Аргира Валериановна Игнатенко

Древний Рим: от военной демократии к военной диктатуре

(историко-правовое исследование)

Памяти матери посвящаю

Введение

Изучение генезиса и эволюции основных институтов государственности в их конкретно-исторических модификациях и взаимодействии — одно из перспективных направлений в современной историко-правовой науке. В рамках этого направления прежде всего интересен анализ исторических форм государств и способов смены одних его типов, разновидностей другими[1]. Исследование таких форм требует рассмотрения их составных, структурообразующих элементов. Среди них «именно политический режим, проявляя классовое содержание того или иного конкретного государства, обнаруживает характерные, основные черты организации государственной власти, ее специфические особенности и методы деятельности и поэтому является главной, внутренней (мы бы. сказали — «сущностной». — А. И.) стороной формы этого государства»[2]. Поэтому обращение к проблеме политического режима в рабовладельческом Риме, которая до сих пор не получила освещения ни в общей теории, ни в истории государства и права, представляется одной из важных частных задач в общем русле историко-правовой науки.

Как известно, среди факторов, которые обусловливают специфику каждого конкретного государства, в том числе и рабовладельческого в Древнем Риме, особо значительна борьба классов — «общий социологический закон, проявляющийся во всех классово антагонистических общественных формациях»[3]. Отражением социальных противоречий, о крайности обострявшихся в результате разложения формаций, как правило, была смена типа и формы государства, обусловленная сменой классового господства, либо установление диктатуры господствующей верхушки общества и возникновение государства — на грани перехода от первобытного общества к классовому. Социальные сдвиги, имевшие место внутри классовых формаций, как правило, отражались в изменении формы правления (от республики к монархии) либо политического режима, эволюционизировавшего, по обыкновению, от более демократических форм к недемократическим: аристократическим, олигархическим и даже авторитарным порядкам. Политический режим при этом был наиболее лабильной стороной формы государства, из всех основных ее структурных элементов наиболее чутко отражающим все изменения в соотношении классовых, социальных сил. Так было и в рабовладельческих обществах с их политической надстройкой в форме деспотии, тирании, монархии эллинистического характера либо своеобразной римской монархии, с их демократическими, аристократическими, олигархическими политическими режимами. Ярчайший пример эволюции политического режима в пределах одной и той же рабовладельческой формации дает развитие государства в Риме. Начиная с военной демократии «царского» периода, в которой автор усматривает зарождающийся политический режим, история римской государственности раскрывается через изменения в политическом режиме. Особо же наглядно это проявляется в процессе перерождения аристократического (нобилитарного) режима в военно-авторитарный в I в. до н. э. в период кризиса Римской республики. Процесс этот оказался столь глубоким и разносторонним, что в конечном итоге привел к изменению и формы правления, и формы организации государственного единства, и даже к изменению формы государства в целом[4].

Переходные моменты в истории государства в этом плане для исследователя особенно интересны: в пору, когда важнейшие элементы государственного механизма «разлаживаются», перестают соответствовать друг другу, обнажаются самые скрытые пружины политической системы, отчетливо проявляются все явные и тайные связи между ее звеньями. В данном аспекте проблема кризиса нобилитарной Римской республики, становления нового, военно-авторитарного политического режима и перехода от республики к империи является весьма важной частью общей проблемы эволюции политического режима. В рабовладельческом государстве, имевшем еще «технически слабый государственный аппарат»[5], в кризисные моменты роль его элементов как в отдельности, так и во взаимодействии обнаруживается столь рельефно, что историк обретает возможности не только для детального моделирования государственного механизма, для выявления и анализа изменений, в нем происходивших, но и для всестороннего реконструирования процесса перерождения политического режима. Применительно же к Риму эпохи Республики у исследователя политической системы в целом и политического строя в частности особо благоприятные условия благодаря обилию и разнохарактерности исторических источников: нарративных, документальных, мемуарных, эпистолярных, эпиграфических, нумизматических и пр., что позволяет создать максимально приближенную к исторической действительности модель римской республиканской политической организации.

Вместе с тем вопрос о категории политического режима, о смысле этого понятия один из самых сложных в науке общей теории государства и права. В научный обиход оно было введено в 1947 г. государствоведом И. Д. Левиным, который применил его к характеристике буржуазного государства. Исходя из мысли В. И. Ленина о двух методах господства буржуазии[6], он предложил рассматривать буржуазную демократию и фашизм как два политических режима, присущих современному буржуазному государству и выражающих различные методы диктатуры буржуазии[7]. Эта теория о политических режимах нашла поддержку и развитие в трудах других ученых, в частности специалистов в области общей теории государства и права.

В общей теории государства и права вопрос о форме государства рассматривался первоначально в двух аспектах: формы правления и формы государственного устройства. Но советских государствоведов не могло удовлетворить разделение государств на монархию (неограниченную и ограниченную) и республику (аристократическую и демократическую). И уже в 1960-е годы в советской литературе по теории государства и права в понятие формы государства включается политический режим. Так, Μ. П. Карева в 1962 г., а затем Н. Г. Александров в 1963 г. выделяют политический режим в качестве третьего элемента формы государства. При этом Μ. П. Карева определяет его как «совокупность методов господства, применяемых классами, в руках которых находится государственная власть»[8]. Н. Г. Александров видит в нем «формы проявления государственной власти, заключающиеся в применении определенных методов государственного руководства обществом»[9]. Приводились и другие дефиниции политического режима. Некоторые авторы полагали, например, что политический режим характеризует не форму, а сущность государства[10]. Своеобразной была точка зрения Г. Н. Манова, усматривавшего в политическом режиме общую категорию, которая включает в себя и форму правления, и форму государственного устройства[11].

В последующем специалисты в области общей теории государства и права пришли к некоторому единообразию в понимании политического режима, определяя его чаще всего как «совокупность средств и способов осуществления государственной власти, выражающих ее содержание и характер»[12], «совокупность приемов и методов, при — помощи которых осуществляется государственная власть»[13]. Существенным моментом политического режима, — поясняет С. С. Алексеев, — является метод господства, управления обществом — прямой (насильственный) или косвенный (демократический). Он выражает особенности государства с точки зрения его демократизма и антидемократизма[14]. Соответственно различались режимы демократические и антидемократические (авторитарные).

Наконец, нельзя не остановиться на трактовке политического режима в книге «Марксистско-ленинская общая теория государства и права. Основные институты и понятия» (М., 1970). Определение самого понятия, приводимое в этой книге, пожалуй, не отличается новизной. И здесь о политическом режиме говорится как о «совокупности приемов и методов, при помощи которых господствующий класс… осуществляет подавление классовых противников и привлекает представителей своего класса к управлению государством»[15]. Однако в этом авторы видят лишь одну, хотя и чрезвычайно важную, сторону политического режима (назовем ее «функциональной». — А. И.). Вместе с тем подмечена и другая сторона проявления политического режима — его организационно-политическая основа, характеризующаяся определенными структурными особенностями самого государственного аппарата[16]. «Словом, при характеристике того или иного политического режима необходимо исследовать как организационно-политическую основу данного государственного строя, так и совокупность методов, посредством которых осуществляется государственная власть»[17]. Не вызывающее в целом возражений это положение, на наш взгляд, требует одного уточнения: функциональная сторона политического режима необходимо предшествует структурной его характеристике, ибо именно на функциях государственных органов прежде всего сказываются социальные перемены. В книге различается также широкая трактовка политического режима, когда он рассматривается как конкретное выражение политической организации общества, и более узкая — как наиболее существенная сторона формы государства, прямо выражающая его классовое содержание. При этом, во-первых, обращено внимание на присутствие указанного компонента формы государства в государстве любого исторического типа, а во-вторых, на то, что именно политический режим, проявляя классовую сущность того или иного конкретного государства, обнаруживает главные, характерные черты организации государственной власти, ее особенности[18]. Оба положения представляются крайне важными для предстоящего исследования, раскрывая, с одной стороны, его значение, а с другой — определяя методологический подход к исследованию политического режима в Риме.

Несколько особняком стоит дефиниция политического режима, разработанная В. С. Петровым: режим раскрывается как внутренняя форма государства, включающая его механизм (внутренняя структура власти, связь элементов власти в данной государственной системе) и функции (методы и формы осуществления функций данной государственной власти)[19]. Такое определение вытекает из теории о внешней и внутренней форме государства, которой придерживался В. С. Петров в последние годы жизни.

В 1980-е годы в научной литературе вообще стало оформляться неоднозначное толкование политического режима с одной стороны, как выходящего за рамки государства компонента политической системы классового общества, а с другой — как элемента собственно формы государства — (в этом случае его определяют как «государственный», «государственно-правовой», «политико-правовой режим»[20]), т. е. толковать его предлагают в широком и узком смысле[21]. Политический режим, по мнению ряда современных теоретиков-государствоведов, предопределяет не только особенности организации и деятельности государственного механизма, но также соотношение последнего со всеми существующими негосударственными общественно-политическими организациями. Поэтому режим определяет (или отражает) и функционирование политической системы классового общества в целом[22]. Именно потому иными он рассматривается и в качестве главного элемента формы государства[23]. К тому же теоретики все более склоняются к мнению об универсальности занимающей нас категории, о применимости ее ко всем эксплуататорским государствам[24]. Использование ее тем не — менее было буквально «монополизировано» исследователями государства буржуазного[25]. В характеристике же добуржуазных государств, в частности рабовладельческого, этот термин, как правило, не фигурирует

Даже в фундаментальном исследовании «Марксистсколенинская теория государства и права. Исторические типы государства и права» речь идет лишь о формах рабовладельческого государства, таких как восточная деспотия[26], греческие полисы — демократические и олигархические[27], рабовладельческая аристократическая республика в Спарте (с сильными пережитками первобытнообщинного строя и военной демократии), олигархическая рабовладельческая республика в Карфагене, Карфагенская держава, наконец, аристократическая рабовладельческая республика, а затем монархия в Риме {сначала «ограниченная» — принципат, затем «неограниченная» — доминат)[28]. Подобный подход к характеристике форм рабовладельческого государства в целом и отсутствие прямых указаний на политические режимы, форму государственного устройства в различных государствах Древнего Востока и античного мира представляются по меньшей мере непоследовательными.

В рассматриваемом исследовании особенно «не повезло» проблеме политического режима в Риме. Здесь, хотя и отмечено различие между аристократической рабовладельческой республикой в Риме V–II вв. до н. э. и демократической республикой в Афинах V–IV вв. до н. э., о конкретных отличиях сказано лишь, что «среди органов власти Афин ведущее место принадлежало коллегиальным органам — народному собранию и Совету пятисот», а в Риме «высшая власть сосредоточилась в руках должностных лиц», комиции же играли второстепенную роль. В трактовке кризиса Римской республики, хотя и указано на ослабление демократических тенденций (в результате исчезновения мелкого землевладения и утраты политических прав «сельскими плебеями»), на переход к «системе диктатур», главное внимание уделено кризису республиканской формы правления[29].

Слабо использована категория политического режима и в историографии античного рабовладельческого государства в историко-правовой литературе. Монографий, где рассматривалась бы эта проблема, не издавали. В учебниках и учебных пособиях по истории государства и права зарубежных стран термин «политический режим» при описании римской государственности вообще не используется[30]. В книге под редакцией П. Н. Галанзы и Б. С. Громакова говорится «о ликвидации демократических институтов» Римской республики в период ее кризиса, о борьбе правящих кругов за сохранение «аристократической республики» и об «установлении военных диктатур». Однако последние названы просто «новым явлением в римском государственном праве», результаты которого авторы видят в установлении «монархической формы правления»[31]. Специального освещения вопросы эволюции политического режима не нашли и в других изданиях, где политические сдвиги   Риме I в. до н. э. толкуются преимущественно как изменение формы правления, переход от республики к монархии[32].

Круг вопросов, подлежащих рассмотрению в связи с кризисом Римской республики и аристократического («нобилитарного») режима, вообще не очерчен достаточно четко. Правда, в 1950-е годы 3. М. Черниловский предпринял попытку воссоздать картину этого явления на основе комплексного анализа основных черт социальной и политической жизни Рима II–I вв. до н. э. В поле зрения историка-правоведа уже тогда были включены не только разложение республиканской формы правления, но и «ликвидация последних остатков рабовладельческой демократии», и процесс перерастания Рима-полиса в державу[33]. К сожалению, плодотворные мысли, высказанные в учебном пособии весьма кратко, в дальнейшем не получили развития. Справедливо отмечая «упадок римского народовластия» и возникновение «нового политического строя» (определяемого вместе с тем как «монархический режим»), 3. М. Черниловский раскрывает его лишь как «неизбежную форму государственной власти в Риме, с помощью которой рабовладельческий класс стал способен удерживать свое господство в условиях резко обострившихся антагонизмов.»[34].

Несколько больше внимания уделено этой проблеме в советской романистике. Следует прежде всего назвать ряд книг, посвященных анализу развития Римского государства в сложную эпоху кризиса республики и становления монархии. В плане исследования проблемы кризиса аристократической республики наиболее интересны две монографии С. Л. Утченко[35], который рассматривает кризис республики в тесной связи с кризисом полисной организации и полисных порядков в Риме. Находя в данных явлениях много общего, он вместе с тем не идентифицирует их: в кризисе Римской республики видит лишь один из аспектов кризиса полиса[36], а именно — разложение присущих полису политических форм. В этой связи историка занимают процессы и разложения полисной демократии, и разрушения республиканского аппарата, и превращения Рима из полиса в державу. Включение в сферу внимания вопросов политического режима, формы правления, формы государственного устройства свидетельствует о том, что С. Л. Утченко был близок к представлению о кризисе Римской республики как о кризисе формы государства.

Применительно к политическому режиму, сложившемуся во второй половине I в. до н. э., иногда употребляют термин «цезаризм»[37]. Толкованию этого понятия в литературе много внимания уделено в книге Н. А. Машкина «Принципат Августа»[38]. Исследователь понимает цезаризм как политический режим: об этом свидетельствует проводимое в работе сопоставление рассматриваемого явления с бонапартизмом, причем так назван конкретный режим, сложившийся при Цезаре и получивший развитие при Октавиане Августе[39]. Суть его вполне обоснованно определена как лавирование между различными социальными группами при опоре главным образом на армию[40]. По существу в цезаризме Н. А. Машкин видит разновидность военно-диктаторского режима, лишь замаскированного политикой лавирования. В целом верно раскрывают сущность установившегося в конце эпохи республики политического порядка и другие советские историки. Так, А. В. Мишулин характеризует его как военную диктатуру, которая «становится лучшей формой концентрации политической власти для обеспечения позиций класса рабовладельцев против революционных выступлений рабов и крестьянства»[41]. О новой политической системе, сутью которой была военная диктатура рабовладельцев, пишет С. И. Ковалев[42]. Такое же в принципе толкование политических перемен, происходящих в Риме в I в. до н. э., дает С. Л. Утченко, называя сложившийся при Цезаре политический порядок режимом, политикой или государственной системой[43], а применительно ко времени начала принципата он говорит о «политическом строе, установленном Августом»[44]. Однако, употребляя термин «режим» (Цезаря либо Августа), исследователь не только не дает четкого определения данного понятия, но часто заключает само слово в кавычки, используя его условно, с оговорками. В одном из более поздних трудов С. Л. Утченко вообще предлагает отказаться от термина «цезаризм», считая необоснованным присвоение сложившемуся строю имени Цезаря, поскольку не он был «первооткрывателем» насильственного захвата единоличной власти[45]. Разделяя в целом эту точку зрения и допуская лишь узко детерминированное временем правления Цезаря употребление названия «цезаризм», полагаем более правомерным говорить об установлении в Риме в I в. до н. э. военно-авторитарного, рабовладельческого по своей классовой сущности, политического режима, подразумевая под этим сильную власть, диктатуру полководца, пришедшего к власти с помощью войска и па него же опирающегося.

В заключение обзора имеющихся в советской науке точек зрения на категорию политического режима, и в частности на политический порядок, сложившийся в Римской республике, позволим себе высказать несколько соображений.

Во-первых, автор убежден в том, что категория политического режима — инструмент не только применимый, но необходимый при анализе любого государства, любого типа. И если теоретический подход к проблеме политического режима еще недостаточно определился (свидетельством тому не только крайне расплывчатая квалификация форм государства рабовладельческого типа и политических режимов, присущих рабовладельческому государству, но и разнообразие определений самой категории), то причина кроется в неизученности конкретно-исторических его проявлений. Во-вторых, только конкретный анализ его исторических модификаций поможет выявить общие признаки политического строя, критерии, дающие возможность сравнивать характеристики государства по одним и тем же параметрам и вместе с тем выработать единую дефиницию политического режима. Найти эти общие критерии можно лишь при пристальном анализе политической жизни разных народов в различные эпохи. И изучение истории политического режима в Римском государстве в этом плане может оказаться весьма плодотворным.

Круг вопросов, подлежащих изучению в связи, с анализом проблемы политического режима в Риме, может быть выявлен уже на основе трудов древнегреческих и древнеримских философов, историков, политических деятелей. В произведениях Аристотеля, Платона, Панетия, Полибия, Лукреция, Цицерона, в их представлениях о трех основных формах государства (монархия, аристократия, демократия), о развитии этой цепи и отклонениях от «правильных» форм (тирания, олигархия, охлократия) четко прослеживается интерес к явлениям, определявшим политический строй общества[46]. Не анализируя взгляды каждого из авторов в отдельности, тем не менее обратим внимание на то, в чем сами древние видели различия между формами государства. Во-первых, отмечалось, кто пользовался политическими правами (властью): масса граждан полиса, верхушка общества — «лучшие» люди, небольшая, узкая группа людей, захватившая власть, либо отдельная личность[47]. Во-вторых, как правило, фиксировалось, какими средствами власть осуществлялась[48], с помощью каких методов: иными словами, различие видели в том, был ли строй государства демократическим, аристократическим либо авторитарным. Различали и степень развития демократии либо аристократии, что определялось — этого не могли не видеть уже древние авторы — соотношением социальных сил, сложившимся на политической арене[49]. Особого внимания заслуживает учение Полибия о наиболее совершенной «смешанной» форме государственного устройства, воплощение которой историк видел в могущественной Римской державе[50]. Римский политический строй превозносился Полибием, а затем и Цицероном, прежде всего за его «умеренность», поскольку в нем якобы сочетались элементы всех известных древним политических форм.

Конечно, в связи с воззрениями древних авторов мы можем говорить лишь о зарождении представлений о политическом режиме. Но поскольку под «демократией», «аристократией» подразумевалась в первую очередь определенная система средств и методов осуществления власти, а не структура государственных органов, поскольку общие черты демократии либо аристократии прослеживались в государствах с совершенно различным государственным строем, именно политический режим оказывался в первую очередь в центре внимания античных государствоведов. При этом древние авторы как бы подсказывают нам определенный план исследования политического строя. А именно: а) изучение соотношения классовых сил в тот или иной отрезок времени и состава правящих кругов; б) анализ методов и средств, с помощью которых осуществлялись власть и управление обществом и государством; и, наконец, в) выяснение, с какими именно функциональными и структурными изменениями государственного строя было сопряжено каждое существенное изменение политического режима. Такими представляются общие критерии политического режима в любом государстве, любого типа, что позволяет подойти и к определению политического режима как государственно-правовой категории.

Ориентируясь на уже приведенные дефиниции политического режима и отнюдь не отвергая и не опровергая их, попытаемся вместе с тем уточнить это определение. На наш взгляд, политический режим (будем говорить о государственно-правовом его значении) — это не просто совокупность средств и методов (способов) осуществления диктатуры господствующего класса, характеризующегося определенной степенью развития демократии, но еще и обусловленные конкретным соотношением классовых сил и состоянием классовой борьбы социальные, функциональные и структурные показатели, отражающие, какие именно группы общества стоят у власти и с помощью каких средств они ее осуществляют. И понимать ли его как компонент формы государства либо как элемент политической системы в целом, как ее функциональную сторону (при неразвитости политической системы в республиканском Риме между нею и государством практически можно поставить знак равенства), по существу речь идет об одном и том же: об участниках политического процесса — классах, группах и организациях, о реально действующих нормах, которые регламентируют их взаимоотношения, о методах, используемых политическим руководством при осуществлении ими прерогатив власти и управления. Тесно соприкасающийся с социальной структурой политический режим не только раскрывает особенности и методы функционирования государственной власти, но, чутко отражая социальные сдвиги, позволяет увидеть динамику организации власти, понять ее характерные черты, выявить конкретно-классовое содержание на каждом этапе развития.

Сказанное дает основание полагать, что анализ генезиса и эволюции политического режима в Риме значительно уточнит представления о до сих пор не изученной в советской правовой науке римской государственности, поможет определить основные черты и тенденции развития одной из самых совершенных политических систем рабовладельческой формации. Вместе с тем, поскольку закономерности, подмеченные в развитии политического строя Римской республики, имеют достаточно общий характер и mutatis mutandis могут быть обнаружены в других государствах античного мира, предлагаемое исследование дает возможность конкретизировать и верифицировать теоретические построения о рабовладельческой системе в целом. Разумеется, адекватность создаваемой модели политического режима конкретной исторической действительности, удаленной от нашего времени более чем на два тысячелетия, это лишь идеал, к которому стремится исследователь.

Глава I

Установление политического режима в Риме в VI–V вв. до н. э.

Проблема образования Римского государства крайне запутана из-за состояния и характера источников, представленных почти исключительно поздней римской литературной традицией. Труд Тита Ливия, наиболее полно рассказывающий об эпохе правления первых римских царей, излагает в значительной мере полулегендарные сведения. Другие исторические труды, содержащие материал о раннеримской истории, сохранились плохо, дошли до нас в отрывках либо вообще известны лишь по названиям. Такая ситуация способствовала появлению в западной романистике XIX в. сначала критического, а затем и гиперкритического направления. Представители гиперкритицизма де Санктис, Ю. Белох и др. объявили недостоверной почти всю раннюю римскую историю вплоть до III в. до н. э. — Лишь введение в научный обиход целого ряда новых источников — данных археологии, эпиграфики, лингвистики, нумизматики — позволило с большим доверием относиться к литературным источникам и вместе с этим внести в понимание генезиса классового общества и государства в Риме некоторую ясность. В настоящее время на основе синтеза разнообразных исторических материалов воссоздана и картина возникновения общины на семи холмах близ устья Тибра.

Населенный с древнейших времен Лациум, небольшая область между Тибром, Апеннинскими горами и Тирренским морем, особенно активно стал заселяться на рубеже II–I тысячелетий до н. э. Для всей Средней Италии это было время перехода от бронзового века (культура Террамар) к железному, представленному культурами Вилланова и близкой к ним Латенской. Жившее в век бронзы охотой и скотоводством население по мере перехода к железным орудиям все интенсивнее занималось пашенным земледелием и пастбищным скотоводством. Повышалась производительность труда, накапливались запасы и, как следствие, возникали грабительские войны-набеги, строились укрепления-убежища для населения. Появились и характерные признаки начавшегося распада общинно-родового строя[51].

Для общин на берегу Тибрд переход к железному веку датируется VIII в. до н. э.[52] К этому времени археологи относят возникновение укрепленных поселков на притибрских холмах Палатинском, Эсквилинском и, возможно, Делийском[53]. Укрепления свидетельствуют о том, что по мере появления запасов продуктов, стад скота, накопления имущества коллективы родо-племенных общин стали противостоять внешнему окружению. Вместе с тем возросшая внешняя опасность со стороны усилившейся федерации этрусков, а также общность хозяйственных интересов привели к объединению нескольких общин в союз, получивший в науке условное наименование Септимонтия (Семигорье). Образование, сложившееся на стыке нескольких племен, судя по данным археологии, состояло из разных этнических компонентов, а именно: латинского, сабинского и более позднего — этрусского, что нашло отражение в исторической традиции в рассказе о трех племенных трибах Рамнов, Тициев и Луцеров, явившихся ядром будущей римской общины.

В VIII–VII вв. до н. э. Септимонтий приобрел значительную роль в Лациуме: тому способствовало его выгодное. географическое положение на пересечении торговых путей, проходящих по Тибру и Соляной дороге, пересекавшей Тибр, мост через реку, соляные залежи в устье Тибра. По мере роста поселков на холмах и заселения долин и низменностей происходило территориальное сближение общин, а на рубеже VII–VI вв. до н. э, они слились.

Истоки собственно римской общины историческая традиция видит в действиях Ромула и его дружины, в основании  ими особого убежища[54]. В значительной степени такие обстоятельства подтверждаются археологическими материалами, которые свидетельствуют о существовании у италиков — в том числе и у латинян — обычая ухода избыточного населения из общины. Как правило, по весне большие группы вооруженной молодежи, возглавляемые предводителями, отправлялись из родной общины в поисках места для основания собственного поселения. Найдя свободные земли либо отвоевав их, переселенцы создавали своеобразные «выселки», предварительно хорошо укрепив их. В такой форме осуществлялась ранняя колонизация, на неизбежность которой в условиях существования маленьких замкнутых общин неоднократно указывал К. Маркс[55]. По-видимому, таковы же были причины возникновения сильной военной цитадели, основанной выходцами из Альба-Лонги на Палатинском холме, которая могла сделаться объединяющим центром для тяготевших к синойкизму соседних родо-племенных поселков[56].

В последующее столетие рост общины происходил не только за счет увеличения коренного населения, жившего на холках, но и за счет притока людей извне: из-за Тибра, из Этрурии, с предгорий Апеннин и из Сабины. Это могло быть Результатом насильственного перемещения жителей завоеванных территорий и добровольной иммиграции окрестного населения, обусловленной экономическими процессами. По мере втягивания общины в орбиту этрусского политического и экономического влияния в ней усиливался этрусский элемент.

В какой-то момент община вообще подпала под власть вторгшегося сюда этрусского вождя с дружиной. К тому времени относится образование собственно города Рима, о чем свидетельствует как его этрусское название, так и следы грандиозных строительных работ, произведенных на основе этрусской техники, в частности при сооружении так называемой Сервиевой стены[57]. Внешним выражением усиления римской общины было расширение территории Рима за счет присоединения Квиринала и рост политического влияния в Лациуме[58].

Римское общество той поры еще сохраняло родо-племенную структуру и делилось на роды, курии и трибы, составлявшие союз трех племен. Примечательна правильность римской родо-племенной структуры, которая свидетельствует об Искусственном ее регулировании в процессе синойкизма, хотя, несомненно, в основе ее лежали естественно сложившиеся Рады и племена. Родовые коллективы уже утратили былое единство и равенство сородичей. Красноречивое свидетельство тому — разделение родов на большие патриархальные фамилии, а также выделение родо-племенной верхушки — патрициев и появление зависимых от них клиентов  Патриции, объединенные в общину, обладали всей полнотой прав и владели участками на общинной земле. Клиенты, не имевшие «собственных наделов, зависели от своих патронов из патрициев и в материальном, и в социальном отношении: получая от них землю и пользуясь покровительством, они были обязаны почитать их и прислуживать им, сопровождать на войну и даже завещать им свое имущество. При недостаточной ясности происхождения этой категории зависимых людей многие современные историки, однако, единодушны в том, что клиенты входили вместе с патрициями в те же самые роды, курии, трибы, участвовали в тех же культах и военной организации[59]. (.Существовали в Риме и рабы, еще довольно немногочисленные. Таким образом, ко времени вступления на историческую арену римское общество, хотя и сохраняло родо-племенную организацию, знало определенное социальное неравенство, причем процесс социальной дифференциации углублялся

Однако несмотря на это первоначально римская община представляла собой достаточно сплоченную общность людей. Материальной основой, объединявшей коллектив общины, были принадлежавшие ей пастбищные и пахотные земли, отчасти поделенные на участки между семьями патрициев и клиентов, отчасти находившиеся в коллективном пользовании. Другим фактором, сплачивавшим римскую общину, была потребность в военной организации для отражения внешней опасности и грабительские, захватнические войны, ставшие в ту переходную эпоху «постоянным промыслом»[60]. Это было время утверждения и развития частной собственности, когда богатство соседей, по выражению Ф. Энгельса, возбуждает жадность, когда война ведется с целью грабежа, превращается в средство обогащения, становится постоянным промыслом. Для римской общины, ограниченной пределами не: большого района в устье Тибра, войны являлись к тому же средством расширения территории. Сама по себе земля здесь не ставила никаких препятствий тому, говорит К. Маркс, чтобы относиться к ней как к средству труда. «Затруднения, возникающие у одной общины, могут вызываться только другими общинами, которые либо уже раньше захватили земли, либо беспокоят общину в захваченных ею землях»[61]. Необходимость захватывать новую землю и «захват этот защитить и увековечить» делала военную организацию жизненно важным условием существования коллектива. «Вот почему, — замечает К. Маркс, — состоящая из ряда семей община организована прежде всего по-военному, как военная и войсковая организация, и такая организация является одним из условий ее существования в качестве собственницы»[62].

Традиция изображает этот период в истории Рима как эпоху непрерывных войн с северными соседями — этрусками и сабелльскими племенами. Разбойничьи набеги на соседей — в целях захвата добычи, угона скота, расширения территории, как и защита от вооруженных вторжений соседних племен, — явления самые обыденные для той суровой эпохи. По сути дела, война была для римской общины, как и для других латинских племен, почти таким же необходимым видом деятельности, как занятие сельским хозяйством, а единая военная организация сплачивала общинников в неменьшей степени, чем коллективное землевладение.

Община, противостоявшая как единый организм враждебному окружению, обладала единой сплоченной военной организацией. Все пастухи и земледельцы, населявшие первоначальные поселки Септимонтия, а затем — территорию раннего Рима и входившие в старую местную родо-племенную организацию, были гражданами и воинами. Лишь постольку, поскольку они служили в войске, они имели долю в добыче и участвовали в эксплуатации общинного поля — ager publicus. «Предпосылкой для присвоения земель здесь продолжает оставаться членство в общине»[63] а следовательно и военная служба, неразрывно с ним связанная. Условно это первоначальное, естественно сложившееся соотношение прав и обязанностей гражданина складывающейся римской civitas может быть выражено трехчленной формулой «гражданин — воин — собственник земли (участник в общинной собственности)»; звенья ее неразрывно связаны; и членство в общине являлось в этой формуле определяющим[64].

Однако грабительские и захватнические войны отнюдь не способствовали сохранению равенства среди граждан. Напротив, добыча, оседавшая в руках знатной верхушки, захваченные у соседей земли, становившиеся объектом эксплуатации для тех же немногих военных предводителей и их окружения, наконец, военнопленные, превращаемые в их рабов, — все это усиливало имущественное расслоение в коллективе римской общины. Усиливалась и власть верховного вождя — рекса, подчиненных ему военачальников. В таких условиях дружина рекса нередко использовалась и внутри общины: против завоеванного населения, против собственной бедноты, не желавшей мириться с утверждением имущественного и социального неравенства.

Постепенно социальный состав общества изменялся. Благодаря не прекращавшимся завоеваниям население Рима увеличивалось за счет жителей покоренной (по преимуществу латинской) округи — это вело к появлению бок о бок с полноправными общинниками-римлянами массы бесправных плебеев.

Проблема происхождения плебеев — одна из сложнейших в историографии Древнего Рима  Начиная с основоположника критики римской традиции Нибура историки создали множество гипотез, в той или иной степени подтверждаемых материалами источников. Не вдаваясь в детализацию, в основном их можно свести к трем вариантам.

Первая теория, принадлежавшая Нибуру и разделяемая в основном многими исследователями, считает патрициев коренным римским населением со своей особой родо-племенной организацией, плебеев же — покоренным, переселенным либо пришлым, но латинским же элементом, стоявшим в Риме вне местных родов, курий и триб. Появление плебеев, таким образом, рассматривается как результат экспансии римской общины[65].

Сторонники другой точки зрения, отражающей влияние вульгарного материализма и модернизма, появление плебеев связывают с экономической дифференциацией римской общины. При этом плебеи нередко идентифицируются с клиентами, а клиентела рассматривается как особая форма зависимости, аналогичная крепостному состоянию[66].

Наконец, третья теория — так называемая теория этнической двойственности — видит в патрициях и плебеях потомков разных племен и объясняет их политическую, бытовую и религиозную обособленность исходя из различий этнического характера[67].

Своеобразна точка зрения советского ученого С. И. Ковалева. Считая, что во взаимоисключающих, на первый взгляд, данных традиции, на которые опираются различные концепции, просто отражены разные стадии развития римской общины, он делает попытку объединить различные конструкции историков. Вначале, полагает он, существовала древнейшая римская община с ядром коренных граждан из латинян и родственных им сабинян, именовавших себя патрициями, и с многочисленным пришлым плебсом, в котором преобладала другая этническая группа, возможно, этруски. Коренное население, в том числе патриции и клиенты, было объединено в родо-племенную организацию. У плебеев официально признанной родовой организации не было. Этническая особенность патрициев и плебеев через два-три столетия исчезла или ослабла. Но к этому времени патриции превратились в — знатную и богатую замкнутую привилегированную верхушку, а плебеи, посредством клиентелы добившиеся доступа в родовую организацию, составили массу простого народа[68].

В настоящее время большинство историков-марксистов в своих взглядах ближе к теории Нибура, которая была принята Ф. Энгельсом и, но выражению А. И. Немировского, «лучше всего объясняет весь круг социальных явлений раннеримской истории»[69].  Плебеев считают покоренным и переселенным либо пришлым, но латинским же элементом[70].

Запутан в литературе вопрос о том, имели ли плебеи свою общину, и если имели, то каков был ее характер. Представляется, однако, совершенно очевидным, что их родовая организация в процессе завоевания и последующего насильственного либо добровольного переселения неминуемо разрушилась. На новом же месте римские патриции, не включив завоеванное население сразу в состав римской общины, поставили его в условия политической изолированности. Тем самым были созданы предпосылки для возникновения особой плебейской организации, особой общины на Авентине[71]. Здесь в результате длительной совместной жизни у них должна была сложиться своя организация, подобная общине, причем в силу разнородности поселенцев и их потомков она могла быть только соседской, территориальной: плебейские семьи внутри нее вели индивидуальные хозяйства, имея в частной собственности маленькие участки приусадебной земли и занимаясь ремеслом и торговлей. В последующем происходило постепенное слияние патрицианской и плебейской общин, из которых одна, зависимая, вела борьбу за уравнение в правах.

Возрастало по мере завоеваний и количество рабов. Свидетельства раннего существования рабства в Риме — и свидетельства весьма многочисленные — предоставляет в наше распоряжение традиция. Конечно, было это рабство еще домашним, патриархальным.

Такое усложнение социального состава общества, разделение его на патронов-патрициев и клиентов, populus и plebs имело результатом разложение родо-племенной организации и постепенное оформление государственности.

На начальном этапе своего развития складывающаяся политическая организация вырастала из родо-племенной общественной структуры. Образование и оформление государства происходило не. столько путем создания новых форм, сколько за счет приспособления старых, родо-племенных по своему происхождению органов управления к потребностям господствующей верхушки. Элементы государства постепенно выкристаллизовывались их этих старых родо-племенных учреждений Причем процесс генезиса государства в Риме был очень затяжным. Нередко старые, родо-племенные формы и институты продолжали существовать, несмотря на явное несоответствие потребностям экономического и общественного развития. В их сохранении была заинтересована такая влиятельная общественная прослойка, как родо-племенная аристократия. Эта жизнеспособность элементов родо-племенной организации, их обилие нередко вводили в. заблуждение исследователей, обусловливая различные оценки рассматриваемого периода римской историй. Взгляд на эпоху военной демократии в Риме (а Ф. Энгельс именно так определяет существо «царского периода») различен у разных авторов. Одни полагают, что в царский период государство как «аппарат принуждения, находящийся в руках правящего класса рабовладельцев, еще не. сложилось»[72]. Другие уже в этом периоде (не позднее VI в. до н. э.) видят ранние политические структуры, зачатки государства, хотя и весьма примитивные, отягощенные значительными пережитками прежних, догосударственных отношений[73]. Думается, однако, что противоположность этих оценок лишь кажущаяся. Нетрудно заметить сходство позиций авторов — разница лишь в акцентах. Одни подчеркивают незавершенность процесса классообразования и складывания рабовладельческого государства. Другие, в частности А. М. Хазанов, на первый план выдвигают сам факт наличия в царский период — пусть незавершенной — государственной структуры. А. М. Хазанов при этом вообще считает недостаточно обоснованным широкое применение термина «военная демократия», который, с его точки зрения, не имеет стадиального значения и не покрывает всего периода перехода от первобытного общества к классовому. На наш взгляд, термин «военная демократия», вошедший в научный обиход, весьма точно раскрывает основную сущность переходной эпохи — эпохи оформления политической надстройки над формирующимся классовым обществом вообще и политического режима, как первого проявления зарождающейся государственности, в частности. Ранняя история Рима — тому самый красноречивый пример.

Как уже говорилось, по форме органы публичной власти, существовавшие в Риме в царский период, мало чем отличались от органов родо-племенного строя. Сохранялись народные собрания —   куриатные комиции, совет старейшин из представителей 300 родов — сенат, выборные верховные вожди, в частности реке — верховный вождь и военачальник  Однако в старых формах вызревало совершенно новое содержание.

Самой массовой политической организацией были собрания по куриям. Они выросли непосредственно из родо-племенных сходок. Курии, являясь объединениями родов, также были очень древнего происхождения. (Правда, в науке нет единого мнения относительно этих объединений, некоторые ученые склонны считать их организацией, искусственно созданной в период этрусского господства[74]). В пользу древнего характера курий свидетельствует и название их по именам женщин — отпечаток матриархата. Поэтому уже Морган видел в куриях догосударственные учреждения, аналогичные греческим фратриям, которым лишь в условиях раннеклассового общества становятся присущи политические функции[75]. Однако в куриатных комициях царского периода участвовали уже только воины, члены общины не просто способные, но обладающие правом носить оружие; таким правом не обладали лица, стоявшие за пределами римской civitas, в том числе плебеи. Далее: существовали комиции для решения узкого круга вопросов, преимущественно военного характера — о войне и мире, для выборов верховного военачальника-рекса. Да и созывались они лишь самими военными предводителями общины. Все это позволяет назвать демократию, сложившуюся здесь, военной демократией. Но вот была ли она в полной мере демократией, народовластием? Ведь уже при рейсах сходки воинов приобрели особый порядок: каждая курия выступала в них как сплоченный коллектив и подавала один голос, т. е. представляла собой некую структурообразующую политическую единицу. И поскольку влиятельная роль в этих объединениях родов принадлежала знати, то комиции в целом отражали интересы верхушки общества, приобретая тем самым черты государственной организации.

В подлинный оплот родо-племенной верхушки превратился в эпоху царей сенат — прежний совет родовых старейшин. Сначала выборные главы родов, а затем назначаемые рексом «отцы-сенаторы» составили совет при рексе — замкнутое аристократическое учреждение, выражавшее интересы господствующего патрициата и постепенно подчинявшее себе военачальников и войско. В периоды «междуцарствования» к сенату переходила вся власть: из его среды избирались правившие общиной поочередно десять interreges — «временных» рексов, сенат же намечал кандидатуру нового рекса.

Претерпевала изменение и власть рекса: в окружении постоянной военной дружины, усвоив от этрусков атрибуты власти, он все меньше походил на выборного племенного вождя. Военная власть и связь с войском, распоряжение которым довольно рано было отнято им у комиции, превращали его в постоянного правителя с пожизненной властью, в верховного военачальника, вождя объединенных родо-племенных дружин. Не прекращавшиеся войны увеличивали его власть. Однако в условиях засилья в Риме старой родо-племенной аристократии рексы, происходившие порой даже не из местных фамилий, не превратились в князей либо царьков с наследственной властью. Несмотря на то, что нередко они прибегали к помощи и услугам чужеплеменных военачальников и дружин, а иногда пытались опираться на социальные силы, не связанные с местной гентильной организацией[76], либо даже на плебеев[77] , власть рексов в Риме оказалась свергнутой патрицианскими родами[78], едва они пере стали нуждаться в ней как в связующем единстве между знатью различных племен.

К периоду военной демократии относится и зарождение в Риме военной организации. Как уже говорилось, это было время, когда грабительская война сделалась своего рода «хозяйственной» деятельностью. Сама по себе значимость такого фактора в жизни общества вела к возникновению особой вооруженной силы. А по мере усиления социальной дифференциации внутри общины военная организация все более утрачивала всеобщий характер. Первоначально вне ее пределов оказались плебеи: при сохранении родо-племенного принципа организации войска плебеи в войско не допускались как иноплеменный и чужеродный элемент. Таково мнение многих авторов, например, А. В. Нетушила, И. А. Покровского, В. М. Хвостова, В. Н. Дьякова, которые утверждают, что до реформы Сервия Туллия плебеи в войске не служили[79]. Иной точки зрения придерживается Б. А. Скрипилев, считающий, что плебеи и ранее несли военную службу, только была она нерегулярной, всякий раз основывалась на договорных отношениях между плебейской и римской общинами[80]. В качестве довода в пользу своей точки зрения Е. А. Скрипилев приводит тот факт, что даже позднее, в момент сецессии, договор между плебсом и римской общиной был заключен с участием фециалов, на обязанности которых лежало в Риме заключение международных договоров[81]. О существовании отдельной плебейской военной организации вплоть до середины V в. до н. э. говорит и А. И. Немировский[82]. На наш взгляд, сама логика обстановки подсказывает, что плебеи, оказывались непременными участниками военных кампаний всякий раз, как возникала необходимость защищать земли, заселенные самими плебеями. И это не зависело от того, имели ли плебеи свою собственную общину и военную организацию или включались в качестве союзнического либо вспомогательного контингента в римское войско и делалось ли это на основе договорных отношений либо без формальной предварительной договоренности. Однако весьма убедительная аргументация Е. А. Скрипилева заставляет согласиться с тем, что в ранний царский период плебеи если и привлекались к службе в армии, то не в качестве равноправных членов римской военной организации.

Таким образом, уже это обстоятельство позволяет говорить о зарождении в Риме в эпоху царей особого войска, Настоящее же отделение вооруженной силы от народа может быть зафиксировано с появлением более или менее постоянного ее ядра, не совпадающего полностью с военной организацией по родам, куриям и трибам, а именно с появлением конницы, состоявшей из знатной и богатой молодежи[83]. В коннице из 300 celeres, которых Ромул превратил в своих вооруженных телохранителей, всегда при нем состоявших (по выражению Ливия, «не только на войне, но и в мирное время»[84]), уже можно видеть военную дружину, которая усиливала власть рекса и, защищая интересы верхушки общества, являлась политической и военной опорой складывающейся государственности[85]. Постоянный характер службы целеров, которых Марквардт идентифицирует со всадниками, дает основание видеть в коннице ядро войска царской эпохи[86], а А. И. Немировский усматривает именно в этом складывающемся ядре вооруженных сил зарождение элемента особой публичной власти в Риме[87]. Действительно, налицо та самая военная дружина, которая характерна для общества переходной эпохи и которая была нужна родо-племенной знати как орудие грабежа и угнетения Соседей, как орган господства и угнетения, направленный против собственного народа. Что касается пехоты, то она являлась также типичным для эпохи военной демократии ополчением самовооружавшихся соплеменников-общинников-граждан, создаваемым по мере надобности. В такой армии, как в зеркале, отразилась социальная структура раннего Рима, а именно: разделение общества на людей знатных и незнатных, состоятельных и малоимущих. В зависимости от имущественного состояния общинники несли службу в коннице либо в пехоте. Первые служили постоянно, составляя свиту рекса, его военную дружину; они были богаче и потому лучше вооружены, им принадлежала руководящая роль в войске и общине, что еще больше способствовало их обогащению. Другие, служившие в пешем ополчении, составляли массу рядовых общинников, играли второстепенную роль в военной организации и в мирной жизни все больше попадали в зависимое, неравноправное положение.

Итак, в чем же конкретно состояло то новое, что позволяет говорить о возникновении особой публичной власти, государственности в царский период? Что нового появилось в структуре, содержании и функционировании органов родоплеменного строя по мере их приспособления к условиям классового общества? Повторяя внешне структуру родо-племенных органов, они отличались значительной отграниченностью от всей массы населения в целом, более узким, избирательным составом — как комиции и военная организация; недемократическим характером происхождения власти — как сенат и реке, избрание которого комициями стало носить формальный характер.

Главное же — по своему содержанию это органы, выражавшие и защищавшие интересы не всего населения общины, а в первую очередь людей знатных, состоятельных, полноправных. Более того, деятельность этих органов направлена уже против основной массы населения, против свободной бедноты, клиентов, плебеев, против рабов. Новая политическая функция куриатных комиции, сената, рекса осуществлялась качественно новым войском, точнее — конным ядром его, которое явилось главным орудием власти военно-патрицианской верхушки. Связь с таким войском — важнейшая черта всех органов рождающегося государства, как трансформировавшихся из родо-племенных, так и новых, которые, как правило, возникали из военных потребностей и из военных элементов. Из военных нужд вырастал несложный на первых порах государственный аппарат, включавший рейса и назначаемых им военачальников (tribuni militum, tribuni celerum и др.); войско же в лице своих командиров поставляло кадры для этого аппарата. Дружина и довольно рано начавший распоряжаться ею военачальник-рекс будучи созданы для  внешнеполитических нужд, явились первоначальным и главным звеном государственного  механизма, поскольку это качественно новое войско оказалось главным орудием принуждения внутри Рима, в  нем была сосредоточена главная сила власти верхушки римского общества. Именно поэтому за право распоряжения военной силой вел постоянную борьбу сначала с комициями, а затем с рексом патрицианский сенат. Таким образом, у истоков римской государственности стоят войны и образование связанной с их нуждами военной организации.

Анализ функционирования органов рождающегося государственного аппарата, этой единственной пока еще сферы политической жизни, позволяет вскрыть особенности столь же неразвитого политического режима. Складывающиеся в таких условиях приемы и методы осуществления диктатуры господствующей верхушки и представляли собой военную демократию. По внешним проявлениям это была демократия, унаследованная от первобытнообщинного строя. Небольшие размеры римской общины способствовали сохранению видимости прямого народовластия. Но ho внутреннему содержанию режим военной демократии уже самым кардинальным образом отличался от демократии первобытнообщинной.

Во-первых, это была демократия, ограниченная в социальном отношении: она распространялась только на граждан-воинов, существовала только для определенного, военного элемента общества. (С точки зрения самих римлян, это было совершенно естественным: делами общины, ее имуществом, ее войском распоряжался круг лиц, которые сами осуществляли защиту общины, завоевание для общины новых земель, богатств). К тому же при сложившейся форме куриатных сходок все вопросы решались под давлением родо-племенной знати. Таким образом, соотношение классовых сил и здесь было главным, что определяло суть военной — демократии как определенного политического режима: как и в любом классовом обществе, это была демократия только для господствующей верхушки. Вместе с тем с помощью военной демократии вообще и куриатной организации в частности поддерживалась видимость единства всей общины.

Во-вторых, это была демократия, ограниченная в функциональном отношении: деятельность ее ограничивалась военной сферой, по преимуществу внешнеполитической. Она существовала также для облечения избранного рекса высшей властью — империумом, основным компонентом которого была власть военная, состоявшая не только из верховного командования, но и фактического высшего распоряжения войском. Что касается вопросов внутренней жизни общины, то они уже целиком изымались из круга полномочий военных сходок, какими являлись куриатные комиции. (Единственным, на что еще претендовали курии, было распоряжение завоеванными землями, но и это им, как свидетельствует традиция, не часто удавалось). Все сказанное дает полное основание вслед за Ф. Энгельсом определять режим, сложившийся в Риме в переходный царский период, как военную демократию[88]. Но то обстоятельство, что реке, будучи облечен империумом, получал от комиций войско в свое «пожизненное» распоряжение, имело далеко идущие последствия. Именно здесь были заложены основы для дальнейшего функционального ограничения и даже извращения демократии. Рексы сначала де-факто, а затем и де-юре узурпировали у комиций право распоряжения войском и стали использовать это войско против собственного народа. Первоначально такие акции предпринимались против непокорных завоеванных либо присоединившихся общин, затем — против уже вошедших в состав римского народа сабинян, еще позднее — против выступлений плебеев. Много примеров тому можно найти в исторической традиции, изложенной Ливием[89].

Наконец, со временем демократия «эпохи царей» была ограничена и в структурном отношении. При последних рейсах комиции уже не являлись ни де-факто, ни де-юре носителем подлинного народовластия: реке встал над комициями. Ка это же положение претендовал патрицианский сенат, который не мог влиять на рекса, поскольку — и это главное — не распоряжался войском, но еще мог в силу традиционного авторитета «отцов-сенаторов» оказывать влияние на решения курий, самым беззастенчивым образом подавляя существующую демократию.

Таким образом, специфика военной демократии состояла в том, что в условиях оформляющегося классового общества этот режим выражал узкие интересы господствующей верхушки, используя такое средство, как куриатная организация, и такой метод, как маскировка власти рождающейся родо-племенной знати — римских патрициев — демократическими формами.

Конкретные исторические факты подтверждают слова Ф. Энгельса о том, что органы родового строя постепенно отрываются от своих корней в народе, в роде, во фратрии, в племени, а весь родовой строй превращается в свою противоположность: из организации племен для свободного регулирования своих собственных дел он превращается в организацию для грабежа и угнетения соседей, а соответственно этому его органы из орудий народной воли превращаются в самостоятельные органы господства и угнетения, направленные против собственного народа[90]. В обстановке войн, сделавшихся уже в эпоху царей «регулярными функциями народной жизни»[91], рождалось Римское государство, возникал весьма несложный на первых порах государственный механизм путем преобразования старых родо-племенных учреждений и отчасти создания новых, государственных институтов. При этом нельзя забывать о главном: политическая государственная структура появилась в Риме, как и повсюду, лишь с расколом общества на противоположные классы[92]. Именно в условиях раскола общества на классы, в обстановке режима военной демократии — а в сущности, вся эпоха царей была эпохой военной демократии — и оформлялись первые элементы примитивного государственного механизма. В течение всего этого периода старые по форме органы постепенно приобретали новое содержание: из органов управления всей общиной превращались в органы господства родо-племенной верхушки. Новыми они были и по составу, и по способу образования, и главное — по своим классовым задачам. Последние заключались не только в завоевании земель, захвате новых богатств, но прежде всего — в удержании в подчинении жителей завоеванных территорий и обездоленного населения собственно римской общины. Это осуществлялось через органы, созданные для войны (военачальник-рекс, его дружина), и в конечном счете служило интересам патрицианской верхушки римской общины. Именно они сделались орудием осуществления власти патрициев. И осуществлялась эта политическая власть посредством демократии, но демократии уже «урезанной», ограниченной (только для граждан-воинов), демократии чисто внешней, формальной, к тому же имеющей постоянную тенденцию к еще большему ограничению.

Все сказанное свидетельствует о том, что военную демократию в Риме периода правления рейсов можно с достаточной уверенностью считать ранней формой аристократического режима, которая характеризовалась: а) принадлежностью властных функций узкому кругу патрицианской знати; б) особыми средствами осуществления власти патрициата, к каковым в первую очередь может быть отнесена куриатная военная и политическая организация; в) специфическим способом властвования, замаскированным формами первобытнообщинной демократии; г) заметными изменениями в функциях сената и рексов, нашедшими выражение в проводимой ими политике; д) пока еще только зарождавшимися изменениями в структуре органов публичной власти. Как определенная совокупность средств и способов выражения власти знати политический режим начал складываться в Риме именно с того времени, когда военная организация перешла в распоряжение патрициата и его органов. Подмеченное изменение еще отнюдь не означало завершения оформления римской государственности, но вместе с тем свидетельствовало о фактическом переходе властных функций к родо-племенной верхушке. Сложившись прежде, чем сформировался государственный механизм, патрицианско-аристократический режим предопределил направление развития Римского государства как диктатуры патрицианской земельно-рабовладельческой аристократии. А констатация этого структурообразующего элемента формы государства в «царскую» эпоху позволяет говорить о ранней политизации римской общины и о превращении ее из гентильной в полисную уже в первой половине VI в. до н. э. постепенно политическая организация в Риме совершенствовалась. В современной западной историографии есть тенденция связывать формирование государственности в Риме с этрусским завоеванием. Так, немецкий историк Альтгейм утверждает, что этруски в VІІ в. до н. э. завоевав Рим коренным образом преобразовали политическую организации  римской общины и создали здесь государство. При этом он даже не ставит вопроса о том, насколько латинское обществе было подготовлено к этому «перевороту», знало ли оно имущественное неравенство, были ли здесь классы и пр., т. к. государство рассматривается как сила, навязанная римской общине извне, из Этрурии[93]. Сходно оценивает роль этрусков как разрушителей римского родового строя и творцов государства в Риме — швейцарский ученый Эрнст Мейер. Правда, зародыш государственности он видит уже в «административном» делении населения по куриям и трибам, возникновение которых относит к доэтрусским временам. Но превращение примитивной римской государственной организации, возникшей на основе родового строя, в единое государство, Э. Мейер считает делом этрусков[94].

Сходную трактовку находим в труде итальянского историка Де Мартино. Полагая, что сами латиняне до прихода этрусков в своем развитии дошли лишь до организации паги, бывшего объединением родов, он также приписывает большую роль в возникновении государства в Лациуме этрускам. Но у Де Мартино есть интерес к социальным предпосылкам возникновения государства, он внимательно изучает процессы разложения рода, стремится подойти к изучению политических учреждений с марксистских позиций. Чуждый схематизму, он видит влияние этрусков не в привнесении государственности как таковой в Лациум и в Рим, а в ускорении развития ремесла и торговли, что способствовало возникновению здесь городов-государств. Подтверждение этрусского влияния на экономическое и политическое развитие римской общины Де Мартино находит в данных археологии и в этрусском происхождении всей официальной терминологии и атрибутики государственной власти[95]. Преувеличение влияния этрусков на социальные и политические процессы, протекающие в римской общине в конце VII — первой половине VI в. до н. э., заметно и у современного немецкого историка-марксиста Р. Гюнтера[96]. И хотя мы, действительно, не можем отрицать влияния более развитого этрусского общества на развитие государственности в Риме, следует подчеркнуть, что в сущности этрусское господство лишь ускорило те события, которые уничтожили родо-племенной строй в Риме и оформили новую, политическую структуру. Важно при этом, что вторжение этрусков имело определенные негативные результаты: проникновение на пост рекса этрусских военачальников, опиравшихся на дружину затибрского происхождения и на пришлые этрусские же торгово-ремесленные элементы римского общества, этрусское господство, а вместе с тем и ухудшение положения основной массы римского населения, рост недовольства, В результате власть рексов не только не приобрела в Риме наследственного характера, но вообще просуществовала недолго.

Окончательное уничтожение политического значения гентильной организации в Риме историческая традиция связывает с борьбой плебса. Победа плебса взрывает старый родовой строй и на его развалинах воздвигает государство, в котором… растворяются и родовая аристократия и плебс»[97], — писал Ф. Энгельс, обративший особое внимание на эту роль плебеев в Риме. И еще: «Невозможно, сказать что-нибудь определенное ни о времени, ни о ходе, ни об обстоятельствах возникновения той революции, которая положила конец древнему родовому строю. Несомненно только одно, что причина ее коренилась в борьбе между плебсом и populus»[98]. Под революцией Ф. Энгельс подразумевает введение конституции, которая, по традиции, приписывается шестому римскому рексу Сервию Туллию.

Вопрос о реформе Сервия Туллия — до сих пор один из наиболее сложных и малоизученных в римской истории. Подвергалось сомнению и имя реформатора, и содержание реформы, и время ее проведения. Не вдаваясь в детали дискуссии, которая велась по поводу данные исторической традиции, напомним главную, бесспорную суть реформы: включение до тех пор бесправных плебеев в римскую общину и одновременное разделение для военных и политических целей всего римского свободного населения на пять имущественных разрядов — classici и неимущих, именуемых proletarii и capite censi[99].

В основе важнейших политических изменений конца VI в. до н. э. лежали процессы, протекавшие в экономике не только самого Рима, но и Этрурии, и других окружающих племен и общин. Развитие сельского хозяйства, основанное на разделении труда развитие ремесел, торговли и товарно-денежных отношений, постепенное втягивание Рима в орбиту этрусско-италийских экономических связей, а вместе с тем рост и развитие частнособственнических отношений, — все это вело к увеличению политической роли в Риме имущих элементов, независимо от того, относились они к собственно членам римской общины или были плебеями. По-видимому, к последней четверти VI в. до н. э. новая имущественная дифференциация стала превалировать над дифференциацией сословной. Этому способствовала необходимость реорганизации военной системы, обусловленная развитием этрусского и римско-италийского производства, настоятельно требовавшим, в свою очередь, перевооружения римского войска и создания отрядов тяжеловооруженной пехоты, которые могли бы противостоять окружавшим воинственным племенам. Принцип самовооружения в этой обстановке диктовал и новый, имущественный принцип разделения общества для военных нужд. В VI в. до н. э. происходил быстрый рост массы плебеев, увеличение их роли в хозяйственной жизни Рима, И поскольку имущие плебеи составляли в ту пору уже весьма значительный элемент римского населения, они представляли собой важный и естественный резерв военной силы. Будучи же включены в войско, они обретали и политический вес.

Так принцип гентильный в политической жизни был заменен тимократическим, а на смену куриатной организации пришла центуриатная  в которой каждый имущественный разряд выставлял определенное количество войсковых единиц — центурий (сотен). Примечательно; что самые богатые, «перворазрядные» граждане в новой организации составили более половины центурий — 98 из 193, формируемых всем населением, а это само по себе было залогом превращения войска в опору и орудие господствующей верхушки. Поэтому Де Мартино совершенно правомерно считает появление в Риме вместо дружины рекса и гентильного ополчения общегосударственного войска гоплитов, организованного по сословно-классовому принципу, существенным признаком государственности[100]. Центуриатная организация сделалась и основой новых, центуриатных комиций, построенных на том яге самом тимократическом принципе. В общественном сознании войско и комиции — сходки граждан-воинов столь привычно сливались, что новая военная организация, едва родившись, приобрела право на решение важнейших политических вопросов и превратилась в нового вида народные собрания[101]. Плебеи вошли в состав новых комиций в качестве равноправных граждан. Получение ими jus suffragii было также естественным результатом приобретения jus militiae, поскольку сочетание таких прав было нормой, порожденной обычной практикой еще в пору военной демократии.

Новые комиции даже по внешнему виду представляли собой войско: граждане являлись на них вооруженными[102]. Созыв их и руководство ими принадлежали только магистратам, облеченным империумом: консулам и лицам cum imperio, замещающим консулов (в исключительных случаях)[103]. Собирались граждане на комиции по военному сигналу и строились по центуриям:. По тем же центуриям происходило голосование, при котором каждая имела один голос[104]. В результате новые комиции заведомо предоставляли богатым, выставлявшим в центуриатную организацию наибольшее количество центурий, большинство голосов.

Кем были эти богатые граждане, в чем состояло их богатство? Сервианская конституция (в том виде, в каком она дошла до нас) кладет в основу ценза денежную оценку имущества в ассах. Однако подавляющее большинство историков в этом вопросе не согласны с традицией. Моммзен, Ланге, Белох, Зольтау, Дьяков, Рубино, Бекх и другие считали основой сервианских цензов землю, мотивируя это положение неразвитостью денежных отношений в раннем Риме[105]. В русской исторической литературе этого же мнения придерживался такой авторитет в области исследования аграрных отношений в Риме, как И. М. Гревс. Уже в конце 90-х годов прошлого столетия он писал, что «классовая конституция» в Риме могла опираться только на то, что составляло фундамент экономического быта народа-пахаря, т. е. на землю[106]. Немногим ранее это же положение о земле как основе ценза было высказано другим русским историком Э. Гриммом[107]. Сходны позиции и многих современных, в том числе советских, ученых, например, А. И. Немировского[108].

Особого мнения придерживается Е. А. Скрипилев, который утверждает, что земля не могла являться основой первоначальных цензов. Он исходит из тезиса, что реформа Сервия Туллия была результатом победы, плебеев. А поскольку земли у плебеев было мало, то при земельном цензе они бы ничего не выиграли, будучи все причислены к последним классам. Введение земельного ценза Е. А. Скрипилев допускает лишь после 510 г. до н. э. и расценивает это предполагаемое изменение как проявление патрицианской реакции после изгнания Тарквиния Гордого[109]. Не говоря уже о неразвитости денежных отношений в Риме царского периода, эта точка зрения не кажется убедительной еще и потому, что Е. А. Скрипилев несколько переоценивает первое завоевание плебеев. Революционное значение Сервиевой конституции могло заключаться не в том, что плебеи проникали в высшие сервианские классы, а в самом факте включения их в состав populus Romanus, в замене привилегий знатности привилегиями богатства.

Думается все же, что в эпоху царей и в первый век Республики земля в Риме, будь то пастбище или пашня, могла быть единственным мерилом богатства. Главное основание для такого утверждения — в социальной терминологии, принятой в  раннем римском обществе. Как уже говорилось, богатые, состоятельные граждане здесь назывались assidui и locupletes. Так называли людей, обладавших земельными участками, обеспеченных землей, состоятельных землевладельцев[110]. Таким образом, принятая тогда социальная терминология прямо свидетельствует о непосредственной зависимости имущественного состояния граждан от землевладения. Косвенным свидетельством землевладельческой основы ценза может служить и крайне слабое развитие денежных отношений в раннем Риме. Едва ли возможно говорить о денежной оценке имущества уже в VI в. до н. э., если, по широко распространенному мнению, чеканная монета появилась в Риме не ранее IV в. до н. э.[111], литые же ассы были громоздки, неудобны в обращении, что едва ли способствовало развитию. товарно-денежных отношений. Правда, трудно сказать, какой могла быть величина земельных участков, лежавших в основе ценза. Исследователи, пытавшиеся перевести на землю денежные суммы, названные Ливием, приходят в своих расчетах к совершенно различным результатам. По Т. Моммзену и И. В. Нетущилу, наделы, соответствовавшие цензам пяти разрядов, равнялись последовательно 20, 15, 10, 5 и 2 югерам[112]. Цифры шкалы К. Белоха увеличены до 40, 30, 20, 10 и 5 югеров[113]. Еще один вариант был предложен И. М. Гревсом: он увеличил размеры крупных «частных сельских поместий» до 80–90–100 югеров[114]. Но все расчеты из-за отсутствия прямых указаний в источниках имеют весьма приблизительный характер и не кажутся бесспорными. Невозможно также определенно установить, на каком юридическом титуле покоились эти оцениваемые во время цензов участки земли. Представляется, однако, очевидным, что, поскольку частнособственническими землями обладали по преимуществу плебеи, а находившиеся в частной собственности приусадебные участки членов старой римской общины были невелики (всего 0,5 га), цензу не могла подлежать одна лишь частная земельная собственность. Вообще при неразвитости юридической мысли, при нечеткости, неоформленности правовых категорий учету, скорее всего, должна быть подвергаться вся земля, находившаяся у римского гражданина и определявшая его благосостояние: как частнособственническая, так и оккупированная (на основе доступного только патрициям jus occupationis) на общественном поле, как владение, так и держание и т. д. Именно этот фактор — зависящее от количества земли благосостояние римлянина — имел значение в той ситуации для определения места гражданина в военной организации и в политической жизни общества.

Каким же образом достигалось, что сотни-центурии из людей богатых оказывались численно преобладающими?

Конечно, это никоим образом не могло означать, что из-за слабой имущественной дифференциации богатые граждане составляли почти половину населения общины, как уверяет Моммзен[115]. Такое объяснение кажется неприемлемым даже буржуазному историку-юристу П. Виллемсу. Виллеме считает, что военные и электоральные (избирательные) центурии просто не совпадали: тогда как военная центурия обыкновенно состояла из ста солдат, «число членов гражданской центурии было весьма различно, смотря по классам», причем электоральные центурии высших разрядов могли быть малочисленнее остальных[116]. Такого же мнения о несовпадении военных и гражданских центурий придерживаются К. Белох, И. В. Нетушил, С. И. Ковалев и другие историки[117]. Однако подтверждением такого объяснения может служить лишь одно-единственное место у Цицерона[118], поэтому прийти к какому-либо определенному заключению здесь едва ли возможно.

Зато совершенно очевидна цель, которую преследовали правящие круги, создавая такую центуриатную организацию. Эта цель была ясна Цицерону, приводившему в трактате «О государстве» вполне определенные политические мотивы, коими руководствовался законодатель: голосование в новых комициях должно было находиться во власти богатых, а не массы народа[119]. О том же говорится у Ливия, у Дионисия[120]. Что же касается пролетариев и capite censi, то они, будучи причислены к одной последней центурии, практически участия в комициях не принимали и политическими правами не пользовались.

Выше уже говорилось, что в исторической науке преобладает мнение о земельном содержании первоначального ценза. Возможно, что именно в это время термин dominium ex jure Quiritum (квиритская собственность) стал приобретать тот смысл, который он имел в эпоху Республики: указывая на связь земельной собственности и военной службы, он вместе с тем свидетельствовал о постепенном переходе земель государственных в индивидуальную, частную, квиритскую собственность. Во всяком случае, совершенно очевидно, что понятия «собственник земли», «воин» «гражданин» по-прежнему были связаны самым тесным образом. Только в ходе происшедшей политической революции эти понятия в сознании римлянина как бы поменялись местами: лишь наличие двух условий — земельной собственности и jus militiae — обусловливали теперь полноправие гражданина в публично-правовом отношении. Напротив, неимущие к участию в центуриатных комициях, которые, по выражению С. Л. Утченко, осуществляли «право каждого собственника — члена гражданского коллектива — управлять своей собственностью и охранять ее»[121], просто не допускались, как не допускались они и к оружию. Степень участия того или иного гражданина в совместном распоряжении общинной собственностью и в ее защите дифференцировалась теперь в зависимости от величины земельного участка. Тем самым в политическую жизнь вводился новый, тимократический принцип, неопровержимо свидетельствовавший о выделении из массы общинников землевладельческой знати, об оформлении классового общества и особой публичной власти, которая сосредоточилась в руках состоятельных граждан и «была направлена не только против рабов, но и против так называемых пролетариев, отстраненных от военной службы и лишенных вооружения»[122]. Государство, с самого начала своего существования бывшее диктатурой рабовладельцев, направленной против рабов, являлось одновременно и «организацией имущего класса для защиты его от неимущего класса». «Так было, — говорит Ф. Энгельс, — уже в Афинах и в Риме с их делением на имущественные категории»[123].

Большое значение для оформления и утверждения государства имело приписываемое также Сервию Туллию учреждение деления населения по территориальным округам  — трибам по которым проводился ценз, взимался налог с граждан — tributum и производился набор в войско[124]. Тем самым в политическую жизнь вводился еще один новый принцип дифференциации общества, противоречащий старому, родовому принципу и потому отвергавший и разрушавший его, — принцип, который являлся одним из важнейших признаков государственности  В историографии нет единого мнения относительно состава приписанного к трибам населения. По убеждению Нибура, вплоть до законодательства децемвиров в территориальные трибы входили только состоятельные плебеи[125]. Моммзен расширяет население, приписанное к ранним трибам, включая в него богатых плебеев и патрициев[126]. По Зольтау, в трибы входили вообще все assidui, подлежащие набору [127]. Наконец, еще одна точка зрения, которую разделяли Ланге, Виллеме и другие историки, причисляет к трибам все население римской территории: и патрициев, и плебеев, и клиентов[128]. Это предположение представляется наиболее приемлемым, ибо. само назначение такого разделения граждан по трибам — учет и перепись имущих и военнообязанных, набор солдат — подразумевало всеобщую ревизию общины. С учреждение  территориальных триб и систематических цензов связано и правильное взимание налога с граждан, необходимого для содержания аппарата публичной власти. Последнее обстоятельство также требовало всеобщей переписи населения.

На рубеже VI и V вв. до н. э. происходило уничтожение примитивной патрицианской civitas и на ее месте рождалось раннерабовладельческое патрицианско-плебейское государство со всеми его важнейшими атрибутами: классовым и территориальным разделением населения, с особой, не совпадающей со всем народом публичной властью и налогами, необходимыми для ее содержания. Войско, — набиравшееся из военнообязанных состоятельных землевладельцев и оформившееся как рабовладельческая милиция, являлось в этом государстве важнейшим и изначальным элементом государственного механизма. Характерно, что такие новые политические институты, как центуриатная организация, разделение населения по трибам, систематические цензы, были также продиктованы необходимостью создания особой военной организации, в которой была заключена главная сила власти господствующей верхушки римской общины. И в эту пору видна особая значимость военного фактора в создании и оформлении Римского государства.

Но режим военной демократии уже изживал себя. Почти сошла на нет после реформы Сервия Туллия власть рексов, утративших свою военную дружину. Напротив, возросло политическое влияние наиболее богатых патрициев, усиливших свои позиции за счет объединения внутри единой центуриатной организации с верхушкой плебеев. Экономически самые могущественные семьи — а в Риме это были по-прежнему преимущественно патриции — сделались и политически могущественными. Центуриатная организация, как и курии, оказалась инструментом воздействия на массы. Опорой их власти в результате явились, новые комиции и новая армия, где богатые составлял и большинство. Оплотом знати оставался и сенат, еще более усилившийся при поддержке центуриатных собраний и  легко присвоивший фактическое распоряжение войском и другие властные полномочия. Изгнание Тарквиния Гордого, относимое традицией к 509 г. до н. э., и переход к избраните особых военачальников, а затем и других должностных лиц из патрицианской среды еще более упрочили политическую власть патрициев. Таким образом, реформаторская деятельность Сервия Туллия и последовавшие изменения в структуре публичной власти как бы завершили первоначальный этап формирования аристократического патрицианского режима и закрепили его. О том, что власть и после реформ Сервия Туллия долгое время оставалась в руках старой знати, свидетельствует вся политика — и внешняя и внутренняя, — проводимая правящими кругами на протяжении двух последующих столетий.

Глава II

Оформление и эволюция патрицианского аристократического режима в Риме V–IV вв. до н. э.

Уже реформа Сервия Туллия свидетельствовала о высокой степени имущественной дифференциации в Риме. Последовавшие за изгнанием этрусской династии экономические  трудности, вызванные разрывом с ремесленными и торговыми центрами Этрурии[129], неудачные войны с соседями, приведшие к уменьшению фонда ager Romanus[130], — все это eще  более усугубило социальное расслоение. Происходило экономическое и политическое усиление одних патрицианских родов и семей за счет расширения земельных владений и усиления эксплуатации клиентов, плебеев, рабов и разорение других[131]. Богатели на основе развития местного ремесла, торговли и использования труда привозных рабов-иноплеменников немногие плебейские фамилии. Все больше разорялась, впадала в нищету, попадала в долговую кабалу основная масса плебеев. Положение их усугублялось сокращением римской территории (когда этруски захватили весь правый боре  Тибра), повышением цен на оружие — в связи с изоляцией от этрусских металлургических центров, активным привлечением плебеев к военной службе. Свободное население города Рима распалось на два социальных слоя, по сути дела на два класса — на богатых и бедных, на класс свободных мелких производителей и класс крупных землевладельцев-рабовладельцев. (В праве такое разделение общества, на богатых и бедных (assidui и proletarii) нашло закрепление в середине V столетия до н. э. в законах XII Таблиц[132]). Резкая имущественная дифференциация неизбежно вела к обострению социальной борьбы между богатыми и бедными, между патрицианской верхушкой и массой плебеев, Борьба эта осложнялась расслоением в среде самого плебса, что не только повлияло на ход плебейских выступлений и на содержание требований, но повлекло за собой оформление двух направлений в антипатрицианском движении.

Аграрный вопрос был главным в социально-политической борьбе V–IV столетий до н. э.

Экономической основой римской civitas все это время оставалась античная собственность на землю, специфика которой состояла в том, что она существовала в двуединой противоречивой форме: как собственность государственная и как собственность частная, квиритская, причем последняя всегда опосредуется первой. «Она выступает в двоякой форме, — разъясняет К. Маркс, — как государственная собственность и наряду с ней частная собственность, но так, что последняя обусловлена первою, в силу чего только гражданин государства является и должен быть частным собственником»[133].

В Риме это выражалось в том, что существовало общинное, государственное поле — ager publicus — и частнособственнические маленькие приусадебные участки. Будучи собственником небольшого приусадебного участка в 2 югера[134] (де-юре эта собственность считалась семейной, де-факто — была частной собственностью домовладыки), каждый полноправный гражданин имел право оккупировать на основе неписаного jus occupationis земельные участки под пашню или пастбище на ager publicus и владеть ими. Таким путем материализовался главный вид античной формы собственности на землю — коллективная, общинная, государственная собственность. Собственником этой земли была патрицианская община как объединение патрицианских родов[135], а в изучаемую эпоху — патрицианских семей. В V в. до н. э. общинная форма земельной собственности в виде ager publicus, несмотря на начавшийся еще в царский период процесс разложения, играла значительную роль. Но тогда же, в условиях ранней республики, начала складываться и вторая форма античной собственности — характерная для римской общины квиритская, частная собственность. Правда, по мнению Н. А. Машкина[136] и А. И Немировского[137], квиритская собственность тогда только зарождалась. Однако уже в законах XII Таблиц в ряде статей предусматривалась защита права собственности, нарушение прав собственника строго каралось (в статьях о потраве посевов, краже урожая, порубке деревьев и т. д.)[138], рассмотрены способы приобретения собственности и т. д.[139] Следовательно, вопрос о квиритской собственности был разработан в значительной степени. И хотя в законах речь шла еще о фамильной собственности, которую можно рассматривать как переходную форму — от родовой к частной собственности, сквозь семейную собственность все явственнее просвечивала фактически индивидуальная, частная собственность домовладыки.

В конце V–IV в, квиритская собственность постепенно поглощала государственную и становилась на этом этапе развития римской общины преобладающей. Но именно потому, что она всегда возникала на основе ager publicus (либо выкристаллизовывалась из первоначального владения участком на ager publicus[140], либо сразу дифференцировалась из новых завоеванных территорий как doninium ex jure Quiritium), полным, квиритским собственником основного средства производства мог стать только полноправный член гражданской общины. Квиритская собственность была, таким образом, привилегией патрицианских семей, точнее, являлась индивидуальной частной собственностью домовладык-патрициев.

Таким образом, и первый и второй виды собственности были доступны только патрициям и через них, в ограниченной степени, — их клиентам. Плебеи же ни к общинным землям, ни к привилегированной собственности на землю по квиритскому праву доступа не имели — в этом одно из важнейших отличий их от патрициев. (Даже будучи собственниками небольших участков, они не могли расширять свои хозяйства за счет постепенного присвоения владении на государственной земле). В этом истоки длительной борьбы плебеев за участие в эксплуатации ager publicus, которая приняла особенно активные формы с начала V в. до н. э. и составила сущность социально-экономической истории раннерабовладельческой римской civitas.

В ходе завоеваний земельный фонд римской общины возрастал, поскольку ⅓ либо даже до ⅔ захваченных земель римляне обращали в государственное поле. В то же время по мере роста римского населения проблема малоземелья плебеев становилась все более острой. Аграрный вопрос уже с самого начала V в. до н. э. не сходил с повестки дня в политической жизни общины.

Ливий упоминает о борьбе плебеев за землю в рассказе о событиях 486, 456, 423, 420–419, 416–415, 414 гг. до н. э Исходя из скупых данных консульских фаст либо старших анналистов, автор часто ограничивается сообщением о том. что в данном году вносили аграрный закон[141], и мы не знаем ничего конкретного о его содержании. Но из отдельных сведений можно сделать вывод: аграрные законопроекты нередко имели весьма радикальный характер, предлагая провести поголовный раздел всех земель, захваченных в тот или иной год у неприятеля, предоставить землю тем, «чьим оружием она была завоевана»[142]. По сути дела, народные трибуны выдвигали требование передела общественных земель[143]. Таково было содержание законопроекта консула 486 г. Спурия Кассия, закона народного трибуна 456 г. Ицилия (lex Icilia de Aventino publicando), законопроектов народного трибуна 413 г, М. Секстия, трибунов 394 г. Спурия Медилия и М. Менения и др.[144] Тем не менее в течение долгого времени борьба плебеев, несмотря на расширение земельного фонда общины, имела ничтожно малые результаты. Основные массивы земель, инкорпорированных в ager publicus, были сохранены за патрициями, обладавшими реальными возможностями для осуществления своего «права оккупации государственного поля». Плебеи же к эксплуатации новых земель по-прежнему не допускались либо получали лишь незначительную часть завоеванной территории в виде наделов по 2–7 югеров в отдаленных от Рима колониях-гарнизонах[145]. Предоставляя плебеям землю вдали от Рима, оформлявшееся государство избавлялось от неспокойной и опасной части общества. Насколько же невелики были эти земельные подачки, можно видеть из того, что за 75 лет (с 450 по 376 г. до н. э.) плебеям, по подсчетам Ф. М. Нечая, досталось не более 105 тые. га из 300 тыс., захваченных у окружающих племен, и получали они землю небольшими участками[146]. В общей сложности землей были наделены не более 12–15 тысяч человек. Поэтому борьба плебеев за землю продолжалась вплоть до 367 г. до н. э.

Картину социально-экономической обстановки в Риме V–IV столетий до н. э. дополняет борьба плебейской бедноты против жестокого долгового права. При господстве натурально-хозяйственных отношений долговой вопрос естественно вытекал из самого малоземелья плебеев. В условиях V в. до н. э. задолженность значительной части сельского плебса и городских плебейских масс возросла из-за постоянных опустошительных набегов горных племен вольсков и эквов, из-за ежегодных мобилизаций в войско, из-за налогов и расходов на войну. Сообщения о частых голодовках, эпидемиях чумы, этих сопутствующих войне бедствиях, явно не вымышлены анналистами: сведения о таких событиях в первую очередь вносились в анналы. Долги и недоимки, возникавшие в сложившейся обстановке, было тем труднее ликвидировать, что цена меди из-за прекращения связей с рудниками Этрурии неуклонно повышалась. Все это имело результатом расширение долговой кабалы, жестокую эксплуатацию долговых рабов-nexi, учащение случаев продажи должников в рабство за Тибр.

В требованиях плебеев в первую очередь речь шла о снижении ростовщического процента. Результатом было постепенное снижение его до 12 % годовых — по законам XII Таблиц в 450 г., до 10 % — по закону 357 г., до 5 % — в 347 г. до н. э. Логическим завершением этой линии явился закон Минуция 312 г., запрещавший ростовщический процент, — мера нереальная, которая могла быть инспирирована лишь преобладающим в комициях крестьянским элементом. По мнению А. И. Немировского, последний закон не соблюдался, поскольку проведение его в жизнь парализовало бы. торговлю и всякую предпринимательскую деятельность. Одновременно выдвигалось требование изъятия полученных кредитором процентов из первоначальной суммы долга[147]. Такая постановка долгового вопроса дает основание В. Н. Дьякову считать, что тогда выдвигалось требование не отмены долгов, а лишь смягчения долгового права, и что вообще плебеи выступали за более развитой кредит, соответствующий новым формам производства и обмена[148].

Если верить источникам, борьба плебеев с патрициями носила сравнительно мирный характер. Но по отдельным эпизодам, полным напряженного драматизма, можно видеть, какого накала она по временам достигала. Рассказывается об ожесточенной борьбе на форуме, сопровождавшейся опустошением полей и разгромом патрицианских и плебейских усадеб[149]. Иногда дело доходило до настоящих восстаний, как было в голодном 439 г. или в 377 г. до н. э., когда после галльского нашествия положение народных масс сделалось особенно тяжелым  Плебеи были разорены, обнищали, не имели средств для уплаты долгов, налогов. Борьба плебеев усилилась. Диодор и Ливий единогласно сообщают о грозных мятежах: στασεισ, αναρχία, seditiones ingentes, solitudo magistratuum[150].

Волнения плебеев, связанные с долговым вопросом, традиция связывает с именем Манлия Капитолийского, который в 384 г. требовал исключить из суммы долга уже полученные ростовщиками проценты[151]. Настоящее же восстание (у Ливия — «мятеж»), поводом к которому послужили долговые обязательства, вспыхнуло в 377 г. Даже нашествие вольсков не прекратило борьбы в Риме, так что сенат вынужден был издать постановление о прекращении взыскания налогов и долгов на время войны. Подобный паллиатив, естественно, не мог удовлетворить плебеев, и вопрос о долгах вскоре снова был поднят в законопроекте плебейских трибунов Лициния и Секстия. Следует отметить, что борьба вокруг долгового вопроса носила значительно более острый характер, чем аграрная, а долговая кабала нередко являлась причиной острейших политических конфликтов[152]. Возможно, объяснялось это более тяжелым, поистине безвыходным положением городской бедноты и как следствие — большей ее радикальностью.

Одной из распространенных и действенных форм борьбы плебеев были также сецессии — своеобразные военно-политические «забастовки», во время которых плебеи покидали город, отказываясь служить в римском войске. Источники относят сецессии к 494, 471, 449, 342, 287 гг. до н. э. Западные историки некоторые из них не считают достоверными; так, Эд. Мейер отрицает историчность первых трех сецессий[153]. А. И. Немировсккй же признает почти все даты соответствующими действительности, поскольку годы эти отмечены конкретными результатами борьбы — теми или иными завоеваниями плебеев. И если даже даты не совсем достоверны, то, думается, нет оснований сомневаться в реальности самих событий[154].

Что нам известно об этих сецесеиях? Обычно, собравшись на Авентинском холме, который издавна был местом поселения плебеев и позднее оставался их политическим центром, и скрепив свою организацию различными обрядами и клятвами, повстанцы как бы посвящали себя плебейской богине Церере и тем самым освобождались от воинской присяги, данной римским властям. Затем уже в сопровождении семей они отправлялись на Священную гору либо в другое отдаленное от Рима место с намерением основать свое поселение. Так случилось в 494 г., когда плебеи покинули город как регулярное войско, с оружием и знаменами[155]. Поскольку роль плебеев в римской военной организации была велика[156], а предпринимались сецессии обычно в момент внешней опасности, то правящая патрицианская верхушка вынуждена были идти на уступки: слишком большую опасность представляло мятежное войско, которое всегда могло повернуть на Рим, как это было в 449 г., когда плебеи подняли восстание против тирании децемвиров. Имели место, по-видимому, и настоящие военные мятежи, подобные событиям 342 г.[157]

При оценке роли плебейеких трибунов во всех событиях V–IV вв. отдельные исследователи полагают, что это были военные предводители плебейских (территориальных) триб, функционировавшие и ранее, до объединения общин[158]. Возможно, что учреждение трибуната явилось, по сути дела, признанием за уже существовавшими должностными лицами плебейской территориальной общины права вмешиваться в деятельность патрицианских магистратов, защищая интересы плебеев перед общим правительством. Характерно, что клиенты в этой борьбе участия почти не принимали.

В длительной и упорной борьбе плебеи отстояли свое право на земельный фонд римской общины как право воинов на добычу. По закону Лициния — Секстия, принятому в 367 г. в результате десятилетней борьбы, они были, наконец, допущены к эксплуатации государственной земли. Однако содержание этого «плебейского» jus occupationis ограничивалось всего семью югерами, тогда как земельный максимум для патрицианских семей был установлен в 500 югеров. Подобный закон, по мнению ряда историков, не мог быть принят в 367 г., ибо не соответствовал экономической и социальной обстановке IV в. до н. э.[159] Но уже К. Маркс и Ф. Энгельс считали закон историчным и именно в нем видели доказательство ранней концентрации земельной собственности в Риме[160].    В настоящее время многие ученые все больше склоняются к традиционным датировке и трактовке содержания закона[161]. При этом С. Л. Утченко полагает, что закон «имел своей целью установление предельной нормы земельных владений, покоящихся на любом юридическом титуле»[162]. Свою догадку исследователь строит исходя из особого, специфического названия закона, который, в отличие от всех известных законов о переделе общественного поля, назван не lex agraria, a lex de modo agrorum, a также учитывая термин habere — «держать», которым Ливий в рассказе о законе Лициния — Секстия обозначает отношение хозяев поместий к земле. Но название закона могло быть таким именно из-за особого содержания пункта о земельном максимуме, что касается второго довода, то термин habere как раз и означает отношение «держателя» к земле, оккупированной на ager publicus. Следует отметить, что борьба плебеев за доступ к государственному полю, увенчавшаяся законом Лициния — Секстия, никоим образом не разрушала, а, наоборот, укрепляла античную форму собственности на землю, особенно во второй ее разновидности. Приобретение плебеями «права оккупации» в 367 г. и введение земельного максимума лишь способствовало постепенному превращению оккупированных участков в dominium ex jure Quiritium.

Частично решался в законе Лициния — Секстия долговой вопрос: выплаченные проценты засчитывались в погашение суммы долга, а для уплаты остатка вводилась рассрочка в три года[163]. Более радикальное разрешение получил он по за кону 326 г.: lex Poetelia запрещал заклад личности за долги и тем самым ликвидировал кабальное рабство для граждан[164]. Долговое рабство отныне уступило место рабству иноплеменников, и на такой основе рабовладеление в Риме стало приобретать более развитую, классическую форму. Возможно, что акт этот явился юридическим закреплением порядка, который в течение какого-то времени уже фактически существовал[165]. Не согласен с общепринятой трактовкой этого закона В. Н. Дьяков, который видит здесь  только запрещение продажи должников-римлян на чужбину, за Тибр[166].

В борьбе плебеев против патрициев нашли отражение и притязания богатой верхушки плебса. Эту тенденцию в антипатрицианской борьбе следует рассматривать особо, ибо здесь сталкивались интересы не бедных и богатых, а равно состоятельных слоев общества. В V в. до н. э. в Риме постепенно слагался весьма заметный в хозяйственной и общественной жизни слой зажиточного городского населения; это были плебейские фамилии Ицилиев, Минуциев, Требониев, Генуциев, Ливиев, Лициниев и др. Из Лациума, Сабинской области, Этрурии в Рим переселились богатые торговые семьи Огульниев, Фульвиев, Атилиев. Из этой-то среды и выдвигались настойчивые требования политических прав.

Уже в самом начале политической активизации плебса нередко обнаруживалась неоднородность интересов богатых и бедных плебеев. Ливий приводит много случаев, когда патрициям в тех или иных обстоятельствах удавалось расколоть плебс, привлечь его верхушку на свою сторону. Так было в 415 г. во время борьбы плебса за аграрный закон, выдвинутый народными трибунами Сп. Мецилием и М. Метилием: экономическая неоднородность плебеев привела к тому, что другие трибуны применили интерцессию и наложили на законопроект вето. Примеры политического «сотрудничества» богатых плебеев с патрициями могут дать события 414 г. (когда принятию закона о выведении колонии в г. Болы помешали трибуны — ставленники более имущих плебеев), а также обстановка 409, 394, 389 и других годов[167]. Насколько сильно расходились интересы плебейской верхушки и бедноты, показывает и борьба, предшествовавшая принятию законов Лициния — Секстия, когда предложения по долговому и земельному вопросам народ принимал, а относительно допуска плебеев к консулату — отвергал[168]. Со временем деление плебеев на богатых и бедных  сделалось настолько значительным. что в антипатрицианском движении оформилось особое сечение со своими требованиями, программой. Богатая плебейская верхушка, принадлежавшая к тому же складывающемуся классу рабовладельцев, что и патриции, требовала допуска к магистратурам.

Патрициат шел на уступки тем сговорчивее, что к этому времени многие патрицианские роды деградировали. Пагубную роль здесь сыграли войны V–IV вв. до н. э., истребившие свыше половины знатных родов[169]. Имела значение и утрата влияния на клиентов, которые реформой Сервия Туллия были освобождены от обязанности участвовать в военных мероприятиях патрицианских родов и несли службу не по куриям, а в центуриях. При этом вообще снизилась роль клиентелы, что обрекало на упадок хозяйства многих патрициев, основанные на эксплуатации клиентов. Отмеченные социально-экономические сдвиги подрывали экономические позиции старой знати и неизбежно вели к ликвидации политических преимуществ патрицианской верхушки. И правящие круги готовы были пойти на сближение с богатой верхушкой плебейства ради укрепления своих же собственных позиций. Этой консолидации способствовали общие интересы землевладельцев и рабовладельцев из обоих сословий.

О политических успехах плебеев свидетельствовал целый ряд законов, расширявших их права. Для плебейской массы особо значительным был lex Valeria, который традиция относит к 509 г.; закон предоставлял всем гражданам право апеллировать к центуриатным комициям против смертных приговоров, вынесенных высшими должностными лицами. Очень важен был для плебеев результат первой сецесеии 494 г. — введение плебейского трибуната и эдилитета. Поскольку трибуны обычно избирались из наиболее влиятельных плебейских кругов, плебейская знать тем самым получала возможность влиять на политическую жизнь Рима. К тому же с данного времени сходки плебеев — concilia plebis — приобрели регулярный характер, — а решения их получили обязательную силу сначала для плебса, с 449 г. — для всех граждан; все это тоже увеличивало влияние плебейской верхушки.

Первым шагом к сближению патрициев и плебеев может быть назван lex Canuleia, допускавший богатых плебеев в патрицианскую среду посредством разрешения плебейско-патрицианских браков. Это была своего рода первая брешь в исключительности патрициата, предварительная мера к включению богатых плебеев в среду людей, обладавших правом занимать выборные государственные должности. Затем последовал ряд законов, открывавших плебеям, разумеется, самым знатным, богатым и влиятельным, доступ к различным должностям в государстве; в 444 г. — к военному трибунату с консульской властью, в 420 г. — к квестуре, в 367 г. — к консулату, в 364 г. — к курульному эдилитету, в 356 г. — к диктатуре, в 351 г. — к цензуре, в 337 г. — к претуре. Одновременно богатые плебеи получили допуск и к жреческим должностям: в 367 г. они впервые были включены в коллегию decemviri sacris faciendis; lex Ogulnia ввел плебеев в коллегии понтификов и авгуров. В результате к концу IV в. до н. э. плебеям сделались доступны все выборные должности, занятие которых прежде было исключительной монополией патрицианских родов. Конечно, все это касалось сравнительно небольшого слоя плебса, который по своему имущественному положению, образу жизни почти не отличался от патрициев[170].

Тем не менее отмеченная политическая тенденция существенно отразилась на социальной структуре римской civitas. На основе допуска немногих плебеев к политической власти к концу IV в. до н. э. произошло слияние патрициев и плебейской верхушки в одну социальную группу. Возник нобилитет — новая знать, привилегированная правящая группировка, присвоившая право-привилегию занимать высшие должности в государстве и со временем оформившаяся как землевладельческая верхушка римского общества. Именно на базе этой «служилой» знати позднее выросло особое сенаторское сословие.

Вся остальная масса народа, за вычетом новой, «служилой» знати, сохранила старое название «плебс». В него вошли бедные плебеи, клиенты, вольноотпущенники, пролетарии. Особенностью этого слоя общества была его крайняя неоформленность, расплывчатость и многочисленность состава. Богатые плебеи, входившие во всаднические центурии, со временем дали начало особому сословию — людей богатых, но не знатных — сословию всадников.

Так в результате длительного развития в начале III в. до н. э. в римском обществе появились новые общественные группы, социальная структура приобрела качественно новые черты и особенности: в основе разделения на сословия лежал теперь не принцип принадлежности к коренной римской общине, а принцип имущественного различия и социально-экономические и политические функции.

При характеристике раннереспубликанского общества особого внимания заслуживает вопрос о рабстве[171]. Само его существование в Риме налагало отпечаток на характер всего общества, всех общественных и политических институтов. Большинство историков отмечают существование рабства и его значение уже в царский период, подчеркивая его роль в процессе образования государства в Риме и Италии[172]. В раннереспубликанском обществе рабство продолжало развиваться, но еще долгое время не выходило из рамок патриархального, домашнего.

Наличие долгового, кабального рабства соплеменников в хозяйствах богатой патрицианской знати — одна из важнейших особенностей рабовладельческих отношений в раннереспубликанском Риме. Это видно уже из того, что долговому рабству большое внимание уделяют законы XII Таблиц, где излагалась правовая основа долговой кабалы. Nexus — долговой раб, в отличие от servus — раба-чужеземца, рабом в полном смысле не являлся, так как был ingenuus — свободнорожденным и в юридическом смысле оставался свободным человеком. Но в силу своей задолженности он временно находился в положении раба и был обязан выполнять функции раба[173]. Таким образом, его рабочая сила присваивалась без формального порабощения. Но и здесь не обходилось без фактического, а затем и юридически оформленного внеэкономического принуждения. Уже в обычной практике сложилась норма, которая позволяла кредитору в случае неисполнения договора нексума «налагать руку» на должника и либо принуждать его к труду в своем хозяйстве, либо бросать в тюрьму. Законы XII Таблиц закрепляли эту норму де-юре. Неоплатного должника, по тем же законам XII Таблиц, могли продать за Тибр (основными покупателями были этруски, сосредоточившие в своих руках работорговлю в Италии), и в этом случае на чужбине он становился настоящим рабом. Источники рассказывают о тяжелом положении nexi: их лишали свободы, вместе с сыновьями увозили из дома и заставляли выполнять самую тяжелую работу наряду с другими рабами либо даже заточали в темницу[174]. Вообще с nexi обращались почти так же, как и с купленными либо военнопленными рабами.

Постепенно удельный вес долговых рабов падал, примитивные формы рабовладения сменялись более развитыми, откровенными формами эксплуатации, вырастающими из эксплуатации военнопленных[175]. Количество рабов в Риме сильно возросло в V — начале IV в. до н. э. в пору войн с вольсками. этрусками, кельтами. Правда, к широкому обращению военнопленных в рабов римляне перешли лишь с середины IV в. до н. э., ранее они придерживались обычной практики победителей: переселяли завоеванное население в Рим в качестве людей неполноправных, но свободных[176]. Однако источнику дают материал и о продаже пленных в рабство.  Гак, Ливий сообщает о продаже в рабство жителей г. Фиден, этрусков из г. Вейи. Особенно же много рабов стали привозить в ходе войн IV–III вв.: в 344 г. были проданы в рабство 4 тысячи вольсков из Сатрика, в 307 г. — 7 тысяч, а в 293 г. — 3 тысячи самнитов. В эпоху Самнитских войн вообще началась массовая продажа военнопленных в рабство[177]. Многочисленные сведения о продаже пленных содержат и другие источники[178].

Вопрос о структуре раннего римского общества и характере борьбы внутри него очень сложен и долгое время не находил однозначного толкования. В советской исторической науке вплоть до 50-х годов вопрос о классовой структуре римского общества вообще решался весьма схематично: в Риме, как и в любом рабовладельческом обществе, видели лишь два класса — рабов и рабовладельцев. К рабовладельцам при этом относили всех свободных, в том числе простых крестьян и ремесленников независимо от их имущественного положения. Двучленное деление никоим образом не исчерпывало всего многообразия и сложности отношений в римском обществе. Этот схематизм был тем более неприемлем, что уже сами древние изображали свое общество гораздо более сложным, разделенным на множество слоев, сословий, групп. Против такого упрощения в истории выступил в начале 1950-х годов С. Л. Утченко. Дискуссия, поднятая вокруг вопроса о социальной структуре римского общества, разрешилась тем, что стали различать два основных, антагонистических класса — рабовладельцев и рабов и третий, не основной — класс свободных мелких производителей. Однако и это еще не было окончательным решением вопроса, поскольку в Риме, как в любом античном обществе, «неравенства между людьми играли гораздо большую роль, чем равенство в каком бы то ни было отношении»[179]. Тем более трудно применять социальные категории к обществу той далекой поры, когда классы только оформлялись, когда общество, хотя и имевшее рабовладельческий характер, состояло главным образом из групп, которые детерминировались применительно к римской civitas как полноправные граждане (cives optimo jure) — патриции и неполноправное, завоеванное население (cives minuito jure) — плебеи, а по отношению к средствам производства, к имуществу — как состоятельные люди и малоимущие, неимущие. Однако, представляется очевидном главное: первый определяющий принцип породил сословия, второй — классы[180].

В римском обществе сословное деление не совпадало с классовым. Сословие в ранней республике было социально неоднородным: сословие плебеев, например, состояло из более или менее зажиточных землевладельцев, ремесленников, торговцев, обладавших рабами, а также из сельской и городской бедноты. И к тем группам богатых и бедных, с которыми мы сталкиваемся в раннем Риме, еще трудно применить критерий классовости. Ведь это было общество, где, хотя и существовало социальное неравенство, не имелось еще ярко выраженных классов, сам процесс классообразования не завершился. К тому же классовые отношения и различия здесь, по выражению С. Л. Утченко, были «всегда затенены, «опутаны» и как бы отодвинуты вглубь традицией и правовыми нормами»[181]. Длительное время, не богатство являлось первоосновой знатности, а знатность и привилегированное положение становились предпосылками богатства. Лишь на определенной ступени общественного развития в дифференциацию общества вмешиваются и становятся самым действенным стимулом классообразования частнособственнические отношения и имущественное неравенство.

В ранней республике между патрициями, у которых были сосредоточены средства производства и политическая власть, и неимущей, бесправной массой плебеев проходил и главный фронт борьбы. Богатое плебейство также участвовало в антипатрицианской борьбе, но оно вело борьбу за политическую власть. Основное же социальное противоречие — между богатством и бедностью, которое, по выражению Гюнтера, «конкретизировалось в противоречии между мелким и крупным землевладением, между должниками и кредиторами[182], разрешалось в антипатрицианской борьбе широкой массы плебса. Таково было важнейшее направление социальной борьбы, пока труд свободных производителей еще преобладал над трудом рабов.,

В оценке этой борьбы в раннереспубликанском Риме также нет единодушия. Категоричен в своей оценке В. Н. Дьяков, который, хотя и называет борьбу плебеев и патрициев «еще не классовой, а сословной», подчеркивая, что она происходила в «обществе с еще не завершившейся классовой дифференциацией», тем не менее считает ее антагонистической[183]. Несколько иных позиций придерживаются А. И. Немировский и итальянский историк-марксист Де Мартино. Не считая плебеев классом, предпочитая называть их «основными производителями», А. И. Немировский видит в борьбе — плебеев с патрициями на всех известных этапах «проявление классовой борьбы в формирующемся рабовладельческом обществе»[184]. Де Мартино, даже относя образование рабовладельческого государства в Риме лишь к IV в. до н. э., полагает, что история Рима уже в предшествующий период характеризовалась классовой борьбой, которая и определила характер государства. Классами-антагонистами он считает патрицианскую аристократию, с одной стороны, и клиентов и низшие слои плебса — с другой, хотя сам же замечает, что у клиентов и плебса были «совершенно различные социальные функции»: плебеи боролись против патрициев, а клиенты, остававшиеся в подчинении у патрицианских родов, оказывали последним политическую поддержку[185]. Более четкой видит социальную структуру раннереспубликанского Рима Гюнтер. В качестве основных классов-антагонистов римского общества того времени он называет зажиточных землевладельцев из знати и незнатных семей и свободных мелких производителей (ремесленники, владельцы небольших участков). Отмечая наличие класса рабов, он подчеркивает его неосновную роль в социальной структуре, поскольку рабство еще не составляло основу производства[186]. Наконец, весьма осторожен в своих оценках С. Л. Утченко: борьбу между патрициями и плебеями «в ее начальной стадии» он рассматривает как борьбу двух общин, позднее же, по мере усиления имущественного неравенства и экономической дифференциации, она, по мнению исследователя, переросла в социальную борьбу, борьбу против господства патрицианской родовой знати[187].

Таким образом, историки-марксисты не оспаривают, что в раннеримском обществе велась классовая борьба. Конечно, антипатрицианскую борьбу плебса в целом едва ли возможно приравнивать к классовой. Думается, что действительно классовой являлась лишь та борьба, которую вела плебейская беднота против богатых патрициев. Она была длительной, упорной, очень ожесточенной. Такой характер борьбы плебеев вскрывает особо непримиримую, антагонистическую сущность противоречий между патрициатом и плебейской массой. Богатые патриции-землевладельцы и рабовладельцы и крестьянско-ремесленная плебейская беднота — вот основные классы раннерабовладельческого римского общества. Конечно, необходимо учитывать, что в эпоху становления классового общества, когда общественное сознание, а тем более юридическая мысль были слабо развиты, не могло быть сколько-нибудь четких границ между социальными и правовыми категориями. Но именно эта борьба, хотя и велась она еще между незрелыми, неоформившимися классами, носила поистине антагонистический характер. Оформлявшиеся классы — класс крупных землевладельцев-рабовладельцев и класс мелких свободных производителей — в раннереспубликанском римском обществе были основными, поскольку сама civitas базировалась еще не на рабском труде, а на мелком крестьянском хозяйстве и независимом ремесленном производстве, которые, по выражению  К. Маркса, «образуют экономическую основу классического общества в наиболее цветущую пору его существования»[188]. Между этими классами проходил главный рубеж, раскалывающий общество римской civitas на две большие социальные группы. Между ними велась ожесточенная экономическая и социально-политическая борьба. И антагонизм между ними в VI–V и даже в IV в. был основным классовым антагонизмом, хотя уже тогда рабство было прогрессивной формой эксплуатации[189].

Постепенно по мере допуска плебеев к общественной земле и превращения ее в частнособственническую, вытеснения долгового рабства рабством иноплеменников, усиления эксплуатации римской общиной завоеванного населения Италии и римскими рабовладельцами класса рабов грани между сословиями патрициев и плебеев стирались. Их интересы удовлетворялись, хотя и в разной степени, но одним и тем же путем: в ходе завоеваний, за счет захвата чужих земель, ценностей, пленных, обращаемых в рабов, за счет эксплуатации, направленной «вовне», — эксплуатации союзников и провинциалов. Как прежде патрициат, так теперь нобили и отчасти плебс превратили в объект эксплуатации завоеванное население Лация и других областей Италии, рабов-иноплеменников. В процессе развития рабовладения оформлялись новые основные антагонистические классы рабовладельческого Рима: класс рабов — из иноплеменников и класс рабовладельцев — из богатых патрицианско-плебейских семей; складывались и антагонистические противоречия между ними.

Итак, социальная структура царского периода — патриции, плебеи, клиенты, рабы; сквозь нее в условиях ранней республики только прорисовывались еще классы богатых землевладельцев-рабовладельцев, мелких свободных производителей и рабов; общество имело уже рабовладельческий характер, но пока еще раннерабовладельческий. Позднее на смену этому сословному делению пришла новая, более сложная социальная дифференциация: в результате слияния патрицианско-плебейской верхушки появился нобилитет, члены которого пополняли ordo senatorius — привилегированное сенаторское сословие; наряду с ним возникала другая привилегированная, торгово-денежная прослойка, которая много позже оформится в ordo equestris — всадническое сословие — второе сословие класса рабовладельцев; а на другом полюсе — сельский и городской плебс Рима, так называемые «союзники» — население бесправной завоеванной Италии и рабы. Теперь классы выступали уже гораздо отчетливее. В ходе более чем двухвековой борьбы плебеев в Риме происходило и постепенное слияние патрицианской и плебейской общин, завершившееся к концу IV в. до н. э. В этих условиях сложилась новая социальная структура, а на ее основе — и новый политический порядок, на формировании которого сказалось воздействие и еще одного важного фактора.

Там, где преобладают земледелие и земельная собственность, необходимым условием сохранения коллектива является завоевание, ибо по мере роста населения община нуждается в расширении земель. Средством для этого служит колонизация, а последняя «вызывает необходимость в завоевательных войнах» — такой вывод сделал К. Маркс из анализа эволюции античной земельной собственности[190]. К тому же при низком уровне развития производительных сил римское земледелие было экстенсивным и могло развиваться только за счет захвата новых посевных площадей и пастбищ. Война являлась для римлян также постоянным источником рабов и другой добычи, приток которой способствовал развитию хозяйства. «Естественным» исполнителем этой военной функции раннего римского государства была армия.

Уже первые столетия существования республики ознаменованы непрекращающимися войнами Рима в Италии. В течение первой половины V в. до н. э. римляне вели борьбу с соседними воинственными племенами и этрусскими городами[191]. С середины V столетия Рим сам перешел в наступление. В летописях, данные которых дополнены и расцвечены младшими анналистами, отражены внешнеполитические события истории двух первых веков республики: мы знаем о войнах, которые Рим вел и в одиночку, и в союзе с различными племенами и общинами — против вольсков, эквов и герников, этрусков и латинов[192], о первой, второй и третьей Самнитских войнах (343–341; 327–304, 298–290 гг. до н. э.), о войнах с южноиталийскими племенами луканов и бруттиев, с греческими городами Тарентом и Регием и др. (первая треть III в. до н. э.). Результатами этих кампаний были огромные территориальные приобретения. За 75 лет — с 450 по 376 г. до н. э. — Рим увеличил свою территорию вдвое: с 200 тыс. га примерно до 400 тыс.[193] К середине IV в. территория Рима и его союзников достигла 6 тыс. км² и доходила до границ Самниума[194]. К 290 г. была покорена Средняя Италия. В 265 г: до н. э. взятием этрусского города Вольсиний было завершено подчинение всей Италии. Территория собственно ager Romanus включала Лациум, часть Этрурии, земли умбров и сабинов, плодородную Кампанию.

В ходе завоеваний часть приобретенных земель инкорпорировалась в ager piiblicus либо передавалась на праве квиритской собственности поселенцам-колонистам из римскокрестьянской бедноты. Римские колонии в отличие от греческих не являлись самостоятельными общинами, а рассматривались как придатки собственно города Рима. Преимущественно колонии представляли собой гарнизоны из наделенных землей солдат и устраивались на новых завоеванных территориях. Эти колонии-гарнизоны (praesidia) обычно имели стратегическое значение: они должны были способствовать закреплению успехов римского оружия и дальнейшим завоеваниям. Военный характер их виден из того, что их жители, особенно в приморских колониях, часто освобождались от призыва в легионы[195]; они несли военную службу в качестве гарнизонных воинов на месте, повседневно. Но иногда колонии имели и иной, чисто земледельческий характер, выводились ради наделения землей и удаления из города беспокойных плебейских элементов либо с целью освоения захваченных у противника плодородных земель[196]. Войны не только усиливали богатство, влияние, власть патрициата, но на время ослабляли противоречия общества, как бы выносили их вовне, разрешая за счет соседей.

Однако большая часть земель, фактически подчиненных Риму, формально не была включена в ager publicus. В результате римской экспансии к середине III в. до н. э. на Апеннинском полуострове сложилась своеобразная форма государственного устройства — Римско-Италийский  союз, в литературе часто называемый Римско-Италийской федерацией, поскольку члены ее именовались foederati — «союзники». Но в строгом смысле это не была федерация — союз равноправных членов. Несмотря на то, что вся эта политическая система была основана на договорах, они. были неравноправными, имели принудительный характер и являлись крайне невыгодными почти для всех союзников Рима. По существу, к 265 г. Рим установил над Италией свое господство. Естественно, что отношения Рима е федератами далеко не всегда были дружественными. И хотя в источниках сохранились рассказы лишь об отдельных эпизодах этой борьбы, простые упоминания о многочисленных отпадениях союзников, восстаниях латинских общин и даже выступлениях против Рима собственно римских колоний свидетельствуют о существовании серьезных разногласий между Римом и общинами Апеннинского полуострова[197].

Все выступления против римского ига подавлялись с большой жестокостью, методами самого откровенного, неприкрытого террора. Так, непокорные Фидены были отданы на разграбление римским легионерам, а жители-колонисты проданы в рабство. Насильственными методами было восстановлено в 386 г. господство Рима в Этрурии, а в 380 г. — покорены и возвращены в Латинский союз Пренесте и еще девять зависимых от него городов[198]. Карательные экспедиции против непокорных союзников осуществлялись обычно тем же римским войском, которое первоначально завоевывало эти районы. Таким образом, к выполняемой армией функции завоеваний — внешней функции государства, лежащей на поверхности политической жизни, добавились еще две задачи, из завоеваний вытекающие: удержание завоеванных областей в подчинении и подавление антиримских выступлений. Первая задача осуществлялась через насаждение в Италии колоний-гарнизонов, вторая выполнялась непосредственно полевыми войсками.

Несколько затруднительно определить, к выполнению внешних или внутренних функций государства следует отнести новые акции римской армии. Среди теоретиков государства и права нет единодушия во взглядах на функции рабовладельческого государства. Унифицировано только деление функций на внутренние и внешние. Но раскрываются эти две группы функций по-разному. Что же касается оценки конкретных сторон деятельности государства, то тут разногласия весьма значительны; при этом авторы нередко впадают в крайности. Так, например, Я. С. Михаляк даже деятельность государства по управлению завоеванными территориями относит к внешним функциям[199]. Положение это представляется весьма спорным. Можно согласиться, что подобное проявление деятельности государства, также как и удержание в подчинении завоеванных племен и народов, является логическим развитием, как бы продолжением внешней «завоевательной» функции. Однако, поскольку речь идет об использовании армии теперь уже «внутри», в пределах подчиненной Риму территории, правильнее было бы говорить в данном случае о выполнении одной из внутренних функций государства. Но в том, что внешняя функция способствует выявлению функций внутренних, присущих всякому эксплуататорскому государству, нет сомнения. Тесная взаимосвязь и взаимозависимость различных сторон деятельности государства проявляются весьма наглядно.

В ходе завоеваний выполнялась еще одна из основных функций римского государства — обеспечивались условия развития рабовладельческого хозяйства. Выражалось это в захвате военной добычи в виде материальных ценностей и рабов. Захватом военнопленных и мирных жителей, которых продавали в рабство, сопровождались уже войны V–IV столетий. Страницы труда Ливия пестрят упоминаниями о подобной добыче и цифровыми данными, скорее всего, почерпнутыми из анналов[200]. Возможно, что в ту пору далеко не все продаваемые в рабство пленники поступали в Рим, еще меньший процент их использовался на производительных работах. Но со временем это явление развилось в настоящую погоню за военнопленными.

Все это стимулировало развитие рабовладельческого хозяйства в Риме — ив оценке значимости этой выполняемой римскими вооруженными силами функции не может быть двух мнений. Другое дело, как квалифицировать эту деятельность: отнести ее к выполнению внутренних либо внешних функций государства. На первый взгляд, речь идет о чисто внешней функции, поскольку захват добычи и военнопленных является результатом взаимодействия римского государства с «внешней средой», с другими общинами и племенами. Это определение ее справедливо в том смысле, что оно показывает, «какова роль государства во взаимоотношениях с другими государствами»[201]. Однако, поскольку эта функция в условиях рабовладения имела особую роль — обеспечивала рабочей силой рабовладельческое хозяйство, тем самым обслуживала глубоко «внутреннюю сферу» — римскую экономику, поскольку захват рабов и других материальных ценностей стимулировал развитие рабовладельческого хозяйства, она с таким же основанием может быть названа внутренней. Думается, в пользу именно такого расширенного толкования данной функции говорит замечание К. Маркса о влиянии на римскую общину военного дела и завоеваний, «что в Риме… по существу, относилось к экономическим условиям самой общины»[202]. Таким образом, здесь мы встречаемся со столь тесным переплетением функций внешних и внутренних, что их почти невозможно разграничить. В государстве, еще переживающем процесс становления, только оформляющем свои классовые задачи, такая нечеткость функций — явление вполне естественное.

По мере оформления рабовладельческих отношений в Риме внутренняя сфера деятельности раннереспубликанской армии приобретала все новые аспекты. С усилением эксплуатации рабов и свободной бедноты растет сопротивление угнетенных масс, усиливается и расширяется карательная функция римского государства.

Римская историческая традиция применительно к эпохе ранней республики упоминает Лишь о единичных случаях восстаний, или, как их называет Ливий, «заговоров», с участием рабов. События эти относятся последовательно к 501, 460 и 419 гг. до н. э.[203] Конечно, это еще не были движения рабов в собственном смысле слова. Можно говорить лишь об участии рабов и клиентов в антиправительственных акциях отдельных аристократов. Но в 460 г. выступление рабов совпало е волнениями бедноты и приняло массовый характер. Большой заговор рабов был раскрыт и разгромлен также в 458 г. Выступления рабов и. бедноты случались в Риме и позднее, в частности, в период между Первой Самнитской и Латинской войнами[204]. Сведений о том, какими силами подавлялись эти ранние выступления, не сохранилось. Карательная роль войска непосредственно зафиксирована источниками лишь применительно к более поздним движениям угнетенных. Но масштабы восстаний и «заговоров» рабов и плебеев в V в. до н. э. (в выступлении 458 г., например, приняли участие свыше 2500 рабов) позволяют думать, что при подавлении их правительство не могло ограничиться малочисленными отрядами городской стражи и римским легионерам нередко приходилось выполнять карательную функцию.

Пристальное внимание к военному элементу римского государства позволяет выявить и еще один аспект его роли в раннереспубликанскую эпоху: в течение всего периода оформления республиканского аппарата армия активно влияла на процесс становления самого государства.

Особенно наглядно предстает ее роль в территориально-организационном оформлении государства. Проявлялось это не только в увеличении территории Рима, но — и это главное — в создании условий для возникновения особой формы государственного устройства — Римско-Италийской федерации, которая представляла собой стадию, переходную от простейшего полисного устройства, города-государства, civitas, к державе, к империи (αρχή — в греческих источниках).

Рим в эпоху ранней республики не являлся унитарным государством. Италия, завоеванная Римом, де-юре еще не была подчинена ему, за исключением отдельных ее общин (civitates dedititiae). Да и фактически, подавляющее большинство италийских общин и греческих полисов не утратили политической автономии и экономической автаркии. Однако, будучи принудительно включены в число римских союзников, италики, этруски, греки и другие народы Италии оказались подвластны Риму, зависимы от него. Целой системой неравноправных, принудительных, невыгодных для римских союзников договоров создавалась особая форма политической общности, при которой лишенные права самостоятельно осуществлять внешнюю политику федераты были обременены главной повинностью — поставлять в римскую армию воинов.

Наконец, весь анализ раннереспубликанской истории показывает, что войны, стимулировавшие развитие рабства иноплеменников и увеличение удельного веса рабства в системе производства, имели неизбежным результатом развитие внутренних сторон деятельности государства, в частности его карательной функции  В условиях усложнявшейся социальной структуры неизбежно совершенствовалась и все более выдвигалась на передний план и функция удержания в подчинении эксплуатируемых масс. Поскольку в процессе классообразования армия играла далеко не последнюю роль, стимулируя развитие рабовладельческого общества либо подавляя присущие ему антагонистические противоречия, можно прийти к заключению, что римская военная организация косвенно способствовала выявлению и оформлению некоторых имманентных развитому рабовладельческому государству внутренних его функций.

Необходимость решать все эти усложнившиеся задачи управления населением разросшейся территории, руководить общественно-политической жизнью множества слоев и классов, возглавлять и направлять выполнение усложнившихся государственных функций ставила перед правящими кругами и обществом задачу усовершенствования всей политическом системы.

Прежде всего следует указать на то, что развитие этой системы происходило в условиях дальнейшей консолидации нобилитета — новой знати, составившей верхний, правящий слой господствующего класса. В этих условиях сформировались и новая политическая структура, и новый политический режим.

В политическом отношении полноправное население Римa IV–III вв. до н. э. представляло собой коллектив состоятельных граждан, объединенных в центуриатную и трибутную организации. На основе центурий создавались легионы — для выполнения общей задачи по охране и расширению ager Romanus и созывались комиции — для совместного распоряжения государственной собственностью, для решения вопросов войны и мира, выборов высших магистратов и т. д. Весьма формальная прерогатива народных сходок военной демократии избирать предводителя-рекса и выражать согласие на объявление наступательной войны получила в собраниях по центуриям весьма широкое развитие: у этих «милитаризованных» комиций были законодательные, электоральные и судебные полномочия. Появившиеся в начале V в. трибутные комиции (с правом издавать новый вид законов — plebiscita, действовавших наряду с leges центуриатных и куриатных комиций) состояли в основном из тех же самых крестьян-граждан-воинов и по существу дополняли деятельность центурий. Вооруженные силы, таким образом, не только являлись аппаратом «внешнего» и «внутреннего» насилия, но, будучи организованы в комиции, составляли важнейший элемент государственного механизма. Публичная власть и военные силы почти сливались, а войско, значимость которого вытекала из особой роли вооруженных сил в жизни римского общества всей раннереспубликанской эпохи, являлось органом власти и принуждения одновременно.

При этом самое значительное заключалось в том, что оба элемента государства — и комиции и войско — находились в руках знати. Как центуриатная, так и трибутная организации были важным и эффективным политическим инструментом воздействия знати на рядовых сограждан. При изначальной римской традиции голосовать в комициях curiatim, centuriatim, tributim, где «голос» принадлежал определенному коллективу, следовательно, требовал предварительной «организации» общего мнения, сложившиеся социально-политические структуры служили своеобразным средством, с помощью которого нобилитет удерживал правящие позиции. Возможности нобилей использовать обе организации в своих интересах были поистине неисчерпаемы: от перевеса, голосов центурий первого класса (до 312 г. до н. э.) в особым способом организованных комициях до влияния на решения последних особым авторитетом «отцов-сенаторов», от воспитательного либо императивного воздействия знатных военачальников на солдатскую массу в центуриях до прямого подкупа голосов граждан в трибах, где богатые плебейские семьи издревле пользовались влиянием, к тому же голосование в комициях вплоть до 2-й половины II в. до н. э. не было тайным. В такой организации граждан — ключ к пониманию сущности складывающегося политического режима как выражающего волю нобилитета при внешне демократических формах функционирования гражданского коллектива.

Подлинный оплот нобилитета составили избираемые в комициях должностные лица из нобилей и сенат, в котором заседали бывшие курульные магистраты. В этих органах разрабатывались планы и методы проведения в жизнь определенной политической линии, выражавшей осуществление диктатуры римских рабовладельцев.

В V–IV вв. до н. э. интенсивное экономическое и социальное развитие, обострение классовой борьбы и рост территории Рима стимулировали бурную деятельность формирующегося государственного механизма и вместе с тем обусловливали его оформление. В первую очередь это отразилось на развитии системы магистратур, сложившейся именно в период ранней республики и охватившей со временем все сферы управления делами римской общины в Римско-Италийской федерации. Первоначально она находилась в руках патрициев, использовавших политические перемены конца VI в. до н. э. в своих интересах и создавших вместо власти рексов целый комплекс патрицианских выборных должностей.

Непосредственными преемниками рекса принято считать консулов. Однако относительно характера переходной власти, пришедшей на смену царской, мнения ученых расходятся. Белох, например, считал, что власть рексов была сменена диктатурой, которая являлась самой древней республиканской магистратурой[205]. Мадзарино переходной властью называет претуру[206],  a Де Санктис вместо рекса ставит даже целую коллегию из трех преторов, возникшую из командиров военных подразделений трех триб: двое из преторов сохранили за собой руководство войском, третий стал заниматься отправлением суда[207]. В любом случае ученые считают возникновение консулата результатом довольно длительного государственно-правового развития.

В дальнейшем по мере усложнения задач государственного аппарата происходило разрастание системы магистратур и развитие их в направлении специализации и определения круга полномочий каждой должности. Помимо консулата, который сделался высшей магистратурой, появились другие ординарные должности: цензура, претура, курульный эдилитет, квестура, экстраординарная магистратура диктатура и даже специфическая плебейская магистратура — плебейский трибунат. Каждая из магистратур постепенно приобретала более или менее четко ограниченную сферу деятельности[208].

Развитие системы магистратур происходило и путем введения принципа коллегиальности, которая в период расцвета республики являлась специфической особенностью всех без исключения ординарных римских должностей и которую исследователи считают прямым результатом борьбы плебеев против политической монополии патрициев. По мнению Де Мартино, коллегия из двух консулов не случайно начинает фигурировать в источниках лишь со времени плебисцитов Лициния и Секстин, знаменовавших собой начало слияния правящей аристократической верхушки с наиболее зажиточными и политически активными слоями плебса[209]. В ходе развития коллегиальности к середине IV в. до н. э. количество магистратов возросло до нескольких десятков. В числе их были 2 консула, 2 цензора, 2, а затем 4 претора, 2 курульных эдила, 4 квестора, 10 плебейских трибунов, 2 плебейских эдила, а также множество второстепенных должностных лиц, составлявших различные коллегии[210]. К магистратурам тесно примыкали коллегиальные жреческие должности[211]. Замещение всех этих постов было первоначально монополизировано узким, замкнутым кругом семей патрицианской знати. Но, как уже было показано выше, по мере консолидации патрициата с верхушкой плебейства высшие должности одна за другой становились доступны плебеям.

Римскую конституцию принято называть «неписаной», поскольку она знала сравнительно мало основных законов и публичное право зиждилось преимущественно на политической традиции, особенно это относится к периодам установления и кризиса республики. Но именно время становления республики, которое приходится на период наивысшей активности борьбы плебеев с патрициями, было ознаменовано рядом важных «конституционных» законов. Даже простой их перечень позволяет сделать вывод, что именно V–IV вв. до н. э. были для Рима временем оформления республиканского государственного аппарата. Начав с введения чисто плебейской магистратуры — плебейских трибунов с властью «запрещающего» характера в пределах pomoerium и плебейских эдилов, плебеи добились допуска к консулату, затем к должностям курульных эдилов, цензоров, преторов, диктаторов[212]. Вместе с тем плебеям открывается доступ в сенат, куда консулы по обыкновению вводили лишь бывших курульных магистратов. Одновременно плебеи проникают и в жреческие коллегии: особо велико было значение lex Ogulnia, допустившей плебеев в коллегию авгуров и понтификов  О возрастании политической роли плебеев свидетельствует, наконец, оформление comitia, или concilia, tributa — нового вида народных собраний, которые стали избирать превратившихся в представителей всего populus Romanus плебейских трибунов с их правом veto относительно действий всех магистратов и с приобретенным правом присутствовать в сенате; сюда же со временем были перенесены выборы всех эдилов и квесторов.

И наконец, важное наблюдение, которое вытекает из анализа всей системы магистратур, состоит в том, что оформлялась она в тесной связи с военной организацией Как и прежде, основные элементы государственного аппарата возникали из военной организации, на основе ее нужд и потребностей. Таковы были высшие магистратуры — претура, консулат, военный трибунат с консульской властью, выросшие из должности верховного военачальника. Таковы же квестура и цензура, первая из которых родилась из необходимости заботиться о содержании войска, о распределении средств, взимаемых на армию, и учитывать военную добычу; вторая — из потребности во всеобщем учете населения и имущества граждан — ради распределения воинской повинности и обусловленного военными же расходами налогового обложения. По мере того, как определеннее очерчивался круг полномочий каждого должностного лица, все более четко выявлялись полномочия, направленные на армию. Все высшие магистраты, за исключением цензоров, имели империум, все являлись военными командирами либо руководили какими-то связанными с войной отраслями. Сначала преторы, а затем консулы, обладая высшей властью (imperium majus), осуществляли верховное командование, проводили наборы в армию, назначали командный состав, распоряжались военной добычей, ведали военной юрисдикцией, имели право заключать перемирие с противником и т. п. Преторы, с появлением консулов превратившиеся в их младших коллег и помощников, обладавших «уменьшенным» империумом (imperium minus), не только замещали консулов во время их отсутствия в Риме, ведая охраной порядка в городе, но и заменяли их в военных кампаниях. Квесторы первоначально в качестве помощников консулов, а потом уже как казначеи, сопровождали армии на войне и при этом распоряжались всей финансовой и хозяйственной частью войска; казной, военной добычей. Охраной города и особыми городскими отрядами стражи ведали эдилы. Откровенно военный характер имела такая экстраординарная магистратура, как диктатура. Назначавшийся в чрезвычайной обстановке и обладавший всей полнотой власти (imperium summum) диктатор был верховным военачальником. Чисто военной была и должность назначаемого диктатором начальника конницы. Даже полномочия цензоров имели прямое отношение к военной сфере: в их обязанности входило распределять граждан по центуриям, определять их воинскую повинность, в том числе включать в разряд всадников. Государственный аппарат и комплектовался главным образом из представителей нобилитета, прошедших школу военной службы. Хотя все ординарные магистратуры имели выборный характер, замещались они только теми гражданами, кто отслужил положенное число лет в армии, приобрел необходимый для носителя империума военный опыт и прошел все предшествующие ступени служебной лестницы.

В обстановке постоянных войн связи римских магистратов с войском изменили состав и характер сената. В него попадали теперь не родовые патриархи, а бывшие магистраты, которые обладали личным военным опытом, понимали значение военных вопросов в политической жизни Рима. И сам сенат, сделавшийся в республике постоянно действующим органом, расширял и уточнял свои военные полномочия, подвергался все большей «военизации». Полибий, перечисляя функции сената[213], отмечает, что этот формально совещательный орган при магистратурах ведал внешней политикой, устанавливал численность военных контингентов, назначал сроки воинских наборов и определял количественный и качественный состав пополнений, разделял провинции, а часто и районы военных действий между полководцами, руководил дислокацией армий, занимался снабжением войск, награждал полководцев, распоряжался военной добычей и т. п. По существу сенат сосредоточил у себя высшую военную власть в государстве.

Еще очевиднее военный характер формально верховного органа государственной власти — центуриатных комиций. В сущности это был, по выражению В. Н. Дьякова, «общевойсковой сбор для коллективного решения всем войском текущих вопросов — а именно: объявления и прекращения войны, а также ежегодного выбора военачальников»[214]. «Военизированный» порядок проведения центуриатных комиций сохранялся с небольшими изменениями вплоть до конца IV в. до н. э. И хотя вне сомнения формальный характер участия комиций в решении вопросов внешней политики, поскольку выносимые в собрание вопросы заранее были обсуждены и предрешены сенатом и сенат же своим авторитетом обязательно утверждал решения народных собраний, сама по себе традиция испрашивать согласия воинов-граждан свидетельствовала об особо значительной роли вооруженных сил и военного фактора в жизни Рима. Некоторые, правда, еще более формальные военные функции сохранили также куриатные народные собрания, утверждавшие выбранных магистратов и особым законом передававшие им право на верховное командование.

Таким образом, все важнейшие элементы раннереспубликанского государственного механизма были теснейшим образом связаны с военным ведомством. «Милитаризация» сената по своим политическим последствиям была самым значительным явлением. Именно причастность сената при рексах к решению вопросов, связанных с внешней политикой и военным делом, обусловила упрочение позиций этого политического оплота знати и самой патрицианской верхушки в царский период, ускоряя перевод от порядков военной демократии к ранней государственной структуре. Со свержением Тарквиния Гордого захват власти в Риме патрициатом прежде всего выразился в присвоении сенатом сначала де-факто, а затем и де-юре права распоряжения войском и военачальниками, в том числе и верховным командующим. Завладев не только аппаратом управления, но и аппаратом принуждения, подчинив себе в силу senatus auctoritas всю деятельность комиций, сенат, этот прямой выразитель воли нобилитета, ставший из совещательного учреждения распорядительным и исполнительным органом, фактически превратился в высший орган государственной власти. Анализ политической жизни раннереспубликанского Рима свидетельствует о том, что высшая власть, в том числе военная, была сохранена за комициями лишь формально, это был простой декорум, демократическая маскировка аристократического, сначала патрицианского, позднее нобилитарного режима, явившегося политическим оформлением экономического господства определенных кругов крупных землевладельцев-рабовладельцев.

Будучи подчинена целям обогащения нобилитета, политика Римского государства была направлена на ведение агрессивных, захватнических войн. Военная жизнь для крестьян-воинов сделалась повседневным явлением; крестьяне в определенной степени были тоже заинтересованы в завоеваниях, поскольку рассчитывали на получение земель в Италии. Даже существовавшая в ту пору официальная трактовка военной службы не как повинности, а как почетной обязанности, права-привилегии (jus militiae), выгодная для рабовладельческого государства и господствующего класса, отражала характер обстановки в Риме. А главное — в первые столетия существования республики, в условиях неразвитого, примитивного, «технически слабого государственного аппарата»[215], именно армия была орудием осуществления целого ряда основных функций римского рабовладельческого государства. О выполнении одних мы хорошо осведомлены: завоевательные акции легионов ярко отражены в источниках либо о них можно совершенно определенно судить по косвенным данным, в частности, по результатам завоевательных кампаний в Италии. (Не случайно мы осведомлены об этой функции римского государства и армии: внешняя, завоевательная функция в раннерабовладельческом государстве нередко выступает на первый план, заслоняет внутренние[216]). Другая сторона деятельности армии, «внутригосударственная», чаще всего оставляется источниками в тени, о ней мало что сообщено. Однако при отсутствии специальных полицейских органов, шла ли речь о подавлении выступлений рабов или о репрессиях против отпавших италийских союзников, карательные функции неизменно возлагались на римские легионы. Специфика рабовладения обусловливала и особую экономическую роль армии, снабжавшей хозяйство Рима и Италии рабами, материальными ценностями. Таково было неопровержимо значительное влияние войн и военной организации на важнейшие элементы и структурно-функциональное оформление государственного механизма Римской республики. Своеобразие это, наряду с главным фактором — оформлением классов и обострением классовой борьбы, также сказалось на развитии политического строя, который к III в. до н. э. сменил примитивный патрицианско-аристократический и в силу значительной военизации всей политической жизни общества может быть определен как нобилитарный, военно-аристократический.

Глава III

Нобилитарный политический режим в период расцвета республики и начало кризиса власти аристократии

§ 1. Стабилизация власти нобилитета в III–II вв. до н. э.

Пятое и четвертое столетия до н. э. в истории римской общины были отмечены двумя важными политическими процессами: борьбой плебеев с патрициями и войнами Рима в Италии. Первый из них имел результатом возникновение новой знати — нобилитета, второй привел к образованию Римско-Италийской федерации. Оба процесса были тесно взаимосвязаны и взаимообусловлены, поскольку войны являлись по сути своей продолжением внутренней политики, проводимой правящими кругами римского общества[217]. Важным итогом обоих процессов явилось значительное изменение в соотношении социальных сил, и как следствие — перемены в политической сфере, выразившиеся в стабилизации и некоторой последующей трансформации аристократического режима. Чтобы понять сущность дальнейшего процесса эволюции политического порядка, необходимо исследовать его социальные истоки, понять характер сдвигов, восстановить всю далеко не прямую линию развития римского общества, вскрыть, наконец, особенности соотношения классовых сил на каждом  отрезке истории римской общины. Лишь после выяснения всех социальных предпосылок политического строя, сформировавшегося в Риме в III–II вв. до н, э., возможен переход к анализу самого режима, специфических черт его развития.

Как уже говорилось, в обстановке постоянных социальных конфликтов, которыми были богаты V и особенно IV век, естественным было сближение патрицианской знати с наиболее богатыми и влиятельными среди плебса фамилиями. Подлинная же консолидация верхушки общества была достигнута к концу IV в. до н. э., когда богатые плебеи получили доступ даже в состав жреческих коллегий.

Обстановка последующего пятидесятилетия способствовала упрочению политических позиций новой знати — нобилитета. В первую очередь это обусловливалось стабилизацией союзнических отношений Рима с италийскими городами и общинами и особенно — с развитыми рабовладельческими греческими полисами Южной Италии.

К 60-м годам III в. до н. э. Рим подчинил своей фактической власти весь Апеннинский полуостров. Закончился длившийся почти два с половиной столетия период войн в Италии. Несмотря на то, что большая часть земель, фактически подчиненных Риму, формально не была включена в ager Romanus, по существу к 265 г. до к. э. Рим установил над Италией свое господство. Специфической особенностью созданной здесь федерации были неодинаковые политические права союзников. Предоставляя одним общинам больше прав, другим меньше, разделяя их по своеобразным рангам, Рим вносил такой градацией разобщение в среду своих союзников, закладывая уже в IV–III вв. до н. э. основы политики, которая позднее будет сформулирована в лозунге «divide et impera». Но даже неравноправным характером договоров и неоднородностью правового статуса членов федерации не исчерпывалась вся сложность отношений внутри этой организации. Полисы и общины Италии стояли на различном уровне социально-экономического развития. Отсталые племена северных и восточных районов Апеннинского полуострова под влиянием Рима претерпевали интенсивный процесс разложения родоплеменного строя. Более развитые, чем сам Рим, греческие полисы юга переживали обострение социальных противоречий, обусловленное расцветом рабовладения. И в тех и в других политических организмах обстановка была очень сложной из-за внутренней социальной борьбы. В такой ситуации господствующие верхи искали поддержки правящих кругов нобилитета могущественного Рима, союза с самим Римом. Сходную позицию, по всей видимости, занимала выделяющаяся муниципальная знать в среднеиталийских городских общинах, где под воздействием римского влияния отношения раннерабовладельческие перерастали в развитые рабовладельческие, К Риму тянулась даже выделявшаяся родо-племенная знать самых отсталых северных и северо-восточных районов римского мира и аристократическая верхушка галлов, самнитов, этрусков. И если первоначальные союзнические отношения Рима с кампанскими полисами, с латинскими общинами диктовались общими внешнеполитическими целями и заботами (борьба с Порсеной, царем этрусского города Клузия, с богатым и могущественным этрусским городом Вейями) либо общей опасностью со стороны вольсков, герников, эквов, сабинов, позднее — со стороны галлов, самнитов, то после первой Самнитской войны Рим ведет совершенно определенный курс на сближение с кругами местной греко-италийской знати, находя при этом встречную поддержку с их стороны. Так было при заключении союза с Неаполем, при подчинении Волсиний и в других случаях. Негласный, не зафиксированный никакими документами, но очевидный из многих фактов союз между Римом и греко-италийской знатью немало способствовал укреплению позиций этой знати, но в первую очередь значительно усиливал положение римского нобилитета в самом Риме и в Италии. Консолидация римской верхушки господствующего класса и опора нобилитета на знатные слои союзнических общин и полисов в конце IV — начале III в. до н. э. и обусловили важные изменения в политической системе, а именно — стабилизацию аристократического нобилитарного режима.

Главной особенностью этого аристократического по сути своей режима было то, что он явился выражением диктатуры верхушки римских землевладельцев-рабовладельцев, включавшей в себя не только патрицианские, но и богатые и знатные плебейские фамилии, и опиравшейся на союз с рабовладельцами всей Италии. Особенность этого режима (в отличие от патрицианского, сохранявшего пережитки военной демократии) состояла в формальном сохранении прямого полисного народовластия. Преимущественно это была видимость демократии для граждан-воинов, поскольку центуриатные комиции формально оставались высшим органом власти. Но все более активно функционировали и собрания по трибам, являвшиеся также олицетворением прямого народовластия. И тем и (другим нобилитет навязывал свой авторитет осторожно и подспудно, не идя на прямой, открытый захват власти, поскольку армия, его политическая опора, состояла из крестьян-граждан?) В условиях территориального оформления римского рабовладельческого государства, где политика господствующего класса была направлена на ведение агрессивных, захватнических войн, превратившихся в постоянный источник пополнения земель, рабов и прочей добычи, видимость демократии теперь еще в большей степени, чем прежде, была нужна правящим кругам: она являлась важнейшим условием сохранения внешнего единства общины, столь необходимого для успешного продолжения завоеваний. В действительности же в политике правящих кругов уже в III в, до н. э. заметна определенная тенденция к ограничению, свертыванию даже этой  внешней демократии.

На первый взгляд, существо нового политического режима, оформившегося в Риме ко времени расцвета республики, до сравнению с раннереспубликанским мало в чем изменилось: это был аристократический режим, по-прежнему лишь облеченный в демократическую форму, режим, при котором все дела в государстве, как и прежде, вершились сенатом, основывавшим свой авторитет на высшем распоряжении вооруженными силами. Фактическим орудием власти господствующего класса рабовладельцев в условиях нобилитарного режима была та же армия, которая на основе организационно-правовой  ее характеристики может быть определена как крестьянская милиция. В условиях развитого рабовладельческого государства е его достаточно усовершенствованным политическим механизмом эта армия становилась все более послушным орудием для осуществления классовых задач господствующей рабовладельческой верхушки римского общества, превратилась в рабовладельческую по своему политическому характеру. Вместе с тем отпадала постепенно и необходимость сохранения видимости народовластия. Происходившее в условиях нобилитарного режима развитие республиканского государственного аппарата и неписаной республиканской конституции уже в начале II в. до н. э. привело к почти полному отказу от демократии даже для имущих граждан, демократии, основанной на тимократическом принципе и имевшей ярко выраженный рабовладельческий характеру

Не всякие проявления политического усиления новой знати были закреплены де-юре, многое вошло в республиканскую конституцию в качестве конституционного обычая. Тем не менее даже зафиксированные исторической традицией функционально-структурные изменения государственного строя, имевшие место в III в. до н. э., и особенности государственно-правовых норм, сложившихся в это столетие, свидетельствуют о последовательном возрастании власти нобилитета и об усилении диктатуры класса римских рабовладельцев.

Власть нобилитета упрочивалась в условиях острой социальной и политической борьбы. Временами знати приходилось сдавать позиции. Демократические силы брали верх, добивались определенных экономических либо политических уступок со стороны нобилитета. Об этом свидетельствуют, в частности, преобразования, связанные с деятельностью цензора 312 г. до н. э. Аппия Клавдия Цека. Как известно, еще в начале IV в. до н. э. (около 394 г.) 400 плебеев были допущены к службе в коннице на собственных конях[218]. Судя по тому, что каждый из них мог купить дорогостоящего боевого коня[219], они были весьма богаты, но принадлежали к числу граждан, не имевших недвижимого имущества, а потому и политическая роль их была незначительна. Еще меньшую роль в военной организации и в политической жизни играл сравнительно многочисленный городской плебс — ремесленники, розничные торговцы, имущество которых также было выражено в деньгах, рабах, в res nec mancipi, но не в земле. Однако по мере захвата крупных ремесленных и торговых центров Италии, областей Этрурии и Кампании с развитыми ремеслом и торговлей значение этих отраслей хозяйства в экономике Рима возрастало. Росло и значение плебейских торгово-ремесленных элементов римского населения. Эти факторы и стимулировали реформу центуриатной организации, удовлетворявшую требования плебеев об увеличении политических прав и принадлежавшую цензорам 312 г. (либо 310 г.) до н. э. Аппию Клавдию Цеку и Гнею Плавцию. По данным традиции, Аппий Клавдий и Гней ПлавциЙ разрешили гражданам, не обладавшим земельной собственностью, приписываться не только к городским, но и к сельским трибам[220]. На практике это означало приравнивание денежного ценза к земельному[221] и отвечало интересам состоятельных плебейских элементов. Возможно, именно к тому времени относится и одна из последних редакций центуриатной системы, при которой в основу ценза была положена денежная оценка имущества в ассах[222]. В результате богатые горожане, не имевшие земель, получили доступ в число граждан первого сервианского класса, вместе с этим возросло их влияние в центуриатных собраниях.

В ряду успехов демократических кругов стоит также lex Hortensia 287 г. до н. э., подтвердивший обязательность плебисцитов (решений, принимаемых трибутными комициями) для всех граждан, в том числе и для патрициев. Этот закон не только существенным образом нивелировал сословия патрициев и плебеев, но и значительно повышал роль самых демократических народных собраний.

В источниках имеются сведения и еще об одном важном достижении плебса — об изменении структуры центуриатной организации. Ливий говорит о «новом порядке» выставления центурий после увеличения триб до 35. О демократических изменениях, произведенных в сервианской системе, упоминается и у Дионисия Галикарнасского[223]. Конкретных указаний на содержание внесенных изменений нет, о времени и сущности имеются лишь предположения. В частности, Моммзен, опираясь на косвенные свидетельства Цицерона[224]  относит это преобразование к 241 г. и сводит его к равномерному распределению центурий между всеми 35 трибами. Он полагает, что каждая триба стала выставлять по 10 центурий (по две от каждого разряда). В результате от каждого разряда граждан в сумме выставлялось по 70 центурий[225]. Реформа имела существенное значение для военной организации, поровну распределяя между трибами, а внутри триб — между «классами» бремя военной службы, постепенно превращавшейся из привилегии в повинность. Вместе с тем это новшество имело и демократический оттенок, поскольку при новом порядке требовалось большинство в 187 центурий и решения в комициях принимались теперь не только голосами центурий первого класса и всадников, как вытекало из сервианской конституции. Реформа, таким образом, давала известные преимущества гражданам второго и третьего имущественных разрядов и хотя бы формально допускала к участию в политической жизни более широкие круги граждан. В целом же изменения центуриатной организации свидетельствовали не столько о некоторой демократизации политического режима в результате возросшей политической активности состоятельной части плебса, сколько о стремлении знати сохранить центуриатную организацию в своих руках хотя бы ценой уступок демократическим кругам.

Как правило, влияние демократических элементов — и торгово-денежных кругов, и плебса — становилось особенно заметным в годы военных кампаний. Значительное место городского и особенно сельского плебса в римской военной организации по временам приводило к. резкому увеличению их веса во всей политической жизни. В первую очередь роль плебса возрастала при решении вопросов внешнеполитического характера, поскольку именно в этой сфере у народных собраний формально еще сохранялись определенные правомочия. Так было во время событий, послуживших прологом к Первой Пунической войне, когда народное собрание настояло на оказании помощи кампанским наемникам из племени мамертинцев, осажденным в Мессане войском сиракузского правителя Гиерона II. В дальнейшем, в ходе самой войны, народное собрание также было настроено агрессивнее, чем сенат, и настаивало на более активной политике. По всей видимости, оно отражало не только интересы римского плебса, надеявшегося улучшить свор положение за счет завоевания новых земель и захвата богатой добычи, но и цели торгово-денежных элементов, торговцев, дельцов, ростовщиков, заинтересованных в уничтожении торговой монополии Карфагена в Западном Средиземноморье. Позднее, по настоянию плебса, были предприняты захватнические походы Г. Фламиния в Северную Италию: приобретение плодородных земель в долине реки По и последующая раздача их крестьянам позволили бы уменьшить земельную нужду римского крестьянства. В годы Второй Пунической войны именно демократическая оппозиция неоднократно добивалась более активного ведения военных действий. Это проявилось, в частности, в повторном избрании консулом на 217 г. до н. э. популярного в народе, прославившегося победами над кельтами Г. Фламиния. Демократические круги народного собрания требовали решительных действий против Ганнибала в последующие годы. Однако ни победа над Карфагеном во Второй Пунической войне, ни успех последующих войн Рима в Средиземноморье, в отличие от кампании в пределах Италии, не несли римскому плебсу столько-нибудь значительного улучшения положения — даже несмотря на отмену в 168 г. до н. э. трибута, взимаемого с римских граждан на военные нужды. Эпизодические победы демократической оппозиции не изменили существенным образом и соотношения политических сил на форуме: стабилизация нобилитарного резрима, порой склонного к перерастанию в олигархию немногих аристократических семей, продолжалась. Изменения здесь окажутся возможными лишь в результате глубинных социальных сдвигов, в значительной мере явившихся результатом систематических захватнических и грабительских войн с окружавшими Рим племенами и народами Средиземноморья,

Итогом войн, почти не прекращавшихся с 264 по 146 г. до и. э., явилось приобретение ряда заморских территорий-провинций: Сицилии, Корсики, Сардинии, Цизальпинской Галлии, Испании, Африки, Иллирии, Македонии, Азии. В результате уничтожения Карфагенского государства на Западе и победы над эллинистическими государствами на Востоке Рим приобрел господство над странами Средиземноморья.

Какие изменения в экономике и социальной структуре повлекло за собой такое разрастание пределов Римского государства?

Завоевание огромных территорий, богатых природными ресурсами, развитых в экономическом отношении; приток колоссальных материальных ценностей в результате захвата военной добычи, взимания контрибуций, в ходе последующего прямого ограбления завоеванных народов; приобретение массы военнопленных, обращаемых в рабов, и само по себе знакомство с хозяйственными и культурными достижениями более развитых стран — все это послужило мощным стимулом развития римско-италийской экономики. Росли производительные силы; разделение труда стимулировало ремесла; в поместьях, основанных на рабском труде, повышалась рентабельность сельского хозяйства. Развивались товарно-денежные отношения, особенно за счет втягивания Рима в средиземноморскую торговлю и образования торгового и ростовщического капитала. По мере расширения экономических связей с Востоком, включения в состав Римского государства восточных районов с развитой рабовладельческой экономикой товарно-денежные отношения все глубже проникали в экономику Рима, пронизывая натуральное прежде сельское хозяйство. Наконец, как полагают исследователи, есть достаточно оснований говорить о процессе интенсивной урбанизации Италии во II в. до н. э.[226], что было обусловлено и завоеванием городских общин Великой Греции, и влиянием городской жизни эллинистических стран, и притоком разорявшегося населения из сельской местности.

Все эти процессы обусловили важные социальные изменения. (Наиболее заметным явлением в общественной сфере было увеличение количества рабов-иноплеменников, их приток во все области экономики и особенно в сельское хозяйство, позволявшее широко использовать эту дешевую неквалифицированную рабочую силу. На такой основе создавались большие поместья нобилей, упрочивалось крупное рабовладельческое землевладение. Именно в эту эпоху нобилитет оформился как сословие землевладельческое. Фактором, немало способствовавшим этому процессу, было создание большого нового фойда ager publicus из земель, конфискованных у союзников, переходивших на сторону Ганнибала. В оккупацию такой земли включились главным образом нобили, обогатившиеся в заморских походах либо причастные к управлению провинциями: наместники — проконсулы и пропреторы, их свиты, офицерство, приданных им легионов. Это были семьи Сципионов, Квинкциев, Эмилиев, Метеллов, Домициев и другие, имевшие средства для создания крупных и средних хозяйств на новых землях. Наряду с захватом (на основе jus occupationis) земель закошенных, пустующих прибегают к скупке мелких крестьянских владений. На этой основе создаются состоятельные поместья «интенсивного» профиля, пропагандистом которых выступал Катон Старший в своем труде «De agri cultura». Как подмечает Р. Ю. Виппер, «автор прямо вводит нас в среду общества, где усиленно покупали землю, обзаводились имениями, нервно осматривались в составе инвентаря, строили хозяйственные здания, покупали орудия, вырабатывали новые условия договора с рабочими и т. д.»[227]

Развитие основанного на рабстве крупного и среднего землевладения ставило крестьянское хозяйство в особенно невыгодное положение. Однако вплоть до середины II в, до н. э. процесс вытеснения мелких хозяйств крупными рабовладельческими протекал скрыто, мелкие и средние натуральные крестьянские хозяйства еще преобладали. Увеличение фонда государственных земель в Италии и выведение колоний из солдат-ветеранов на время даже увеличило прослойку имущего римского крестьянства. Соответственно сельский плебс еще не утратил окончательно своего социально-политического значения.

‘Вместе с тем развитие ремесла, городской жизни повышало значение городских масс римско-италийского общества. В условиях начавшегося превращения Рима-полиса в державу особенно возрастала роль торгово-денежных кругов — это было настоящим знамением времени. Внешняя торговля, военные поставки и подряды, ростовщические операции и операции по перепродаже земельных участков — такова основа экономического могущества второго, не «должностного» слоя римских рабовладельцев. Особо выгодным делом для этих людей был откуп налогов. Не имея специального налогово-финансового аппарата для эксплуатации новоприобретенных заморских владений, государство передавало сбор налогов в провинциях товариществам откупщиков-публиканов, богатых незнатных людей, бравшихся откуп налоги с провинциалов. Публиканы занимались также кредитно-ростовщическими операциями в провинциях. Экономическое значение приобретали верхи торгово-ремесленных слоев и в самом Риме. Товарищества публиканов брали подряды на выполнение различных общественных работ, на сооружение кораблей, эксплуатацию рудников  Ремесленники, мелкие торговцы, ростовщики и менялы-аргентарии составляли теперь также весьма многочисленный и влиятельный в экономической и даже политической жизни слой населения. Городской плебс, особенно его верхушка, сделался особой социальной и политической силой. И хотя римские правящие круги пытались регулировать рост населения города, выводя в различные земли Италии колонистов[228], ограничивали политическую активность разбогатевших горожан, разрешая либертинам приписываться лишь к четырем древним трибам, plebs urbana, более активный, чем крестьянство, участник комиций становился основным и непосредственным носителем сохранившихся элементов полисного народовластия.

B такой обстановке, несмотря на усиление экономической и социально-политической роли богатой прослойки плебса, постепенно оформлявшейся в особое сословие, нобилитет, утвердившийся как сословие землевладельческой и «должностной» знати, продолжал сохранять свое значение господствующего сословия и в сельскохозяйственной по преимуществу экономике Рима, и в политической жизни. Магистратуры, сенат, как и жреческие должности, по-прежнему заполнялись нобилями и выражали интересы знати. Власть же в государстве, как и прежде, была сосредоточена фактически именно у этих органов.

Особенно влиятелен был сенат, правомочия которого к середине II в. до н. э. еще более возросли) От этого времени сохранились свидетельства Полибия, который главное внимание уделяет финансовому и дипломатическому «всемогуществу» сената. (Он распоряжается прежде всего казной: определяет все доходы и расходы. От него зависит разрешение на все существенные и крупные общественные траты). Не только квесторы, но и цензоры в финансовом отношении полностью зависимы от сената[229]. Полибий отмечает, что сенат входит во все детали, контролирует ответственного магистрата во всех стадиях торгов и сдачи подрядов. От него зависит установление и изменение срока договоров, он может расторгать условленные сделки и т. п.[230] В другом месте Полибий, соединяя разные функции сената, еще раз говорит о его роли в финансовом управлении, о судебном и полицейском авторитете сената во всей Италии, о ведении им всей международной политики. И для полной определенности он заключает: «Народ во всем вышесказанном не имеет никакого голоса»[231]. О прерогативах сената в сфере военного ведомства выше уже говорилось.

Однако могущество нобилитета и сената во II в. до н. э. уже подрывалось политической борьбой, и в сенатской курии, и на форуме. Политическая жизнь Рима во II в. до н. э. была еще более напряженной, чем в предыдущие столетия, что объяснялось как усложнением социальной структуры, как и усилением социально-политической борьбы в римском обществе.

Прежде всего не было единства внутри самого нобилитета. Отдельные знатные фамилии соперничали по поводу занятия высших магистратур. Резкие разногласия наметились с конца III в. до н. э. по вопросам внешней политики. В ходе борьбы здесь определились два направления, отражавшие интересы разных групп («кружков») римской знати. Одна группировка во главе с Публием Корнелием Сципионом Африканским, талантливым полководцем и незаурядным политическим деятелем, стояла за создание на завоеванных территориях зависимых от Рима государств с местными династиями во главе. Другая, возглавляемая сначала Фабием Максимом, а затем Марком Порцием Катоном, настаивала на превращении захваченных земель в провинции и создании провинциального  управления

Различным было отношение этих группировок и к важнейшим вопросам внутренней политики. Группировка Сципиона, который в течение 15 лет возглавлял сенат и в качестве его принцепса оказывал огромное влияние на политическую жизнь, хотя и защищала господство нобилитета, в первую очередь заботилась о престиже всего государства в целом, о его военной мощи и поэтому выступала за выведение колоний, наделение ветеранов и прочего малоимущего римского населения землей. Для Катона, противника политики Спициона и кружка его единомышленников, на первом плане стояли интересы растущего рабовладельческого хозяйства и развивающегося товарного производства, требующего многочисленных рабов и новых рынков. Катон выступал за интенсивную эксплуатацию населения и природных ресурсов завоеванных территорий самим нобилитетом. И хотя внешне он был непримиримым консерватором, поборником  традиционных норм публичного права, старых римских обычаев, в действительности, выступая пропагандистом наиболее совершенных, связанных с рынком форм ведения хозяйства, он защищал интересы нового слоя римской землевладельческой знати. Повинуясь нуждам времени, он был вынужден проводить и политику выведения колоний, хотя своего политического противника Сципиона порицал именно за эту сторону его деятельности. Конечно, противоречия, существовавшие между «кружками» Сципиона и Катона, несмотря на их обострение в отдельные моменты, никоим образом не были непримиримыми. Нобилитет выступал чаще всего как цельная, единая группировка, ревниво оберегавшая свою замкнутость. «Новые» люди в эту среду уже не проникали, и нобилитет являл собой довольно узкий круг семей, внутри которого выделялись по своему влиянию, богатству, политической роли Корнелии Сципионы, Эмилии Павлы, Цецилии Метеллы, Семпронии Гракхи.

Зато постепенно возникала внешняя, более серьезная угроза власти нобилитета: вызревали противоречия между торгово-денежной верхушкой и старой знатью) В первой половине II в. до н. э. торговые и финансовые круги богатых плебеев особого места в политической жизни еще не занимали. Серьезных противоречий между нобилями и оформлявшимся сословием всадников в эту пору также еще не было, тем более что lex Claudia 220 г. до н. э. существенно разграничил сферы их хозяйственной деятельности. Но постепенно разногласия между нобилитетом и торгово-денежной верхушкой приобретали все более явный характер. Наиболее дальновидные представители нобилитета пытались бороться со злоупотреблениями откупных компаний, поскольку это сильно осложняло положение в провинциях. В то же время финансовые прерогативы сената и деятельность управителей провинций нередко сковывали «деловую» инициативу публиканов-всадников. Все это приводило к трениям между сенаторским сословием и формирующимся, постепенно консолидирующимся всадничеством. Со временем противоречия становились тем острее, что оба  слоя господствующего класса были равно заинтересованы в ограблении провинций и эксплуатации бедноты и рабов. Но в борьбе с сенатом и сенаторской знатью всадничество не могло выступать самостоятельно. Оно не имело никаких позиций в государственном аппарате, не располагало ни большинством, ни влиянием в комициях.

Не было средств противодействия сенату и у плебса. Правда, городской плебс в Риме имел свои организации: различные профессиональные, религиозные коллегии, которые принимали довольно активное участие в политической жизни. Но основные интересы городского населения были связаны с ремеслом, торговлей, снабжением Рима продовольствием и имели достаточно узкий характер. Что же касается демократизации политического строя, то эта задача, хотя и носилась в воздухе, была еще достаточно абстрактной, не находя ни конкретного выражения, ни определенных приверженцев. До 133 г. до н. э. мы не знаем ни о самостоятельных политических выступлениях римского плебса, ни о политических требованиях торгово-денежной его верхушки. (Таким образом, у сенаторской знати еще не было в римской действительности сколько бы то ни было сильного политического противника, оппозиция только оформлялась, была разобщена и не могла противостоять всевластию сената.

§ 2. Усиление демократической оппозиции в Риме в последние десятилетия II в. до н. э.

Положение оппозиционных сил в политической жизни изменилось в связи с попытками некоторых передовых представителей римского нобилитета провести реформы, направленные на урегулирование обострявшегося земельного крестьянского кризиса, на улучшение положения городского плебса и на демократизацию политического строя. Начиная с середины II в. до н. э. обстановка в Риме и Италии значительно усложнилась. В пору, когда рабовладельческое поместье, — связанное с рынком, ведущее интенсивное и рациональное хозяйство, сделалось господствующим типом, мелкие хозяйства, которые по уровню производства и доходности сильно уступали рабовладельческим виллам, оказались особенно неустойчивы. Процесс разложения античной формы земельной собственности зашел настолько далеко, что обнаружился такой характерный показатель его, как недостаток рекрутов для военных камланий. Поэтому требования земельных наделов, исходившие от крестьянских масс, находили отклик у прогрессивно настроенных представителей правящих кругов.

Известно, что идея наделения крестьян землей в целях сохранения «питательной среды» для римских легионов имела свою историю еще до Гракхов. Тенденция к воссозданию крепкого крестьянства — прочной основы военно-политической мощи Римского государства — существовала, в частности, в деятельности и сципионовского, и катоновского кружков. Об этом неопровержимо свидетельствует осуществление сенатом активной политики выведения колоний именно в период наибольшего влияния Сципиона и Катона. О таких настроениях говорят и события, связанные с возвращением в казну ager Campanus — «большой и плодороднейшей части государственных земель», издавна оккупированной частными владельцами и отобранной у них в 172 г. до н. э. По законопроекту, внесенному народным трибуном М. Лукрецием, цензоры должны были отдать эти земли в аренду, «чего они не делали с самого покорения Кампании, предоставляя полный простор жадности частных лиц проявляться на имуществе без хозяина»[232]. К сожалению, ничего не известно о проведении этого закона, свидетельствовавшего о распространении в определенных кругах сенаторов идеи возрождения верховной собственности государства на землю в Италии. Наконец, весьма популярна была и идея земельного максимума, издавна известная в Риме. Об этом можно судить по переданному. Авлом Геллием отрывку из речи Катона в защиту родосцев, произнесенной в 166 г.[233], где говорится о каком-то общеизвестном законе, устанавливавшем ограниченную норму земельных владений. Прямое указание на живучесть основных идей аграрного закона Лициния — Секстин во времена Катона находим и у Ливия в приведенной им речи Катона в защиту закона Оппия (195 г. до н. э.)[234]. Интересен для нас также сам факт широкого обсуждения вопроса о земельном максимуме в римской политической жизни того времени.

Позднее эти же вопросы волновали членов кружка Сципиона Эмилиана, где крестьянство считали главной опорой государства, полагая, что возрождение крестьянства означало бы, с одной стороны, укрепление военной мощи Рима, а с другой — упрочение его социальных и политических основ. Известна даже попытка поправить бедственное положение римского крестьянства, а вместе с тем и разрешить военный вопрос, которую предпринял член этого кружка Гай Лелий. Правда, законопроект его так и не увидел света, поскольку «богатые, по словам Плутарха, оказали такое сопротивление, что Лелий, опасаясь смерти, отступился от своего намерения, заслужив этим название «мудрого, или разумного»[235].

Впоследствии Гракхи, как известно, отошли от умеренных настроений кружка Сципиона, однако и тогда в своей деятельности они не стояли особняком, но имели многих единомышленников в среде нобилитета. Так, из сообщений Плутарха известно, что Тиберий разрабатывал свой аграрный закон не единолично, но пользовался советами «самых знаменитых и доблестных людей в Риме»: верховного жреца. Красса, известного законоведа, консула Муция Сцеволы, своего тестя Аппия Клавдия[236]. Это определенно свидетельствует о близких Гракхам реставраторских настроениях некоторых представителей римской знати. Но действовать Гракхам пришлось в обстановке политического усиления нобилитета. Поэтому в своей законодательной деятельности, идущей вразрез с материальными интересами владельцев больших поместий, они не могли не опереться на оппозиционно настроенные комиции. Намерения Гракхов столкнулись здесь с волной идущих снизу требований обезземеленного и обездоленного плебса. Более того, деятельность их вызвала особый рост активности масс. Отсюда постепенное, но неуклонное изменение деятельности умеренных законодателей в радикальном направлении, позднее отшатнувшее от Гракхов многих прежних единомышленников. Позднее же обстановка потребовала от Гракхов создания в противовес сплоченному нобилитету широкой социальной опоры в лице различных слоев общества. Последней целью был продиктован целый ряд законов Гая Гракха, не имевших, на первый взгляд, ничего общего с lex agraria. Благодаря именно такой тактике привлечения на свою сторону самых разных общественных кругов Гракхам и удалось добиться проведения в жизнь своего основного закона.

При изучении гракханского движения преимущественное внимание, как правило, уделяют аграрному закону и борьбе за него. Однако в данном контексте особого внимания заслуживают провсаднические законы — lex de provincia Asia и lex judiciaria. Первым в новой провинции Азии вводилась десятина, сдача на откуп которой должна была проводиться цензорами посредством аукциона в Риме, а не в самой провинции (как это было, например, в Сицилии). Последнее обстоятельство ставило римские откупные компании в выгодное положение, устраняя конкуренцию местных финансистов: они получали неограниченные возможности экономической эксплуатации богатой восточной провинции[237]. Второй закон непосредственно усиливал политическое значение всадников, признавая вместе с тем оформление их в особое сословие. По этому закону места в постоянных судебных комиссиях по делам о злоупотреблениях в провинциях должны были занимать всадники. В их руки переходил разбор дел сенаторов, управлявших провинциями и обвинявшихся провинциалами. Закон наносил тяжелый удар нобилитету, ставя деятельность многих влиятельных нобилей под контроль всаднических судов. Злоупотребления же публиканов из всадничества оставались безнаказанными в силу того, что судьи сами нередко были членами откупных компаний. Вообще можно с уверенностью сказать, что политика Гракхов наибольшие выгоды дала всадничеству, которое со времени Гая Гракха приобрело значение особого сословия (ordo equester): оно получило определенные экономические и политические преимущества, возможность конкурировать с сенаторами и в Риме, и в провинциях. Но и Гай Гракх попытался опереться на всадничество, по всей видимости, потому, что увидел в нем уже значительную социально-политическую силу.

Таким образом, если деятельность Гракха Старшего была сопряжена с подлинным пробуждением политической активности плебса, то Гракх Младший инспирировал вступление на политическую арену особого сословия всадников и его кратковременное блокирование в 121 г. до н. э. с крестьянскими и городскими низами. По существу именно с этого момента можно говорить о начале оформления демократической оппозиции. Наконец, гракханское движение всколыхнуло и еще одну политическую силу, которая вызревала в римской действительности — италиков-союзников. Именно из этой среды,   игравшей большую роль в римской военной организации (сложилась даже поговорка «руками союзников завоевываются провинции»), исходили требования, сходные с двумя тенденциями б антипатрицианской борьбе плебеев. Обезземеливающиеся крестьяне Италии нуждались в улучшении материального положения, требовали участия в земельных раздачах (по lex agraria Sempronia), в дележе военной добычи; имущие италики были заинтересованы в политических правах — и то и другое было сопряжено с требованием предоставить союзникам римское гражданство. Однако, как известно, последний законопроект Гая Гракха сыграл трагическую роль в его судьбе и гракханском движении в целом, оттолкнув от него не только нобилей, но и всех бывших его союзников и особо сплотив сенаторскую знать и всадничество.

Справедливости ради необходимо отметить, что результаты lex judiciaria сказались значительно позднее. А то участие, которое многие всадники приняли в расправе с Тиберием, а затем с Гаем Гракхом и его единомышленниками, свидетельствовало о единстве социальных и даже политических интересов обоих сословий господствующего класса. Lex agraria Sempronia наряду с интересами нобилитета в значительной мере затрагивал и материальные интересы всадников. Многие из них сами обладали обширными поместьями или занимались спекуляцией земель. Не случайно Аппиан в Числе людей, объединившихся против аграрного закона Тиберия Гракха, называет ростовщиков-кредиторов, ссылавшихся на денежные обязательства, связанные с общественной землей[238] Закон лишал всадников-публиканов также возможности увеличивать свои капиталы путем откупа налогов, уплачиваемых с ager publicus в казну, и т. д. Во всяком случае, составитель краткого пересказа труда Ливия определенно свидетельствует, что аграрный законопроект Тиберия Гракха встретил сопротивление не только сената, но и всаднических элементов[239]. Пугал их и радикальный характер действий гракханцев. Все это вместе взятое не только послужило толчком к отпадению всадников от демократической оппозиции ради блока с нобилитетом, но и побуждало их сохранять этот союз в течение почти целого десятилетия после гибели Гракха Младшего, когда и сенаторскую знать, и всадников, как убедительно показывает С. И. Немировский[240], связывала одинаковая заинтересованность в устранении последствий гракховского аграрного закона. Аграрный закон 111 г. до н. э., сводивший на нет все результаты земельного закона Тиберия Гракха, избавлял всадников от необходимости сохранять «блок» с нобилитетом, который к тому времени утратил всякое влияние на центуриатную и трибутную структуры, а вместе с тем и на комиции. К разрыву союза с сенаторами всадничество побуждали и противоречия, возникшие между двумя сословиями на почве внешней и провинциальной политики.

Расхождения наметились уже в 118 г. до н. э. в связи с основанием в недавно завоеванной части Галлии римской колонии Narbo Martius. В дальнейшем противоречия углублялись. Всадничество было особо заинтересовано в активной захватнической политике и на Севере Италии, и в Северной Африке, в приобретении в этих районах провинций и в освоении новых областей для деятельности публиканов, для ведения торговых и ростовщических операций. Нобилитет не имел столь непосредственной заинтересованности в продолжении кампании в этих сравнительно бедных районах, где военные действия не сулили сколько-нибудь значительной добычи, тем более что общее состояние римской армии оставляло желать лучшего. Различие интересов и привело сенат и всадничество к разногласиям, которые можно наблюдать в событиях, предшествующих и сопутствующих Югуртинской войне.

В политической борьбе последнего десятилетия II в. до н. э., о которой рассказано у Саллюстия в «Югуртинской войне», выступают две политические группировки: сенаторская и составлявшая оппозицию. «Война с Югуртой потому и интересует Саллюстия, что это некий переломный момент, это развязывание тридцатилетнего периода смут и потрясений, приведшего к диктатуре Суллы»[241]. Для Саллюстия война с нумидийским царьком Югуртой — наглядная иллюстрация того, как «впервые было оказано сопротивление высокомерию знати»[242].

Действительно, в эти годы все отрицательные качества нобилитета проявились с особенной отчетливостью. Саллюстий не упускает случая указать на продажность римских послов в Африке, коррупцию, царившую в самом сенате, преступную бездеятельность корыстолюбивых и бездарных полководцев, не способных справиться с дипломатическими осложнениями в Африке, а затем — с ведением войны против Нумидии[243]. Он показывает широкое недовольство политикой сената, раскрывает требования оппозиции. В 111 г. до н. э. оппозиция добивалась объявления войны Югурте. В дальнейшем вплоть до 107 г. вопросы внешней политики по-прежнему оставались в центре политической жизни и были наиболее благодатной почвой для нападок оппозиции на нобилитет. Так, возмущение оппозиции вызвал невыгодный мир с Югуртой, заключенный в. том же 111 г., затем мир, заключенный в 109 г., инсценировка суда над скомпрометировавшими себя в этих событиях сенаторами. По убеждению Саллюстия, во всех этих событиях на форуме противостояли друг другу, с одной стороны, senatus, nobilitas, pauci nobiles, «которые захватили в свои руки государство», с другой — populus, plebs, Quirites.

Но как во главе народа, так и во главе знати стояли сравнительно узкие группировки. Саллюстий называет их партиями — «partes», «factiones», причем последнее слово чаще употребляется по отношению к знати[244].

Что же представляли собой эти «partes» и «factiones»? Были ли это определенные политические течения, малооформленные кружки или сложившиеся политические партии? В каком смысле вообще можно говорить о партиях в исследуемый период? Ответ на эти вопросы попытался дать Н. А. Машкин в специальной работе, посвященной исследованию политической борьбы в Риме в послегракханский период[245]. По его убеждению, хотя «борьба велась между двумя основными прослойками римского свободного населения, но руководили борьбой и аристократии и плебса наиболее активные, сознательные, в той или иной мере организованные группы, которые и могут быть названы партиями»[246]. Видя в них две основные политические группировки того времени — оптиматов и популяров, оформление которых началось, по-видимому, с трибуната Тиберия Гракха[247], Н. А. Машкин предостерегал, однако, от модернизации понятия «партия»[248]. Такой же точки зрения придерживался С. Л. Утченко, указывавший на недопустимость истолкования слова «партия» в Риме в современном понимании. Он, тем не менее, также считал, что нет необходимости отказываться от употребления этого термина применительно к «более организованной части господствующего класса рабовладельцев иди класса мелких производителей, объединенной определенными политическими интересами, общностью политической платформы»[249], т. е. к оптиматам и популярам. И хотя в. рассказе о событиях последнего десятилетия II в. до н. э. Саллюстий говорит только о «partes populares», оптиматов же не упоминает, нет сомнения, что именно оптиматы кроются под одиозным термином «factiones senatus». Об этом же свидетельствует вся данная им картина политической борьбы в Риме тех лет. Оптиматы выступали более организованно, поскольку средоточием и опорой их был сенат. Партия популяров показана более расплывчатой, действующей нерешительно[250]. Такой она, по-видимому, и была в действительности, ибо опиралась на комиции, состав и настроение которых были весьма разнородны, а во главе ее стояли народные трибуны из того же нобилитета. Все это значительно ослабляло демократическую оппозицию в целом.

О том, чьи интересы выражала «партия народа» в последние десятилетия II в. до н. э. и кем была представлена, можно определенно судить по поведению демократической оппозиции в ходе политической борьбы и по программным требованиям, выдвигаемым ее предводителями. Оппозиция, например, упорно добивалась активного вмешательства римского правительства во внутренние дела Нумидии, особенно после захвата Югуртой богатого торгового центра Африки г. Цирты. Столь настойчиво требовать объявления войны Югурте могли только всаднические круги, непосредственно заинтересованные в превращении зависимых государств в римские провинции, в расширении сферы откупов, торговых и денежных операций. О преимущественно всадническом характере «авангарда» оппозиции, ее руководящей группировки говорит и та нерешительность, которую можно проследить в методах борьбы демократов в последнее десятилетие II в. до н. э., и характерная для всадничества боязнь открытых выступлений народных масс, обнаруженная в 100 г. до н. э. при подавлении движения Сатурнина и Главции. Но и выступать без поддержки демократических масс всадники не отваживались; поэтому, нуждаясь в плебсе как в важной социально-политической опоре, всадники нередко вступали в блок с народными массами.

В собственно демократическом движении тех лет можно проследить две основные экономические тенденции, идущие от Гракхов. Правда, вопрос о земле ставится уже не столь решительно. Несмотря на то, что после lex agraria 111 г. до н. э. разорение крестьянства продолжалось ускоренными темпами, активных проявлений борьбы плебса за землю мы не наблюдаем вплоть до 104 г. до н. э., да и здесь речь идет не столько о крестьянстве, сколько о наделении ветеранов. Предпосылки затухания аграрной борьбы, как кажется, следует искать  в общем упадке староримской крестьянской демократии. Зато соответственно возрастало значение «хлебных законов». Причина крылась в увеличении численности городского плебса за счет разорявшегося сельского населения: с ростом люмпен-пролетариата в Риме продовольственный вопрос становился все более актуальным, происходило «перерастание» аграрных требований в требование leges frumentariae, снижавших цены на хлеб[251].

Во 2-й половине II в. до н. э. постепенно оформились, приобрели значение и политические требования демократической оппозиции, которые были направлены на ограничение власти сената и утверждение политической роли и суверенитета комиций. При Гракхах это выразилось в прямом посягательстве плебейских трибунов на прерогативы сената при решении вопроса об ager publicus, финансах и пр. Примером борьбы с засильем сенаторской знати может служить и вмешательство комиций в сенатские прерогативы при передаче Марию командования римским войском в Югуртинской войне[252]. Помимо политической практики имело место и публично-правовое оформление некоторой демократизации комициальной процедуры. Еще до Гракхов, в 139 г., плебейский трибун Кв. Габиний провел закон о введении тайного голосования при выборах магистратов. В 137 г. трибун Луций Кассий Лонгин Равилла провел закон о тайном голосовании в центуриатных комициях при слушании дел о правоспособности римского гражданина, за исключением дел по обвинению в государственной измене. В 131 г. трибун Гай Папирий Карбон предложил производить тайное голосование в комициях при принятии законов. В 118 г. Марий, будучи плебейским трибуном, провел закон, по-видимому, как-то ограничивавший влияние знати на результаты голосования в комициях[253], о котором Цицерон сообщает только, что «...помосты (для голосования. — А. И.) …закон Мария сделал более узкими»[254]. Наконец, в 107 г. трибун Гай Целий Кальд ввел тайное голосование в комициях при слушании дел о государственной измене. Все эти законы демократизовали политическую жизнь в Риме, но заинтересованы в этом были не столько плебейские массы, сколько всаднические круги, получившие возможность использовать комиции как орудие проведения своей политической линии, воздействуя на них изнутри.

В последние годы II в. до н. э. политический союз между всадничеством и популярами расстроился, но и согласие между нобилитетом и всадниками, возникшее во время борьбы против Сатурнина и Главции, оказалось непродолжительным. Всесилие всаднических судов, расправлявшихся с правителями провинций, неугодными откупщикам-публиканам, вызвало настолько резкий протест сенаторской знати, что всадничество снова почувствовало нужду в союзе с популярами. Именно тогда всадничество и демократические низы опять объединили усилия для дальнейшей борьбы за демократизацию политического строя.

Так усложнилась в последние десятилетия II в. до н. э. политическая жизнь в Риме, в нее вступили различные социально-политические силы, сложились группировки оптиматов и популяров, эти своеобразные партии античного мира. Разрослась и значительно усложнилась вся политическая система римской рабовладельческой республики, претерпевшая заметную демократизацию политического режима. Нобилитет, окончательно утратив со времени Гракхов влияние и опору в комициях (чему немало способствовали разложение центуриатной организации, практически прекратившей существование в результате военной реформы Гая Мария, и значительная люмпен-пролетаризация участников собраний по трибам), как единое сословие начал сдавать позиции. Начался кризис нобилитарного политического режима.

Очередной подъем демократической борьбы был связан с именем плебейского трибуна 91 г. до н. э. Марка Ливия Друза. Несмотря на свою близость к оптиматам, Друз был противником и правящей сенаторской олигархии, и верхушки всадничества, захватившей судебные комиссии. По законопроекту Друза, суды должны быть возвращены сенаторам, но состав сената предлагалось пополнить 300 новыми членами из всадников {число членов сената доводилось, таким образом, до 600). Кроме того, Друз предлагал расширить удешевленную продажу хлеба и вывести новые колонии в Сицилию и Кампанию, где сохранился еще неподеленный ager publicus. Особо значительным был законопроект о предоставлении римского гражданства союзникам. Вторичное (после Гая Гракха) выдвижение такого законопроекта свидетельствовало о настоятельной необходимости данной меры в условиях фактического разложения всех компонентов Рима-полиса: как материальной основы его (античной формы собственности в виде ager publicus), так и политической (прямого народовластия, крестьянско-рабовладельческой милиции, всего полисно-республиканского государственного аппарата). Ливий Друз, поддержанный союзниками, которые при его участии создали тайную организацию, предложил свои законопроекты (кроме союзнического) народному собранию. Несмотря на противодействие консула того года Луция Марция Филиппа, которого Ливий Друз как плебейский трибун приказал арестовать и отправить в тюрьму, законы прошли в комициях и первоначально встретили одобрение в сенате. Но обнаружившиеся тайные связи Ливия Друза с союзниками помогли Марцию Филиппу добиться отмены новых законов. Вскоре после этого Ливий Друз был убит. Провал союзнической реформы Друза и его гибель привели к Союзнической войне, в ходе которой Рим вынужден был пойти на уступки союзникам-италикам: почти все свободное население Италии получило римское гражданство. И хотя новые граждане были приписаны лишь к 8 из 35 старых триб, распространение, римского гражданства на всю Италию знаменовало собой фактическое уничтожение полисной замкнутости Рима.

Вместе с тем это было крахом прямого полисного народовластия, поскольку в юридическую фикцию превращался сам институт комиций[255].

Завершающим эпизодом в борьбе демократической оппозиции того времени и ее последним успехом был захват власти в Риме в 88 г. до н. э, всадниками и популярами, снова на время объединившими свои силы. Популяры и всадники объединились в 88 г. против сената, поручившего ведение войны с Митридатом Понтийским видному оптимату Луцию Корнелию Сулле. Плебейский трибун Публий Сульпиций Руф предложил ряд законопроектов, снова подрывавших власть сената: по одному из них предполагалось возвратить в Рим всех изгнанных в 100 г. в связи с делом Аппулея Сатурнина, по другому — исключить из сената членов его, имевших свыше 2 тысяч денариев долга. Самый значительный, третий, разделял новых граждан по всем 35 трибам. Несмотря на сопротивление сената, законы Сульпиция были приняты. При опоре на новых граждан в комициях было принято постановление, передававшее Марию командование в войне с Митридатом. Как и в 107 г., комиции снова нарушили прерогативу сената. События эти, вызвав марш сулланских легионов на Рим, явились прелюдией к гражданским войнам. И несмотря на целое пятилетие пребывания у власти в Риме марианцев (87–82 гг. до н. э.), весь последующий период можно охарактеризовать как период реакции.

Р. Ю. Виппер время между Гракхами и Суллой определяет как «недолгий, но сильный подъем римской демократии»[256]. Действительно, на это пятидесятилетие приходится высший взлет активности свободного населения в республиканском Риме. Точнее его можно охарактеризовать как период напряженной политической борьбы между демократической оппозицией и сенаторской знатью, популярами и оптиматами, борьбы острой, хотя и сохранявшей еще в основном «конституционные» рамки и протекавшей на форуме. Но в этой характеристике необходимо подчеркнуть, что оппозиция не была единой. Наряду с массой сельского и городского плебса в составе ее, находилось и консолидировавшееся ко времени Гракхов и официально признанное всадническое сословие. Именно оно чаще всего выступало во главе оппозиции, что сказывалось на лозунгах оппозиции, наряду с требованиями экономическими выдвигавшей требования политического характера[257]. В частности, в активизации внешней политики, в решении вопросов внешнеполитических, как показывает ход событий, были заинтересованы преимущественно всаднические круги. Плебс же в таких случаях лишь использовался предводителями всадничества в качестве политического союзника, орудия для достижения определенных целей. В силу своей классовой сущности всадническое сословие и не могло сколько-нибудь длительное время оставаться в одном лагере с популярами. Поэтому и оказался период подъема демократии столь кратковременным. Что касается лозунгов демократизации государственного строя, то они исходили как от всадников, так и от плебса, тут их интересы совпадали. Поэтому достигнутые в ходе борьбы значительные успехи оппозиции в демократизации римского политического режима и были оформлены рядом специальных законов и тем самым получили публичноправовое оформление. Последнее обстоятельство позволяет с полным основанием говорить о начавшемся кризисе аристократического режима в Риме, только на смену ему, как показал дальнейший ход истории, шла не рабовладельческая демократия, а полный отказ от нее. В условиях обострения социальных и политических противоречий господствующий класс рабовладельцев обширной Римской державы нуждался в сильной централизованной власти, в крайнем ужесточении политического режима, при котором только и возможна была стабилизация рабовладельческого порядка.

§ 3. Кризис староримской военной системы как предпосылка разложения военно-аристократического режима

Как уже отмечалось выше, с середины II в. до н. э. римское общество претерпевало особо интенсивный процесс обезземеливания крестьянства. Большой приток рабов в экономику Рима и Италии и особенно в сельское хозяйство оставлял все меньше места для свободных производителей. Появившаяся благодаря рабскому труду возможность выгодно эксплуатировать землю побуждала верхушку общества стремиться к увеличению земельных богатств. Развитие крупного, основанного на рабстве землевладения происходило главным образом за счет разорения мелких и средних крестьянских хозяйств. Толчком к ускорению разложения мелкой крестьянской собственности послужило и бурное развитие товарно-денежных отношений, повышавших степень эксплуатации непосредственных производителей материальных благ. Одно из важнейших проявлений роста товарно-денежных отношений — небывалый расцвет ростовщичества. Ссуда денег под высокие проценты в Риме издавна была бичом экономической жизни. Во II в. до н. э. это создало особенно благоприятную почву для роста задолженности, которая была неизлечимым недугом мелкого землевладения, являлась естественным последствием мелкой   земельной собственности. Возрастала ипотека, а вместе с тем усиливалась экономическая зависимость мелких и средних землевладельцев от богатых хозяев, ростовщиков. Увеличение задолженности крестьянского хозяйства, как правило, вело к прямой потере крестьянами их земельных наделов. Немалая роль е процессе обезземеления крестьянства принадлежала внеэкономическому принуждении  Положение К. Маркса и Ф. Энгельса о том, что «настоящая частная собственность повсюду возникала путем узурпации»[258], находит подтверждение и в римско-италийской экономике II–I в. до н. э.[259] Сказывалось на крестьянстве и поступление дешевого хлеба из провинции. Страдали при этом главным образом мелкие хлебопашеские хозяйства, не способные снизить себестоимость своей продукции и потому не выдерживающие конкуренции на рынке, хотя степень их товарности и была невелика.

Огромное влияние на процесс пауперизации землевладельцев оказывали войны[260], При существовавшей тогда системе комплектования легионов, когда военнообязанным был каждый более или менее состоятельный гражданин, на крестьянство ложилось основное бремя военных походов  Основоположники марксизма неоднократно отмечали значение отрыва крестьянства от земледелия ради службы в армии. О «разоренных военной службой крестьянах» писал Ф. Энгельс в «Происхождении семьи, частной собственности и государства»[261]. О войнах, как о причине люмпен-пролетаризации римских плебеев, говорит К. Маркс в «Капитале», указывая, что военные повинности мешали им воспроизводить условия их труда и поэтому превращали их в нищих[262].(Воинская повинность отягощалась еще и тем обстоятельством, что многочисленные войны III–II вв. до н. э. носили затяжной характер, а отдаленность театров военных действий не позволяла регулярно производить смену военных контингентов[263]. Пагубное влияние на состояние мелкого крестьянского хозяйства оказывали военные налоги, а также опустошения, произведенные в Италии в ходе войны с Ганнибалом.

Так войны послужили своего рода катализатором в процессе разложения античной формы собственности на землю в обеих ее разновидностях, Сначала исчез ager publicus, фактически превратившись в частную собственность знатных и богатых людей Рима, исчезло само представление о владении на «общественном поле». О фактическом забвении этой формы владения свидетельствовали, в частности, противодействие землевладельской сенаторской знати планам Тиберия Гракха, а затем и трудности в работе комиссии триумвиров. Свидетельством окончательной, юридической ликвидации фонда государственных земель в Италии явился lex agraria 111 г. до н. э. В ходе интенсивной пауперизации римского крестьянства происходило разрушение и второй формы античной собственности на землю — квиритской собственности, основанной на свободном труде мелких производителей

О темпах и результатах обезземеления можно судить по имеющимся в нашем распоряжении данным цензовых переписей населения. Если в 159 г. в Римском государстве насчитывалось 338 314 граждан, обладавших имущественным цензом, то пятилетием позднее, в 154 г., их было уже 324 тыс., а в середине 30-х годов, т. е. 20 лет спустя — лишь 317 933[264].

Но теряя землю, а вместе с ней и другое свое недвижимое имущество, римские граждане лишались основных средств производства, превращались в пролетариев и утрачивали право служить в армии. С разорением состоятельного крестьянства исчезали, таким образом, элементы населения, из которых в течение стольких веков комплектовалась римская армия и которые считались наиболее патриотичными. Разлагалась сама основа старой римской армии, сложившейся еще в условиях неразвитого рабовладельческого строя.

Правда, некоторые историки, в частности Дельбрюк, отрицают существование цензовых ограничений для несения воинской повинности в Риме 2-й половины II в, до н. э. Историк ссылается на Полибия, который о наборе по сервианским классам ничего не сообщает, положительное же свидетельство Саллюстия объявляется не заслуживающим доверия. По мнению Дельбрюка, Саллюстий введен в заблуждение как относительно старого порядка рекрутирования легионов, так и относительно нововведений Мария, которому приписывает отмену цензового принципа набора[265]. Однако тот факт, что деление граждан на специальные имущественные «классы» существовало не только в глубокой римской древности, но и в позднереспубликанские времена, подтвержден неоднократно.

Прежде всего следует отметить неоднократные упоминания о существовании classes даже в позднереспубликанский период в трудах Цицерона. Имущественные «классы» названы им во II Филиппике, при описании центуриатных комиций 44 г. О разделении граждан на «классы» в современную ему эпоху говорится в речи в защиту Флакка, в трактате «De ге publica» и других произведениях[266]. Большого внимания заслуживают, на наш взгляд, свидетельства современника Цицерона — Саллюстия. О существовании «классов» в римском обществе он упоминает дважды: в «Югуртинской войне»[267] и во втором письме Цезарю[268]. Совершенно определенно сказано о существовании имущественных classes во времена Гая Гракха, при Марии, в современной Саллюстию политической действительности. Ливий о «классовой» системе в римском обществе говорит в 16-й главе XLIII книги, повествующей о событиях 169, г. Следовательно, вплоть до этого времени он тоже констатирует сохранение «классов». Об их существовании в позднереспубликанскую эпоху свидетельствуют и другие латинские авторы[269]. Дионисий, основываясь на личных наблюдениях, утверждает, что в Риме до его времени сохранился, хотя и с некоторыми изменениями, сервианский порядок устройства государства, в частности, он имеет в виду центурии[270]. Наконец, самым значительным аргументом в пользу существования имущественных разрядов является упоминание о них в таком официальном документе, как lex agraria 111 г.[271] Таким образом, на основании свидетельств различных авторов можно сделать вывод, что в Риме во II в. до н. э. сервианские имущественные «классы» не были устранены из политической жизни.

Но сохранили ли они свое значение при комплектовании легионов? Не ограничивалась ли их роль центуриатными комициями? Ведь источники упоминают о «классах» чаще всего именно в такой связи[272]. Ответ на этот вопрос дают те же авторы: Саллюстий, Ливий, а также Плутарх. Совершенно определенно говорится о сохранении «классового» принципа при проведении набора у Саллюстия в «Югуртинской войне»: вплоть до военной реформы Мария набор в армию производился на основе «классов»[273]. О военной службе римлян сообразно цензу — μετά, τιμηζ — говорит Плутарх в биографии Мария[274]. Кроме того, имеются косвенные, но достаточно определенные данные у Ливия. В 37-й главе XXIX книги он сообщает, что в 204 г. ряду колоний было приказано представить в Рим документы цензовой переписи, чтобы можно было выяснить, «как велико у них число воинов и сколько у них имущества»[275]. В предписании сената, данном несколько ранее, стояло следующее требование: «в пехоту и конницу должны быть выбраны самые состоятельные люди». И наконец: «ценз в этих колониях должен был производиться на основаниях, указанных римскими цензорами, а указания должны быть даны те же, какие существуют для римского народа»[276]. Отсюда видно, что еще в конце III — начале II в, до н. э, армия и в колониях, и в самом Риме составлялась на основании имущественного ценза, по «классовому» принципу.

Неизбежно возникало противоречие между новыми социально-экономическими условиями и старыми политическими институтами, в частности, цензовым порядком составления легионов. Проявлялось оно в постоянном недостатке рекрутов при производстве воинских наборов. Основной источник, наиболее полно и последовательно излагающий события первой трети II в. до н. э. — третья и четвертая декады книг Тита Ливия — сообщает о перманентном недостатке граждан для военной службы в те годы. А в 169 г. создалось столь тяжелое положение с набором солдат для македонской армии, что консулы обратились в сенат с жалобой на молодежь, уклоняющуюся от призыва. В результате цензоры внесли в текст гражданской присяги добавление об обязательстве всех граждан моложе 46 лет являться к набору[277]. Это сообщение Ливия имеет особенно большую ценность, так как свидетельствует о возникавшей необходимости привлекать к набору все возрастные контингенты военнообязанных граждан, подлежащих службе в полевых войсках. О критическом положении с набором войск говорит и сама необходимость вмешательства цензоров в сферу деятельности консулов.

От Полибия и Аппиана мы узнаем о подобных же затруднениях с комплектованием армии в более позднее время. В частности, в 151 г. не хватало кандидатов на должность военных трибунов, отказывались следовать за консулами легаты. Однако даже обструкция со стороны отдельных представителей высшего сословия не таила такой опасности для государства, как уклонение от наборов простых людей. «Самым худшим, — говорит Полибий, — было то, что молодежь уклонялась от военной службы»[278].

Набирать воинов становилось настолько сложно, что римское правительство старалось избежать ежегодных наборов, задерживая демобилизацию старых контингентов (как было в 200 и 188 гг.[279] и в других случаях), либо сократить их до минимума. Стремление правительства удержать ветеранов «под знаменами» наталкивалось, однако, на сопротивление самих солдат. Агитация за увольнение, созвучная общей тенденции уклонения плебса от воинской службы, приняла широкие размеры уже вскоре после окончания войны с Ганнибалом, и сенату становилось все труднее бороться ней.

Нежелание граждан служить в армии, проявлявшееся и в уклонении от наборов, и в агитации за увольнение, а порой в дезертирстве и мятежах[280], Ливий объясняет усталостью, накопившейся за годы беспрерывных войн[281]. Однако основной причиной уклонения крестьян от участия в военных походах была непопулярность агрессивной внешней политики римского правительства. Едва военные кампании были вынесены за пределы Апеннинского полуострова и особенно когда они локализовались на севере — в Альпах, Иллирии, на Дунае, а также в Северной Африке, крестьянство утратило к ним непосредственный интерес: отдаленные земли не привлекали римского крестьянина, военная добыча, достававшаяся рядовым. легионерам, была невелика, а длительный отрыв от хозяйства грозил разорением. Не открывая почти никаких перспектив для обогащения, войны усугубляли и без того тяжелое положение мелкого крестьянского хозяйства[282]. Причина антивоенных настроений крылась, таким образом, в экономических процессах, которые захватили Италию во II в. до н. э. К тому же уклонение от военной службы сделалось особенно заметным лишь на фоне общего сокращения военнообязанного населения.

Вместе с тем именно во II в. до н. э. Римское государство очень остро нуждалось в большом, боеспособном «дисциплинированном войске. Интересы рабовладения и развивающегося торгово-ростовщического капитала диктовали продолжение захватнической политики. Внешняя экспансия Рима в это столетие не прекращалась на севере Италии, за Альпами, где в результате победы над коалицией кельтских племен была создана новая провинция — Нарбоннская Галлия, в восточных Альпах, в Иллирии, на Дунае. Настоящим центром экспансионистских — устремлений Рима стала Северная Африка и, в частности, одно из ее государств — Нумидия. Еще в большей степени, чем прежде, войско было необходимо для выполнения внутренних функций рабовладельческого государства — подавления эксплуатируемых масс и обеспечения условий рабовладельческой эксплуатации в разросшейся на все Средиземноморье Римской державе. Обстановка второй половины II в. до н. э., начавшейся разрушением Карфагена, выдвинула на передний план именно карательную функцию государства. Положение в стране требовало наличия в системе государственного механизма большой армии, которая могла бы поддерживать рабовладельческий порядок и продолжать захватническую политику. И в течение всего столетия правящие круги пытались найти выход из затруднений с воинскими наборами, обеспечить армию «человеческим материалом».

В Риме той поры трудно выявить определенные направления в политике. Политические коалиции, которые время от времени возникали в среде нобилитета, были слишком неоформлении, расплывчаты[283], в них можно видеть скорее «кружки», связанные с именем того или иного популярного деятеля, чем сложившиеся политические группировки либо партии; еще меньше оснований говорить об определенных «политических платформах» этих кружков. Тем не менее представляется возможным наметить некоторые тенденции в политике правящих кругов, которым следовали римские политические деятели и их окружение в своих попытках разрешить военный вопрос на протяжении всего II в. до н. э.

Одна из таких тенденций, которую можно определить как консервативную, была направлена на сохранение «питательной среды» римской милиции. Она нашла свое выражение в попытках приостановить либо задержать всепоглощающий процесс разложения мелкой и средней земельной собственности?

Традиционным средством решения аграрной проблемы издавна было выведение колоний. Колонии издревле служили руслом, в которое время от времени отводился поток пауперизованных граждан, и тем самым на некоторый период в Риме смягчался острый земельный голод, испытываемый крестьянством. Однако во II в, до н. э. возможности для продолжения римской колонизации были весьма ограниченными: свободных земель для вывода колоний в Италии почти не осталось. Поэтому не случайно два периода оживления политики колонизации приходятся на годы приобретения новых земель. В 90-е годы это была территория, конфискованная после войны с Ганнибалом у кампанцев, бруттиев, греческих полисов. Именно в   эту новоприобретенную часть ager publicus на юге Италии в 194–192 гг. были выведены ряд колоний римского и латинского, права[284]. Много колоний было создано тогда же в Средней и Северной Италии. Особенно интенсивно заселялись колонистами плодородные земли Кампании[285], которая была превращена в настоящий придаток Рима.

Другой период, когда на некоторое время снова оживляется колонизационная политика, падает на конец 80-х — начало 70-х годов II в. до н. э. В результате за первые 30 лет II в. до н. э. Рим, по подсчетам В. Виноградова, основал колоний больше, чем за два предыдущих столетия[286]. В дальнейшем, однако, выведение колоний прекращается вплоть до 20-х гг. II в. до н. э., когда Гай Гракх возобновил политику колонизации за счет основания римских поселений в провинциях.

Еще более определенно о существовании консервативной тенденции в политической жизни Рима свидетельствует направленная на военно-экономическое возрождение Италии деятельность Гракхов. Основываясь на показаниях Аппиана, можно с уверенностью полагать, что в значительной мере в основе аграрного закона Тиберия Гракха лежала забота о восстановлении поколебленной военной мощи Римского государства[287]. Сложность обстановки в стране побуждала правящие круги римского общества искать выход из создавшегося положения, и деятельность Гракхов, имевших, как уже отмечалось, целый ряд единомышленников, явилась своеобразной попыткой подобных поисков.

Результатом проведения в жизнь гракховского аграрного закона было значительное увеличение количества мелких крестьянских хозяйств, что сказалось на общем количестве граждан. Если по переписи 131 г. в Римском государстве насчитывалось 317 823 гражданина, то в 125 г. — 390 736, т. е. прибавилось почти 73 тыс. граждан[288]. В пору, когда количество полноправных граждан систематически снижалось, такое внезапное увеличение имущего населения, включенного в цензовые списки, едва ли может быть объяснено естественным приростом. Вероятно, при Гае Гракхе деятельность комиссии триумвиров была возобновлена, поскольку произошло дальнейшее увеличение количества граждан. На какой-то срок облегчилось и комплектование легионов[289]. Однако успех аграрного закона мог быть только временным. В сущности это был паллиатив, который лишь затормозил на некоторое время сокращение крестьянства, но отнюдь не устранил причин, ведущих к обезземелению.

Гракхи предусмотрительно приняли некоторые меры против разорения новых хозяев: наделы были переданы крестьянам только в наследственную аренду и отчуждать их запрещалось. Однако уже при Гае Гракхе Ливий Друз отменил арендную плату в государственную казну[290]. В дальнейшем реакция нашла и другие пути для обхода и игнорирования Гракховых законов. Законы, принятые после 121 г., постепенно отменили все гракханские завоевания и их последствия. Прослойка новых землевладельцев была непрочной, вскоре и они оказались захвачены всеобщим процессом пауперизации. После lex agraria 111 г. до н. э., признававшего все земли в Риме и Италии частной собственностью, процесс обезземеления крестьян еще более интенсифицировался[291]. Утопичное, идущее вразрез с ходом исторического развития аграрное законодательство Гракхов не могло восстановить прежнюю крестьянскую армию. Попытки разрешить военный вопрос путем аграрной реформы оказались обреченными на неуспех.

Не могли иметь большого значения и специальные, внесенные или проведенные Гракхами, военные законы, о которых сообщают источники. Так, из фрагментарных сведений, приведенных у Плутарха, мы узнаем, что Тиберий Гракх внес законопроект о сокращении срока службы в легионах[292]. Это же, очевидно, имеет в виду и Дион Кассий, говоря о каких-то законах Тиберия Гракха, облегчающих участь простых солдат[293]. Но закон утвержден не был, поскольку срок принятия его совпал с днем расправы над его автором[294]. Мало известно и о lex militaria Гая Гракха. Плутарх сообщает лишь, что он «повелевал, во-первых, снабжать солдат одеждою за счет государства без уменьшения их жалованья и, во-вторых, не призывать к военной службе граждан, не достигших семнадцатилетнего возраста»[295]. Однако и этот закон вряд ли сколько-нибудь существенно изменял положение дел в армии: столь незначительные уступки не могли серьезно повлиять на отношение крестьянства к военной службе.

Таким образом, «консервативно-реставраторская» линия в попытках разрешить военный вопрос потерпела неудачу… Это тем закономернее, что она была направлена на восстановление старых, отживших порядков, на сохранение обреченного на разорение класса мелких свободных производителе  Еще раз оговоримся: едва ли возможно говорить здесь о каком-то четко выраженном направлении политики определенных кругов нобилитета. Описанные акции чаще всего подсказывались обстановкой, насущными задачами момента и требованиями масс, проводились различными, порой враждующими группировками нобилитета, каковыми были кружки катоновский и сципионовский. Но определенно консервативную окраску целого ряда правительственных мер или законов можно выявить в римской политической жизни II в. до н. э. даже при настоящем состоянии источников.

Другая, параллельно наметившаяся тенденция может быть определена как стремление переложить основное бремя военной службы на союзнические общины. Союзники-италики первоначально поставляли немногим более половины римского войска. Однако позднее значение союзников в римской армии сильно возросло. По подсчетам Дельбрюка, во II в. до н. э. контингент союзников, постепенно увеличиваясь, составлял уже до ⅔ римской армии[296]. Союзнические контингенты преобладали в пополнениях, отправляемых в 193 г. в Испанию и в 192 г. — в Лигурию; число союзников в несколько раз превышало количество граждан в том же 192 г. в гарнизонах Бруттия и т. д. Из союзников же состоял весь экипаж флота[297]. Подобную картину можно наблюдать и в следующие годы. Но самым приблизительным подсчетам, число воинов из союзников в 90-е годы до н. э. в два раза превышало количество воинов из граждан и в гарнизонных частях, и в действующей армии[298]. Такое интенсивное привлечение союзников, однако, не могло продолжаться длительное время. Людские ресурсы италийских и латинских общин были истощены уже в ходе войны с Ганнибалом. Напряжение сил, которого требовали от италиков правящие круги Рима в последующие десятилетия, привело к еще большему сокращению населения Италии. Уже в 177 г. в ответ на постановления сената, требовавшего от союзников все новых военных контингентов, латинские и италийские города ссылаются на недостаток жителей[299].

В основе создавшегося и здесь критического положения с людскими ресурсами для римской армии лежало серьезное сокращение состоятельного крестьянского населения в результате процесса обезземеления, захватившего всю Италию[300]. Экономическое состояние низших слоев населения италийских общин было даже более бедственным, чем положение свободных мелких производителей из римских граждан. Их хозяйство было серьезно подорвано массовыми репрессиями, которым римляне подвергали своих неверных союзников после Второй Пунической войны. Крестьяне многих областей Италии лишались земли и всего имущества. Их имущество было продано, а конфискованная земля обращена в ager publicus и сдана в аренду[301]. Экономическое состояние прочих союзнических общин в значительной степени было подорвано разорением и опустошением земель во время Ганнибаловой войны, когда военные действия велись непосредственно на территории Италии. Непосильным бременем лежали на союзниках налоги, особенно военный. Тяжелое положение италиков усугублялось, наконец, зависимым политическим положением их общин. Таким образом, и эта линия в политике римского правительства оказалась зашедшей в тупик.

Можно наметить, наконец, еще одно, более перспективное направление в попытках правящих кругов урегулировать вопросы, связанные с комплектованием легионов. В сущности это была целая цепь отдельных отступлений от римских политических традиций (от старого порядка набора в войско, от прежней системы оплаты военной службы), которые проявлялись на протяжении всего II в. до н. э.

Прежде всего обращает на себя внимание довольно четко выраженное стремление сохранить в легионах или набрать заново добровольцев-ветеранов[302], Расчет в этих случаях делался на воинов, которые в процессе длительной службы в армии уже утратили связь с землей и не стремились вернуться к мирной жизни. Надежда на обогащение во время походов за счет солдатского стипендиума и военной добычи для них была единственной перспективой, потому они и записывались в легионы добровольно либо вообще отказывались от демобилизации.

Первоначально таких добровольцев было сравнительно немного, но со временем они составили уже довольно значительное ядро армии[303].С приходом этих ветеранов, превращавшихся постепенно в воинов-профессионалов, легионы стали приобретать новые качества, позволявшие говорить о некоторых чертах профессионального войска уже в армии Сципиона[304]. Так сама обстановка в Римском государстве — постоянные длительные и отдаленные войны, напряженное положение в недавно завоеванных провинциях и пауперизация римско-италийского крестьянства — порождала элемент профессионализма в римских легионах.

Зачисление отслуживших положенный срок воинов в легионы официально проводилось на строго добровольной основе. Существовали специальные предписания сената консулам не записывать в войско ветеранов против их воли, хотя в действительности это условие соблюдалось далеко не всегда[305].

Применялся в те годы принцип добровольности лишь в особых случаях, в частности, когда для успешного ведения войны требовалось набрать опытных воинов или набор проводился в более широких, чем обычно, масштабах. Об исключительности применения такого принципа свидетельствуют специальные оговорки в сенатусконсультах[306]. Даже в 136 г. Сципиону Эмилиану, набиравшему добровольцев для похода в Испанию, потребовалось на это особое разрешение сената[307]. Скрытой формой применения принципа добровольности являлось менее строгое проведение набора. Так бывало, когда консулы в поисках популярности сознательно шли на уступки плебсу и не записывали в войско граждан вопреки их желанию. Ливий сообщает, что во время Третьей Македонской войны вскрылось подобное злоупотребление консулов своими полномочиями[308]. Без сомнения, такие случаи были не единичны. Непременным условием успешного применения принципа добровольности при наборе было увеличение материальной заинтересованности воинов. Сравнительно низкая оплата воинского труда мало привлекала в армию даже обедневших крестьян, не говоря уже о гражданах более состоятельных, которым уход на войну лишь наносил материальный ущерб. В таких условиях и возник вопрос о дополнительном вознаграждении. Не случайно именно в эту пору увеличились триумфальные раздачи, сыгравшие немаловажную роль в привлечении воинов-добровольцев. Воины, получавшие прежде во время триумфов по нескольку десятков ассов, теперь стали получать в качестве премии суммы, на которые можно было прожить до двух и более лет. Большие триумфальные подарки воинам выплачивали Л. Корнелий Лентул, Г. Корнелий Цетег, Кв. Минуций Руф, П. Корнелий Сципион Назика и другие военачальники. Наградные суммы особенно повышаются, когда римляне обращаются к грабежу богатых Испании и Македонии. В дальнейшем добыча, привозимая с Востока, все возрастает, соответственно увеличиваются и раздачи воинам: триумфальные деньги выдаются теперь уже в серебряных денариях, которые сначала исчисляются десятками, а затем сотнями[309]. Видом поощрения воинов являлась также выдача удвоенного жалованья.

Важным средством привлечения крестьян к воинской службе было и наделение ветеранов землей. Правда, это было лишь восстановлением традиции. На земли, захваченные в войнах, римляне всегда смотрели как на добычу завоевателя. Теперь этот обычай награждать воинов по выслуге лет землей был возобновлен. Массовое наделение ветеранов землей продолжалось вплоть до падения влияния Сципиона. По подсчетам Μ. Ф. Туликова, награждению подлежали около 45–50 тыс. солдат[310], хотя в действительности оказалось значительно меньше: далеко не все имели возможность начинать хозяйство на пустом месте, без достаточных средств.

В деле обеспечения необходимого воинского контингента важной мерой явилось также значительное и неоднократное снижение имущественного ценза пятого сервианского разряда, вызвавшее резкое увеличение количества военнообязанных граждан. По Полибию, ценз последнего военнообязанного «класса» равнялся 400 драхмам[311], что применительно к денежному курсу II в. до н. э. составляло 4000 римских ассов. Следовательно, к середине II столетия до н. э., когда Полибий писал свой труд, ценз для военнообязанных по сравнению с сервианским был уже значительно снижен. Точную дату снижения установить трудно[312], однако обращает на себя внимание резкое увеличение количества римских граждан в 189 г. до н. э. (258 318 чел. против 143 704 чел. в 194 г.)[313]. Подтверждением этой даты Μ. Ф. Тупиков считает[314] также рассказ Плутарха в биографии Тита Фламинина о событиях 189 г. до н. э., когда народный трибун Теренций Куллеон «из ненависти к аристократии побудил народ принять решение о том, чтобы цензоры записали гражданами всех, кто имел свободных родителей»[315]. И хотя Плутарх говорит о внесении в списки граждан всех жителей Рима, это может быть просто гиперболой, обусловленной отрицательным отношением Плутархова источника к описываемым событиям. Возможно также, что имущество, оцененное в 4000 ассов, практически было столь невелико, что автор мог позволить себе такое преувеличение.

По-видимому, позднее ценз понижался и еще раз, так как Авл Геллий крайний имущественный ценз военнообязанных определяет в 1500 ассов[316]. Естественно предположить, что это изменение было произведено уже после выхода в свет Полибиевой «Всеобщей истории», так как Полибий о нем ничего не знает, другой же хронологической границей может быть первое консульство Гая Мария, открывшего доступ в армию пролетариям и capite censi.

Итак, использование принципа добровольности при комплектовании легионов, увеличение денежного вознаграждения воинам и награждение землей в целях повышения их материальной заинтересованности, снижение минимального ценза для допуска в армию — таковы были нововведения, направленные на обеспечение необходимого количества воинов и общий подъем военной мощи Рима, но идущие вразрез с конституционными традициями и обычаями старины. Причиной этого процесса модернизации армии были «антивоенные настроения» римского крестьянства, его растущая незаинтересованность в агрессивной политике правящих кругов[317]. Противопоставить таким настроениям можно было только принцип добровольности в несении военной службы. Он был вызван к жизни самой обстановкой в Римском государстве, объективными обстоятельствами, которые, надолго отрывая римских граждан от хозяйства и способствуя их разорению, тем разрушали милиционную систему. В создании армии, основанной на принципе добровольности, был единственный выход, и для поддержания этого принципа использовались самые различные средства. Однако до самого конца II в. до н. э. все меры носили довольно случайный, эпизодический характер, проводились недостаточно последовательно, и воздействие, оказываемое ими на армию, было чаще всего кратковременным, эфемерным. В целом же положение с набором воинов продолжало оставаться крайне тяжелым, войск не хватало, в легионах, подолгу удерживаемых под знаменем, солдаты поднимали мятежи, военная дисциплина, моральное состояние и боеспособность воинов резко упали. Уже во второй половине II в. до н. э. римская армия утратила былую мощь; вся старая военная система обнаруживала непригодность, — неприспособленность к сложным условиям времени. Примером могут тужить события 137–132 гг. до н. э. в Сицилии, когда римские полководцы в должности преторов и даже консулов с большими силами в течение ряда лет не могли разбить армию рабов. Три года длилась война с войсками Аристоника в Пергаме, где римский консул П. Лициний Красс, несмотря на крупные силы, не только терпел поражение за поражением, но сам попал в плен к рабам. Десятилетиями тянулись войны в провинциях, восстававших против римского ига. Пять лет успешно отстаивал свободу и независимость маленький испанский город Нуманция с 8 тысячами защитников, и понадобилась шестидесятитысячная римская армия, чтобы подавить этот очаг восстания[318]. Три года длилась осада предварительно рассуженного Карфагена. Еще более красноречивое свидетельство плохого состояния римской армии — прогрессирующее падение военного престижа Рима в период от Гракхов до Мария, представлявший, по выражению В. С. Сергеева, «самую дозорную страницу римской военной истории и дипломатии»[319]. Нобилитет утратил единственное в сложившихся условно орудие своей власти — послушные, боеспособные легионы.

В обстановке поистине катастрофических поражений войска в Африке и на северных рубежах Римского государства консул 107-го и последующих годов homo novus (всадник из Арпина) Гай Марий стал набирать в легионы добровольцев без учета их имущественного ценза. И Саллюстий, и Плутарх одинаково подчеркивают: Марий первым стал принимать в войско несостоятельных граждан — сарnе censos, что противоречило обычаю предков и законам. У Саллюстия сказано: «не сообразно обычаю предков и не по классам» (non more majorum, neque ex classibus[320]), y Плутарха еще более определенно: «вопреки закону и обычаю» (τασυ τόν νόμον καί δγνήτειαν). При этом Плутарх разъясняет, как именно производился набор прежде — μετα τιμης, «сообразно цензу»[321]. Так же определенно пишет по этому поводу Авл Геллий: «capite censos», как передают, стал набирать в войско Гай Марий, хотя никто не помнил, чтобы это делалось раньше»[322]. О том же находим сведения у Валерия Максима. Высказывая о традиционном недопущении неимущих в армию, он замечает что «этот обычай, закрепленный длительным применением, нарушил Гай Марий, записывая capite censos в солдаты». Упоминает об этом нововведении Мария и Флор[323]. Таким образом, авторы единодушно отмечают, что Марий первым открыто отбросил прежний принцип набора по имущественному цензу и стал комплектовать легионы на добровольной основе, принимая в них неимущих граждан. Это нововведение явилось отправным моментом так называемой военной реформы Гая Мария, обусловив последующее введение изменений организационного и технического характера, в первую очередь — повышение жалованья и стабилизацию системы денежных и земельных раздач ветеранам по выслуге лет.

Саллюстий приводит два мнения современников по поводу столь радикальных акций Мария: «Одни говорили, что это было сделано из-за недостатка состоятельных граждан, другие — вследствие честолюбия консула»[324]. В этих словах нетрудно увидеть отношение к Мариевым мероприятиям со стороны двух политических группировок тогдашнего Рима — оппозиционной и сенаторской. Какое же суждение более правильно отражало истинное положение дел?

Выше уже говорилось о ситуации в Риме и Италии, при которой старая система наборов уже не могла обеспечить не только желательный для правящего класса  состав армии, но и вообще необходимый воинский контингент, В годы затянувшейся Югуртинской войны, потребовавшей от государства огромных материальных средств и людских ресурсов, вопрос о рекрутах встал особенно остро. В то же время государство располагало массой людей, лишенных всяких средств к жизни и готовых за некоторую плату взяться за любое дело, но не имевших права служить в армии. В таких условиях напрашивался логический вывод — отказаться от старой традиции, фактически уже отмиравшей, и открыть доступ в армию всем желающим, в том числе пролетариям и capite censi, обеспечив им необходимый прожиточный минимум и создав условия для материальной заинтересованности в военной службе. Нуждавшийся в значительном пополнении войск Марий так и поступил, тем более что идея эта не была новой и неожиданной: к отдельным нарушениям традиционной цензовой системы комплектования легионов спорадически прибегали и до Мария. Как и в предыдущих случаях, антиконституционные действия. Мария оправдывались чрезвычайными обстоятельствами. Еще в большей степени эти нарушения были оправданны в последующие годы войны с кимврами и тевтонами, когда Рим был охвачен настоящей паникой. И хотя законодательным дутем нововведения при комплектовании легионов не были оформлены, в дальнейшем они стали традицией.

В условиях, когда lex agraria 111 г. санкционировал прогрессирующее разорение крестьянства, военная реформа Гая Мария была направлена не только по пути наименьшего, по сравнению с гракховскими планами, сопротивления, но и по единственно возможному пути. Она являлась логическим завершением той линии в военной политике, которую мы условно назвали «перспективной» и которая, будучи начата почти столетием ранее, отражала требования объективной действительности. Она была продиктована всей экономической и политической обстановкой, сложившейся в Римском государстве к концу II в. до н. э. и самыми насущными, неотложными нуждами момента. И совершенно правы те историки, которые считают, что реформа армии не была явлением принципиально новым, а составляла по существу лишь последний шаг длительного процесса разложения крестьянской милиции и превращения ее в постоянную армию[325].

В исторической литературе были высказаны предположения, что такая реформа уже давно намечалась определенными политическими группировками. Так, В. Н. Дьяков видел в этой реформе проявление заботы демократической партии о крестьянстве[326]. В.западной историографии подобного взгляда придерживается Вейнанд[327]. Делом рук всадников считает подготовку военной реформы Б. П. Селецкий, утверждающий, что «эта программа военной реформы была уже давно выработана всадниками, и Марию принадлежит только честь ее практического осуществления»[328]. В ряде статей Б. П. Селецкий, опираясь на Саллюстия и на труды современных историков, довольно убедительно аргументирует свою точку зрения[329]. Вне всякого сомнения, всадничество более других слоев общества испытывало потребность в военной реформе, ибо оно острее всех нуждалось в проведении широкой агрессивной политики, было заинтересовано в сохранении и расширении римских владений. В то же время оно было заинтересовано именно в таком варианте реформы, в каком она проводилась Марием, так как всадники не могли допустить посягательства на крупное землевладение и гракховский план восстановления военной мощи Рима для них был неприемлем. Военная реформа даже могла быть проведена под непосредственным давлением всадников и популяров, ибо и публиканы, и негоциаторы, и крестьяне-легионеры жаждали скорейшего и успешного завершения войны[330]. Вместе с тем говорить о каком-то определенном проекте военной реформы не представляется возможным. Во-первых, ничего не сообщает об этом Саллюстий, хорошо изучивший обстановку тех лет. Более того, он всячески подчеркивает, что нововведения, обеспечившие успех Мария при наборе войска, были неожиданностью. Во-вторых, об этом свидетельствует поведение сената, не подозревавшего о возможности такого оборота событий и поставленного Марием перед свершившимся фактом[331].

Так на рубеже II и I веков до н. э. произошло крушение милиционной системы, основанной на полисной организации, в которой только римский гражданин мог стать собственником земли и как собственник имел право и обязанность военной службы, и явилось это закономерным результатом разложения античной формы собственности и одним из важных функционально-структурных проявлений кризиса военно-аристократического режима. Последующее постепенное перерастание римских легионов в «армию профессиональных солдат»[332] по мере обновления социальной природы легионов и превращения солдат из пауперизованных членов общества в воинов-профессионалов имело самые серьезные последствия для существовавшего политического порядка. Возвратив Римскому государству уже на первых порах своего существования возможность выполнять важнейшие внешние и внутренние функции, новая армия вместе с тем. таила в себе угрозу властным позициям римского нобилитета.

Глава IV

Политический режим в Риме периода кризиса республики.

Оформление военно-авторитарного режима (I в. до н. э.)

§ 1. Преобразование военно-политических институтов и крушение республиканской политической системы в Риме

Первый век до нашей эры в истории Рима ознаменован дальнейшим углублением всех противоречий, которыми было чревато римское общества. Ареной почти непрекращающихся выступлений народных масс сделалась Италия. Общеиталийское, крестьянское по существу[333], грандиозное восстание союзников, движение крестьян в Этрурии, выступление Катилины, поддержанное демократическими элементами, движение городской бедноты в Риме в 50-е годы и, как апогей, восстание рабов под предводительством Спартака — таковы наиболее яркие события обострившейся классовой борьбы между рабами и рабовладельцами, разорившимися крестьянами, пролетаризировавшейся свободной беднотой и богатой верхушкой общества, между бесправным италийским крестьянством и стоявшими у власти римскими рабовладельцами землевладельцами, между зависимыми городами Италии и Римом. Не прекращались в первой половине I в. до н. э. освободительные движения на периферии, наиболее значительными из которых были восстание в Малой Азии и Греции в годы первой Митридатовой войны, Серторианская война в Испании и великое Галльское восстание 52 г. до н. э. Весьма напряженной была ситуация в Римском государстве — и в Италии, и в провинциях — в 40-е годы. Выступление Целия Руфа и демократические движения Долабеллы и лже-Мария, волнения крестьянства Северной и Средней Италии, вызванные массовыми конфискациями земель в связи с раздачей наделов ветеранам и известные в истории под названием Перузинской войны, действия составленной в значительной степени из беглых рабов, пиратов и недовольных крестьян-италиков армии Секста Помпея на юге Италии и в Сицилии свидетельствовали о наступлении эпохи крайнего обострения противоречий между всеми классами, сословиями и группировками римско-италийского общества. Все это не могло не способствовать внешнеполитическим осложнениям, самыми значительными из которых были войны с понтийским царем Митридатом VI Евпатором и наступление парфян на восточные провинции в 40-х годах.

На армию возлагались теперь значительно более сложные, чем прежде, задачи. Подавление выступлений обездоленных масс не только в провинциях, но и в центре страны — в самой Италии; военные операции против обладавших римской же выучкой, численно превосходящих войск италиков на нескольких фронтах одновременно, войны против хорошо организованных армий Спартака и Сертория, против воинственных, свободолюбивых галльских племен — все это требовало огромной военной силы, а также высоких боевых качеств, дисциплинированности легионеров. Главное же — появилась потребность в изолированности, отчужденности армии от народа, корпоративной замкнутости, что становилось необходимым условием превращения римских легионов в надежное орудие правящих кругов Рима. Не менее трудными для Римского государства были затяжные кампании против Митридата, поддержанного восточными провинциями, против парфянских армий. Однако события 80-х и последующих лет показывают, что легионы реформированной Марием и Суллой армии достаточно успешно справлялись с выполнением важнейших государственных функций.

Уже в 80-е годы войско Суллы, подавившее демократическое движение в Риме и в Италии и освободительную борьбу в  восточных провинциях, явилось той силой, которая укрепила экономические и социально-политические позиции рабовладения в Римской державе  Легионам Помпея и Красса в 70-е и 60-е годы принадлежала «заслуга» уничтожения сил Лепида в Этрурии, Сертория — в Испании, войск Спартака — в Италии и пиратов на море. Войско Лукулла, позднее переданное Помпею, обеспечило Риму новые провинции на Востоке — Вифинию, Понт и Сирию. В 50-е годы важную роль в выполнении внешних и внутренних функций государства на севере и северо-западе Римской державы играли легионы Цезаря  Урегулировав положение в Испании, Цезарь осуществил завоевание — вплоть до Рейна — Трансальпийской Галлий и Британии, вел войны с германскими племенами, подавлял восстание в Галлии в 52 г. до н. э. Успешны и более поздние внешнеполитические кампании Цезаря. Таким образом, были продолжены территориальные приобретения, а главное — господствующий класс рабовладельцев получал в лице оторванных от народа регионов эффективное орудие подавления угнетенных масс,  условиях обострения классовых противоречий господствующему классу требовался более совершенный аппарат принуждения, и возникшая профессиональная, наемная армия — этот усовершенствованный инструмент антинародной политики — обеспечила в дальнейшем упрочение диктатуры класса рабовладельцев всего Средиземноморья и стабилизацию внешнеполитического положения Рима. Такова была наиболее важная сторона политической роли качественно новой армии.

Изменение традиционной системы комплектования легионов и обновление их социального состава за счет римского люмпен-пролетариата влекли за собой и другие последствия. Один из значительных результатов — появление в римском обществе новой силы, вступившей в политическую борьбу, — воинов-профессионалов. Первое свидетельство тому — демократическое движение под руководством Аппулея Сатурнина. В этих событиях наиболее важным и интересным для нас моментом является роль солдат. Основная опора популяров — ветераны Мария (и граждане, и союзники-италики) в 100 г. до н. э. выступили на форуме с требованием земельных наделов, тем самым впервые приняв активное участие в политической борьбе в Риме. В те годы масса воинов была еще слабо консолидирована, их выступление не имело достаточно организованного характера. Отчасти это можно объяснить нерешительностью и двойственностью позиций самого Мария, отчасти причина кроется в том, что на форуме воины предстали как демобилизованная солдатская масса, утратившая четкую организацию. Но как бы то ни было, новая политическая сила уже заявила о себе, и отныне с ней нельзя было не считаться. Участие солдатской массы во внутренней политической жизни — один из самых ранних симптомов, свидетельствовавших о процессе профессионализации, захватившем вскоре всю римскую армию.

Со временем давление военщины на такой традиционный институт полисной демократии, как комиции, и на другие республиканские организации становится привычной чертой римской политической жизни — об этом прямо говорится в наставлениях Квинта Туллия Цицерона своему брату Марку относительно приемов и средств борьбы за консульскую должность[334]. В условиях упадка демократии воздействовать на комиции было тем легче, что основную массу их участников составлял римский городской плебс, уже давно переставший быть выразителем интересов населения Римского государства. В 40-е годы ветераны, и легионеры нередко оказывали прямое давление даже на сенат, как это было в первые дни после убийства Цезаря — в марте 44 г., затем летом 43 г. когда Октавиан вел переговоры с сенатом о консулате, и в другие моменты.

Однако ход политической жизни в Риме уже в 80-е годы показал, что для решения важных государственных вопросов недостаточно большинства в комициях или в сенате, что старые методы борьбы в конституционных рамках изжили себя, ибо в государстве появилась новая политическая сила, гораздо более могущественная, чем масса разобщенных граждан в комициях, — сплоченные, преданные своему полководцу легионы и их военачальник  События 80-х годов до н. э. — первое проявление возросшего значения новой римской армии в целом. В политическую борьбу вступили теперь войска, находившиеся «под знаменами». Речь идет о мятежных легионах Суллы, открывших первый период гражданских войн в Риме и позднее обеспечивших своему полководцу диктатуру.

В дальнейшем армия и воинство все чаще используются различными группировками и фракциями господствующего класса. В 60 г. до н. э. легионеры Помпея составили материальную основу первого триумвирата и обусловили фактическое признание его правящей сенаторской олигархией. Присутствие легионеров Помпея и Цезаря в Риме и Италии и существование большой армии у Цезаря в Галлии обеспечили соответствующее отношение сената и правящих кругов к решениям триумвиров в Луке в 56 г., а позднее — их официальное закрепление. Большая армия, созданная и воспитанная Цезарем в Галлии, в результате четырех лет гражданской войны привела Цезаря к победе над республиканцами и политическими конкурентами и к захвату власти.

После мартовских Ид цезарианские легионы и ветераны явились главной опорой Марка Антония, Октавиана и всей цезарианской партии. Именно это обстоятельство принудило сенат, в нарушение всех традиций, предоставить юноше Октавиану сначала пропреторский империум, а летом 42 г., когда его легионы вошли в город, и консульскую должность. Войска привели к власти второй триумвират: концентрация основных военных сил у Антония, Октавиана, Лепида заставила сенат признать чрезвычайную власть этого союза цезарианских вождей, уподобив его особой экстраординарной магистратуре. Еще позднее войско обеспечило Октавиану победу над Антонием, потерявшим связи с центром и в силу своей неудачной восточной политики утратившим значительную часть своих легионов. Наконец, сосредоточение в руках Октавиана прав распоряжения и командования всеми римскими армиями привело к установлению фактически единоличной власти в Римском государстве и обусловило официальное признание этой власти.

Таким образом, в участии профессиональной, оторванной от народа армии во внутренней политической борьбе в качестве орудия борьбы партий и фракций господствующей верхушки — еще один важный аспект ее политической ро. ли. и в условиях острейшего социально-политического кризиса эта роль возросла в такой степени, что армия сделалась важнейшим фактором внутренней борьбы. Нередко даже одно присутствие профессиональной военщины в Риме или дислокация легионов вблизи Италии оказывали самое действенное влияние на обстановку. Использование же в политической борьбе легионов, находившихся «под знаменем», вообще настолько изменило ее характер, что из борьбы, протекавшей в легальных либо в полулегальных формах на форуме, она переросла в настоящую гражданскую войну. В жизни римского государства началась новая эпоха — эпоха междоусобных войн, войн между римскими полководцами — вождями различных коалиций и фракций господствующего класса. Таковы были самые непосредственные результаты профессионализации римской армии.

В 40-е годы значение легионов как политической силы достигло такой степени, что это начинают осознавать сами легионеры, особенно их профессиональное ядро из ветеранов и центурионов, пытающихся оказывать давление на политику и поведение самих полководцев. Особенно наглядно такое воздействие проявилось во взаимоотношениях военачальников и легионеров после смерти Цезаря. Так, цезарианские ветераны, с самого начала событий стоявшие за единую цезарианскую партию, которая единственная могла бы стать прочной гарантией их привилегий, неоднократно добивались примирения Антония и Октавиана. Под их давлением цезарианские вожди были вынуждены пойти на официальное соглашение летом 44 г. до н. э. Позднее, в 43 г., солдаты октавиановских легионов постоянно препятствовали ведению военных действий против Антония. Вожди республиканцев просили тогда (в мае 43 г.) Цицерона воздействовать на молодого Цезаря и заставить его выступить против Антония. Но, как метко заметил Децим Брут в письме к Цицерону, «и Цезарю невозможно приказать, и Цезарь не может приказать своему войску»[335]. В этих словах очень верно отражено своеобразие обстановки в войске Октавиана в те дни. Требования легионов были одной из важнейших причин примирения цезарианских вождей и образования второго триумвирата в ноябре 43 г. — до н. э. В 40 г. солдаты снова настояли на примирении полководцев, завершившемся Брундизийским соглашением. Наконец, перед Перузинской войной солдаты стремились урегулировать отношения между Октавианом и Луцием Антонием, особенно настойчиво действовали ветераны, отслужившие свой срок[336].

О возросшей активности солдат, а зачастую их непосредственном влиянии на ход событий говорит, например, эпизод, имевший место при сдаче войск Луция Антония после падения Перузии. Солдаты Октавиана не позволили своему военачальнику даже высказать упреки в адрес антониевых легионеров, былых их товарищей по службе. Они приветствовали воинов Луция как своих соратников, просили за них Октавиана и не давали ему говорить до тех лор, пока он не пообещал им полного прощения[337]. Корпусу ветеранов, сплотившихся в прошлых походах, принадлежала особенно активная роль в таких событиях, а сами полководцы, сознавая всю значительность их влияния, достаточно чутко реагировали на их требования. Подобные факты — яркое проявление значительного политического усиления военщины, которая порой становилась настоящим хозяином положения в стране. Однако сказанное отнюдь не свидетельствует о том, что римская армия становилась самостоятельной политической силой. В сущности она всегда была лишь орудием соперничавших группировок господствующего класса в борьбе за власть в государстве и могла быть использована любой фракцией, которая стоит за полководцем и в состоянии дороже заплатить воинам-профессионалам за их службу.

И сами соперничающие группировки господствующего класса, и их вожди хорошо понимали значение армии как единственной реальной опоры в государстве. Подтверждение тому такое специфическое явление римской жизни I в. до н. э., как борьба за войско. Эта своеобразная тенденция в политической жизни Рима проявилась уже в последнее десятилетие II в до н. э., когда всадничество и сенаторская олигархия фактически вели борьбу за армию в Африке, где были сосредоточены основные военные силы государства. Выступая за предоставление командования римской армией консулу 107 г. Гаю Марию, всаднические круги боролись за возможность осуществлять свои методы в проведении внешней и провинциальной политики[338].

Борьба за войско между этими же фракциями господствующего класса возобновилась и активизировалась после Союзнической войны. Теперь сенаторство и всадническая группировка, поддержанная популярами, боролись за командование армией в войне с Митридатом, а по существу — за возможность решать вопросы восточной политики, за право эксплуатировать восточные провинции. В борьбу вступили и сами вожди группировок, которые потому и оказались выдвинутыми на эту роль, что у них существовали давние связи с войском. Сулла вел борьбу за легионы в полном смысле слова с оружием в руках, выступив во главе этих же легионов против марианцев, захвативших власть в Риме. Кроме того, его постоянные заботы о вознаграждении и обогащении легионеров и далее прямой подкуп не только обеспечивали верность солдат, но и позволили увеличить войско за счет армии политического противника. Гораздо смелее и последовательнее, чем демократы, обращаясь к профессионально-корпоративным интересам солдат, Сулла вышел победителем из этой борьбы за армию, а затем захватил и власть в государстве. Установление сулланской диктатуры, однако, по существу оказалось восстановлением власти сенаторской олигархии, чьим ставленником был сам Сулла.

На 60 г. до н. э. приходится начало нового этапа борьбы за войско. Политические деятели тех лет, возглавлявшие также определенные круги римского общества, действуют еще более целенаправленно. Яркий пример тому — политическая и военная деятельность Юлия Цезаря. Вопрос о борьбе Цезаря за войско многосторонен. Трудно установить, когда у Цезаря созрел план захвата власти, когда именно он решился на разрыв с сенатом и Помпеем[339]. Важно другое — его настойчивое стремление завладеть войском, связи с которым только и могли обеспечить политическому деятелю того времени вес и влияние. Политическая борьба в 60 г. в Риме и все десятилетнее проконсульство в Галлии отмечены активной борьбой Цезаря за легионы, из которой Цезарь вышел обладателем огромной, преданной, сильной своей сплоченностью армии.

Гражданскую войну Цезарь и Помпей начинали как вожди различных политических группировок. Цезарь, первоначально зарекомендовавший себя в качестве восстановителя партии марианцев, был связан с демократическими кругами популярами и в гражданскую войну вступил как защитник попранной демократии, прав народных трибунов. Напротив, Помпей, тяготевший к конституционным традициям, был близок к сенаторским кругам и не случайно был выдвинут ими в качестве вождя «республиканской», сенаторской группировки. Таким образом, в 50-е — первую половину 40-х годов полководцев в их борьбе за войско поддерживали довольно широкие круги политически активной прослойки римского общества. Однако со временем борьба политических групп переросла в открытую борьбу военных вождей за легионы и единоличную власть. В конце 40-х годов Антоний и Октавиан не только откровенно конкурировали друг с другом при наборе ветеранов, но даже переманивали один у другого целые легионы.

За войско боролась и находившаяся у власти республиканская группировка. Вожди республиканцев, не пренебрегая никакими средствами, собирали в восточных провинциях и в самой Италии деньги для вербовки и содержания легионеров. Сенат не скупился на обещания денег и земель солдатам. Непримиримый противник всяких аграрных законов, Цицерон в начале 43 г. сам предложил проект землеустройства ветеранов, что довершает сходство тактических приемов республиканцев и цезарианцев. Все это позволяет видеть, сколь велика была активность политических противников и как богат их арсенал средств борьбы за легионы, в ходе которой они не останавливались ни перед чем, нарушали былые общественные и политические нормы, отступали от старых лозунгов и традиций. Методы борьбы неопровержимо свидетельствовали о том, что это характернейшее явление римской политической жизни конца республики было порождено тем же процессом профессионализации армии. Сама же борьба, ее напряженный, острый характер — прямое подтверждение огромного, все возрастающего политического значения армии в Римском государстве тех лет. Вместе с тем, превратившись в важный фактор политической жизни, профессиональная армия оказала сильное, преобразующее влияние не только на весь ход и результаты борьбы в Риме, но и на политический режим в стране, а затем и на форму правления.

В пору кризиса республики и в сфере распоряжения, и в сфере командования армией часто наблюдались отступления от сложившегося конституционного порядка. В ходе напряженной политической борьбы в Риме нередкой оказывалась такая ситуация, когда войско переходило в руки политических деятелей, не занимающих высших магистратур и вообще не облеченных империумом, а комиции либо сенат своими постановлениями лишь post factum санкционировали от лица государства существующее положение дел. Так, в конце 82 г. через комиции был проведен lex Valeria de imperio, назначивший Суллу на неопределенный срок диктатором «для издания законов и устроения государства» (dictator legibus scribundis et rei publicae constituendae) с самыми неограниченными полномочиями. Однако вплоть до издания закона Валерия, о котором Сулла сам позаботился ради оформления своего положения, он командовал армией без всяких официальных полномочий, и огромное сулланское войско начиная с 87 г. фактически было оторвано от правительства, находящегося в Риме.

Таким же независимым от центра было положение армии Цезаря в Галлии, количество легионов в которой значительно превышало разрешенное сенатом. Постановление сената, назначавшее Цезарю 10 легионов[340], лишь закрепляло создавшуюся ситуацию: у Цезаря к тому времени было не менее 8–9 легионов вместо четырех, назначенных в 59 г. законом Ватиния и постановлением сената. Позднейшие консулат и диктатура Цезаря также были лишь юридическим оформлением монопольного обладания войском, обеспечившего Цезарю беспрецедентную власть в государстве.

Еще меньше возможностей в вопросе распоряжения армией оказалось у сената после смерти Цезаря. И консул Антоний, и не занимавший еще никакой должности Октавиан вербовали воинов, не испрашивая на то никакого разрешения сената. Не только без предписания, но даже без согласования с сенатом Антоний принял на себя командование и вновь сформированными, и македонскими легионами, хотя в качестве провинции ему была назначена Галлия. Поведение же Октавиана вообще противоречило всем нормам публичного права. Предоставление пропреторского империума, а затем и консулата девятнадцатилетнему Октавиану явилось лишь запоздалой и вынужденной санкцией произведенной им вербовки легионеров и командования легионами и свидетельствовало о полном бессилии сената воспрепятствовать антиконституционным действиям молодого вождя цезарианцев. Такой же пустой формальностью было утверждение особым законом — lex Titia — второго триумвирата. Власть триумвиров, а затем Октавиана, фактически неограниченная, оказались результатом обладания большой армией, не подчинявшейся сенату и комициям, отделенной от республиканского правительства.

«Итак, легионы Суллы на Востоке, а затем в Италии (в пору, когда у власти в Риме стояли марианцы), легионы Цезаря — основной контингент армии 40-х годов, позднее — легионы Антония, войска второго триумвирата и Октавиана до установления в Риме его власти в 27 г. до н. э. — все это были войска, не связанные с. центральными органами государства, не подчиненные им. Изоляция армии от центра доходит до того, что легионы и полководец все больше отдаляются от правительства, выходят из подчинения сенату и магистратам, как бы эмансипируются от республиканских органов государственной власти[341]. В результате и консулы, и сенат, и комиции, не имевшие в своем непосредственном распоряжении войск, часто оказывались бессильными перед полководцем, стоявшим во главе армии. Логическим завершением этой тенденции явилась зависимость центрального правительства от профессиональной армии и ее военачальника, сделавшаяся в последние десятилетия существования республики тем значительнее, чем сложнее и напряженнее становилась обстановка в Римском государстве. Постепенное отчуждение легионов от полисно-республиканских органов государственной власти и имело результатом власть военных диктаторов. По сути дела, в Риме в эту эпоху происходило становление  нового политического режима — режима военных диктатур. Внутренней сущностью процесса складывания нового режима и было небывалое усиление политической роли армии. Внешне это проявлялось в давлении легионеров на комиции и сенат, в решении важнейших вопросов государственной жизни с помощью военной силы, действовавшей и на форуме, и на полях сражений, в последующем фактическом устранении из политической жизни старых республиканских порядков, в отказе даже от видимости демократии. Причины установления и утверждения нового политического режима — в самих условиях, которые толкали правящие круги класса рабовладельцев на принятие военной диктатуры, — в условиях острого социально-политического кризиса, охватившего в I в. до н. э. всю Римскую державу[342].

Н. А. Машкин, фиксируя установление этого режима с Цезаря и называя его цезаризмом[343], отмечает в качестве его специфики лавирование между различи; ми социальными группами при опоре на армию, которую уже при Цезаре   можно было сравнить с армией ландскнехтов[344]. Суть цезаризма определена здесь совершенно точно. Действительно, среди приемов и методов осуществления государственной власти, к которым прибегал Цезарь, политика лавирования занимала не последнее место. Известно, что он одновременно или поочередно привлекал к себе и римский плебс, и верхушку италийских муниципиев, и богатое всадничество, и сенаторскую знать, и романизованных знатных провинциалов. Но опора на войско, использование цезаристских военных кругов для проведения определенной политики — вот главная черта нового режима.

Следует отметить также, что Н. А. Машкин не. связывает установившийся порядок с пребыванием Цезаря у власти, но видит в цезаризме явление длительное, распространившееся и на послецезарианский период, и на эпоху принципата. Более того, собственно принципат Августа рассматривается им как «определенный этап в развитии цезаризма»[345]. Думается, что нет надобности пересматривать эти положения, хотя некоторые из них нуждаются в развитии.

Итак, мы понимаем режим, установившийся в 40–30-е годы I в. до н. э., как военно-авторитарный, имея в виду сильную власть, диктатуру полководца, пришедшего к власти с помощью войска и на него же опирающегося. В этом — важнейшая особенность нового политического порядка, который пришел на смену нобилитарному режиму.

Однако новый режим был отмечен также существенными структурно-функциональными изменениями в самом механизме государства[346]. Происходило снижение роли сената, постепенное сокращение деятельности комиций, ограничение сферы функционирования ординарных магистратур. Выразилось это, как уже отмечалось выше, в первую очередь в утрате сенатом такой важной компетенции, как высшее распоряжение вооруженными силами, включавшее в себя разрешение на воинские наборы и финансирование армии, определение провинций консулам и другие полномочия. Фактически были лишены военного империума, а вместе с ним и права командования вооруженными силами, консулы и преторы. Не магистратура определяла теперь военные полномочия командующего армией, а реальное положение дел, связь полководца с войском, популярность среди солдат, «платежеспособность». Лишились своей компетенции в сфере военного ведомства и комиции, которые прежде не только избирали магистратов, но тем самым и облекали их империумон. Уже с 80-х годов основная масса римского войска по существу была неподведомственна сенату, республиканским магистратам, комициям, в период расцвета республики в совокупности обладавшим высшей военной властью в государстве. Именно это обстоятельство обусловило снижение роли старых республиканских органов во всех остальных областях государственной жизни. Напротив, командующий легионами в этих условиях нередко осуществлял не только командование, но и распоряжение ими. А по мере усиления отдельных полководцев в их руках концентрировалось и высшее распоряжение, и верховное командование всеми вооруженными силами, как это было в период диктатуры Суллы, Цезаря, триумвиров, Октавиана. Главнокомандующий и его армия как бы превращались при этом в центральное звено государственного механизма. Еще более явным это сделалось в годы гражданских войн 40–30-х годов до н. э. и при Октавиане Августе, результатом дальнейшего разложения всех республиканских порядков, всего полисно-республиканского аппарата, происходившего в условиях стабилизации нового режима при Октавиане, явилась эволюция Римского государства от республики к своеобразной «римской» форме военно-рабовладельческой монархии — империи[347].

Будучи в силу своего характера изолирована от народных масс, новая армия значительно больше соответствовала всем тем задачам, которые ставил перед ней господствующий класс римского общества, и в первую очередь обусловливала выполнение важнейшей внутренней функции Римского рабовладельческого государства — подавление рабов и народных масс. Это обстоятельство и побуждало правящие круги господствующего класса римских рабовладельцев мириться с происходящими политическими переменами. Особенно большое впечатление произвел на современников разгром войсками Октавиана в 36 г. армии Секста Помпея, составленной из беглых  рабов[348]. Расправа с рабами была тем своеобразным «векселем», который позволил римским и италийским собственникам надеяться на упрочение своих экономических позиций в случае прихода к власти молодого Цезаря. Последующее затем установление Pax Romana, означавшего наведение в стране рабовладельческого порядка, было самой важной заслугой Октавиана в глазах не только римско-италийских, но и средиземноморских рабовладельцев. В громоздкой и расшатанной республиканской  Государственной машине новая армия и ее полководцы оказались единственной силой, способной привести в подчинение эксплуатируемые массы. Поэтому все надежды рабовладельческой знати и Рима, и Италии, и провинций были связаны с военной диктатурой и с профессиональной армией, которая в этой обстановке явилась орудием установления и упрочения военно-рабовладельческой диктатуры. Крепкая власть при опоре на армию и в дальнейшем охраняла рабовладельцев от восстаний рабов, гарантировала им владение имуществом, обеспечивала господство в завоеванных провинциях и даже давала надежды на продолжение внешней экспансии. Так усовершенствование орудия насилия позволило Римскому рабовладельческому государству через установление военно-авторитарного режима к концу I в. до н. э. выйти из затяжного политического кризиса и в течение двух последующих столетий более или менее успешно справляться с выполнением важнейших государственных функций.

§ 2. Нарушения конституционной традиции в конце II — первой половине I в. до н. э.

В бурное, насыщенное событиями во всех сферах жизни общества время кризиса Римской рабовладельческой республики большие изменения произошли и в области права, особенно права публичного. Всевозможные нарушения конституционной традиции, постоянные отступления от нее знаменовали собой не только кризис полисно-республиканского строя, но и свидетельствовали о глубоких социальных изменениях в соотношении классовых сил, происходивших в конце II — первой половине I в. до н. э. Конституционная ломка, ее внешние проявления, как и внутреннее содержание, ее побудительные причины заслуживают самого пристального внимания историков-правоведов. Однако изучены они совершен, но недостаточно. В советской литературе этот вопрос затронут лишь в фундаментальном труде Н. А. Машкина[349]. В отличие от специальных работ западных исследователей с их формально-юридическим анализом[350] в книге советского историка-романиста прослеживается стремление связать появление новых политических институтов с обострением социально-политической борьбы в Риме. Но поскольку вопрос об особых полномочиях и чрезвычайных магистратурах не составляет в указанной работе предмет специального исследования, внимание уделено здесь только некоторым экстраординарным магистратурам, многие стороны таких отступлений от полисно-республиканского государственного строя остаются в тени.

Не претендуя на исчерпывающее исследование указанной проблемы, попытаемся выявить и проанализировать по возможности разносторонне наиболее заметные нарушения полисно-республиканской конституции, а именно — важнейшие чрезвычайные полномочия и экстраординарные магистратуры, имевшие место в римской политической жизни с конца II в. до н. э. до прихода к власти Октавиана Августа.

В рабовладельческом Риме, где как и во всяком эксплуататорском обществе движущей силой развития была все обостряющаяся классовая борьба, тенденция к усилению диктатуры рабовладельцев, к совершенствованию средств и методов ее осуществления была имманентна самой сущности государства, политической системы в целом. Это нашло отражение уже в раннереспубликанской политической практике и конституционной традиции. Такая экстраординарная магистратура, как диктатура, являлась важным средством укрепления правительственной власти при внутренних волнениях либо крайней внешнеполитической опасности. Существуют рассказы традиции о Цинциннате, получившем диктатуру для отражения нападения эквов и сабинян, о Кв. Гортензии, который был назначен диктатором в 287 г. до н. э. в условиях крайнего обострения борьбы плебеев за свои права, о диктаторе Кв. Фабии Максиме, ведшем войну против Ганнибала после Тразименской катастрофы.

Время учреждения этой должности неизвестно. Некоторые исследователи полагают, что она принадлежит к числу латинских магистратур, но довольно рано возникла и римская диктатура. Формально диктатор назначался консулом, фактически же избирался сенатом. Диктатору принадлежала вся полнота власти: все магистратуры находились в его подчинении, на его распоряжения не распространялось даже трибунское вето. Диктаторский imperium summum был ограничен лишь во времени — шестью месяцами[351].

Позднее, когда во II в. до н. э. с расцветом рабовладельческих отношений социальная и политическая борьба стала приобретать все более острый характер, в политической практике появилось более оперативное и действенное средство усиления власти исполнительного характера — особая формула постановлений сената (videant consules, ne quid res publica detrimenti capiat), предоставлявшая чрезвычайные полномочия консулам. Постановление сената, содержавшее такую формулу, называлось senatusconsultum ultimum, senatusconsultum extremum или senatusconsultum de re publica defendenda. Оно также предусматривало крайнюю централизацию власти: консулам передавалась высшая власть domi militiaeque, они получали право распоряжаться и командовать — военными контингентами, приводя их в действие даже для выполнения внутренних карательных операций. В сущности консулы приобретали диктаторские полномочия. И если к «классической» староримской диктатуре правящие круги не обращались со времен Второй Пунической войны, то формула, предоставлявшая особую власть консулам, неоднократно входила в постановления позднереспубликанского сената. Как правило, это средство применялось против определенных политических деятелей и их приверженцев, поскольку senatusconsultum ultimum позволяло магистрату казнить римского гражданина без формального суда и исключало возможность его апелляции к комициям. Известно, что формула была применена в 121 г. против Гая Гракха и его сторонников. В 100 г. до н. э. она использовалась против Сатурнина, когда чрезвычайные полномочия сенат вручил Гаю Марию для расправы с его же недавними единомышленниками. В 77 г. senatusconsultum ultimum было издано для борьбы с Лепидом, набравшим военные отряды из разоренных Суллой крестьян Этрурии и ветеранов Мария. 21 октября 63 г. консул Цицерон получил особые полномочия для расправы с катилинариями[352]. Затем последовали senatusconsulta ultima 62, 52, 49, 48 гг.

По мнению ряда исследователей (Р. Ю. Виппер, В. С. Сергеев, Н. А. Машкин), впервые эта формула была применена в 121 г. до н. э.[353] Однако Саллюстий в рассказе о заговоре Катилины, считая нужным раскрыть ее содержание (как право «exercitum parare, bellum, gerere, co êrcere omnibus modis socios atque cives, domi militiaeque imperium atque judicium summum habere»), в то же время говорит о ней как о присущей римским обычаям: «Ea potestas per senatum more Romano.magistratui maxima permittitur» («Это наибольшая власть, какую сенат, по римскому обычаю (выделено мной. — А. И.) — предоставляет магистрату»)[354]. Думается, что вряд ли хорошо осведомленный историк, современник описываемых событий, употребил бы это выражение, если бы речь шла всего лишь о четвертом случае применения senatusconsultum ultimum. Возможно, формула эта была более древней, обычной для политической практики   предшествующих столетий, но к позднереспубликанским временам довольно основательно забытой.

Весьма характерно, что прибегали к этому средству правящие круги нобилитета, используя традиционный авторитет сената как инструмент изменения устаревших государственно-правовых норм. Сенатусконсульты, никогда в республиканские времена не являвшиеся только рекомендациями[355], в указанных случаях отчетливо выступают в качестве источника публичного права. Но, поскольку senatusconsultum ultimum принималось сенатом по инициативе оптиматов и при этом анннулировалось столь важное завоевание демократии, как jus provocationis ad populum, данное средство политической борьбы вызывало у популяров не только сомнение в его правомерности, но и прямое противодействие. К тому лее именно как средство политической борьбы оно было недоступно оппозиционным группировкам.

Обстановка периода гражданских войн, временами приобретавшая поистине экстремальный характер, породила и еще более действенные, радикальные и одновременно «универсальные» средства воздействия на общество и государство, обусловила еще более явные нарушения республиканской конституционной традиции. К таковым следует отнести целый ряд чрезвычайных полномочий и своеобразных «антиконституционных» магистратур. Как подметил уже Э. Гримм, в последние века республики римская конституция являлась совокупностью признаваемых в данное время и регулирующих течение государственной жизни норм. Создание новых магистратур представляло собой «едва заметный для позднего исследователя процесс, совершающийся в силу накопления известных единичных фактов-прецедентов, кристаллизирующихся в конце концов в форме признанного, но редко законно формулированного обычая»[356]. Поэтому для выяснения генезиса этого интереснейшего явления позднереспубликанской политической системы необходим хотя бы краткий обзор политической практики того времени.

Прообразом особых, позднереспубликанских экстраординарных магистратур в какой-то мере можно считать консулаты Гая Мария, получаемые заочно и, вопреки республиканской традиции, почти беспрерывно: в 107 г. и со 104 по 100 г. до н. э. Немаловажно отметить, что избрание его было результатом борьбы группировки популяров, олицетворявших тогда блок всадничества и демократических кругов[357].  Очень четко отход от конституционного обычая проявился в диктатуре Л. Корнелия Суллы, которая в 82 г. до н. э. была легализована проведением через комиции lex Valeria de imperio. На основании этого закона, инспирированного самим Суллой и сенаторской олигархией и принятого послушными комициями, состоявшими в значительной степени из сулланских ветеранов и вольноотпущенников, ему были предоставлены чрезвычайные полномочия по переустройству государства, именовавшиеся официально диктатурой legibus scribundis et rei publicae constituendae[358], Сулле вручалась неограниченная власть во всех делах внутренней и внешней политики, в том числе — право заключать договоры и объявлять войну, в его распоряжение передавалось имущество государственное и частных лиц, издание новых и аннулирование старых законов, дарование прав гражданства провинциалам и вольноотпущенникам, введение чрезвычайных судов, замещение магистратур, наказание граждан и т. п. Полномочия Суллы не были ограничены во времени. Диктатура его ни характером полномочий, ни сроком не походила на традиционную экстраординарную республиканскую магистратуру — это было подмечено уже древними авторами[359]. В целом она была оплотом нобилитета, нашедшего в Сулле защитника своих прежних политических и экономических привилегий. В свою очередь, и сенаторская знать была его важной социальной опорой. Однако главной основой власти Суллы представляется профессионализирующаяся, сплоченная вокруг своего вождя армия, крути преданного ему офицерства, воины-ветераны, наделенные землей, да еще 10 тысяч вольноотпущенных граждан Корнелиев, получивших вместе со статусом гражданства jus suffragii — право голосовать в собраниях. Поэтому, хотя внешне политика Суллы была направлена на реставрацию старых политических порядков, характер его власти знаменовал новый этап в истории политической организации: его власть это уже особая военная диктатура, обеспечившая защиту интересов высших кругов нобилитета более жесткими и действенными способами.

В послесулланский период важным антиконституционным новшеством явилось поручение, данное в 74 г. претору предыдущего года М. Антонию для борьбы с пиратами. Его империум был определен сенатом как imperium infinitum aequum, поскольку он не был ограничен определенным пространством. И хотя исход морской экспедиции не дал ожидаемых результатов, его исключительные полномочия послужили важным прецедентом. В 67 г. до н. э. в обстановке крайнего развития пиратства и связанных с этим продовольственных трудностей в Риме «безграничным империумом» был наделен Гн. Помпей. Imperium Помпей получил как проконсул, но власть его была необычной, поскольку распространялась на все Средиземное море, острова и побережье шириной до 50 миль. Он получил право распоряжаться государственной казной, доходами с провинций, средствами союзных государств, командовать большой армией и флотом из 500 военных кораблей. На этот раз особо большие полномочия были предоставлены комициями (по предложению трибуна А. Габиния был принят lex Gabinia de imperio)[360]. На решительных действиях против пиратов особенно настаивали популяры, отражавшие требования городского плебса и римских торговых кругов. Но в напряженной обстановке тех лет вокруг Помпея, знатного нобиля, тогда уже стяжавшего себе военную славу, объединились и проявившие уступчивость сенаторы, и всадничество в целом. В следующем же году Помпей снова был наделен чрезвычайными полномочиями (по lex Manilia), на этот раз для войны с Митридатом Понтийским — при активном содействии публиканов, недовольных политикой Лукулла на Востоке. Таким образом, оба раза это были экстраординарные полномочия, исходившие от комиций и предоставленные по предложению плебейских трибунов.

Неофициальный политический союз Цезаря, Помпея, Красса, за которыми в 60 г. стояли городской плебс, торгово-ростовщические круги всадничества и многочисленные ветераны, также имел своим результатом целый ряд чрезвычайных полномочий, среди которых наиболее значительными были длительные проконсульства Цезаря и консулат sine collega Помпея.

«Соглашение трех» было направлено против временно упрочившегося всевластия сената и сенаторской знати. В своей борьбе против верхушки нобилитета триумвиры опирались, как правило, на комиции, через которые проводились намеченные триумвирами законы (в интересах ветеранов, городского плебса, всадников)[361]. От комиций же (по lex Vatinia) Цезарь получил в управление Цизальпинскую Галлию и Иллирик сроком на пять лет с правом командовать расположенными там войсками и набирать воинов. По настоянию комиций он получил вскоре в управление и Трансальпийскую Галлию, войны в которой обеспечили ему к началу 40-х годов легионы, деньги и славу. Характерно, что вся деятельность комиций уже в 60 г. до н. э. протекала при участии и под непосредственным давлением солдат-ветеранов, распущенных Помпеем после восточной кампании.

В данном контексте не представляется возможным подробно рассматривать события политической жизни Рима в последующие десятилетия, но, как можно судить по многочисленным источникам, ветераны Помпея, а затем солдаты и офицеры цезарианских легионов оставались непосредственными и активными участниками комиций[362]. Особенно явно об этом свидетельствуют события, развернувшиеся в 52 г., когда Гн. Помпей был избран консулом sine collega (с правом самолично назначить второго консула). Собственно выборов как таковых и не было. В крайне сложной обстановке, создавшейся в Риме в конце 53 г. и в начале 52 г. до н. э., сенат принял постановление относительно такого нарушения конституции и 28 февраля оно было лишь утверждено комициями[363]. Одновременно за Помпеем сохранялись экстраординарные полномочия imperium infinitum, cura annonae и проконсульская власть над Испанией. При сохранении прочных связей Помпея с легионами и демобилизованными ветеранами это была настоящая военная диктатура, осуществлявшаяся с помощью введенных в столицу войск[364]. Тем не менее внешне лояльное поведение и сближение Помпея с сенатом снискало ему репутацию защитника старых республиканских традиций[365].

В общем ряду чрезвычайных магистратур стоят и диктатуры Цезаря. В первый раз он был назначен диктатором в 49 г.: после победы над цезарианцами в Испании диктаторская власть была вручена ему для созыва избирательных комиций. Вторично диктатуру он получил в 48 г. по возвращении в Рим после битвы при Фареале и устройства дел в Азии. Срок диктаторских полномочий определен не был, и он находился в этой должности вплоть до провозглашения в 46 г. диктатором на 10 лет. Наконец, в 44 г., незадолго до смерти Цезаря, сенат дал ему титул диктатора «вечного» (dictator in perpetuum). Наряду с диктатурой Цезарь имел и другие полномочия: избирался одновременно консулом, в 48 г. получил tribunicia potestas и цензорские полномочия. Можно сказать, что в этом отношении Цезарь шел по пути Помпея, сосредоточившего в своих руках в 52 г. должности и полномочия, несовместимые с точки зрения республиканского конституционного обычая. При этом огромная власть Цезаря не предназначалась, как справедливо подметил Н. А. Машкин, для решения определенных, конкретных задач, цели и задачи его были значительно шире; они распространялись на пожизненное управление государством[366]. Но в то же время данный исследователь, считая диктатуру Цезаря легализацией единоличной, монархической власти, на наш взгляд, неправ: такой оценкой он явно опережает события, правильнее было бы говорить лишь об установлении при Цезаре военно-автократического политического режима[367].

Весьма сложен вопрос о социальных основах диктаторской власти Цезаря[368]. Представитель старого патрицианского рода, он выдвинулся как вождь популяров и в дальнейшем сохранял демократическую фразеологию, стремился остаться вождем этой группировки. Группировались вокруг Цезаря определенные круги римских всадников, богатых италийских муниципалов, знатных романизованных жителей провинций. Труднее складывались отношения Цезаря с сенаторской знатью. Но многие мероприятия проводились им в духе оптиматов. Имел он среди нобилей, особенно молодых, немало приверженцев. И, придя к власти, всячески старался показать, что не собирается вести борьбу с собственно сенаторским сословием или с сенатом как республиканским учреждением[369]. Вообще политика лавирования между различными слоями класса римско-италийских рабовладельцев была довольно рано взята Цезарем на вооружение, что обеспечивало ему кажущуюся самостоятельность, но в то же время свидетельствовало об отсутствии у него сколько-нибудь прочной социальной опоры. Последняя не была и не могла быть устойчивой вследствие противоречивых интересов различных его сторонников. Совершенно несомненно, что главной опорой Цезаря было войско и обширные военные круги: ветераны, выслужившееся офицерство, легионеры, состоявшие «под знаменем». Опора на армию и является основной чертой военно-авторитарного политического порядка, установившегося при Цезаре и явившегося результатом всех политических изменений, начало которых относится ко времени Мария и Суллы.

Поистине вопиющим нарушением конституционных традиций был второй триумвират — яркое свидетельство падения авторитета сената и его бессилия в позднереспубликанскую эпоху. Приход к власти в Риме трех самых влиятельных лиц в государстве, заключивших между собой союз, сильных стоявшими за ними легионами, по существу также означал установление в Риме военной диктатуры, только на этот раз диктатуры «коллегиальной». Сенат, не обладавший военной силой, и сенаторская знать вынуждены были примириться с фактическим переходом власти в государстве и верховного командования войском к трем военачальникам. В отличие от первого триумвирата власть триумвиров 43 г. утверждалась особым законом (lex Titia). «Коллегиальная» военная диктатура была легализована и освящена авторитетом государства в качестве особой экстраординарной магистратуры, которой было присвоено официальное название «tres viri rei publicae constituendae». Триумвиры, как и их предшественники в 56 г., получали власть сроком на пять лет. Но по объему их полномочия были значительно шире, а власть имела, по существу, неограниченный характер. По lex Titia они получали право назначать магистратов и сенаторов, издавать законы, устанавливать налоги в Италии и провинциях, у них была верховная юрисдикция без права апелляции, они чеканили монету со своим изображением и т. п. Но главное — в их руках было сосредоточено и высшее распоряжение, и верховное командование легионами. Поэтому и власть их исходила не от сената или народа, а являлась результатом фактического могущества полководцев, опиравшихся на преданное войско. Произошла настоящая узурпация власти в государстве тремя виднейшими представителями нобилитета, которую сенат не мог не признать, ибо оказался бессилен противостоять и самим триумвирам, и новым тенденциям в римской политической жизни. Просуществовал триумвират недолго. Проводимая триумвирами политика проскрипций подрывала сами устои рабовладельческого  общества, обрекая второй триумвират на неизбежный крах. Соперничество же между триумвирами привело к новому этапу гражданских войн. Зато приход к власти Октавиана являл собой не только установление очередной военной диктатуры. Это был подлинный отказ от старой конституционной традиции, который легко просматривается сквозь весь декорум, призванный маскировать военно-авторитарный характер нового политического порядка, сложившегося при Августе[370].

Исследователь принципата Н. А. Машкин обратил внимание на два различных, определяемых условиями политической борьбы источника экстраординарных полномочий и чрезвычайных магистратур — сенат и комиции. Однако еще более важным представляется вскрыть не различия, а общие предпосылки функционально-структурных изменений государственного строя в Риме I в. до н. э. И тут в первую очередь обращает на себя внимание то обстоятельство, что присваивались чрезвычайные полномочия политическим деятелям, уже имевшим прочные связи с войском, с военными кругами, т. е. главный источник этих магистратур, причем не формальный, а фактический, заключался в войске.

В Риме исследуемой эпохи в результате воздействия целого комплекса факторов происходило постепенное отделение армии от центральных республиканских правительственных органов. Из прерогатив сената постепенно изымалась одна из самых важных — высшее распоряжение войском. Консулы, практически уже давно утратившие право верховного командования, были лишены даже права командовать отдельными армиями (по lex Cornelia). Вместе с этим лишились значительной доли своих полномочий в военной сфере и комиции, избиравшие высших магистратов без империума. Уже в 80-е годы основная масса претерпевающих процесс профессионализации римских войск оказалась неподведомственна сенату, республиканским магистратам, комициям, которые в период расцвета республики в совокупности обладали высшей военной властью в государстве. Напротив, командующий легионами, порой даже не занимавший курульной магистратуры, а лишь получивший проконсульские либо пропреторские полномочия (как Помпей и Октавиан), присваивал себе не только командование, но и распоряжение военной силой[371]. В результате вся система республиканских органов власти и управления, не имевших в своем непосредственном распоряжении войск, утрачивала связи с ним и часто оказывалась бессильной перед полководцем, стоявшим во главе армии. На этой основе и развивалась система особых, позднереспубликанских магистратур, носители которых с помощью войск решали самые насущные задачи времени, и в первую очередь — задачу подавления выступлений эксплуатируемых масс в Риме, Италии, провинциях. Свидетельством тому — карательные операции и завоевательные акции легионов Мария и Суллы, Красса, Помпея и Цезаря, М. Антония и Октавиана. Таким образом, те результаты, к которым привели функционально-структурные изменения государственного строя, были на руку представителям господствующего класса Римской державы.

Анализ политической практики последнего столетия республики позволяет установить, что, как было показано выше, вокруг военных вождей нередко сплачивались самые различные круги, заинтересованные в наведении порядка в стране. Всадничество, массы сельского и городского плебса, италики составляли опору Гая Мария; позднее эти же слои римского общества сплотились вокруг Красса, Цезаря. Всадничество объединялось и с сенаторством в случаях усиления демократического движения в Риме, как было при Гае Гракхе, во время движения Аппулея Сатурнина. Вся эта эпоха к тому же отмечена изменением состава нобилитета и выдвижением на политическую арену «людей новых», выходцев из неримскои знати[372]. Появился даже специальный термин для обозначения людей такого рода — homo novus. К ним относились и Гай Марий, происходивший из латинской семьи из городка Арпина, и братья из всаднического арпинского рода Квинт и Марк Туллии Цицероны (Цицерон в течение всей своей жизни подчеркивал, что он homo novus), и многие другие политические деятели. Идеологическим отражением процесса консолидации двух высших сословий класса рабовладельцев представляются и провозглашенные Цицероном лозунги «concordia ordinum» и «consensus bonorum omnium». Традиционная трактовка этих лозунгов в литературе состоит в утверждении, что они отражают некоторую проповедуемую Цицероном «среднюю линию» в политической борьбе, «срединную» позицию в политике лавирования между оптиматами и популярами[373]. Думается, однако, что главным для Цицерона в этих лозунгах было Другое, а именно: consensus — «согласие» сословий (ordinum) и всех «благонамеренных», «лучших» граждан Рима (bonorum omnium) как необходимое условие для упрочения рабовладельческого строя.

Вступление на римскую политическую арену различных новых слоев и фракций класса рабовладельцев Рима, Италии и провинций, сделавшееся возможным с разрушением Рима-полиса, объективно неизбежное и необходимое объединение их, сплочение вокруг вождей, диктаторов[374] — все это и составило предпосылки укрепления класса рабовладельцев в Римском государстве, а вместе с тем — ужесточения диктатуры господствующего класса и выхода из политического кризиса, охватившего римское общество в I в. до н. э. Обусловленная социально-экономическими процессами ломка полисно-республиканских учреждений постепенно находила отражение в публичном праве, закреплялась законами, принятыми в народном собрании. И хотя де-юре все происходило в рамках полисного народовластия, по существу это было нарушением республиканской конституционной традиции, разрушением одного из главных устоев республики — системы ординарных магистратур с их выборностью, срочностью, коллегиальностью, подотчетностью сенату. На смену республиканским магистратурам шла военная диктатура, которая в условиях поздней республики, даже в случаях легализации ее,   фактически не была ограничена ни во времени, ни в пространстве, ни в средствах и методах ее осуществления. Военно-авторитарный режим пробивал себе путь через республиканскую конституционную традицию на протяжении целого пятидесятилетия (от начала 80-х по 30-е годы до н. э.). И изучение, казалось бы, частных особенностей политической жизни Рима этого периода дает возможность вскрыть главную «пружину» механизма укрепления диктатуры римских рабовладельцев: военно-диктаторский режим, отражавший интересы не только узкой группы римского нобилитета, но рабовладельцев Средиземноморского региона, основывался на военной силе и почти не нуждался в публично-правовом оформлении.

§ 3. От эволюции политического режима — к эволюции формы рабовладельческого государства в период кризиса Римской республики

Историческая литература, трактующая кризис Римской республики, крайне обширна. Эта тема занимала уже современников событий, которые в своих нарративных, политико-философских, мемуарных произведениях оставили богатейший конкретно-исторический материал о политической жизни в Риме конца II–I в. до н. а. Вместе с тем эта сложная и интересная эпоха почти совершенно  не освещена в советской историко-правовой науке. Не определен даже комплекс проблем, анализ которых позволил бы получить адекватное представление о кризисе. Они были лишь намечены 3. М. Черниловским в книге «История рабовладельческого государства и права»[375]. Значительно глубже разработаны вопросы, связанные с кризисом Римской республики, в специальных трудах советских историков-романистов, в частности С. Л. Утченко[376]. Проблема кризиса Римской республики здесь органически связана с проблемой кризиса Рима-полиса, этой своеобразной «римской» модели античной политической организации.

У обоих явлений, действительно, общие экономические и социальные истоки, абстрагироваться от которых при исследовании политической системы невозможно. Особенности экономики уже издавна обрекали замкнутую в территориальном отношении римскую civitas на постоянные завоевания. Экстенсивное, малопродуктивное земледелие могло обеспечивать существование сравнительно небольшого коллектива. Естественный рост населения требовал увеличения пахотных и пастбищных земель. Но возможности расширения территории общины уже с момента ее возникновения были ограничены: Средняя Италия уже в VIII–VII вв. до н. э. имела достаточно высокую плотность населения. Выходом являлась колонизация, основанная на захвате чужих земель[377]. Такой способ колонизации обусловил и ее особые, римские формы, при которых колонии, отпочковывавшиеся от Рима, не отделялись от него, но, входя в римские трибы, составляли как бы его продолжение. Тем не менее географическое обособление колоний от Рима неизбежно вело к вовлечению их в. местные экономические и политические отношения. Со временем погоня за новыми землями, рабами, прочей добычей сделалась политикой, которая, приобретая откровенно классовый, рабовладельческий характер, выливалась в систематические войны Рима с окружающими племенами и народами. Распространение в процессе завоеваний V–IV вв. до н. э. сферы политического влияния сначала на Среднюю, а затем Южную Италию с греческими полисами способствовали вовлечению римской экономики в общеиталийскую. Обратной стороной начавшейся в III в. до н. э. в Италии, а затем во всем Средиземноморском регионе экономической интеграции был процесс внутренней дифференциации римско-италийского хозяйства, развития агрикультуры и ремесел, товарно-денежных отношений и урбанизации. Во II в. до н. э., когда рабовладельческое поместье, уже связанное с рынком, ведущее интенсивное и рациональное хозяйство, сделалось господствующим типом[378], мелкие хозяйства, которые по уровню производства и доходности сильно уступали рабовладельческим виллам, стали особенно неустойчивы.

Процесс разрушения и видоизменения полисной материальной базы имел своим результатом разложение характерных для полиса отношений членов коллектива к естественной лаборатории — земле и к другим видам имущества, а затем и изменение отношений внутри самого коллектива — между согражданами. Уже борьба плебеев с патрициями за землю, против долгового рабства в V–IV вв. свидетельствовали о неравномерном распределении имущества внутри общины. Усиливали имущественное неравенство военные кампании, захват земель, рабов, которые доставались преимущественно знати. Колонизация также способствовала разложению античной формы собственности, развитию рабовладения и росту социальной дифференциации: по мере «диффузии» римлян в греко-италийрком мире все сильнее сказывалось влияние развитых рабовладельческих полисов юга Италии. Критерий богатства играл все большую роль в оценке значимости римского гражданина. Различие в положении богатого и бедного плебея стало значить гораздо больше, чем различия между богатыми патрицием и плебеем. На этой основе складывалась классовая солидарность имущих членов общества, возникала новая знать — нобилитет, сенаторское сословие, постепенно (после lex Claudia 220–218 гг, до н. э.)[379]  оформившееся как знать землевладельческая.

Особо важным фактором разложения единства римского гражданского коллектива явились социально-экономические сдвиги, которые Ф. Энгельс определил как второе и третье крупные общественные разделения труда[380]. Развитие ремесел, торговли, товарно-денежных отношений, интенсифицированное включением римской экономики в общеиталийскую, вело к дальнейшей специализации различных групп римского общества, к выделению особого городского плебса и появлению торгово-денежной верхушки, которая к последней четверти II в. до н. э. сформировалась в особое всадническое сословие. Пополнялось население Рима и богатыми чужестранцами.

В таких условиях интенсивно развивались рабовладельческие отношения, оборотной стороной которых было разорение, обезземеление свободного крестьянина. Античная двуединая форма собственности, проанализированная К. Марксом[381], разлагалась. Тенденция государственной собственности, «совместной частной собственности активных граждан государства»[382], эволюционировать в абсолютную, неограниченную собственность получила свое логическое завершение в аграрном законе 111 г. до н. э.[383] Но это было уже не dominium ex jure Quiritium — утверждались собственность преторская, провинциальная, перегринская[384]. Возникал принципиально новый подход римского права к имущественным отношениям: частная собственность оформлялась как институт «священный и неприкосновенный», независимо от того, принадлежала она гражданину или негражданину.

Результатом процессов, протекавших в течение V–III вв, до н. э, было формирование к середине II в. до н. э. сложной общественной структуры, компоненты которой различались и по отношению к средствам производства, и по месту, занимаемому на социальной лестнице, и по правовому положению. В составе этого развитого рабовладельческого общества были сельский и городской плебс, сенаторское сословие и оформлявшееся всадничество, наконец, масса бесправных рабов и сравнительно небольшая группа богатых чужестранцев, пользовавшихся в Риме правовой защитой. Такое многообразное членение римского общества, которое даже не может быть детерминировано с помощью какого-либо одного критерия, никоим образом не соответствовало параметрам единого полисного коллектива.

Наряду с уничтожением полисного единства при характеристике эволюции римского общества необходимо обратить внимание и на подрыв полисной замкнутости. Происходил, с одной стороны, отток неимущих граждан за пределы Рима (в колонии, провинции). Будучи сами порождением полисной ограниченности, завоевания вместе с тем разрушали полисную общину как единый замкнутый коллектив, способствуя рассеиванию римлян по всей ойкумене. С другой стороны, втягивание Рима в орбиту средиземноморских отношений привело к притоку в Рим италиков, чужестранцев. Характеристика римского общества II в. до н. э. вообще не может быть дана без учета населения неполноправных общин Италии (с латинским либо союзническим правом) и обладавших римским гражданством муниципиев, население которых знало те же градации, что и римское, а также без учета огромной массы бесправных провинциалов, в свою очередь разделенных на множество социальных групп. К середине II в. до н. э. полисное единство, как и полисная замкнутость, существовали, таким образом, лишь де-юре.

Такие глубокие социальные изменения, новая расстановка классовых сил, изменение состава и самого понятия римского плебса, включение в политическую борьбу новых фракций господствующего класса (всадничества, муниципальной знати), а главное, усиление эксплуатации рабов и свободной бедноты — все это имело результатом крайнее обострение социальных противоречий, классовой и политической борьбы. Однако организация политической жизни в такой сложнейшей обстановке продолжала сохранять полисные формы, сложившиеся преимущественно в V–IV вв. до н. э.: она протекала на форуме, в русле комиций, в сенаторской курии, концентрировавшей политический опыт и авторитет нобилитета, выражалась в деятельности небольших политических группировок — «кружков», котерий; и лишь в конце II в. до н. э. возникли политические «партии» оптиматов и популяров. Правда, прямое полисное народовластие уже в III в. до н. э. приобрело формальный характер. Фактически власть принадлежала избираемым из нобилей магистратам и аристократическому же сенату. По существу можно говорить о нобилитарном аристократическом режиме, при котором диктатура римского нобилитета была, однако, завуалирована формами прямого народовластия. За свойственным римской политической жизни консерватизмом совершенно отчетливо просматривается классовый смысл сохранения такого декорума. Захватнические кампании давно уже велись исключительно в интересах власть имущих, но осуществлялись римско-италийским крестьянством, и функционирование комиций, до середины II в. почти сливавшихся с крестьянско-рабовладельческой милицией и формально остававшихся высшим органом власти. было призвано скрывать антагонистический характер интересов правящих кругов и народных масс, особенно в сфере внешней политики. Специфические формы римской демократии, когда голосовали не отдельные индивидуумы, а организованные коллективы граждан (курии, центурии, трибы), до определенного времени способствовали сохранению влияния правящих кругов в комициях и использованию их в качестве орудия диктатуры верхушки общины. Способствовал тому и авторитет patres, сплотившихся в сенат представителей виднейших знатных фамилий.

Однако пауперизация носителей полисной демократии — крестьян, их неизбежный отход от военной службы и как результат — снижение политической роли, совпавшие с вступлением на политическую арену новых социальных кругов, их включением во внутреннюю борьбу, постепенно привели к изменению политических порядков. В литературе имеется тенденция трактовать период с 30-х годов II в. до 80-х годов I в. до н. э. как время наивысшего развития демократии в Риме на том основании, что именно тогда был издан ряд законов, демократизировавших комициальную процедуру либо расширявших права всадничества[385]. Однако возникший в эти годы блок всадников и популяров (так традиционно называют сторонников демократических преобразований) не был союзом равноправных участников: силы последних лишь использовались всадническими кругами. Усилия же популяров, направленные на решение аграрного вопроса, встречали сопротивление не только нобилей, но и всадников, хотя и в меньшей мере, но все-таки также связанных с землей[386]. Не могла обеспечить демократизацию политического строя и демократизация процедуры в комициях, ибо катастрофически падала роль самих комиций. В сущности значение полисной демократии, подорванное модификацией самой материальной основы римского общества[387], с начала I в. до н. э. продолжало снижаться катастрофическими темпами. Тому способствовали и результаты Союзнической войны: включение италиков в списки триб делало прямое полисное народовластие практически невозможным[388]. Важным фактором в этом процессе оказалось и связанное с именем Гая Мария изменение римской военной системы, окончательно лишившее и центуриатную и трибутную организацию всякого политического значения.

К тому же вскоре после военной реформы обнаружились политические результаты начавшейся профессионализации войска: на форуме появилась новая политическая сила — ветераны Мария. Со временем воздействие военных элементов на традиционные институты полисной демократии (комиции и даже сенат) сделались привычной чертой римской жизни[389], Использование же в политической борьбе целых легионов привело к качественному изменению ее характера: из борьбы, протекавшей в легальных либо полулегальных формах на форуме и в курии, она переросла в гражданские войны между полководцами, вождями различных фракций и коалиций. В таких условиях и возникали военные диктатуры Суллы, Помпея, Цезаря, Октавиана, столь сложные политические явления, как первый и второй триумвират. В обстановке острого кризиса роль профессиональной, по существу деклассированной армии возросла в такой степени, что она сделалась важнейшим фактором внутренней политической жизни.

Главную особенность нового, военно-авторитарного, режима, утвердившегося в Риме в ходе гражданских войн, также составляла гипертрофированная роль войска, военных кругов в политической жизни. Войско являлось основным орудием установления власти Октавиана, сделавшегося главой всего военного ведомства. Необычайно велика была роль преторианской гвардии, офицерства, провинциальных легионов и при последующих принцепсах. Прямым следствием крайнего возрастания политического значения военного фактора явилась последовательная ликвидация еще сохранившихся элементов полисно-республиканской демократии[390].  В литературе существует мнение, что важным, признаком изменения политического режима можно считать изменение «состояния демократии». Применительно ко времени принципата Октавиана Августа можно говорить о почти полном отказе даже от внешних проявлений демократии[391]: они выродились в политическое лицемерие и демагогию[392]. Насильственные методы осуществления власти сделались преобладающими, была запрещена и подавлялась методами неприкрытого террора деятельность всех политических группировок, всяких организаций (вплоть до пожарных и религиозных). Прекратилась законодательная и свертывалась избирательная деятельность комиций, что порождало у римских граждан настоящий политический «абсентеизм».

Нередко полагают, что кризис полисной демократии был предопределен включением в политическую борьбу новых социальных сил — всадников, офицерства, муниципальной италийской знати.  На наш взгляд, причины разложения полисной демократии более значительны. Тенденция к ужесточению диктатуры господствующего класса проистекала из самой эксплуататорской сущности римского рабовладельческого общества. В условиях обострения социально-экономических противоречий и неизбежной консолидации всех слоев господствующего класса именно профессиональные легионы, в полном смысле слова принадлежавшие полководцам-диктаторам, предоставили господствующему классу реальную возможность упрочения рабовладельческого порядка и собственно в Риме, и с Италии, и в провинциях. При этом исчезла и необходимость в существовавшей до определенных пор маскировке все углублявшихся противоречий между господствующим классом и юридически полноправным, но экономически и политически зависимым свободным крестьянством. Так, социальные изменения, происшедшие к середине II в. до н. э., и вызванное ими обострение классовой борьбы обусловили в конечном счете отказ от всех даже чисто внешних атрибутов рабовладельческой демократии и переход к неприкрытой реакции. Таково было классовое, рабовладельческое содержание окончательно установившегося в Риме в конце I в. до н. э. политического режима, этой наиболее лабильной стороны формы государства, подвергавшейся непосредственному воздействию происходивших внутри рабовладельческой структуры классовых сдвигов.

Установление нового режима в Риме было отмечено существенными изменениями в функциях и строении республиканских органов. Основную тенденцию функциональных изменений можно определить как постепенное утрачивание сенатом, магистратурой и комициями компетенции. B сфере военного ведомства, а вместе с тем — властных функций. По сути дела, это было разрушение самих устоев старой полисно-республиканской конституции, главная черта которой — военное «зерно» власти высших выборных магистратов — была очевидна уже для Т. Моммзена[393]. К функциональным изменениям в государственном строе, полагаем, следует отнести и крайнее возрастание власти отдельных военачальников. Лица, порой не являвшиеся даже магистратами либо промагистратами, не обладавшие де-юре империумом, сосредоточивали в своих руках не только верховное командование, но и высшее распоряжение войском, что и обусловило в конце концов установление военно-авторитарного режима.

На основе такого усиления роли отдельных политических деятелей возникали и структурные изменения государственного аппарата, а именно — выросла целая серия рассмотренных выше экстраординарных магистратур, незнакомых республиканской конституционной традиции (диктатура legibus scribundis et rei publicae constituendae Суллы, чрезвычайные полномочия c imperium infinitum для борьбы с пиратами и затем консулат sine collega Гн. Помпея, диктатура in perpetuum Юлия Цезаря, второй триумвират — tres viri rei publicae constituendae Октавиана. M, Антония, Лепида и др.). Они возникали в кризисные моменты на основе легализации уже установленных военных диктатур либо предоставления чрезвычайных полномочий ординарным магистратам и даже частным лицам. Точнее говоря, все чрезвычайные полномочия и особые магистратуры исходили ли они от сената или комиций, развивались из попыток придать легальный характер особой власти военачальников и были проявлением того же кризиса полисно-республиканской конституции. Примечательно, что к этому средству прибегали как оппозиционно настроенные силы, так и республиканские политические группировки[394], поскольку  армия и ее полководцы во всем громоздком и расшатанном республиканском механизме были единственной силой, способной привести в подчинение эксплуатируемые массы и поддержать внешнеполитический престиж Рима.

Думается, что в экстраординарных магистратурах позднереспубликанской эпохи можно видеть и начало процесса изменения формы правления, поскольку эго были попытки легализовать, юридически оформить новые порядки. В условиях военно-авторитарного режима, установление которого повлекло за собой не только деформацию, но и разрушение республиканской формы правления, в дальнейшем происходил переход к особой, римской модели монархии — принципату, а затем — к доминату.

Параллельно с обрисованными здесь политическими процессами, а порой и переплетаясь с ними, происходило и постепенное перерастание Рима-полиса в державу. Функциональные и структурные изменения внутри римского республиканского механизма были сопряжены с процессом изменения территориально-организованной структуры Римского государства. Этот процесс может быть очерчен лишь в самом общем аспекте. Однако представляется бесспорным, что процесс перехода от полисной, простейшей полисно-унитарной формы государственного устройства к державе как более сложной унитарной форме был также обусловлен отмеченными выше социально-экономическими переменами. Необходимость удерживать в подчинении огромные владения, где развитие рабовладельческого способа производства либо начавшийся процесс разложения рабовладения также обусловливали обострение классовой и политической борьбы, неизбежно диктовала  усовершенствование управления ими. В течение двух столетий правящие круги старались приспособить для управленческих целей различные элементы римского полисного аппарата. Однако это не удалось, поскольку политическая организация полиса предполагала территориальную замкнутость. И хотя сам Рим фактически перестал быть полисом уже со времени такого политического парадокса, как включение в него целой Италии (после Союзнической войны), для полного превращения его в державу потребовалось создание  особого административного аппарата, что произошло лишь в условиях нового режима, по мере освобождения государства от пут полисно-республиканской организации[395].

На наш взгляд, приведенный обзор римской политической жизни конца II–I вв. до н. э. достаточно убеждает в том, что кризис римской республики не был только кризисом формы правления. Этот сложнейший политический  процесс охватывал все стороны функционирования Римского государства. И возвращаясь к вопросу о соотношении кризиса Рима-полиса и кризиса Римской республики, можно с уверенностью заключить, что это был кризис полисной политической надстройки и в то же время — завершающий этап кризиса всего римского полисного организма. Рушились военно-аристократический, нобилитарный режим, полисно-унитарная и квази-федеративная формы государственного устройства, полисно-республиканская форма правления. Различные компоненты государственности начинают разлагаться в различные моменты римской истории. Но в период II–I вв. до н. э. этот процесс настолько интенсифицировался, что есть все основания говорить о кризисе той формы государства, которая сложилась в Риме на базе полиса и функционировала на протяжении пяти столетий. По существу на протяжении всего I в. до н. э. происходила замена одной формы государства другой; процесс этот протекал в рамках одной и той же рабовладельческой формации и был эволюционным. Новый политический режим, новая форма правления и вместе с тем — новая форма государства возникали постепенно, под решающим воздействием таких факторов, как социальные сдвиги и классовая борьба.

Заключение

Из предпринятой выше попытки более или менее адекватно отобразитъ эволюцию римской государственности на протяжении шести столетий (с VI по I век до н. э.) вытекают два важных и, на наш взгляд, бесспорных наблюдения.

Первое подтверждает и конкретизирует положение марксистско-ленинской обшей теории государства о непосредственной, теснейшей связи политического режима с социальной структурой и зависимости от нее[396]. Анализ истории раннеримского общества позволяет выявить, что примитивный политический режим в форме военной демократии зарождается уже в «царском» Риме вместе с оформлением общественного неравенства и с возникновением социальных противоречий в эпоху первой, длительной социальной революции[397]. По мере развития социальной, позднее классовой борьбы между плебейской беднотой и патрициями в условиях постоянных захватнических войн раннеаристократический режим перерастает в патрицианский, который со временем сменяется нобилитарным военно-аристократическим. Наконец, расцвет рабовладельческого строя, необычайное увеличение — с превращением Рима-полиса в державу — массы эксплуатируемого населения и крайнее обострение всех социальных и политических противоречий обусловливают в конце II — начале I в. до н. э. некоторую временную демократизацию, а в конце I в до н. э. установление откровенно реакционного военно-авторитарного режима. Такова была эволюция политического строя в Риме (в основе которой лежит общий закон развития эксплуататорского общества — обострение классовой борьбы), суть которой можно свести к ужесточению форм и методов осуществления власти господствующего класса. Вне сомнения, мы имеем дело здесь с функциональной характеристикой Римского государства и вместе с тем — всей римской политической системы[398].

При этом в развитии политического режима в Риме можно обнаружить, по крайней мере, две особенности.

Одна заключается в том, что на протяжении всего исследуемого периода происходило неуклонное расширение социальной опоры правящей верхушки господствующего класса, а одновременно — и самих кругов, стоявших у власти, за счет включения в них сначала богатых плебейских семей, затем всаднических элементов и знатных союзников-италиков, наконец, выслужившегося офицерства, богатых муниципалов, представителей провинциальной знати. В значительной степени это обусловливалось ростом территории Рима и населения, подвергавшегося эксплуатации. Неизбежным следствием в такой обстановке становилась и консолидация различных слоев и фракций класса рабовладельцев в пределах одного государства.

Другая особенность — это стремление использовать широкие, всеобъемлющие объединения граждан как инструмент воздействия на коллектив полиса. Римская полисная действительность предоставляла для этого удобные традиционные формы — куриатную, центуриатную и трибутную структуры, лежавшие в основе как военной, так и политической организаций. Функционирование их практически прекратилось лишь с разорением носителя полисных традиций — мелкого свободного производителя и с утратой им политического влияния после непосредственного и явного обнаружения в годы гракханского движения классового, антагонизма между массой плебса и нобилитетом. В данной связи обращает на себя внимание своеобразный римский «консерватизм» правящих кругов — стремление не только сохранить уже устаревшие политические формы, сколько всякий раз выдавать сложившийся новый порядок за старый, более демократический, что свидетельствовало о вольном или невольном политическом лицемерии, стремлении замаскировать ужесточение режима. (Тенденцию эту можно проследить в римской истории вплоть до начала домината).

Второе, имеющее достаточно универсальный характер наблюдение, сделанное на основе анализа политической жизни рабовладельческого Рима, состоит в том, что, возникая, политический режим обусловливает появление государственного механизма (как было на заре римской истории) либо, изменяясь, предопределяет форму правления.

Именно с того времени, когда войско, обретя организацию, перешло в распоряжение римской знати (рекса и патрициев), формирование политического режима как определенной совокупности средств и способов выражения власти господствующих верхов общины повлекло за собой создание более или менее сложной системы органов власти и управления, т. е. стало возникать государство. Аристократический патрицианский режим в силу политического преобладания патрициев над рексом привел к возникновению и утверждению в Риме не монархии, а республиканской формы правления. Нобилитарный режим как разновидность аристократического, будучи отражением серьезных социально-экономических перемен, пережитых обществом в IV–III вв. до н. э., привел к усовершенствованию республиканской формы. Наконец, авторитарный режим военной диктатуры — сам порождение важнейших социальных и политических перемен — это уже непосредственный фактор возникновения монархии в Риме.

Прямые предпосылки трансформации и деформации республики — существенные и взаимосвязанные изменения в функциях и строении публичной власти, которыми отмечена вся эволюция политического режима в Риме. Общей спецификой их было совершенствование военной организации и всего государственного механизма, развивавшегося в тесной связи с военным ведомством. Вообще увеличивалось значение войска как главного орудия власти правящих кругов. Особенно отчетливо это обнаружилось в период кризиса республики, когда происходило крайнее возрастание власти отдельных военачальников в противовес ослаблению центральных органов, утрачивавших компетенции в военной сфере, а вместе с тем — властные функции. Лица, порой не являвшиеся даже магистратами либо промагистратами, де-юре не обладавшие империумом, сосредоточивали в своих руках не только верховное командование, но и высшее распоряжение войском, что и обусловило в конце концов установление военно-авторитарного режима.

На основе возвышения отдельных политических деятелей неизбежно происходили структурные изменения в государственном аппарате. В частности, выросла целая серия особых, незнакомых республиканской конституционной традиции, экстраординарных магистратур, возникавших в кризисные моменты как результат легализации уже установленных военных диктатур либо предоставления чрезвычайных полномочий ординарным магистратам или даже частным лицам, связанным с войском. И исходили ли эти полномочия и магистратуры от сената или комиций, развились они из попыток придать легальный характер огромной власти военачальников и сами по себе были проявлением кризиса полисно-республиканской Конституции. Примечательно, что к этому средству прибегали как оппозиционно настроенные силы, так и республиканские политические группировки, поскольку армия и ее полководцы во всем громоздком и расшатанном республиканском механизме были единственной силой, способной привести в подчинение эксплуатируемые массы и поддержать внешнеполитический престиж Рима. Думается, что в экстраординарных магистратурах позднереспубликанской эпохи можно видеть не только временные функционально-структурные последствия кризиса аристократического режима, но и начало процесса изменения формы правления, поскольку это были попытки юридически оформить новые порядки. В условиях военно-авторитарного режима, установление которого влекло за собой не просто деформацию, а разрушение республиканских форм, совершался переход к особой, римской модели монархии, явившейся выражением интересов класса рабовладельцев всей обширной Римской державы.

Фактический материал, который предоставляют исследователю источники по римской истории, позволяет, таким образом, не только видеть, какие именно социальные изменения определяли эволюции политического режима в Риме, но и как, каким образом складывались сначала методы, а затем оформлялись и средства осуществления диктатуры тех либо иных приходивших к власти слоев господствующего класса римскоиталийских рабовладельцев. Попутно отметим, что параллельно с указанными политическими процессами, а порой переплетаясь с ними, происходило и постепенное перерастание Рима-полиса в державу. Переход от полисной, простейшей унитарной формы государственного устройства к державе как более сложной унитарной форме и продиктованные этим процессом функционально-структурные изменения в государственном аппарате также оказались возможными лишь в условиях военно-авторитарного режима, по мере освобождения государства от пут полисно-республиканской организации. Конкретноисторический вывод, с неизбежностью вытекающий из анализа всех сторон политической жизни двух последних веков существования Римской республики, заключается в том, что изменения в государственной сфере явились прямой реакцией господствующего класса римско-италийских рабовладельцев на крайнее обострение классовой борьбы и означали упрочение диктатуры этого класса за счет усовершенствования военно-репрессивного аппарата, установления откровенно реакционного военно-диктаторского политического режима, все возраставшей военизации государственного механизма в целом и централизации управления страной. Таково содержание важнейших функционально-структурных изменений в Римском государстве I в. до н. э. — I в. н. э., которые в дальнейшем обеспечили стабилизацию рабовладельческих порядков в Средиземноморье еще на пять веков.

Так эволюция политического режима от военной демократии к военно-авторитарным порядкам привела не только к деформации полисно-республиканской политической надстройки, но к разрушению всех сторон формы государства, сложившейся в Риме на базе полиса. На протяжении I в. до н. э. и даже I в. н. э. в рамках одной и той же формации, под воздействием одинаковых факторов — социальных сдвигов и классовой борьбы вызревали не только новый политический режим, но и новая форма правления, новая форма государственного устройства, а по существу, новая форма государства. И неуклонное ужесточение политического режима, этой важнейшей, сущностной стороны формы государства, определило общую тенденцию развития Римского государства.

Во всем многообразии государственных форм рабовладельческого типа Римская республика занимает одно из важных мест как наиболее. развитая республиканская форма и вместе с тем одна из самых реакционных политических систем, в которой диктатура сравнительно небольшой кучки рабовладельцев на протяжении многих веков была искусно замаскирована элементами прямого полисного народовластия, полисной демократии. Поэтому предлагаемые выводы относительно некоторых закономерностей развития Римского государства эпохи республики, эволюции сложившихся в нем политического режима, формы правления и государственного устройства направлены не только на восстановление конкретной модели римского республиканского государственного механизма, не только на разработку определенного методологического подхода к изучению фактического материала по истории политической надстройки в Риме, но и на конкретизацию представлений специалистов в области общей теории государства и права о рабовладельческих государствах, о процессах, в них происходивших, о тенденциях и перспективах их развития. И крушение этой специфически римской формы со всеми ее компонентами — еще одно свидетельство неизбежности краха реакционных политических систем, осуществлявших диктатуру эксплуататорского класса, в какие бы демократические одежды они ни рядились.

Намечая пути подхода к решению конкретной исторической проблемы, целесообразно еще и еще раз акцентировать внимание на соотношении конкретно-исторического и логического в историко-правовой науке. Вне всякого сомнения, сейчас, когда накоплена колоссальная сумма знаний по истории государства и права, должны резко возрасти роль общей теории государства и права, значение ее категорий и понятийного аппарата в отборе и систематизации исторических фактов, в изучении и объяснении государственно-правового материала. Это необходимо и в историко-правовых исследованиях, где само вычленение и анализ явлений должны осуществляться под воздействием теории государства и права, и тем более — в учебной литературе.

Список сокращений

С. А. N. — The Cambridge Ancient History

S. I. L. — Corpus Inscriptionum Latinaru

J. R. S. — The Journal of Roman Studies

R.-E. — Pauly-Wissowa Real-Encyclopadie der Altertumswissenschaft

App. — Аппиан

Arist. — Аристотель

Aul. Gell. — Авл Геллий

Cass. Dio — Дион Кассий

Cic. — М. Туллий Цицерон

Q. Cic. — Кв. Туллий Цицерон

Diod. — Диодор Сицилийский

Dion. — Дионисий Галикарнасский

Fest. — Фест

Front. — Фронтин

Horat. — Гораций

Liv. — Тит Ливий

Ovid. — Овидий

Рlin. — Плиний Старший

Plut. — Плутарх

Polyb. — Полибий

Sall. — Саллюстий

Suet. — Светоний

Val. Мах. — Валерий Максим

Varro — Варрон

Veil. Pat. — Веллей Патеркул

XII Tab. — Законы Двенадцати таблиц

Примечания

1

См.: Исследования истории политико-правовых институтов и идей: проблемы и перспективы // Сов. государство и право, 1982 № 2. С. 20–27.

2

Марксистско-ленинская общая теория государства и права: Основные институты и понятия. М., 1970. С. 235.

3

Там же. С. 295.

4

См.: Петров В. С. Тип и формы государства. Л., 1967. С 57.

5

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 39. С. 74.

6

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 20. С 67–68.

7

См.: Основы советского государства и права. М., 1977 С. 21–23.

8

Теория государства и права. М., 1962. С 33.

9

Основы теории государства и права. М., 1963. С. 33.

10

Cм.: Денисов А. И. Сущность и формы государства. М., 1960. С. 17; Лашин А. Г. Возникновение и развитие форм социалистического государства. М., 1965. С. 342.

11

Манок Г. Н. О понятии формы государства // Учен. зап. Тадж. ун-та. Т. 9: Тр. юрид. ф-та. 1956. Вып. 4. С 7.

12

Основы теории государства и права. М., 1969. С. 53 Ср.: Теория государства и права / Под ред. С. С. Алексеева. М., 1985. С. 51.

13

Теория государства и права / Под ред. К. А. Мокичева. М., 1970, С 93. Ср.: Теория государства и права. Л., 1982. С. 48.

14

См.: Проблемы теории государства и права / Под ред. С. С. Алексеева. М., 1979. С. 72. Ср.: Петров В. С. Тип и формы государства. С. 54.

15

Марксистско-ленинская общая теория государства и права: Основные институты и понятия. С 236.

16

Там же. С. 237.

17

Там же. С. 238.

18

См.: Там же. С. 235.

19

См.: Петров В. С Сущность, содержание и форма государства. Л, 1971. С. 93.

20

Теория государства и права / Под ред. А. И. Денисова, М., 1980. С. 49. Ср.: Теория государства и права / Под ред. С. С. Алексеева. М., 1985. С. 51.

21

Теория государства и права / Под ред. А. И. Денисова. С. 52.

22

См.: Основы теории политической системы / Отв. ред. Ю. А. Тихомиров, В. Е. Чиркин, М., 1985. С. 100.

23

См.: Теория государства и права. Л., 1982. С. 48.

24

См.: Там же.

25

См., напр.: Государственное право буржуазных стран и стран, освободившихся от колониальной зависимости / Под ред. Б. А. Стародубского и B. Е. Чиркина. 2-е изд. Μ., 1977. С. 66–70; Стародубский Б. А. Буржуазная демократия: миф и действительность. М., І977. С. 90–107; Государственное право буржуазных стран и стран, освободившихся от колониальной зависимости / Под ред. И. П. Ильинского и М. А. Крутоголова. Μ., 1979. C. 193–202 и др.: Ильинский И. П., Мишин А. А., Энтин Л. М. Политическая система современного капитализма. Μ., 1983. С. 189 сл.; Политические системы современности / Отв. ред. Ф. М. Бурлацкий, В. Е. Чиркин. Μ., 1978. С. 38.

26

Марксистско-ленинская общая теория государства и права: Исторические типы государства и права. Μ., 1971. С. 151. Интересно отметить, что «синонимом деспотии, — по мнению автора соответствующего раздела, — являются неограниченная монархия и тирания» (автор ссылается на «Советскую историческую энциклопедию». (Μ., 1964. Т. 5. С. 131). Однако представляется совершенно недопустимой идентификация древневосточной деспотии и греческой тирании, кардинальные различия между которыми очевидны

27

См.: Там же С. 53–154.

28

См.: Там же. С. 162, 163–164.

29

См.: Там же С 162.

30

Cм., напр; История государства и права зарубежных стран / Под ред. Π. Н Галанзы. М., 1963. Т. 1; История государства и нрава зарубежных стран (рабовладельческое и феодальное государство и право) / Под ред П. Н. Галанзы и Б. С Громакова. М, 1980, Черниловский 3 М. Всеобщая история государства и права. 2-е изд. М., 1983.

31

История государства и права зарубежных стран (рабовладельческое и феодальное государство и право) С. 151—153.

32

История государства и права зарубежных стран. T. 1 С. 224, 225, 226.

33

Черниловский 3. М. История рабовладельческого государства и права. М., 1959. С. 170–174.

34

Черниловский З. М. Всеобщая история государства и права. С. 72.

35

Утченко С. Л. Кризис и падение Римской республики. М., 1965; Он же, Политические учения Древнего Рима III — I вв. до н. э. М., 1977.

36

См.: Утченко С. Л. Политические учения Древнего Рима. С. 42, 43, 55.

37

См., напр.: История государства и права зарубежных стран / Под ред. П. Н. Галакзы. T 1. С. 197.

38

Мишкин Н. А. Принципат Августа: Происхождение и социальная сущность. М., 1949. С. 74 сл.

39

Там же. С 605. Собственно принципат Августа рассматривается здесь как определенный этап в развитии цезаризма. Ф. де Мартино, напротив, видит в режиме Цезаря режим, переходный от республики к монархии, и считает его своеобразным «прецедентом» принципата (De Martino F. Storia della costituzione romana 2 ed. Nappli. 1974. V.3. P. 275).

40

См.: Утченко С. Л. Древний Рим: События. Люди. Идеи. М., 1969. С. 165.

41

Мишулин А. В. Спартаковское восстание. М., 1936. С. 191.

42

См.: Ковалев С. И. Две проблемы римской истории // Вести. ЛГУ. 1947. № 4. С. 96.

43

Утченко С. Л. Кризис и падение Римской республики. С 264 сл.; Утченко С. Л. Древний Рим События. Люди. Идеи. С. 208 сл.

44

Утченко С. Л. Древний Рим: События. Люди. Идеи. С. 208.

45

См.: Утченко С. Л. Юлий Цезарь. М., 1976. С. 344.

46

Роlуb., VI. 4, 11–18; Аrist. Polit., III., 4–5; Сiс. Der. р. 1, 42.

47

Сiс. Der. р. 1, 43–44; In Cat., 1, 13, 32; IV. 7. 16.

48

Роlуb., VI, 10, 2–11.

49

Сiс. Der. р. 1, 43–45; 69.

50

Роlуb., VI, 2(1), 3; 1–3; 11–18. См.: Утченко С. Л. Политические учения Древнего Рима. С. 93 сл.

51

Подробно об этой эпохе см.: Немировский А. И. История раннего Рима и Италии. Воронеж, 1962. С. 119 сл.; Sereni Е. Comunità rurali nell  Italia antica. Roma, 1955. P. 18–56, 148 sq.

52

См.: Ельницкий Л. А. Археологическая документация древнейшего периода истории Рима // ВДИ. 1960. № 1. С. 157–158; Он же. У истоков древнеримской культуры и государственности // ВДИ. 1958. 3. С. 143.

53

Археологические раскопки П. Романелли обнаружили на Палатине жилища VIII в. до н. э. — к этому времени традиция и относит возникновение Рима (Моsсаti S. Archéologie mediterranea. Roma, 1966. P. 266).

54

Liv., I, 7–8.

55

См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 46, ч. 1. С. 483.

56

Ельницкий Л. А. У истоков древнеримской культуры… С. 145 сл.

57

Об этрусском влиянии см. более подробно: Залесский Н. Н. Этруски в Риме // Науч. докл. высш. школы: Исторические науки. 1958. № 1. С. 97 сл.: Дьяков В. Н. История римского народа в античную эпоху. Ч 1: Возникновение классового общества и государства в Риме // Учен. зап. МГПИ им А. И. Герцена. 1947. Т, 16, вып. 2. С. 60 сл.; Гюнтeр Р. К развитию социальной и имущественной дифференциации в древнейшем Риме // ВДИ. 1959. № 1, С. 81; Ельницкий Л. А. У истоков древнеримской культуры… С. 153 сл.

58

Frаnk Т. Аn economic survey ol Ancient Rome. Baltimore, 1933. V. I, P. 5.

59

См: Дьяков В. Н. История римского народа.. — С. 40; Ковалев С. И. История Рима. 2-е изд. Л. 1986. С. 62, Ельницкий Л. А. У истоков древнеримской культуры… С. 150; De Martino F. Storia della costituzione romana. 1972. V. I. P. 45 sq.

60

Маркс K., Энгельс Ф. Соч. T. 21. С. 164.

61

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46, ч. 1 С. 465.

62

Там же.

63

Там же. С. 466.

64

О взаимосвязанности этих качеств гражданина античного полиса вообще и римского в частности см.: Марксистско-ленинская общая теория государства   и права: Исторические типы государства и права. С. 154; Утченко С. Л. Кризис и падение Римской республики. С. 7 сл.

65

Niebuhr В. G. Rômische Geschichte. Berlin, 1848. Bd.1, Abt. l, Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 127–128; Дьяков В. Н. История римского народа… С. 42 сл.; Немировский А. И. История раннего Рима и Италии. С. 42 сл., Машкин Н. А. История древнего Рима. М., 1947. С. 92 сл.; Всемирная история. М., 1956 Т. 2. С. 114.

66

Меуеr Ed. Plebs // Handwôrterbuch der Staatsissenschaiten. Jena, 1898–1901. Bd.5. S.883. Rose H. S Patricians and plebeians of Rome // J.R.S London, 1922. V 12.

67

Altheim F. Italien und Rom. Amsterdam; Leipzig, 1941. Bd.1. S. 173, Нетушил И. В. Очерк римских государственных древностей. Харьков, 1894 Вып. 1. С. 3 сл.

68

Ковалев С. И. Две проблемы римской истории // Вести. ЛГУ. 1947. № 4.

69

Немировский А. И. История раннего Рима и Италии С. 134.

70

Cм.: Там же.

71

Merlin A. l’Aventin dans l’Antiquité. Paris, 1906 P. 67; Heмиpовский А. И. К вопросу о времени и значении центуриатной реформы Сервия Туллия // ВДИ. 1959 № 2. С 159.

72

Авдиев В. И. Военная демократия и классовый характер древнейшего государства // Вопросы истории 1970. № 1 С. 98.

73

Xазанов А. М. Военная демократия и эпоха классообразования // Вопросы истории. 1968, № 12. С. 90.

74

Нетушил И. В. Очерк римских государственных древностей. С. 21; Meyer Е. Romischer Staat und Staatsgedanke, Zurich, 1948. S.22; Гюнтер P. К развитию социальной и имущественной дифференциации… С. 80, Altheim F. Italien und Rom. Bd.l. S.  77.

75

Μоргaн Л. Г. Древнее общество, или Исследование линий человеческого прогресса от дикости через варварство к цивилизации. М., 1934. Ч. 2. С. 159 сл. Ср.: Нечай Ф. М. Образование Римского государства. Минск, 1972. С. 88–89; Маяк И. Л. Рим первых царей. Генезис римского полиса. М., 1983. С. 101–103.

76

Возможно, что именно эти факты лежат в основе легенд о Ромуле, возникновении Roma quadrata на Палатине, о Целии Вибенне, этрусском кондотьере, на силы которого опирался Ромул, о построенном Ромулом убежище (asylum) для всякого рода пришлых людей. См.: Кулаковский Ю. К вопросу о начале Рима. Киев, 1888. С. 109–111.

77

Не случайно историческая легенда настойчиво окружает Сервия Туллия демократическим ореолом См.: De Martino F. Stona della costituzione romana. V. I. P. 140.

78

Хан И. Плебеи и родовое общество // Studta Historika. Budapest, 1975. V. 94. P. 25.

79

Нетушил И. В. Очерк римских государственных древностей. С. 38; Покровский И. А. История римского права. Пг., 1917. С. 49; Хвостов В. М. История римского права. М., 1919. С. 25; Дьяков В. Н. История римского народа… С. 32.

80

Cкрипилев Е. А Военное право древнего Рима в VI — III вв. до н. э Дис. канд. юрид. наук. М., 1948. С. 51.

81

Об этом см.: Нетушил И. В. Очерк римских государственных древностей. С. 51 сл.; Коровин Е. А. История международного права. М., 1946. Вып. 1. С. 9.

82

Немировский А. И. К вопросу о времени и значении центуриатной реформы Сервия Туллия. С. 159 сл.

83

Liv., I, 13; II, 20.

84

Liv., I, 13,8; 36; Vаrrо. De 1. I., 1.5.89; Plut., Rom., 13.

85

Liv., I, 15; См.: Маяк И. Л. Рим первых царей… С 114–119.

86

Marquard J. Rômische Staatsverwaltung. 3. Aufl. Darmstadt, 1957, Bd.2. S. 322.

87

Немировский A. И. История раннего Рима и Италии. С. 233.

88

См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21, С. 127.

89

Liv., I, 27, 29, 31, 33; 35; 36–37 sq.

90

Cм.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч Т. 21 С. 164–165.

91

Там же. С. 164.

92

См.: Там же. С. 165–169.

93

Altheim F. Rômische Geschichte. Frankfurt am Μ., 1953. Bd. I. S. 199.

94

Meyer Е. Rômischer Staat… S.12, 19 ff.

95

De Martino F. Storia della costituzione romana. V. I. P. 34–35; 67.

96

Гюнтер P. К развитию социальной и имущественной дифференциации… С. 59.

97

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21, С. 169.

98

Там же. С. 128.

99

Liv., I, 43; Dion., IV, 16–18; VII, 59.

100

De Martino F. Storia della costituzione romana. V. I. P. 101 sq.

101

В этой связи представляется неправомерной точка зрения В. М. Хвостова, который создание нового войска и возникновение центуриатных комиций разделяет во времени (Хвостов В. М. История римского права. С. 27–28. см. также; Брунс-Ленель, Внешняя история римского права. М., 1904 С. 33). Столь же неприемлемым кажется мнение современного швейцарского юриста Эрнста Мейера, считающего, что сервианская реформа имела лишь внешне военное значение, в действительности же была направлена только на создание организации для голосования (Meyer E. Rômischer Staat… S. 471 Малоубедительна, наконец, позиция английского историка Лэста, который, напротив, признает за реформой лишь военное значение (Last Н. The Servian Reform // J.R.S. 1945. V. 35). Такое расчленение двух сторон реформы совершенно недопустимо, поскольку речь идет о неразделимых тогда компонентах статуса гражданства: о праве — обязанности защищать и расширять собственность общины — в качестве воина, и о праве распоряжаться ею — от лица всей общины — в качестве участника комиций (см.: Утченко С. Л. Кризис и падение Римской республики. С. 8 сл.).

102

Varro. De I. 1. VI. 9. 88; 92.

103

Liv., XXXIX, 15; Varro, De 1. L, VI. 9, 93–95. Претор пользовался этим правом только для созыва судебных комиций, interrex — для созыва комициий выборных.

104

Liv., X, 22; I, 43; Dion., IV, 20–21; VII. 59; X, 17.

105

Моммзен Т. История Рима. М.; Л., 1936. T. 1. С. 88, 82; Моmmsen Th. Rômisches Staatsrecht. 2. Aufl. Leipzig. 1887–1888. Bd. 3. S. 247 ff; Langé L. Romische Alterthûmer. 3. Aufi. Berlin, 1876. Bd. I. S. 494; Bd. 2. S.77. Beloch К. Romische Geschichte bis zum Begmn der Pumschen Knege. Berhr Leipzig, 1926. S. 223. Дьяков В. H. История римского народа… С. 4; Soltau W. Ueber Entstehung mid Zusammensetzung der altromischen Volksvet sammlungen. Berlin, 1880, S. 413 ff.

106

Гpeвс И. M. Древнеримское крестьянство и первоначальное возникновение крупной собственности // Журнал министерства народного просвещения 1897, сентябрь — октябрь. С. 285.

107

Гримм Э. Д. Гракхи, их жизнь и общественная деятельность. Спб. 1894. С. 11.

108

Немировский А. И. История раннего Рима и Италии. С. 250.

109

Скрипилев Е. А. Военное право древнего Рима… С. 40.

110

Сiс., Pro Q.Roscio, 8,22 (ср.: De г.p. II, 9); Ноrat. epist., I, 6, 39, II,1,137; Ovid., Fast., V. 279; Plm., N.h. ХVIII. 311; Fest., X, 119; Aul. GeIl., N.A., X. V. 2.

111

См.: Машкин H. А. История древнего Рима. С. 126; 3огpаф А. Н. Античные монеты. М.; Л., 1951. С. 51.

112

Моммзен Т. История Рима T. I, С. 88, 92, Моmmsen Th. Romisches Siaatsrecht. Bd.3. S. 247 ff., Belocb K. Rdmische GeschidUe. S. 223; Нетушил И. В. Очерк римских государственных древностей. С. 48 сл.

113

Belосh К. Rôrmsche Geschichte… S. 223.

114

Гpeвс И. М. Древнеримское крестьянство… С. 318.

115

Моммзен Т. История Рима T. 1, С. 88.

116

Виллемc П. Римское государственное право Киев, 1888. Вып. 1, С. 63.

117

Нетушил И. В. Очерк римских государственных древностей. С 42: Belосh К. Rdmische Geschuhle. S 284, Koвалев С. И. История Рима С. 67.

118

Сiс., De r.p., II, 22, 40.

119

Ibid.. II, 22, 39.

120

Liv., I, 43.

121

Утченко С. Л. Кризис и падение Римской республики. С. 11.

122

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21, С. 129.

123

Там же. С. 172.

124

Liv., I, 43; Varro, De I. 1., V, 8–9: Plin., Η. N.. XVIII.3; Dion., IV, 14.

125

Niebuhr B. G. Romische Geschichte. Bd. l, S. 439; Bd. 2. S. 240, 355, 361.

126

Mommsen Th. Romisches Staatsrecht. Bd. 2. S.391 ff.

127

Sоltau W. Ueber Entstehung imd Zusammensetzung… S. 395.

128

Lange L. Romische Alterthûmer Bd.l S.506 ff.; Виллемc П. Римское государственное право. С. 60.

129

Frank Т. An economic survey of Ancient Rome. V. I. P. 5 sq.

130

Дьяков В. H. История римского народа… С. 103 сл.

131

Немвровский А. И. История раннего Рима и Италии. С. 230 сл.

132

XII Tab.. 1, 4; По Немировскому (Немировскнй А. И. История раннего Рима и Италии… С. 229. Прим. 63), тут в корне «as» — деньги, новый вид богатства, однако, как уже говорилось, есть и другое толкование этого слова (см.: Lange L. Romische Alterthumer. Bd.1. S. 466).

133

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 46, ч. 1. С. 474. Сравн.: Там же. С. 471.

134

По преданию, такой участок установлен Ромулом, что говорит об очень древнем происхождении его (Vаrrо, R r., I, 10,2; Fest., epit., 53; Plin., N. h. 18,2), либо. Нумой (Сiс., De r.p., 11.14); о разделе земли см. также: Lіv., VI, 36, 11.

135

Свидетельство того, что прежде пахотная земля вместе с пастбищами составляла коллективную собственность патрицианских родов, — в названиях территориальных триб, сохранивших имена некоторых римских родов, некогда живших на этих территориях и пользовавшихся этой землей (см.: Андреев М. Ледвижимая собственность в Риме до двенадцати таблиц // ВДИ 1955. № 1. С. 144). Отражен принцип родовой собственности и в законах XII Таблиц (см. статьи о наследовании имущества сородичами — gentiles при отсутствии прямых наследников-агнатов и завещания — XII Tab., V. 4–5).

136

Bruns С. G. Fontes juris Romani antiqui. 7 ed. Tubingen. 1909 S. 22; Машкин H. А. История древнего Рима. Μ., 1947. С. 103–104.

137

Немировский А. И. История раннего Рима и Италии. С. 247.

138

XII Tab., VIII, 9, 10, 11, 24„b“; Bruns С. G. Fontes… S. 29 sq.

139

XII Tab., VI, 5, VII, 11.

140

Ошибочным кажется мнение Ф. М. Нечая (Нечай Ф. М. Римские завоевания и их влияние на аграрные отношения во 2-й половине V в. и в начале IV в. до н. э. // Учен. зап. Белорус, ун-та. Сер. истор. Минск, 1953. Вып. 16. С. 397 сл.), который, распространяя на оккупированные патрициями земли действие нормы о сроке давностного владения, видит в этом легкий способ превращения земель ager publicus в dominium ex jure Quintium. Однако оккупированные участки поступали не во владение, а во временное пользование; к тому же ager publicus как имущество, принадлежащее государству, был изъят из оборота, а res extra commercium — вещи, изъятые из оборота, не обладали способностью к приобретению по давности. (Новицкий И. Б. Основы римского гражданского права. М., 1972. С. 118).

141

Liv., ІV, 36; 43.7 — 420 г. до н. э.; IV, 47.8 — 416–415 гг. до н. э.; IV, 49,11 — 413 г. до н. э.; IV, 51,5 — 412 г. до н. э.; IV, 52,2 — 411 г. до н. э.; IV, 53,2 — 409 г. до н. э.; VI. 5 — 387 г до н. э.

142

Liv.,  IV, 48,2.

143

Нечай Ф. М. Римские завоевания… С. 408 сл.

144

Liv., III, 31,1, IV, 49,11; 51.5–6; Dion, III, 31.

145

Liv., IV, 11; 47,7; V, 30,8, VI, 16; Dion., XII, 34.

146

Heчай Ф. M. Римские завоевания… С. 424.

147

О событиях 384 г. см.: Liv., VI, 14–15. См. также законы Лициния — Секстия 367 г. до н. э.

148

Дьяков В. Н. История римского народа… С. 102.

149

Front., I, 8,1; Ср.: Liv., III, 48,4,

150

Liv., IV, 13,9; VI, 31.1; 42,9; Diоd., XV, 61,1; 75,1.

151

Liv., VI, 15,11 sq.; Diоd., XV, 35,3.

152

Liv., II, 23,2; 5; Varro, R.r. 1, 17,2; Cic., De r.p., II, 58.

153

Meyer Ed. Kleine Schrilten zur Geschichtstlieone und zur wirtschaitichen und politischen Geschschte des Alterlhums. Halle am S. 1910. S. 351; De Sanctis G. Stôna dei Romam, Firenze, 1960. V. 2. P. 25.

154

The Cambridge ancient History. V. 7. P. 452–453.

155

Liv., II, 32,33 sq.: III, 52,1; 55,7, Dion., VI, 89,3.

156

По Альтгейму (AItheim F. Rômische Geschichte. Bd. 2. S.169), со времени гоплидской тактики плебс составлял костяк войска.

157

Liv., II, 33;  34; ІII. 44 sq, 52.1; VII. 38; Dіоd., XII, 23–26.

158

Вindеr J. Die Plebs. Studien zur romischen Rechtsgeschichte. Leipzig, 1909. S. 370; Nikоlini G. Il tribunatu della piebe. Milano, 1932. P. 30; Heмировcкий А. И. История раннего Рима и Италии. С. 245.

159

De Sanctis G. Storia tlei Romam. V.2. P.215, Binder J. Die Plebs… S. 67.

160

Маркс К., Энгельс Ф. Сон. Т. 23. С. 738. Прим. 211.

161

Немировский А. И. История раннего Рима и Италии. С. 262–263. Утченко С. Л. Закон Лициния — Секетия и его значение для истории аграрных отношений раннего Рима // Изв. АН СССР Сер. истории и философии. 1947. № 2; Dе Martino F. Sttaria della costituzione romana. V.I. P.377.

162

Утченко С. Л. Закон Лициния — Секетия… С. 161.

163

Liv., VI, 35.

164

«За долги должно было отвечать имущество должника, а не его тело» (Liv., VIII. 28; ср.: Liv., VІІ, 16,1; 21, 3–8; 27. 3 sq., VIII, 28,1–9; Dion., XVI, 9; Cic., De r.р., II, 34; De orat., II, 63).

165

Гюнтер P. К развитию социальной и имущественной дифференциации… С. 79.

166

Дьяков В. Н. История римского народа… С. 108.

167

Liv., IV, 48; 49, 53; V, 25.

168

Liv., VI, 39,1.

169

По подсчетам Моммзена, к 300 г. в Риме осталось не более 15 выдающихся патрицианских родов, тогда как в 500 г. их было не менее 35 (Mommsen Th. Die rôrmschen Patriciergeschlechter // Rômische Forschungen. Berlin, 1864. Bd. 1. S.71).

170

Münzer F. Rômische Adelsparteien und Adelsfamilîen. Stuttgart, 1920. S. 9 ff; Altheim F. Rômische Gesdiichte. S. 177 ff.

171

См.: Ельницкий Л. A. Возникновение и развитие рабства в Риме в VIII–III вв. до н. э. Μ., 1964. Рабству в раннем Риме посвящена также интересная работа датского историка римского права: Westuр С. W. Some note on the roman Slave in early times. Mukksgaard, 1956.

172

Ельницкий Л. А. Возникновение и развитие рабства… С. 154. сл.; Немировский А. И. История раннего Рима и Италии. С. 265 сл.; De Martino F. Storia della costituzione romana. V.l. P.45; Sereni E. Comimtà rurali… P. 203 sq.; Луццатто Дж. Экономическая история Италии. М., 1954. С. 70.

173

DuII R. Nexum // R. E. Bd. 17. Р.163 sq.: Varro, De r. r. VII, 5,105; De r. r., I, 17,2; Cp.: Cic., De orat., III, 40; Top., V. 28.

174

Liv., II, 23; Diοn., V, 53, VI, 26, 1–2 sg; 79,2. Cp.: Varro., De r.r., 1, 17,2.

175

Трудно согласиться со схемой современного немецкого историка Гюнтера, который считает развитие долгового права в Риме порождением больших экономических и политических трудностей V в. до ни. э., результатом недостатка рабов-чужеземцев вследствие прекращения завоеваний и бегства невольников с римской территории. Генезис рабовладельческого хозяйства в Риме Гюнтер вообще представляет несколько своеобразно: VI в. он считает периодом интенсивного развития рабства чужеземцев; V в. — временем развития долгового рабства; в IV в., по его мнению, рабство иноплеменников снова вытеснило кабальное рабство. Несостоятельность этой схемы убедительно показана А. И. Немировским в статье «К вопросу о рабстве в раннем Риме» (Науч. докл. высш. школы. Истор. науки. 1960. № 4).

176

Немировский А. И. История раннего Рима и Италии С. 207.

177

Liv., IV. 34; 61; IX, 42; X, 17; 19; 20; 29; 36; 37 sq.

178

Liv., IX, 42; X, 17; 19; 20; 29; 36; 37 sq; Dion., III, 2.4; 26.4  49.3; 51,1; 56,4; 57,5; 66,2; IV, 1–2; 50,4; 51,4; V, 47; VI, 17,2; 42,3; 74,2; VIII 12 2; 16,5; 20,3; II, 28,3; Plin., N.h., XXXVI, 20,4; Сic., De r.р., II, 21, 37.

179

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 20. С. 105.

180

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 39. С. 15.

181

Утченко С. Л., Дьяконов И. М. Социальная стратификация древнего общества. М., 1970. С. 4.

182

Гюнтер Р. К развитию социальной и имущественной дифференциации… С. 52, 75.

183

Дьяков В. Н. История римского народа… С. 100.

184

Немировский А. И. История раннего Рима и Италии. С. 155, 243.

185

De Martino F. Storia della costituzione romana. V. 1. P. 180. 101 sq.

186

Гюнтер P. К развитию социальной и имущественной дифференциации… С. 52 сл.

187

Утченко С. Л., Дьяконов И. М. Социальная стратификация... С. 11–12.

188

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 346. Прим. 24.

189

См.: Там же. С. 147.

190

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46, ч. 1. С. 483.

191

В. Н. Дьяков (История римского народа… С. 70) полагает даже, что около 477 г. Рим, как и ближайшие к нему латинские города, был захвачен этрусками.

192

Особенно значительной по своим результатам была так называемая Латинская война 340–338 гг. до н. э.

193

Подсчеты из кн.: Beloch J. Das Italische Bund unter Roms Hegemonie. Leipzig, 1880. S. 70–71.

194

Дьяков В H. История римского народа… С. 79.

195

Liv., XXVII, 38.

196

Dion., II, 35; 50; Liv., IV, 49,11; 51,5–6, X, I. См.: Немировский A. И. История раннего Рима и Италии. С. 225 сл.

197

Liv., IV, 17: 32; VI, 2; 21,5; XX, 29; XXI, 55,4; 48,8; XXII, 33,4; 61; XXIII, 14; XXV, 15; XXVII, I; Роlyb., III, 34,3; 40,8; 44,5; 69,1; Арр., Напп., I, 7; III, 17.

198

Liv., IV, 34; VI, 29; Dion., XIV. 5; Dion., XV, 47.

199

Теория государства и права / Под ред. А. И. Денисова, М., 1967. С. 89.

200

Liv., IV, 21,1; 29,4; 34; 59,10 sq.

201

Теория государства и права / Под ред. П. С, Ромашкина, М. С. Строговича, В. А. Туманова, М., 1962. С. 29.

202

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46, ч, 1. С, 475.

203

Ранние выступления рабов подвергнуты исследованию в кн.; Ельницкий Л. А. Возникновение н развитие рабства… С. 180 сл.

204

Liv., 111, 15,9; 18; IV, 45. В событиях 343–340 гг. Л. А. Ельницкий видит один из актов длительной социальной борьбы низших слоев населения Рима и Лация против патрицианско-рабовладельческой верхушки.

205

Веlосh К. Romische Geschichte… S. 230–236.

206

Маzzаrіnо S. Delia monarchia alio stato repubblicano. Catania, 1947.

207

De Sanctis G. Storia dei Romani. V.I. P. 404.

208

Хвостов В. M. История римского права. С. 32–33; Покровский И. А. История римского права. 3-е изд. Пг., 1917. С. 72–77, 77–84.

209

Dе Martino F. Storia della costituzione romana. V.I. P.189, 230–231; Немировский А. И, История раннего Рима и Италии. С. 241; Покровский И. А. История римского права. С. 73–74; Хвостов В. М. История римского права. С. 30.

210

Об увеличении количества квесторов см.: Liv., IV, 43; о различных данных относительно количества плебейских трибунов см.: Хвостов В. М, История римского права. С. 35, прим. 7.

211

Там же. С. 28–29.

212

Liv.,  II, 33; 35; VI, 36; VII, 1; 22; VIII, 15; Dion., VI, 87; 90; VIII, 87; X, 43; Gell., N. A. XIII, 12,9; XVII, 21; App., B. C. II, 31; Diod., XII, 25,2.

213

Polyb., VI, 17; 1–7.

214

Дьяков B. H. История римского народа… С. 90.

215

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 39. С. 74.

216

См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 152.

217

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 26. С. 224.

218

Dіоn., VI, 44.

219

Liv., IV, 13, I.

220

Liv., IX, 46; Diоd., XX, 36, 1–4.

221

Heмировский А. И. История раннего Рима и Италии. С. 263; De Martino F. Storia della costituzione romana. V. 2. P.160 sq.

222

Моммзен T. История Рима. T. 1. С. 421; Mommsen Th. Romisches Staatsrecht. Bd.2, Abt.l. S. 378. Anm.4.

223

Liv., I, 43; XXIV, 7.12; XXVI, 22.12; XXVII, 6.3; epit. 19; Dion., IV, 21.

224

Cic., Pro Plane., XX, 49; Verr., 11,5; XV, 38; Pro Mur, XXVI, 54, XXXV, 73; Ad. lam., XI, 10 , Q. Cic., De petit, cons., 8.

225

Mommsen Th. Rômisches Staatsrecht. Bd.l. Abt.l. S. 269–280.

226

Rostovtzeff M. The social and economic history of the Roman Empire. Oxford, 1926. P. 19 sq.; Утченко С. Л. Цицерон и его время. Μ, 1973. С. 53–54. 112.

227

Виппер Р. Ю. Очерки истории Римской империи. Берлин, 1923. С. 25.

228

По подсчетам Кромайера, только за 33 года (от Ганнибаловой войны до покорения Македонии) было выведено в колонии около 100 тыс. человек (Kromayer J. Die wirtschaitliche Entwiklung Italiens т 11 und 1 Jahrhimdert. Leipzig, 1914).

229

Polib., VI, 13.

230

Ibid., VI, 17.

231

Ibid., VI, 13.

232

Liv., XLII, 19.

233

Geli., N.A. VI, 3, 37.

234

Liv., XXXIV, 4. 8, 9.

235

Plu t., T. Gr., 8.

236

Ibid., 9.

237

Машкин H. A. История древнего Рима. С. 217–218.

238

Арр., В. С., I, 9.

239

Liv., Epit. LVIII.

240

Немировский С. И. Всадническое сословие в период кризиса и падения республики: Дис. …канд. ист. наук. М., 1950. С. 140 сл.

241

Утченко С. Л. Идейно-политическая борьба в Риме. М., 1952. С. 139.

242

Sall., Jug. 5.

243

Ibid., 13; 16; 25; 29; 34.

244

Ibid., 29; 31; 41.

245

Mашкин Н. А. Римские политические партии в конце II в. и в начале I в. до н. э. // BДИ. 1947. № 3. С. 129.

246

Там же. С. 131.

247

Сiс., De r.p. I, 19, 31.

248

Машкин Н. А. Римские политические партии… С. 137.

249

Утченко С. Л. Кризис и падение Римской республики. С. 20.

250

Sall., Jug. 41; 31.

251

Ciс., De off., II, 21,72; Brut., XLII, 222; Sall., Hist, 1, 62; Liv., Epit., 60, Plut., Mar.4; App., B.C. 1, 27.

252

Sail., Jug. 73.

253

Plut., Mar.

254

Сic., De leg. III, ХVIII, 33.

255

Машкин H. А. История древнего Рима. С. 217.

256

Виппеp P. Ю. Очерки истории Римской империи. С. 2.

257

Ср.: Трухина H. Н. Политика и политики «золотого века» Римской республики. М., 1986. С. 58–59.

258

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 361.

259

Sail., Jug.41; Plut., T.Gr.; C t с., Pro Sulla, 25, 71; Hоrat., Oda, XVIII (2).

260

App., B.C., I, 7,10; Sall., Jug., 41.

261

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 129.

262

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 25, ч. 2. С. 148.

263

Liv., XXXIV, 56; XL, 35.

264

Liv., Epit. XLVII, XLVIII, LVI.

265

Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. М.; Л., 1936. T. 1. С. 342.

266

Ciс., Phil., II, 33,82; Pro Flac., VI–VII. 15; De re publ., IV, 2,2; De leg., III, 9, 44.

267

Sall. Jug. 86: …milites seribere non more majorum, neque ex classibus…

268

Sall., epist. II, 7.

269

Liv,. XLIII, 16; Val. Max., 6,5,3; 4,5,3; De vir., III, 57; Gell., XV, 27. 8.

270

Dion., IV. 21.

271

Вruns C. G. Fontes junn Romam. S. 79.

272

Cic., Pro Flac. 6. § 15; Plin., N.H. II. 33.82; Liv., XLIII, 16.14, Sall., epist II, 7.

273

SaII., Jug 86.

274

Plut., Mar. 9.

275

Liv., XXIX. 15.

276

Ibid., XXVII, 9–10.

277

Liv., XLIII, 14.

278

PоIyb., XXXV, 4.

279

Liv., XXXI, 8,6, XXXII, 8,9.

280

Liv., XLII, 32–35; XXXIV, 56,9; XXXI, 8,6; XXXII, 3; XL, 35–36.

281

Ibid, XXXI. 6,3–4; XXXII. 3, 4–5. XLII, 33.

282

Sail., Jug., 41; App., B.C., 1, 7, 10.

283

Машки H. А. Римские политические партии… ; Утченко С. Л. Кризис и падение Римской республики С. 156 сл., 172–173; ср.: Трухина H. Н. Политика и политики «золотого века» Римской республики. С. 105 сл.

284

Liv., XXXI, 49; XXXIV, 45. 1–5; 53.1; Vell Pat., I, 15.

285

Liv., XLII, 19; XXXI, 49.

286

Виноградов В. К вопросу о ветеранских наделах в древнем Риме // ВДИ. 1960. № 1.

287

Аpр., В. С., 1, 11.

288

Liv., epit.. LIX; LX. Правда, некоторые историки отказываются видеть в увеличении количества граждан результат аграрных мероприятий (см.: Гeрье В. И. Лекция по римской история. М., 1904. С. 204, 205).

289

Б. П. Селецкий даже склонен считать, что реформа, проведенная Тиберием Гракхом, автоматически восстанавливала в полной силе и в прежнем объеме старую крестьянскую цензовую армию (Селенкий Б. П. К вопросу о социально-политической борьбе в Риме в период Югуртинской войны // ВДИ. 1970. № 4 С. 114, прим. 12).

290

Plut., C.Gr., 9.

291

Виппер Р. Ю. Очерки истории Римской империи С. 73 сл.; Аpр., B.C, 1, 27; Cic., De oll., II, 21. 73.

292

Plut., T.Gr., 16.

293

Cass. Diо, ff. 83,7.

294

Plut., T.Gr., 16.

295

Plut., C.Gr., 5.

296

Дельбрюк Г. История военного искусства… T. I. C. 335; Tупиков Μ. Ф. Начало кризиса Римской республики; Дис. …канд. ист. наук. М., 1949. С. 224 сл.

297

Liv., XXXIV, 56,6; 8; 12; XXXV, 20, 6; 11–12; 41; XXXVI, 3; XXXVII 2.

298

Детальные подсчеты см. в работе. Аizelius A. Die Rômische Kriegsmacht wahrend der Auseinandersetzung mit den hellenistischen Grossmàchten. Kobenhaun, 1944.

299

Liv., XLI, 8.

300

App., B.C., I, 7; PIut., T.Gr., 8; Liv., epit., XLIII. См.: Маяк И. Л. Взаимоотношения Рима и италийцев в III–II вв. до н. э. Μ., 1971. С. 137.

301

Liv., XXVI, 34, XXVII, 3.

302

Liv., XXXI, 8; ХХХII, 3; XXXVII, 4.

303

Ibid., XXXVII, 4, 3; XLII, 32, 6.

304

Дельбрюк Г. История военного искусства… T. I. С. 300.

305

Liv., XXXI, 8, 6; XXXII, 3, 3.

306

Ibid., XLII, 31.

307

App., lber., 84.

308

Liv., XLIII, 14.

309

Liv., XXXVII. 59. 6; XXXIX, 5. 7, XLV. 34; 40.

310

Тупиков Μ. Ф. Начало кризиса Римской республики. С. 216 сл.

311

РоIуb VI. 19.

312

См.: Smith R. Е. Service in post-Маrin Roman Army Manchester. 1958. P. 10; Gabba E. Le ongmi deli’ esefcilo prolessionale in Roma, i proletari e la riforma di Mario // Athenaeum, N.S., 27, 1949. P. 184 sq.

313

Liv., XXXV, 9, 1; XXXVIII. 36. 10.

314

Tупиков Μ. Ф. Начало кризиса Римской республики. С 230 сл.

315

Plut., Flam., 18.

316

Aul. Gell., N.A. XVI. 10, 10.

317

См.; Утченко С. Л. Кризис и падение Римской республики. С. 176.

318

Арр., lber., 76; 92.

319

Сериков В. С. Очерки по истории древнего Рима. М., 1938. Т. 1. С. 189.

320

Sall., Jug., 86.

321

Aul. Max., II, 3,1, Flor., epit., III. p. 13.

322

Aul. Gell., N.A. XVI. 10, 14.

323

Val., Max., II, 3.1, Flor., epit., III. p. 13.

324

Sall., Jug., 86.

325

Утченко С. Л. Кризис и падение Римской республики. С. 175; См. также: Gabba E. Ricerche soil’ esercito professionale Romano da Mario ad Augusto // Athenaeum. N.S. 29, 1951. P. 171 sq.

326

Дьяков В. H. История древнего мира. М., 1948. С. 588.

327

Weynand. С. Marius // R-E., Suppl. Bd. 6.

328

Селецкий Б. П. Социально-политическая борьба в Риме в период Югуртинской войны, Дис. …канд. ист. наук. Л., 1951. С. 157.

329

Селейкин Б. П. Социально-политическая борьба в Нумидии накануне Югуртинской войны // ВДИ. 1964 № 2; Он же. Роль Сципиона Младшего в развязывании Югуртинской войны и политическая позиция его кружка // ВДИ. 1967. № 4; Он же, К вопросу о социально-политической борьбе в Риме в период Югуртинской войны // ВДИ. 1970. № 4.

330

Sail., Jug., 65.

331

Sali., Jug, 84; см. подробнее; Игнатенко А. В. Обострение политической борьбы в Риме в годы Югуртинской войны и военная реформа Гая Мария // Учен. зап. Хабаров, пед. ин-та. 1958. Т. 3.

332

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 14. С. 359.

333

Утченко С. Л. Древний Рим: События. Люди. Идеи. С. 27 сл.

334

Сіc., De petit, cons., IX, 34; Арр., В.С., I, 55; 63, Plut., Mar., 34–35,42, Sulla, 6–9; Caes., 14; С.А.Н. V.9. P. 535.

335

Сic., Ad Iam, XI, 10,4.

336

Cass. Dio, XLVIII, 10; 11, 12, App., B.C., V, 23.

337

App., B.C., V, 46–47.

338

См: Селецкий Б. П. К. вопросу о социально-политической борьбе в Риме в период Югуртинской войны // ВДИ. 1970. № 4.

339

В исторической литературе весьма распространено мнение о том, что галльское наместничество и войны, предпринятые в Галлии, нужны были Юлию Цезарю для создания армии, необходимой для борьбы за власть. В этой связи много спорят о том, был ли Цезарь демократом или поборником монархии и ног да именно возникли у него планы захвата власти в Римском государстве. (Момзен Т. История Рима Т. 3, С. 170 сл., 379 сл.; Машкин Н. А. Принципат Августа. М.; Л., 1949 С. 67; С.А.Н. V.9. Р. 691 sq., Sуme R. Roman Revolution. Oxford, 1939, Carcopino J Caesar. P., 1936 // Glоtz G. Histoire générai. Histoire ancienne, Histoire Romane, V.2; Meyer Ed. Caesars Monarchie und das Principal des Pompejus. Stuttgart, Berlin. 1922. Pais E. Dalle guerre Pumsche a Cesare Augusto Roma. 1918).

340

8

341

Монтескье Ш. Размышления о причинах величия и падения римлян // Избр. произв. М., 1955. С. 86.

342

Мишулин А. В Спартаковское восстание. Революция рабов в Риме  в 1 в. до и s. М., 1936. С 191. Ср. Утченко С. Л Древний Рим: События. Люди. Идеи. С. 208 сл.; Ковалев С. И. Две проблемы римской истории. С 96.

343

Машкин Н. А. Принципат Августа. С. 74, 80 сл.

344

См. также; Утченко С. Л. Древний Рим: События Люди. Идеи. С 165 Ср.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 19. С. 310–311.

345

Машкин Н. А. Принципат Августа. С. 605.

346

Марксистско-ленинская теория государства и права: Основные институты и понятия. С. 237.

347

См.: Машкин Н. А. Принципат Августа С. 15 сл., Утченко С. Л. Кризис и падение Римской республики. (Здесь автор весьма справедливо обращает внимание на, такую, по его выражению, «социально-политическую основу» принципата Августа, как новый бюрократический аппарат, который «был призван вытеснить выборные. органы полисно-республиканского устройства Рима» (С. 268 сл.).

348

Сам Октавиан придавал этому факту большое значение: «30 тысяч рабов, которые бежали от своих господ и подняли оружие против государства, я передал их господам для надлежащего наказания» (Res gestae dm Augusti, 25).

349

Машкин H. А. Принципат Августа. С. 15–18.

350

См.: Воаk А. Е. К. The extraordinary commands from 80 to 48 b.C. // the American historical review. XXIV, 1918. P. 1–25; Last H. Imperium majus // J. of Roman studies. 1947 V.37. P. 157–164.

351

См.: Mommsen Th. Rômisches Staatsrecht. Bd. 2. Abt. I. S. 125–155; Lange L. Romische Alterthiimer. Bd.l, S. 583 ff; Виллеме П. Римское государственное право. Киев, 1888–1889. Выл. 1. С. 289 сл.; Нетушил И. В. Очерк римских государственных древностей Харьков, 1894–1897. Вып 1. С. 156–164; Хвостов В. М. История римского права. С. 52.

352

PIut. C Gr., 14; Арр., В.С., 1, 30–32; Sall., Cat., XXIX, 2–3; Ciс., In Cat., IV, 5,9.

353

Машкин H. А. Принципах Августа. С 15; Сергеев В. С. Очерки по истории древнего Рима. T. 1. С. 184; Виппер Р. Ю. Очерки истории Римской империи. С. 72–73.

354

Sall., Cat., XXIX. 3.

355

Нерсесянц В. С. Право и закон: Из истории правовых учений. М., 1983  С. 139.

356

Гримм Э. Исследования по истории развития римской императорской власти. Спб., 1900. T. 1. С. 13. 22–23.

357

См.: Игнатенко А. В. Обострение политической борьбы в Риме в годы Югуртинской войны и военная реформа Гая Мария. С. 167–175; Селецкий Б. П. К вопросу о социально-политической борьбе в Риме в период Югуртинской войны // ВДИ. 1970 № 4. С. 112–124.

358

Plut., Sulla, 33, Арр., В.С, 1, 98,99, Сіс., De lege agr... III, 5.

359

Арр., В.С. 1, 105.

360

Рlut., Pomp., 25, De Мartinο F. Slona della… V.З, P. 131–132.

361

Сic., Ad Att.. II, 16.1; 19,1–2; Plut., Caes., App., B.C. II, 13.

362

См.: Машин H. A. Принципат Августа, С. 22 cл.

363

Asconius. Comment.pro Milone. P. 36.

364

См.: Машкин H. А. Принципат Августа. С. 51–52 сл.

365

Мeyеr Ed. Caesars Monarchie und das Principal des Pompejus S. 174–175.

366

Машкин Η. А. Принципат Августа С. 66.

367

См. подробнее: Игнатенко А. В. Армия в государственном механизме рабовладельческого Рима эпохи республики Свердловск, 1976. С. 199 сл.

368

См.: Машкин Н. А. Принципат Августа. С. 74 сл.

369

Suet., Caes., 41–42; Cass. Dio. XLII, 51; Caes. B.C. 1, 22–23.

370

См.: Машкин H. А. Принципат Августа. С. 376 сл.

371

См. подробнее: Игнатенко А. В. Армия в государственном механизме рабовладельческого Рима… С. 141–188.

372

См.: Утченко С. Л. Юлий Цезарь. М., 1976. С. 312–313.

373

Утченко С. Л. Цицерон и его время. М., 1973. С 171, 255–257; Он же. Древний Рим: События, Люди. Идеи. С. 300–302; Нерсесянц В. С. Право и закон… С. 150–152; Селецкий Б. П. О социальном и политическом значении формулы consensus (consensio) bonorum в «Переписке» Цицерона // ВДИ. 1975. № 1. С. 144–151.

374

Осознание этой необходимости правящими кругами позднее нашло отражение в официальном лозунге «Pax Romana» («Pax Augusta»), выдвинутом при Октавиане Августе, (см.: Машкин Н. А. Принципат Августа. С. 408–409).

375

Черниловский 3. М. История рабовладельческого государства и права. С. 170–174.

376

Утченко С. Л. Кризис и падение Римской республики; Он же. Политические учения древнего Рима. III–I вв. до н. э.

377

См.; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46, ч. I. С 483. 465; Т. 8. С. 567–568.

378

См.: Штаерман Е. М Расцвет рабовладельческих отношений в Римской республике. М., 1964. Он же. Древний Рим: проблемы экономического развития. Μ., 1978; Кузищин В. И. Очерки по истории земледелия Италии II в. до н. э. — I в. н. э. Μ., 1966; Он же. Римское рабовладельческое поместье II в. до н. э. — I в. н. э.; М., 1973; Он же. Генезис рабовладельческих латифундий в Италии (II в до н. э. — I в. н. э.). М., 1976.

379

См.: Хвостов В. М. История римского права. С. 43, 159.

380

См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 163–166.

381

См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46, ч. 1. С. 471–474.

382

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 21.

383

Bruns С. G. Fontes juris Romam… P. 74 sq.

384

См.: Андреев Μ. Н. Римско частно право. София, 1971. С. 201–204.

385

Lex Gabinia — 139 г. до н. э.; lex Cassia — 137 г.; lex Papiria — 131 г.; lех Maria — 118 г.; lex Caelia — 107 г.; lex Sempronia judiciaria — 121 г. до н. э.

386

Niсоlet С. L'ordre équestre à l'epoque républicaine (312–43 av. J.C.). Paris, 1966. P. 285, 294, 295 sq.

387

См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. T 3. C. 21.

388

См.: Утченко С. Л. Политические учения древнего Рима. С. 35.

389

Q. Сіс., De petit, cons., IХ.34; App., B.C., 1, 55,63; Plut., Mar., 34–35, 42; Sulla, 8; 9, Caes., 14; C.A.H V.9. P. 535.

390

См.: Петров В. С. Тип и формы государства. С. 82; Проблемы теории государства и права / Под ред. С. С. Алексеева. С. 72.

391

См: Бенклиев С. Н. Кризис римской демократии // Тр. Воронеж ун-та. 1955. Т. 38. С. 33–44.

392

См.: Машкин Н. А. Принципат Августа. С. 82 сл., 96, 607; Утченко С. Л. Кризис и падение Римской республики. С. 16–17.

393

См.: Mommsen Th. Rômisches Staatsrecht. Bd.l. S.48 if. 66.

394

См.: Машкин H. А. Принципат Августа. С. 16.

395

См.: Егоров А. Б. Рим на грани эпох: проблема рождения и формирования принципата Л., 1985. С. 204–221.

396

См.: Ильинский И. П., Мишин А. А., Энтин Л. М. Политическая система современного капитализма. М., 1983. С. 189.

397

См.: Королев А. И., Мушкин А. Е. Диалектика возникновения классового общества и государства // Правоведение. 1977. № 1. С. 70.

398

См.: Основы теории политической системы / Отв. ред. Ю. А. Тихомиров, В. Е. Чиркин, М., 1985. С. 100; Ильинский И. П. Политическая система советского общества и основные этапы ее развития // Сов. государство и право 1982. № 8. С. 130.

Content

Аргира Валериановна Игнатенко
Древний Рим: от военной демократии к военной диктатуре
(историко-правовое исследование)

Введение

Глава I Установление политического режима в Риме в VI–V вв. до н. э.

Глава II Оформление и эволюция патрицианского аристократического режима в Риме V–IV вв. до н. э.

Глава III Нобилитарный политический режим в период расцвета республики и начало кризиса власти аристократии

§ 1. Стабилизация власти нобилитета в III–II вв. до н. э.

§ 2. Усиление демократической оппозиции в Риме в последние десятилетия II в. до н. э.

§ 3. Кризис староримской военной системы как предпосылка разложения военно-аристократического режима

Глава IV Политический режим в Риме периода кризиса республики. Оформление военно-авторитарного режима (I в. до н. э.)

§ 1. Преобразование военно-политических институтов и крушение республиканской политической системы в Риме

§ 2. Нарушения конституционной традиции в конце II — первой половине I в. до н. э.

§ 3. От эволюции политического режима — к эволюции формы рабовладельческого государства в период кризиса Римской республики

Заключение

Список сокращений

Примечания