимавшихся налогов и их размер колебались в зависимости от политики правящего класса феодалов. Усиление налогового гнета обусловливало, как правило, снижение производительности крестьянского хозяйства, сокращение производства и было причиной многих стихийных волнений.

Эти обстоятельства вынуждали султанов принимать: меры, способствовавшие развитию сельского хозяйства, и в первую очередь вносить изменения в налоговую политику. Правда, рост производительности крестьянского хозяйства становился стимулом для нового феодального грабежа. Тем не менее тот факт, что периоды усиления эксплуатации народных масс сменялись периодами относительного улучшения их положения, определял прогресс феодальной экономики в Делийском султанате XIV в.

Глава пятая

Экономическое развитие Северной Индии в XIII–XIV вв.

Основным занятием населения областей Северной Индии, входивших в пределы государства делийских султанов. было земледелие.

Интенсивно возделывались неполивные земли по берегам многих рек. Плодородием отличались заливные земли по течению Инда. Условия сельскохозяйственного производства на них, как заметил Ибн-Батута, посетивший в 30-х годах XIV в. некоторые области по течению этой реки, были сходны с условиями производства в Египте, связанными с разливами Нила; возделывание земель начинали после того, как река вновь входила в свои берега[494]. Посевы, находившиеся вблизи от рек и ручьев, поливались с помощью арета или так называемого египетского колеса[495].

Однако в большинстве районов Северной Индии главным условием, обеспечивавшим выращивание различных сельскохозяйственных культур, было искусственное орошение.

Широко распространенным способом орошения было орошение из колодцев и резервуаров. Эти виды сооружений могли строиться как частными лицами (феодалами[496], купцами и другими[497]), так и государством в лице султана[498]. Колодцы, как правило, сооружались близ обводненных местностей, где почва была богата влагой; они имели в глубину не более семи локтей; вода из них выкачивалась с помощью водяного колеса[499]; это сообщение арабского путешественника XIV в. подтверждается, свидетельством хрониста Фируз-шаха Афифа о построении колодцев всеми, кто хотел, в местностях, через которые были проведены каналы, и земля была пропитана влагой настолько, что не было нужды рыть глубже 4 м[500]. Многие резервуары сооружались не только в целях орошения посевов, но и снабжения населения питьевой водой. Население Индии, по свидетельству Ал-Умари, пило дождевую воду, которая накапливалась в больших резервуарах[501]. Шараф уд-дин Иязди, автор хвалебного сочинения о Тимуре, описывая его поход в Индию, замечает, что знаменитый Хауз-и хас в дождливый сезон наполняется дождевой водой, и все население Дели круглый год получает из него воду[502]. Этот резервуар, имевший около полумили в длину и 0,4 мили в ширину[503], поразил воображение Тимура тем, что выпущенная на одном его берегу стрела не достигала противоположного[504].

Однако наиболее крупные оросительные сооружения, отводимые от рек каналы сооружались только султанами[505] и были в исключительной собственности феодального государства.

Большие пространства земель находились под джунглями, а производство на них было возможно лишь при условии тщательной их вырубки или выжигания. Земли под лесами, в радиусе десятков километров вокруг Дели, очищенные войском по приказу Гийяс уд-дина Балбана (стремившегося таким образом привести к покорности обитавшие в них племена мевов), были вслед за этим возделаны и превращены в поля[506].

Неполивные земли, а нередко и поливные вследствие несовершенства техники ирригационных сооружений, многие из которых обеспечивали посевы водой лишь в течение нескольких месяцев в году[507], страдали от засух, следствием чего был недород и голод[508].

Во многих областях выращивались два урожая в год. Как передавал Ибн-Батута, летом, в период дождей, население этих областей начинало посев зерновых осеннего урожая (хариф), собиравшегося спустя примерно два месяца. Весенний урожай выращивался на тех же полях, что и осенний, так как, по словам путешественника, "Индия наделена прекрасной и щедрой почвой"[509]. Два урожая зерновых выращивались, в частности, в Нижнем Синде (Тхатта)[510], в области Дели, Дуабе[511] и в других местах.

Наиболее подробные данные о сельскохозяйственных культурах, возделываемых в Северной Индии в XIII–XIV вв., сообщает Ибн-Батута. Основной зерновой культурой был рис, дававший по три урожая в год[512]. Он выращивался почти повсюду. Арабский путешественник XIV в. Шейх Мубарак ибн Мухаммед Шадхана сообщал, что в Индии выращивался 21 сорт риса[513]. Пшеница, ячмень, горох, чечевица также были широко распространены; урожай их собирался обычно весной[514]. Наиболее интенсивно возделываемой культурой среди осенних зерновых Ибн-Батута называл особый вид проса — кудру — и другие гороховые: маш, мондж (зерна последнего напоминают зерна маша, но длиннее последних), лобиа (фасоль), мут и некоторые другие[515]. Зерна монджа, сваренные с рисом на коровьем молоке, — широко известное в Индии кушанье кичри[516], составляющее пищу главным образом "простолюдинов"[517].

Шамах также был народной пищей; он был двух сортов: культурный и дикорастущий. По словам путешественника, шамахом питались "набожные, аскеты, бедные и обездоленные"; они собирали дикого шамаха "столько, чтобы питаться весь год"[518]. О возделывании различных зерновых и бобовых — пшеницы, риса, ячменя, гороха, чечевицы, маша, лобиа — свидетельствуют и другие арабские путешественники[519].

Выращивались также различные огородные и бахчевые культуры: тыква, морковь, свекла, лук, спаржа, фехнель, тимьян, арбузы, огурцы, дыни и т. д.[520] Из фруктовых Ибн-Батута называл три различных сорта апельсинов, дерево манго, мехву, джамбу, черные плоды которого напоминают оливы; из косточек мехвы добывали масло для освещения. К фруктовым деревьям, которых, по словам Батуты, "нет в наших странах", он относил и гранатовое дерево[521].

В исследуемый период выращивались несколько сортов граната — сладкие и кислые. По данным Ал-Умари, при Мухаммеде Туглаке виноград был очень редок в Индии, его нельзя было, например, найти в области Дели[522], Как отмечали другие путешественники, виноград и финики по сравнению с другими фруктами встречались реже[523]. Индийский хронист начала XIV в., описывая страну между берегом Вашишта и Даилвара (Гуджарат), отмечал, что здесь очень обильны абрикосы, но они никогда не дозревают; что же касается апельсинов и винограда, то, как он слышал, они выращивались лишь в глубокой долине[524]. Однако Афиф, писавший свою хронику в конце XIV — начале XV в., свидетельствует, что при Фируз-шахе в окрестностях Дели выращивался виноград "всех сортов"; историк называет семь из них: черный, белый, финиковый, читорский, пурпурный и др.[525]

Источники упоминают также бананы, персики, красный и белый тут, лимоны[526], мандарины[527] и другие фрукты.

В областях Северной и Северо-Западной Индии выращивались такие технические культуры, как кунжут, из которого выделывалось масло[528], табак[529], сахарный тростник. Что касается сахарного тростника, его посевы еще в XI в. были, по-видимому, чрезвычайно ограничены. Во всяком случае, по свидетельству индийского хрониста, раджпутский правитель Гуджарата Бхим Дев I (1022–1072) приказал в виде вознаграждения выдать воинам "сахар и другие предметы роскоши"[530].

Имеются данные о выращивании сахарного тростника в этот период в области Сарсуги. Как передает Феришта, султан Махмуд Газневи в целях взятия Сарсути приказал наполнить крепостной ров сахарным тростником с близлежащих полей[531]. По свидетельству арабских путешественников XIV в., в этот период сахарный тростник встречался в изобилии уже по всей стране[532]. Область Кара-Маникпур, по словам Ибн-Батуты, — наиболее плодородная в Северной Индии: помимо пшеницы и риса, изобиловала сахарным тростником[533]. В окрестностях города Хисар-Фирузэ возделывался в изобилии (буквально: "много и бесчисленно") сахарный тростник двух сортов. По словам историка, один из сортов был так нежен, что стоило лишь приложить тростник к зубам, как зубы сами врезались в его нутро[534].

О различных сортах сахарного тростника писали и путешественники XIV в. Один из этих сортов, как они отмечали, черный (по-видимому, тот же, что упоминается и у Афифа), низкосортный, был хорош для жевания, но не для изготовления сахара. Прочие сорта сахарного тростника перерабатывались в большом количестве в сахар и сладости, которые были дешевы, но этот сахар не был кристаллизованным (или влитым в определенную форму) и был скорее подобен белому порошку или пудре[535].

* * *

Источники отмечают определенный рост производительных сил в земледелии, который во второй половине XIV в. был в значительной мере результатом ослабления феодальной эксплуатации, сокращения или упразднения некоторых феодальных и государственных поборов. Улучшение состояния земледелия в этот период было неразрывно связано также и с расширением ирригационных работ в государственном масштабе.

По приказу Фируз-шаха были отремонтированы многие пришедшие в негодность оросительные сооружения. В своей автобиографии Фируз-шах рассказывает о том, что вода Хауз-и хас, построенного Ала уд-дином, прорвала стены резервуара и вытекла; резервуар высох. Окрестное население разделило его между собой, выкопало по его склонам колодцы и распродавало воду. Благодаря проведенным здесь земляным работам резервуар был вновь наполнен водой, которая сохранялась здесь в течение всего года[536].

Однако во время похода Тимура Хауз-и хас был разрушен и пришел в запустение. В дни Фершнта (начало XVII в.) Хауз-и хас, по-видимому, не функционировал как оросительное сооружение, хотя еще содержал немного воды[537]. По свидетельству историка, в жаркий сезон резервуар высыхал полностью, и тогда его дно засевалось сахарным тростником, дынями, огурцами, тыквой[538].

Значительные массивы земли были обводнены благодаря проведению оросительных каналов от рек Сатледжа и Джамны на расстояние 180–200 км к городу Хисар-Фирузэ (современный Хисар). В пределах крепостной стены были сооружены большой резервуар и пруд[539]. Более поздние историки сообщают некоторые подробности о топографии каналов, отсутствующие у Афифа. Как передает Сирхинди, в 1353 г. Фируз-шах направился в Дипалпур; здесь он распорядился о проведении канала от реки Сатледж до города Джаджхар на расстояние 48 курухов. В следующем году был проведен канал от окрестностей гор Мундети и Сармура до Ханси, оттуда к Баралисану, где была основана крепость, названная Хисар-Фирузэ. От этого же канала был сделан отвод к крепости Сарсути, а оттуда на Харни Кхире (или Харби Кхир). Между этими двумя местностями султан основал крепость Фирузабад (не путать с Фирузабадом, в который был переименован Пандуа)[540]. Еще один канал от реки Бадхи (или Бадхни) был проведен к Хисар-Фирузэ[541].

Сооруженные по приказу султана Фируз-шаха каналы идентифицируются, в частности, с каналами Раджива Улуг-хани, отмечаемыми на картах XIX в.[542]

Сирхинди передает также, что, вернувшись в Дели из похода в Бенгалию, Фируз-шах увидел, что между реками Сарсути, впадающей в Сатледж, и Салиме стоит глиняная гора; если же срыть ее, то воды Сарсути вольются в Салиме и отсюда направятся в Сирхинд, Мансурпур, Сунам[543]. Бадауни вносит некоторые уточнения и подробности в это сообщение; по его данным, Сарсути или же Салима (она же Сарасвати) состояла из двух потоков, между которыми находился высокий холм или горный отрог. Для того чтобы скрыть этот холм, к реке Сарсути в 1360–1361 гг. было послано 50 тыс. человек. Начатые работы по соединению рек так и не были завершены, и канал не был проведен[544].

По-видимому, в XV в., в годы обострения феодальной борьбы, а возможно, уже в самом конце предыдущего столетия построенные Фируз-шахом каналы были запущены. Во всяком случае ко времени правления шаха Акбара (1556–1605) они не функционировали. Обнаруженный в Хайтале английским лейтенантом С. А. Абботом документ представляет собой указ Акбара, относящийся к восстановлению, по-видимому, одного из каналов Фируз-шаха. В указе говорится: "Четанг-нади[545], посредством которого Фируз-шах падишах двести десять лет назад провел воду по высохшим руслам и водоотводам в окрестности Садхураха, у подножия гор, к Ханси и Хисару и благодаря которому здесь в течение четырех или пяти месяцев в году было изобилие воды, с течением времени и в результате бесчисленных злоключений был настолько засорен, что вода стала едва видима"[546]. По приказу Акбара канал был очищен и начал действовать[547].

Этот документ вносит корректив в представление, нашедшее отражение в работах некоторых зарубежных исследователей, о том, что канал был восстановлен лишь одним из преемников Акбара, Шах-Джеханом (1627–1658). Канал был вновь разрушен Ахмед-шахом Абдали во второй половине XVIII в. и восстановлен лишь в 1820 г.

Один из каналов, проведенных Фируз-шахом, на современных картах именуется Западный Джамна-канал; он начинается от Джамны, близ Карнала, и идет двумя ветвями к Дели и к Хисару. Во времена Фируз-шаха он был гораздо шире, чем сейчас: вдоль Западного Джамна — канала на несколько миль от Дели тянется один из берегов старого канала, который идет параллельно берегу современного канала[548].

Некоторые данные источников свидетельствуют об улучшении состояния земледелия во второй половине XIV в. по сравнению с предшествующим периодом. В частности, в районе Ханси — Хисар-Фирузэ, куда были проведены оросительные каналы, стало возможным более интенсивное возделывание земли. По словам историка, прежде эта местность была маловодной. В дни летнего зноя цена кувшина воды достигала четырех джиталов[549]. В результате же проведения канала почва пропиталась влагой, и каждый мог вырыть около своего дома, поля или сада колодец; причем вода появлялась уже на глубине четырех метров. До пуска канала в этой местности собирали только осенний урожай пшеницы; теперь начали успешно выращивать также и весенний урожай[550]. "Области стали процветающими… луга, пустыни и степи были возделаны, и поле слилось с полем, сад с садом, деревня с деревней"[551], — писал Барани. Говоря о почти сорокалетием периоде правления Фируз-шаха, Афиф пишет: "Страна достигла такой степени процветания, что во всем Дуабе, от горы Сакрудэ и Кхарлз до Кола, не было ни одной разоренной (хараб) деревни, ни одного невозделанного клочка земли. В те дни в Дуабе насчитывалось 52 цветущих (абадан) паргана. Так же обстояли дела и за пределами Дуаба, во всех областях и округах; в частности, в округе Самана на один курух приходилось четыре населенные деревни, жители которых пребывали в спокойствии"[552].

По словам историка, султан Фируз-шах имел пристрастие к насаждению садов; поэтому луга превращались в сады. Только на землях султанской казны в области Дели было заложено 1200 садов, 80 — в Салуре, 44 сада — в Читоре[553]; тогда же было завершено насаждение 30 садов, начатое еще султаном Ала уд-дином[554].

Свидетельство Афифа о благоденствии сельского населения ("каждая горсть семян, брошенных в землю, давала в 80 и 800 раз больше"[555]) хотя и сильно преувеличено, но тем не менее отражает относительный рост производительных сил в сельском хозяйстве.

Состояние хозяйства характеризуют также приводимые в источниках цены на некоторые продукты земледелия. "В течение сорока лет правления этого повелителя (Фируз-шаха. — К. А.). все было дешево. И если, не дай бог, временами вследствие недостатка дождей цены поднимались, ман пшеницы стоил одну танка; обычно же цены были низкими. В Дели за ман пшеницы платили 8 джиталов, ман гороха и ячменя — 4 джитала"[556].

Барани приводит примерно такие же цены на продовольственные товары в Дели в период правления Ала уд-дина64. Как известно из сочинения Барани, султан Ала уд-дин осуществил ряд чрезвычайных мер для обеспечения строго регламентированных им твердых цен на продовольствие в Дели, бесперебойного снабжения столицы зерном: сбор большой доли поземельного налога Дуаба натурой, запрещение под страхом смерти продавать зерно по цене, выше установленной, хотя бы на грош[557]. В этой связи важно отметить следующие слова Афифа: "При Ала уд-дине цены на продовольствие были низкими благодаря высочайшей политике султана, тогда как в правление Фируз-шаха, по милости бога и светлейшей вере этого падишаха, в течение долгого времени цены на зерно оставались низкими без каких-либо стараний со стороны этого шаха"[558]. Кроме того, если при Ала уд-дине приводимые Барани цены господствовали лишь на базарах Дели, в правление Фируз-шаха, по свидетельству Афифа, "низкие цены были не только в городе [Дели], но и во всей стране"[559].

Определяя ежегодный доход государства при Фируз-шахе в 6 кроров и 85 лакхов (60 850 тыс.) танка, историограф добавляет: "Хотя Фируз за время своего правления, будучи проницательным и прозорливым, несколько сократил территорию государства, доход казны был таким же значительным"[560].

К сожалению, мы ни с чем не можем сопоставить эту цифру, так как более ранние источники не содержат никаких данных о доходах государства в целом. К тому же границы государства не были стабильны в результате отпадения целых областей, а также новых территориальных приобретений. Но свидетельства современников о том, что уменьшение территории султаната при Фируз — шахе и отмена последним некоторых поборов с населения не повлекли за собой резкого сокращения доходов государства, можно объяснить лишь относительным улучшением в этот период состояния земледелия, повышением его продуктивности.

* * *

Торговля и товарно-денежные отношения в Индии к XIII–XIV вв. имели уже многовековую историю. Северная Индия вела как сухопутную караванную, так и морскую торговлю с различными странами Азии и Европы. Сюда ввозились китайские шелковые ткани и фарфор, высоко ценившиеся по своей тонкости шелка из Ирана, в частности так называемый табризи.

Говоря о широких связях Малабара, "который так расположен, словно он ключ Индии", со странами Персидского залива, Ираком, Хорасаном, Румом (Анатолия) и Европой, персидский историк XIV в. Вассаф замечает: "Чудеса Китая (Чин у Мачин), товары Индии (Хинд у Синд), погруженные на большие суда, плавая, подобно горам с крыльями ветров на поверхности воды, постоянно прибывают сюда (Малабарское побережье. — К. A.)"[561].

Ибн-Батута рассказывает об одном из торговых агентов султана Мухаммеда Туглака, торговавшего на авансируемые султаном деньги, на которые он приобретал оружие и другие товары в Иране и Хорасане[562]. Индийские купцы проникали на север вплоть до Поволжья[563].

О существовании давних и весьма тесных связей Индии с другими странами Востока, в частности с арабскими странами Азии и Африки, Ираном, Средней Азией, свидетельствует появление поселений купцов-мусульман, переселенцев из различных стран как в Северной, так и в Южной Индии задолго до завоевания ее мусульманскими феодалами.

Так, в Гуджарате, где правила местная раджпутская династия, первая известная надпись, свидетельствующая о деятельности в этой области мусульманских "святых" и торговцев, относится к 1236 г., т. е. за 60 лет до завоевания Гуджарата военачальниками Ала уд-дина Хилджи (1297)[564].

Очень интересна в этом же отношении санскритская надпись от 1264 г. из Катхиавара (Гуджарат) о сооружении мечети в городе Сомнатх неким Нур уд-дином Фирузом, жителем Ормуза, прибывшим в Гуджарат по своим торговым делам. Как отмечается в надписи, для сооружения мечети Нур уд-дин Фируз получил материальную помощь от некоторых местных жителей, купцов и ремесленников-мусульман. Надпись кончается проклятиями в адрес лиц, которые посмеют посягнуть "на это священное место или его доход"[565].

Многие дарственные грамоты на медных табличках времени правления Гахадавалов в Канаудже и Бенаресе (XII в.) среди различных налогов, которые могли быть присвоены пожалованным лицом, упоминают turuska-danda. Как известно, под "турусками" во многих санскритских надписях понимали мусульман. Некоторые исследователи (в частности, С. В. Вадиа, автор работ по средневековой истории Индии)[566] полагают, что под turuska-danda следует понимать налог, собираемый с населения в качестве дани мусульманским правителям. Другие исследователи считают, что это налог, шедший на оборону против мусульман. Р. Ш. Авастхи и А. Гхош приводят весьма вескую аргументацию против этих интерпретаций, поддерживая мнение С. Конова и Д. Р. Бхандаркара, что turuska-danda был не чем иным, как налогом, взимавшимся с поселенцев-мусульман во владениях Гахадавалов[567].

Не менее оживленными были связи купцов из различных стран Азии, в частности арабских купцов, с Южной Индией. Характерно, что во многих источниках XIII–XIV и более поздних веков Коромандельское побережье известно под арабским названием Мабар (буквально: проход, проезд). Происхождение этого названия связано с тем, что правители Какатии, владевшие частью Коромандельского побережья, предоставляли купцам особые грамоты на право провоза товаров, освобождаемых от многих сборов[568].

По свидетельству Амира Хосроу, когда Малик Кафур с делийским войском был в Кандуре (отождествляемом исследователем Айангаром с Канануром близ Срирангама), к нему присоединились некоторые мусульмане, "подданные индусов". "Они были наполовину индусами, [так как] не были строги в соблюдении религиозных обычаев; но поскольку они знали Калиму [исповедь мусульманской веры], Малик Ислама [Кафур] пощадил их жизнь. Они были достойны смерти, но поскольку являлись мусульманами, были пощажены"[569].

На базе внешней торговли возникли и развились многие города Северной Индии. Путеводитель по индийским и иранским городам, составленный в XII в. неким армянским купцом, перечисляет ряд "больших и великоприбыльных городов", расположенных на побережье или на больших торговых путях, тесно связанных с внешней и внутренней торговлей: Павнакар (Панклар, на полуострове Катхиавар, в Камбейском заливе), Броч (Пурч), Кампат (северная часть Камбейского залива) и др. "Все, что имеется, — писал автор путеводителя, — можно найти в городе (Лахоре. — К. А.), ибо купцы привозят их [товары] сюда и продают. И все купцы приобретают здесь все [необходимое], так как город расположен на дороге"[570].

Расположенные вдоль морского побережья города к югу от Бароды также вели оживленную внешнюю торговлю: "Много сахару и индиго вывозили из города Асагол; купцы этих городов на своих кораблях пересекают море от края до края для торговли"[571].

С внешней торговлей неразрывно связана история города Камбея. Возникнув первоначально, по-видимому, как поселение вокруг джайнистского храма (о чем говорит само название Скамбхатиртха[572] — храм у джайнов, от которого и происходит "Камбей"[573]), Камбей, расположенный в удобной бухте, превратился со временем в значительный порт. Ибн-Батута видел здесь много кораблей, стоявших на мели в часы отливов и плававших в часы приливов. Большинство жителей города, по свидетельству путешественника, были чужеземными купцами или чужеземцами по происхождению; они строили здесь прекрасные здания и великолепные мечети, были очень богаты и пользовались большим влиянием; каждый из них имел большой дом, при котором сооружалась молельня. Путешественник рассказывает об одном чрезвычайно богатом камбейском купце, который отправил корабли на Цейлон, на Малабарское побережье и в Другие места[574].

С внешней морской торговлей было связано процветание порта Гогха (на восточном берегу Катхиавара), где было много больших базаров.

Определенное развитие получила внутренняя торговля.

Девагирские златотканые шелка чрезвычайно ценились при дворе делийских султанов. В дни правления Ала уд-дина их могли покупать лишь представители знати, имевшие на то специальное разрешение. В Дели они доставлялись агентами султана, получавшими от него ссуды[575]. Сюда же, в столицу, ввозились "прекрасные ткани" из Маникпура, хотя, по словам Ибн-Батуты, он отдален от Дели на расстояние 18 дней путешествия[576].

Из области Сарсути, богатой рисом, последний вывозился в Дели[577]. Из Канауджа почти во все города Северной Индии, включая Дели, вывозился сахар; из Дхара (Мальва) — бетель[578]; большие караваны доставляли соль из одних областей в другие, в частности из Конкаиа в Девагири[579].

По свидетельству Феришта, в результате мер, принятых Ала уд-дином против разбоев, дороги стали безопасными, и купцы могли свободно возить свои товары от Бенгальского залива, Кабула, Телинганы до Кашмира, Гуджарата, Синда, Мабара[580].

На многих городских базарах Северной Индии продавались всевозможные продукты питания: хлеб, масло, овощи, фрукты и т. д. Многие предметы продовольствия были объектами не только купли-продажи, но и спекуляции. Любопытно в этом отношении свидетельство местного гуджаратского хрониста, относящееся к концу XIV в. В Пираме[581] некий купец-джайн наполнил так много амбаров зерном, что не мог реализовать его. Тогда он пошел к своему духовному главе, одному из джайнских магов, благодаря заклинаниям которого якобы прекратились дожди, и в течение семи лет был голод; население бежало в соседнюю Мальву, страна опустела. И тогда купец смог продать накопленное им зерно[582].

Предметы продовольствия доставлялись в города главным образом торговцами, которые покупали их у феодалов (получавших свою долю ренты-налога в натуральной форме[583]), или у крестьян[584], или же, наконец, приобретали их, выступая в качестве откупщиков налогов данной области[585]. Это не исключало и привоза продовольствия в города самими крестьянами из близлежащих деревень. Так, постановление Ала уд-дина об обеспечении столицы зерном предусматривало привоз именно крестьянами на рынки Дели и продажу зерна по установленным расценкам[586].

* * *

Несмотря на значительное развитие внешней и некоторое развитие внутренней торговли и денежных отношений, хозяйство в Северной Индии XIII–XIV вв. оставалось в своей основе натуральным. Крестьянское хозяйство было вполне самодовлеющей единицей. Торговля, как и городское ремесло (главным образом выделка оружия, дорогостоящих тканей, шорное[587] и строительное дело[588]), не обслуживала крестьян даже близкой к городу округи. Главными потребителями изделий городского ремесла, как и продававшихся в больших количествах на городских базарах предметов продовольствия, были султанский двор, феодалы и всегда многочисленная наемная армия.

Источники называют различные виды шелковых и полушелковых (пополам с шерстью) тканей, выделываемых индийскими ремесленниками[589]: делийский хазз, ширин, бафт, красная нагорская подкладка, хаб, шаштари, харири, ‘бхирам, девагирские шелка, вышитые золотом, и т. д. Однако даже дешевые ткани, например силакти (которая известна и в наши дни и стоила весьма дешево при падишахе Акбаре), в период правления Ала уд-дина стоили относительно дорого[590]. Сравнительные цены на зерно и ткани в XIV в., приводимые индийским историком К. С. "Палом, говорят об относительной дороговизне последних и являются, по-видимому, одним из показателей не столько небольших масштабов производства, сколько узости внутреннего рынка.

Существовавшее внутри общины разделение труда между крестьянами и ремесленниками тормозило развитие более высокой формы общественного разделения труда между городом и деревней[591].

Правда, в источниках XIII–XV вв. мы встречаем иногда явное противопоставление понятий "городской" и "сельский". Так, например, хронист XV в. Сирхиндщ говоря об индийском походе Тимура и его терроре, пишет, что в страхе перед ним бежали жители "городков и городов" и "сельский люд"[592]. Противопоставление "шахри (городской) ва рустаи (сельский)" находим также в сочинении Амира Хосроу[593]. Но, по-видимому, такое противопоставление не основывалось на представлении о городе и деревне, как определенных социально-экономических категориях.

Несомненно, что отсутствие в XIII–XIV вв. в Северной Индии четкого разграничения хозяйственных функций между городом и деревней нашло отражение и в терминологии, определявшей различные поселения[594]. В хрониках и других. источниках того периода термины "шахр" (город), "касаба" (городок, селение), "дех" (деревня) легко подменяются один другим[595]. Термин "шахр", происходящий, возможно, от древнеперсидского "кшатра" — власть[596], в понимании хронистов XIII–XIV вв. определял поселение, являвшееся прежде всего административным центром, обнесенное крепостной стеной и отличавшееся от деревни большими размерами[597].

Поселения, которые при благоприятном стечении обстоятельств и по мере развития процесса общественного разделения труда превращались в значительные торгово-ремесленные центры и в города, возникали вокруг храмов, в местах. паломничества, в удобных бухтах, на торговых путях и вокруг феодальных ставок.

В этом отношении интересна, в частности, история Дели, одного из самых значительных городов XIV в. не только в султанате, но и во всей Индии, который представлял собой совокупность резиденций (или феодальных ставок), построенных последовательно несколькими правителями. Ибн-Батута отмечал, что столица султана— "самый большой город Индии и подвластных исламу стран" состоял фактически из четырех смежных друг другу городов[598].

Согласно некоторым, преданиям и традиции, Дели был основан еще в глубокой древности Пандавами. Однако конкретные исторические данные об истории города относятся к середине XI в., когда раджпутский вождь из клана Томаров Ананг Пал построил так называемый Кратный форт (Лал Кот) и основал город, где в настоящее время расположен Кутб-минар[599]. Притхвирадж III, представитель династии Чауханов из Аджмира, которые присоединили к своим владениям Дели, в конце XII в. значительно расширил город и обнес его стеной.

Кутб уд-дин Айбек, взявший в 1193 г. Дели, позднее сделал его своей столицей. Этот город (впоследствии часть города), называемый Ибн-Батутой "собственно Дели", построенный еще "язычниками"[600], был резиденцией первых делийских султанов, очевидно, вплоть до конца" XIII в.

Недалеко от столицы Томаров Кутб уд-дином Айбеком была выстроена мечеть Кувват-ул-ислам, которую сооружали индийские каменщики. Кувват-ул-ислам была расширена Шамс уд-дином Илтутмышем, который выстроил дополнительно несколько прок. И. В..одном из углов мечети воздвиг свою гробницу[601]. Илтутмыш завершил строительство знаменитого Кутб-минар[602]. Это одна из самых высоких в мире колонн (234 фута); именно поэтому Кутб-минар не мог служить минаретом и являлся, по-видимому, своего рода победной колнной[603].

Первые три этажа выстроены из красного песчаника, четвертый и пятый — из мрамора. 378 ступенек ведут к верхушке минара. Каждый этаж заканчивается декоративным балконом, украшенным надписями. Большинство надписей находятся в настоящее время в плохом состоянии и практически не могут быть прочтены. Одна из немногих более или менее разборчивых надписей на четвертом этаже говорит о том, что "строительство этого сооружения (четвертого этажа. — К. А.) было приказано в дни правления великого султана, величайшего шахан-шаха Илтутмыша, повелителя царей Туркестана, Аравии, Ирана"[604].

Кутб-минар

Кутб-минар (деталь)

При Фируз-шахе во время землетрясения в 1369 г. пострадали два верхних этажа. Минара; Фируз-шах отремонтировал их и добавил еще маленький павильон на самой верхушке колонны. Надпись на одном из камней Кутб-минара рассказывает об этом событии и называет имена строителей: мастеров-индусов Наха и Лола (Лакшмана)[605]. Хорошо сохранившаяся надпись на другом камне, расположенном над входом в минар, говорит о том, что он был вновь отремонтирован в 1503 г. по приказу султана Сикаадара Лоди[606].

Рядом с Кутб-минаром можно видеть развалины другой колонны, которую предполагал достроить султан Ала уд-дин после завоевания им Южной Индии; однако он умер, когда строительные работы были только еще начаты[607].

В Старом Дели Ала уд-дин пристроил шесть больших арок к мечети Кувват-ул-ислам и воздвиг резные и инкрустированные декоративными надписями ворота к; Кутб-минару, известные как Ала-и дарваза "Ворога Ала уд-дина". Эти ворота, по мнению специалистов, — шедевр смешанного индо-мусульманского стиля. Близ минара еще несколько зданий принадлежат времени Ала уд-дина, в частности медресе; возможно, что среди них находится и могила самого султана[608].

За стенами, воздвигнутыми Мухаммедом Туглаком вокруг Старого Дели, лежат развалины городских стен столицы Томаров, а также некоторые сооружения времен первых султанов Дели, в частности резервуар Илтутмыша с красным павильоном вокруг него[609].

Уже во второй половине XIII в. появляется понятие "Новый город", противопоставляемый "Старому городу". Это было связано с основанием новых ставок султанов. Автор "Табакат-и Насири" Новым городом называет Килукхари, по-видимому, поселение, возникшее вокруг дворца Гийяс уд-дина Балбана, в тот период приближенного и военачальника султана Насир уд-дина Махмуда[610].

Ала-и дарваза

Под Новым городом во времена Ала уд-дина Барани подразумевал Сири, расположенный в 3 милях к северо-востоку от Старого города, но не примыкавший к нему. Здесь был дворец Ала уд-дина "Хазар-сутун" (Тысяча колонн), точное местонахождение которого еще не выявлено. Сири был окружен крепостной стеной (около 1,5 мили в окружности) с башнями и воротами. Стены сохранились до настоящего времени, однако внутри них нет ничего, кроме полей[611].

Туглакабад — ставка Гийяс уд-дина Туглака — расположен на восток от Старого города, обнесен массивной крепостной стеной со скатами, снабженной цитаделью и воротами. До настоящего времени в пределах стелы посреди небольшого озера сохранилась гробница султана из красного камня и белого мрамора, а также могилы его жены и сына — Мухаммеда Туглака; недалеко рт озера расположена небольшая крепость Адилабад. Ставка Гийяс уд-дина быстро пришла в запустение, по-видимому, из-за нехватки воды; в настоящее время здесь находится небольшая деревенька гуджаров Бадарпур[612].

Между резиденцией Ала уд-дина Сири и Старым Дели были расположены дома, сады, лавки. Судя по строительной деятельности Ала уд-дина, связь между двумя "городами" не прерывалась. Мухаммед Туглак построил дворец (Биджаи Мандал) между Старым городом и Сири, объединив одной стеной ставки своих предшественников и свою ставку Джеханпаннах[613], по распоряжению султана между Джеханпаннахом и Туглакабадом был выкопан пруд, откуда вода доставлялась в Джеханпаннах через вводящие и выводящие шлюзы, которые можно наблюдать и теперь в стене Джеханпаннаха. В Биджал Мандал обнаружены баня, зенана и другие помещения, в частности зал "тысяча колонн", который был построен султаном с целью затмить славу "Хазар-сутуна" Ала уд-дина[614].

В 1328 г., по свидетельству источников, Мухаммед Туглак перенес свою столицу из Дели в Девагири, переименовав его в Даулатабад. Как в источниках, так и литературе нет сложившейся и достаточно веско аргументированной точки зрения о причинах, побудивших султана поступить таким образом. Возможно, что здесь был ряд мотивов. Ибн-Батута объясняет это тем, что султан постоянно получал анонимные письма, полные угроз по его адресу[615]. Эти слова, если не понимать их буквально, отражают, возможно, недовольство в столице политикой; султана, в частности его благосклонностью к индусам, вызывавшей раздражение многих представителей тюркской военной знати и суннитского духовенства. Это подтверждается словами Барани о недовольстве всех людей, знатных и простых, своим правителем, который, видя, что его приказы и воля не выполняются, еще больше ожесточился против своего народа; в результате Мухаммед Туглак предпринял попытку осуществить ряд проектов (в частности, перенести столицу в Девагири), которые разорили страну[616].

Исследователь периода правления Мухаммеда А. М. Хусейн полагает, что превращение Девагири в столицу (вернее, во вторую столицу) было неразрывно связано с поражением, понесенным султаном от монгольского военачальника Тармаширина, который, разграбив Мултан и Ламгхан, направился к области Дели, где захватил большую добычу и пленных; Мухаммед Туглак откупился от Тармаширина и ценой уплаты контрибуции заключил с ним в 1327 г. мир. Это свидетельство содержится только в хронике Феришта, который, не указывая на источник, лишь отмечает, что Барани не писал об этом позорном для султана факте, так как боялся гнева Фируз-шаха, преемника и двоюродного брата Мухаммеда[617]. Возможно, что, создавая свою столицу в Девагири, султан руководствовался и целями безопасности.

Наконец, это могло быть связано также и с желанием иметь столицу в географическом центре империи, что в условиях коммуникаций средневековья играло нередко первостепенную роль.

Барани, а вслед за ним и другие, более поздние историки сообщали о губительных последствиях этого мероприятия. Население Дели, жившее в этом городе из поколения в поколение на протяжении многих лет, со своими домочадцами, женами и детьми, рабами и служанками было насильственно переселено[618].

В результате перенесения столицы Дели, который в течение 170–180 лет процветал и соперничал с Багдадом и Каиром, по словам Барани, был полностью разрушен и опустошен настолько, что ни в городе, ни в его предместьях не осталось даже ни кошек, ни собак[619].

Ибн-Батута, прибывший в Индию в 1334 г. уже после перенесения столицы в Даулатабад, передавал имевшие хождение в народе, явно преувеличенные, рассказы о переселении жителей Дели. Так, он сообщает, что в течение трех дней, согласно приказу султана, в Дели не должно было оставаться ни одного человека. Скрывавшихся в домах отыскивали и вместе с остальными отправляли в дорогу. Слуги султана обнаружили на улицах города лишь двух больных людей, остававшихся еще в Дели, который превратился якобы в пустыню[620].

Однако другие источники свидетельствуют, что Дели был покинут отнюдь не всеми его жителями. Бадауни говорит лишь о переселении в Даулатабад семьи и родственников султана, эмиров, маликов, знатных вместе с их отрядами и слугами, сайидов, шейхов, улемов, а также султанской казны; при этом "инамы и пенсии каждого были удвоены"[621]. Здесь Бадауни следует Сирхинди, который также говорит о переселении в Девагири лишь султанского двора, знатных шейхов и приближенных, инамы и пенсии которых были удвоены[622]. Дома переселенных лиц были оценены, и хозяевам выдана стоимость их из казны[623].

Весьма показательно и то, что автор "Масалик ул-абсар", написанного со слов более чем десяти арабских путешественников, посетивших Индию в период правления. Мухаммеда Туглака (примерно в 1337 ничего не говорит о перенесении столицы и отмечает лишь существование двух столиц — Дели и Даулатабада[624].

Справедливость этого сообщения подтверждается рядом фактов. Так, например, резиденция султана Джёхан-паннах строилась в 1327–1329 гг.[625], т. е. в годы, которые, согласно узаконившейся традиции, считаются временем разрушения Дели. Кроме того, известно, что, спустя два года после так называемого перенесения столицы в Даулатабад, Мухаммед Туглак, направляясь на подавление мятежа правителя Мултана Бахрама Айба Кишлу-хана, прибыл в Дели, где набрал в свое войско дополнительные контингенты воинов. После подавления мятежа султан вновь вернулся в Дели, где оставался вместе со своим двором и войском в течение двух лет. Арабские путешественники, посетившие Дели в период до так называемого восстановления его как столицы, отзывались о нем как о большом и процветающем городе. Поэт Бадр Чач, посетивший Дели в 1334 г., т. е. незадолго до переселения двора из Даулатабада, воспел новую столицу Мухаммеда Джеханпаннах в одной из своих од[626].

О том, что Дели после перенесения столицы в Даулатабад отнюдь не был запущен, свидетельствует создание султаном регулярной почтовой связи между этими двумя городами. На всем пути от Дели до Даулатабада, на расстоянии одного куруха друг от друга, были учреждены почтовые станции — дхава[627], для содержания которых давались земельные пожалования "с тем, чтобы их доход стал бы жалованьем" служащих почт. От места к месту были учреждены ханека, игравшие роль странноприимных домов, так что путники могли всегда получить здесь пищу и вино. По обеим сторонам дороги были насажены деревья[628].

Таким образом, сообщения некоторых источников, создавшие версию[629] о полном разорении Дели, лишены историчности[630]. Дели продолжал оставаться столицей государства наряду с Даулатабадом, где находилась, по-видимому, часть двора и султанского войска. Однако уже к 1337 г. Мухаммеду пришлось отказаться от второй столицы и перевести свой двор снова в Дели. Это было вызвано создавшейся в государстве политической обстановкой, связанной как с фактическим отказом султана от завоевания Южной Индии, так и непрерывными восстаниями и феодальными выступлениями в Девагири и в различных областях Северной Индии.

Ставка Фируз-шаха Туглака, Фирузабад, в отличие от ставок других султанов рассматривается феодальными историками, как самостоятельный город и противопоставляется подчас Дели[631]. Фирузабад был расположен примерно на расстоянии 5 курухов от Старого Дели, на берегу Джамны. Здесь был выстроен дворец — Фируз-шах Котла и, как уже отмечалось выше, водружена колонна; царя Ашоки, перенесенная сюда по приказу султана в окрестных Хизрабаду гор. По свидетельству Афифа, надписи на колонне были сделаны на языке, который не мог быть прочитан учеными мусульманами и индусами[632]. Лишь в XIX в. было установлено, что надписи на колонне сделаны на языке пали шрифтом брахми, забытым, в средние века.

Стиль архитектурных сооружений периода правления династии Туглаков по сравнению со стилем XIII в, и временем Хилджей необычайно тяжел и массивен. Стены крепостных оград и зданий обычно были скошены. Несмотря на громоздкость, а также на материал, представлявший собой облицованный местный равнинный камень, большинство сооружений этого периода были необычайно привлекательны благодаря своим совершенным пропорциям[633].

Крепостная стена Туглакабада

Развитие ремесленного производства и торговли в различных городах было далеко не одинаковым. В одних промысла составляли занятие относительно большой части населения, в других — преобладало земледелие. Последнее играло важную роль даже в наиболее развитых торгово-ремесленных центрах. Даже Дели был по существу поселением полуаграрного типа. Барани свидетельствует, в частности, об обложении посевов Нового Дели и его предместий поземельным налогом (харадж) согласно установленному Ала уд-дином общему правилу взимания хараджа с единицы засеваемой площади — бисва[634]. Султан Мухаммед Туглак пожаловал одному из представителей знати "в икта весь город Сири"[635] со всеми расположенными там домами, садами, принадлежащими казне (ал-махазан), и полями[636] Основанный Фируз-шахом Туглаком город Хисар-Фирузэ экономически, по-видимому, ничем не отличался от обычной деревни. Афиф сообщает, что он был расположен в местности, прежде маловодной. Благодаря проведению оросительного канала здесь стали собирать осенний и весенний урожаи пшеницы, разбили многочисленные фруктовые сады. "Хисар-Фирузэ, — замечает Афиф, — превратился в значительный город, сделался благоустроенным, густозаселенным и возделываемым (буквально: засеваемым — К. А.)"[637].

Многие города имели большую территорию, так как включали в свои пределы сады, луга, пашни и даже пастбища. Дели, например, простирался "со своими дворцами и предместьями более чем на 4–5 косов"[638].

Гуджаратский хронист передавал, что в конце XIII в. в дни правления в Дели Ала уд-дина Хилджи, население опасалось вторжения мусульман, поэтому ворота больших и маленьких городов в Гуджарате держались закрытыми и в дневное время; скот пасся в пределах городских ворот[639].

* * *

Население городов было далеко не однородно и состояло из различных социальных групп и прослоек. Торгово-ремесленное население в городах совершенно определенно противопоставляется в источниках другим категориям жителей. Так, например, Барани говорит о "знатных, воинах и людях базара"[640], Феришта — о "знатных, купцах и простолюдинах" и о "махаджанах, брахманах и великих"[641].

"Простой народ" источники противопоставляют "великим. и знатным" города, феодально-чиновной верхушке городского населения.

Однако и среди так называемого простого народа различались "средние и низшие [слои]"[642]. Основную массу населения городов составляли ремесленники, мелкие торговцы, деклассированные элементы. Работая в своих мастерских[643], расположенных на городских базаpax, они обслуживали местный рынок или выполняли заказ какого-либо феодала. Ал-Умари, систематизировавший свидетельства некоторых арабских путешественников, писал: "Там (на базаре. — К. А.) имеются ремесленники, как-то: оружейники, выделывающие мечи, луки, копья и различные виды оружия, кольчуги, а также мастера золотых дел, вышивальщики, шорники и мастера различных специальностей, которые делают изделий для мужчин, женщин, людей оружия и пера и для простого народа и которых бесчисленное множество"[644].

Определенную категорию составляли несвободные-ремесленники, работавшие в казенных мастерских и" "службах" (кархана[645]). Создаваемая ими продукция целиком поступала султану. За свой труд они получали из казны определенное довольствие. Кархана возглавляли приближенные султана — феодалы[646]. В кархана Ала уд-дина работало 17 тыс. ремесленников (буквально: учеников ремесла), в том числе 7 тыс. строителей, землекопов и глинобитчиков[647]. В одних только ткацких кархана Мухаммеда Туглака работало 4 тыс. ремесленников, производивших парчу и другие ткани для нужд гарема и двора[648]. Как отмечает историк, ни один из правителей Дели не имел так много рабов, как Фируз-шах… Часть этих "рабов" направлялась в распоряжение мукта различных областей или служила в шахской гвардии. Другие рабы обучались ремеслу, так что "двенадцать тысяч человек стали ремесленниками (буквально: рабами) различных видов ремесла"[649].

Деятельность ремесленников нередко контролировалась представителями центральной власти. Так, на строительстве города Фирузабада работали каменщики, деревообделочники, кузнецы, лесопильщики, плотники, ремесленники, занимавшиеся обжигом извести. По приказу султана над каждой группой ремесленников были назначены надсмотрщики[650].

Значительную прослойку трудящегося населения го родов составляли люди "свободных профессий": музыканты борцы, сказители, выступавшие на городских базарах и в султанском дворце[651], а также работники по найму (маздуран). Как сообщает Афиф, во второй половине XIV в. между Дели и Фирузабадом было постоянное и оживленное сообщение. Каждый день на рассвете возчики-мокари выходили на дорогу с верблюдами, лошадьми, повозками. Здесь они ожидали путников, желавших попасть из Дели в Фирузабад или наоборот. Причем это сообщение было настолько регулярным, что установились точные расценки за проезд (верхом на лошади — 12, на верблюде — 6, в повозке — 4 джитала). "Многие работники, работавшие по найму у кого-либо поблизости или вдали от города, передвигались именно таким способом"[652].

Верхушку городского населения составляли должностные лиц? центральной или местной феодальной администрации: наместник области или округа — мукта, его заместитель — наиб-и мукта, чиновники фиска, а также представители высшего духовенства. Важным лицом в городе был градоначальник — котвал, как правило, представитель военно-феодальной знати, назначаемый султаном[653]. Феодалам в городах принадлежали базары, караван-сараи, лавки. Так, например, вазир султана Фируз-шаха Хан-Джехан младший, помимо земель и каналов, получил в наследство от своего отца караван-сараи и базары[654].

К правящей феодальной верхушке городского населения близко примыкали наиболее состоятельные представители торгово-ростовщического капитала. В этой свя: ш можно вспомнить богатого камбейского купца Ал-Казеруни, имевшего "титул малик ат-тудджар (князь, старшина купцов)"[655]. В большом двухэтажном мавзолее с куполом 39 футов в диаметре, который примыкает к пятничной мечети Камбея, имеются две могилы, одна из них принадлежит строителю мавзолея "знаменитому в Аравии и Персии столпу государства и религии Умар бин-Ахмаду ал-Казеруни, имевшему титул малик ат-тудджар"[656], умершему в 1333 г.

По мнению М. С. Коммиосариата, упоминаемый Ибн-Батутой в 1342 г. купец Ал-Казеруни был членом того же богатого купеческого рода Камбея[657], представители которого имели, по-видимому, широкие торговые связи с другими странами и, — в частности, с Аравией и Персией.

Малику ат-тудджару Ал-Казеруни султан Мухаммед Туглак пожаловал "икта города Камбея и возложил на него (обязанности. — К. А.) вазира". Ал-Казеруни, помимо налогов страны, которой он управлял, преподносил султану ценные подарки. Судя по данным Ибн-Батуты, его влияние было настолько велико, что вазир Мухаммеда Туглакп Ходжа-Джехаи боялся, что султан даст эту должность Ал-Казеруни. Малик ат-тудджар, отправившийся в столицу с ценным грузом, был убит населением Гуджарата якобы по наущению вазира; его караван был разграблен, а сопровождавшие его люди убиты [658]. По свидетельству того же источника, Ал-Казеруни предпринимал меры по заселению острова Пирам (в нескольких милях от Катхиавара), индусское население которого было истреблено мусульманами. Предшественником Ал-Казеруни был чрезвычайно богатый, по словам Ибн-Батуты, купец Наджим уд-дин ал-Гиляни, имевший большое влияние на султана Мухаммеда Туглака. Однако еще до прибытия Ибн-Батуты в Камбей он, по-видимому, впал в немилость и потерял не только должность, но и жизнь.

Некоторые данные о политической роли купцов и сосредоточении в их руках управления отдельными городами содержатся также в материалах эпиграфики, например в надписи 1396 г. на воротах крепости Мангрол[659].

Сведения об управлении представителями торгово-ростовщического капитала городами, обнаруженные нами в источниках XIII–XIV вв. по Северной Индии, относятся лишь к некоторым городам Гуджарата, более тесно связанным с торговлей по сравнению с многими другими областями Индии. Купцы и ростовщики различных городов Северной Индии в отдельных случаях претендовали на определенную роль в политической жизни государства, поддерживая те или иные феодальные группировки. Так, например, менялы (сараффан)[660] и торговцы (баккалак) города Сарасвати предоставили несколько лакхов танка Фируз-шаху в период его борьбы за престол с соперниками[661].

Процесс "сращивания" торгово-ростовщического капитала с феодалами, столь характерный для многих стран Ближнего и Среднего Востока XI–XIV вв.[662], по-видимому, имел место и в Индии. Всемерное проникновение торгово-ростовщического капитала в сферу феодальной эксплуатации и участие в ней были неразрывно связаны и обусловлены слабым развитием общественного разделения труда, слабостью внутреннего рынка и необычайной узостью сферы вложения капиталов, ограничивавшейся главным образом ростовщичеством, а также внешней и в меньшей степени внутренней торговлей.

Проникновение торгово-ростовщического капитала в сферу феодальной эксплуатации происходило двумя основными путями. Первый — это откуп государственных налогов. Торговцы и ростовщики, бравшие в откуп налоги, были жадными и беспощадными хищниками, грабившими крестьян. Как уже упоминалось, такая система сбора налогов во много крат увеличивала их первоначальные ставки, умножала феодальную эксплуатацию и была ненавистна широким массам.

О размерах, которых достигла эксплуатация крестьян торгово-ростовщическим капиталом, свидетельствует, по-видимому, один из указов Гийяс уд-дина Туглака, направленный на упорядочение сбора государственных налогов и улучшение состояния крестьянского хозяйства, запрещавший допускать к сбору налогов с областей "барышников и откупщиков"[663].

Широко практиковавшаяся система предоставления должностным лицам и воинам итлаков[664], т. е. документов, дававших право на получение определенного содержания из казначейства какой-либо области или округа, нередко весьма отдаленных от места проживания пожалованного лица, создавала, как и сбор налогов в икта, широкие возможности для деятельности торгово-ростовщического капитала.

Так, по свидетельству Афифа, "некоторые люди по обоюдному соглашению покупали итлаки воинов, а в городе (Дели. — К. А.) возвращали им третью часть. Им доставалась добрая половина (доходов. — К. А.) икта. Эти покупатели итлаков пускали в торговлю содержание, полученное по итлакам (ваджх-и итлакат) из икта; от этого они имели хорошую прибыль. В дни правления этого повелителя (Фируз-шаха. — К. А.) некоторые разбогатели в результате продажи содержания воинов"[665].

Помимо участия торговцев и ростовщиков в феодальной эксплуатации через фиск или в силу занимаемой должности в феодальном аппарате управления, некоторые представители торгово-ростовщического капитала выступают в качестве частных собственников земли, используя для ее возделывания труд издольщиков или наемных работников. Это был, видимо, второй путь проникновения торгово-ростовщического капитала в сферу феодальной эксплуатации.

Некоторые данные убеждают в том, что одним из путей приобретения земельной собственности было возделывание нови при помощи ее обводнения, т. е. водовладение. Свидетельства о водовладении как индусских, так и мусульманских купцов встречаются в источниках довольно часто. Так, например, надпись 1281 г. (на санскрите и хинди), обнаруженная на колодце в Паламе (область Дели), гласит, в частности, что в городе Дели жил праведный и богатый житель по имени Уддхара, который соорудил колодец[666].

Надпись из деревни Сарбан близ Дели (идентифицируется с Сарвала, упоминаемой в надписи) дает генеалогию пяти поколений купеческой семьи Шри Сачадева и Дему. "Представители пятого поколения Кхетала и Пайтала, проживавшие в этом прекрасном уголке земли близ деревни именуемой Саравала", "чьи мысли были заняты делами прославления… приказали соорудить этот колодец"[667].

В отдельных случаях удается зафиксировать связь между водовладением купцов, построением ими оросительных сооружений и их частной собственностью на землю. Так, например, в надписи 1323 г. (параллельно на персидском языке и санскрите на могиле суфийского шейха Баба Арджун-Шаха в Петладе) сказано о том, что житель торгового города Камбея Хаджи Ислам Осман Ширази завершил строительство в Петладе колодца, который вместе с 20 куба земли он даровал мазару шейха[668].

Другим источником приобретения земельной собственности купцами могла быть скупка земель разорявшихся бод бременем феодальной эксплуатаций полноправных крестьян-общинников, наследственные наделы которых во многих областях Делийского султаната, как это фиксируют юридические источники XIV в., были объектом купли-продажи. Следует, однако, отметить, что это положение нуждается еще в дополнительной аргументации.

Наконец, возникает вопрос о характере земельной собственности купцов. Нам представляется, что здесь не может быть двух мнений: земельная собственность купцов носила феодальный характер. Земли, скупаемые у крестьян или вновь возделываемые на средства тех или иных представителей торгово-ростовщического капитала, вероятней всего, сдавались в аренду и обрабатывались безземельными и бесправными издольщиками. Доказательством справедливости этого предположения может служить санскритская надпись от 1327 г., найденная в деревне Нарайна (идентифицируется с деревней Надайана, упоминаемой в тексте надписи) близ Дели. Надпись дает генеалогию шести поколений "купца, который вместе с семьей сделал местом своего пребывания деревню Надайана — Гозинда Дева". Представитель пятого поколения семьи Шридхара построил в 1327 г. в деревне колодец. Прадед Шридхары, Дхира-дева, живший, по-видимому, еще в XIII в., "совершенный во всех отношениях и искусный в торговых делах, в купле и продаже, был щедр в даче скота, земли, золота и одежды"[669]. Эти немногие, но яркие слова указывают на характер деятельности отдельных представителей торгово-ростовщического капитала в земледелии, практиковавших сдачу земли в аренду, предоставление денежных займов, скота и одежды, по-видимому, самым обездоленным слоям сельского населения.

Свидетельством того, что купцы в Делийском султанате могли быть собственниками земли, служит следующая молитва их, обращенная к богине Сарасвати: "Мы все умеем читать и писать. Мы украшение города. Дай нам лучшие земли и дома и освободи их от налога"[670].

Определившееся слабым развитием ремесла и торговли экономическое и политическое господство в городе феодалов и феодализированной торгово-ростовщической верхушки обрекало широкие слои городского населения на политическое бесправие и зависимость от феодальных властей. Как уже отмечалось выше, в этом отношении весьма характерна рыночная политика Ала уд-дина, связанная главным образом с регламентацией цен на базарах Дели на зерно, хлеб, масло, сахар, овощи, рис, бетель, ткани, обувь, кувшины, кубки и т. д. Для всех продаваемых в столице видов товаров были учреждены специальные рынки: для продажи лошадей, скота, рабов, сладостей, всевозможных специй, фруктов, оружия, обуви и т. д.

Барани дает подробные сведения о рынке тканей. Со времени регламентации цен, по свидетельству историка, ткани могли продаваться только на одном, специализированном рынке, расположенном у Бадаунских ворот в здании, известном как Сараи Адл. Диван-и рийясатом этого рынка был назначен Малик Якуб, который должен был строго следить за тем, чтобы никто не продавал свои товары секретно или по ценам, выше установленных султаном. Виновных строго наказывали, а товары отбирали в казну.

Регламентация цен на ткани могла привести к сокращению прибыли торговавших ими купцов, которые нередко привозили свой товар в Дели из отдаленных областей, приобретая там ткани по свободным рыночным ценам, которые подчас не очень отличались от цен, регламентированных в Дели, а иногда могли быть и выше последних. Поэтому Ала уд-дин давал купцам-мултани (выполнявшим роль агентов или подрядчиков султана) авансы. Привезя ткани в Дели, купцы продавали их по установленным расценкам и возвращали в казну взятые ссуды за вычетом разницы между ценой, по которой они были приобретены ими и по которой были проданы в Дели[671], а также, возможно, за вычетом определенного вознаграждения себе.

Регламентация цен в Дели отнюдь не препятствовала спекуляции. По свидетельству Барани, некоторые покупали на рынке в столице ткани по дешевым ценам, а за пределами ее продавали по высоким. Дорогие высококачественные ткани — девагирийские шелка, делийский хазз и другие за пределами Дели могли продаваться в четыре-пять раз дороже по сравнению с регламентированными ценами. Поэтому для покупки их на столичном рынке требовалось специальное разрешение диван-и рийясата, который давал его маликам, эмирам и другим знатным людям, с учетом реальных потребностей каждого из них; купец, торговавший этими тканями, получал от маликов специальную расписку в покупке товара.

Говоря об установлении цен на зерно и другие виды продовольствия, Барани отмечает, что в Дели имелись две категории торговцев: те, которые имели свои постоянные лавки в городе, и караваниян, наезжавшие в столицу и продававшие зерно как населению, так и лавочникам. По словам историка, до регламентации они получали цену, какую хотели. После установления цен каравани перестали посещать Дели. По приказу Ала уд-дина интендант рынка Малик Кабул арестовал глав купцов-каравани и держал их в заключении, пока они не согласились регулярно доставлять зерно в Дели по установленным расценкам. Купцы были поселены со своими семьями в деревнях по Джамне и подписали индивидуальные и коллективные соглашения о снабжении столицы зерном.

Султан строго карал даже за незначительное завышение цен против установленной нормы. Насколько эта регламентация была обременительна для торгово-ремесленных слоев, можно судить по сообщению Барани, что "люди базара" радовались смерти Ала уд-дина; освободившись от его мелочной опеки, они могли теперь сами назначать цены на ткани и прочие товары[672].

Регламентация цен Ала уд-дином, как и другие его реформы, была упразднена его преемником Кутб уд-дином Мубараком Хилджи[673]. В дальнейшем центральная власть не делала попыток регламентации рыночных цен, а Фируз-шах Туглак распорядился покупать на базарах товары для султанских кархана по рыночным ценам[674].

Использованные источники не позволяют говорить о наличии в городах Делийского султаната городского самоуправления. Некоторые выбираемые торгово-ремесленным населением должностные лица утверждались феодальными властями и находились под их фактическим контролем. Афиф рассказывает, в частности, о "старом обычае среди людей ремесла в обязательном порядке отправлять кого-либо в шахскую ставку (буквально: в войско. — К. А.) для испрошения дозволения быть раисом[675] города"[676].

Отдельные неответственные должности в области управления городской жизнью также могли находиться в руках представителей торгово-ремесленного населения. Так, например, историки передают, что Гийяс уд-дин Балбан, опиравшийся на тюркскую феодальную знать, строго следил за тем, чтобы "люди низкого происхождения" не получали каких-либо ответственных должностей в государственном аппарате, не проникали бы ко двору. Однажды некий Фахр (или Фахру Пани), в течение многих лет бывший в Дели раисом базара, выразил готовность поднести в подарок султану много товаров и денег при условии, если тот согласится сказать ему хотя бы несколько слов, сидя на троне. Когда об этом узнал Гийяс уд-дин Балбан, он отказался от встречи с Фахром, заметив, что "он ране и эмир базара" и поэтому разговор с ним унизит достоинство султана[677].

Большинство торгово-ремесленного населения подвергалось тяжелой феодальной эксплуатации. Доступные нам индийские персоязычные источники XIII–XIV вв. не указывают специальных терминов, обозначавших основной налог с торговли и ремесла[678]. Возможно, что сбором с торговли в Делийском султанате был закят. Как отмечает Афиф, товары, привозимые в караван-сараи городов, облагались здесь "справедливым закятом", который выплачивался деньгами. Традиционный размер. закята составлял 2,5 % стоимости товара[679]. Многочисленные дополнительные поборы во много раз увеличивали доходы казны с торговли.

По свидетельству Ибн-Батуты, в султанате существовал обычай, согласно которому казна изымала у купцов четверть всего того, что они везли с собой. Лишь спустя два года после его прибытия в Индию (1336) Мухаммед Туглак "приказал не брать с населения ничего, кроме закята и ушра"[680]. Это установление султана носило, по-видимому, декларативный характер, ибо вплоть до начала правления Фируз-шаха, судя по источникам, поборы с торгового населения городов оставались неизменно высокими. Так, все привозимые в Дели товары после взимания в караван-сараях города закята доставлялись на казенные склады, где с них брали дополнительный сбор, именуемый дангана, что предполагало уплату с каждой танка стоимости товара 1 данга[681]. Этот "незаконный" сбор взимался как с местных, так и с иностранных купцов и приносил казне значительные доходы[682]. Источники называют специальные сборы с продажи на государственных рынках гончарных изделий, рыбы, веревок, овощей, листьев бетеля[683], сбор с базарных посредников-маклеров (даллалат-и базари), пошлину с ввозимого на городские рынки зерна (чунги-йе галла)[684] и др. Особый сбор взимался с мясников, он был известен как джазари; с каждой зарезанной коровы мясники платили 12 джиталов[685]. Крайне обременительной для торговцев была повинность рузи. Купцы, прибывавшие со своими товарами в Дели, обязаны были предоставлять на один день (отсюда "рузи", буквально: день, поденный) свой вьючный скот для перевозки в Фирузабад камней из разрушенных старинных крепостей Старого Дели. По словам Афифа, ни один купец не мог избежать этой повинности, в результате чего торговцы стали все менее охотно посещать Дели, где значительно повысились цены на зерно и соль[686].

Не менее тяжелые налоги взимались с ремесленников. Источники называют налог с производителей индиго (нильгари), чесальщиков хлопка (надафи)[687], маслобойщиков (роугангари), мыловарщиков (сабунгари); встречаются также упоминания о налогах с переписчиков писем (китаби), с базарных музыкантов и танцоров (амири-йе-тараб)[688] и т. д.

Помимо налогов с торговли и определенных ремесел, существовали различные сборы с широких слоев городского населения вне зависимости от их рода занятий. Тяжелым был так называемый мустагал — налог с земель, застроенных домами и лавками[689]. Обложение городского населения этим налогом исходило из признания государственной собственности на все земли. Этим налогом, по словам историка Афифа, облагались вдовы, бедняки, не имеющие средств к существованию)[690]. С горожан взимались специальные сборы в пользу котвала (котвали), мухтасиба (ихтисаби), так называемые судебные издержки (дад-беги) и т. д.[691]. Большинство перечисленных налогов было упразднено — в правление Фируз-шаха, что создало, хотя и на непродолжительный срок, относительно благоприятные условия для развития торговли и ремесла.

Глава шестая

Народные движения в Делийском султанате и их идеология

Многочисленные народные движения, происходившие в Делийском султанате, были реакцией широких народных масс населения на гнет и произвол феодальных правителей.

Источники содержат крайне немногочисленные, притом весьма лаконичные сведения о тех или иных народных выступлениях. Это в значительной мере объясняется характером самих источников, представляющих в своем большинстве феодальные хроники, авторы которых не интересовались судьбой народа и замалчивали его борьбу против возвеличиваемых ими правителей и их приближенных. Но даже отрывочные данные источников свидетельствуют об остроте классовых противоречий и социальной борьбе в султанате XIII–XIV вв.

Классовый протест крестьянских масс в рассматриваемый период выливался чаще всего в пассивные формы борьбы: разбои, бегство и т. д. В сочинении Барани встречается наиболее раннее в индийской мусульманской историографии упоминание о тхагах — в то время беглых крестьянах, занимавшихся разбоем. Как передает историк, в начале 90-х годов XIII в. в правление султана Джелал уд-дина Хилджи тхагов многократно ловили; однако султан, по утверждению Барани, в силу своей необычайной мягкости отпускал их на волю, беря с них обещание не заниматься впредь разбоем. Однажды была поймана одновременно тысяча тхагов; но и на этот раз Джелал уд-дин приказал только выслать их из пределов области Дели в отдаленную от столицы Бенгалию (Лакхнаути)[692]. Судя по большому количеству пойманных тхагов, последние представляли собой не разбойничьи шайки профессионалов-грабителей, а отряды беглых крестьян.

Во второй четверти XIV в. при султане Мухаммеде Туглаке усиление налогового гнета стимулировало крестьянские выступления во многих областях государства. Как отмечал Барани, "область Дуаба была разорена тяжелыми налогами и многочисленными поборами (абваб). Хлебопашцы-индусы предавали зерно огню, распускали скот"; "области разорялись, земледелие полностью прекратилось; крестьяне отдаленных областей, прослышав о разорении крестьян Дуаба, из страха, что с ними может приключиться то же самое, вышли из повиновения и бежали в джунгли"[693].

Интересно отметить, что в рассматриваемый период в целом ряде случаев крестьянство выступало как единый класс: старосты и другие представители сельской администрации участвовали в крестьянских волнениях в качестве руководителей; во время расправ султанского войска с крестьянами многие хута и мукаддамы были казнены[694].

О широком размахе крестьянских волнений свидетельствуют также жестокие расправы феодальных правителей над населением, бросавшим свои поля й скрывавшимся в лесах[695]. Излагая хронику Барани, К. Маркс писал: "Так как его (султана Мухаммеда Туглака. — К. А.) казна опустела, он обложил народ непосильными налогами; настолько тяжелы были налоги, что бедняки бросились бежать в леса; он окружил леса кордоном войск, и по его приказу беглецы были истреблены в грандиозной охоте с загонщиками, в которой он сам принял участие, топча людей конем, как затравленных зверей. В результате: полный неурожай и страшный голод. Повсюду вспыхнули восстания…"[696].

* * *

На всем протяжении истории Делийского султаната, со времени его основания и вплоть до упадка и территориального распада, тюркские и другие мусульманские завоеватели встречали упорное сопротивление народов Индии. Оно было наиболее ожесточенным со стороны свободолюбивых земледельческих или полуземледельческих племен, находившихся на различных ступенях разложения родовых отношений и становления классового общества, военно-земледельческих каст и кастовых групп, еще не феодализировавшихся или только вступивших в процесс феодализации. Таким племенам, как джаты, тхатты, хохары, выступавшим в XIII–XIV вв. в своем большинстве в качестве свободных общинников, собственников возделываемых ими земель, находившимся иногда лишь в номинальной зависимости от тех или иных феодальных правителей, было что защищать от посягательств мусульманских феодалов. Поскольку освободительные движения против установления чужеземного мусульманского ига развертывались главным образом среди них, это дает нам право утверждать, что освободительная борьба против завоевателей имела чаще всего антифеодальный характер.

Упорное сопротивление завоевателям оказывали хохары. Основной территорией их расселения источники XIII в. называют горы Джуд (Соляные горы), между реками Джеламом и Индом, а также окрестности Нандана[697], на стыке двух отрогов Соляных гор. Как следует из более поздних источников, они были широко расселены почти повсюду в Пенджабе, в частности в областях Мултана, Равалпинди, на восток от Биаса, в долинах Ченаба, в особенности в округах Джанг и Шахпур[698]. Источник начала XVII в. "Табакат-и Акбари" отмечает, что хохары занимали территорию гор Сивалика (между Биасом и Индом), вплоть до границ Кашмира, которая "всегда" была в их владении; племена и касты хари, джануба, джатрийа, джатов находились в зависимом от них положении[699].

По своему происхождению хохары, очевидно, были не едины. Общепризнано, что хохары Восточного Пенджаба — раджпуты по происхождению; хохары Центрального Пенджаба также считают себя раджпутами; однако на западе провинции большинство их принадлежало к джатам[700].

Судя по некоторым данным источников, среди части хохаров еще не был полностью изжит матриархат. Феришта (начало XVII в.) отмечает бытовавший среди хохаров обычай многомужества. Историк характеризует хохаров как "диких варваров", у которых "не было ни религии, ни морали"[701]. Часть хохаров, по-видимому, уже в самом начале мусульманского владычества приняла или была обращена в ислам. Во всяком случае Феришта замечает, что хохары непрерывно атаковали войска мусульманских завоевателей до тех пор, пока в конце правления Мухаммеда Гури взятые в плен главы хохаров, так же как и некоторых других мелких горных племен, обитавших между Газни и рекой Индом, не были обращены в ислам[702].

В отдельных случаях хохары служили в качестве наемников в войсках тех или иных мусульманских и индийских феодалов. Во время борьбы за престол между наследниками Шамс уд-дина Илтутмыша Разия, дочь покойного султана, и ее фаворит малик Алтуниа на скорую руку набрали "в окрестностях и округе" Батинды войско, состоявшее, в частности, из хохаров, для борьбы против феодальной группировки, провозгласившей в Дели султаном сына Илтутмыша — Бахрама[703].

На протяжении нескольких веков хохары оказывали упорное сопротивление мусульманским завоевателям, В 1009 г., во время похода Махмуда Газневи на Северную Индию к радже Лахора Анандапалу присоединились хохары и другие воинственные племена. Число хохаров, по сообщению Феришта, равнялось 30 тыс. человек; они ходили совершенно обнаженными. Вооруженные копьями, они врезались в ряды мусульман и в течение нескольких минут убивали несколько сотен человек[704].

"История раджей Джамму" сообщает некоторые подробности о хохарах. Часть их, обитавшая в окрестностях Мангалана, находилась в зависимости от династии правителей Джамму и платила им определенную дань. Будучи поощряемы последним газневидским правителем Лахора, они отказались от дальнейшей уплаты дани. В 1186 г. хохары в союзе с газневидским правителем Пенджаба Маликом Хосроу выступили против Мухаммеда Гури и осадили только что отстроенную крепость Сиалкот[705].

В 1204 г. в результате поражения Мухаммеда Гури в Андхое в его владениях вспыхнули мятежи, обострилась борьба между феодальной знатью. В этой обстановке хохары, по словам хрониста, подняли "мятеж" под предводительством своих вождей Бакана и Сарка в междуречье Содры и Джелама. Правителю Систана (Сахван) Беха уд-дину Мухаммеду удалось одержать победу над хохарами. В следующем, 1205 году, Мухаммед Гури в сопровождении Кутб уд-дина Айбека появился в местах поселения хохаров. По свидетельству хрониста, около 200 тыс. "неверных воров" было убито, их жены и дети взяты в плен[706]. Однако на обратном пути из Лахора в Газни, в местечке Дамияк, на берегу Джелама[707], Мухаммед Гури был убит восставшими вновь хохарами[708].

Хохары вели продолжительную борьбу против правителя Мултана, Уча и Синда Малика Насир уд-дина. Они выступали совместно с бежавшим в Индию от преследований монголов сыном Хорезм-шаха Джелал уд-дином. Войско Джелал уд-дина, насчитывавшее значительные контингенты хохаров и под командованием сына главы хохаров, в 1223 г. нанесло Насир уд-дину поражение близ Уча[709]. В 1241–1242 гг. монгольское войско Хорасана и Газни появилось под стенами Лахора и осадило — крепость. Султанский правитель был вынужден бежать в Дели, а в конце 1241 г. город был взят монголами. По словам историка Джузджани, городом овладели "хохары и другие язычники — индусы"[710].

Спустя несколько лет, в 1246–1247 гг. султан Насир уд-дин Махмуд приказал своему военачальнику Улуг-хану наказать "язычников" горной страны Джуд и округа Нандана. Улуг-хан разграбил эти местности, наказал хохаров и других "мятежников"; несколько сотен хохаров было взято в плен[711]. Но подчинить хохаров не удалось; как следует из свидетельства Джузджани, в 1250 г. Верхний Пенджаб находился в руках монголов и хохаров[712]. С этого времени и вплоть до 40-х годов XIV в. мы не находим в источниках никаких данных о хохарах. Лишь к 1342 г. относится сообщение историков о восстании хохаров под руководством их главы Малика Чандара. Посланное султаном Мухаммедом Туглаком войско после ряда сражений с хохарами одержало победу[713].

Таким образом, на протяжении XIII–XIV вв. зависимость хохаров от делийских султанов была чисто номинальной. В источниках нет никаких данных о том, что они несли по отношению к султану или его наместникам какие-либо феодальные повинности, хотя и не исключено, что в отдельные периоды и в некоторых округах хохары, подобно некоторым другим племенам или кастам, платили определенные налоги.

Источники не содержат данных, на основании которых можно было бы характеризовать развитие экономического и социального строя у хохаров, как и у многих других племен того времени. Тем не менее несомненно, что в этот период среди них усиливался процесс имущественной дифференциации, усиливалась феодализация племенной верхушки. Косвенным свидетельством этого процесса может служить то обстоятельство, что начиная с конца XIV в. хохары выступают не столько в качестве обороняющихся "вольных обществ", сколько силой, принимающей участие в борьбе за преобладание среди других феодалов и феодальных группировок. Так, в 1394 г. глава хохаров Шейха захватил Лахор. Султан Махмуд-шах пожаловал некому Саренг-хану икта Дипаллура, уполномочив его подавить мятеж Шейха-хохара. Спустя несколько месяцев после прибытия в Дипалпур, Саренг-хан двинулся к Лахору. Узнав об этом, Шейха-хохар направился со своим войском в область Дипалпур и осадил городок Аджудхан; услышав о взятии Саренг-ханом городка Бхандуит[714], Шейха снял осаду и направился снова к Лахору. В 12 курухах от города, в местечке Самутхалла, произошло сражение между ним и Саренг-ханом. Шейха-хохар был разбит и со своей семьей бежал в горы Джуд[715]. Через несколько лет, когда Тимур вторгся в Индию, Шейха-хохар "из вражды к Саренг-хану" оказал помощь завоевателю. Но на обратном пути Тимур взял Шейха в плен[716].

В 1420 г. сын Шейха-хохара Джасрат-хохар атаковал правителя Кашмира, вторгшегося в Синд, нанес ему поражение и взял в плен[717]. В течение 20–30-х годов XV в. Джасрат-хохар принимал активное участие в феодальных усобицах, выступая как против мусульманских правителей, так и местных индийских феодалов. По словам хрониста Сирхинди, Джасрат настолько возгордился, что решил даже захватить Дели. С этой целью он перешел реку Биас. Вторгшись во владения (Тальванди) Раи Камал уд-дина Мина, Джасрат победил его; перейдя Сатледж, он овладел Джалландхаром, Арубаром, Ладрханэ и осадил Сирхинд, эмиром которого был Султан-шах Лоди, Против него выступил делийский султан Мубарак-шах из династии Сайидов. Узнав о прибытии султанского войска в Самана, Джасрат снял осаду Сирхинда. Противники выстроились на противоположных берегах Сатледжа. Войско Мубарак-шаха переправилось через реку у местечка Арубар, Джасрат вышел ему навстречу. Но при виде султанской армии, как передает историк, войско Джасрата рассеялось и отступило к Джалландхару[718]. Спустя некоторое время Джасрат с большим числом всадников и пехотинцев предпринял неудачную попытку захвата Лахора, подвергнув его нескольким атакам[719]. В 1436 г. Джасрат-хохар окружил городок (касаба) Каланор. Недалеко от этого места он нанес поражение Малику Сикандару, эмиру Лахора; войско эмира рассеялось, а он сам вернулся в Лахор. От Каланора Джасрат направился к потерянному им ранее Джалландхару; но, не сумев взять эту сильную крепость, он вернулся в Каланор. По приказу султана Мубарак-шаха для борьбы с Джасратом объединили свои силы эмиры Самана, Сирхинда и Лахора. Войско эмиров двинулось к Каланору. В происшедшем сражении Джасрат-хохар потерпел поражение и бежал в горы, бросив все богатства, награбленные в окрестностях Джалландхара[720]. Через четыре года Джасрат с большими силами вновь появился у Джалландхара, откуда направился к Лахору и осадил его. Когда отправленное султаном войско появилось в области Самана, Джасрат бежал в Тикхар. Неудачей закончилась и другая попытка захвата Лахора, предпринятая Джасратом в том же году[721]. Несмотря на эти неудачи, Джасрат-хохар оставался опасным врагом не только многих местных индийских феодалов и султанских наместников, но и самого Мубарак-шаха. В 1441 г. Мубарах-шах, назначив Бахлул-хана Лоди правителем Дипалпура и Лахора, поручил ему наказать Джасрата. Бахлул-хан счел для себя более выгодным заключить союз с опасным противником делийского султана и воспользоваться впоследствии его помощью для вступления на трон и основания новой династии[722].

Другой глава хохаров, Айн уд-дин Хохар, владения которого были на берегу Джелама, упоминается несколькими годами позже в качестве руководителя объединенных сил нескольких феодалов, выступивших против феодала Раи Фируз Камала Мина и его союзников[723].

* * *

Страницей героического прошлого индийского народа является борьба племен Ассама против завоевателей.

Как передает хронист Джузджани, тюркский военачальник Мухаммед Бахтиар-хан, утвердивший в начале XIII в. свою власть в южном Бихаре и Западной Бенгалии, решил покорить Туркестан и Тибет. Обнаруженная в Гаухати (Ассам) санскритская надпись 1206 г. о вторжении "турусков" в Ассам, по мнению индийских исследователей, посвящена этому походу Бахтиар-хана. Она гласит, что удар был направлен в действительности не против Тибета или Туркестана, а против Ассама; в то же время она дает отсутствующие в персоязычных хрониках данные о времени похода[724]. Имеющиеся данные не позволяют определить сколько-нибудь точно путь завоевателей. Несомненно лишь то, что они продвигались на северо-восток от Лакхнаути к границам Ассама (Камарупа)[725].

По данным Минхадж уд-дина Джузджани, горная страна между Лакхнаути и Тибетом была населена тремя народами: куч, медж и тхару; в другом контексте Джузджани говорит о куч и медж, как о племенах, имевших своих вождей — раисов. По внешности они не отличались от тюрок, но их язык был не тюркским, а чем-то "средним между языком Индии и языком Тибета"[726]. Один из представителей знати, сопровождавший Бахтиар-хана в этом походе, пригласил как-то Минхадж уд-дина Джузджани в свой дворец, где историк слышал некоторые подробности похода в "Тибет". Войско в течение 15 дней продвигалось по берегу Багмати. Земля вокруг была возделана, деревни густо населены (абадан). Недалеко от реки находился город Кар-Баттан (или Карарпаттан), стены которого были сложены из камня. Здесь был большой скотный базар, на котором продавалось ежедневно 1500 лошадей; все лошади, которые доставлялись в Лакхнаути, вывозились именно отсюда. Вооружение местных жителей (копья, панцири, щиты и шлемы) было изготовлено из бамбука; все воины были лучниками. Войско Бахтиара, достигнув укрепленной крепости, начало грабить ее окрестности[727]. Население упорно сражалось. Бахтиар-хан понес большие потери: многие воины были убиты или ранены. Началось тяжелое отступление. Жители местностей, через которые проходило войско, сжигали все и разбегались; невозможно было достать ни продовольствия, ни фуража. Воины убивали своих лошадей и питались их мясом. Войско мусульман было атаковано "язычниками". Многие утонули при переправе через Багмати. Лишь сотня всадников во главе с Бахтиар-ханом достигла Лакхнаути[728].

* * *

Неоднократные походы делийских султанов и их военачальников против независимых племен (нередко одних и тех же), обитавших даже поблизости от столицы, в округах, управлявшихся мукта, свидетельствуют об упорном сопротивлении, которое встречали завоеватели, и о фактической независимости многих племен и народностей. Так, в самом начале своего правления султан Насир уд-дин Махмуд предпринял поход против независимых индийских племен "джарали" и "датоли"[729], обитавших в Дуабе; в результате этой "священной войны" дороги, по данным Джузджани, были очищены "от насилия этих мятежников"[730]. В 1249–1250 гг. Гийяс уд-дин Балбан начал "священную войну" против независимых племен той же местности[731].

Упорную борьбу вели султаны против мевов (известных также под названием мехта, или мевати) и других племен, обитавших в районе Катехра, или Тараи (современный Рохилканд). Из мусульманских хроник и племенных преданий известно, что в XI в. эта область была покрыта густыми лесами, которые перемежались редкими лугами и полями. Население занималось главным образом скотоводством и в более ограниченных масштабах земледелием. Временные строения были основным типом жилищ, хотя местами имелись укрепления, в которых пастушеские племена могли укрыться при приближении опасности. По-видимому, в XII в. в западном Тараи установило свою власть племя катехров (давшее название и местности), а в восточном Тараи — бизены. Со временем теснимые мусульманскими завоевателями катехры перешли Ганг и возделали большую часть прилегавшей к нему лесистой страны[732]. Первые данные о столкновении делийских султанов с мевами относятся к 1242–1243 гг., когда султан Бахрам-шах обрушился на племена Катехра, близ Бадауна[733]. Спустя двенадцать лет Гийяс уд-дин Балбан, перейдя реку Ганг у Миапура и Рахаба, углубился в область Катехра и наказал "язычников" этой местности[734].

Мевы чувствовали себя, по-видимому, весьма прочно и отнюдь не ограничивались обороной; нередко они нападали на обозы и отдельные отряды делийских султанов. Около 1257 г. они отбили в области Ханси у подчиненных Улуг-хана стадо верблюдов. Главой "мятежников" был некий Малка — "язычник-индус". Взятые в плен люди и стадо были разделены между индусами гор. Улуг-хан не мог тогда же выступить против них, так как ему пришлось двинуться к северо-западной границе для отражения монголов. Спустя же несколько лет (1259–1260) он совершил поход в горы области Дели, где обитали мевы; вероятно, поход был не слишком удачным, так как историк сообщает лишь о захвате добычи[735]. По словам Раверти, мевы, или мевати, вплоть до XIX в. оставались самой непокорной "расой"[736]. Лишь отдельным военачальникам удавалось подчинить те или иные племена. Однако такие завоевания оказывались часто — непрочными. Как сообщает Барани, Шер-хан, известный военачальник, отличившийся своими победами над монголами (один из бывших рабов и маликов Шамс уд-дина Илтутмыша), был правителем Мултана, Лахора, Саманы, Дипалпура и некоторых других областей Северо-Западной Индии. Ему удалось привести к повиновению джатов, хохаров, бхати, мина, мандахаров и другие племена. Но, после того как он был отравлен по приказу султана Гийяс уд-дина Балбана, ревновавшего к славе Шер-хана, его преемники на посту правителя этих областей не сумели удержать его завоеваний[737].

В конце XIV в. большинство этих племен были совершенно независимы от мусульманских правителей. Историограф Тимура Гийяс уд-дин Али писал о сопротивлении, которое оказывали завоевателю независимые джаты, обитавшие в области Фатхабада. "В тех пределах народ (кауми), именовавший себя джатами, был знаменит воровством и разбоями и уже продолжительное время, как отвратил лицо от пути истины, поднял мятеж и вышел из повиновения мусульманам"[738].

К числу самых крупных поражений правителей Дели относится в начале 40-х годов XIV в. неудачный поход войска Мухаммеда Туглака в предгорья Гималаев— Караджал[739]. По данным хронистов, на завоевание этой страны было отправлено 80–100 тыс. кавалерии, не считая большого числа обслуживающего персонала[740]. Жителей этих гор историки называют "кафир" (неверные[741], или просто горды)[742]. По словам Ибн-Батуты, правитель страны был одним из самых могущественных повелителей-индусов. Его резиденция — город Джидиа и его окрестности были разграблены и выжжены султанским войском. "Кафиры" бросили "свою страну, имущество (амвал) и государственную казну" и бежали в горы. Начавшийся сезон дождей и бездорожье принесли тяжелые испытания завоевателям. Среди воинов распространялись болезни, лошади подыхали, луки, попортившись под дождем, не действовали[743]. Положение усугублялось недостатком пищи и фуража[744]. Горцы оказывали завоевателям упорное сопротивление. Они захватили построенные воинами Мухаммеда Туглака укрепления и уничтожили размещенные в них гарнизоны, а некоторых из воинов взяли в плен[745]. Султанское войско начало позорное отступление. Но горцы заняли горные проходы на его пути, захватили обоз и перебили людей[746]. Обратив султанское войско в бегство, горцы преследовали его, поражая отравленными стрелами и градом камней. Оставшиеся в живых долго скитались в горах[747]. В Дели вернулось лишь несколько человек[748], да и тех Задало наказание[749]. Поход в Караджал, по мнению современников и более поздних хронистов, явился одной из причин, погубивших государство Мухаммеда Туглака[750].

Против делийских султанов вела многолетнюю упорную борьбу также народность тхатта. По свидетельству Афифа, многочисленный и воинственный народ тхатта, или синдхи, заселял во второй половине XIV в. земли по обоим берегам нижнего течения Синда[751]. Они жили в многочисленных "местечках, хуторах, селениях и деревнях"[752], занимаясь земледелием и выращивая весенний и осенний урожаи зерновых[753]. Против тхаттов предпринял поход Фируз-шах, аргументируя его якобы миссией правителей выполнять заветы своих предшественников. В беседах с вазиром Хан-Джеханом шах Фируз часто повторял, что самой сокровенной мечтой Мухаммеда Туглака, о которой он постоянно говорил во время своей смертельной болезни в лесах Тхатты, было покорение этой области[754]. В 1362 г. после тщательной подготовки султанское войско, состоявшее из 90 тыс. всадников, с боевыми слонами, вышло из Дели в направлении Тхатты. Переправившись через Синд, войско оказалось неожиданно в сердце страны. Тхатты стали готовиться к сопротивлению; по обоим берегам реки выросли глиняные укрепления; старшинами (забит) тхаттов были "Джам, брат рай Унара, и его племянник Бабинина"[755]. Султанское войско попало вскоре в затруднительное положение из-за недостатка в зерне, которое резко повысилось в цене; около четвертой части лошадей было потеряно из-за недостатка фуража. Войско начало отступление, превратившееся в бегство[756]. Многочисленные силы тхаттов (Афиф называет 20 тыс. кавалеристов и 400 тыс. пехотинцев) преследовали отступавшего противника. Султанские воины терпели лишения и голод; люди ели падаль; некоторые вываривали кожу лошадей и утоляли ею голод; почти не осталось вьючных животных, так что даже ханы и малики совершали переходы пешком[757]. Войско Фируз-шаха отступало к Гуджарату. "Проводники, которые были из этой же области (Тхатта)[758], завели войско в пустынную местность "Кунчиран" (Кач), где вода была настолько соленой, что у пьющего язык покрывался трещинами. Одного из проводников казнили по приказу султана. Тогда другие признались: "Мы вас предали и умышленно привели в эту местность, откуда ни один из вас не спасется, разве только полетит по воздуху… Это место называется Кунчиран; отсюда близко море, отчего негодна вода, и эта местность — гибельна""[759]. В течение шести месяцев в Дели не приходили известия от султана[760]. Наконец, обескровленное войско с большим трудом достигло Гуджарата[761].

На следующий год, "когда запасы зимнего урожая тхаттов уже иссякли, а весенний урожай еще не созрел", Фируз-шах неожиданно обрушился на Синд. Жители деревень уничтожали посевы и укрывались в своих укреплениях. Несмотря на все усилия султанских воинов, им не удавалось организовать переправу через Синд, охраняемую тхаттами[762]. Значительная часть флота и войска была послана вниз по течению Синда; около Бхаккара все же удалось организовать переправу. В помощь войску были присланы свежие силы из различных областей государства: Бадауна, Канауджа, Дуаба, Лахора, Дипалпура, Мултана и др. Посевы тхаттов оказались в руках противника; цены на зерно достигли 1–2 танка за один сир[763]. Положение становилось безвыходным. Бабинина, а вслед за ним и Джам явились в султанский лагерь с изъявлением покорности[764]. Пожаловав обоим подарки, Фируз-шах отправил их вместе в Дели в качестве заложников. Тхатты были вынуждены пойти на перемирие и обязались выплачивать султану ежегодную дань (хидмет) в размере нескольких лахов танка наличными деньгами, лошадьми и пр.[765]. Управление Тхаттой было передано сыну Джама и брату Бабинина Тамачи[766].

По словам Афифа, Тхатта была источником тревог для правителей Дели начиная со времен гурийского султана Муиз уд-дина Сама; ее не завоевали ни Ала уд-дин, ни Мухаммед Туглак, потерявший здесь жизнь, и лишь Фируз-шах осуществил захват этой страны[767]. Однако здесь же историограф признает, что завоевание Синда не оказалось прочным. Вскоре после ухода султанского войска Тамачи, один из назначенных султаном правителей, поднял восстание. Посланный из столицы в Тхатту Джам схватил Тамачи и отправил его ко двору[768].

В труднодоступных горных местностях западной и центральной частей Северной Индии, в частности в Гуджарате и Раджастхане, жили независимые племена, которые не признавали не только эфемерной власти делийских султанов и их наместников, но и местных феодальных правителей. К числу таких племен относились меры, бхилы, кулы, мина. Кулы и бхилы обитали во многих местностях Гуджарата; в частности Ашапули (современный Ашавал, — близ Ахмедабада) был одним из мест поселения бхилов[769], а Какаредж — кулов[770]. Меры обитали в Меваре (Раджастхан)[771]. Мина населяли округ города Абухар в области Дипалпур[772]. Источники тенденциозно изображают меров, бхилов и кулов как профессиональных грабителей. По данным, сообщаемым Форбесом, бхилы и кулы называли себя "солдатами ночи"[773]. Они нередко служили в войсках правителя Гуджарата, а также различных раджпутских раджей.

Как передает гуджаратская хроника, после смерти правителя области Сидх Раджа Вагхела (1094–1142), не имевшего сыновей, возникла борьба за власть между отпрыском той же династии Кумар Палом и бывшим "слугой" Сидх Раджа Анном, раджой "страны ста тысяч деревень". На стороне Кумар Пала выступили многие раджи Гуджарата, пришедшие к нему на помощь с войском, включавшим, в частности, известных всадников-кулов[774]. В 1194 г. раджа Нагора и некоторых других областей, "заключив союз с мерами", предпринял попытку захватить Аджмир, которым незадолго до этого овладел Мухаммед Гури и дал в управление Кутб уд-дину Айбеку. Узнав об их намерениях, Кутб уд-дин направился к Нахрвала. Меры осадили Аджмир; осаду города мусульманам удалось снять лишь с помощью подкрепления, присланного Мухаммедом Гури[775].

Большинство племен сохранило свою независимость вплоть до времени установления английского владычества. О бхилах, мерах, мина Джеймс Тод, политический агент английского правительства в западной Раджпутане, писал в конце 20-х годов XIX в., как о "мародерствующих варварских племенах"[776]. Вассалы области Деогарха подали Дж. Тоду протест против, действий своего правителя, в котором, в частности, говорится о постоянных и усилившихся разбоях, чинимых мерами и остающихся безнаказанными, так как фоудждар (военачальник) правителя получал четвертую долю их добычи. "Меры свободно рыщут, — писали жалобщики. — Однако никогда прежде они не чинили убийств, теперь же они губят, подобно одежде, наши семьи"; племена угоняли скот, пасущийся в горах; если же феодалы ловили кого-нибудь из "мародеров", то на выручку ему поспевал целый отряд, причем фоудждар и в этом случае получал взятку. Нападения меров вынуждали многих раджпутов даже покидать свои земли[777].

* * *

Феодальный гнет и произвол властей в Делийском султанате вызывали острое недовольство широких слоев городского населения, торговцев и ремесленников. Ф. Энгельс отмечал, что "революционная оппозиция феодализму проходит через все средневековье. Она выступает, соответственно условиям времени, то в виде мистики, то в виде открытой ереси, то в виде вооруженного восстания"[778].

Сектантские учения в Индии в XIII–XIV вв. были как чисто "мусульманскими" и "индуистскими", так и смешанными. Как отмечал В. Иванов, в Индии вплоть до последнего времени имелось много сект, в которых мусульманские представления странным образом переплетались с представлениями и практикой индуистов; такими сектами является, в частности, Панджпирийа в долине Ганга, секты в Пенджабе, Синде и практически повсюду в Северной Индии, поклоняющиеся местным мусульманским святым. Даже так называемые ортодоксальные мусульмане Индии следуют некоторым индуистским верованиям и практике. Что касается Бенгалии, то здесь миллионы мусульман почитают Кали, Китала и другие индуистские божества не меньше, если не больше, чем аллаха и пророка Мухаммеда. В. Иванов справедливо предполагает, что несколько веков назад такие переходные формы между индуизмом и исламом были более многочисленными и имели значительное число последователей среди населения страны[779]. Многие данные источников подтверждают это положение В. Иванова. Ибн-Батута рассказывает, о некоторых чисто индуистских обрядах, выполнявшихся мусульманами. Так, например, во время свадьбы эмира Сейф уд-дина с сестрой султана Мухаммеда Туглака эмир покрыл свои руки и ноги красной пудрой, после чего женщины начали танцевать перед ним. Этот обычай существует и в современной Индии и хорошо известен как маийун[780]. Индуистские обряды, в частности так называемый пхул ("цветок" на хинди), имели место и во время похорон мусульман[781]. Индусы нередко поклонялись мусульманским "святым"; в частности, могила Джелал уд-дина Табризи считалась священной и была местом паломничества в Ассаме; индусы из Хели (на Малабаре) почитали мусульманскую мечеть и делали ей пожертвования[782].

XIII век в истории феодальных индийских городов ознаменовался зарождением движения бхакти (преданность), получившего широкое распространение значительно позднее — в XV в. Идеологическую основу бхакти составляли многочисленные учения, основным принципом которых были равенство людей перед богом, отрицание каст, проповедь религиозного объединения индусов и мусульман. Идеи бхакти находили поддержку главным образом среди городского торгово-ремесленного населения и лишь с середины XVII в. среди крестьянства[783].

Об одном из учений, призывавших к объединению индусов и мусульман, писал Афиф. В дни правления Фируз-шаха в Старом Дели объявился "безумный зуннардар"[784], который тайно проповедовал поклонение идолам. "Все население города — индусы и мусульмане" шли к его дому, где в определенные дни собирались "неверные". Там они тайно поклонялись идолам. Об этом ничего не знало ни одно должностное лицо. Затем стало известно, что зуннардар обратил в свою веру нескольких мусульманок; тогда он был схвачен и доставлен ко двору, где собрались улемы и шейхи. Ознакомившись с учением зуннардара, они признали его ложным и предложили ему отречься от своего учения. Но зуннардар отказался и был сожжен по приказу Фируз-шаха. Афиф замечает, что, будучи в тот день при дворе, он лично присутствовал при казни[785].

Тот факт, что учение зуннардара пропагандировалось тайно и поддерживали его как индусы, так и мусульмане, приводит нас к выводам, что это не было проповедью индуизма, который открыто исповедовался в Делийском султанате, а индуистским сектантским учением.

Популярным сектантским учением среди индусского городского торгово-ремесленного населения было учение ибахатиев. В источниках XIII–XIV вв. первые упоминания об их идеологии и деятельности относятся к началу правления султана Ала. уд-дина Хилджи (1296–1316). По свидетельству Барани, "в городе (Дели) объявились ибахатии и идолопоклонники"[786]. Султан Ала уд-дин приказал разыскать их, всех схватить и наиболее злонамеренных убить. После этого наказания никто в этом городе не произносил слово "ибахат"[787]. Но эта расправа не прервала деятельности секты. Во всяком случае в годы правления Фируз-шаха (1351–1388) секта ибахатиев была, по-видимому, одной из влиятельных и многочисленных сект индуизма. По данным "Футухат-и Фируз-шахи", мулхиды[788] и ибахатии собирались вместе и подстрекали народ к неверию. Они встречались по ночам в назначенном месте, ели, пили вино, называя это богослужением. Сделав идола, они предлагали народу поклоняться ему[789]. Автор "Сират-и Фируз-шахи" описывает ритуал посвящения, принятый у ибахатиев. Во время своих тайных сборищ они покрывали участок земли коровьим пометом и, "согласно обычаю идолопоклонников", бросали на него рис и цветы. Затем посвящаемый ложился на землю, произносил определенную формулу, отрекаясь тем самым от ислама[790]. В некоторых источниках говорится о "бесстыдстве" ибахатиев, об оргиях, имевших якобы место на их сборищах. Однако, как правильно отмечает Куреши, представители "ортодоксального" духовенства постоянно выдвигали подобные обвинения против различных сектантов[791], что находило отражение в феодальных хрониках. Судя по всему, это была индуистская секта[792]. Сектанты и их руководители по приказу султана Фируз-шаха подверглись жестокой расправе.

Большой размах имели сектантские движения среди мусульман, составлявших значительную прослойку торгово-ремеслениого населения некоторых городов султаната, в частности Дели. По своей форме многие из этих движений были. карматскими[793]. Центром карматской пропаганды в Индии в X–XII вв. был Мултан. Еще до завоевания этого города в 1005 г. Махмудом Газневи карматские правители Мултана платили дань эмиру Газни Сабуктегину. Махмуд разгромил мултанских карматов и передал управление городом обращенному в мусульманство индусу Сукхпалу, "сыну одного из раджей Индостана"[794]. После смерти Махмуда Мултан, как и другие владения Газневидов, стал объектом борьбы между его наследниками, военачальниками и индийскими раджами. Во второй половине XII в. здесь, по-видимому, вновь утвердились карматы, так как в наших источниках встречаются сведения об истреблении их Мухаммедом Гури. Новый размах карматство получило после образования Делийского султаната, в котором официальной идеологией был ортодоксальный суннизм. Гонения на карматов и их вражда с делийскими султанами сделали карматство знаменем народных выступлений. Одно из таких выступлений имело место в Дели в 1236 г. По свидетельству историка XIII в. Минхадж уд-дина Джузджани, самым крупным событием периода правления Разии было выступление карматов и еретиков Индостана. Подстрекаемые неким мудрецом по имени Нур-и Турк[795], они собрались в Дели из разных районов Индостана: Дели, Дуаба, Гуджарата и Синда. По словам хрониста, они. стали злоумышлять против мусульман; "по призыву Нур-и Турка вокруг него собралась чернь". Нур-и Турк всячески поносил улемов, представителей высшего суннитского духовенства, "подстрекая простой люд к вражде против порядков улемов толка Абу-Ханифа и Шафи. В месяце раджабе 634 г. х. (1236/37 г.) около тысячи вооруженных еретиков и карматов" ворвались в пятничную мечеть. Они напали на мусульман, многие погибли от их мечей или были растоптаны. Находившиеся в городе военачальники Разии во главе своих отрядов, на конях, вооруженные мечами, в латах и стальных шлемах обрушились на "еретиков и карматов" и многих из них истребили. Волнение было ликвидировано. Участниками этого "мятежа" были "простой люд" и "чернь" Дели, среди которых нашла широкий отклик агитация карматов против крупных феодалов, представителей суннитского духовенства.

В исследовании, посвященном деятельности секты Имам-шахи, или сатпантхи, в Индии, В. Иванов отмечал, что учение исмаилитоз (точнее, "низари", иранский иомаилизм) стало распространяться в Индии иранскими миссионерами-исмаилитами, согласно традиции, сохраненной общиной Сатпантхи, в начале XII–XIII вв.[796]. Приведенное выше свидетельство источника говорит о более раннем распространении и выступлении исмаилитов в Северной Индии. С конца XIII — начала XIV в., по-видимому, происходила лишь активизация деятельности исмаилитских миссионеров Ирана в Индии, связанная с уничтожением монголами исмаилитского теократического государства в южном Прикаспии и разрушением их твердыни Аламут (1256).

Традиции исмаилитской общины не дают, к сожалению, никаких сведений о социальном характере исмаилизма в XIV в. В дальнейшем, как отмечал В. Иванов, секта сатпантхи имела большую литературу как на персидском, так и на хинди, хотя почти все ее последователи были неграмотными крестьянами[797]. Приведенные здесь данные о деятельности исмаилитов в этот период говорят не о крестьянском характере сект, а скорее об их связи с городскими движениями. Впрочем, в этом мы не видим никаких противоречий; как известно, многие социальные учения и движения, в частности бхакти, бывшие в XV в. идеологией и знаменем городских восстаний, в XVI в. и позднее все более тесно переплетаются с крестьянской борьбой, превращаясь в форму идеологии и этой борьбы.

Народная антифеодальная борьба в Индии в XIV в. велась также под знаком махдизма (мессианства). Мощные движения махдистов относятся к середине XV — середине XVI в.[798] Выступления махдистов имели место и в Делийском султанате, однако сведения о них мы имеем весьма неполные. Так, в годы правления Фируз-шаха в Дели некий человек по имени Рукн объявил себя "последним махди, посланцем бога". Он написал книгу, в которой излагал свое учение. Фируз-шах счел необходимым наказать этого человека, в противном случае, по его мнению, многие мусульмане были бы введены в заблуждение и отреклись бы от ислама. Над Рукном и его последователями была учинена жестокая расправа[799]. Примерно в то же время в Гуджарате появился человек, осмелившийся объявить: "Я есть бог". Ему удалось собрать вокруг себя большое число последователей. Однако он был схвачен и строго наказан, а написанная им книга предана огню[800].

Сложная социальная и политическая борьба в Делийском султанате находила отражение в учении и движении суфиев. Проникновение суфизма в Индию началось задолго до основания Делийского султаната. К концу XII — началу XIII в. суфизм пользовался большой популярностью в северных областях страны. Так, например, по данным историка Амира Хурда, автора сочинения, посвященного известному шейху ордена чиштие Низам уд-дину Аулийа, шейх ходжа Муин уд-дин из суфийоко-дервишского ордена чиштие поселился во второй половине XII в. в столице Притхвираджа Аджмире. Притхвирадж и его придворные были недовольны этим, но не могли вмешаться в его дела, так как шейх пользовался большим влиянием среди населения[801]. Другой рукописный источник — "Фаваид ул-фувад" передает, что суфийский шейх Веха уд-дин Захария Мултани вместе с казн Мултана пытался установить связь с противником правителя Мултана Насир уд-дина Кубачу — султаном Дели Илтутмышем.

Когда Кубачу узнал об этом, он подверг казн Мултана строгому наказанию, в то время как шейх не пострадал. Причина "чудесного" спасения шейха, по мнению историка, заключалась в том, что Беха уд-дин Захария пользовался большим влиянием среди различных племен Синда и Мултана, вожди которых числились его последователями; учитывая это, Насир уд-дин Кубачу не наказал шейха[802].

В XIII–XIV вв. в Делийском султанате развернули свою деятельность различные суфийские ордена[803] — сухравердие, хайдерие, низамие, сабрие и т. д.; большой популярностью пользовался орден чиштие. К концу XIII в. он имел в стране много приверженцев среди различных слоев населения[804].

По свидетельству Амира Хурда, шейх Аулийа "широко открывал двери тем, кто хотел стать его последователем и исповедовал всех грешников: знать и простой народ, богатых и бедных, маликов[805] и нищих, студентов и неграмотных, горожан и сельчан, воинов и людей гражданских, свободных и рабов"[806].

О значительном распространении суфизма свидетельствует передаваемый Барами рассказ, согласно которому египетский теолог Шамс уд-дин Турк, прибывший в Индию в дни правления Ала уд-дина, был возмущен без различием людей к заповедям пророка. Он написал гневное письмо султану, упрекая его в пренебрежении делами религии. Кроме того, Шамс уд-дин Турк был крайне недоволен и резко протестовал против растущего среди мусульман стремления изучать греческую философию[807]. Как известно, последняя была чрезвычайно популярна среди последователей суфизма и явилась одной из теоретических его основ.

Гробница шейха Низам уд-дина Аулийа

Успех мистической теософии суфиев среди простого народа определяли некоторые идеалы, проповедовавшиеся ими: человеколюбие, отрицание богатства, равенство людей перед богом, выражавшееся в их учении о возможности для каждого человека путем самоотречения и творения добра достигнуть общения с богом. Видный деятель суфизма в Индии Шараф уд-дин Яхйа Мунаири, современник Фируз-шаха, в одном из своих сочинений религиозно-этического и дидактического содержания вкладывает в уста "святого" человека слова об обязанности правителей: "хорошо кормить свой народ, одевать нагих, успокаивать неутешные сердца и помогать нуждающимся". Шейх Низам уд-дин Аулийа объяснял свое неизменное воздержание тем, что не может поступать иначе, "когда так много бедных и несчастных людей умирает от голода в мечетях и перед лавками на базаре"[808].

Источники нередко говорят о крайней бедности, в которой жили отдельные деятели суфизма, шейхи и дервиши ордена чиштие. Низам уд-дин Аулийа провел свою молодость в скитаниях и лишениях. Уже в преклонном возрасте он рассказывал о трудных днях своей жизни, когда из-за крайней бедности он ничего не мог купить, несмотря на дешевизну продуктов. "Моя мать и другие лица в моем доме голодали вместе со мною. Однажды мы голодали три дня, — говорил шейх, — когда в мою дверь постучал человек с миской кичри. Ничто не казалось мне таким восхитительным, как этот кичри, появившийся тогда передо мной. "Мы сегодня гости бога", говорила моя мать всегда, когда у нас в доме не оставалось пищи, и необъяснимая радость наполняла от этих слов мог сердце"[809].

Возможно также, что суфийская пессимистическая проповедь самоотречения и ухода от мирских дел, близкая по духу древним религиозным и этическим представлениям индуистов, находила живой отклик среди широких слоев населения, жестоко страдавших от гнета феодалов[810]. Шейхи некоторых орденов, в частности чиштие, отвергали предлагаемые им чины и должности и не посещали султанского двора. Так, например, султан Шамс уд-дин Илтутмыш пожаловал земельные владения шейху Кутб уд-дину Бахтиару Каки. Однако шейх отверг пожалование, заметив, что не в обычае шейхов его ордена (чиштие) принимать подобные дары. Современник Бахтиара Каки шейх Хамид уд-дин Савали Нагора, также отказавшись от различных дарений правителя Нагора и его приближенных, добывал себе пропитание возделыванием небольшого земельного участка в один бигха… Шейх Баба Фарид Ганджшакар сказал Гийяс уд-дину Балбану, который имел намерение пожаловать ему четыре деревни: "есть много людей, которые пожелают (иметь. — К. А.); отдай им их". По данным другого источника, шейх сказал, что не хочет прославиться как "дервиш, владеющий деревней"[811].

Шейх Низам уд-дин Аулийа, узнав однажды, что султан Ала уд-дин хочет навестить его, сказал: "В моем доме две двери; если султан войдет в одну дверь, я выйду в другую"[812]. "Мы, дервиши, не имеем никакого отношения к делам государства"[813].

Некоторые другие ордена, напротив, стояли близко к правящей верхушке и султанам, в частности дервиши ордена сухравардие и хайдерие. Они занимали высокие посты, имели пожалования от султанов[814], присутствовали нередко на его аудиенциях[815]. Однако другие источники говорят тем не менее о наличии тесной связи суфиев с феодальной средой[816]. Многие деятели суфизма происходили из влиятельных феодальных домов. Так, например, Масуд-бек, родственник делийского султана Фируз-шаха, покинувший свои богатства и примкнувший к суфийскому ордену, известен в исторической литературе как один из выдающихся "святых" своего времени. Приверженцами суфийских шейхов были сын султана Ала уд-дина Хизр-хан, влиятельный вазир Фируз-шаха Хаи-Джехан и др.

Индийская персоязычная поэзия, как и иранская и среднеазиатская, испытала на себе большое влияние суфийской идеологии. Знаменитый поэт Амир Хосроу, его друг и современник поэт Амир Хасан, а также известный историк конца XIII — середины XIV в. Зия уд-дин Барани были учениками и последователями шейха ордена чиштие Низам уд-дина Аулийи.

Суфийские ордена иногда одни и те же, но в разное время могли играть различную роль. Тем не менее большинство орденов, как справедливо отмечает И. П. Петрушевский, не отражали интересов народных масс, напротив, своей проповедью отказа от всякой активной деятельности в обществе они способствовали укреплению власти феодалов; учение о нестяжании и воздержании эти ордена превратили в учение о непротивлении и покорности народных масс[817].

Существование тесных связей между суфиями и феодальной средой было главным источником богатства многих суфийских обителей — ханека. Шейхи получали от султанов не только определенное довольствие и пенсии[818], но и деревни и целые округа, населенные крестьянами. Благодаря земельным пожертвованиям ханека превратились со временем в феодальных собственников. Барани превозносит Фируз-шаха за его благосклонное отношение к шейхам, упоминая, в частности, о восстановлении этим султаном пришедших в упадок ханека, пожаловании им "благоустроенных и возделанных деревень"[819]. "Деревни, земли и сады" были пожалованы родственникам многих шейхов[820]. Как уже отмечалось выше, интересно сообщение источника о том, что Фируз-шах вернул семьям некоторых сайидов, улемов, шейхов и других "достойных" их "пенсии, инамы, деревни и земли", конфискованные в пользу казны 170 лет назад[821]. Оно свидетельствует о том, что суфийские шейхи с первых же лет существования Делийского султаната являлись феодальными землевладельцами. Представляя те или иные феодальные группировки, отдельные деятели суфизма были в центре острой политической борьбы в государстве. В этой связи следует заметить неправильное, с нашей точки зрения, мнение современного исследователя X. А. Низами, что "святые (имеются в виду суфийские шейхи. — К. А.) никогда не вмешивались в политические дела… Их не интересовали дворцовые интриги, заговоры баронов, мелочные склоки мирских людей"[822]. Участие суфиев и их шейхов в политической жизни государства подтверждается целым рядом источников. Отдельные выступления шейхов совместно с теми или иными группировками военной или чиновной знати имели нередко поддержку среди широких слоев городского населения, страдавших от жестокой феодальной эксплуатации.

Некоторые характерные черты, присущие деятельности суфиев в Делийском султанате, можно проследить на примере заговора против султана Джелал уд-дина Хилджи в начале 90-х годов XIII в., в котором участвовал дервиш ордена чиштие Сиди-Моула. Наиболее подробно события этого заговора освещены в сочинении историка Мухаммед-Касима Хиндушаха Гургани Феришта, который в этом вопросе ссылается как на историю Барани, так и на некоторые недоступные нам исторические сочинения (в частности, Садр-Джехана Гуджарата и Шейха Айн уд-дина Биджапури). По данным Биджапури, дервиш Сиди-Моула происходил из персидской области Гурган. Он много странствовал, был знаком с поэтами, учеными различных стран, у которых заимствовал взгляды. Еще в правление Гийяс уд-дина Балбана Сиди-Моула пришел в Индию, в Аджудхаи, с намерением увидеться и побеседовать со знаменитым суфийским шейхом Фарид уд-дином Ганджшакаром, с благословения которого он прибыл со своими проповедями в Дели. "Хотя он (Сиди-Моула. — К. А.) не ходил в мечеть на пятничную молитву, — писал Феришта, — а совершал намаз у себя дома, в одиночестве, и не соблюдал установленных великими (деятелями. — К. А.) религии правил намаза общины, тем не менее он был борцом за веру и совершал подвижничества"; шейх вел аскетический образ жизни, ел смоченный водой рисовый хлеб, не имел ни жены, ни служанок[823]. Сиди-Моула, как и его духовный глава шейх Фарид уд-дин Ганджшакар, претендовал на роль защитника и покровителя обездоленных. Как сообщает историк, в Дели дервиш "основал большую ханека и прилагал старания для прокормления и содержания бедных и населения"[824]. Шейх Фарид уд-дин, направляя Сиди-Моула в Дели, запретил ему иметь какие-либо дела с маликами, эмирами, приближенными султана. Свой запрет, шейх мотивировал тем, что "общение этой группы с нами, факирами, неизбежно гибельно"[825]. Сиди-Моула, как утверждает Феришта, не принимал якобы преподносимых ему подарков. По в то же время он устраивал в своем ханека такие роскошные празднества для знати, какие могли быть под силу только султанам. Дервиш дарил драгоценные камни, серебро и золото, словно деньги поступали к нему прямо из монетного двора. Люди недоумевали, из каких средств Сиди-Моула делал свои расходы; некоторые даже предполагали, что он занимается алхимией[826]. Несомненно, что источником богатства дервиша могли — быть только дары знати, возможно, и тайные.

Сиди-Моула появился на исторической арене в момент острой политической ^борьбы в Делийском султанате между различными феодальными группировками тюркской военной знати. В 1290 г. Джелал уд-дин Фируз-шах Хилджи захватил трон Дели. Многие эмиры и малики, пользовавшиеся покровительством прежних султанов, были лишены своих должностей и владений. Недовольство этой группы тюркской феодальной знати определило ее выступление против султана Хилджи. Эмиры и малики "шамси" и "балбани" группировались вокруг котвала Дели Фахр уд-дина. Сиди-Моула, по словам историка, стал особенно много помогать семьям знати, попавшим в затруднительное положение после смерти Гийяс уд-дина Балбана. После вступления на трон Джелал уд-дина многие из этой знати приходили к дервишу и получали от него богатые подарки. Когда умер котвал Фахр уд-дин, Сиди-Моула стал содержать его родственников и домочадцев. По словам Феришты, Сиди-Моула действовал по наущению казн Джелала Кашани, которого историк характеризует как человека знатного и мятежного, близко стоящего к трону. Он заверял дервиша, что народ смотрит на него, как на посланца бога, который должен спасти его от тирании султана Джелал уд-дина Хилджи и установить в стране справедливость. Дервиша поддерживал также старший сын султана Джелал уд-дина Хан-и ханан, который, весьма вероятно, оказывал ему тайную поддержку. Сиди-Моула, по словам Феришты, относился к Хан-и ханану, как к своему сыну. Как предполагает индийский историк Кришан Саран Лал, Хан-и ханан стремился создать себе опору среди знати, группировавшейся вокруг Сиди-Моула и недовольной правлением Джелал уд-дина, в то время как другой сын султана — Аркали-хан относился к "святому" явно враждебно.

Сиди Моула дал своим последователям мюридам титулы и чины[827]. Сторонники дервиша намеревались возвести его на престол в качестве халифа[828].

Двум своим приверженцам — котвалу Мир Махсуну и Наттаи Пехлевану Сиди-Моула поручил убийство султана в пятничной мечети; Дели он намеревался захватить с помощью 10 тыс. своих сторонников. Но в результате предательства заговор был раскрыт. По приказу султана казн Джелал уд-дин Кашани был заключен в Бадауне, "люди уважаемые", бывшие в подозрении у султана, — высланы из Дели, а Сиди-Моула был приговорен к казни и брошен под ноги слона[829].

Политическая деятельность многих представителен суфийских орденов активизировалась в середине XIV в. Как отмечает Барани, при Мухаммеде Туглаке стали обычным явлением казни "улеймов, шейхов, сайидов, суфиев, каландаров"[830].

Только за посещение суфийского шейха впал в немилость арабский путешественник Ибн-Батута. Последний посвящает немало страниц своего труда жестоким расправам над шейхами[831], связанными нередко с теми или иными политическими выступлениями против султана.

Покровительство султана Фируз-шаха (преемника Мухаммеда Туглака) суфийским ханека, его дружба с шейхами [832] были звеньями в его политике, направленной на подавление феодальных мятежей и народных движений.

Приведенные данные позволяют утверждать, что суфийские ханека в XIII–XIV вв. владели большими богатствами, источником которых являлась, в частности, феодальная земельная собственность. Проповедь некоторых этических идеалов суфиев, а также их участие в выступлениях против султанов обеспечивали им в отдельных случаях поддержку широких слоев населения. Однако связи их с феодальной средой становились все более прочными, что определяло их участие в борьбе между различными феодальными группировками в государстве делийских султанов.

Сочувствием и поддержкой пользовалась в народе пропаганда дахрийа[833]. Их руководителем был Ахмад Бихари, житель города Дели[834]. Он был тесно связан с суфиями и известными суфийскими шейхами. По свидетельству "Манакиб ул-Асифа", Ахмад Бихари часто навещал шейха Шараф уд-дина Маунаири и был с ним в дружеских отношениях[835]. Этот "одержимый безумием человек" проповедовал свое учение тайно; он издевался над пророком Мухаммедом, отрицал его святость как человека, имевшего девять жен. Делийские улемы заявили султану Фируз-шаху, что Ахмад Бихари заслуживает за свои высказывания смерти. Султан созвал знатных города, которые и вынесли Ахмаду смертный приговор[836]. Его последователи были высланы в различные города. "Таким образом, — заключает Фируз-шах, — порочность этой секты грязноголовых была уничтожена"[837].

Борьба торгово-ремесленных городских слоев находила отражение не только в деятельности различных сект, но и в открытых восстаниях, активными участниками которых были низшие слои городского населения. Крупное городское восстание произошло в Дели в 1301 г., в период правления Ала уд-дина Хилджи. Восстание возглавил раб[838] бывшего котвала Дели Малика Фахр уд-дина по имени Хаджи-Моула, человек "неистовый, неустрашимый и озлобленный". По свидетельству Барани, "народ Дели" был доведен до крайности "притеснениями и террором" нового котвала Тармади. Этим-то недовольством, подчеркивает Барани, и воспользовался Хаджи-Моула, поддержанный приближенными и креатурой старого Котвала. Составив Ложный Документ, содержавший якобы приказ султана о казни Тармади, Хаджи-Моула и его последователи ворвались в дом котвала и убили его. Восставшие захватили резиденцию султана Кушк-и лал (Красный дворец), освободили томившихся здесь узников, овладели казной и султанской оружейной; деньги и оружие были розданы народу. Восставшие провозгласили султаном некоего Алави, потомка по материнской линии султана Шамс уд-дина Илтутмыша, проживавшего в Старом Дели, вдали от государственных дел[839]. Знатных людей города насильно приводили к Алави для выражения ему своей покорности. Восстание в Дели было подавлено вступившими в город войсками делийских военачальников Зафар-хана и малика Хамид уд-дина. В одной из схваток Хаджи-Моула был ранен, Алави схвачен и обезглавлен, все, кто поддерживал Хаджи-Моулу, заключены в тюрьму.

Это восстание, как и многие другие социальные движения в султанате, охватило различные слои населения. В нем участвовали и представители тюркской военной знати. Объяснялось это недовольством правлением султанов династии Хилджи, при которых многие тюркские эмиры и малики времен Илтутмыша и Гийяс уд-дина Балбана, в частности родственники и креатура котвала Фахр уд-дина, лишились должностей и владений. Возведенный на престол Алави был ставленником прежде всего именно этой группы участников восстания. Но основной движущей силой его были "люди города", жестоко эксплуатируемые и притесняемые властями. Об участии в восстании широких слоев городского населения, в частности ремесленников, говорит следующее свидетельство Барани. Малик Амир-и Кух, один из карателей восстания, войдя во главе своего войска в Дели через ворота Бхандар-кала, имел в городе сражения с "башмачниками"[840].

Такими же по составу участников были некоторые восстания периода правления Мухаммеда Туглака. В 1347–1348 гг. после бегства главаря мятежа "эмиров сотен" в Гуджарате Мах Афгана Мухаммед Туглак жестоко расправился с населением Девагири; Но словам историка, наказание постигло "население Девагири, мусульман и индусов, воинов, людей базара"[841]. При этом султане городские движения приняли еще больший размах в связи с усилением налогового гнета. Источники свидетельствуют о частых волнениях и расправах властей с городским населением. Например, жители города Лахора поддержали мятеж местного правителя против султана. Войско под командованием вазира Ходжа Джехана подвергло многих жителей Лахора мучительным казням. Расправой руководил наиб-и вазир Мухаммед ибн-Наджаб. Этот каратель зарекомендовал себя как палач городских движений. По словам Барани, за свою жестокость наиб-и вазир поручил в народе кличку "дракон" и "собака султана"; сам же Мухаммед Туглак называл его "львом рынков"[842]. Судя по данным источников, время правления этого султана, в особенности вторая его половина, было ознаменовано обострением классовой и социальной борьбы, вызванной относительным усилением феодальной эксплуатации, попытками султана укрепить центральную власть в ущерб усилившемуся влиянию отдельных феодалов, правителей областей, неудачами в области внешней завоевательной политики.

Личность Мухаммед Туглака была весьма колоритной. Барани характеризует его как одного из самых образованных людей своего времени. Он не только был хорошо знаком с персидской поэзией, но и сам сочинял стихи, и ни один учитель стихосложения не мог конкурировать с ним. Ни один ученый, каллиграф, поэт, врач, физик не могли соперничать с ним каждый в своем искусстве или устоять в диспутах против сокрушительных, аргументов султана[843]. Что касается религиозных воззрений султана, в этом отношении источники сообщают, на первый взгляд, противоречивые сведения. Например, Ишами, автор "Футух ус-салатин", исторической поэмы, написанной при жизни Мухаммеда и посвященной восставшему против него Ала уд-дину Хасану, первому правителю Бахмаиндского государства, рисует мрачную картину кровавых расправ, султана с населением, говорит о его выступлении против ислама, дружбе и тесных связях с "индусами и йогами"[844]. Эта резкая и осуждающая характеристика Ишами религиозных воззрений Мухаммеда Туглака не может быть объяснена враждебностью автора "Футух ус-салатин" к султану, поскольку она повторяется отчасти Барани, который замечает в своей истории, что султан оставил без внимания заповеди корана и изречения пророка[845].

В то же время Ибн-Батута, также современник Мухаммеда Туглака, говорит о крайней ревностности султана в вопросах религии, о его ортодоксальности[846] и пр. Как справедливо полагает А. М. Хусейн, эти, на первый взгляд, противоречивые данные источников в действительности отражают различные этапы в развитии религиозно-философских воззрений Мухаммеда Туглака. Ко времени прибытия в Индию Ибн-Батуты (334 г.) Мухаммед, по-видимому, не только отказался от своих прежних воззрений, но и начал расправы против всевозможных религиозно-философских сектантских учений, шедших вразрез с ортодоксальным исламом. Это и было причиной того, что Ибн-Батута говорит лишь об одном, последнем этапе в религиозных воззрениях султана, в то время как Ишами, бывший свидетелем лишь первоначального периода правления султана, пишет о всякого рода религиозных сомнениях, имевших место в этот период. Что касается Барани, то он отмечает оба этапа в развитии религиозных воззрений султана[847].

Интересный ответ на этот вопрос дают отрывки из мемуаров или автобиографии, приписываемой перу Мухаммеда Туглака, хранящейся в Британском музее и впервые опубликованной в оригинале и переводе А. М. Хусейном в его монографии. Здесь Мухаммед Туглак замечает, что политическая обстановка не позволила его отцу Гийяс уд-дину Туглаку заниматься религиозными вопросами и он не нашел своему сыну Мухаммеду хорошего имама (духовного наставника). В результате "я верил всем бессмыслицам и вполне заслуживал ада, — писал султан. — Улемы… уклонялись от указания истины; они были жадны в получении доходных мест и совершенно перестали заниматься богословскими науками… Случайно я встретил несколько философов; и, веря, что они находятся на пути истины, я присоединился к ним. Некоторые их речи запали в мое сердце. Во мне возобладал атеизм по мере моих сомнений в существовании бога. Я находился в очень плохом душевном состоянии и в результате ни одно из моих намерений не преуспевало… Важные дела управления, народа, религии и государства пришли в сумятицу. Беспорядок был так велик, что все предпочитали быть язычниками". Дошедший до нас отрывок завершается словами Мухаммеда Туглака о том, что в конце концов он оставил свои сомнения и поверил в существование бога[848].

По-видимому, вся суть вопроса отнюдь не в изменении личных религиозно-философских представлений султана, и, нам представляется, правильнее было бы говорить об изменении в курсе религиозной политики. XIII в. — первая четверть XIV в. были временем распространения в Делийском султанате суфизма и других сектантских и религиозно-философско-этических учений и течений. Как было показано на примере суфизма, одни и те же течения могли охватывать различные социальные группы; в числе последователей суфийских и других орденов были как представители знати, так и отдельные члены правивших домов. Ко второй же трети XIV в., в период обострения в султанате социальной и политической борьбы, многие из этих течений превратились в знамя этой борьбы, которая вызвала необходимость резкого изменения правящей верхушки своего отношения к деятельности многих сект. Изменение курса политики в отношении различных религиозных и сектантских учений сопровождалось жестокой расправой с их проводниками и последователями. "Истязания мусульман, наказание правоверных, — писал Барани, — превратились у него (султана — К. А.) в повседневное занятие и страсть. Многие улемы, шейхи, сайиды, суфии, каландары, писцы и воины были наказаны по его приказу. Не проходило дня или недели без обильного пролития крови мусульман, без того, чтобы не текли потоки крови перед его дворцом"[849]. Ибн-Батута писал, что султан строго карал людей, пренебрегавших молитвами. На городские базары посылались специальные должностные лица, которые наказывали всех, кого находили здесь во время богослужения. Однажды было казнено девять человек. Жестокому наказанию подверглись также сатариины[850] — люди, закрывавшие свои лица покрывалами. А, как известно, в средние века в ряде стран Востока лица закрывали вожди и участники многих сектантских движений. Бадауни называет Мухаммеда "хуни", т. е. кровавый[851].

Широкий размах народных движений в 40-х годах XIV в. поставил Мухаммеда Туглака перед необходимостью применения новых методов в борьбе против них. Как свидетельствуют историки, в последние годы своего правления султан назначил "низкорожденного" винокура Азиз-Хамара наместником Мальвы. Его брата цирюльника Фируза он также назначил на высокую должность. Ему же была поручена расправа с восстанием "эмиров сотен" Девагири и Гуджарата[852]. Тогда же Мухаммед Туглак возвысил несколько лиц "низкого происхождения". Например, Хияну, сыну музыканта-певца, он дал области Гуджарат, Мултан и Бадаун; некоему садовнику поручил дела диван-и вазарет [этих областей], хотя садовники, по словам историка, "являлись самыми низкими людьми"[853]; повара Микаи, сына садовника, и шейха Бабу-и Бак, сына ткача, он также "приблизил к себе, пожаловал икта и должности"[854].

Такая политика диктовалась, с одной стороны, стремлением Мухаммеда Туглака создать среди феодальной верхушки государства новую служилую знать; султан рассчитывал ослабить таким путем позиции могущественных мукта и эмиров и создать в лице новой знати, всем своим положением обязанной ему, послушное орудие своей внутренней и внешней политики. С другой стороны, это была, возможно, попытка противопоставить одни слои торгово-ремесленного населения другим, ослабив таким образом размах городских движений. Но эта политика не дала желаемых результатов. Начало правления преемника Мухаммеда Фируз-шаха ознаменовалось новым размахом народных движений. Начав свое правление кровавыми расправами с сектантами, "еретиками" и "язычниками", Фируз-шах был вынужден тем не менее пойти на определенные уступки торгово-ремесленному населению. В своей автобиографии султан называет большое количество упраздненных им различных феодальных повинностей и поборов, взимавшихся с ремесленников и купцов прежними султанами[855].

Таким образом, одним из результатов народных движений XIII–XIV вв. было некоторое ослабление феодальной эксплуатации торгово-ремесленного населения городов. Но в свою очередь это обстоятельство, а главное — кровавые расправы султанов привели к их спаду.

Новый размах городских движений с середины XV в. был обусловлен дальнейшим развитием городов, ремесленного производства и внутренней торговли, которое стимулировало борьбу широких слоев городского населения против власти феодалов.

Заключение

В конце XII — начале XIII.в. Северная и Северо-Западная Индия, раздробленная и ослабленная многолетней взаимной борьбой раджпутских и других феодальных владетелей, явилась объектом завоевательных походов мусульманских феодалов — тюркских, таджикских, афганских военачальников, выходцев из Средней Азии, Хорасана, Гура. Завоеванные земли были включены в состав эфемерной державы Гуридов, после распада которой вошли частично в пределы государства делийских султанов. Делийский султанат был первым в истории Индии государством, в котором правящая верхушка феодального класса была представлена мусульманами. Укреплению власти султанов способствовала политическая обстановка, связанная прежде всего с угрозой завоевания Северной Индии монголами, утвердившими со временем свое господство в Средней Азии, Афганистане, Иране и совершавшими начиная с 20-х годов XIII в. неоднократные опустошительные набеги на Северо-Западную Индию. Завоевательная политика султанов Дели пользовалась популярностью среди феодалов. Грабительские, захватнические войны, предпринимавшиеся под знаменем "священной войны" против "язычников" — индусов, были не только средством обогащения феодальной верхушки султаната, но и обеспечивали поддержку центральной власти феодалами, поскольку последние не могли предпринимать таких войн за свой страх и риск. Для этого была необходима определенная консолидация феодальных сил. Но границы султаната не были стабильны из-за напряженной борьбы с местными династами и другими представителями индийского феодалитета, стремившимися вернуть свои утраченные позиции, из-за сопротивления, которое оказывало завоевателям население, а также из-за частых феодальных мятежей, приводивших к отложению от Дели тех или иных областей.

Наибольших пределов султанат достиг в правление Ала уд-дина Хилджи (1296–1316). В состав его государства входила большая часть Северной Индии, включая территорию современных Пенджаба, Синда, Гуджарата, Уттар Прадеша. В большой части княжеств Раджастхана: Рантхамбхоре, Читоре, Дхаре, Удджайне, Мальве и т. д. (правили султанские наместники из Дели. Походы в Южную Индию поставили в зависимость от султана феодальных правителей Телинганы и Дварасамудры; в Девагири была низложена местная династия. Походы военачальников Ала уд-дина на крайний юг Индии, во владения династий Пандья и Чола, были по существу грабительскими набегами и ограничивались лишь ограблением городов и храмов, захватом богатой добычи. Огромная держава Ала уд-дина представляла собой непрочное военно-административное объединение. К концу его правления от Дели отпало большинство княжеств Раджастхана, Девагири, где восстановили свою власть прежние династы. Гуджарат был потерян в результате мятежа султанского наместника области; прекратили выплату дани вассальные князья юга.

Завоевательную политику Ала уд-дина продолжали его преемники. Однако власть султанов в большинстве отдаленных от Дели областей была чисто номинальной. Во второй половине XIV в. в результате обострения борьбы между различными группировками тюркской феодальной знати границы султаната значительно сузились. Попытки Фируз-шаха (1351–1388) вернуть некоторые из утраченных владений своих предшественников, в частности Синд и Бенгалию, остались безуспешными. К концу XIV — началу XV в. пределы султаната ограничивались лишь областью Дели, Дуаба и немногими городами и округами центральной части Северной Индии.

Государство делийских султанов являлось феодальной монархией. Верхушка правящего класса состояла из чужеземной, главным образом тюркской, феодальной знати; ей принадлежали все ответственные и доходные должности при дворе, войске, в административно-фискальном ведомстве. Представители местного индийского феодалитета частью сохраняли свои позиции, однако находились в подчинении у мусульман. Экономическую основу власти феодалов составляла феодальная собственность на землю, выступавшая в Индии XIII–XIV вв., как и во многих других странах Востока периода средневековья, в форме государственной собственности на землю. Преобладание государственной собственности было связано, в частности, со специфическими особенностями сельскохозяйственного производства, возможного в большей части Северной Индии лишь при условии искусственного орошения; наличие же здесь больших водных магистралей делало основным средством орошения каналы от рек, строительство и содержание которых, требуя огромных материальных и человеческих ресурсов, не могло быть осуществлено частными лицами и находилось в ведении и под контролем организации класса феодалов — феодального государства; собственность государства на основные средства орошения определяла в значительной мере его собственность и на землю. Государство в каждый данный период определяло размер и форму поземельного налога, прикрепляло крестьян к тяглу, возводя обработку земли в степень государственной повинности. Определенная доля урожая — рента-налог — взималась в пользу государства в форме поземельного налога в принципе со всех земель. Налоговый иммунитет отдельных землевладельцев рассматривался как уступка государством данному лицу своих прерогатив. Множественная природа собственности на землю, характерная для феодализма вообще, в Индии XIII–XIV вв. выражалась в существовании в рамках государственной феодальной собственности различных форм феодального землевладения. В условиях относительного экономического подъема второй половины XIV в. имело место некоторое ослабление государственной собственности и развитие различных форм частного феодального землевладения. Это явление было неразрывно связано с усилением экономических позиций феодалов, укреплением их власти над населением своего владения, с увеличением доходов феодалов от эксплуатации крестьянского хозяйства в условиях роста его производительности.

Преобладающей формой частного феодального землевладения или условной феодальной собственности был икта; — ненаследственное владение, держатель которого должен был нести военную службу и не имел прав налогового иммунитета. К концу XIV — первой половине XV в. икта все более превращался в наследственное и в ряде случаев обеленное в налоговом отношении владение, хотя еще и обусловленное государственной службой. В этот же период широкое распространение получила другая форма феодальной собственности — инам, — являвшаяся по условиям пожалования и держания наследственным и обеленным владением. Развитие формы частной феодальной собственности, не обусловленной службой государству (милк), также было связано с относительным ростом производительных сил, поскольку одним из путей образования этой формы землевладения было возделывание целины путем обводнения. Вместе с тем начали складываться и достигли некоторого развития вассальные отношения между самими феодалами. Однако в XIII–XIV вв. поземельная и личная зависимость складывалась не столько между пришлыми феодалами-мусульманами, сколько между немногочисленным слоем мукта (владельцы икта), представителями мусульманской знати, и более значительной группой местных феодалов-индусов.

Усиление экономических и политических позиций феодалов, в частности наместников областей — мукта, стимулировало их сепаратизм и привело в XV в. к феодальной анархии и территориальному распаду Делийского султаната.

Необычайная пестрота, характерная для аграрных отношений эпохи феодализма вообще, усугублялась в средневековой Индии кастовыми и религиозными различиями. В XIII–XIV вв. в Северной Индии существовали различные типы общины, известной в феодальной индийской персоязычной литературе под арабо-персидским термином "джамиат". Преобладающим типом общины' (во всяком случае в Дуабе и в области Дели) была соседская община с характерной для нее индивидуальной собственностью на крестьянские наделы и коллективной на часть пустошей, лесов и пр. Внутри такой общины значительного уровня достигла имущественная дифференциация, наметилась четкая грань между малоимущими и зажиточными крестьянами. Из массы общинников резко выделялась феодализировавшаяся общинная верхушка, представленная прежде всего должностными лицами общины (старостой деревни или округа — мукаддам, чауд-хари, хута; писцом — патвари и др.). Общинная верхушка, выступая в качестве посредника между феодальным фиском и крестьянами, не только имела в своем распоряжении освобожденные от государственных налогов земли, но и облагала общинников в свою пользу определенными сборами "кисмет-и хути" ("доля хута"). Рост имущественного неравенства среди индийского крестьянства имел своим следствием обезземеливание части общинников. Последнее нашло отражение не столько в скоплении в городах большого числа деклассированных элементов, людей, работавших по найму, и т. д., сколько в распространении издольной аренды на земле феодала. Наряду с сельской общиной в Северной Индии существовали более примитивные формы, в которых степень имущественной и социальной дифференциации была еще весьма ничтожной. Это относится прежде всего к формам общины, бытовавшей среди различных племен и кастово-сословных групп, населявших некоторые округи в Синде, Пенджабе, Гуджарате, Мальве, а также Дуаб (тхатты, хохары, бхилы, мина, меры, мевати и др.).

Продукт, создаваемый трудом крестьян, присваивался в форме ренты-налога феодалом, если он располагал иммунитетными привилегиями, поступал целиком в пользу государства, если земля принадлежала казне, или распределялся между казной и землевладельцем (мукта или маликом). В XIII–XIV вв. преобладающей формой ренты-налога была смешанная — натурально-денежная. Размер и форма налога не были точно фиксированы и определялись в каждый данный период различными экономическими и. политическими интересами феодального государства. Усиление налогового гнета обусловливало, как правило, снижение производительности крестьянского хозяйства и сокращение производства.

Эксплуататорская внутренняя и грабительская внешняя политика мусульманских правителей вызывала протест широких слоев населения. Упорное сопротивление оказывали завоевателям свободные племена и общины; их борьба с завоевателями была не только освободительной, но носила также антифеодальные черты. Формой классового протеста против феодального гнета было массовое бегство крестьян, угонявших скот, сжигавших свои посевы. Многие народные движения, в частности движения городских низов, — происходили в форме религиозного сектантства, получившего как среди индуистского, так и мусульманского населения Северной Индии особенно сильный размах во второй четверти — середине XIV в. В связи с тем что в условиях преобладания государственной земельной собственности основной формой эксплуатации был государственный поземельный налог и другие казенные поборы, взимавшиеся чиновниками фискального ведомства, отдельные народные выступления имели место в рамках того или иного феодального мятежа, направленного против султанской власти. Борьба народных масс, несмотря на незрелость ее форм, имела огромное значение. Под давлением народного недовольства султаны нередко были вынуждены проводить более мягкую налоговую политику, что создавало относительно благоприятные условия для развития производительных сил в сельском хозяйстве и ремесле и определяло в значительной мере прогресс феодальной экономики султаната.

История Делийского султаната XIII–XIV вв. имела несколько этапов развития. Начало XIII в. — 30-е годы XIII в. были временем образования султаната в тех рамках, в которых он существовал до конца века; этот период проходил в напряженной борьбе завоевателей с местными индийскими династами, раджпутскими князьями и другими феодальными владетелями.

Особенность следующего этапа (конец 30-х годов — 90-е годы XIII в.) состояла в обострении взаимной борьбы между различными группировками тюркской феодальной знати за раздел и передел завоеванных земель, за политическое преобладание.

Третий этап может быть датирован концом XIII — 40-ми годами XIV в. Он характеризуется значительным расширением пределов султаната и укреплением позиций чужеземной феодальной знати в результате предпринимавшихся грабительских походов в Индию, южнее гор Виндхия. Этот период был отмечен также укреплением государственного административно-фискального управления, сопровождавшимся некоторым ограничением привилегий феодализировавшейся общинной верхушки и других представителей местных феодалов, являвшихся в предшествовавшие периоды единственными посредниками между государством и крестьянами; попытками укрепления государственной собственности на землю, резким усилением феодальной эксплуатации, обострением классовых противоречий, упадком сельского хозяйства.

Следующий этап в развитии Делийского государства охватывает 40-е годы — конец XIV в. Проводившаяся в этот период налоговая политика султанов — Мухаммеда Туглака в последние годы его правления и главным образом Фируз-шаха была направлена на некоторое ослабление феодальной эксплуатации. Эта политика способствовала значительному улучшению состояния хозяйства в ряде областей государства, что выразилось в росте продуктивности крестьянского хозяйства, снижении цен на хлеб, рис и другое продовольствие, в возделывании нови и запущенных земель, улучшении состояния ремесла и т. д. Связанные с экономическим развитием Индии укрепление частного феодального землевладения, усиление экономических и политических позиций как мусульманских, так и местных индусских феодалов привели к росту их сепаратизма и ослаблению центральной власти. Последнее десятилетие XIV в. характеризовалось анархией и, наконец, территориальным распадом государства.

Образование на территории Северной Индии Делийского султаната вопреки мнениям некоторых специалистов (М. М. Ковалевский, Морленд), утверждавших, что феодализм был привнесен в Индию завоевателями, не сопровождалось созданием в стране нового общественного строя. Немало бытовавших в Северной Индии в период, предшествовавший мусульманскому завоеванию, феодальных институтов получило в XIII–XIV вв. в рамках Делийского султаната свое дальнейшее развитие. Мусульманское завоевание привело главным образом к перераспределению земельной собственности, переходу многих земель от индийских владетелей в руки представителей пришлой феодальной знати; оно привело также к насаждению новой для Индии арабо-персидской земельно-налоговой и тюркско-монгольской военной терминологии и приспособлению норм шариата к существовавшим в Индии феодальным институтам. Установление власти пришлой мусульманской военно-феодальной знати и ее потомков не устранило полностью эксплуатации крестьян представителями местного феодалитета, в частности феодализировавшейся сельской верхушкой; следствием этого было увеличение норм феодальной эксплуатации по сравнению с предшествовавшим периодом.

Таким образом, XIII–XIV века в истории Северной Индии были периодом дальнейшего развития и укрепления феодального способа производства.

Список

использованной литературы

Произведения классиков марксизма-ленинизма

Маркс К., Британское владычество в Индии (К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. 9, изд. 2).

Маркс К., Капитал, т. III, М., 1949.

Маркс — Энгельсу 2 июня 1853 г. (К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. XXI, изд. 1).

Маркс — Энгельсу 14 июня 1853 г. (К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. XXI, изд. 1).

Маркс К., Формы, предшествующие капиталистическому производству, М., 1940.

Маркс К., Хронологические выписки по истории Индии (664–1858 гг.), М., 1947.

"Материалы Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. Из неопубликованных рукописей Карла Маркса" ("Советское востоковедение", М., 1958, № 3).

Энгельс Ф., Крестьянская война в Германии (К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. 7, изд. 2).

Энгельс Ф., Энгельс — Марксу 6 июня 1853 г. (К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. XXI, изд. 1).

Источники (в оригинале и переводах)

ابو ءمر منهاج الدين ءثمان بن سر١ج الدؤن الجولاجلى هدرقات

صرى كص ١٨٦٤ (Абу Омар Минхадж уд-дин Осман бин-Сирадж уд-дин ал-Джузджани, Табакат-и Насири, Калькутта, 1864);.

احمد والكاد ٠ذاريخ شاهى.٠مول به ٠ناولخ ١٩٦٩ ، اطين واغذه (Ахмад Ядгар, Тарих-и шахи мааруф бе тарих-и салатин-и афагане, Калькутта, 1929).

مهر خ;و دهلوى وانلو لا٠.ا٠ اوزة، آباد ٠١٩٣٣ (Амир Хосроу Дехлеви, Туглак-нама, Аурангабад, 1933).

امير حسرو دهاوي كووت الكمال (Амир Хосроу Дехлеви, Куррат ул-камал, предисловие. Фотокопия рукописи Института востоковедения АН УзбССР, Ташкент, иив. № 178.

دن على جا0 تواوج دوك شير ئ هى (Хасан Али-хан, Таварих-и доулет-и Шер-шахи) ("Medieval quarterly", Aligarh [1950–1951], vol. I, № 1).

جو٠اجه رشمد اودين فغول ١لله طس ب ٠كاتأاترشيدى لاهور ١٩٤٧ (Ходжа Рашид уд-дин Фазлулла Табиб, Мукатибат-и Рашиди, Лахор, 1947).

شمس سراج ءثيف تالآج قيروز شاهى كاكته ١٨٩١ India quarterly, Aligarh [1950–1951], vol. I, N 1. (Шамс-Сирадж Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, Калькутта, 1890).

غءا الدين بريى كداريخ فيروز شاهى كس ١٨٦٢ (Зия уд-дин Барани, Тарих-и Фируз-шахи, Калькутта, 1862).

غءاث اودين على ؤن ممل الاسلام كتب رو؛امه ءزوات هتيو ئنانيتروكراد ١٩١٠  (Абд ал-Кадир бин-Мулук-шах Бадауни, Мунтахаб ат-таварих, Калькутта, 1868).

غءاث اودين على ؤن ممل الاسلام كت1ب رو؛امه ءزوات هتيو ئنان (Гийяс уд-дин Али бин-Джамаль, Китаб-и рузнама-йе газават-и Хиндустан, Петроград, 1915).

بحمد قاسم هئدو شا٠ امهزاؤالى فبته تارخ فرشته (Мухаммед Касим Хиндушах Астрабади Феришта, Тарих-и Феришта, т. I). Использован экземпляр, хранящийся в Государственной исторической библиотеке в Москве; титульный лист отсутствует.

شا٠ بداولى مةئذ^ب اتوارخ ءبد أوقادو بن ٠كاكته ١٨٦٨ (Яхийа бин-Ахмад бин-Абдулла Сирхинди, Тарих-и Мубарак-шахи, Калькутта, 1931).

Անուանք քաղաքայն Հնդկայն եզ Պարսէին, "Բանբեր Մ ատեն ադա բանիX" Երեվան" 1958, № 4 ["Наименование городов индийских и персидских" ("Вестник Матенадарана", Ереван, 1958, № 4). Древнеарм. текст с переводом на русск. яз.].

Гийасаддин Али, Дневник похода Тимура в Индию, М., 1958 (перевод с персидское языка).

Abdu-I-Qadir ibn-i Muluk shah al-Badaoni, Muntakhabu-t-tawarikh Transl. from the original Persian and ed. by G. S. A. Ranking, Calcutta, 1898.

Abu Umar-i-Usman Minhaj-ud-din, Tаbаqat-i Nasiri. A general history of the Muhammadan dynasties of Asia, including Hindustan. Тransl. from original Persian manuscripts by Major H. G. Raverty, vol. 1–2, London, 1881.

"Annals of the Delhi Badshahate". Being a translation of the old Assamese chronicle Padshah-Buranji. With introd and notes by Bhuyan S. K. Gauhati, 1947.

Bendrey U. S., A study of Muslim inscriptions with special reference to the inscriptions published in the Epigraphia Indo-Moslemica, 1907–1938, Bombay [1947].

Elliot H. M. and Dawson J., History of India as told by its own historians, vol. III–IV, London, 1841.

"Epigraphia Indo-Moslemica", Calcutta, 1907–1940.

Forbes A. K., Ras Mala, Hindoo annals of the province of Goozerat in Western India, vol. I, London, 1856.

Haji Abdul Hamid Muharrir Ghaznavi, Dastur-ul-albab fi ilm il-hisab, ed. and transl. into English by Sh. Abdur Rashid ("Medieval India quarterly", Aligarh, 1-951, vol. I, N 3–4).

Ibn-Batoutah, Voyages d'Ibn-Batoutah. Texte arabe, accompagne d’une traduction par C. Defremery et R. R. Sanguinetti, t. 3–4, Paris, 1855.

[Mahomed Kasim Ferishta], History of the rise and fall of the Mahommedan power in India till the year A. D. 1612. Transl. from the original Persian [by] J. Briggs, vol. I, London, 1829.

[Shihab ud-din al-Qalqashandi, Subh-ul-asha). An Arab account of India in the 14th century, being translation of the chapters on India from al-Qalqashandi’s Subh-ul asha. Ed. by O. Spies, Aligarh, Muslim univ. press [S. a.].

"Tarikh-i Fakhrud-din Mubarakshah". Ed. by E. Denison Ross, London, 1927. Persian text.

[Umari, al] Masalik ul-absar of Shahabuddin al-Umari (Aligarh) [S. a.].

"The victories of sultan Firuz-shah of Tughluq dinasty". English transl. of Futuhat-i Firuz-shahi by B. Loy ("Islamic culture", Hyderabad, 1941, N 4).

Литература

Али-Заде А. А., Социально-экономическая и политическая история Азербайджана XIII–XIV вв. Баку, 1956.

Алиев Г. Ю., Поэма "Xосров и Ширин" Низами Гянджеви и одноименная поэма Амира Хосроу Дехлеви, М., 1957 (Автореферат кандидатской диссертации).

Антонова К. А., К вопросу о развитии феодализма в Индии (по данным эпиграфики) ("Краткие сообщения Института востоковедения АН СССР", вып. III, М., 1952).

Антонова К. А., Аграрные отношения в Индии накануне английского завоевания ("Известия АН СССР. Серия истории и философии" (М.), т. VI, 1949, № 5).

Антонова К. А., Очерки общественных отношений и политического строя Могольской Индии времен Акбара (1556–1605), М., 1952.

Антонова К. А., Суюргал в Акбаровской Индии ("Ученые записки Тихоокеанского института", т. II, М.—Л., 1949).

Ашрафян К. 3., К истории городских движений в Делийском султанате в XIII–XIV веках ("Советское востоковедение", М., 1958, № 4).

Ашрафян К. 3., К истории развития ленной системы в Делийском султанате в XIV веке ("Советское востоковедение", М., 1957, № 4).

Ашрафян К. 3., "Тарих-и Фируз-шахи" Афифа как исторический источник (к истории Индии второй половины XIV в.) ("Ученые записки Института востоковедения АН СССР", т. XVIII, М., 1957).

Ашрафян К. 3., "Тарйх-и Фируз-шахи" Барани как источник по истории Индии второй половины XIII — середины XIV в. ("Краткие сообщения Института востоковедения АН СССР", вып. XXIII, М., 1957).

Ашрафян К. 3., Аграрный строй в Делийском султанате XIII–XIV вв. ("Ученые записки Института востоковедения АН СССР", т. XXV, М., 1959).

Бакоев М., Хусрав Дехлави и его поэма "Дувалрони ва Хизрхон", Сталинабад, 1957 (Автореферат кандидатской диссертации).

Бартольд В. В., Туркестан в эпоху монгольского нашествия, ч. I–II, СПб., 1900.

Беленицкий А. М., К вопросу о социальных отношениях в Иране в хулагуидскую эпоху ("Советское востоковедение", М.—Л., 1948, т. V).

Беленицкий А. М., К истории феодального землевладения в Средней Азии и Иране ("Историк-марксист", 1941, № 4).

Беляев Е. А., История Индии. Учебное пособие, М., 1936.

Бертельс А. Е., Насир-и Хосров и исмаилизм, М., 1959.

Гамаюнов Л. С., О записях Карла Маркса, сделанных им при изучении книги М. Ковалевского "Общинное землевладение, причины, ход и последствия его разложения" ("Советское востоковедение", М., 1958, № 2).

Гольдберг Н. М., Индийские персоязычные источники в собрании Института изучения восточных рукописей Узбекской АН ("Известия АН СССР. Серия истории и философии", т. I, М., 1944, № 5).

Заходер Б. Н., История восточного средневековья (Халифат и Ближний Восток), М., 1944.

Заходер Б. Н., Мухаммад Нахшаби. К истории карматского движения в Средней Азии в X веке ("Ученые записки МГУ", т. I, вып. 41, М., 1944).

Заходер Б. Н., Сиасет-намэ. Книга о правлении вазира XI столетия Низам ал-мулька, М.—Л., 1949.

Заходер Б. Н., Хорасан и образование государства Сельджуков ("Вопросы истории", М., 1945, № 5–6).

"История Ирана с древнейших времен до конца 18 в.", Л., 1958.

"История стран зарубежного Востока в средние века", М., 1957.

Ковалевский М. М., Общинное землевладение, причины, ход и последствия его разложения, ч. I, М., 1879.

Лихачев А., Золотой клад из динаров патанских султанов Индии ("Записки Восточного отдела Русского археологического общества", т. I, СПб., 1884).

[Никитин А.] Хожение за три моря Афанасия Никитина, 1466–1472 гг., М.—Л., 1948.

Осипов А. М., Александров В. А. и Гольдберг И. М., Афанасий Никитин и его время, М., 1951.

Петрушевский И. П., Внутренняя политика Ахмеда Ак-Койунлу ("Известия Азербайджанского филиала АН СССР", Баку, 1942, № 2).

Петрушевский И. П., Восстание ремесленников и городской бедноты в Тебризе в 1573 г. ("Известия Азербайджанского филиала АН СССР", Баку, 1942, № 3).

Петрушевский И. П., Городская знать в государстве хулагуидов ("Советское востоковедение", М.—Л., 1948, т. V).

Петрушевский И. П., Движение сербадаров в Хорасане ("Ученые записки Института востоковедения АН СССР", М., 1956, т. XIV).

Петрушевский И. П., К вопросу об иммунитете в Азербайджане ("Исторический сборник АН СССР", т. IV, М., 1935).

Петрушевский И. П., К вопросу о прикреплении крестьян к земле в Иране в эпоху монгольского владычества ("Вопросы истории", 1947, № 4).

Петрушевский И. П., К истории института сойургал ("Советское востоковедение", Л., 1949, т. VI).

Петрушевский И. П., Комментарий географический и исторический (в кн.: Хожение за три моря Афанасия Никитина, М.—Л., 1948).

Петрушевский И. П., Очерки по истории феодальных отношений в Азербайджане и Армении в XVI — начале XIX вв., Л., 1949.

Рейснер И. М., Народные движения Индии в период распада державы Великих Моголов (Рукопись).

Рейснер И. М., Некоторые данные о разложении деревенской общины у маратхов в XVII — начале XIX в. ("Ученые записки Института востоковедения АН СССР", т. V, М., 1953).

Рейснер И. М., Очерки классовой борьбы в Индии, М., 1932.

Рейснер И. М., Развитие феодализма и образование государства у афганцев, М., 1954.

Рейснер И. М., "Хронологические выписки по истории Индии" К. Маркса в свете его ранее опубликованных трудов и высказываний по Индии ("Вестник Московского университета", М., 1949, № 4).

Семенова Н. И., Сельская община и феодальное землевладение в государстве Ранджит Синга (Пенджаб первой половины XIX в.) ("Ученые записки Института востоковедения АН СССР", т. XII, М., 1955).

Синха Н. К., Банерджи А. Ч., История Индии, М., 1954.

Agha Abdus-Sattar Khan, Fakhr-i-mudabbir ("Islamic culture", Hyder-abad, 1938, vol. 12, № 4).

Ahmad M. A., The central structure of the Sultanate of Delhi ("Islamic culture", Hyderabad, 1944, vol. 18, № 1).

Ahmad M. A., The foundation of Muslim rule in India (1206–1290 A. D.) ("Proceedings of the Indian history congress, 3rd session, Calcutta, 1939", Calcutta, 1940).

Ahmad M. A., Political history and institutions of the early Turkish empire of Delhi (1206–1290 A. D.), Lahore, 1949.

Ahmad M. A., Sultan Shamsud-din Iltutmish ("Indian historical quarterly", Calcutta, 1937, vol. XIII, № 2).

Ahmad, M. B., The administration of justice in medieval India. A study in outline of the judicial system under the sultans and the bad-shahs of Delhi (1206–1750 A. D.), Karachi, 1951.

Ayangar S. K., South India and her Muhammadan invaders, London, 1921.

Ashraf К. M., Life and conditions of the people of Hindustan (1200–1550), Delhi [S. a.].

Askari S. H., The malfuzat and maktubat of a fourteenth century Saint of Bihar ("Journal of the Bihar research society", Patna, 1948, vol. 34, pt. 3–4).

Avasthy R. Sh. and Ghosh A., References to Muhammadans in Sanskrit inscriptions in Northern India A. D. 730 to 1320 ("Journal of indian history" (Calcutta), 1936 vol. 15, № 44).

Banerjee N. C., Life and times of sultan Alauddin Khalji ("Proceedings of the Indian history congress, 3rd session, Calcutta, 1939", Calcutta, 1940).

Basu К. K., Firm Shah Tugluq as a ruler ("Indian historical quarterly", Calcutta, 1941, vol. 17, № 3).

Borah M. I., Nizamu'd-Din Awliya and his relations with his contemporary sovereigns ("Proceedings of the Indian history Congress, 3rd session, Calcutta 1939", Calcutta, 1940).

"The Cambridge History of India", vol. III (Turks and Afghans), Cambridge, 1928.

Chowdhuri J. N., Commerce and industry in the pre-Mughal period ("Indian historical quarterly", Calcutta, 1948, vol. 24, № 2).

Commissariat M. S., A history of Gujarat. Including a survey of its chief architectoral monuments and inscriptions, 1297–1928 A. D. 1573 A. D., Vol. I, Bombay, 1938.

Dani A. H.; Date of Bakhtyarfs raid on Nadiya ("Indian historical quarterly", Calcutta, 1954, vol. 30, № 1).

Dani A. H., First Muslim conquest of Lakhnor ("Indian historical quarterly", Calcutta, 1954, vol. 30, № 1).

Day U. W., The North-West frontier of the Sultanate during the 13th century ["Indian historical quarterly" (Calcutta), 1941, vol. 17, № 1].

Ewer W., An account of the inscriptions on the Cootub Minar and on the ruins in its vicinity ("Journal of Asiatic society of Bengal" (Calcutta), 1882, vol. 14).

Fergusson J., History of Indian and Eastern architecture, vol. 1–2, London, 1910.

Habib M., Chishti mystics records of the Sultanate period ("Medieval India quarterly", Aligarh, 1950, vol. I, № 2).

Habib M., Hazrat Amir Rhusrau of Delhi, Bombay, 1927.

Habib M., Indian culture and social life at the time of the Turkish invasions ("Journal of the Aligarh historical research institute", Aligarh, 1941, vol. 1, № 2–3).

Habib M., Shaikh Nasiruddin Mahmud Chiragh-i Delhi as a great historical personality ("Islamic culture", Hyderabad, 1946, vol. 20, № 2).

Habibullah А. В. M., Jalaluddin Firuz Khalji: experiment in kingship ("Calcutta review", Calcutta, 1949, vol. 112, № 2).

Habibullah А. В. M., Provincial government under the Memeluke sultans of Delhi ("Indian historical quarterly", Calcutta, 1943, vol. 12, № 3).

Habibullah А. В. M., Reevaluation of the literary sources of pre-Mughal history ("Islamic culture", Hyderabad, 1941, vol. 15, № 2).

Habibullah А. В. M., Sultanah Raziah ("Indian historical quarterly", Calcutta, 1940, vol. 16, № 4).

Halim A., Kolinscription of Sultan Altamash ("Journal of the Royal asiatic society of Bengal. Letters", Calcutta, 1949, vol. 15, № 4).

Husain A. M., Le gouvernement da sultanat de Delhi. Etude critique d’Ibn Battuta et des historiens indiens da 14e siecle, Paris, 1936.

Husain A. M., The rise and fall of Muhammad bin-Tughluq, London, 1938.

Islam R., The age of Firoz shah ("Medieval India quarterly", Aligarh, 1950, vol. I, № 1).

Islam R., A review of the reign of Firoz shah (1351–1388. A. D.) ["Islamic culture" (Hyderabad), 1949, vol. 23, № 4].

Ivanov W., The sect of Imam Shah in Gujarat ("Journal of the Bombay branch [of the] Rjoyal Asiatic Society", 1936, vol. 12).

Kanaujia L. R. S., An historical introduction to the geography of the Tarai region of V. P., Allahabad, 1955.

Kaye J. W., The administration of the East India company, London, 1853.

Lai K. S., History of the Khaljis (1290–1320), Allahabad, 1950.

Makhdoomee M. A., Gunpoweder artillery in the reign of sultan Eltut-mish of Delhi ("Journal of Indian history", Calcutta, 1936, vol. 15, № 44).

Makhdoomee M. A., Mechanical artillery in Medieval India ("Journal of Indian history", Calcutta, 1936, vol. 15, № 44).

Makhdoomee M. A., Organization of Central Government under the Turkish sultans of Delhi ("Journal of Indian history", Calcutta, 1936, vol. 15, № 44).

Mathur M. L., Chitor and Alu-ud-Din Khalji ("Indian historical quarterly", Calcutta, 1951, vol. 27, № 1).

Minorsky V., Tadhkirat al-muluk. A manual of Safavid administration, London, 1943.

Minorsky V., A soyurgal of Qasitn b. Jahangir Aqcoyunlu ("Bulletin of Oriental studies", London, 1939).

Moreland W. H., The agrarian system of Moslem India, Cambridge, 1929.

Nadvi S. S., Literary progress of the Hindus under the Muslim rule ("Islamic culture" (Hyderabad), 1938, vol. 12, № 4).

Nizami Kh. A., Early Indo-Muslim mystics and their attitude towards the state ["Islamic culture" (Hyderabad), 1948, № 4,1949, N 1–4].

Nizami Kh. A., Iltutmish, the mystic ("Islamic culture" (Hyderabad), 1946, vol. 20, № 2).

Nizami Kh. A., Studies on medieval India, Aligarh, 1956.

Nurul Hasan S., Sahifa-i-na’t-i Muhammadi of Zia-ud-din Barani ("Medieval India quarterly" (Aligarh), 1951, vol. I, № 3–4).

Pal D., Ala-ud-Din Khilji's Mongol policy ("Islamic culture" (Hyderabad), 1947, vol. 21, № 3).

Pal D., Ala-ud-Din price control system ("Islamic culture" (Hyderabad), 1944, vol. 18, № 1).

Pal D., Poetry and architecture in the time of Ala-ud-Din Khilji ("Islamic culture" (Hyderabad), 1945, vol. 19, № 3).

Prasad I., History of medieval India from 647 A. D. to the Mughal conquest, Allahabad, 1928.

Qureshi I. H., The administration of the sultanate of Delhi, Lahore, 1944.

Rashid Sh. A., Firus shah's investiture by the caliph ["Medieval India quarterly" (Aligarh), 1950, vol. I, № 1].

Rashid Sh. A., Khawaja Zia ul-Millat Wad-Din Barni, Aligarh [S. a.].

Rieu Ch., Catalogue of Persian manuscripts in the British Museum, vol. I, London, 1879.

Rizvi S. A., Mahdavi movement in India ["Medieval India quarterly", (Aligarh), 1950, vol. I, № 1].

Rose H. A., The Khokhars and Gakkhars in Panjab history ("Indian antiquary", London, 1907, vol. 36).

Roy N. B., Early years and accession of Firuz Shah Tughluq ("Proceedings of the Indian history congress, 3rd session, Calcutta, 1939., Calcutta, 1940).

Roy N. B., Trade, agriculture and industry in West Bengal, 1200 to 1608, as found in the Persian and Arabic sources ("Journal of the Asiatic society. Letters", Calcutta, 1954, vol. 20, № 1).

Saksena B., Alauddin’s market regulations ("Proceedings of the Indian history congress, 3rd session, Calcutta, 1939", Calcutta, 1940).

Sastri K. A. N., History of India, pt. 2, medieval India, Madras, 1950.

"Selections from the state papers of the governors-general of India. Lord Cornwallis". Ed. by G. Forrest, vol. II, Oxford, 1926.

Sindi B. N. B. Kh., The burial place of Sultan Muhammad bin Tughlaq ("Islamic culture", (Hyderabad), 1948, vol. 22, № 1).

Spate О. H. K. and Ahmad E., Five cities of the Gangetic plain ("Geographic review", New York, 1950, vol. 40, № 2).

Spear T. G. P., Delhi its monuments and history, Oxford, 1945.

Srivastava A. L., Origin of Nasir-ud-din Khusrau shah of Delhi ("Indian historical quarterly", Calcutta, 1954, vol. 30, № 1).

Srivastava A. L., The sultanate of Delhi, including the Arab invasion on Sindh 711–1526 A. D., Agra, 1950.

Subbarao R., Relations between the Eastern Ganga rulers and the sultans of Delhi and Bangal during the period A. D. 1205 to 1435 ("Proceedings of the Indian history congress, 3rd session, Calcutta, 1939", Calcutta, 1940).

Syyed S., The postal system during the Muslim rule in India ("Islamic culture" (Hyderabad), 1944, vol. 18, № 3).

Thomas E., The chronicles of the Pathan kings of Delhi, London, 1871.

Tod J., Annals and antiquities of Rajasthan, or the Central and Western Rajput states of India, vol. I, London, 1829.

Waddington H., Adilabad. A part of the "fourth," Delhi ("Ancient, India", Calcutta. 1946, N 1).

Wright, H. N., The coinage and metrology of the sultans of Delhi, Delhi, 1936.

Примечания

1

История Делийского султаната нашла отражение в учебных пособиях, изданных Московским Институтом востоковедения и Moсковским Государственным Университетом [см.: Е. А. Беляев, Истории Индии. Учебное пособие, М., 1936; А. М. Осипов, Индия XII–XV вв. ("История стран зарубежного Востока в средние века", М., 1957), стр. 192–203]. Следует упомянуть также: А. А. Пронин, Государственные реформы делийского султана Ала уд-дина Хильджи (1296–1316) ("Труды Московского института востоковедения", сб. 5, М., 1947); работа, однако, написана не на оригинальных источниках и содержит ряд неточностей.

2

И. М. Рейснер, Некоторые данные о разложении деревенской общины у маратхов в XVII — начале XIX в. ("Ученые записки Института востоковедения АН СССР", т. V, М., 1953); И. М. Рейснер, Очерки классовой борьбы в Индии, М., 1932; К. А. Антонова, Аграрные отношения в Индии накануне английского завоевания ("Известия АН СССР. Серия истории и философии", М., 1949, т. VI, № 5); К. А. Антонова, К вопросу о развитии феодализма в Индии (по данным эпиграфики) ("Краткие сообщения Института востоковедения АН СССР", вып. III, М., 1952); К. А. Антонова, Очерки общественных отношений и политического строя Могольской Индии промен Акбара (1556–1605), М., 1952.

3

Б. Н. Заходер, История восточного средневековья (Халифат и Ближний Восток), М., 1944; Б. Н. Заходер, Хорасан и образование государства Сельджуков ("Вопросы истории", 1945, Кя 5–6); И. П. Петрушевский, Очерки по истории феодальных отношений в Азербайджане и Армении в XVI — начале XIX в., Л., 1949; И. П. Петрушевский, Внутренняя политика Ахмеда Ак-Койунлу ("Известия Азербайджанского филиала АН СССР", Баку, 1942, Кя 2); И. П. Петрушевский, К истории института сойургал ("Советское востоковедение", Л., 1949, т. VI); И. П. Петрушевский, К вопросу о прикреплении крестьян к земле в эпоху монгольского владычества ("Вопросы истории", 1947, № 4); И. П. Петрушевский, Комментарий географический и исторический (в кн.: "Хожение за три моря Афанасия Никитина", М.—Л., 1948); А. М. Беленицкий, К вопросу о социальных отношениях в Иране в хулагуидскую эпоху ("Советское востоковедение", Л., 1948, т. V).

4

К. Маркс, Хронологические выписки по истории Индии (664—1858 гг.), М., 1947.

5

Термин "мусульманский" употребляется нами условно и определяет лишь религиозную принадлежность.

6

"Tarikh-i Fakhrud-din Mubarakshah". Ed. by E, Denison Ross, London, 1927, Persian text.

7

Agha Abdus-Sattar Khan, Fakhr-i-mudabbir ["Islamic culture" (Hyderabad), 1938, vol. 12, № 4], p. 397–404.

8

Ibid., p. 398–401.

9

كاكته ١٠٨٦٤ابو عمر مثهاج الذين ؤن مراج اددين الحوزج1ش طقا0 ذاصرى كاكته (далее — Джузджани, Табакат-и Насири). — Труд Джузджани до сих пор не. опубликован полностью, и использованное в настоящей монографии издание является лишь частью его. Имеется также частичный перевод этого источника на английский язык (см.: Abu Uniiar-i-Usman;Minhaj-ud-din, Тabaqat-i N'asiri. A general history of the.Muhammadan dynasties of Asia including Hindustan, Transl. from’ original Persian manuscripts by Major H. G. Raverty, vol. 1–2, London, 1881).

10

Джузджани, Табакат — и Насири, стр. 211.

11

Там же, стр. 145, 151, 188.

12

Там же, стр. 211, 295.

13

Там же, стр. 275.

14

Там же, стр. 189.

15

خ٠ءا الدين برنى.نارخ قيروز داهى كح٠5ذه ١٨٦٣ (далее — Барани, Тарих-и Фируз-шахи).

16

H. М. Гольдберг, Индийские персоязычные источники в собрании Института изучения восточных рукописей Узбекской АН ("Известия АН СССР. Серия истории и философии", т. I, М., 1944, № 5), стр. 234.

17

Один из списков рукописи "Тарих-и Фируз-шахи" принадлежит Институту востоковедения АН УзбССР.

18

Н. М. Elliot and J. Dawson, History of India as told by its own historians, vol. III, London, 1841, p. 93–268.

19

К. А. Антонова, Очерки общественных отношений и политического строя Моголъской Индии времен Акбара (1556–1605 гг.); А. М. Осипов, В. А. Александров и Н. М. Гольдберг, Афанасий Никитин и его время, М., 1951; И. П. Петрушевский, Комментарий географический и исторический.

20

М. Habib, Hazrat Amir Khusrau of Delhi, Bombay, 1927, 4.

21

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 25.

22

Там же, стр. 361.

23

М. Habib, Hazrat Amir Khusrau of Delhi, p. 101.

24

دمس براج ءفحف ٠ذارأخ قهروزشاهى كاكته ١٨٩١ (далее — Афиф, Тарих-и Фируз-шахи).

25

Там же, стр. 37–39.

26

Там же, стр. 138, 145, 163, 164, 197, 199.

27

Там же, стр. 105.

28

Там же, стр. 175.

29

Там же, стр. 136.

30

Н. М. Elliot and J. Dawson, History of India…, p. 270–271.

31

"Journal of archaeological society of Delhi", 1894.

32

H. M. Elliot and J. Dawson, History of India…, p. 272–276.

33

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 108, 146, 197.

34

يحيى لن اسد بن ءبد الله اسهريثدى تارلخ مبأزكدا هى كلدى ١٩٣١

35

عنى ٠خان توا ربخ دولت شير داص ٥٥ "Medieval Inc a quarterly", voL I, Aligarh, 1950–1951, p. 1–9, varia pag. — Текст "Истории государства Шер-шаха" упоминается в историческом сочинении времени правления могольского падишаха Аурангзеба (1659–1707) "Хуласат ут-таварих". По-видимому, оно использовалось также Абул Фазлом в написании хроники "Аин-и Акбари" и некоторыми авторами вплоть до конца XVIII в.; затем оно было утеряно и лишь в 1921 г. Р. Вильямс обнаружил в Бхопале часть второй главы и шестую главу этого интересного сочинения. Шестая глава была переведена Вильямсом, подлинник же е-был вновь утерян. Английский перевод этой главы и персидский текст второй главы были опубликованы индийским историком Абдур Рашидом в указанном номере журнала "Medieval India quarterly".

36

عبد اوقادر بن ٠نىك شا٠ بدالأى ٠ةممزب اقوارخ ٠كلمكته١٨٦٨

37

فدو شا٠ امهرابالى أرينه ٠ذارإخ يرشه محمد ٧ (далее — Феришта, Тарих-и Феришта). Эхз. сочинения хранится в Госуд. публичной исторической библиотеке в Москве; титульного листа нет.

38

اح٠د واد تار تاربخ دا هى م٠عروب به دار٤لخ ملاطين اقاءئه

39

"Medieval India quarterly", р. 61–99.

40

"The victories of sultan Firuz-shah of Tughluq dinasty". English transl. of Futuhat-i Firuz-shahi by N. B. Royt "Islamic culture" (Hyderabad), 1941, N.4].

41

Ibn Batoutah, Voyages d’lbn-Batoutah. Texte arabe, accompagne d’une traduction par C. Defremery et R. R. Sanguinetti, t. 3, Paris, 1855.

42

Ibid, р. 402, 436.

43

Ibid, р. 432.

44

М. S. Commissariat, A history of Gujarat, vol. I, Bombay, 1938, p. 28–29.

45

М. Бакоев, Хусрав Дехлави и его поэма "Дувалрони в а Хизрхон". Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук, Сталинабад, 1957, стр. 6. — В 1957 г. в Институте востоковедения АН СССР Г. Ю. Алиевым была защищена использованная в настоящей работе кандидатская диссертация на тему: "Хосров и Ширин" Низами Гянджеви и одноименная поэма Амира Хосроу Дехлеви.

46

Амир Хосроу Дехлеви, Куррат ул-камал, предисловие. Фотокопия рукописи Института востоковедения АН УзбССР, инв. № 178, л. 506.

47

Там же, л. 48 б.

48

Там же, л. 49а—50а.

49

М. Habib, Hazrat Amir Khusrau of Delhi, p. 20–21.

50

Махмуд Газневи (999—1030) и правитель династии "Великих Сельджуков" султан Санджар (1118–1157) отличались меценатством, содержали пышные дворы, при которых жило много поэтов.

51

М. Habib, Hazrat Amir Khusrau of Delhi, p. 23.

52

Ibid., p. 38, 41–42.

53

Подробнее о роли некоторых суфийских орденов в социальной и политической борьбе в султанате и политике правивших султанов см. гл. VI.

54

М. Habib, Hazrat Amir Khusrau of Delhi, p. 5.

55

Дж. Неру, Открытие Индии., М., 1955, стр. 257.

56

Н. К. Синха, А. Ч. Банерджи, История Индии, М., 1954, стр. 207; Н. В. Глебов, Развитие демократических традиций в поэзии ирду (рукопись).

57

[Al-Umari], Masalik ul-absar fi mamalik ul-amsar. Ed. by O. Spies, Aligarh [S. a.]; Shihab ud-din al-Qalqashandi, Subh-ul-asha, an Arab account of India in the 14th century. Ed. by О. Spies, Aligarh [S. a.].

58

Անուան ք ք աղա բայն Հնդկայն եզ Պարսէին. "Բանբեր Մատենադարանի". Երեվան. 1958, № 4, էջ 318–328 [Наименование городов индийских и персидских ("Вестник Матенадарана", Ереван, 1958, № 4). стр. 318–328.

59

М. A. Ahmad, Political history and institutions of the early furkish empire of Delhi (1206–1290), Lahore, 1949.

60

Ibid., р. 353.

61

Ibid., р. 354.

62

Xилджи — этническая группа, получившая свое название по расположенной на обоих берегах реки Гильменд (Афганистан) области Халадж, где с весьма отдаленных времен оседали различные кочевые племена. В связи с этим, по мнению некоторых исследователей, невозможно точное определение этнической принадлежности хилджей. Однако, по данным наиболее авторитетных в этом вопросе источников, а также исследователей (В. В. Бартольда, Раверти), хилджи являлись тюрками, с IV в. н. э. поселившимися в Хиладже и воспринявшими некоторые обычаи своих соседей-афганцев (К. S. Lai, History of the Khaljis (1290–1320), Allahabad, 1950, p. 13–15).

63

Вопросы периодизации истории Делийского султаната будут рассмотрены нами в заключительной главе настоящей работы.

64

I. Н. Qureshi. The administration of the sultanate of Delhi, Lahore, 1944.

65

Слова بنده (бендэ), مولا (маула)غلام ١٠ (гуляем) — буквально: раб, بتدا (бэндеги) — буквально: рабство — в персоязычных индийских хрониках употребляются также в терминологическом значении для определения феодала-вассала и вассальной зависимости. Сущность термина хорошо раскрывает Амир Хосроу, писавший в одном из своих сочинений:

Когда шах делает [кого-либо] своим рабом,

Будь его раб из простого народа или из благородных,

Он равно раздает им величие, почетные должности,

большие области;

Так же обстояло дело, если раб был сыном индуса (Амир Хосроу, Туглак-нама, стр. 68). Подробный анализ существа вопроса о формах феодальной зависимости в Делийском султанате и связанной с ними терминологии будет нами дан в специальной статье.

66

I. Н. Qureshi, The administration of the sultanate of Delhi. p. 66–67.

67

Ibid., p. 10.

68

Ibid., р. 49, 51.

69

Ibid., р. 218.

70

Ibid., р. 53.

71

А. М. Husain, The rise and fall of Muhammad bin-Tughluq, London, 1938.

72

Ibid., р. 4. — Причина "вырождения" коренилась, по мнению автора, в том, что при правящих султанах их сыновья-наследники не допускались к государственным делам. По вступлении же на трон эти неопытные правители отдавались праздной жизни и развлечениям; поэтому, как правило, каждая династия была в состоянии дать лишь двух или трех способных правителей, после чего она вырождалась (Ibid., р. 6–9).

73

Ibid., р. 199–212.

74

Ibid., р. 141.

75

К. S. Lai, History of the Khaljis.

76

Ibid., р. 16.

77

Ibid., р. 45.

78

Ibid., р. 30, 295.

79

К. М. Ashraf, Life and conditions of the people of Hindustan (1200–1550), Delhi [S. a].

80

К. M. Ашраф, Представители мусульманского Возрождения и события 1857 г. ("Народное восстание в Индии 1857–1859 гг., М., 1957).

81

К. М. Ashraf, Life and conditions…, p. V–VI.

82

Ibid., p. IV.

83

"The Cambridge history of India", vol. 3. Turks and Afghans, Ed. by Wolseley Haig, Cambridge, 1928.

84

W. Moreland, The agrarian system of Moslem India, Cambridge, 1929.

85

Н. М. Elliot 2nd J. Dawson, History of India as told by its own historians.

86

Имеется в виду территория современного Афганистана.

87

٠ءحمد ثامحءم ءندو شاه اسدترادادى قرشته *وارإخ ورشده ص٤٤، ٤١، ٣ (далее — Феришта, Тарих-и Феришта).

88

Там же, стр. 49.

89

Карматы были участниками широкого антифеодального движения, развернувшегося в IX–XI вв. в некоторых странах Ближнего и Среднего Востока и выдвинувшего лозунги социального равенства (которое, однако, не распространялось на рабов); идеологией карматского движения было учение шиитской секты исмаилитов. В восточной части халифата (Сирия, Ирак, Бахрейн, Иран и др.) исмаилиты именовались карматами, которые позднее выделились в отдельную секту [А. Ю. Якубовский, Иран под властью Арабского халифата. Народно-освободительные движения в Иране ("История Ирана с древнейших времен до конца XVIII века", Л., 1958, стр. 18)]. Некоторые карматские выступления привели к созданию государств, являвшихся по своему существу феодальными.

90

Буквально — служба. Однако в наших источниках употребляется в значении вассальной службы, включавшей как выплату вассалом дани, так и обязательное участие его вместе со своим войском в походах патрона.

91

Феришта, Тарих-и Фершита, стр. 24–26.

92

А. К. Forbes, Ras Mala, Hindoo annals of province of Goozerat in Western India, vol. I, London, 1856, p. 207–209. — Амир Xocpoy и Барани ошибочно утверждают, что до Ала уд-дина Хилджи Гуджарат не знал ни одного завоеватели-мусульманина [М. A. Ahmad, Political history and institutions of the early Turkish empire of Delhi, (1206–1290), Lahore, 1949, p. 141]. Однако еще до Мухаммеда Гури попытку завоевания этой области предпринял Махмуд Газневи. По данным, сообщаемым Феришта, еще в правление Бхим Дева I (1022–1072) Махмуд после неудачной попытки взять хорошо укрепленную крепость Аджмир направился к пограничному между областью Аджмир и Гуджаратом городу Нахрвала. При приближен кии эмира жители покинули город, что облегчило движение завоевателей к знаменитому индийскому храму и городу — Сомнатху. В течение нескольких дней войско Махмуда атаковало массивные стены храма. Несмотря на помощь раджи Нахрвала, Сомнатх был взят и беспощадно разграблен завоевателями. По словам хрониста, Махмуду очень понравилась цветущая область Анхильвары (у мусульманских хронистов Нахрвала — современный Патан) и ее климат, так что он имел даже намерение сделать Нахрвала столицей.

В конце концов Махмуд оставил здесь правителем представителя местного знатного рода, который исправно присылал дань эмиру Газни. Однако впоследствии ставленник Махмуда был убит братом, который утвердил здесь свою власть (Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 32–35).

93

А. К. Forbes, Ras Mala, Hindoo annals of province…, p. 213–214.

94

Ibid., p. 216–220, 229.

95

Ibid., p. 231.

96

Фахр-мудаббир ошибочно относит взятие Аджмира и Дели к одному и тому же году (588 г. хиджры) ("Tarikh-i Fakhrud-din Mubarakshah". Ed. by E. Denison Ross, London, 1927, p. 22. Persian lext). Как известно из других источников, правитель Дели после взятия Мухаммедом Гури Аджмира откупился данью (М. A. Ahmad, Political history…, р. 79, 143).

97

Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 57–58.

98

Там же, стр. 59.

99

А. К. Forbes, Ras Mala, Hindoo annals of province…. p. 233.

100

Еще в 1021 г. войско Махмуда Газневи осадило крепость Гвалиор, правитель которой откупился ценными подарками (Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 16, 62–63). Чанделлские князья продолжали править в отдельных частях Бунделкханда до XVI в. (Н. К. Синха, А. Ч. Банерджи, История Индии, М., 1954, стр. 119).

101

"Tarikh-i Fakhrud-din Mubarakshah", р. 24.

102

К. Sh. Avasthy and A. Ghosh, References to Muhammadans in Sanscrit inscriptions in Northern India A. D. 730 to 1320 ["Journal of indian history" (Calcutta), 1936, vol. 15, N 44], p. 169.

103

Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 58–59.

104

"Tarikh-i Fakhrud-din Mubarakshah", р. 24–25.

105

Н. К. Синха, А. Ч. Банерджи, История Индии, стр. 121.

106

١٨٦٤ابو عمر م٠ئهاج اودين ءثمأن بن سراج اودؤن لجووماتى ص ١٤٧٠١٤٨واصرى ٠كص (далее — Джузджани, Табакат-и Насири).

107

Джузджани, Табакат-и Насири, стр. 150.— Как отмечает переводчик Джузджани Раверта, все известные списки "Табакат-и Насири", кроме двух наиболее старых копий, дают "сахан" (اهن.) что, по его компетентному мнению, является формой  от или  т. е. "купцы", "лавочники" ("Tabaqat-i Nasiri". Transl. by H, G. Raverty, vol. I, London, 1881, p. 557, note 2).

108

Джузджани, Табакат-и Насири, стр. 151.

109

По данным Джузджани, область Лакхнаути была расположена по обоим берегам Ганга. Западная сторона именовалась "Рал" (правильнее Рарх); именно на этой стороне был расположен город Лакхнор. Восточная сторона была известна как Баринда (Банг); здесь находился город Дивкот (Джузджани, Табакат-и Насири, стр. 162). По другим данным, столицей Бахтиар-хана был Дивкот (близ современного Динаджпура).

110

Хутба — торжественная молитва, которая читалась с упоминанием имени правителя.

111

Джузджани, Табакат-и Насири, стр. 151.

112

"Tarikh-i Fakhrud-din Mubarakshah", р. 30.

113

Ibid., р. 26–27.

114

Джузджани, Табакат-и Насири, стр. 141.

115

Там же.

116

Там же, стр. 171.

117

لح ى إن اسد بن عبد ادله ال؛يهرلدى ءذاوخ بارة شأ ٠هىكلآص ١٩٣١ ص ٦٤ (далее — Сирхинди, Тарих-и Мубарак-шах);

ءبد الذادو ون ملنى ناه بداوتى ٠ةتةب الواريخ.٠ىص ١٨٦٨ (далее — Бадауни, Мунтахаб ат-таварих).

118

Джузджэни, Табакат-и Насири, стр. 143–144.

119

Там же, стр. 162–163.

120

У мусульманских хронистов Нагор фигурирует как Лакхнор [А. Н. Dani, First Muslim conquest of Lakhnor ["Indian historical quarerly" (Calcutta), 1954, vol. 30, N 1], p. 11–19.

121

Малик — в данном контексте представитель военно-феодальной знати.

122

Джузджани, Табакат-и Насири, стр. 164.

123

Там же, стр. 176, 179. — Сохранившийся до наших дней храм Махакала был построен лишь в XVIII в. (М. A. Ahmad, Political history…, р. 175–176). Пятничная мечеть — та, в которой читались молитвы в особенно торжественных случаях.

124

Джузджани, Табакат-и Насири, стр. 167.

125

Там же, стр. 172.

126

Под "млеччха" индийцы подразумевали неиндийцев; в данном случае имеются в виду мусульмане.

127

R. Sh. Avasthy and A. Ghosh, References to Muhammadans in Sanscrit inscriptions…, p. 176–177.

128

Ibid.

129

Так назывались военачальники и приближенные Шамс уд-дина Илтутмыша.

130

خ٤٠ الدين برش ى رخ تجبرون شاى كم ١٨٦٣ ص ٢٨؛ ٠ (далее — Барани, Tapиx-и Фируз-шaxи).

131

Джузджани, Табакат-и Насири, стр. 242–243.

132

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 82.

133

Там же, стр. 48–49.

134

R. Sh. Avasthy and A. Ghosh, References to Muhammadans in Sanscrit inscriptions…, p. 181–182.

135

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 131.

136

Там же, стр. 133–134.

137

Там же, стр. 139–141.

138

Там же, стр. 170–171.

139

Там же, стр. 172–173.

140

Там же, стр. 218–219.

141

Там же, стр. 214–215.

142

Там же, стр. 251.

143

См.: К. S. Lai, History of the Khaljis (1290–1320), Allahabad, 1950, p. 85.

144

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 351.

145

A. К. Forbes, Ras Mala, Hindoo annals of the province…, p. 279.

146

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 272.

147

Там же, стр. 273–277.

148

Там же, стр. 277.

149

Там же, стр. 278–282.

150

К. S. Lai, History of the Khaljis, p. 113–114.

151

Здесь следует отметить неисторичность известной легенды о Падмини, жене князя Мевара, из-за которой якобы Ала уд-дин предпринял поход в Читор. Однако об этом не говорится ни в одном из источников XIII–XIV вв.; легенда сложилась, по-видимому, значительно позднее; она была впоследствии некритически воспринята некоторыми исследователями, в частности Джеймсом Тодом, как исторический факт.

152

Барани не сообщает никаких подробностей об осаде Читора, утверждая, что Ала уд-дин "осадил Читор, очень быстро овладел этой крепостью и вернулся оттуда в город [Дели]" (Барани, Тарих-и Фиручз-шахи, стр. 299).

153

J. lod, Annals and antiquities of Rajasthan…, vol. I, p. 315–316.

154

Некоторые подробности см.: M. l. Mathur, Chitor and Ala ud-Din Khalji ["Indian historical quarterly" (Calcutta), 1951, vol. 27. N I], p. 52–69.

155

Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 123.

156

"Tarikh-i Fakhrud-din Mubarakshah", p. 30.

157

Джузджани, Табакат-и Насири, стр. 176, 178–179; см. также: Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 66.

158

Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 71.

159

Там же, стр. 115.

160

К. S. Lai, History of the Khaljis, p. 136.

161

Памятники раджпутской эпической поэзии передают сведения о двух вторжениях мусульман в Джайсалмир. Среди мусульманских хроник лишь "Тарих-и м’асуми" сообщает о взятии этой раджпутской крепости (подробнее см.: ibid., р. 98–99).

162

Ни в одном из основных источников по Делийскому султанату нет упоминания о взятии Джодхпура. Однако в надписи из Джодхпура от 1301 г. Ала уд-дин упоминается как один из правивших здесь монархов (К. S. Lai, History of the Khaljis…, p. 189).

163

Ibid., р. 94–95.

164

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 299–300.

165

К. S. Lai, History of the Khciljis…, p. 97.

166

Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 119.

167

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 250.

168

Там же, стр. 255.

169

Там же, стр. 255–257.

170

Там же, стр. 302.

171

См., например: К. S. Lai, History of the Khaljis, p. 178.

172

Реформы Ала уд-дина будут рассмотрены в следующих главах.

173

К. S. Lai, History of the Khaljis, p. 181–186.

174

Крепость сохранилась до наших дней, однако столица Ядавов. превратилась в деревню, расположенную в 10 милях от Аурангабада (ibid., р. 52–53).

175

S. К. Ayangar, South India and her Muhammadan invaders, London, 1921, p. 77.

176

По словам Барани, вывезенные из Девагири сокровища были так велики, что, несмотря на расточительность преемников Ала уд-дина, большая часть золота, алмазов, жемчуга и всякого рода имущества сохранилась в казне делийских султанов до времени написания Барани его сочинения (Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 223).

177

Там же, стр. 326.

178

К. S. Lai, History of the Khaljis, p. 189.

179

Амир Хосроу передает романтическую историю о том, что жена Ала уд-дина Камала Деви, в прошлом жена гуджаратского раджи, захваченная победителями в 1297 г., зная о том, что Рам Каран, ее бывший супруг, бежал в Девагири, просила Ала уд-дина доставить в Дели ее дочь, Девал Деви. Малик Кафур направил Рам Карану письмо с требованием передать ему Девал Деви. Рам отказался. Тем временем сын Рам Чандры, влюбленный в Девал Деви, но получивший прежде отказ Рам Карана выдать замуж за него свою дочь, возобновил свое предложение. Рам Каран, сознавая свою беспомощность, примирился с мыслью об этом браке и послал свою дочь в Девагири в сопровождении небольшого отряда воинов. По дороге они были атакованы делийским войском. Девал Деви. была захвачена и отправлена в султанский гарем.

180

Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 118.

181

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 326.

182

Там же, стр. 329.

183

К. S. Lai, History of the Khaljis, p. 196.

184

ىي٠شكش ر ٠اله (пишкеш) — ежегодный подарок (Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 119).

185

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 330.

186

К. S. Lai, History of the Khaljis, p. 199.

187

Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 119.

188

Там же, стр. 120.

189

К. S. Lai, History of the Khaljis, p. 207–208.

190

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 333.

191

Чатр — зонт, в Индии символ власти.

192

К. S. Lai, History of the Khaljis, p. 214.

193

Феришта, Tapиx-и Феришта, стр. 119.

194

Все эти данные о четвертом походе Малика Кафура в Декан содержатся лишь в "Футух-ус-салатин" Ишами (стр. 325–328). У Барани имеются лишь некоторые сведения, подтверждающие правильность свидетельств Ишами, в частности сообщение о том, что во время болезни Ала уд-дина Малик Кафур находился в Декане (Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 368), а также сообщение о назначении правителем Девагири после возвращения Кафура в Дели зятя Рам Чандры Харпал Дева (К. S. Lai, History of the Khaljis, p. 315–316). Некоторые подробности содержатся также в хронике Феришта (Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 122).

195

М. S. Commissariat, History of Gujarat, vol. I, Bombay, 1938, p. 16.

196

K. S. Lai, History of the Khaljis, p. 131.

197

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 389; Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 125.

198

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 470–471.

199

Там же, стр. 509–515.— В значительной степени стремлением укрепить свое непрочное государство была вызвана попытка Мухаммеда Туглака перенести столицу из Дели в Девагири (1326–1327 гг.), ближе к мятежным областям.

200

Там же, стр. 27.

201

"Тarikh-i Fakhrud-din Mubarakshah", р. 30.

202

Джузджани, Табакат-и Hacиpи, стр. 300.

203

Там же, стр. 280 и др.

204

دمس سراج ءقذبى تا لأخ خنيروزثاهى كلمته ١٨٩١ ص ٣٦ (далее — Афиф, Тарих-и Фируз-шахи).

205

Ibn-Batoutah, Voyages d’Ibn-Batoutah. Texte arabe, accom-pagne (Tune traduction par C. Defremery et R. R. Sanguinetti, t. 3, Paris, 1855, p. 394–395.

206

Ibid., p. 120–121.

207

Ibid., p. 108–109, 121.

208

Несколько позднее Афанасий Никитин, посетивший Бахманидское государство, заметил, что "князья в Индийской земле все хорасанцы, и все бояре также" (А. Никитин, Хожение за три моря Афанасия Никитина. 1466–1472 гг., М.—Л., 1948, стр. 58). В этой связи проф. И. П. Петрушевский писал, что среди мусульманских феодалов Индии преобладал пришлый, неиндийский элемент. Большинство мусульманских феодалов и чиновников состояло из тюрков, афганцев, персов. Среди последних выходцы из Хорасана занимали видное место, особенно среди гражданской бюрократии и связанного с нею крупного купечества (И. П. Петрушевский, Комментарий географический и исторический в кн.: А. Никитин, Хожение за три моря…, стр. 168, прим. 97).

209

Джузджани, Табакат-и Насири, стр. 231–317.

210

Свидетельства Барани, как и многих других источников, отразивших ранние завоевания афганских племен, относятся к афганцам вообще, "и не всегда можно установить, к какому племени или хотя бы к группе племен они относятся" (И. М. Рейснер, Развитие феодализма и образование государства, у афганцев, М., 1954, стр. 49–50).

211

Джузджани, Табакат-и Насири, стр. 315.

212

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 482.

213

Там же, стр. 483.

214

Ibn: Batoutah, Voyages…, р. 362.

215

Этот термин Элнот передает как "foreign amirs" (Н. М. Elliot and J. Dawson, History of India…, p. 252). Некоторые зарубежные исследователи, освещая восстание в Гуджарате 1345 г., склонны полагать, что "эмиран-и садэган" были "вожди наемных отрядов, большей частью чужеземцы, возможно, потомки тех "новых мусульман" или обращенных в ислам монгольских поселенцев (settlers), которые играли значительную роль в истории Северной Индии в период хилджей" (М. S. Commissariat, History of Gujarat, p. 31). Совершенно неправильно интерпретирует этот термин А. М. Хусейн, полагая, что эмирами — садэ (садэган, т. е. сотен) были чиновники, возглавлявшие административные единицы сади (буквально: сто деревень), о которых говорил Ибн-Батута (А. М, Husain, The rise and fall of Muhammad bin-Tughluq, London, 1938, p. 225).

216

В первые годы правления султана Ала уд-дина были приняты жестокие меры против вольницы эмиров из монголов (Бараки, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 252–253). Этому предшествовала расправа султана Насир уд-дина с "новыми мусульманами" (т. е. монголами) и "могущественными потомками рабов султана. Гийяс уд-дина Балбана" (там же, стр. 133–134).

217

Там же, стр. 509–512.

218

Там же, стр. 513–514; см. также: Ibn-Batoutah, Voyages…., р. 365–369.

219

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 514.

220

Там же, стр. 515.

221

Там же, стр. 323–324.

222

Там же, стр. 219.

223

Там же, стр; 219, 334–335 — Об упомянутых терминах см. ниже.

224

Там же, стр. 133.

225

Там же, стр. 252, 283.

226

Некоторые подробности о положении местных индийских феодалов в Делийском султанате будут приведены в главе III.

227

К. Маркс, Британское владычество о Индии (К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. 9, изд. 2), стр. 134.

228

Следует отметить некоторую расплывчатость упомянутых терминов, которые в отдельных случаях могли применяться и в отношении всего находившегося в ведении государства фонда земель, из которого делались также и земельные пожалования феодалам.

229

ضا اودبن بنى تارلخ هبروزشاهلاستغ ١٨٦٢ ص ٦٢٠—٦٢ (далее — Барани, Тарих-и Фируз-шахи).

230

اؤو ءمر ه٠ذهاج اودين ءث٠ان بن سمراج اودذن وذما٠لى حرنات ٠لا ص ملم:ءتد ١٨٦٤ ص (далее — Джузджани, Табакат-и Насири).

231

Любопытно отметить, что чараи в некоторых районах Пенджаба еще в первой половине XIX в. был известен как сбор за пастьбу на лугах общины, собираемый с неполноправных общинников. [См.: Н. И. Семенова, Сельская община и феодальное землевладение в государстве Ранджит Синга (Пенджаб первой половины XIX в.) ("Ученые записки Института востоковедения АН СССР", т. XII, М., 1955, стр. 68)]. Это несомненно свидетельствует о том, что часть невозделываемых земель еще в XIX в. оставалась в собственности крестьянских общин.

232

حمد وامحم ءندوشاه احراؤالى فرثته.نارخ هرشته (далее — Ферншта. Тарих-и Феришта).

233

ص مراج ءفءف 'نارخ نيروز شاص ٠كاكذه ١٨٩١ ص ٢٨ (далее — Афиф. Тарих-и Фируз-шахи).

234

Барани, Tapиx-и Фируз-шахи, стр. 262.

235

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 128–129.

236

См.: Б. Н. Заходер, История восточного средневековья (Халифат и Ближний Восток), М., 1944, стр. 92.

237

Насколько нам известно, в Иране и в некоторых других странах, где термин "икта" имел широкое распространение, слова "иктадар" и "мукта" употреблялись как синонимы.

238

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 63.

239

Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 78.

240

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 166, 187, 220 и др.

241

Al-Umari, Masalik ul-absar, Aligarh [S. a.], p. 32; Al-Qalqashan-di, Subh ul-asha, Aligarh [S. a.], p. 71–72.

242

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 221 и др.

243

В хронике Феришта мы находим едва ли не единственную в наших источниках формулировку, по-видимому, отражающую это формальное содержание термина; имеется в виду свидетельство историка о пожаловании султаном Мухаммедом Туглаком Мухаммеду, сыну Кутлуг-хана, "икта из [земель. — К. А.] области Гуджарат" (Феришта, Тарих-а Феришта, стр. 134). Индийский исследователь К. М. Ашраф определяет икта только лишь как пожалование доли ренты-налога ("Aqta or revenue assignment"), что представляется нам неполным (К. М. Ashraf, Life and conditions of the people of Hindustan (1200–1550). Delhi [S. a.], p. Б8).

244

Al-Umari, Masalik ul-absar, p. 29–32.

245

К. M. Ashraf, Life and conditions…, p. 29.

246

Ibn-Batoutah, Voyages d’Ibn-Batoutah. Texte arabe, accompagne d’une traduction par C. Defremery et R. R. Sanguinetti, t. 3, Paris, 1855, p. 402.

247

Ibid., р. 432–440.

248

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 297.

249

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, — стр. 61–63. — Историк сообщает о пожаловании султаном Шамс уд-дином Илтутмышем деревень в Дуабе 2 тыс. всадников. Барани пишет также о том, что султан Гийяс уд-дин Балбан "дал им (своим военачальникам-маликам. — К. А.) в качестве жалованья… деревни" (там же, стр. 29). Икта областей Кара, Ауда, Самана, Мултана, Лахора, Ханси, Сирхинда, Бадауна в разное время передавались султанами представителям военно-служилой феодальной знати (там же, стр. 40, 220,481: см. также: Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 395, 415; Ibn-Batoutah., Voyages…, р. 279); — كص ١٩٣١ ص ١٩٨، ١٩٣، ١٨٩، ٦٤، يرتى بن احممد بن ءبد٠ اس اريرإدى دارلخ مبأ رك شاهى (далее — Сирхинди, Тарих-и Мубарак-шахи).

250

Джузджани, Табакат-и Насири, стр. 207–208.

251

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 414.

252

Там же, стр. 292. — В этой связи мы позволяем себе не согласиться с категорическим утверждением Раверти, переводчика и комментатора "Табакат-и Насири", что понятие "home" (дом, родина) не было известно на Востоке ("Tabaqat-i Nasiri", Transl. by H. G. Raverty, vol. I, London, 1881, p. 632).

253

Джузджани, Табакат-и Насири, стр. 199.

254

Там же, стр. 234.

255

Там же, стр. 282.

256

Там же, стр. 275.

257

Там же, стр. 233.

258

اس خ٠لرو تئقذ1مع اوردو وواد ٩٣٣ ١ ص ٢٦، ٢٠ (далее — Амир Хосроу, Туглак-нама).

259

Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 139.

260

[Mahomed Kasim Ferishta], History of the rise and fall of the Mahommedan power in India till the year A. D. 1612. Transl. from ilifeoriginal Persian [by] J. Briggs, vol. I, London, 1829, p. 432.

261

Джузджани, Табакат-и Насири, стр. 604, 628, 690, 753, 791.

262

Там же, стр. 346, 388, 732 и др.

263

Амир Хосроу, Туглак-нама, стр. 26, 65.

264

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 288.

265

Сирхинди, Тарих-и Муборак-шахи; Бадауни, Мунтахаб ат-тааарих, стр. 233.

266

Бадауни, Мунтахаб ат-таварих, стр. 84, 1731—Единственное упоминание термина "джагир" в источниках XIII–XIV вв. нам удалось отметить в сочинении Барани; но здесь этот термин имеет несколько иной оттенок — но сравнению со значением, в котором он употреблялся в XVII в. (Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 40). Термин "джагир" параллельно с "икта" в значении земельного пожалования употреблялся также и Фериштой (Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 65, 68, 71, 76, 92, 101, 112, 124).

267

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 76, 438.

268

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 276, 455, 500.

269

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 61.

270

Там же, стр. 62.— В данном контексте под маликом понимается не представитель военной знати, а собственник-феодал. Говоря о попытке конфискации Балбаном икта в Двуречье, М. М. Ковалевский справедливо заметил: "Уже в середине XIII в. владельцы икта стремились к приравнению своих владений к виду полной и бесповоротной собственности, известной под названием "милк" (М. М. Ковалевский, Общинное землевладение, причины, ход и последствия его разложения, ч. I, М., 1879, стр. 135).

271

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 63, 64.— Приведенное свидетельство источника показывает неправильность следующего утверждения М. Ковалезского: "Какова бы ни была действительная причина, по которой вышеизложенный проект навсегда остался проектом, для нас важно знать лишь то, что султан считал себя вправе отнять дарованные его предшественниками икта, а владельцы последних не решались оспаривать у него этого права" (М. М. Ковалевский, Общинное землевладение…, ч. I, стр. 135).

272

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 319.

273

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 95.— Цитируется в переводе К. А. Антоновой (К. А. Антонова, Очерки общественных отношений и политического строя Могольской Индии времен Акбара (1556–1605), М., 1952, стр. 69–70.

274

Амир Хосроу, Туглак-нама, стр. 62.

275

Барани пишет: "В течение четырех лет и четырех месяцев его правления он предоставил улемам много пенсий, увеличил жалованье войску, и те самые деревни и земли, которые в правление Ала уд-дина были отобраны в халисе, в его правление люди получили обратно" (Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 382–383).

276

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 95, 96.

277

"The victories of sultan Firuz-shah of Tughluq dinasty". English transl. of Futuhat-i Firuz-shahi by B. Loy ["Islamic culture" (Hyderabad), 1941, N 4], p. 463 (далее — "Futuhat-i Firuz-shahi").

278

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 475.

279

Там же.

280

Джузджани, Табакат-и Насири, стр. 661–662; Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 131, 238, 242, 248, 250, 381, 426; Сирхинди, Тарих-и Мубарак-шахи, стр. 83, 138, 168, 169.

281

Сирхинди, Тарих-и Мубарак-шахи, стр. 142, 155, 193, 243.

282

Там же, стр. 155.

283

حدن ءاى خأن لواويخ دولت شير داهى (далее — Хасан Али-хан, Таварих-и доулет-и Шер-шахи; ["Medieval India quarterly" (Aligarh) [1950–1951], vol. I, N 1, p. 6, vafia pag.].

284

Термином "хидмет" (буквально: "служба") Барани определяет вассальную службу, которую несли феодальные владетели Индии, находившиеся в зависимости от султана. Они обязаны были ежегодно отправлять султану дань и отряд воинов для участия в-походах. Отказ феодала от исполнения хидмета нередко приводил к превращению вассального княжества в провинцию, управляемую султанским наместником (Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 326–330, 389). Термин "хидмет" в аналогичном значении встречается и в-более раннем источнике (Джузджани, Табакат-и Насири, стр. 737 и др.). Хотя Афиф, пользуясь этим термином, как и некоторые-другие историки, для определения дани, вассальной службы, вкладывает в него и другое понятие: регулярные подарки султану от мукта областей.

285

Ibn-Batoutah, Voyages…, р. 226, 234, 245, 370, 371.

286

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 267, 268.

287

Там же, стр. 269, 409.

288

Там же, стр. 341; см. также стр. 396, 432.

289

Там же, стр. 441.

290

Наибы — заместители мукта; назначались в случае, если мукта имели придворные должности и обязаны были находиться в столице.

291

Афиф, Тарих-и фируз-шахи, стр. 500.

292

Там же, стр. 221.

293

Там же.

294

Имеется в виду уже приводившийся рассказ Барани о воинах-иктадарах, смотревших на свои владения как на обеленные имения (инам) (Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 61–63).

295

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 432, 433.

296

Хасан Али-хан, Таварих-и доулет-и Шер-шахи, стр. 3.

297

К. А. Антонова, Очерки общественных отношений и политического строя Могольской Индии времен Акбара…, стр. 69; И. П. Петрушевский, Очерки по истории феодальных отношений в Азербайджане и Армении в XVI — начале XIX вв., Л., 1949, стр. 213.

298

Морленд утверждает, что пожалования в Делийском государстве отличались от пожалований в Могольской Индии тем, что предоставлялись лишь в качестве личного жалованья и не включали средства на оплату войска. (W. Н. Moreland, The agrarian system of Moslem India, Cambridge, 1929, p. 51–52).

299

Ал-Умари, как и другой арабский автор Ал-Калкашанди, сообщает, что ханы, малики и другие представители военной знати' получали от султана икта, доходы с которых составляли их личное жалованье. Воины же не имели земли, их жалованье выплачивалось наличными из султанской казны (Al-Umari, Masalik ul-absar, р. 29; Al-Qalqashandi, Subh ul-asha, p. 71).

300

I. H. Qureshi, The administration of the sultanate, of Delhi Lahore, 1944, p. 155.

301

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 80.

302

Ibn-Batoutah, Voyages…, t. 3, р. 231.

303

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 141.

304

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 431.

305

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 432.

306

Джузджани, Табакат-и Насири, стр. 211; см. также стр. 214 о вступлении Минхадж уд-дина во владение "деревней, пожалованной [ему] в инам".

307

Там же, стр. 583, 584.

308

Там же, стр. 686.

309

Сирхинди, Тарих-и Мубарак-шахи, стр. 91, 99, 103.

310

Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 102, 124, 144, 145.

311

Джузджани, Табакат-и Насири, стр. 680, 681, 821.

312

Имеется в виду рассказ Барани о воинах, получивших от султана Шамс уд-дина Илтутмыша деревни, которые они передали затем по наследству своим детям. Попытка султана Гийяс уд-дина Балбана отобрать деревни вызвала протест со стороны их владельцев, утверждавших, что деревни были пожалованы им на правах инама (Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 61–63).

313

Сирхинди, Тарих-и Мубарак-шахи, стр. 77.

314

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 438.

315

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 67.

316

Там же, стр. 145.

317

خوجه بشدراوددن فغ٩ل اوك ط١حإب ٠كا'فلآات وش٠١دى لاهور ٩٤٧ ١ (далее — Ходжа Рашид, уд-дин, Мукатибат-и Рашида). — В государстве Хулагуидов конца XIII — начала XIV в. союргал был известен как наследственная и обеленная форма землевладения, хотя еще и обусловленная службой. Этот термин историк употребил для определения аналогичной формы землевладения в Индии, известной как инам.

318

Барани, Тарих-и Фаруз-илахи, стр. 62–64, 284.

319

Там же, стр. 283; см. также: Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 109.

320

Мафруз — "отделенный", "выделенный". По всей вероятности, этим термином определялись земли, выделенные из податных списков дивана; в этом значении термины "мафруз" и "инам" — синонимы.

321

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 284. — Английский исследователь Морленд, как нам представляется, преувеличивает зависимость инамов от центральной власти, заявляя: "инамы в действительности зависели исключительно от воли короля и могли в любое время быть отобраны" (W. Н. Moreland, The agrarian system of Moslem India, p. 32).

322

"Epigraphia Indo-Moslemica", Calcutta, 1939–1940, p. 23.

323

Ibn-Batoutah, Voyages…, p. 135, 324.

324

ءياب الدؤن عالى بن بمال لاالآم كذاب ووزداهه ءزوات هئدو٠مةان يتروكراد (далее — Гийяс уд-дин Али, Китаб-и рузнама…)

325

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 333.

326

"Тarikh-i Fakhrud-din Mubarakshah". Ed. by E. Denison Ross. London, 1927, Persian text, p. 35.

327

Джузджани, Табакат-и Hacиpи стр. 584.

328

Там же.

329

Там же, стр. 667.

330

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 558.

331

Ibn-Batoutah, Voyages…, р. 324, 432.

332

Диван-и рисалат — ведомство, куда поступали на имя султана всевозможные прошения; рисалат — буквально: "письма", "послания".

333

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 558.

334

R. Islam, A review of the reign of Firoz-shah ["Islamic culture" (Hyderabad), 1949, vol. 23, N 4], p. 291.

335

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 560.

336

Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 121.

337

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 130, 295, 333; "Futuhat-i Firuz-shahi", р. 459, 460.

338

Ibn-Batoutah, Voyages…, р. 432, 433.

339

М. A. Ahmad, Political history…, р. 351.

340

Как показали работы проф. И. П. Петрушевского, в Иране и некоторых других странах было известно несколько терминологии ческих значений мулка: собственность вообще, собственность на небольшие земельные участки, в частности крестьянские наделы, водовладение, доля ренты-налога. После феодализации входивших в халифат стран мулком стали обозначать как мелкую земельную собственность, так и безусловное владение на правах собственности, отчуждаемой и передаваемой по наследству более или менее значительными территориями с сидящими на них крестьянами; "в этом последнем смысле, — замечает И. П. Петрушевский, — мульк стал обозначать феодальный институт, напоминающий аллод" (И. П. Петрушевский, Очерки по истории феодальных отношений в Азербай-Ожане и Армении, стр. 224).

341

Термин "милк" в упомянутых источниках встречается и в других своих терминологических значениях, в частности — собственности на недвижимость в широком смысле этого слова (см.: Джузджани, Табакат-и Насири, стр. 145; Афиф, Тарих-и Фируз-ишхи, стр. 296).

342

Бадауни, Мунтахаб ат-таварих, стр. 238.

343

Барани, Tapиx-и Фируз-шахи, стр. 283; Феришта, Tapиx-и Феришта, стр. 109.

344

"Epigraphia Indo-Moslemica", 1915–1916, р. 17–18.

345

Xакк — "право"; в терминологическом значении привилегия на присвоение части ренты-налога.

346

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 129.

347

Там же, стр. 130.

348

"Epigraphia Indo-Moslemica", 1915–1916, р. 17–18.

349

Ibid., 1909–1910, р. 28.

350

Ibid., 1921–1922, р. 4–5.

351

Ibid., 1913–1914, р. 6.

352

Ibn-Batoutah, Voyages…, t. 3, р. 432.

353

Афиф, Tapиx-и Фируз-шахи, стр. 130.

354

"Tarikh-i Fakhrud-din Mubarakshah", р. 33–34.

355

М. М. Ковалевский Общинное землевладение…, стр. 121.

356

Там же, стр. 124–126.

357

К. А. Антонова, К вопросу о развитии феодализма в Индии ("Краткие сообщения Института востоковедения АН СССР", вып. III, М., 1952), стр. 31.

358

Можно напомнить, в частности, о строительстве водных резервуаров правителем Аджмира Васул Девом, Курун-раджем Солунки (1072–1094) и его сыном (А. К. Forbes, Ras Mala, Hindoo annals of the province of Goozerat in Western India, vol. I, London, 1856, p. 93, 112–113).

359

Ibid., p. 143, 299–300.

360

Ibid., p. 118–119.

361

Ibid., p. 143.

362

Ibid., р. 153.

363

Ibid., р. 296.

364

J. Tod, Annals and antiquities of Rajasthan, London, 1829, vol. I, p. 195–196.

365

Барани, Tapиx-и Фируз-шахи, стр. 283.

366

Там же, стр. 325, 326, 330.

367

Там же, стр. 399, 514, 516; А. К. Forbes, Fas Mala Hindoo, annals of the province…, p. 289–291.

368

Ibid., р. 287–288, 329, 331–334, 342–343.

369

J. Tod, Annals and antiquities of Rajasthan, vol. I, p. 228–235.

370

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 197–199.

371

Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 59–60, 68; Тарих-и Фахр уд-дин Мубарак-шахи, стр. 26–27; Сирхинди, Тарих-и Мубарак-шахи, стр. 157–158, 167, 194–198, 212–213, 217–218, 223–225; см. также: Н. A. Rose, The Khokhars and Gakkhars in Panjab history ("Indian antiquary", vol. 36, London, 1907, p. 1–9).

372

Джузджани, Табакат-и Насири, стр. 220–222, 227, 256, 260, 280, 287, 294.

373

L. R. S. Kanaujia, A historical introduction to the geography of the Tarai region of U. P., Allahabad, 1955, p. 6–7.

374

Чаудхри — термин индийского происхождения — старшина округа, паргана.

375

Мукаддам (арабск.) — "деревенский староста", соответствует индийскому термину "патвари".

376

Хутэ — представитель сельской верхушки, синоним термина "заминдар", который появился в конце XIII — середине XIV в. и постепенно вытеснил термин "хутэ". По мнению английского исследователя Морленда, это термин арабского происхождения, встречающийся в индианизированной форме в Гуджарате и Конкане (W. Н. Moreland, The agrarian system of Moslem India, p. 236). Мы склонны присоединиться к мнению индийского исследователя Куреши, который полагает, что "хутэ", или, вернее, "хут", происходит от слова "грамакута — сельский чиновник", упоминающегося в "Артахашастре" Каутильи (I. Н. Qureshi, The administration of the Sultanate of Delhi, p. 258).

377

W. H. Moreland, The agrarian system of Moslem India, p. 29–30.

378

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 291.

379

Там же.

380

Балахар — обездоленные слои крестьянства, подвергавшиеся тяжелой эксплуатации, возможно, "неприкасаемые". Этот термин неправильно включается А. М. Хусейном в число терминов, определяющих представителей феодализирующейся общинной верхушки (А. М. Husain, The rise and fall of Muhammad Ibn-Tughluq, London, 1938, p. 224).

381

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 385.

382

Там же, стр. 430.

383

Там же, стр. 554.

384

R. Sh. Avansthy and A. Ghosh, References to Muhammadans in Sanscrit inscriptions…, p. 182–183.

385

Бадауни, называя Хосроу Хасан Барвар-бече, отмечает, что он вступил на престол "с согласия своего племени" (Бадауни, Мунтахаб ат-таварих, стр. 216, 217). По свидетельству Бадауни, Хосроу опирался на "парвари и индусов". Причем парвари историк отождествляет с гуджаратцами, находившимися на службе у Кутб уд-дина Мубарака (там же, стр. 401–408, 409–413).

386

Сирхинди, Тарих-и Мубарак-шахи, стр. 86–88.

387

Ibn-Batoutah, Voyages…, vol. 3. р. 106–109.

388

Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 522.

389

Барани, Фатва-и Джехандари, л. 120 (цит. по кн.: А. М. Husain, The rise and fall of Muhammad bin Tughluq, p. 14).

390

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 425, 427.— Источники расходятся в определении даты смерти Хан-Джехана от 1368 до 1371 г.

391

Бадауни, Мунтахаб ат-таварих, стр. 231, 232.

392

Там же, стр. 157, 199, 216, 274.

393

Сирхинди, Тарих-и Мубарак-шахи, стр. 156.

394

Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 32–33.

395

А. К. Forbes, Ras Mala, Hindoo annals of the province…, p. 171–173.

396

"Selections from the state papers of the governors-general of India lord Cornwallis". Ed. by G. Forrest, vol. II, Oxford, 1926, p. 61.

397

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 382–384.

398

К. А. Антонова, Очерки общественных отношений и политического строя Могольской Индии времен Акбара (1556–1605), М., 1%2, стр. 52.

399

"Материалы Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. Из неопубликованных рукописей Карла Маркса" ("Советское востоковедение", М., 1958, № 3), стр. 4.

400

شها الدين برنى تارلخ قيروز داهى م٠تص ١٨٦٢ ص ٤٧٣ (далее — Барани, Тарих-и Фируз-шахи); هذدوشا٥استر محمد.٥ فرشته تارقخ فرشته ص ٤ ٣ ١ (далее — Феришта, Тарих-и Феришта).

401

Цит. по кн: I. Н. Qureshi, The administration of the Sultanate of Delhi, Lahore, 1944, p. 205.

402

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 473.

403

Цит. по статье Л. С. Гамаюнова, О записях Карла Маркса, сделанных им при изучении книги М. Ковалевского "Общинное землевладение, причины, ход и последствия его разложения" ("Советское востоковедение", 1958, № 2), стр. 42.

404

Курух — персидская миля, равная примерно 2 км.

405

Haji Abdul Hamid Muharrir Ghaznavi, Dastur-ul-albab fi ilm il-hisab. Ed. and transl. into English by Sh. Abdur Rashid ["Aledieval India quarterly" (Aligarh), vol. I, 1951, № 3–4], p. 61.

406

"Epigrpahia Indo-Moslemica", Calcutta, 1909–1910, p. 28.

407

Барани, Tapиx-и Фируз-шахи стр. 307; يحءى إن ١حمد٠ بن عبدالله اوصهرذدى'ذاوإخ ب رك ش1ه كلكده ٩٣١ ١ ص ١٢٦ (далее — Сирхинди, Tapиx-и Мубарак-шахи); ءبد اوقادر بنشاه بداوش ا ودوا ودخ كلكنه ١٨٦٨ ص ١٢٧ (далее — Бадауни, Мунтахаб ат-таварих).

408

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 307.

409

Феришта называет крестьян райа, а старшин — мукадаман (Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 137).

410

م/، صاج ءء٠.:لا نارلذخ ذنءروز داص ١٨٩١ ص ٣٨-٣٧ (далее — Афиф, Тарих-и Фируз-шахи).

411

А. К. Forbes, Ras Mala, Hindoo annals of the province of Uoozerat in Western India, vol. I, London, 1865, p. 241.

412

Разорившиеся от голода или каких-либо других бедствий крестьяне, покинувшие свои дома и занимавшиеся бродяжничеством, были известны в Гуджарате как мовы.

413

Ibn-Batoutah, Voyages d'Ibn-Batoutah, vol. 3, Paris, 1855, р. 299.

414

По всей вероятности, речь должна идти о части продукции.

415

Ibn-Batoutah, Voyages…, р. 299. — О попытках Мухаммеда Туглака улучшить состояние земледелия см. также: Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 499.

416

Мутакаффилам — в современном языке "принявший на себя ответственность". Элиот и Доусон передают его как "надзиратель", а А. М. Хусейн — "контрактор" (Н. М. Elliot and J. Dawson, History of India as told by its own historians, vol. III, London, 1841, p. 250; A. M. Husain, The rise and fall of Muhammad bin Tughluq, London, 1938, p. 176).

417

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 498–499.

418

Мозараэ — договор об аренде земли, устанавливающий долю каждой договаривающейся стороны в урожае.

419

"Medieval India quarterly", р. 72.

420

ibid.

421

Ibid., р. 73.

422

ibid.

423

Сирхинди, Тарих-и Мубарак-шахи.

424

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 136.

425

Феришта, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 68.

426

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 37–38.

427

Цит. по кн.: К. М. Ashraf, Life and conditions of the people of Hindustan (1200–1550), Delhi [S. a.], p. 94, note. 2.

428

Haji Abdul Hamid Muharrir Ghaznavi, Dastur ul-albab fi ilm il hisab ["Medieval India quarterly" (Aligarh), 1951, vol. 1. № 3–4], p. 61.

429

Ibid., p. 63.

430

Ibid., p. 67.

431

В данном контексте под маликами понимаются не представители военной знати, а собственники земель милк.

432

"Tarikh-i Fakhrud-din Mubarak-shah". Ed. by E. Denison Ross, London, 1927. Persian text, p. 33–34.—В аналогичном значении термин "утр" употребляется Ибн-Батутой (Ibn-Batoutah, Voyages…, р. 288).

433

Сирхинди, Тарих-и Мубарак-шахи, стр. 132; см. также: Бадауни, Мунтахаб ат-таварих, стр. 196, 285.

434

Поземельный налог, определяемый термином "харадж", относится историками к крестьянству в целом; последние же в Делийском султанате по своему вероисповеданию были не только индуистами, но в значительной своей части и мусульманами. В этом отношении характерно замечание Сирхинди, который, говоря о походе Тимура в Индию в 1398–1399 гг., пишет: "В страхе перед ним бежали мусульмане городков и городов, селяне — мусульмане и индусы" (Сирхинди, Тарих-и Мубарак-шахи, стр. 165).

435

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 194, 195, 292, 306.—Термин "харадж" в значении всей совокупности податных сборов с земледелия встречается в источниках XIII–XV вв. весьма редко; см., в частности, Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 393.

436

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 94, 99.— Махсул, как и харадж, мог означать также всю совокупность налогов с данной местности (там же, стр. 500). О значении термина "махсул" см.: W. Н. Moreland, The agrarian system of Moslem India, Cambridge, 1929, p. 211, 232. — В. Минорский передает этот термин как "products", "revenue in kind", ("Tadhkirat al-muluk. A manual of Safawid administration". Ed. by V. Minorsky, London, 1943, p. 176).

437

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 164.

438

Там же, стр. 220, 221.

439

Только Барани определяет долю мукта как "долю иктадара и владельца области" хисей-е иктадари ва вилайат-дари (там же, стр. 431).

440

Ибн-Батута отмечает, что Азиз Хамару — правителю области Хазар-Амроха — принадлежала 1/20 (буквально: "половина утра из дохода 1500 деревень") (Ibn-Batoutah, Voyages…, р. 438). По указу Гийяс уд-дина Туглака доля маликов и эмиров в сборах (буквально: в "харадже с икта") могла равняться 1/20, 1/22, 1/15, а также 1/10, (Барани, Тарих-и Фируз-шаха, стр. 431).

441

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 296.

442

Куреши передает этот термин как "irrigation dues", "water rate" (I. H. Qureshi, The administration of the Sultanate of Delhi, P. 241).

443

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 130.

444

Там же.

445

Основной источник по истории Делийского султаната XIII в. — "Табакат-и Насири" не содержит сведений о существовавших в тот период налогах. В другом источнике начала XIII в. — "Тарих-и Фахр уд-дин Мубарак-ашх" указывается лишь размер поземельного налога с мусульман, феодальных собственников — маликов области Лахор. Мы уже приводили из этого сочинения отрывок об установлении султаном Кутб уд-дином Айбеком налога с земель мусульман-маликов в пользу государства в размере 1/20—1/10 урожая вместо взимавшейся прежде ⅕ доли урожая. Следовательно, объем всей ренты-налога, выплачиваемый крестьянами упомянутых земель до уменьшения Кутб уд-дином размера поземельного налога с. землевладельцев, должен был‘значительно превышать ⅕ часть урожая.

446

Как отмечают Элиот и Доусон, "каравани" — синоним индийского "банжара"; передается ими английским словом "corn-dealer", "carrier" (Н.-М. Elliot and J. Dawson, History of India…, vol. III, p. 193).

447

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 306.

448

W. H. Moreland, The agrarian system of Moslem India, p. 37.

449

K. S. Lai, History of the Khaljis, p. 247.

450

Сирхинди, Тарих-и Мубарак-шахи, стр. 214.

451

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 297.

452

Там же, стр. 439.

453

Ibn-Batoutah, Voyages…, р. 245, 370.

454

Барани говорит о "некоторых из знати, которые не имеют деревень и земли" (Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 309).

455

Имеется в виду денежная оплата войска при Ала уд-дине, а также то обстоятельство, что при Фируз-шахе категория воинов "гайр ваджхи" не имела земельных пожалований и получала деньги из султанской казны (Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 296).

456

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 307–308. — По мнению некоторых исследователей, перенесение Мухаммедом Туглаком столицы из Дели в Девагири оказало отрицательное воздействие на состояние крестьянского хозяйства двуречья, поскольку крестьяне были лишены рынка для сбыта своей продукции (W. Н. Moreland, Agrarian system of Moslem India, p. 48–49).

457

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 320.

458

К. S. Lai, History of the Khaljis, p. 267.

459

N. C. Banerjee, Life and times of sultan Alauddin Khalji ("Proceedings of the Indian History congress, 3rd session, Calcutta, 1939"), Calcutta, 1940, p. 799–812; "Cambridge History of India", vol. III; H. К. Синха, A. 4. Банерджи, История Индии, M., 1954.

460

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 381.

461

Там же, стр. 334, 335, 429, 430.

462

Там же, стр. 335.

463

Там же, стр. 383.

464

Там же, стр. 384, 385.

465

Там же, стр. 429.

466

В некоторых случаях земли были возвращены только при Фируз-шахе.

467

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 381.

468

Имеется в виду тюркская знать, избежавшая истребления в дни правления "язычника" Хосроу-хана, объявившего себя султаном под именем Насир уд-дина Хосроу-шаха (1320).

469

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 426.

470

Там же, стр. 430.

471

Там же, стр. 429.— Морленд отмечает, что выражение "существующее и не существующее" (буд ва набуд), передаваемое им как "crop failure", встречается и в "Аин-и Акбари". Автор этого сочинения Абул Фазл, описывая налоговую реформу могольского падишаха Акбара, говорит об исключении из обмера и обложения площадей, урожай с которых был собран с потерями (W. Н. Moreland, Agrarian system of Moslem India, p. 230, note 2).

472

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 431. Мы уже отмечали, что примерно те же размеры ренты с земель милк и доли мукта в продукте приводятся в других источниках.

473

Там же, стр. 429.— Эти термины передаются Морлендом как "discloser of secret profit" и "revenue farmers" (W. H. Moreland, Agrarian system of Moslem India, p. 227).

474

Сравни с ценами, установленными Ала уд-дином на рынках столицы (50 джиталов равнялись одному танка) (Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 305). При султане Фируз-шахе в неурожайный год цена мана пшеницы достигала одного танка (Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 295).

475

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 432.

476

Там же, стр. 470, 471.

477

Данные источников о размере налогов, установленных Мухаммедом Туглаком, недостаточно определенны. Барани сообщает о замысле султана "взимать харадж области Дуаба в двойном размере" اج ولاوت ببنان دو آب ل)ى به ده ودش به ونست سبايد (Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 473). Сирхинди, заимствовавший у Барани сведения о событиях второй половины XIII — середины XIV в., употребляет то же выражение для определения размера установленного султаном хараджа (Сирхинди, Тарих-и Мубарак-шахи, стр. 101, 113). Бадауни, следуя Сирхинди, повторяет это выражение (Бадауни, Мунтахаб ат-таварих, стр. 237). Однако в другом месте своего сочинения, говоря о том же предмете, Бадауни пишет: ياج ان ولاق ده ست مقرر ازود (там же, стр. 228). Злиот и Доусон переводят употребляемое Барани выражение как увеличение налога с земель двуречья на 10 или 5 % (Н. М. Elliot and J. Dawson, History of India… p. 238). Переводчик и комментатор сочинения Бадауни Ранкинг передает аналогичное выражение, употребляемое Бадауни, как увеличение хараджа на 10–20 % (Аl-Badauni, Abdu-l-Qadir, Muntakhabut-tawarikh. Transl. from Persian and ed. by G. S. A. Ranking, Calcutta, 1898, p. 316).

478

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 473. — Нам представляется, что термин "мал" в данном контексте, как и "харадж" в цитированном выше отрывке, означал не поземельный налог, а всю совокупность податных сборов с крестьян. Барани не конкретизирует содержания термина "абваб". А Сирхинди, имея в виду абвабы, говорит, что Мухаммед Туглак "ввел налог (карай ва чаран) так, что домашних животных клеймили, а дома крестьян считали, поля измеряли" (Сирхинди, Тарих-и Мубарак-шахи, стр. 18; об этом см. также: Бадауни, Мунтахаб ат-таварих, стр. 228, 237). Аналогичные налоги, по свидетельству Барани, существовали при Ала уд-дине (Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 287, 305). Куреши отмечает, что некоторые исследователи упоминаемый Барани налог карай читают, как гхари, и передают его, как налог с домов. Однако Куреши убедительно доказывает, что карай — синоним чараи — налога за выпас скота, со скотоводства (I. Н. Qureshi, The administration of the Sultanate…, p. 248). По мнению другого индийского историка, К. С. Лала, кари, или кархи, происходит от санскритского кар, т. е. налог. К. С. Л ал допускает, что этим термином в персоязычных хрониках обозначались различные мелкие поборы, взимаемые время от времени мусульманскими правителями (К. S. Lai, History of the Khaljis, p. 248).

479

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 473. — Сирхинди говорит о страшном голоде, продолжавшемся семь лет (Сирхинди, Тарих-и Мубарак-шахи, стр. 113). Бадауни, повторяя это, ссылается на Сирхинди и отмечает, что не знает, было ли так в действительности или историк несколько преувеличивает (Бадауни, Мунтахаб ат-таварих, стр. 237).

480

Ibn-Batoutah, Voyages…, р. 290, 299, 342.

481

Ibid., р. 372–373.

482

Сирхинди, Тарих-и Мубарак-шахи, стр. 101.

483

А. М. Husain, The rise and fall of Muhammad bin-Tughlaq, p. 136.

484

Ibn-Batoutah, Voyages…, р. 288.— В другом месте своего сочинения путешественник говорит, по-видимому, о том же установлении султана, но относит его к 1335 г.: "спустя два года после нашего прибытия в Индию" (ibid., р. 117).

485

Афиф, Тарих-и Фируэ-шахи, стр. 98–99.

486

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 574.

487

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 309.

488

Бадауни, Мунтахаб ат-таварих, стр. 248.

489

Сирхинди, Тарих-и Мубарак-шахи, стр. 219.

490

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 198–199.

491

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 534.

492

W. Н. Moreland, Agrarian system of Moslem India, p. 61.

493

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 574.

494

Ibn-Batoutah, Voyages d’Ibn Batoutah, vol. 3, Paris, 1855, p. 93.

495

A. K. Forbes, Ras Mala, Hindoo annals of the province of Goozerat in Western India, vol. I, London, 1856, p. 267.

496

Вазир Мухаммеда Туглака Ходжа Джехан соорудил у ворот Джехан-панаха, ставки Мухаммеда Туглака, резервуар, известный как Хауз-и Ходжа Джехан ءنياث,اودؤن ءز بن جمال لام ئتاب زوزنامه سوس٠تان دترومراد ١٩١٠ ص ١٣١ (далее — Гийяс уд-дин Али бин-Джамаль, Ал-Ислам Китаб-u рузнама) см. также надпись от 1271 г. о чистке засорившегося колодца, построенного за 150 лет до этого неким Ибрагимом Абу Бекром Науширваном в Камане (Бхаратпур) ("Epigraphia Indo-Moslemica", 1937–1938, р. 6). Надпись от 1319 г. из Джхалор-Баоли (в округе Байана) о строительстве колодца вазиром и военачальником Ала уд-дина Хилджи Маликом Кафуром ("Epigraphia Indo-Moslemica", 1917–1918, р. 102) и т. д.

497

Надпись от 1281 г. из Палама (область Дели) о сооружении колодца "богатым жителем" Дели Уддхара Учхапури ("Epigraphia Indica", 1913–1914, р. 43–45). Надпись от 1323 г. из Петлада (округ Барода) о построении колодца жителем города Камбэя Хаджи Исмаил Османом Ширази ("Epigraphia Indo-Moslemica", 1915–1916, р. 17–18 и др.).

498

Имеются в виду резервуары, сооруженные султанами Шамс уд-дином Илтутмышем (Хауз-и Шамси) и Ала уд-дином Хилджи (Хауз-и хас).

499

[Al-Umari], Masalik ul-absar, Aligarh [S. a.], p. 25.

500

ص ١٢٨-١٢٠ شمس ب راخ ء-ئجف ءنارخ فيروز شاص كق ١٨٩١ (далее — Афиф, Тарих-и Фируз-шахи).

501

Al-Umari, Masalik ul-absar, p. 25.

502

شراف الدإذن ءلى وازدى خدقر لامه لع ٨٨٨ ١ ٠ ح ٦ ص ٩ ٠ ١ (далее — Шараф-уд-дин Иязди, Зафар-нама).

503

Т. G. Р. Spear, Delhi. Its monuments and history, Oxford, 1945, p. 61.

504

Шараф уд-дин Йязди, Зафар-нама, стр. 109.

505

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 126–128.

506

ه٠حمد 'فاسم هئد٠ وشأه اسدراوالى 9رشته اناروخ قرشته هى ٧٧ (далее — Феришта, Тарих-и Феришта).

507

Даже проведенные Фируз-шахом каналы лишь в течение четырех-пяти месяцев в году снабжали посевы водой, см. указ шаха Акбара о восстановлении канала, проведенного Фируз-шахом (J. W. Каус, The administration of the East India company, London, 1853, p. 21).

508

امير زرو تفاق نامه |ورذكاآلاد ١٩٣٣ ص ٠٣ (далее — Амир. Xocpoy, Туглак-нама); К. S. Lai, History of the Khaljis, Allahabad, 1950, p. 31.

509

Ibn-Batoutah, Voyages…, p. 130, 132.

510

Ibid., p. 133.

511

Афиф, Tapиx-и Фируз-шахи, стр. 128.

512

Ibn-Batoutah, Voyages…, р. 133.

513

Al-Umari, Masalik ul-absar, p. 21.

514

Ibn-Batoutah, Voyages…, p. 132.

515

Ibid., p. 129–132.

516

Ibid., p. 131.

517

M. Habib, Hazrat Amir Khisrau of Delhi, Bombay, 1927, p. 30.

518

Ibn-Batoutah, Voyages…, p. 130–131.

519

Al-Umari, Masalik ul-absar, p. 20.

520

Ibid., p. 20–21; Ibn-Batoutah, Voyages…, p. 93.

521

Ibn-Batoutah, Voyages…, p. 125–130.

522

Al-Umari, Masalik ul-absar, р. 20.

523

Ibn-Batoutah, Voyages…, p. 129.

524

A. K. Forbes, Rrs Mala, Hindoo annals of the province…, p. 267.

525

Афиф, Tapиx-и Фируз-шахи, стр. 296.

526

Al-Umari, Masalik ul-absar, p. 20.

527

Афиф, Tapиx-и Фируз-шахи, стр. 128.

528

A. К. Forbes, Ras Mala, Hindoo annals of the province…, p. 237; Al-Umari, Masalik ul-absar, p. 20.

529

A. K. Forbes, Ras Mala, Hindoo annals of the province…, p. 217.

530

Ibid., p 83.

531

Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 41.

532

[Al-Umari], Masalik ul-absar, р. 21.

533

Ibn-Batoutah, Voyages…, p. 181.

534

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 128.

535

[Al-Umari], Masalik ul-absar, p. 21.

536

"The victories of sultan Firuz-shah of Tughluq dynasty". English transl. of Futuhat-i Firuz-shahi by B. Roy ("Islamic culture", Hyderabad, 1941, № 4, p. 459) (далее — "Futuhat-i Firuz-shahi").

537

T. G. P. Spear, Delhi. Its monuments and history, p. 61.

538

Ibid.

539

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 126–128.

540

H. M. Elliot and J. Dawson, History of India as told by its own historians, vol. III, London, 1841, p. 295.

541

يحيى بن اح٠د بن ءيد الله السيه;ذدى 'ناربخ بمباركأ شاهى (далее — Сирхинди, Тарих-и Мубарак-шахи); см. также: Бадауни, Мунтахаб ат-таварих, стр. 244.

542

Al-Badauni, Buntakhabu-t-tawarikh. Trans, by G. Ranking, Calcutta, 1898, p. 325–326, note 3.

543

Сирхинди, Тарих-и Myбарак-шахи, стр. 131.

544

Бадауни, Мунтахаб ат-таварих, стр. 248.

545

Это название в применении к каналам или какому-либо одному каналу, сооруженному Фируз-шахом, не встречается в использованных нами хрониках.

546

J. W. Kaye; The administration of the East India company, p. 21.

547

О пользовании каналом при шахе Акбаре и дальнейшей судьбе канала (см.: ibid., р. 29, 36–37).

548

Т. G. Р. Spear, Delhi. Its monuments and history, p. 19.

549

Сравни со стоимостью пшеницы — 7–8 джиталов за ман, гороха — 4 джитала за ман.

550

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 128.

551

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 574.

552

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 99, 295.

553

Там же, стр. 196.

554

Там же, стр. 295.

555

Там же, стр. 180.

556

Там же, стр. 294–295.

557

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 305.

558

Там же, стр. 305–309.

559

Там же.

560

Там же, стр. 296.

561

Н. М. Elliot and J. Dawson, History of India…, p. 32.

562

Ibn-Batoutah, Voyages…, p. 405.

563

А. Лихачев, Золотой клад из динаров патанских султанов Индии ("Записки Восточного отдела Русского археологического общества", т. I, СПб., 1884), стр. 55–78.

564

Имеется в виду эпитафия на могиле суфийского шейха Баба Арджун-шаха в Петладе Барода, предки которого происходили из Ферганы, а впоследствии обосновались в Дамохе, область Джабалпур ("Epigraphia Indo-Moslemica", 1915–1916, р. 15); М. S. Commissariat, А history of Gujarat, vol. I, Bombay, 1938, p. 13.

565

R. Sh. Avasthy and A. Ghosh, References to Muhammadans in Sanskrit inscriptions in Northern India A. D. 730 to 1320 ["Journal of indian history" (Calcutta), 1936, vol. 15, N 44], p. 181.

566

С. V. Vadia, History of Medieval Hindu India, vol. 3, p. 211.

567

R. Sh. Avasthy and A. Ghosh, References to Muhammadans in Sanscript inscriptions…, p. 170–171.

568

S. K. Ayangar, South India and her Muhammadan invaders, London, 1921, p. 70.

569

H. M. Elliot and J. Dawson, History of India…, p. 90; S. K. Ayangar, South India and her Muhammadan invaders, p. 72.

570

"Наименование городов индийских и персидских" ["Вестник Матенадарана" (Ереван), 1958, № 4], стр. 320.

571

Там же, стр. 322.

572

Под этим названием Камбей фигурирует в санскритской надписи из Петлада от 1323 г. ("Epigraphia Indo-Moslemica", 1915–1916, р. 17–18).

573

А. К. Forbes, Ras Mala, Hindoo annals of the province…, p. 183–245.

574

Ibn-Batoutah, Voyages…, р. 370.

575

Ibid., р. 184.

576

Ibid., р. 181.

577

Ibid., р. 142.

578

А. М. Husain, Le gouvernement du sultanat de Delhi, Paris, 1936, p. 62.

579

Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 95.

580

Там же, стр. 108.

581

Пирам — в средние века пиратская крепость у входа в Камбейский залив.

582

А. К. Forbes, Ras Mala, Hindoo annals of the province…, p. 312.

583

Афиф сообщает о покупке представителями торгово-ростовщического капитала у ваджхдаров их итлаков (документ на получение содержания из фондов данной области или округа) и последующей продаже полученных по итлаку продуктов (Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 296–297).

584

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 307. — Барани пишет о распоряжении Ала уд-дина, данном чиновникам фиска, следить за тем, чтобы крестьяне по уплате ренты-налога государству продавали бы излишки купцам-посредникам (караваниян).

585

О деятельности откупщиков налогов, несомненно, представителей торгово-ростовщического капитала см.: Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 429, 574.

586

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 307–308.

587

Al-Umari, Masalik ul-absar, р. 22.

588

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 331.

589

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 317 и др.

590

К. S. Lai, History of the Khaljis, p. 279–281.

591

И. M. Рейснер, Индия под властью Великих Моголов ("История стран зарубежного Востока в средние века", М., 1957, стр. 315).

592

Сирхинди, Тарих-и Мубарак-шахи, стр. 165 (мердум-и руста).

593

Амир Хосроу, Туглак-нама, стр. 69.

594

Причиной неустойчивости терминов, применяемых к тому или иному населенному пункту, является не только изменение характера поселения, но и то обстоятельство, что само понятие "город" и противостоящее ему в средневековой европейской лексике "деревня", по-видимому, в значительной мере "были чужды средневековому мусульманскому мышлению" [Б. Н. Заходер, Хорасан а образование государства Сельджуков ("Вопросы истории", 1945. № 5–6, стр. 124)].

595

Афиф неоднократно говорит о Дипалпуре как "великом городе" (Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 37–39). Поэт Хосроу называет Дипалпур "деревней" (Амур Хосроу, Туглак-нама, стр. 62). В одной и той же надписи 1391–1392 гг. город Сагар определяется различными терминами ("Epigraphia Indo-Moslemica", –1931–1932, р. 11–12).

596

Б. Н. Заходер, Хорасан и — образование государства Сельджуков, стр. 125.

597

Деревня или группа деревень, а также других сельских поселений, обнесенные крепостной стеной и превращенные в административный центр, именуются в источниках городом (см., например: Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 125–126, 134).

598

Ibn-Bafoutan, Voyages…, р. 146.

599

Кутб-минар — колонна, заложенная Кутб уд-дин Айбеком и законченная как башня победы Илтутмышем. Замечательный памятник архитектуры.

600

Ibn-Batoutah, Voyages…, р. 146.

601

Т. G. Р. Spear, Delhi. Its monuments and history, p. 43.

602

По некоторым данным, он был начат еще чахаманскими правителями.

603

М. A. Ahmad, Political history and institutions of the early. Turkish empire of Delhi (1206–1290 A. D.), Lahore, 1949, p. 178.

604

W. Ewer, An account of the inscriptions on the Cootub-Minar, and on the ruins in its vicinttu ["Journal of Asiatic society of Bengal" (Calcutta), 1882, vol. 14], p. 489.

605

K. S. Lai, History of the Khaljis, p. 373.

606

W. Ewer, An account of the inscriptions on the Cootub-Minar…, p. 497.

607

Ibid., p. 50–51.

608

T. G. P. Spear, Delhi. Its monuments and history, p. 47.

609

Ibid., p. 45.

610

Джузджани описывает парад или демонстрацию войска, устроенную султаном по поводу прибытия послов от Иль-хана; с целью потрясти их воображение мощью и многочисленностью своего войска Насир уд-дин Махмуд приказал вооружить также жителей, так что вооруженные люди, всадники и пешие, стояли в 20 рядов плечо к плечу от Нового города Килукхари до города, где была расположена ставка султана ابو ءمر ءاخ اودين عدان ؤن.راخ الدين جوزجا٠لى حدقات ة٠برى كمد ١٨٦٤ ص ٢١٧ (далее — Джузджани, Табакат-и Насири).

611

Т. G. Р. Spear, Delhi. Its monuments and history, p. 57.

612

Ibid., p. 64–65.

613

Ибн-Батута утверждает, что Мухаммед Туглак соединил в чертах одной стены все четыре города, получившие общее название Джеханпаннах (Ibn-Batoutah, Voyages…, t. 3, р. 14), однако это не подтверждается данными археологии (Т. G. Р. Spear, Delhi. Its monuments and history, p. 57–58). — Арабский путешественник Шейх Мубарак сообщает, что "Дели состоит из многих городов, которые объединены вместе. Каждый из них имеет собственное название, а Дели — лишь одно из них, но дает свое название всем другим городам" ([Al-Umari], Masalik ub-absar, р. 23).

614

T. G. Р. Spear, Delhi. Its monuments and history, p. 58, 59.

615

Ibn-Batoutah, Voyages… р. 314.

616

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 471.

617

А. М. Husain. The rise and fall of Muhammad bin-Tughluq, London, 1938, p. 118.

618

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 474.

619

Там же.

620

Ibn-Batoutah, Voyages…, р. 314–315.

621

Бадауни, Мунтахаб ат-таварих, стр. 226.

622

Cирхинди, Тарих-и Мубарак-шахи, стр. 99.

623

Там же, стр. 103; Ibn-Batoutah, Voyages…, р. 314.

624

А. М. Husain, The rise and fall of Muhammad bin-Tughluq, p. 109.

625

Эта дата устанавливается А. М. Хусейном из хронограммы даваемой современником Мухаммеда Туглака поэтом Бадр Чачом (А. М. Husain, The rise and fall of Muhammad bin-Tughluq, p. 118).

626

Ibid, p. 115–118.

627

Дхава — испорченное санскритское слово "дхавак", что значит бегун. Персоязычные хронисты употребляли это слово для обозначения и бегуна, и самой почтовой станции [S. Syyed, The postal system during the Muslim rule in India ["Islamic culture" (Hyderabad), 1944, vol. 18, N 3], p. 271, note 2.

628

Сирхинди, Tapиx-и Мубарак-шахи, стр. 99. — Примерно те же данные сообщает Ибн-Батута (Ibn-Batoutah, Voyages…, р. 191–192).

629

W. Н. Moreland, Agrarian system of Moslem India, Cambridge, 1929, p. 49.

630

А. М. Husain, The rise and fall of Muhammad bin-Tughluq. p. 118–122.

631

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 134.

632

Там же, стр. 305–309.

633

Т. G. Р. Spear, Delhi, its monuments and history, p. 22–23.

634

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 299.

635

Сири, как уже упоминалось, один из "городов" (вернее, частей) Дели, возникший вокруг построенного султаном Ала уд-дином Хилджи дворца.

636

Ibh-Batoutah, Voyages…, р. 262.

637

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 128.

638

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 474.

639

А. К. Forbes, Ras Mala, Hindoo annals of the province…, p. 278.

640

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр, 175–176.

641

Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 95. — О "группе из знатных населения города" писал Ибн-Батута (Ibn-Batoutah, Voyages… р. 386).

642

Джузджани, Табакат-и Насири, стр. 317.

643

Обычно они располагались на земле под навесом и пользовались очень небольшим набором несложных инструментов [К. А. Антонова, Очерки общественных отношений и политического строя Могольской Индии времен Акбара (1556–1605), М., 1952, стр. 136].

644

[Al-Umari], Masalik ul-absar, р. 22.

645

Как отмечает А. М. Беленицкий, кархана (в его написании корхона) была одним из наиболее характерных институтов монгольской эпохи в истории Ирана. "Можно считать фактом, что в городах Ирана, накануне монгольского завоевания, уже не существовало рабско-крепостных форм ремесленного труда. И вот в корхона по преимуществу и оживают снова рабско-крепостнические формы эксплуатации ремесленников" [А. М. Беленицкий, К вопросу о социальных отношениях в Иране в хулагуидскую эпоху ("Советское востоковедение", 1948, т. V, стр. 123–124)].

646

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 269–271, 338.

647

Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 123.

648

Al-Umari, Masalik ul-absar, р. 30.

649

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 269–270.

650

Там же, стр. 331. — Шихна (или даруга) в персидских источниках хулагуидского периода известен как ханский наместник в городе [И. П. Петрушевский, Городская знать в государстве хулагуидов ("Советское востоковедение", 1948, т. V, стр. 88)].

651

В каждую пятницу после богослужения во дворец султана со всех четырех "городов" (кварталов Дели) являлись музыканты, борцы, сказители, числом до 4 тыс. человек. "От султана они получали во дворце столько подарков, что каждому доставалось несколько танка" (Афиф, Тарих-и Фируз-шаха, стр. 367–369).

652

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 136.

653

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 250 и др.

654

"Islamic culture", 1949, vol. 23, N 4, р. 289.

655

Передавая "малик-ат-тудджар" как князь, старшина купцов. И. П. Петрушевский подчеркивает тесную связь государя и финансового ведомства в государстве Бахманидов с крупными оптовыми купцами. Махмуд Гаван, происходивший из старинной иранской чиновной знати, занявшись торговлей, прибыл в 1455 г. по торговым делам в город Дабул. Он снискал милости правителя Бахма-нида Ала уд-дина Ахмед-шаха И (1435–1457), пожаловавшего ему придворный титул. При его преемнике Хумайюн-шахе (1457–1461)) Махмуд Гаван получил титул (лакаб) малик ат-тудджара [И. П, Петрушевский, Комментарий географический и исторический ("Хожение за три моря" Афанасия Никитина), стр. 172–173, примеч. 109].

656

М. S. Commissariat, A history of Gujarat, р. 65.— В приведенной надписи, по-видимому, ошибочно указан титул "zaur al-Malik".

657

Ibid., р. 65, note 2.

658

Ibn-Batoutah, Voyages…, p. 244–245.

659

М. S. Commissariat, A history of Gujarat, р. 75.

660

В опубликованном тексте источника, очевидно, ошибочно дается ص ران (сафаран), т. е. медники.

661

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 61.

662

Б. Н. Заходер, Хорасан и образование государства Сельджуков, стр. 130–131; И. П. Петрушевский, Городская знать в государстве Хулагуидов, стр. 94–96.

663

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 429.

664

Итлак является синонимом термина "берат", широко известного в средние века в Иране и ряде сопредельных стран (И. П. Петрушевский, Очерки по истории феодальных отношений в Азербайджане и Армении в XVI — начале XIX вв., Л., 1949, стр. 195).

665

Афиф, Tapиx-и Фируз-шахи, стр. 296–297.

666

"Epigraphia Indo-Moslemica", 1913–1914, р. 43–45. —Под аналогичными терминами "богатый житель" в эпиграфике обычно подразумевались купцы.

667

Цит. по кн.: А. М. Husain, The rise and fall of Muhammad bin-Tughluq, appendix, p. 246–247).

668

"Epigraphia Indo-Moslemica", 1915–1916, p. 17–18.

669

Цит. по кн.: А. М. Husain, The rise and fall of Muhammad bin-Tughluq, appendix, p. 244–246.

670

К. M. Ashraf, Life and conditions of the people of Hindustan (1200–1550), Delhi; p. 126.

671

Барани, Tapиx-и Фыруз-шaxи, стр. 316.

672

Там же, стр. 383–385.

673

Там же, стр. 383.

674

Афиф, Тарих-и Фируз-шаха, стр. 99.

675

В домонгольский период раис был начальником города и его округи; "рейс был первым лицом города и представителем (его. — К. А.) интересов; через него государь выражал свою волю жителям. Очень вероятно, что рейсы, по крайней мере в первое время, назначались из представителей знатнейших местных родов" (В. В. Бартольд, Туркестан в эпоху монгольского нашествия, ч. II, СПб., 1900, стр. 244). В монгольский период раис выполнял определенные полицейские функции. По-видимому, именно в это время происходит идентификация терминов "раис" и "мухтасиб"; в обязанности последнего входило наблюдение за порядком на улицах и базарах, привлечение к ответственности виновных в нарушении правил религии, в попытке обмануть покупателя и пр. (там же, стр. 240–241; см. также Б. Н. Заходер, Сиасет-намэ. Книга о правлении вазира XI столетия Низам ал-мулька, М.—Л., 1949, стр. 320, примеч. 88). Ибн-Батута употребляет термин "раис", как синоним термина "мухтасиб". (Ibn-Batoutah, Voyages…, р. 184).

676

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 290.

677

Бадауни, Мунтахаб ат-таварих, стр. 128; Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 75; Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 33.

678

В хулагуидском Иране и некоторых сопредельных странах эти налоги были известны под терминами "бадж" (подорожная пошлина) и "тамга" (налог со свободного ремесла) (А. А. Али-Заде, Социально-экономическая и политическая история Азербайджана XIII–XIV вв., Баку. 1956; А. М. Беленицкий, К вопросу о социальных отношениях в Иране в хулагуидскую эпоху, стр. 124).

679

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 375; Ibn-Batoutah, Voyages…, р. 117; А. А. Али-Заде, История Азербайджана XIII–XIV вв., М., 1954, т. I, стр. 502 (Диссертация).

680

Ibn-Batoutah, Voyages…, р. 117.

681

4 данга равнялись 1 джиталу (см.: I. Н. Qureshi, The administration of the sultanate of Delhi, p. 99, note I).

682

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 375.

683

"Futuhat-i Firuz-shahi", p. 453. — Об этих сборах упоминает также. Феришта, приводя в своем сочинении отрывок из указа Фируз-шаха, текст которого, по словам историка, был высечен на стене мечети в Фирузабаде (Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 151).

684

Цит. по кн.: I. Н. Qureshi, The administration of the sultanate…, p. 245, 246.

685

"Futuhat-i Firuz-shahi", p. 453; Афиф, Тарих-и Фируз-шахи. стр. 375.

686

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 375.

687

Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 151. — В использованном нами тексте "Футухат-и Фируз-шахи" нет указаний на эти налоги. Однако они упоминаются в рукописи этого сочинения, хранящейся в Британском музее (I. Н. Qureshi, The administration of the sultanate…, стр. 245).

688

"Futuhat-i Firuz-shahi", p. 453; I. H. Qureshi, The administration of the sultanate of Delhi, p. 244–245.

689

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 375: و س٠ةذل جه لأشد ٠زمةن و دوكأن Аналогичным налогом, по всей вероятности, был тах-базари, взимаемый с содержателей лавок на государственной земле ("Futuhat-i Firuz-shahi", р. 453; I. Н. Qureshi, The administration of the cultanate…, p. 245). В Минорский термин "мустагалам" (арабское множ. число от "мустагал") передает как "rents from; more casual sources" (V. Minorsky, Tadhkirat' al-muluk.. A manual of Safavid administration, London, 1943, Commentary, p. 176), а также "rentable property" (Ibid., p. 80). Встречающийся в тексте "Сиасет-наме" термин "мульк-и мустагал" Б. Н. Заходер передает как "имение, производящее хлеб" (Б. Н. Заходер, Сиасет-намэ…, примеч. 74, стр. 318). Как видим, термин "мустагал" приобрел в Индии того времени весьма узкое и специфическое значение.

690

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 374.

691

I. Н. Qureshi, The administration of the sultanate…, p. 246.

692

خيا اودين بردى تارخ فيروز شاص كاكتع٠ ١٨٦٣ ص د (далее — Барани, Тарих-и Фируз-шахи).

693

Там же, стр. 473, 479.

694

Там же, стр. 479.

695

Там же, стр. 480.

696

К. Маркс, Хронологические выписки по истории Индии (664–1858 гг.), М., 1947, стр. 16.

697

بو ءمى ٠ءذهاج الدبءن عثمان بن مراج الدين الموزا٠لى ٥ طتات لا٠ارى ل٠كص (далее — Джузджани, Табакат-и Насири).

698

М. A. Ahmad, Political history and institutions of the early Turkish empire of Delhi (1206–1290 A. D.), Lahore, 1949, p. 225, 226, note 5; H. A. Rose, The Khokhars and Gakkhars in Panjab history ("Indian antiquary" (London), 1907, vol. 36, p. 5).

699

Н. A. Rose, The Khokhars and Gakkhars in Panjab history, p. 9.

700

M. A. Ahmad, Political history…, p. 225.

701

٠ءح٠د امم هندو شاه امتر اؤالى فرش٠تد تاربخ نرشته ص٥٩ (далее — Феришта, Тарих-и Феришта).

702

Там же, стр. 60.

703

Там же, стр. 68.

704

Там же, стр. 26.

705

Н. A. Rose, The Khokhars and Gakkhars in Panjab history, p. 3–4.

706

"Tarikh-i Fakhrud-din Mubarakshah". Ed. by E. Denison Ross, London, 1927, Persian text. p. 26–27.

707

Там же, стр. 29. — Феришта дает селение Рохтак на берегу Инда (Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 60). М. А. Ахмад идентифицирует Дамияк с Даниа, расположенным на запад от реки Джелам (М. A. Ahmad, Political history… р.145).

708

Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 60. — М. А. Ахмад на основании сообщения Ишами, автора "Футух-ус-салатин", утверждает, что убийцей Мухаммеда Гури был "некий мулхид", и делает не совсем обоснованное заключение о том, что Мухаммед Гури был убит исмаилитом (М. A. Ahmad, Political history…, р. 145). Под мулхидами хронисты делийских султанов понимали отнюдь не только исмаилитов, но употребляли этот термин в общем значении слова "еретик" в применении также и к другим мусульманским и немусульманским сектантам. В этой же связи следует отметить неисторичность предания, согласно которому Мухаммед Гури был убит Притхвираджем.

709

Н. A. Rose, The Khokhars and Gakkhars in Panjab history, p. 4.

710

Джузджани, Табакат-и Насири, стр. 195.

711

Там же, стр. 290; Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 71.

712

Джузджани, Табакат-и Насири, стр. 296–297.

713

Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 138. — Сирхинди в качестве глав хохаров называет Гульчандра и Халачуна صى بن احمد إن ءيد اس اوصهرئدى ٠ذاري۶ ب ركل شاهى ككته ١٩٣١ ص (далее — Сирхинди, Тарих-и Мубарак-шахи).

714

Элиот читает — Hindupat (Н. М. Elliot and J. Dawson, History of India as told by its own historians, vol. IV, London, 1841).

715

Сирхинди, Tapиx-и Мубарак-шахи, стр. 157–158.

716

Там же, стр. 167.

717

Там же, стр. 194.

718

Там же, стр. 194–196.

719

Там же, стр. 197–198.

720

Там же, стр. 212–213.

721

Там же, стр. 223–225.

722

Н. A. Rose, Khokhars and Gakkhars in Pan jab history, p. 8.

723

Сирхинди, Tapиx-и Myбарак-шaxи, стр. 217–218.

724

R. Sh. Avasthy and A. Ghosh, References to Muhammadans in Sanskrit inscriptions in Northern India ["Journal of Indian history" (Calcutta), 1936, vol. 15, N 44] p. 175.

725

Когда войско Бахтиар-хана достигло берегов Багмати, очевидно Брахмапутры (см.: "Tabaqat-i Nasiri". Trnsl. by H. G. Raverty, London, 1881, p. 561, note 8), ему навстречу вышел рай Камруда (Камарупа), который посоветовал Бахтиару отложить свой поход в Тибет на следующий год с тем, чтобы лучше подготовиться к нему, и обещал сопровождать его в этом походе (Джузджани, Табакат-и Иасири, стр. 152–153).

726

Там же, стр. 152.

727

Там же, стр. 153–154.

728

Там же, стр. 154–156.

729

"Tabaqat-i Nasiri", р. 809, note 7.

730

Джузджани, Табакат-и Насири, стр. 287.

731

Там же, стр. 294.

732

L. R. S. Kanaujia, An historical introduction to the geography of the Tarai region of U. P., Allahabad., 1955, p. 6.

733

Джузджани, Табакат-и Насири, стр. 256. — Как полагает переводчик и комментатор Джузджани, здесь речь идет о мевах ("Tabaqat-i Nasiri", р. 755, note 9).

734

Джузджани, Табакат-и Насири, стр. 218.

735

Там же, стр. 227.

736

"Tabaqat-i Nasiri", р. 715, note I.

737

Барани, Tapиx-и Фируз-шaxи, стр. 65.

738

غياث الذين على بن جمال الاسادم ك١ذاب ووؤلاهه غذوات دد وسدان بتر٠ واد ١٩٠١٠ ص ٩٣-٩٠ (далее — Гийяс уд-дин Али, Китаб-и рузнама-йе газават-и Хиндустан).

739

В печатном тексте сочинения Барани ошибочно фигурирует "Караджал" (Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 477). Бадауни говорит о походе для завоевания гор "Хамачал", или Гималаев, "которые находятся между страной Чин и Индостаном и которые называются также Карачал" ءبد القادر بن ملوكا شاه بداونى سخ ب الدوا ريخكص ١٨٦٨ ص ٩ ٢ ٢ (далее — Бадауни, Мунтахаб-ат-таварих. Сирхинди пишет о приказе Мухаммеда Туглака завоевать горы Караджал "между Индией и Китаем" (Сирхинди, Тарих-и Мубарак-шахи, стр. 19). Только Феришта связывает поход в "Хамачал" с намерением султана завоевать впоследствии Китай, о богатствах которого он много слышал (Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 135). Под Караджалом, возможно, следует понимать Кармачал, древнее название Камаона (A. М. Husain, The rise and fall of Muhammad bin-Tughluq, London, 1938, p. 129; см. также К. M. Ashraf, Life and conditions of the people of Hindustan (1200–1550), Delhi [S. a.], p. I).

740

Бадауни, Мунтахаб ат-таварих, стр, 229; Сирхинди, Тарих-и Мубарак-шахи, стр. 114; Ibn-Batoutah, Voyages d'Ibn-Batoutah. Texte arabe, accompagne d’une traduction par C. Defremery et R. R. Sanguinetti, t. 3, Paris, 1855, p. 326–327.

741

Ibn-Batoutah, Voyages… p. 326.

742

Бадауни, Мунтахаб ат-таварих, стр. 229. Сирхинди, Тарих-и Мубарак-шахи, стр. 103–104.

743

Ibn-Batoutah, Voyages…, р. 327.

744

Бадауни, Мунтахаб ат-таварих, стр. 299.

745

Сирхинди, Тарих-и Мубарак-шахи, стр. 104–105.

746

Ibn-Batoutah, Voyages…, р. 327.

747

Бадауни, Мунтахаб ат-таварих, стр. 229.

748

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 477; Бадауни, Мунтахаб ат-таварих, стр. 229.

749

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 477; Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 135; Бадауни, Мунтахаб ат-таварих, стр. 230.

750

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 477.

751

شمس مراج ءئيى ٠ذاوةخ قيروزثاهى ك1كته ١٨٩١ ص ٣٢٠٠٣ (далее — Афиф, Тарих-и Фируз-шахи).

752

Там же, стр. 231.

753

Там же, стр. 206.

754

По данным Феришта, поход в Синд был вызван восстанием его правителя, представителя местной знати — Джама, который был данником падишахов Дели (Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 147). Упорное сопротивление населения Синда оказывало еще первым тюркским завоевателям. Так, по данным Феришта, заимствованным из более ранних источников, войско Махмуда Газневи, отступавшее из Гуджарата через территорию Синда, было заведено про-водниками-индусами в песчаную пустую. многие умерли от жары и жажды (там же, стр. 34).

755

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 197–199. — Бадауни говорит только о Джаме, называя его хакимом (правитель) тхатта (Бадауни, Мунтахаб ат-таварих, стр. 249).

756

Афиф, Тарих-и Фируз-Шахи, стр. 202–203.

757

Там же, стр. 208.

758

Там же, стр. 208–209.— Более ранний источник "Табакат-и Насири" не употребляет название "Тхатта", которое появилось позднее ("Tabaqat-i Nasirb, р. 614). Нижний Синд Джузджани называет исключительно Дивал (Джузджани, Табакат-и Насири, стр. 143, 173, 179 и др.).

759

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи: стр. 208–209.

760

Там же, стр. 211.

761

Там же, стр. 232–236.

762

Там же, стр. 237.

763

Сир — мелкая единица веса.

764

Бадауни говорит лишь о "Джаме и других заминдарах" (Бадауни, Мунтахаб ат-таварих, стр. 249).

765

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 238, 243–247.

766

Там же, стр. 247. — Бадауни, смешивая результаты первого и второго походов, допускает неточность, указывая, что управление Тхаттой было вновь дано Джаму (Бадауни, Мунтахаб ат-таварих, стр. 250).

767

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 251.

768

Там же, стр. 254.

769

А. К. Forbes, Ras Mala, Hindoo annals of the province of Goozerat in Western India, vol. I, London, 1856.

770

Ibid., p. 223.

771

Ibid, p. 233.

772

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 37.

773

A. К. Forbes, Ras Mala, Hindoo annals of the province…, p. 104.

774

Ibid, p. 185.

775

Ibid, p. 233.

776

J. Tod, Annals and antiquities of Rajasthan or the Central and Western Rajput states of India, vol. I, London, 1829, p. 166.

777

Ibid., p. 230–232.

778

Ф. Энгельс, Крестьянская война в Германии. (К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. 7, изд. 2), стр. 361.

779

W. Ivanow, The sect of Imam Shah in Gujarat ["Journal of the Bombay branch (of the) Royal Asiatic Society" (Bombay), 1936, vol. 12], p. 19.

780

Ibn-Batoutah, Voyages…, p. 273; A. M. Husain, Le gouverne-ment du sultanate de Delhi, Paris, 1936, p. 57.

781

Ibn-Batoutah, Voyages…, p. 387–388; A. M. Husain, Le gouver-nement du sultanate de Delhi, p. 57.

782

A. M. Husain, Le gouvernement du sultanate de Delhi, p. 67.

783

К. А. Антонова, Очерки общественных отношений и государственного строя Магольской Индии времен Акбара (1556–1605), М., 1952, стр. 160–162.

784

Зуннардар (буквально: имеющий зуннар) — пояс определенного цвета, который были обязаны носить немусульмане, подданные мусульманских правителей. Элиот передает "зуннардар" как "брахман" (Н. М. Elliot and J. Do'wson, The History of India…, vol. 3, p. 365).

785

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 380–381.

786

بدهءان — "буддийцы".

787

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 336; I. Н. Qureshi, The administration of the sultanate of Delhi, Lahore, 1944, p. 254.

788

Переводчик и комментатор "Футухат-и Фируз-шахи" Н. Б. Рой говорит о "мулхидах", как об определенной секте ["The victories of sultan Firuz-shah of Tughluq dynasty". English transl. of Futuhat-i Firuz-shahi by B. Roy ("Islamic culture", Hyderabad, 1941, № 4), p. 454 (далее — "Futuhat-i Firuz-shahi")]. Однако "мулхид" (множ. число "малахида") означает "еретик" и фигурирует в источниках для определения приверженцев самых различных сект, см., в частности, "Табакат-и Насири", стр. 189 (карамита и малахида).

789

"Futuhat-i Firuz-shahi", р. 454.

790

I. Н. Qureshi, The administration of the sultanate of Delhi, p. 255.

791

Ibid., p. 254–255.

792

Некоторые авторы идентифицируют секту ибахатиев с сектой исмаилитов. Поводом для этого служат некоторые чисто внешние особенности, одинаково присущие многим сектантским движениям, — тайна, окружавшая секту, проповедь мистицизма и т. д. (I. Н. Qureshi, The administration of the sultanate of Delhi, p. 255).

793

Карматы — одно из течений в секте исмаилитов. О раннем карматстве см. кн.: Б. Н. Заходер, Мухаммед Нахшаби. К истории карматского движения в Средней Азии в X веке ("Ученые записки МГУ", т. I, вып. 41, М., 1944), стр. 106–108.

794

Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 24–26.

795

Джузджани, Табакат-и Насири, стр. 189–190.— Сирхиндн дает "Багваи Турк" (Сирхиндн, Тарих-и Мубарак-шахи, стр. 24).

796

W. Ivanow, The sect of Imam Shah in Gujarat, p. 20–21.

797

Ibid., p. 21.

798

S. A. Rizvi, Mafidavi movement in India ["Medieval India quarterly", (Aligarh), 1950, vol. I, N 1, p. 10–25]; К. А. Антонова, Очерки общественных отношений. стр. 184–189.

799

"Futuhat-i Firuz-shahi", р. 455–456.

800

Ibid., р. 456.

801

Kh. A. Nizami, Early Indo-Muslim mystics and their attitude towards the state ["Islamic culture" (Hyderabad), 1949, N 4], p. 313.

802

Ibid.

803

Раздел о деятельности суфиев в Делийском султанате представляет собой переработанный вариант статьи К. 3. Ашрафян и М. Р. Аруновой: "Из истории суфизма в Северной Индии", подготавливаемой к печати в "Кратких сообщениях Института востоковедения АН СССР".

804

В Индии, как и в некоторых других странах Ближнего и Среднего Востока, в частности в Иране, среда, в которой различные течения суфизма находили последователей и учеников (мюридов), была крайне неоднородна [И. П. Петрушевский, Движение сербадаров в Хорасане ("Ученые записки Института востоковедения АН СССР", М., 1956, т. XIV, стр. 101)].

805

В данном контексте — представители военно-феодальной знати.

806

М. Habib, Hazrat Amir Khusrau of Delhi, Bombay, 1927, p. 33.

807

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 300.

808

М. Habib, Hazrai Amir Khusrau of Delhi, p. 36.

809

Ibid., р. 30.

810

В Иране важнейшие суфийские ордена, многие из которых отражали интересы народных масс, возникли в XII–XIV вв., в период разрухи в стране в результате нашествий кочевников-сельджуков, огузов, монголов и установления тяжелого гнета завоевателей (И. П. Петрушевский, Движение сербадаров…, стр. 100–101).

811

Кh. A. Nizami, Early Indo-Muslim mystics…, p. 14–15.

812

Мухаммед Хабиб справедливо замечает, что приведенное свидетельство Амира Хурда противоречит сообщению Барани о том, что Ала уд-дин никогда не имел намерения навестить шейха или пригласить его ко двору.

813

М. Habib, Hazrat Amir Khusrau of Delhi, p. 32.

814

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи., стр. 558; Kh. A. Nizami, Studies on medieval Indiat Aligarh, 1956.

815

A. M. Husain, The rise and fall of Muhammad bin Tughluq, p. 209.

816

О связях хорасанских суфиев с торгово-землевладельческой знатью и их роли в политической борьбе в государстве Газневидов писал Б. Н. Заходер [Б. Н. Заходер, Хорасан и образование государства Сельджуков ("Вопросы истории", М., 1945, № 5–6, стр. 34)].

817

И. П. Петрушевский, Движение сербадаров…, стр. 101.

818

Как передает Афиф, султан Фируз-шах в своей ставке в Фирузабаде построил 120 ханека, в каждый назначив управляющих. "Все расходы этих ханека выплачивались наличными деньгами из казны" (Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 330–331).

819

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 560.

820

Там же.

821

Там же, стр. 558.

822

Kh. A. Nizami, Early Indo-Muslim mystics…, p. 169.

823

Феришта, Tapиx-и Феришта, стр. 92.

824

Там же.

825

Там же.

826

Там же, стр. 93.

827

Там же, стр. 93.

828

Н. К. Синха и А. Ч. Банерджи, История Индии, М., 1954, стр. 159.

829

Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 93–94.

830

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 465–466.

831

Ibn-Batoutah, Voyages…, р. 293–302.

832

Афиф, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 60.

833

Дахрийа — философское учение, проповедовавшее идею извечности и несотворимости мира; последователи дахрийа проповедовали также безбрачие.

834

"Futuhat-i Firuz-shahi", р. 455.

835

R. Islam, A review of the reign of Firoz-shah (1351–1388 A. D.) ["Islamic culture" (Hyderabad), 1949, vol. 23, N 4], p. 29.

836

Ibid.

837

"Futuhat-i Firuz-shahi", p. 455.

838

Феришта называет его "сыном раба" (Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 106–107).

839

По данным Феришта, Алави был освобожден восставшими из заключения (там же, стр. 107).

840

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 278–282; Феришта, Тарах-и Феришта, стр. 107.

841

Термином "базари" (люди базара) феодальные хронисты;, как правило, обозначали торгово-ремесленную часть городского населения, принимавшую участие в местной торговле (Б. Н. Заходер". Сиасет-намэ, М.—Л., 1949, примеч. 50, стр. 316–317). Современные-зарубежные историки, описывая события восстания в Девагири, оставляют без внимания свидетельство Барани, говорящее о широких масштабах этого восстания, охватившего различные слои населения (М. S. Commissariat, A history of Gujarat, vol. I, Bombay, 1938, p. 33).

842

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 515.

843

Там же, стр. 463–464.

844

А. М. Husain, The rise and fall of Muhammad bin-Tughluq, p. XI.

845

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 465–466.

846

Ibn-Batoutah, Voyages…, p. 286–287.

847

А. М. Husain, The rise and fall of Muhammad bin-Tughluq, p. 200.

848

Ibid., appendix. — X. А. Низами полагает, что так называемая биография Мухаммеда Туглака является подделкой (Kh. A. Nizami, Studies on medieval India, p. 76–77).

849

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 465–466.

850

Ibn-Batoutah, Voyages…, р. 286–287.

851

Бадауни, Мунтахаб ат-таварих стр. 240.

852

Барани, Тарих-и Фируз-шахи, стр. 502–503.

853

Профессия садовника считалась занятием одной из "неприкасаемых" каст.

854

Феришта, Тарих-и Феришта, стр. 140.

855

"Futuhat-i Firuz-shahi", р. 452–454; Афиф, Тарих-и Фируз-шаха, стр. 374–375.

Content

Клара Зармайровна Ашрафян
Делийский султанат
К истории экономического строя и общественных отношений (XIII–XIV вв.)

Предисловие

Глава первая Основные источники и литература

Глава вторая Образование Делийского султаната Завоевательная политика его правителей и границы государства В XIII–XIV вв

Глава третья Феодальная земельная собственность

Глава четвертая Положение крестьянства Формы феодальной эксплуатации

Глава пятая Экономическое развитие Северной Индии в XIII–XIV вв.

Глава шестая Народные движения в Делийском султанате и их идеология

Заключение

Список использованной литературы

Примечания