Дмитрий Николаевич Александров

Дмитрий Михайлович Володихин

Борьба за Полоцк между Литвой и Русью в XII–XVI веках

Предисловие

В истории средневековой Руси трудно найти более противоречивый сюжет, чем место в ее системе Полоцкого княжества. Связанный с остальной Русью общностью начальных судеб, исповеданием православия, языком и письменностью, Полоцк в переломный момент своего развития стал на долгие века частью не Русского, а Литовского государства. Парадокс этого феномена состоял в том, что Литва, поначалу зависимая от Полоцка, затем взяла над ним верх, но это могло случиться только после того, как полоцкое влияние преобразовало саму Литву: русский язык стал надолго ее государственным языком, а князья литовских династий сплошь и рядом отвергали язычество и принимали православие во имя торжества единодушия со своими славянскими подданными. Так возникло Литовско-Русское государство, которое в остальной Руси воспринималось как образование родственное, хотя и постоянно чреватое военной опасностью.

Примером особого взаимоотношения с Литовско-Русским государством может служить политика Новгорода. С первой половины XIV в. новгородцы охотно приглашают к себе на службу безземельных князей литовского дома, отдавая им в кормление Копорье, Корелу и другие северные пригороды и доверяя этим служилым князьям оборону Новгородской земли от шведов. Пограничные с Полоцкой землей волости Великие Луки и Ржева подлежали новгородской юрисдикции, но государственные подати платили Литве ради безопасности южных рубежей Новгорода. А перед своим падением, вступив в жесточайший конфликт с Москвой, Новгород не находил другой альтернативы, кроме политического союза с Литвой.

В первой главе, предлагаемой на суд читателей книги, обсуждается трудный вопрос о том, с какого момента Полоцк был подчинен Литве. Думаю, что выдвинутое там мнение не претендует на то, чтобы стать окончательным. Если еще в 1191 г., взяв мир с Новгородом, полоцкие князья обсуждают вместе с новгородцами планы похода на Литву, то есть демонстрируют полную независимость от нее, то уже в 1198 г. полочане вместе с литовцами нападают на новгородские Великие Луки, а посаженный в этот город сын новгородского князя Ярослава Владимировича Изяслав назван летописцем «оплечьем от Литвы». Именно с этого момента начинается непрерывная серия набегов на соседние русские земли — в 1200 г. на Ловатские и Нижне-Шелонские волости, в 1210 г. на Ловать, в 1214 г. на Псков, в 1217 г. на Шелонь, в 1223 г. на Торопец, в 1224 г. на Русу, в 1225 г. на новгородскую и смоленскую земли, в 1229 г. на южные волости Новгорода и на Селигер, в 1234 г. снова на Русу и т. д. Очевидно, что плацдармом для всех этих нападений служила Полоцкая земля, оказавшаяся тогда в несомненном подчинении Литве. О том же свидетельствуют и оборонительные усилия новгородцев, которые в 1200 г. посылают в Великие Луки воеводу, а в 1211 г. воздвигают там новые фортификации. В 1239 г. князь Александр Ярославич создает целую систему укрепленных городков на Шелони, явно предназначенных для обороны от Литвы там, где пролегал путь литовских набегов, берущий начало в Полоцкой и Витебской землях.

Лишь в первой половине XIV в. взаимоотношения Новгорода с Литвой стабилизируются, но к этому времени Литва захватила Торопец и волжскую Ржеву, став соседом Новгорода на протяжении почти всей южной границы его земель. И эти земли предстояло отвоевывать многим поколениям русских под знаменами Дмитрия Донского, Ивана III, Василия III, Ивана Грозного, Петра Великого. Идея воссоединения Руси в этом процессе явно превалировала над проявлениями агрессивности. В этом убеждает и история разделов Польши при Екатерине II, в ходе которых Россия не заявляла претензий ни на один клочок коронных владений Польши, включив в свой состав лишь земли собственно Литовско-Русского государства, находившегося с конца XV в. в унии с Польшей. Впрочем, белорусский этап истории этих земель (и Полоцка в их числе) выходит за хронологические рамки этой книги.

Читатель не будет разочарован, следя за причудливо меняющимися эпизодами полоцкой истории эпохи князя Свидригайло и первых отвоеваний Ивана III. Впервые столь подробно рассказано о событиях 1563 г., нашедших диаметрально расходящиеся оценки как в глазах современников, так и в историографии, никогда не бывшей свободной от политических пристрастий. Книга, написанная Д. Александровым и Д. Володихиным в начале их многообещающей научной деятельности, начинается изложением событий конца XII в. Будем надеяться, что их совместная работа когда — нибудь подарит нам и раннюю историю Полоцкой земли времен Олега, Рогволода, Рогнеды и «князя — оборотня» Всеслава — той эпохи, в которую уходят корни полоцкой особности.

Академик Валентин Лаврентьевич Янин

Вступление

Политическая история Полотчины времен Рогнеды и Всеслава, времен деятельности св. Ефросинии Полоцкой и возведения храма св. Софии имеет богатую историографическую традицию. О Полоцкой земле X–XII вв. много писали в прошлом столетии, много пишут и в нашем веке, как в России, так и в Польше, не говоря уже о самой Белоруссии.

Значительно меньше внимания уделено более позднему периоду — XIII–XVI вв. Надо полагать, тонкость и щепетильность проблем национального развития белорусов, русских, литовцев и поляков, проблем, образующих на Полоцкой земле на протяжении этой эпохи настоящий гордиев узел противоречий, не способствовала исследовательскому рвению историков, представлявших все эти народы. В указанные столетия определяющим фактором в истории региона становятся полоцко-литовские взаимоотношения, то мирные, то взрывающиеся кровавыми конфликтами. В конце XV в. отступившие было на несколько десятилетий на второй план этно-конфессиональные проблемы вновь осложняются, обретая национально-государственный характер. Войны между Московским государством и Великим княжеством Литовским превращают Полотчину в устойчивый театр боевых действий, настолько же традиционный, насколько была таковым, например, Смоленщина. Фактически Полоцкая земля, при всей динамике социальных, этнических и государственных условий своего бытия, более четырехсот лет (не говоря о XVII–XVIII вв., выходящих за хронологические рамки работы) существовала меж двух миров, приспосабливаясь, адаптируясь, воюя, поднимая и поддерживая мятежи…

Наша работа призвана ликвидировать лакуну в политической истории Полотчины конца XII — середины XVI вв. Говоря о «лакуне», мы подразумеваем специальную направленность работы. Разумеется, труды общего характера уже создали достаточно солидную базу для формулирования изложенной выше исследовательской задачи. В некоторых случаях мы стремились не только реконструировать с максимально возможной точностью наиболее острые моменты полоцко-литовских отношений, но и выходить на этой основе к более общим сюжетам отношений литовско-русских.

В обобщающих работах по истории Российского государства Н.М. Карамзин, С.М. Соловьев, Д.И. Иловайский в той или иной мере касались истории Полоцкого княжества — в зависимости от той роли, которую играло это государственное образование в тот или иной период общерусской истории.[1] Их выводы основывались главным образом на анализе данных летописей, известных в прошлом столетии. Н.М. Карамзин подчеркивал значительную удаленность и большую автономность Полоцкой земли от земель и княжеств всей остальной Древней Руси.

В.О. Ключевский в «Курсе русской истории» отмечал, что Полоцк по своему географическому положению был гораздо ближе к Литве, чем к Руси, а подчинение Полоцка Литве «…внесло в тамошние княжеские отношения условия, давшие им совсем особое направление…».[2]

Изучению истории Полоцкого края придало значительный импульс введение в научный оборот летописей западнорусского или литовского происхождения. Из них в XIX в. были открыты Супрасльская, Уваровская, Летопись Археологического общества, Летопись Рачинского и др. В результате этого история средневековой Полотчины обогатилась новыми источниками первостепенной значимости. В 1868 г. издано было собрание «Русско-ливонских актов» — целый ряд важнейших для полоцкой истории грамот был опубликован в этом издании.

Итогом расширения источниковой базы стала разработка истории Полоцкого края в специальных исследованиях.

В частности, В.Б. Антонович, давая характеристику ранней истории Великого княжества Литовского, отмечал, что до середины XIII в. литовцы не имели государственности; «литовское племя» представляло собой лишь разрозненную массу небольших волостей, которые управлялись независимыми вождями без всякой политической связи. Качественно нового уровня социально-политического развития литовские племена сумели достичь, лишь обратив свои взоры на восток, то есть на Русь. И в связи с этим большую роль играл Полоцк, который на протяжении многих столетий был тесно связан с прибалтийскими народностями, в т. ч. и с литовцами.[3] Другой известный историк западнорусского средневековья, Н.П. Дашкевич, также полагал, что долгое соседство с русскими «не могло остаться без влияния на зарождение государственной идеи у литовцев…».[4] Историк-краевед П.Н. Батюшков в работе «Белоруссия и Литва» выделил следующие этапы русско-литовских отношений: сначала юго-западные и западные русские племена, сильные своим единением с остальными частями Руси, берут верх над литовцами. Но с конца XII в. наблюдается процесс обратного рода. Литовские племена с помощью соседних русских княжеств, и прежде всего Полоцкого, начинают сплачиваться в единое государство. Таким образом, по мнению Батюшкова, к началу XIV в. из «литовских и русских племен» образовалось могущественное Литовско-Русское государство, в котором русское население играло весьма существенную роль. Ряд проблем социально-политического развития крупных белорусских городов (Полоцка, Витебска) нашел разработку на страницах фундаментальных работ А.П. Сапунова и И.Д. Беляева.

Первым монографическим исследованием, посвященным исключительно истории Полоцкой земли, является работа В.Е. Данилевича «Очерки истории Полоцкой земли до конца XIV столетия». Монография была написана при участии В.Б. Антоновича, В.С. Иконникова, П.В. Голубовского, М.В. Довнар-Запольского. В.Е. Данилевич выделил специфику изучения истории средневековой Полотчины — изолированное положение Полоцкой земли в древнерусскую эпоху отразилось на состоянии сведений о ней в летописях: «они (летописи — Д.А., Д.В.) сообщают еще редкие сведения о Полоцкой земле до конца XII столетия, но затем она почти совершенно исчезает со страниц русских летописей, и только около половины XIV в. начинают появляться в летописях кое-какие известия о ней…» Исследование В.Е. Данилевича представляет собой подробную и убедительную (по тому времени) реконструкцию политической истории региона, причем особое внимание уделено полоцко-литовским отношениям. В результате детального анализа сравнительно немногочисленных источников исследователь указал на параллельность протекания двух процессов, в итоге приведших к подчинению Полоцка Литве: с одной стороны, в активную фазу вступил процесс раздробления Полоцкого княжества на отдельные составляющие, уделы; с другой стороны, одновременно с ослаблением Полотчины (в особенности в XIII в.) происходило создание и быстрое расширение Литовского государства, по сути ставшего Литовско-Русским.[5]

М.К. Любавский в своих обобщающих работах по истории Литовско-Русского государства в основном повторил выводы Данилевича, добавив более подробный анализ последних всплесков борьбы за самостоятельность и автономию Полоцка в рамках Великого Княжества Литовского (вт. п. XIV — сер. XV вв.).[6]

В советской исторической науке значительный вклад в изучение средневековой Белоруссии, и в частности Полотчины, внес основатель славистики (как научной дисциплины) видный историк В.И. Пичета. А.Е. Пресняков отмечал важность политического и культурного влияния Полоцка на все государственное развитие Великого княжества Литовского.[7] Известный историк Л.В. Алексеев посвятил отдельную работу истории Полоцкого края в домонгольский (точнее, в «долитовский») период.[8] К сожалению, вопросу о полоцко-литовских взаимоотношениях в работе почти не уделено внимания. В значительно большей степени проявили заинтересованность данным кругом проблем В.Т. Пашуто и Р.В. Батура. Эти исследователи не считали возможным придавать полоцкому фактору исключительную роль в образовании и развитии Литовско-Русского государства. Фундаментальный труд В.Т. Пашуто в изображении полоцко-литовских отношений страдает очевидной поверхностностью.[9] Отдельные вопросы социально-экономического развития Полотчины разработаны были А.Л. Хорошкевич, и ей же принадлежит честь издания в пяти томах «Полоцких грамот», включивших в себя немало документов, ранее не вводившихся в научное обращение.[10]

Наконец, парадоксальная модель возникновения Великого княжества Литовского в результате политической активности собственно славянских земель — Полоцка и Новогрудка — предложена современным белорусским историком М. Ермаловичем.[11] Нельзя не отметить оригинальность и самостоятельность концепции М. Ермаловича, но его научные выкладки в целом ряде случаев обнаруживают источниковедческую непроработанность и даже незнакомство автора с основной литературой по летописеведению Древней Руси.

Наша работа в значительной степени акцентирована на трех периодах в истории Полотчины: борьбе за Полоцкое княжение во второй половине XIII — начале XIV вв., временах войны между Сигизмундом Кейстутьевичем и Свидригайло Ольгердовичем в 1430-х гг. (в смысле участия в ней Полоцка) и зимней войне за Полоцк 1562–1563 гг. Во всех этих случаях сравнительно малая исследовательская разработанность данных вопросов, даже с точки зрения источниковедческой, не говоря уже о прагматическом изложении, обязывала к углубленным изысканиям. В особенности это касается взятия Полоцка войсками Ивана IV в 1563 г.

В российской исторической литературе события полоцкого похода Ивана IV ассоциируются прежде всего с победами русского оружия и успехами Московского государства в расширении своих пределов. Помимо этого события зимней войны за Полоцк прочно увязаны российскими историками с некоторыми другими проблемами, имеющими в отечественной историографии давнюю традицию. Среди них заметнее всего две: во-первых, вопрос о наследственных правах государей Московского дома на земли Западной Руси, Белоруссии и Прибалтики, как это формулировалось в XIX в., или, иными словами, о борьбе за воссоединение белорусского народа с Московским государством, как это формулировалось в веке двадцатом. Во-вторых, «тайна личности» Ивана Грозного, смущающая умы российских историков вот уже четыре века: от Ивана Тимофеева до А.Л. Хорошкевич. Взятие Полоцка дает богатый и противоречивый материал к характеристике предпоследнего государя-Рюриковича как политика и полководца; но не только. Проблема пресловутых «массовых казней» post factum сдачи города составляет важный элемент картины жестокостей царя, ставших предметом многочисленных исследований.

Описывая полоцкие события, В.Н. Татищев дословно привел одно из летописных известий, по смыслу своему служащее к вящей славе московского воинства и царя, одержавших над «литвой» крупную победу.[12] Н.М. Карамзин создал по яркости своей и точности доселе непревзойденный этюд: ему удалось на нескольких страницах восславить «легкое, блестящее завоевание древнего княжества России…» и опозорить Ивана IV, не выполнившего, согласно Карамзину, заключенного с городским воеводой договора об условиях сдачи, подвергшего город разгрому, ограблению, пленившего большую часть населения и утопившего в Двине евреев, тех, кто отверг крещение.[13]

Г.В. Форстен довольно подробно рассказал о взятии Полоцка, вписав его в общую картину всеевропейской борьбы на Балтике, отметил особое значение приобретения Иваном IV города, «через который проходила вся торговля Юго-Западной Руси и Польши». Форстен привел ряд новых частных подробностей о ходе боевых действий под Полоцком.[14]

Что касается характеристики личности Ивана IV и полоцких событий в связи с нею, то первым после Карамзина на этот поход в полувековом правлении московского самодержца обратил внимание И.Д. Беляев. Он считал полоцкое взятие серьезным успехом, заставившим Сигизмунда-Августа просить мира, и в значительной степени — личной заслугой царя, возглавившего полки, «как бы не доверяя воеводам». В общем контексте пассажа о Полоцке представляется нейтрально-похвальным высказывание историка о том, что царь, взяв город, «велел разорить латинские костелы (костел, кстати говоря, был всего один — бернардинский — Д.А., Д.В.) и крестить жидов, а непокорных топить в Двине…»[15]

С.Ф. Платонов в своей популярной работе об Иване Грозном едва коснулся полоцких событий, охарактеризовав победу московских войск как «чувствительный удар» по Литве.[16] С.В. Бахрушин представил Полоцк «блестящим успехом» Ивана IV, при этом подчеркнув освободительный характер войны: Полоцк поименован исследователем «старинным русским городом», бывшим «некогда столицей самостоятельного русского княжества». Весьма своеобразно Бахрушин обошелся с печальными сценами после сдачи осажденных: он упоминает лишь отправку в Москву пленных литовских дворян, городского воеводы С. Довойны и епископа, считая возможным этим ограничиться.[17] И.И. Смирнов, следуя чуть ли не текстуально точно за Бахрушиным, уделил полоцкому походу в своей историко-патриотической книжке «Иван Грозный» всего одно предложение: «В 1563 г. русское войско, возглавляемое самим царем, одерживает блестящую победу над польско-литовскими войсками, взяв Полоцк, древний русский город и сильнейшую крепость в Литве».[18] Р.Ю. Виппер создал в нескольких изданиях своей знаменитой работы под тем же названием «Иван Грозный» редкостную апологию царя. Сегодня историческую литературу, содержащую хотя бы намек на «культ личности» Ивана IV, принято ругать по аналогии с культом личности И.В. Сталина. Историк, в свое время с похвалою писавший о грозном царе, в наше время почти автоматически зачисляется в разряд «тех, кто не выстоял». И випперовская концепция попала под столь сильный огонь критики, что покойный автор, верно, уже не раз перевернулся в гробу. А ведь схема-то Виппера небезынтересна. По глубоко укоренившейся традиции истоки социально-экономических и социально-политических преобразований 1560–1590-х гг., и опричнины в первую голову, ищут в процессах внутреннего развития России, предварительно оговариваясь, что, конечно, Ливонская война тоже сыграла свою роль. Виппер на первое место выводил нужды военного времени, считая их главной причиной всех внутренних реформ, социально-политического кризиса и террора Ивана IV. И мы во многом согласны с подобной постановкой вопроса: до сих пор никому из отечественных историков не приходило в голову доказать наличие в XVI в. осознанного отношения старомосковского общества к социальной стратификации, а без этого невозможно с полным основанием говорить о целенаправленной борьбе против каких-либо общественных институтов, даже о сознательной борьбе сословий между собою. А вот интересы войны — явление, понятное от Гостомысла до Тимашева. Более того, периодизация истории правления Ивана IV по Р.Ю. Випперу указывает на «пик могущества», определенный как раз по фактору успехов в военных действиях, — в 1563 г., после полоцкой победы, и с этим трудно не согласиться: последние удачи на западном фронте в середине 1570-х гг. таковым пиком считаться уже не могут, поскольку последовали они за разгромом Москвы в 1571 г. Весьма высокая оценка, данная историком успеху под Полоцком с точки зрения захвата стратегически важного пункта и крупного торгового центра, представляется верной. И вполне вписывается в его концепцию милитаризованной, или, по собственному термину исследователя, «военной монархии» следующая ремарка: «Грозный имел право гордиться своей победой. В механизме военной монархии все колеса, рычаги и приводы действовали точно и отчетливо, оправдывали намерения организаторов…»[19] Правда, Виппера можно упрекнуть в том, что вопрос о «массовых казнях» оставлен им совершенно без внимания.

Все указанные выше исследователи от С.Ф. Платонова и далее создали в определенном смысле традицию «забывания» о тонкой проблеме «массовых казней» после падения города 15 февраля 1563 г. Вспомнил о них, да еще подчеркнул «варварство» царя, лишь Р.Г. Скрынников, поскольку в его задачи входило как раз исследование террора Ивана Грозного. Впрочем, и к этому историку память вернулась не с первого раза — в его работе «Иван Грозный» в соответствующем месте указанный эпизод опущен.[20] Скрынников посвятил полоцким событиям довольно большой самостоятельный этюд в своем последнем сводном труде[21] и время от времени возвращался к частным проблемам, связанным с полоцким походом, например к судьбе плененных царем полочан. Исследователь предпринял попытку более или менее точно определить численность московских войск у стен города, довольно подробно изложил ход боевых действий во время осады оного. Скрынников оценил этот успех в ходе Ливонской войны как весьма крупный и последний. С первым нельзя не согласиться, последнее — преувеличение: создание марионеточной державы Магнуса датского, взятие Пернова, поход 1577 г. — все это были ощутимые успехи, хотя и не столь громкие, не столь блестящие, как взятие Полоцка в 1563 г.

Белорусская национальная историография подходит к Ливонской войне в целом и к полоцкому взятию в особенности с совершенно иных позиций. В.Ю. Ластовский, опубликовавший в 1910 г. в Вильно небольшой научно-просветительский труд «Кароткая гiсторыя Беларусi», уже относился негативно к московско-литовским войнам конца XV — начала XVI в.в., делая в повествовании упор на те разрушения, которые производили в землях Великого княжества Литовского наступающие московские войска. Поэтому на взятии Полоцка он останавливается в основном затем, чтобы подчеркнуть факты разграбления города победителями, увода в неволю епископа, воеводы и всех знатных людей, расправы над евреями, не пожелавшими креститься.[22] В период между Рижским договором и вступлением на территорию Западной Белоруссии и Польши советских войск историческая литература, издававшаяся на белорусском языке западнее советской границы, содержала аналогичный багаж идей, развивавшихся в сторону усиления акцентов и ужесточения формулировок. Например, в кратком описании осады Полоцка в работе Б. Брэжго московские воины однозначно названы «врагами».[23]

Напротив, белорусские историки советского периода предпочитали либо не заострять подобные вопросы, либо настаивать на освободительной миссии России по отношению к белорусским землям в составе Великого княжества Литовского. В 1-м томе «Истории БССР» единственная информационная фраза о полоцком взятии поставлена в контекст «сильного стремления» к воссоединению с русским народом «широких масс белорусского крестьянства», стремления, умноженного усилением иноземного гнета и растущей феодальной анархией (авторы соответствующего раздела — З.Ю. Копысский и В.Н. Перцев).[24] Другое крупное издание, «Збор помнікау гісторыі і культуры Беларусі», также ограничилось в историческом очерке одним предложением о полоцких событиях 1563 г., с той лишь разницей, что к нему добавлено было неведомо из каких источников взятое сообщение о переходе части горожан на сторону русских.[25]

В современной национальной белорусской историографии сделана попытка создать из событий войны за Полоцк зимой 1562–1563 гг. национальный исторический траур. Белорусский исследователь Ив. Саверченко в историко-биографической работе об Остафии Воловиче набрасывает выразительные штрихи к картине «страшного погрома» учиненного армией Ивана IV в Полоцке после его взятия: «Московские грабители, ошалевшие от крови и злости, крушили и уничтожали…» все, что создано было несколькими поколениями полочан. Город ограблен, святыни пали жертвой «восточной дикости», и не ведал Полоцк годины «чернее зимы 1563 г…». Патриотический пафос Саверченко вызывает недоумение, поскольку в запале обличений историком сделан целый ряд явных фактических ошибок, и именно на этих неточностях в толковании источников построены серьезные обвинения по отношению к московским «злодеям».[26]

В польской историографии также встречаются небезынтересные очерки по истории полоцкого взятия 1563 г. Во-первых, одним из ведущих мотивов в польской исторической литературе является стремление «оправдать» защитников Полоцка, в особенности польских солдат и ротмистров. Я. Натансон-Лески, К. Пиварский и Р. Меницкий считали важными причинами падения Полоцка плохую подготовленность к войне Великого княжества в целом и уловку Царя, задержавшего литовских послов до выхода войск, с помощью чего Ивану IV удалось неожиданно напасть на город с большими силами. Р. Меницкий, Л. Колянковский и М. Косман подчеркивали мужество, с которым сражался гарнизон осажденного города.[27] Во-вторых, польские историки, писавшие в промежутке между советско-польской и второй мировой войнами, находили полезным крайне негативно оценивать действия и саму позицию Московского государства на протяжении всего периода московско-польско-литовских войн XV–XVII вв., и с этой точки зрения «полоцкие казни» представляли собою настоящий лакомый кусочек. Я. Натансон-Лески, К. Пиварский и Р. Меницкий, хотя и с разной силой, делали на «полоцких казнях» акцент. Особенно резко высказывался последний: царь, приведя свою «московско-монгольскую орду», «сжег город до основания (посад, между тем, выжгли сами поляки в целях улучшения обороноспособности замка — Д.А., Д.В.), замучил массу людей, не щадя ни пола, ни возраста, погнал в Москву по лютому морозу толпы связанных друг с другом обнаженных мужчин и женщин…»[28] (насчет обнаженных — прихотливая причуда авторской фантазии). В-третьих, в польской исторической литературе с большею даже силою и убедительностью, чем в российской, подчеркивается значение потери Полоцка для Великого княжества Литовского. Тот же Р. Меницкий выделял идеологическую сторону полоцкого успеха: по его словам, «московское православное духовенство в захвате Полоцка своим государем видело триумф благочестия…».[29] Л. Колянковским, X. Ловмяньским и М. Косманом отмечалась утрата Полоцка как стратегически важного пункта, от которого во многом зависела расстановка сил на ливонском театре военных действий и успешная оборона Вильно, а также как центра, контролирующего оживленные торговые пути. Известнейший польский исследователь славянского средневековья X. Ловмяньский писал по этому поводу следующее: «Потеря Полоцка в 1563 г. была крупнейшим политическим поражением изо всех, которые постигли Литву в московских войнах XVI в…» Л. Колянковский сравнивал потерю Полоцка с потерей Смоленска, а X. Ловмяньский считал падение Полоцка еще горшей бедой.[30] Наконец, общее место в польской историографии — а именно утверждение о том, что Литве, терпевшей поражения в войнах с Москвой, «грозила катастрофа, и спасти ее могла только быстрая помощь Польши», — связывает окончательное решение вопроса о более тесной унии Короны и Великого княжества с московской угрозой в годы Ливонской войны.[31] К. Пиварский охарактеризовал поражение под Полоцком как «явный довод в пользу необходимости урегулирования польско-литовских отношений». М. Косман выразился еще яснее: события под Полоцком «поставили… все точки над «i». Теперь никто не сомневался, что в новой политической ситуации Великое княжество Литовское не может отстоять себя». Было ясно, что необходима уния, для заключения которой нужно прежде согласиться на отмену «дискриминации русских» и дать литовско-белорусской шляхте те свободы, которые ранее получила польская шляхта. Таким образом, между взятием Полоцка и Люблинской унией 1569 г. устанавливается прямая зависимость.[32]

Немецкий историк А. Каппелер в своем труде об Иване Грозном посвятил падению Полоцка небольшой, но чрезвычайно содержательный раздел, в котором подверг критическому анализу известия западноевропейских печатных источников по данному событию.[33]

Помимо всех указанных выше работ события, связанные со взятием Полоцка, в той или иной степени привлекли внимание М.О. Без-Корниловича, Д.И. Иловайского, В.О. Ключевского, А.А. Зимина, А.Л. Хорошкевич, В.Б. Кобрина и др.

Противоречивость, а в целом ряде случаев и источниковедческая неосновательность исторической литературы, посвященной падению города в 1563 г., стала причиной того, что эти события потребовали особого внимания и наибольшего объема работ.

Хронологические рамки, определенные для нашего исследования (до 1563 г.), отнюдь не говорят о том, что мы считаем взятие Полоцка в 1579 г. Стефаном Баторием менее важным событием в политической истории региона, нежели отстоящую от него на шестнадцать лет эпопею зимней войны за Полоцк. Мы остановились на 1563 г. по нескольким причинам. Во-первых, с 1569 г. борьба за Полоцк вписывается в противостояние Московского государства и всей Речи Посполитой, в то время как предыдущий период в основном касался Москвы и Литвы. Военные столкновения под стенами Полоцка между этими двумя датами и массовое строительство новых крепостей на Полотчине при Иване IV представляют собой прекрасные сюжеты для специальной разработки, но по своей значимости явно уступают и событиям 1563 г., и Люблинской унии, не позволяя дать работе достаточно четкой границы. Во-вторых, что касается походов Стефана Батория в пределы Московского государства, то исчерпывающее исследование В.В. Новодворского позволяет добавить к истории второго за время Ливонской войны падения Полоцка крайне мало новых подробностей.

Первая глава книги написана Д.Н. Александровым, им же предоставлены некоторые материалы для работы над второй главой. Вторая, третья и четвертая главы принадлежат Д.М. Володихину. Вступление и пятая главы представляют собой совместную работу.

Третья, четвертая и часть пятой главы исследования были опубликованы во Втором выпуске журнала «Полоцкий летописец» за 1993 г. Авторы выражают свою глубокую благодарность основателю и главному редактору издания, полоцкому историку Л.Ф. Данько. Неоценимую помощь в работе с иностранными источниками оказали В. Прозоров и К. Левинсон.

Глава 1

Полоцк и литовско-русское государство в XII — начале XV в.

1. Княжение Владимира Полоцкого

Во второй половине XII в. литовцы привлекают внимание русских летописей в связи с их усиливающимися набегами на русские земли и княжества, в особенности на Полотчину. В свою очередь полоцкие князья также совершали ответные походы. Например, полоцкий князь Рогволод Борисович совершил крупную акцию против Литвы,[34] в результате чего литовские князья признали вассальную зависимость от Полоцка.[35] Однако с середины 80-х гг. XII в. столкновения прекращаются в связи с усилением великокняжеской власти в Полоцке. К этому времени относится вокняжение в Полоцке Владимира. Впервые упоминание о нем встречается в хронике Генриха Латвийского под 1186 г.:[36] «… [Священник Мейнард — Д.А., Д.В.] получив позволение, а вместе и дары от короля Полоцкого Владимира, которому ливы, еще язычники, платили дань, названный священник смело приступил к божьему делу…» (далее Генрих Латвийский описывает события 1186 г.) Характер известия показывает также, что Владимир уже правил в Полоцке какое-то время. В.Е. Данилевич считал этого Владимира сыном предыдущего Полоцкого князя Всеслава Васильковича.[37] Совершенно отметалось то дополнение, которое внес В.Н. Татищев. В его труде было указано на существование Владимира Минского, враждовавшего с дрогичинским князем Васильком Ярополчичем. Подобного же мнения до В.Е. Данилевича придерживались такие крупные историки, как А.М. Андрияшев[38] и М.В. Довнар-Запольский.[39] Согласно их точке зрения, повествование В.Н. Татищева о столкновении Владимира Минского с Васильком Дрогичинским из-за Черной Руси представляет несомненную ошибку: автор просто не разобрал названия Пинска и поставил вместо него Минск. Хотя при этом Андрияшев оговорился, признав историчность Владимира Минского (естественно, кроме событий 1182 г.). По его мнению, Владимир является сыном Володаря Глебовича. Видный современный белорусский историк М. Ермалович, дав подробный анализ историографии по этому вопросу, справедливо пришел к заключению об обязательности учета всех сведений В.Е. Татищева.[40] И действительно, как показали недавние исследования, известный русский историк пользовался многими не дошедшими до нас летописями, делая из них большие выписки.[41] Безусловно, многие из них отличались неточностью в конкретных фактах, однако в целом правильно передавали суть содержания источников. Подобное отношение к Татищевским известиям применимо и в данном случае.[42] Родословная Владимира Минского, установленная А.М. Андрияшевым, полностью подтверждается историческими реалиями того периода. Во второй половине XII в. развернулась ожесточенная борьба за Полоцкий стол между представителями различных линий полоцкого княжеского дома; из них более всего выделялись две: Витебская и Минская. Первой удалось одержать верх и удерживать контроль над Полоцком вплоть до начала 80-х гг. XII в. Примерно в середине 80-х гг. XII в. активизировались представители «Минской линии», был захвачен важный город Полоцкой земли — Логожск, в котором стал княжить Василько Володаревич, сын известного Минского князя Володаря Глебовича, претендента на Полоцкий стол.[43] Сыновей Всеслава Васильевича летописи не упоминают и поэтому вполне естественно полагать, что Полоцкий стол заняли представители противоположной линии, т. е. Минской.

Процесс перехода к другой княжеской ветви протекал непросто. Составитель Симеоновской летописи под 1196 г. приводит следующий факт: «Тои же зимы посла Давыд из Смоленска сыновца своего Мстислава, свата великого князя Всеволода, в помощь зятю своему на Витебск, и победи его князь Полоцкий Василько с черниговцы, и Мстислава, свата Всеволожа яша и ведоша и[44] Черниговоу…»[45] Последний факт свидетельствует в пользу тождества Владимира Полоцкого и Василька.

О деятельности Владимира известно немного. В основном сведения о нем дает ливонский хронист Генрих Латвийский. Согласно хронике, в 1203 г. Владимир Полоцкий вторгся в Ливонию, занял замок Икскуль и заставил местных жителей давать дань.[46] Но вскоре немцы начали оказывать сопротивление. Они заняли замок Гольм, и когда Владимир подошел к нему, его встретили выстрелами из камнеметных орудий. Взять Гольм так и не удалось. Необходимо отметить, что в этом же году князь другого полоцкого удела — Герцике, Всеволод, подошел к Риге с литовцами и разграбил окрестности города.[47] В связи с этим в своей статье, посвященной истории Полоцка и его уделов в конце XII — начале XIII вв., Л.Ф. Данько отметил: «Борьба с ливами, литовцами и полоцкими князьями требовала у немцев большого количества сил…»[48] Сам епископ в 1206 г. пожелал заключить с Полоцком мир, однако, его попытка окончилась безуспешно. Владимир велел снова начать приготовления к походу. Описывая все эти события, ливонский хронист приводит один интересный факт: по дороге в Полоцк немецкое посольство было ограблено литовцами.[49] Этот факт свидетельствует о напряженных отношениях, существовавших в то время между Полоцким князем и литовскими племенами. Вероятно, только активная деятельность полоцкого князя Владимира сдерживала литовских князей от крупномасштабной агрессии.

План средневекового Полоцка. Гравюра Я. Баптисты

Итак, конфликт 1206 г. между Полоцком и немецким орденом не сразу перерос в вооруженное столкновение, поскольку Владимир понял, что эффект внезапности не будет достигнут.[50] Состоявшиеся затем мирные переговоры не привели к успеху. Летом того же года Владимир предпринял поход на Ригу. В течение 11 дней немцы отбивали атаки полоцкого войска.[51] Осада окончилась практически неудачей. В 1207 г. один из вассалов полоцкого князя, Вячко, бежал из Ливонии.[52] Тем самым Полоцкое княжество лишилось целой области. В последующее время между Владимиром и немцами постоянно происходили столкновения из-за дани, которую платили ливы. Владимир требовал, чтобы получаемую с них дань немцы отдавали ему, последние же в свою очередь не соглашались.[53] Отношения продолжали обостряться. Наконец, в 1210 г. обеим сторонам удалось достичь соглашения, был заключен вечный мир.[54] Обе стороны обязывались строго соблюдать условия вечного мира, при этом немцы сделали одну существенную уступку Владимиру: ливы должны были каждый год выплачивать дань Владимиру или лично, или через Рижского епископа.[55] В.Е. Данилевич подчеркнул, что «уступка дани, из-за которой и шла постоянная борьба с Владимиром, была хитрой уловкой со стороны немцев. Владимир иначе не соглашался на заключение мира, между тем бороться с ним теперь немцы не могли, так как эсты поголовно восстали…»[56]

В 1212 г. вновь вспыхнул конфликт из-за дани. В конечном итоге Рижскому епископу вновь удалось добиться от Владимира предоставления ему в полное владение Ливонии.[57] Но потеря ее для Владимира была слишком чувствительна, и поэтому он в 1216 г. воспользовался первым же предлогом, чтобы начать приготовления к войне. Однако во время этих приготовлений внезапно скончался…[58]

После неожиданной смерти Владимира Володаревича Полоцкий стол остался вакантным. Существует несколько точек зрения относительно того, кто был преемником Владимира. В.Е. Данилевич считал, что преемниками Владимира стали Борис и Глеб, княжившие в 1221 г.[59] Другой известный исследователь Полоцкой старины, А.П. Сапунов, не сформулировал четкой точки зрения по этому вопросу.[60] Немецкий историк Таубе высказал предположение, что Борис и Глеб происходили из Жмудской династии. Вероятно, они захватили полоцкий стол после смерти Владимира Володаревича.[61]

В.Н. Татищев упоминает о княжении в Полоцке Василька в 1216 г. На основании этого известия В.Е. Данилевич приходит к выводу о тождестве упомянутого Василька с витебским князем Васильком Брячиславичем: «Такое предположение тем более вероятно, что Василько Брячиславич, по-видимому, был старшим в роду Васильковичей после сыновей Всеслава, так как его отец Брячислав занимал Витебск (несомненно, второй по важности из тех уделов, которые принадлежали Васильковичам). Василько, вероятно, занял Полоцкий стол глубоким стариком, как показывает и то, что он недолго княжил в Полоцке. И в 1221 г. так уже мы видим князей Бориса и Глеба…»[62] Однако, если сообщение В.Н. Татищева и верно, то оно лежит в ракурсе вышеназванного предположения о втором имени Владимира — Василько. Такой вывод вполне согласуется с известием В.Н. Татищева, в котором конкретика отсутствует.

В.Н. Татищев привел в своей истории некоторые отрывки не дошедшей до нас Полоцкой летописи. Эта летопись принадлежала в начале ХVIII в. архитектору П.М. Еропкину и в начале XIX в. погибла во время знаменитых пожаров в Москве. Историку удалось выписать только некоторые моменты, которые касаются событий 1217 г. Об остальном В.Н. Татищев отметил: «…много о полоцких, витебских и других князей писано, токмо я не имел времени всего выписать и потом не достал…»[63] В описании событий 1217 г. есть один весьма любопытный момент: отчество полоцкого князя — Борис Давыдович.[64] Присутствуют также следующие известия: жена князя Бориса Давыдовича Святохна вела сложную интригу против пасынков Василька и Вячка: сначала она хотела их отравить, потом посылала подложные письма, желая добиться их изгнания. Все это делалось при помощи полоцких бояр. В конечном итоге в Полоцке вспыхнуло недовольство, и Святохна была посажена под стражу.[65] Данный сюжет в истории полоцко-литовских взаимоотношений имеет принципиальное значение, поскольку в белорусско-литовских летописях имеется сообщение о захвате Полоцка литовскими князьями, относящееся к первой половине XIII в., и в этой связи представляется важным выяснить, кто являлся преемником Владимира.

2. Преемники Владимира Полоцкого

Белорусские летописи весьма подробно повествуют о захвате Полоцка литовским князем Мингайлом.

В летописи Рачинского приводится следующее известие: «По смерти отца своего князь великий Мингайло собравши войско свое и пойдет на город Полоцк, ино мужи полочане которые вечем справовалися как великий Новгород и Псков, и наперви прошли к Городцу… (далее летописец описывает завязавшийся бой у Городца. В конце концов Мингайло выиграл сражение)… и зостал великим князем Новгородским и Полоцким, панновал много лет и умер, и оставил по собе двух сынов своих, одного: Скирмонта, а другого Кгинвила, и Скирмонт почнеть княжити на Новегородцы, а Кгинвил на Полоцку, и поиметь Кгинвилл дочку у великого князя Тверского Бориса (далее описывается крещение Гинвилла, получившего христианское имя Борис) и мел с нею сына именем Рогволода, которого назвал русским именем Василий…и по нем почнеть княжити сын его Василий в Полоцку, а сам умер. И князь Василий княжечи на Полоцку имел сына Глеба, а дочку Парасковью… а брат его князь Глеб у молодых лет княживши у Полоцку немного лет и вмер…»[66]

Подробное приведение летописного известия необходимо для последующего анализа. Известия белорусско-литовских летописей подтверждают более поздние источники: М. Стрыйковский и хроника Быховца. А.И. Рогов, исследовавший Хронику Стрыйковского, касаясь упоминания полоцкой княжеской ветви, пришел к следующему выводу: «В настоящее время едва ли можно сомневаться в легендарности полоцких князей Мингайла и его сына Гинвилла. Их не знают русские летописи, упоминающие совершенно иных полоцких князей».[67]

Однако еще в XIX в. известный украинский историк Н.П. Дашкевич отмечал: «В настоящем столетии по Двине между Полоцком и Двиною найдено несколько древних камней с высеченными на них крестами, посвященных памяти князя Бориса, причем один из них открыт в пяти верстах от Десны, а другой в семи, на них следующая надпись: "Вспоможи Господи раба своего, Бориса сына Гинвилового…"»[68] Таким образом, получается, что данные археологии в какой-то мере подтверждают сообщение белорусско-литовского свода. Естественно, возникает вполне закономерный вопрос о достоверности данного сообщения. Наиболее сложен генеалогический аспект данной проблемы. Прежде всего необходимо отметить, что вся генеалогия литовских князей, изложенная во втором Белорусско-литовском своде, очень запутана и полна различного рода противоречий. К большому сожалению, большинство генеалогических сведений свода проверить не представляется возможным, поскольку какие-либо подтверждения в других источниках отсутствуют. Летописная генеалогия Мингайла такова: Мингайло происходил из жмудской линии местных литовских князей и был сыном жемайтского князя Ердивилла. Ердивилл и его два брата Неман и Викинт были сыновьями легендарного жмудского князя Монтвилла.[69] Историческое существование Ердивилла и Викинта подтверждается известием Ипатьевской летописи. Под 1219 г. (условно) составитель летописи сообщает: «Прислаша князи Литовстии к великой княгини Романове, и Данилови и Василкови, мир дающе. Бяху же имена литовьских князей: се старейший, Живибуд, Давьят, Довьспрунг, брат его Миндовг, брат Давьялов Виликаил, ажемоитские князи: Ерьдивилл, Выкынт..»[70] Как видно, о полоцком князе Мингайле не было сказано ни слова. Поэтому при дальнейшем анализе необходимо исходить из летописной генеалогии Мингайла. Н.М. Карамзин полностью отрицал даже саму возможность похода на Полоцк представителей другой династии.[71] Н.П. Дашкевич более осторожно подходил к этой проблеме. Он допускал возможность захвата Полоцка в первой половине XIII в.[72] В.Е. Данилевич также присоединялся к мнениям своих коллег из Киевского Университета о невозможности захвата Полоцка литовским князем Мингайлом.[73] Известный немецкий историк Таубе подошел к этому вопросу несколько иначе: в результате кропотливых исследований Таубе пришел к выводу, что Мингайло захватил Полоцк в конце XII в. Княжение Бориса Гинвиловича относится к началу ХIII в. (когда в летописи были упомянуты полоцкие князья Борис и Глеб). Что же касается Глеба, то Таубе в данном случае предлагает несколько вариантов: или Глеб существовал в качестве родственника (брата) Бориса, или Глеб тождествен Рогволоду, сыну Полоцкого князя Бориса. Княжение Бориса Гинвиловича (и соответственно Глеба) Таубе относит к 1220–1232 гг., т. е. до тех пор, пока в Полоцке не появляется представитель смоленской династии Святослав Мстиславич.[74] В.Т. Пашуто в своем исследовании «Образование Литовского государства» не дает ответа на поставленные вопросы.[75] Стрыйковский приводит конкретную дату захвата Полоцка: 1190 г. По мнению хрониста, захват осуществил Мингайло. Но подобная датировка вступает в противоречие с известиями Ипатьевской летописи и данными литовской генеалогии, согласно которым Ердивилл, отец Мингайла, был жив еще в 1220 г.[76] Если же встать на точку зрения Таубе, то получается следующая картина: после смерти Владимира Володаревича Полоцк захватывает Мингайло, который княжит в нем очень непродолжительное время и умирает. После его смерти престол переходит к его сыну Гинвиллу. Последний также княжит недолго и престол передается его сыновьям Борису и Глебу, которые и упоминаются под 1221 г. Если даже принимать такую трактовку событий, то все равно в литовскую генеалогию придется внести некоторые коррективы. Прежде всего представляется сомнительным княжение на протяжении довольно непродолжительного периода пяти поколений: Мингайло — Гинвилл — Борис — Рогволод (Василий) — Глеб. Борис и Глеб могли быть только братьями или близкими родственниками. Схема Таубе также вступает в противоречие с данными Ипатьевской летописи, поскольку получается, что Ердивилл княжил при жизни своего правнука.

Если даже предположить, что известие Ипатьевской летописи под 1220 г. неточно и белорусско-литовские летописи неверно передают генеалогию Мингайла, то возникает вопрос: почему среди знатного посольства, которое приезжало к галицко-волынским князьям, не упоминаются князья такого удела литовского государства, как Полоцкий.

Таким образом, построениям Таубе противоречат данные Ипатьевской летописи о княжении Ердивилла в Жемайтии в 1220 г. Я. Длугош в своей истории Польши привел известие о разгроме смоленским князем Мстиславом Давыдовичем литовцев, грабивших окрестности Полоцка: «Dux Mstislaus Davidovicz cum Smolensium militia celeri cursu in Poloczko adveniens lithuanos incautos offendens, absque numero sternit et occidit».[77]

Стрыйковский в своей истории приводит некоторые добавления: у жмудского князя Монтвилла было три сына — Ердивилл, Немонос и Викинт.[78] Двух последних отец послал воевать против Полоцка. На помощь полочанам пришел смоленский князь Мстислав Давидович. Литовцы были разбиты, Немонос убит.[79] К большому сожалению, более ранних подтверждений этих известий нет. Они лишь вытекают из исторической обстановки того времени.

Под 1221 г. сохранилось известие о взятии Полоцка при князьях Борисе и Глебе смоленской и владимиро-суздальской ратями.[80] Выше была отмечена невозможность литовского происхождения данных князей. По всей видимости, эти князья имели местное, полоцкое происхождение. Полоцкое княжество на довольно продолжительный срок подпало под смоленское влияние. Под 1229 г. Полоцк в договоре Смоленского князя с Ригой и Готландом фигурирует в качестве подручника Смоленского князя Мстислава Давыдовича.[81] Под 1232 г. летописи сообщают о нападении Святослава Мстиславича на Смоленск с полоцким войском.[82]

Историк Полоцкой земли В.Е. Данилевич отмечал: «При таких обстоятельствах (имеется в виду захват Святославом Мстиславичем Смоленска в 1232 г. — Д.А., Д.В.) Полоцк и Витебск легко могли сбросить с себя смоленское иго. Насколько можно судить из последующих событий, они не преминули воспользоваться таким случаем и пытались избавиться от подчинения, но попытка не удалась. В 1239 г. Александр Ярославич женился на дочери князя Брячислава полоцкого, и венчание происходило в Торопце».[83] В этой связи представляет интерес проблема Витебского удела. В договоре смоленского князя Мстислава Давыдовича с Ригой и Готландом от 1229 г. Витебск фигурирует в качестве самостоятельной политической единицы.[84] Этот город приходит на смену Минску и начинает играть вторую роль в политической жизни Полоцкой земли на протяжении всего XIII в. И вполне естественным выглядит тот факт, что первоначальным уделом будущего полоцкого князя Брячислава был именно этот город.

Супрасльская летопись под 1239 г. содержит следующее сообщение: «….оженися князь Александр Невьский во Полотце оу Брячислава…»[85] Летописи, составляющие Полихрон первой половины XV в., и поздняя летописная традиция XVI в. подтверждают данное сообщение.[86] При этом Никоновская летопись добавляет: «…и венчася в Торопце…»[87] Упоминание о женитьбе Александра Невского на дочери полоцкого князя Брячислава свидетельствует о некотором повороте политики владимиро-суздальских князей в сторону учета западнорусских реалий. Этот факт также свидетельствует и о другом: полоцко-литовские отношения в конце 30-х гг. XIII в. настолько обострились, что полоцкий князь вынужден был обратиться за помощью к потенциальным соперникам Литвы — владимиро-суздальским князьям. Последующее литовское наступление на Полоцк было практически неминуемо. Тем самым Полоцкая земля вошла в сферу непосредственных интересов князей Северо-Восточной Руси.

В 40-е гг. XIII в. намечается конфликт владимирского князя с Литвой по причине учащения литовских набегов (1245 и 1247 гг. на Северо-Восточную Русь и 1252 и 1258 гг. — на Смоленскую землю). В отражении двух первых литовских набегов активное участие принимал Александр Невский. Набег преимущественно затронул окраины Новгородской земли и Торопецкую волость.[88] Именно по этой причине к 1246 г. Александру Ярославичу удалось распространить влияние на Витебск: «…сына своего поимя из Витебска…»[89]

Надо сказать, что за все 40-е гг. ХIII в. летописями не зафиксировано ни одного литовского набега на Полоцкую землю, и Александр ни разу не помогает своему тестю. И это происходит в то время, когда, как только что подчеркивалось, усиливаются набеги на противников литовских князей. Следовательно, в Полоцке в 40-е гг. произошли существенные изменения, повлиявшие на внутриполитическую обстановку в княжестве.

Согласно Ипатьевской летописи, под 1252 г. в Полоцке появляется Товтивилл, князь, происходивший из жмудской ветви литовской династии.[90] Таким образом, можно говорить о том, что между 1239 и 1252 гг. в Полоцке произошла смена династий. Прежде всего возникают вопросы о датировке вокняжения в Полоцке новой династии, поскольку датировка вокняжения между 1239 и 1252 гг. ясности большой не вносит из-за слишком большого временного промежутка.

В 1246 г. папа римский Иннокентий IV отправляет послание к некому Иоанну, королю русскому, в котором глава римской католической церкви просит русского князя благосклонно принять папских легатов.[91] На первый взгляд возникает мысль об отождествлении Иоанна с Даниилом Галицким. Однако Даниил по папским буллам известен, и он в них упоминается четко по, имени. Среди галицко-волынских князей никто по имени Иоанн не упоминается. То же можно сказать относительно Смоленского, Чернигово-Северского, Рязанского княжеств. Остается лишь полоцкий князь, носивший языческое имя Брячислав. В то время Брячислав действительно находился в сложном положении. Его зять Александр Ярославич был слишком занят внутренними делами Владимиро-Суздальской земли и новгородскими проблемами. Обращаться к Даниилу Романовичу Галицкому значило становиться в зависимость от этого сильного княжества. Поэтому в данной ситуации вполне естественным выглядит обращение к Римской курии.

Данная булла помогает более точно определить время вокняжения в Полоцке литовского князя Товтивилла: 1246–1252 гг. Именно с этими событиями можно связывать рассказ белорусско-литовской летописи о завоевании Полоцка. Согласно генеалогическим отступлениям Ипатьевской летописи, Товтивилл был братом Ердивилла к племянником жмудского князя Выкинта. В XIII в. жмудская ветвь литовского княжеского дома развила большую политическую активность. Мингайло, захватывавший Полоцк, происходил также из жмудских князей.[92] Если Мингайло и существовал, то, очевидно, он являлся братом Товтивилла.

3. Полоцкие уделы в XIII в.

Необходимо также отметить, что борьба происходила и за другие полоцкие уделы. Минская земля начиная с XIII в. перестала быть уделом Полоцкой земли и вошла непосредственно в домен полоцкого князя.

Иное положение занимал Друцкий удел Полоцкой земли. В нем все время сохранялись собственные князья. В то же время следует заметить, что в первой половине XIII в. друцкие князья не упоминаются в качестве союзников полоцких князей в борьбе против литовской угрозы и немецких захватчиков. Никаких совместных акций полоцкий и друцкий князья не предпринимают. Друцкие князья совершенно не участвуют во внутриполитической жизни Полоцкого княжества. В западнорусской летописной традиции или, точнее говоря, в белорусско-литовской, сохранилась память о раздельном существовании Полоцкого и Друцкого уделов в XIII в.

Польский хронист М. Стрыйковский привел интересную родословную друцких князей (в данном случае приводится только начало):

• Роман Мстиславич Галицко-Волынский, ум. в 1205 г.

• Всеволод Мстиславич (Белзский удел)

• Александр Всеволодович Белзский

• Роман Александрович Волынский

• Михаил Романович

• Семен Михайлович (от этого князя пошла дальнейшая ветвь друцких князей)[93]

Эту родословную сравнительно редко использовали в специальной литературе. В основном она приводилась в генеалогических справочниках. Первым это сделал П.В. Долгоруков.[94] Н.А. Баумгартен в своих работах выступил категорически против подобных трактовок. Он считал, что князья Друцкие, действовавшие в XIV в., происходят от предшествующей ветви друцких князей (XII в.).[95] Правда, чем заполняется данный пробел, Н.А. Баумгартен не уточнил. Друцкий князь Семен Михайлович, впрочем, как и другие западнорусские князья, упоминаемые во II-м Белорусско-литовском летописном своде, Н.А. Баумгартеном как достоверная историческая персоналия не рассматриваются. Правда, надо заметить, что никаких серьезных аргументов в пользу своего мнения Н.А. Баумгартеном не приводится.[96] Между тем в свете приведенных выше рассуждений вопрос о происхождении друцких князей приобретает принципиальное значение. Для его выяснения и необходимо вновь обратиться к Хронике Стрыйковского.

Исследователи неоднократно отмечали, что М. Стрыйковский использовал весьма широкий круг русских и в особенности литовско-белорусских летописей.[97] В ряде случаев Хроника Стрыйковского сохранила уникальные сведения, неизвестные другим источникам. Например, Стрыйковским указан, пожалуй, самый ранний случай разгрома ордынцев русско-литовским войском.[98] Родословная друцких князей могла быть взята Стрыйковским из какого-либо неизвестного, не дошедшего до наших дней источника, достоверность которого определить сложно, но во всяком случае общий уровень достоверности «русских» известий Хроники по периоду XIII — пер. пол. XV вв. не позволяет с ходу ее отвергнуть.

Вторая редакция Белорусско-литовской летописи подробно излагает историю формирования территории Литовского государства в XIII в., затрагивая некоторые уделы Полоцкой земли, в частности Друцкий.[99] Упоминается и князь Семен Михайлович, что в свою очередь подтверждает известия М. Стрыйковского. Второй свод также содержит сказание о друцких князьях: великий князь Дмитрий сбежал от татар в Чернигов, а оттуда, услышав «ижь мешкають мужики без государя а зовутся дручане», пришел в их область, «зарубил» город Друцк и стал великим князек друцким (этот рассказ приведен в летописях Красинского, Рачинского и Румянцевской).[100]

Необходимо отметить, что в белорусско-литовских летописях не сохранилась родословная друцких князей, а вместо нее имеют место вышеприведенные глухие упоминания. Это объясняется тем, что литовской историографии XV–XVI вв. невыгодно было представлять древнее происхождение русских князей, в особенности сохранивших уделы на территории будущей Белоруссии. Польским историкам, наоборот, имело смысл использовать сообщения различных поздних южнорусских и западнорусских летописей. Типичный этому пример — «Русская хроничка» Стрыйковского.[101] В этой связи следует подчеркнуть, что два приведенных известия Белорусско-литовского свода вызывают определенные сомнения.

Вместе с тем, учитывая указанные возможности М. Стрыйковского относительно использования многих до нас не дошедших материалов и возможность использования составителем Белорусско-литовского свода некоторых западнорусских и южнорусских источников, также до нас не дошедших,[102] следует признать, что известие о вокняжении в Друцке новой династии представляется вполне реальным.

Теперь необходимо рассмотреть возможности захвата Друцка представителями той или иной княжеской линии. Из возможных претендентов на Друцк следует выделить следующие княжества: Галицко-Волынское, Владимиро-Суздальское, Смоленское, Чернигово-Северское, Муромо-Рязанское (хотя последний вариант представляется крайне маловероятным). В данном случае следует подчеркнуть однозначный вывод, вытекающий из сопоставления летописных текстов, — династия друцких князей не имела литовского происхождения:

1. Друцкие князья не фигурируют в качестве литовских Гедиминовичей ни в каких родословных (ни в польских и литовских, ни в русских).

2. Друцкие князья упоминаются как совершенно самостоятельная линия в первой половине XIV в. Далее белорусско-литовские летописи не настаивают на литовском происхождении друцких князей (хотя во многих случаях для белорусско-литовских летописей были характерны большие генеалогические примечания о литовском происхождении многих русских князей), а в данном случае специально подчеркнуто происхождение друцких князей от русского князя Дмитрия.

3. Друцкие князья в XIV в. проводили совершенно независимую от великих князей литовских политику (порой даже противоположную. Друцкий князь Иван принимал участие в татарско-русском походе Товлубия на союзника литовского князя, смоленского великого князя Ивана Александровича).[103] Таким образом, вариант с литовским происхождением должен быть полностью отвергнут.

Владимиро-суздальские князья теоретически могли захватить Друцк. Они обладали для подобной акции достаточной силой влияния. Однако данному утверждению противоречит целый ряд обстоятельств.

Во-первых, по истории Владимиро-Суздальской Руси того периода сохранились подробные летописные статьи во многих известных нам летописях. Поэтому такое событие, если бы оно и произошло, вероятнее всего, нашло бы отражение на страницах летописных сводов.

Во-вторых, генеалогия всех владимиро-суздальских князей хорошо известна. Среди князей ростовских, ярославских, углицких, переяславских, московских, тверских, суздальских, юрьевских, стародубских на указанный период не упоминаются князья не только с именами Дмитрий, но и Михаил.

В-третьих, владимиро-суздальских князей прежде всего интересовал Полоцк, а не южные земли полоцкого княжества.

Среди смоленских князей имена Михаил и Дмитрий не фигурировали.

Перечень смоленских князей того периода следующий:

• Мстислав Романович (убит в 1223 г.)

• Святослав Мстиславич (упом. в 1232 г.)

• Изяслав Мстиславич (упом. в 1236 г., 1252 г.)

• Ростислав Мстиславич (увезен в Венгрию в 1240 г., где и умер вскоре).

• Мстислав Давыдович Смоленский (княжил в Смоленске в 1223–1230 гг.). Многие историки генеалогии полагают, что он имел сына Ростислава, который действовал в Смоленске в 40-е гг. XIII в.[104]

Всеволод Мстиславич (княжил в Смоленске в 40-е годы и по некоторым данным скончался в 1246 г., т. е. спустя семь лет после своего вокняжения.[105]

Таким образом, приведенная выше генеалогия смоленских князей периода 20–40-х гг. XIII в. не дает возможности провести отождествление какого-либо смоленского князя с Дмитрием или Михаилом Друцкими. Генеалогия черниговских князей того периода в отличие от всех предшествующих генеалогий дает больше возможностей для сопоставления и анализа.

Для периода конца 30-х — начала 40-х гг. XIII в. генеалогия черниговских князей такова:

сыновья черниговского князя Владимира:

• Борис Владимирович

• Давыд Владимирович

• Андрей Владимирович

• Святослав-Дмитрий Владимирович

(Р.В. Зотов в своем исследовании указывает, что эти князья были сыновьями черниговского князя Владимира, умершего в начале XIII в.)

Из числа других черниговских князей этого периода наиболее известны: Михаил Всеволодович (убитый татарами в Орде в 1246 г.);[106] Мстислав-Федор Глебович, бежавший из Чернигова в 1239 г. в канун Батыева погрома Чернигова;[107] Всеволод-Лаврентий Ярополкович, княживший в Чернигове во второй половине XIII в.;[108] Всеволод-Семион, удельный черниговский князь, активно боровшийся с литовцами;[109] Олег Курский, участвовавший в битве на реке Калке в 1223 г.;[110] Святослав Трубчевский. Никто из вышеперечисленных князей не подходит для захвата Друцка в 40-е гг. XIII в.

У Михаила Всеволодовича летописцы и составители различных родословий перечисляют следующих сыновей:[111] Ростислав, Роман, Семион, Мстислав, Юрий. Как известно, в самом начале 40-х гг. сыновья Михаила Всеволодовича находились на Руси. Сам же Михаил Всеволодович отсутствовал.[112] В этой связи призвание Семиона представляется вполне вероятным, поскольку Ростислав был полностью погружен в западноевропейские и галицко-волынские дела. Роман являлся прямым наследником своего отца на черниговском княжеском столе.[113] Призвание (или захват — в точности картину восстановить не представляется возможным) могло быть осуществлено только в момент галицко-черниговской войны.

Галицко-черниговская война происходила в период 1240–1246 гг. Именно тогда усилилась литовская активность. Поэтому вокняжение в Друцке представителя черниговской линии логичнее относить к первой половине 40-х гг. XIII в. (приблизительно до 1246 г.).

Вокняжение в Друцке князя, происходившего из галицко-волынской линии, думается, было невозможным исходя из следующих обстоятельств:

1. Подобный захват непременно был бы подчеркнут Ипатьевской летописью.

2. Если бы в Друцке княжил родственник галицко-волынских князей, то он должен был обязательно участвовать в галицко-литовской войне 1252–1254 гг.

3. Приведенная М. Стрыйковским родословная имеет ряд генеалогических несообразностей. Александр Всеволодович Белзский скончался в конце 30-х гг. XIII в. Семион Михайлович Друцкий по определению Белорусско-литовского свода правил в 60-е гг. ХIII в. Смена за 20 лет двух поколений представляется маловероятной. Тем более существование такого князя, как Роман Александрович, летописными сводами не подтверждено.[114]

В отношении Дмитрия Друцкого можно сказать следующее: существование такого князя другими летописями не подтверждается. В XIV в. среди друцких князей существовал Дмитрий (друцких князей с таким именем было несколько). Вероятно, составитель Белорусско-литовского свода не располагал точными данными о захвате Друцка представителями черниговской линии. В то же время составитель располагал данными о бегстве киевского наместника Дмитрия. В результате получилось соединение нескольких исторических событий в единое целое.

Вокняжение в Друцке представителя другой княжеской династии сыграло важную роль в последующей истории Друцкого удела. Это прежде всего обеспечило определенную независимость этого удела от Великого княжества Литовского. Белорусско-литовские летописи свидетельствуют о достаточно независимой политике, которую вели друцкие князья на протяжении всей второй половины XIV в.[115]

В историографии данный вопрос подробно не рассматривался. Только В.Е. Данилевич пришел к вполне определенным выводам. По его мнению, Друцк был завоеван Литвой между 1239 и 1246 гг.[116] Все приведенное выше показывает, что на самом деле никакого завоевания Полоцкой земли со стороны Литвы не происходило. Скорее, шел процесс иного рода: в период некоторого ослабления Полоцкой земли происходило вокняжение представителей других княжеских линий. При этом уделы сохраняли самобытность и самостоятельное развитие.

4. Полоцк и образование Великого Княжества Литовского

В начале 40-х гг. XIII в. окончательно оформился литовско-русский этнический характер нового государства. Подобная двойственность оказала большое воздействие на политическую ситуацию в Полоцкой земле. В конце 40-х — начале 50-х гг. в Полоцке к власти пришел князь, происходящий из жмудской линии, Товтивилл. Он упоминается составителем Ипатьевской летописи под 1252 г.[117] Новый князь держался по отношению к литовскому князю Миндовгу независимо и проводил совершенно самостоятельную политику. На этой почве в 1252 г. между Миндовгом и Товтивиллом вспыхнул конфликт.[118]

Необходимо сказать, что в дореволюционной и советской исторической литературе бытует мнение о начале литовского периода в истории Полоцкой земли с 1252 г.[119]

Приход Товтивилла к власти отождествляется с литовским завоеванием.

В.Е. Данилевич отмечал: «К сожалению, почти полное отсутствие сведений о Полоцкой земле за вторую четверть XIII столетия не дает возможности точно установить время завоевания Полоцка литовцами…»[120] В.Б. Антонович рассматривал Полоцк в середине XIII в. как полунезависимую политическую единицу.[121] Подобного же мнения придерживался Батюшков в своей истории Белоруссии и Литвы.[122] М.К. Любавский считал, что Полоцк в середине XIII в. «сделался как бы вассальным владением великого князя литовского. Это положение вещей продолжалось некоторое время и при преемниках Товтивилла».[123]

В советской исторической науке наиболее полно история Полоцкой земли была освещена в работах В.Т. Пашуто и Л.В. Алексеева. В.Т. Пашуто рассматривает вокняжение Товтивилла в качестве признака завоевания Полоцка литовцами.[124]

Л.В. Алексеев в своей работе «Смоленская земля» считает период с 1239 г. в истории Полоцкой земли особым, который нуждается в отдельном рассмотрении.[125]

Более обстоятельно и с позиций научного анализа подошел к данной проблеме известный современный белорусский историк М. Ермалович. В своей работе по истории Полоцкой земли М. Ермалович выдвинул тезис о начале с 1239 г. нового периода в истории Полоцкого княжества. По мнению историка, с этого времени активно происходит процесс сближения полоцкого и литовского регионов. В этой связи княжение Товтивилла приобретает особый интерес.

Товтивилл происходил из жмудской линии литовских князей. Он был племянником известного литовского князя Выкинта. Вышеупомянутый Мингайло являлся братом Товтивилла.

Происходившие в конце 40-х — начале 50-х гг. XIII в. события не могли остаться вне поля зрения галицко-волынского князя Даниила Романовича. Статья Ипатьевской летописи под 1252 г. показывает, что Даниил и ранее поддерживал контакты с новым полоцким князем Товтивиллом.[126] Последнее обстоятельство особенно важно, поскольку показывает, что полоцкий князь поддерживал отношения с главными противниками Литвы.

М. Стрыйковский в своей Хронике приводит небезынтересный факт: крещение Товтивилла по православному обряду.[127]

В.Е. Данилевич следующим образом оценил деятельность Товтивилла: «Вообще Товтивилл усвоил себе многие взгляды и стремления полочан, и это должно было способствовать тому, что он стал на сторону русской партии в новом литовско-русском государстве. Но были еще и другие причины, заставившие Товтивилла поступить таким образом. Подчинение Литве не могло быть приятно русским и должно было вызвать в них желание освободиться от зависимости. Поэтому мы видим, что даже в молодом, только сформировавшемся Литовско-русском государстве замечается разлад между двумя народностями, вошедшими в состав его, и с первых же моментов образования этого государства резко замечаются сепаратистские стремления русских… При таких условиях неудивительно, что среди литовских князей стала замечаться реакция против самовластия Миндовга. Почин в этом деле принадлежит Товтивиллу, Эрдивиллу и Виконту…»[128] Думается, что это пространное объяснение нуждается в существенных комментариях. Прежде всего следует отметить, что В.Е. Данилевич исходил из факта завоевания Полоцка литовцами. А Товтивилла историк рассматривал как вассала Миндовга.

Итак, полоцкие князья Товтивилл и Ердивилл обратились за поддержкой к Даниилу Галицкому. Миндовг пытался отговорить Даниила от поддержки полоцких князей. Однако галицко-волынский князь стоял на своем. Причем надо отметить, что Даниил и Василько, согласно Ипатьевской летописи, направляли совместные усилия на борьбу с Литвой.[129]

В ответ на попытки Миндовга прийти к согласию Даниил и Василько развернули активную подготовку антилитовской коалиции: «Даниилу же и Васильку пославшима Выкыньта во Ятвязе и во Жемоите, ко немцем в Ригу… Немце хотят возстати на помощь Товтивиллу…»[130] Какие цели преследовал Даниил, начиная войну с Миндовгом? Дело в том, что после татарского нашествия большая часть территории Руси оказалась под татарским владычеством. Проводить традиционную политику в отношении Южной Руси, земли которой были очень сильно разорены, с одной стороны, к максимально подчинены татарам — с другой, оказалось крайне затруднительно. Единственным свободным «простором» для внешней политики оставались западнорусское и «международное» направления (т. е. связи с Венгрией, Польшей, Чехией, Ватиканом и т. д.). Полное подчинение Полоцка Миндовгу означало для Даниила окончательную потерю русского направления. Только эти расчеты могли побудить Даниила вмешаться в полоцкие дела и оказать Товтивиллу существенную помощь.

Решительные действия имели особый смысл и для Миндовга. Отстранение Товтивилла и Ердивилла от полоцкого княжения для литовского князя имело большое значение: в конце 40-х гг. XIII в. произошло укрепление Литовского государства. У Миндовга возник соблазн распространения литовского влияния на западные области Руси, в данном случае на Полоцк. Вокняжение в Полоцке Товтивилла давало некоторые надежды Миндовгу. Однако события развивались по другому пути. Единственным выходом в сложившейся ситуации для Миндовга было отстранение Товтивилла от полоцкого княжения.

Даниил и Василько Романович первыми открыли военные действия против Миндовга. Они напали на Черную Русь и захватили много городов, принадлежащих литовскому князю.[131] В то же время жмудский князь Выкинт прислал известие следующего содержания: «яко немце хотят возстати на помощь Товтивиллу».[132] Получив такие сведения, Даниил отправил Товтивилла против Миндовга.[133] Товтивилл сильно опустошил владения Миндовга. После этого он отправился в Ригу. Немцы, в интересах которых было поддерживать неурядицы между литовскими к русскими князьями, приняли Товтивилла с большим почетом. Однако на помощь ему не спешили, выжидали.[134] Товтивилл, желая добиться их расположения, принял католичество. Между тем Миндовг предпринимал активные действия с целью раскола коалиции. Он прислал в Ригу послов, убеждая ливонского магистра убить или изгнать Товтивилла. В конечном итоге ливонский магистр принял сторону Миндовга. Товтивилл вынужден был бежать из Риги. После бегства оттуда Товтивилл отправился в Жмудь, где его хорошо принял Выкинт.

В то же время Ердивилл успел взбунтовать литовское племя ятвягов. Присоединив вспомогательные отряды из ятвягов и жмуди к имеющемуся войску, Товтивилл двинулся против Миндовга. Но Миндовг уклонился от решительного столкновения, в результате чего полоцкий князь вернулся ни с чем.[135] Миндовг предпринял контрнаступление против Даниила и Товтивилла и осадил последнего в городе Твиремети, но тот также отбил все атаки Миндовга.[136]

В 1253 г. Даниил предпринял новое наступление. Он опустошил владения Миндовга. Но данное предприятие принесло немного пользы Товтивиллу. Требовались кардинальные меры, способные изменить ситуацию качественным образом, иначе говоря, предприятие, которое имело бы своим результатом возвращение полоцкого престола Товтивиллу. Против Миндовга объединилась огромная коалиция, в состав которой входили: собственно галицко-волынские князья (Даниил и Василько), жмудские князья, литовское племя ятвягов, Товтивилл и Ердивилл. В состав коалиции не входили удельные полоцкие князья: друцкий, витебский, слуцкий. Вероятно, эти князья исходили из соображений целесообразности. Для них изгнание Товтивилла с полоцкого стола открывало большие политические перспективы. Возникала возможность усиления собственной власти, а для Витебского удела — возвращение династии на полоцкий стол. Только эти обстоятельства могут объяснить отсутствие упоминаний в Ипатьевской летописи об этих князьях.

Миндовг сначала попытался расколоть союз, поскольку бороться с огромной коалицией литовскому князю было не по силам. Он отправил послов к Даниилу с предложениями о мире. Даниил ответил категорическим отказом.[137] Тогда Миндовг склонил на свою сторону ятвягов и жмудь путем подкупа.[138] Вскоре после этого Даниил прекратил оказывать помощь Товтивиллу, хотя полоцкий князь по собственной инициативе принимал участие в некоторых предприятиях галицко-волынского князя.

В конечном итоге обе стороны вынуждены были согласиться на переговоры. Выработанный договор носил компромиссный характер. Миндовг в определенной степени добился нейтрализации активности Даниила на полоцком направлении. В свою очередь литовско-русский князь делал Даниилу серию уступок. В Полоцк возвращался Товтивилл.[139] Таким образом, Полоцк вновь приобретает статус самостоятельного княжества. Вся Черная Русь подчинялась Роману Данииловичу, естественно, с условием вассальной зависимости от Миндовга. Один из сыновей Даниила, Шварн, женился на сестре Войшелка, старшего сына Миндовга. Как видим, мирный договор закладывал основы для последующего галицко-литовского сближения.

Известный украинский историк В.Б. Антонович в определенной мере считал, что противоречия внутри самого Литовско-Русского государства и послужили одной из причин конфликта 1252–1254 гг. Ученый также остановился на мирном договоре. Он полагал, что данное соглашение было выгодно скорее литовскому князю, чем Даниилу, поскольку «семья, вокняжившаяся в Литве, становилась в родственные связи с представителями сильнейшего русского стола: наследники Миндовга приобретали в Галиче точку опоры для внутренней борьбы с литовским элементом внутри слагавшегося государства и могли, таким образом, с помощью русского элемента усилить свое влияние на литовские племена…».[140] Более обобщенную характеристику дал М.К. Любавский в своих исследованиях: «…Однако, в конце концов, не Галицко-Волынская земля заняла первенствующее положение и явилась в роли объединительницы Западной Руси и Литвы, а именно Литва… Здесь действительно существует несколько важных причин…»[141] Далее ученый выделил эти причины:

1. Белая Русь имела гораздо более географической связи с Литвой, чем с Малой Русью.

2. Белую Русь и Малую Русь разделяли лесисто-болотистые дебри Полесья. Благодаря этому между ними не было почти никакого жизненного общения, которое обычно создает политические связи.[142]

В советской историографии этому событию оценки были даны целым рядом историков. В частности, В.Т. Пашуто в своей работе, посвященной образованию Литовского государства, высказал мнение, что победа Миндовга в конфликте 1252–1254 гг. была полной и окончательной.[143]

Известный белорусский историк М. Ермалович полностью согласился с В.Т. Пашуто.[144]

На наш взгляд, основная причина, помешавшая галицко-волынскому князю достичь победы, заключалась в скованности внешнеполитической деятельности, наступившей в результате установления татарского ига. Выше отмечалась уже скованность внешней политики в территориальном смысле.

Как бы то ни было, Даниил Галицкий зависел от золотоордынского хана. Подчинение Полоцкой земли Даниилу Галицкому означало и распространение татарского влияния на нее, что для западнорусских князей было совершенно неприемлемо. По этой же причине объединение вокруг галицко-волынских князей любых русских земель, не плативших дани в Орду, было невозможным. Именно «татарский» фактор сыграл в данном случае роковую роль. С другой стороны, золотоордынскому ханскому двору также было невыгодно возникновение на юго-западе и западе Руси сильной державы.

Вскоре после окончания войны 1252–1254 гг. возвращенный на полоцкое княжение Товтивилл вынужден был занять по отношению к Миндовгу более лояльную позицию. Со временем Товтивилл попал в фарватер литовской политики. Это выразилось в участии полочан во всех крупных акциях литовского великого князя. Так, в 1258 г. литовцы и полочане, вероятно, по требованию Миндовга предприняли совместный поход в Смоленскую землю и взяли «войщину на щит».[145] Это сообщение содержит Воскресенская летопись.[146] Таким образом, участвуя в акции литовского князя, Товтивилл пошел на конфликт со Смоленским княжеством. Как следствие этих действий полоцкого князя могло наступить значительное обострение отношений с Владимиро-Суздальской землей. Именно этой причиной объясняется новый маневр Товтивилла.

Под 1262 г. составитель Никоновской летописи сообщает: «Того же лета поиде князь велики Ярослав Ярославич, внук Всеволож, и князь Дмитрий Александрович, внук Ярослава Ярославича, с шурином своим с Константином, и Товтивилл Полоцкий…»[147] на Юрьев Ливонский. В этом походе Товтивилл фактически полностью примкнул к Александру Невскому, хотя надо учитывать одно обстоятельство: в начале 60-х гг. XIII в. между Миндовгом и Александром Невским был заключен мир.

Необходимо отметить, что несмотря на возрастание власти Миндовга в начале 60-х гг. XIII в., Товтивилл, идя на многочисленные уступки, с одной стороны, все-таки старался сохранить независимость Полоцкого княжения, с другой стороны. Между тем в начале 60-х гг. XIII в. наступала пора потрясений как для молодого Литовско-Русского государства, так и для Полотчины. Согласно Ипатьевской летописи, литовская усобица началась следующим образом. В конце 1262 г. Миндовг отправил Довмонта в поход на Брянск. Сам же тем временем нанес оскорбление жене Довмонта. Последний, будучи не в состоянии исправить дело, бежал к жмудскому князю Тройнату.[148] Момент был выбран удачно: именно в это время Миндовг возвращался из похода на Русь. Заговорщики напали на Миндовга и пронзили его копьями.[149] В заговоре принимал участие и Товтивилл. В результате заговора произошло вокняжение Тройната на великом княжении литовском: «…а Тренята нача княжити во всей земле литовской и в жемоите и посла по брата своего по Товтивилла до Полотьска…»[150] В данном случае результатом убийства Миндовга было вокняжение на литовском престоле жмудской линии. При всей своей лаконичности Ипатьевская летопись сообщает важный факт, а именно указывает на родственную связь Товтивилла с данным представителем жмудской линии. Выше отмечалось происхождение Товтивилла из жмудской княжеской династии. Последнее упоминание более точно проясняет ситуацию: Тройнат и Товтивилл были братьями,[151] и, следовательно, полоцкий князь должен был принимать непосредственное участие в заговоре против Миндовга. Другие летописи описывают усобицу 1263 г. в несколько ином свете.

Версия Новгородской 1-й летописи следующая: «В лето 6771 г… в Литве бысть мятеж Богу попущьшю на ни гнев свои; вьсташа сами на ся, и убиша князя велика Миндовга свои родици, свьщавшеся отаи всех… распревшеся убоици Миндовгови… убиша добра князя полотьского Товтивилла, а бояры полотьскыа исковаша и просиша у полочан сына Товтивилова убити же; и он вбежа в Новгород с мужи своими. Тогда Литва посадиша свои князь в Полотьске, а полочан пустиша, которых изымаша со князем их, и мир взяша…»[152] Итак, Новгородская летопись дает два ценных добавления: Товтивилл имел сына, который бежал в Новгород.

По поводу событий 1263–1264 гг. в исторической литературе существует большой разброс мнений. М.К. Любавский полагал, что Тройнат посадил в Полоцке Герденя, которого изгнал впоследствии Изяслав.[153] Энгельман относит убиение Товтивилла и Тройната к концу 1264 г.[154] Немецкий историк Бонелль внес еще большую путаницу в хронологическую сетку данного периода; он относит договор Герденя к 28 сентября 1263 г. и убиение Товтивилла ставит после 1 марта 1264 г. Таким образом, получается, что Гердень вокняжился еще при жизни Товтивилла.[155] В.Е. Данилевич, основываясь на анализе русских и зарубежных источников, пришел к выводу, что полоцкий князь Константин Безрукий был ставленником жмудского князя Тройната и предшественником Изяслава, княжившего в 1264 г. в Полоцке в качестве ставленника литовского великого князя Войшелка.[156] В данном случае при изложении историографических мнений мы немного забежали вперед, так как это было необходимо для анализа приведенных выше летописных известий.

Итак, из сообщения летописей видно, что Товтивилл был вскоре убит при дележе наследства Миндовга своим братом Тройнатом. Это произошло приблизительно около 1264 г. Преемником Товтивилла, вероятно, был Константин. Это видно из папской буллы Урбана IV от 1264 г.[157] Из этой буллы следовало, что русский князь Константин подарил немецкому ордену в своем княжестве некоторые владения. Правда, уже осенью 1264 г. в Полоцке княжил Изяслав, признававший свою зависимость от Войшелка,[158] а в Витебске сидел другой, союзный князь Изяслав, также признававший свой вассалитет от Войшелка. Такое положение вещей продолжалось до конца 1264 г. Самым концом 1264 г. датируется грамота князя Герденя.[159] Такая быстрая смена князей была связана теснейшим образом с положением в самом Литовско-Русском государстве после убийства Миндовга. Дело в том, что после убийства Миндовга власть в государстве захватил жемайтский князь Тройнат. Основным соперником Тройната был старший сын Миндовга Войшелк. Вскоре после своего вокняжения Тройнат был убит, и литовский престол занял Войшелк. Это событие, видимо, произошло не раньше осени 1264 г.[160] Старший сын Миндовга в отличие от многих своих предшественников придерживался прославянской ориентации. Именно это и послужило основной причиной замены князей в Полоцке. До вокняжения Войшелка в Полоцке княжил Константин. Его некоторые историки причисляют к сыновьям Товтивилла,[161] хотя для такого построения нет ни малейшего основания. Этот вывод опровергается хотя бы тем, что Тройнат после убийства Товтивилла стал преследовать его сына и посадил на полоцкий престол Константина. Именно поэтому Константин никак не мог быть сыном Товтивилла. Как раз напротив, Константин должен был быть противником Товтивилла. Данный вывод также следует из характера летописной статьи 1262 г., в которой упоминается Константин, абсолютно не связанный с Товтивиллом.[162] В.Е. Данилевич на основании анализа летописной статьи пришел к выводу, что Константин был посажен Тройнатом на полоцкое княжение и что именно он был предшественником Изяслава.[163] Более определенно о происхождении Константина историк не высказался, лишь подчеркнув: «…о княжении Константина сохранилось мало сведений…»[164] О происхождении Константина писал известный генеалог Н.А. Баумгартен. Он считал Константина сыном полоцкого князя Брячислава или его ближайшим родственником.[165] Такой вывод известного исследователя княжеской генеалогии Рюриковичей и Гедиминовичей вполне логичен и вписывается наилучшим образом в картину внутриполитической истории Полоцкой земли. Ведь никаких точных данных о Брячиславе, кроме одного упоминания в летописи под 1239 г., нет. Отождествление  Брячислава с князем Иоанном под 1246 г., который упоминается в папской булле, гипотетично.

С другой стороны, наличие у Брячислава каких-либо сыновей становится в ранг чисто теоретического предположения. Поэтому и в данном случае обязательно следует сделать оговорку, что всякое отождествление князей с сыновьями Брячислава также весьма проблематично и очень предположительно.

Одно можно сказать определенно: Константин и Изяслав происходили из местной династии полоцких князей. Изяслав, по всей видимости, был тесно связан с группировкой Войшелка. Поэтому ему и удалось прийти к власти. Другой Изяслав был, вероятно, его ближайшим родственником, потому и получил витебский престол.

Итак, приблизительно список полоцких князей второй половины XIII в. можно определить следующим образом:

• Брячислав (упоминается в 1239 и 1246 гг.)

• Изяслав (упом. в 1264 г.) княжил в Полоцке

• Константин (упом. в 1264 г.) княжил в Полоцке

• Изяслав (упом. в 1264 г.) княжил в Витебске

Более подробно генеалогия полоцких князей второй половины ХIII в. будет рассмотрена ниже.

О конкретной деятельности этих князей ничего не известно. Грамота Герденя датируется 28 декабря 1264 г.[166] По мнению некоторых исследователей, с 1264 по 1267 гг. продолжалось правление Герденя. Однако источники не дают оснований для подобных утверждений (см. ниже).

Сразу после своего вокняжения Войшелк стал проводить прорусскую политику. В 1266–1267 гг. галицко-волынским князем Шварном Даниловичем и литовским князем Войшелком были организованы совместные походы против поляков.[167]

В конечном итоге, чувствуя противостояние литовской группировки, Войшелк удалился от дел и передал литовско-русское княжение Шварну Даниловичу.[168] Таким образом, в конце 60-х гг. XIII в. обозначилась перспектива объединения Галицко-Волынской земли и Литовско-Русского государства в одну единую державу. С возникновением такого объединения одновременно решалось несколько задач:

1. Значительное ослабление татарского господства.

2. Расширение внешнеполитического влияния нового государства. Но подобный исход не устраивал как золотоордынские круги, так и галицко-волынских князей, сторонников проордынской линии и, следовательно, жесткого курса по отношению к Литве. Шварн Данилович правил недолго и умер около 1269 г.[169] Войшелк был убит братом Шварна Даниловича, Львом Даниловичем, в 1267 г.[170] Таким образом, в самом конце 60-х гг. XIII в. эти деятели сходят с политической сцены. Как видно, в 1264–1269 гг. существовала благоприятная ситуация для ведения полоцким князем самостоятельной политики. Однако в это же самое время для полоцкого князя возникла новая сложность: претензии на полоцкие волости со стороны псковского князя Довмонта.

Дело в том, что во время литовской смуты нальшанский князь Довмонт бежал на север Руси и около 1265 г. появился в Пскове, там он крестился христианским именем Тимофей и стал псковским князем. Из летописей совершенно неясны причины начала усобицы.

В историографии сложилось мнение о том, что в 60-е гг. ХIII в. Полоцк принадлежал литовскому князю Герденю.[171] Н.П. Дашкевич, В.И. Данилевич исходили из грамоты, данной Герденем Риге и Готланду, в которой Гердень выступает в качестве посредника на переговорах Полоцка с Ригой.[172] Это заключение было сделано на основании следующих слов грамоты: «Князь Гердень… створы есмы мир промежи местеря и с ратманы рижьскыми, и с полочаны, и видьбляне тако како грамота написано…»[173] Как видим, в этом месте ничего не сказано о Гердене как о князе полоцком. В начале грамоты также ничего не говорится о Гердене как о князе полоцком: «Князь Гердень кланяется всем тем, кто видит сую грамоту…»[174] Обычно в подобных грамотах подчеркивалась принадлежность князя той или иной земле. О Гердене известно довольно много. Летописи и жития содержат подробные рассказы о его войне с псковским князем Довмонтом. Все редакции жития Довмонта приводят следующее известие: «…И по неколицех днех помысли ехати с мужи псковичи и пленити землю литовскую… Герденю же с своими князи дома не бывшу… Ополчився Гердень и Готорт, и Люмби, и Люгаило и протчии князи, в 7 сот погнаша в след Домонта, и хотяша его руками яти…»[175] В этом и других местах составители жития Довмонта не причисляют Герденя к полоцким князьям. Летописи, равно как и жития, дают такую же картину. Новгородская летопись сообщает: «Того же лета Домонт со псковичи… плени землю литовскую и княгыню герденеву… — и далее о Гердене — Гердень же со своими князи приехаша в домы своя… Гердень и Гоиторот и Люмби и Люгаило в семисот муж погнаша вьслед Домонта…[176] И ту бысть убиен князь литовьскый Горторт… а Домонт со псковичи повоеваша Литву и Герденя убиша…»[177] Итак, во всех трех случаях летописных упоминаний Гердень не связан с Полоцком. Напротив, составитель летописи стремится подчеркнуть связь Герденя с литовской землей. Данная тенденция в отношении Герденя проявляется во всех русских летописях, в которых в той или иной мере затрагивается история Западной Руси. Итак, все вышеприведенное позволяет прийти к выводу, что Гердень в 1264–1267 гг. не правил в Полоцке, и лишь в конце 1263 г. он выступил посредником на переговорах Полоцка с Ригой и Готландом.[178] В этой связи можно предположить, что в момент, когда Гердень выступал посредником на переговорах Полоцка с Ригой, в самом Полоцке отсутствовал князь, и как всегда бывает в подобных случаях, полоцкая знать находилась перед выбором. В конечном итоге выбор был сделан в пользу представителей местной династии и полоцким князем стал Изяслав. Известный исследователь белорусской средневековой истории А.Л. Хорошкевич определила время правления Изяслава: середина 60-х гг. XIII в.[179]

До нас дошла грамота Изяслава (она датируется А.Л. Хорошкевич 1265 годом), в которой он титулуется князем полоцким и, обращаясь в Ригу за подтверждением прежних договоренностей, сообщает, что находится в полной зависимости от литовского князя Войшелка:…а воли есми божий и в Молшелгове…»[180] С большой долей вероятности можно предположить, что Изяслав княжил как минимум до 1267 г., поскольку из истории Литвы известно, что Войшелк до конца опекал своих ставленников. Известно, что преемником Изяслава был Константин (возможно, как это подчеркивалось выше, его брат). Действия Константина в 1268 г. показывают, что он в этом году еще не являлся князем полоцким.[181] В.Е. Данилевич пришел к выводу, что Константин в 70-е гг. княжил в Полоцке.[182] Правление Константина ничуть не улучшило ситуацию в Полоцкой земле.

При Константине литовские набеги на Полотчину продолжались, под 1274 г. составитель Ипатьевской летописи сообщает о походе, организатором и инициатором которого стал галицко-волынский князь Лев Данилович. В Ипатьевской летописи сообщается: «Менгу-тимер же да ему рать, и Ягурчина с ними воеводу, и Заднепровьскыи князи все да ему в помочь Романа Дьбрянского и сыном Олегом, Глебом Смоленским…»[183] В числе участников похода на Литву совершенно не фигурирует князь Константин, хотя объективные обстоятельства, в которых оказалась в то время Полоцкая земля, как это следует из широко известного памятника литературы Древней Руси «Наказания Семена епископа Тверского», требовали такого участия Константина. Если участие Константина в антилитовском походе не имело места, то последнее позволяет предположить, что в 1274 г. полоцкого князя не было в живых.

В белорусско-литовских летописях сохранилось упоминание о захвате Полоцка псковским князем Довмонтом в период правления литовского князя Тройдена.[184] Сообщение отличается краткостью:…пануючи великому князю Троидену и князь великий Довмонт пришодши до Пскова, возмет город Полтеск и имет княжити на Пскове и на Полоцке…».[185] Данное известие другими источниками не подтверждается, поэтому довольно проблематично настаивать на его достоверности. Объективные обстоятельства, которые сложились в 70–80-е гг. XIII в., допускали подобную возможность. Дело в том, что на литовский престол вступил в 1270 г. новый князь Тройден, который начал проводить исключительно пролитовскую политику, поэтому вполне естественно, что отношения с Полоцком у Литвы сильно обострились. Этим вполне мог воспользоваться псковский князь Довмонт.

Что же касается других полоцких уделов, то их судьба в конце в XIII — начале XIV вв. малоизвестна. Более определенно можно сказать лишь о Витебске. В конце XIII в. в Витебске княжил сын полоцкого князя Константина Михаил, дававший грамоту в Ригу. В 1318 г. в Витебске, согласно хронике Быховца, правил Ярослав Васильевич, выдавший свою дочь за сына литовского князя Гедимина — Ольгерда.[186] В 1320 г. Ярослав Васильевич скончался, и витебский удел автоматически перешел к Ольгерду.[187] Ярослав Васильевич, судя по отчеству, был сыном витебского Василия, носившего языческое имя Изяслав. (Изяслав в качестве витебского князя фигурирует в грамоте полоцкого князя Изяслава от 1265 г. Риге и Готланду.) О Друцке, Минске и других более мелких уделах что-то определенное сказать невозможно из-за полного отсутствия каких-либо сведений.

5. Полоцк в составе федерации земель Великого Княжества Литовского в XIV в.

Во 2-м Белорусско-литовском летописном своде и Хронике М. Стрыйковского до нас дошло известие, которое относится к началу XIV в. (к 1307 г.), — о захвате Полоцка литовским князем Витенем.[188] При этом М. Стрыйковский ссылается на известия древних литовских и русских летописей. Н.Н. Улащик в своем исследовании призывал критически относиться к сообщению М. Стрыйковского, датировки которого постоянно отличались недостоверностью, но сообщения Румянцевской летописи, писанной по-польски, считал возможным принимать во внимание.[189]

Он подчеркнул следующее: «Летопись Археологического общества А.А. Шахматов относил к той группе летописей, к которой принадлежит Румянцевская, Рачинского и Патриаршая…»[190] Наблюдения ученого сближают Румянцевскую летопись и «Кройничку» со вторым Белорусско-литовским сводом. Следовательно, описание политических перемен, содержащееся в данных летописях, имеет под собой реальное историческое обоснование.

Однако сам факт захвата Полоцка литовским князем Витенем вызывает большие сомнения. Вероятнее всего, литовско-русский князь Витень оказал полочанам определенную помощь против немцев. И поскольку Полоцк в то время пребывал некоторое время без князя, то Витень посадил в Полоцке своего брата Воиня.

Поэтому вокняжение в Полоцке литовского ставленника можно рассматривать не как завоевание Полоцка литовцами, а как своего рода унию (объединение) Литовско-Русского и Полоцкого княжеств, так как впоследствии, находясь в составе Литовско-Русского государства, Полоцк, фактически пользуясь широчайшими правами автономии и самостоятельности, составлял русскую основу этого государственного образования.

От 1325 г. сохранилась грамота Гедимина, великого князя литовского, русского и жемойтского, в которой он жалуется на притеснения, чинимые в Полоцке ливонскими рыцарями.[191] Из грамоты видно, что Гедимин оказывал всяческое покровительство Полоцку.

Под 1326 г., согласно Новгородской 1-й, Супрасльской, Софийской 1-й летописям, Гедимин отправил к немцам послами полоцкого князя Воиня, минского князя Василия и князя Федора Святославича.[192]

«…Того же лета приехаша послы из Литвы, братия Литовьского князя Гедимона: Воини, Полотьскыи князь, Василеи, Меньскыи князь, Федор Святославич, и докончаща мир с Новгородци и с немцы…»[193] (другие летописные сообщения не противоречат этому известию). Известие показывает, что к середине 20-х гг. XIV в. Полоцк находился в составе Литовско-Русского государства и занимал в нем важное положение. Княжение Воиня продолжалось до начала 40-х гг. XIV в. Он упоминается в 1342 г., когда посылал своего сына Любка на помощь Ольгерду.[194] В период княжения Воиня Полоцк подвергался нападениям со стороны немцев. Известно, например, что в 1334 г. Ливонский магистр явился к Полоцку с большим войском.[195] Именно по этой причине великий князь Гедимин специально оговорил с немцами условия мирного договора для Полоцка.[196] Вероятно, Воинь умер после 1342 г. Прямых наследников Воиня летописи не упоминают. В.Е. Данилевич предположил, что наследником Воиня был сын Гедимина Наримонт-Глеб. Это предположение было сделано на том основании, что на одном из договоров начала 40-х гг. XIV в. Полоцка с немцами сохранилась печать Наримонта-Глеба.[197] Однако такого факта совершенно недостаточно, чтобы делать подобные далеко идущие выводы. Наримонт-Глеб поставил свою печать на договоре в качестве одного из старших сыновей Гедимина. Следующим полоцким князем, получившим всеобщую известность, стал старший сын Ольгерда Андрей. Данное событие могло произойти не ранее 1345 г.,[198] так как именно в этом году великим литовским, русским и жемойтским князем стал Ольгерд, пришедший к власти в результате дворцового переворота. Псковские летописи показывают, что никто иной, как Ольгерд, имел теснейшие связи с Полоцком в начале 40-х гг. XIV в.[199]

Вокняжение Андрея Ольгердовича знаменует собой начало нового периода в истории Полоцкой земли, связанного с подъемом самобытности и самостоятельности края. По размаху деятельности Андрея Ольгердовича можно сравнить только с двумя полоцкими князьями: Всеславом Брячиславичем (1044–1101 гг.) и Владимиром Полоцким (ум. в 1216 г.).

В 50–60-е гг. XIV в. Андрей Ольгердович в основном помогал отцу в проведении «русской» политики. Например, в 1359 г. Андрей предпринял поход на Ржеву, захватил город и посадил там своего наместника.[200] Многократно упоминаемый исследователь истории Полоцкой земли В.Е. Данилевич совершенно верно подметил одну очень важную особенность княжения Андрея: «Отношение Андрея к другим волостям Руси стояло в прямой зависимости от политических тенденций Ольгерда, и это заметно в отношениях к Смоленску, из-за которого Ольгерд приходил часто в столкновения с другим претендентом на него, Великим князем Московским…»[201] Слова Данилевича «зависимость» и «зависит» нельзя воспринимать буквально — как вассальную зависимость. Андрей, дабы сохранить автономию Полоцкого края, делал все возможное, чтобы его собственная политика не расходилась с курсом литовско-русского князя. Во всех летописных перечнях Андрей стоит на первом месте после Ольгерда. Этот факт свидетельствует о том, что Андрей по праву старшинства мог претендовать на литовско-русский великокняжеский престол. В во княжении Андрея был еще один весьма символический факт. Андрей являлся старшим сыном Ольгерда от первого брака, т. е. от Марии Витебской. По сути говоря, Андрей по женской линии был потомком витебских князей. В глазах полочан Андрей являлся продолжателем традиций прежних полоцких князей и их потомков. Самый активный этап деятельности Андрея Ольгердовича падает на период 70–80-х гг. XIV в. В 1368 г. Андрей предпринял набег на тверские волости: Хорвач и Родню,[202] которые принадлежали тверскому великому князю Василию Михайловичу. (В своем исследовании, посвященном формированию государственной территории Северо-Восточной Руси, В.А. Кучкин опроверг традиционную точку зрения о том, что данные волости входили в состав Смоленского княжества; им было показано, что эти волости входили в состав княжества Тверского.[203])

В 1368 г. и в 1370 г. Андрей принимал участие в походах отца на Москву. В 1373 г., согласно Симеоновской летописи,[204] Андрей вместе со своим дядей Кейстутом совершил набег на Переяславскую волость Московского княжества. Симеоновская летопись приводит любопытные факты: «…подвел втаю рать Литовьскую на град Переяславль…и иные князи мнози, а с ними воя многи, и Литва и Ляхи, и Жемоть…»[205] Данное упоминание показывает, что наряду с литовцами и русскими на стороне литовско-русского князя воевали также поляки, с которыми у многих князей Литовско-Русского государства, включая, естественно, Андрея, существовали связи.

Надо отметить, что Андрей Ольгердович, выступая против Ливонского Ордена в 70-е гг. XIV в., всегда опирался на помощь Кейстута. Так, например, немцы совершили набег на Полоцкую землю в 1375 г.[206] Тогда Кейстут и Андрей вместе с тремя другими сыновьями Ольгерда и с сыном Смоленского князя напали с трех сторон на Ливонию, опустошив земли Рижского архиепископа. В следующем, 1376 году, Андрей Ольгердович, не без поддержки Кейстута, совершил нападение на замок Розитея и в течение одной ночи выжег все окрестности.[207]

Выступления на стороне Кейстута имели глубокий смысл. Активно помогая Кейстуту, Андрей обеспечивал себе поддержку со стороны этого влиятельного князя. Источники позволяют сделать вывод, что начиная с 70-х гг. XIV в. влияние «Литовской партии» в Литовско-Русском государстве возрастало. В данном случае имеются в виду прежде всего младшие сыновья Ольгерда от второго брака. Они выступали за полное доминирование Литвы в Литовско-Русском государстве. Основным противником этой группы был полоцкий князь Андрей Ольгердович. Поэтому ему так важна была поддержка со стороны крупнейшего жмудского феодала (территория Жмудской земли занимала ½ территории самой Литвы). Однако поддержка со стороны Кейстута оказалась недостаточной. Перед самой смертью Ольгерда верх взяла «Литовская партия». Великим литовско-русским и жемойтским князем стал Ягайло. В русских и белорусских летописях сохранились следующие варианты статьи 1377 г.

Рогожский летописец сообщает: «Беяху сынове Ольгердовы: Андрей, Дмитрий, Костянтин, Володимер, Федор, Корибут, Скиригало, Ягайло, Свитригайло, Коригайло, Лугвений…»[208] И далее сказано: «…умирая приказа старейшему сыну своему Ягайлу, того бо возлюби паче всех сынов своих и того избра во всем братия его и княжения поручи…»[209] Симеоновская летопись полностью подтверждает известие Рогожского летописца. Белорусские к литовские летописи никаких подробностей о разделе земель Литовского государства не содержат.[210] Более того, в подавляющем большинстве летописей I-го и II-го свода подобный перечень вообще отсутствует. Только Летопись гр. Рачинского сообщает: «У Великого князя Ольгерда сынов было двенадцать: От первой жены, а от другой Тверитянки семь, а того суть имена: Андрей, Дмитреи, Костянтин, Володимер, Федор, Корибут, Скыргайло, Якгайло, Коригайло, Лукгвений, Швитрыгаило…»[211]

Как видим, и белорусско-литовская летопись называет Андрея старшим сыном. Отсутствие подобного факта в большинстве литовских летописей объясняется довольно просто: дело в том, что все эти летописи подверглись определенной обработке в литовской историографии, которой было всячески невыгодно показывать причины именно такого раздела земель Литовско-Русского государства — ведь правящей династией в XV в. в этом государстве была линия Ягеллонов. Поэтому в списке Рачинского возникла приписка о том, что престол в Вильно передали Ягайло по воле Кейстута.

Все это делалось литовскими историографами XV в., чтобы обойти стороной то ущемление прав, которое было допущено по отношению к Андрею Ольгердовичу. Более поздние летописи — Львовская, Никаноровская, Сокращенный свод 1493 г. — полностью подтверждают сообщения Симеоновской, Рогожской летописей, и список старших сыновей Ольгерда (т. е. всех носивших христианские имена) прослеживается везде, без всяких изменений. Следовательно, старшинство Андрея Ольгердовича можно считать бесспорным фактом. После смерти Ольгерда началось наступление на Андрея. Псковская 1-я летопись сообщает: «В лето 6885 прибеже Андрей Ольгердович в Псковь…»[212] Основываясь на хронике Быховца, С.М. Соловьев пришел к выводу: «В Полоцке по изгнании Андрея Ольгердовича[213] княжил сын Кейстута, Андрей по прозвищу Горбатый…» Однако более ранний источник — хроника Виганда (составл. в XIV в.) — не подтверждает сообщения хроники Быховца.[214] Поэтому можно предполагать, что Полоцк после изгнания Андрея перешел под непосредственное управление Ягайло. Андрей Ольгердович после своего изгнания полностью переходит на сторону Москвы. В 1378 г. он оказывал помощь Дмитрию Донскому в битве на р. Воже.[215] В 1379 г. Андрей участвовал в походе Дмитрия Донского на города Северской земли.[216]

В 1380 г. Андрей Ольгердович принял участие в Куликовской битве.[217] В 1381 г. в Литовско-Русском государстве началась ожесточенная политическая борьба. Попытка назначить в Полоцк в качестве великокняжеского наместника Скиргайло кончилась неудачей. Полочане просто не приняли нового князя (одного из ближайших к Ягайло его братьев). Между тем Кейстут, воспользовавшись подобной неувязкой, неожиданно напал на Вильно и захватил в плен Ягайло. Захватив силою великокняжеский престол, Кейстут опасался расправляться с Ягайло и решил возвратить ему свободу. Бывший великий князь получил в удел Крево и Витебск. Андрею же Полоцк был возвращен в удел. Однако вскоре Ягайло удалось победить Кейстута, и последний был убит. Все вернулось на круги своя. Между тем Ягайло не мог не понимать, что его положение в Литовско-Русском государстве крайне шатко. В связи с победой «Литовской партии» многие города Великого княжества постепенно выходили из подчинения центру (здесь в основном имеются в виду русские города).[218] Это прежде всего касалось Полоцка. Андрей был оппозиционно настроен по отношению к Ягайло. Единственным выходом в этих условиях был выбор одного из двух вариантов дальнейшего развития государства. Можно было пойти по пути православия, как это делали предшественники Ягайло, что означало безболезненную конфедерацию с Русью. Ориентация на русские земли гарантировала теснейшие связи между двумя частями в составе Литовско-Русского государства. Другой же путь — как сохранить единство государства — состоял в том, чтобы принять помощь извне, т. е. в данном случае со стороны Польши. В силу многих факторов Ягайло выбрал второй путь. Первый для него был слишком затруднителен хотя бы потому, что здесь пришлось бы уступать место другому. Подлинным лидером русских князей в составе Литовско-Русского государства являлся Андрей Ольгердович. Итак, ради удержания собственной власти Ягайло пошел на объединение с Польским королевством. В 1385 г. он отправился в Краков, чтобы обвенчаться с польской королевой Ядвигой.[219] Андрей решил воспользоваться отсутствием соперника и захватить Вильно. Был намечен грандиозный поход на Литву. Оформилась целая коалиция противников Ягайло в составе собственно Андрея Ольгердовича, орденских немцев, смоленского великого князя Святослава Ивановича. Таким образом, владения Ягайло подверглись нападению с трех сторон. С одной стороны прусские рыцари опустошали западные владения государства, Андрей занял один из городов Полоцкой земли с другой стороны, и, наконец, с третьей в наступление перешел Святослав Иванович, князь смоленский. Ягайло, встревоженный подобным развитием событий, срочно отправил в Литву Витовта и Скиргайло. Им удалось быстро остановить наступление коалиции. Андрей был выбит из Лукомля, немцы остановлены, а Святослав Иванович потерпел поражение в битве под Мстиславлем в апреле 1386 г.[220] После поражения союзников Полоцк был взят войсками Ягайло, а Андрей захвачен в плен. Поражение коалиции означало конец независимому развитию русских земель в составе Литовско-Русского государства и Литовско-Русского государства как такового в целом. После 1386 г. Литовско-Русское государство превратилось в Великое княжество Литовское с центром в Вильно. Доминированию Полоцкой земли в этом государстве по отношению к другим русским землям пришел конец. Новый  полоцкий князь Скиргайло был всего лишь бледной тенью своего предшественника и потому не мог бороться за самостоятельность своего удела. В 1389 г. началась борьба за Литовский великокняжеский престол между Витовтом и Скиргайло. Эта война окончилась победой Витовта, и Скиргайло лишился Полоцкого удела. Взамен он получил Киев.[221] В 1392 г. Полоцк потерял последнего князя, пользовавшегося относительной независимостью.[222] Надо отметить, что на территории Великого княжества Литовского в 90-е гг. XIV в. вновь появился Андрей. Однако прежнее его влияние было окончательно утрачено. Насколько можно судить на основании летописей, Андрей княжил в Пскове. В 1399 г. он упоминается в числе погибших в битве на р. Ворскле. Так окончилась жизнь одного из самых ярких полоцких князей.[223]

Хронология основных событий, касающихся политической истории Полоцкой земли в конце XII–XIV столетиях:

1185–1216 Княжение Владимира Полоцкого.

1216 Подготовка западного похода Владимира Полоцкого.

1229 Договор Смоленска, Полоцка, Витебска с Ригой и Готландом.

1239–1246 Княжение Брячислава Полоцкого.

конец 1240-х Вокняжение литовской династии в Полоцке.

1248–1264 Княжение Товтивилла.

1263 Убийство Миндовга.

1267–1269 Княжение Шварна Даниловича в Литве.

ок. 1268-ок. 1274 Княжение в Полоцке Константина Безрукого.

нач. 1280-х Завоевание Полоцка Довмонтом.

1307 Вокняжение Воиня в Полоцке.

1334 Нападение на Полоцк войска орденских немцев.

1349–1386 Княжение Андрея Ольгердовича в Полоцке.

1386–1392 Княжение Скиргайло в Полоцке.

1399 Гибель Андрея Ольгердовича на Ворскле.

Глава 2

Полоцк и гражданская война 30-х гг. XV в. в Великом Княжестве Литовском

В 1432 г. в Великом княжестве Литовском началась одна из самых продолжительных и кровавых внутренних войн за всю историю этого государства. Масштабы ее были таковы, что все соседи ВКЛ оказались втянутыми в ход боевых действий: немецкие крестоносцы, Силезия, Москва, Тверь, королевство Польское, татары, валахи и т. д. Взаимное ожесточение неприятельских сторон достигало порою невиданных пределов: уничтожение пленников, бойни мирного населения страны, публичные казни знатнейших лиц Великого княжества, заподозренных в измене, были обычным делом в ходе гражданской войны. Война эта оказала решающее влияние на изменения в политическом устройстве ВКЛ. Полотчина и Витебщина приняли в ней активнейшее участие, преследуя конкретные политические цели, и время от времени сами превращались в театр боевых действий. Война 1430-х гг. прошла историческим изломом через судьбу этих земель и надолго вперед определила характер их политического бытия. Для того чтобы оценить ту роль, которую сыграл Полоцк (и Витебск) в гражданской войне, а также результаты участия в ней для самих полочан, прежде необходимо обратиться к причинам начала широкомасштабного конфликта в Великом княжестве и общей расстановке сил на всем протяжении вооруженного противостояния.

Тематика войны 1430-х гг. не вызвала в исторической литературе каких-либо значительных дискуссий, но по сю пору определяющие исторические характеристики этой войны находят в историографии чрезвычайно разнообразные и порою даже взаимоисключающие оценки. Само обозначение ее имеет целый ряд вариантов. А. Левицкий пользовался определениями «бунт Свидригайло», «восстание Свидригайло»; иногда употребляет слово «бунт» и М. Косман, предпочитая, впрочем, термин «гражданская война».[224] Современный белорусский историк П. Лойко также придерживается наименования «гражданская война».[225] А вот в традиции советской историографии — термин «феодальная война», не объясняющий ни сути явления, ни исследовательского отношения к нему.[226] В зависимости от исследовательских целей первые два года правления великого князя литовского Свидригайло (1430–1432 гг.) и основные связанные с этим периодом политические события (союз с Орденом, борьба с поляками за Подолию, т. к. «Луцкая война», которую мы склонны рассматривать в качестве обыкновенного территориального конфликта между двумя различными государствами: королевством Польским и BKЛ) то отделяются от последующих лет его княжения, связанных собственно с гражданской войной — противостоянием сторонников Свидригайло и великого князя Сигизмунда Кейстутьевича. то произвольно объединяются с ними. Так, например, М. Косман выделял 1430–1432 гг. в качестве первого этапа последующего противоборства, а А. Левицкий считал борьбу за Подолию и Волынь 1430–31 гг. лишь предлогом, поводом, найденным, по его мнению, Свидригайло для развязывания войны против унии и католицизма.[227]

Что касается причин гражданской войны, то и здесь обнаруживается несколько концептуальных направлений. А. Левицкий настаивает на преобладании сугубо конфессионального фактора и расценивает действия Свидригайло как «антицерковное» (т. е. антикатолическое) выступление. По мнению этого исследователя, русские в ходе войны стремились прежде всего защитить свою веру, литовцы — добиться признания их государственного права, а поляки — включить Литву в состав Польши.[228] М. Ясинского, А. Вольдемара, М. Грушевского и Е. Охманьского можно отнести к сторонникам преобладания национального фактора; они рассматривают борьбу, начавшуюся в 1430 гг., в качестве противостояния «собственно-литовских» и «чисто русских земель», литовской и русской знати.[229] К. Стадницкий как бы мимоходом объединял оба этих фактора, видя в гражданской войне столкновение католической Литвы и православной Руси.[230] Наибольшее, пожалуй, количество исследователей обнаруживают у широкомасштабного конфликта времен княжения Свидригайло, условно говоря, национально-политическую основу. Среди них: Д. Иловайский, М. Любавский, Я. Натансон-Лески, В. Пичета, А. Пресняков, а из современных ученых — М. Косман. Суть указанной точки зрения состоит в том, что, во-первых, борьба русских земель ВКЛ, русской знати и простонародья (причем у Любавского «русскость» оппозиции, сторонников Свидригайло, в разных работах выражается то весьма резко, то с оговорками) направлена против политического господства Литвы, литовского боярства; во-вторых, против олицетворяющей литовское доминирование польско-литовской унии на городельских условиях 1413 г.; в-третьих, против колоссальных экономических и политических привилегий, полученных согласно этим условиям литовским боярством, привилегий, которые, по словам М. Любавского, «…внесли в недра Литовско-Русского государства национально-политический антагонизм между Литвою и подвластной ей Русью…»[231]

Одиноким зубром кажется М. Довнар-Запольский, который, полемизируя со сторонниками преобладания национального и конфессионального факторов, в частности с А. Левицким, выдвигает собственную, особую трактовку событий 1430-х гг. С точки зрения М. Довнар-Запольского, весь их ход определяло социальное начало: Свидригайло поддерживали русские князья и боярство, «не как известная национальность, но как класс населения…». В свою очередь им противоборствует на стороне Сигизмунда Кейстутьевича литовское боярство, более привилегированное по сравнению с русским, а также «мелкий служилый класс» — «демократический элемент его (Сиг. Кейст. — Д.А., Д.В.) владений».[232] В исторической литературе СССР и современной Белоруссии обнаруживается довольно расплывчатая и нечеткая позиция, представляющая собой нечто среднее между взглядами М. Любавского и М. Довнар-Запольского. А. Хорошкевич указывает в качестве фактора, способствовавшего возникновению предпосылок войны, «укрепление позиций литовских феодалов в русских землях ВКЛ в результате Городельской унии 1413 г.».[233] В анонимном (т. е. в коллективном) очерке истории Полоцка разделены цели борьбы самого Свидригайло — за великокняжеский престол, — и его сторонников («белорусских, украинских и русских православных князей и боярства») — за уравнение их прав с правами литовских феодалов.[234] П. Лойко называет в качестве причин войны правовую дискриминацию русской православной знати в привилеях Ягайло, и особенно в Городельской 1413 г., а также стремление Свидригайло осуществить на практике старую идею Витовта о создании сильного Литовско-Русского государства с опорой на православное ядро ВКЛ.[235]

Наконец, самостоятельная оригинальная концепция выработана К. Яблоновским. По мнению этого исследователя, в первые годы войны Свидригайло с Сигизмундом Кейстутьевичем основным фактором разделения Литвы на два лагеря был не национальный и не конфессиональный, а политический — древнее территориальное деление ВКЛ фактически на два великих княжения: Литву и Русь. Собственно, Яблоновский так и называет ВКЛ: «Литва-Русь». По его наблюдениям, среди сторонников Свидригайло было немало и литовцев, и, видимо, католиков.[236]

Подобная пестрота мнений не позволяет точно определить расстановку сил в ходе гражданской войны. Вот произвольный набор различных дефиниций двух противостоящих лагерей. Лагерь Свидригайло: «русская народность», «русские княжата и панята и некоторые паны литовские», «русская оппозиция», «оппозиция схизматиков», «полоцкие, киевские, витебские, луцкие феодалы», «широкий фронт русского населения, включавший князей, бояр, мелких феодалов… мещан» (др. автор присоединяет к последнему определению еще одно, дополнительное: «массы городского и сельского свободного люда»).[237] Наиболее осторожную и точную формулировку подобрал П. Лойко: «православная знать русских областей ВКЛ».[238] Но он не учел возможности участия в гражданской войне, как выразился М. Довнар-Запольский, «демократических элементов».

А вот что касается лагеря великого князя Сигизмунда, здесь меньше разногласий. Но только по той причине, что для определения его состава меньше было приложено исследовательских усилий и меньше информации доставляют современные источники — летописи и хроники. Для характеристики состава сторонников великого князя Свидригайло можно использовать множество разновременных списков, на долю же соратников Сигизмунда приходится значительно меньшее их количество. И то встречаются, мягко говоря, разночтения. Так, например, А. Левицкий давал радикальную дефиницию лагеря Сигизмунда Кейстутьевича: «вся католическая Литва»;[239] М. Любавский расширяет ее по национальному признаку: «литовцы и поляки»;[240] наконец, П. Лойко придерживается значительно более ограниченной версии, включая в партию Сигизмунда католических феодалов в основном литовского происхождения.[241]

Итак, анализ даже довольно ограниченного объема историографии позволяет сделать вывод: вопрос о том, между кем и кем, и по каким причинам шла гражданская война в Великом княжестве, далек от ясности. Попытаемся в общих чертах прояснить его. Прежде всего определим хронологические рамки гражданской войны: она началась не ранее августа 1432 г., когда по инициативе Короны в Великом княжестве был организован переворот, в результате которого Сигизмунд Кейстутьевич, князь Стародубский, провозгласил себя великим князем литовским, а Свидригайло вынужден был бежать в Литовскую Русь, также не отказавшись от великокняжеского титула. Поэтому все списки сторонников последнего, относящиеся к первым годам его княжения (1430 — пер. пол. 1432 г.), к гражданской войне отношения не имеют. В этот период вся знать Великого княжества обязана была поддерживать Свидригайло в его войне с Польшей — как своего сюзерена. А. Пресняков с полным на то основанием утверждал, что в борьбе за Подолию Свидригайло «действует от лица всего Литовско-Русского государства».[242] Тем более поляки сами нарушили мир вооруженным захватом нескольких литовских крепостей в Подольской земле. Окончание гражданской войны произошло в 1437 г., когда сам Свидригайло прекратил борьбу.

К маю 1432 г. относится договор Свидригайло с орденскими немцами, которому в исторической литературе придается чрезвычайно большое значение. Помимо очередного списка окружения Свидригайло текст договора содержит подтверждение со стороны городов.[243] Некоторые исследователи видят в этом свидетельство того, что Свидригайло опирался на мещан как на «общественный элемент», что при Свидригайло происходило «возвышение» мещанства.[244] Правда, М. Любавский оговаривается: «…едва ли это участие мещан не было вызвано стремлением сообщить договору с Орденом, так сказать, эквивалентную силу, ибо со стороны Ордена в договоре участвовали, кроме должностных лиц… и рыцарей… также и города…»[245] Действительно, вполне допустимо, что Свидригайло находил для своего правления опору в городских общинах, но почему именно в мещанах? В договоре указаны представители городов ВКЛ (в т. ч. и Полоцка), названные «landrichter» или «lantrichter». Желающие могут, конечно, переводить «landrichter» словом «мещане», но немецкий язык вряд ли это позволяет. Скорее, следует переводить земские судьи», «земские управители», с натяжкой — что-то вроде глав городских магистратов. Мещане здесь ни при чем. А. Дворниченко настойчиво проводит мысль о поддержке Свидригайло городскими общинами во время гражданской войны. Не оспаривая этого утверждения, хотелось бы отметить: аргументация исследователя недостаточна. А. Дворниченко полагает, что раз в летописи сказано о поддержке Свидригайло не только князьями к боярами, но и «землей», то, стало быть, его опорой были городские общины и волости. Доказательства исследователь черпает из прецедентов древнерусского социально-политического быта, не задумываясь о семантической динамике понятия «земля». Из его работ не становится ясно, кто и в какое время объединялся данным термином и почему сюда входят городские общины.[246] Впрочем, одно серьезное подтверждение активного участия городских общин, и именно мещан, в войне на стороне Свидригайло все-таки обнаруживается. В Слуцкой и Академической летописях указано, что во время Вилькомирского сражения 1435 г. на стороне Свидригайло пало «множество… князей, и бояр, и мещан (местичов)».[247] Указание прямое и однозначное — городские общины стояли за Свидригайло; однако надобно сделать оговорку: эти летописи — отнюдь не из числа древнейших,[248] и затруднительно было бы указать источник, откуда взято их составителями известие о мещанах.

Теперь уточним расстановку сил с национальной точки зрения. Вопрос усложняется тем, что в настоящее время среди белорусских историков бытует особая концепция этногенеза белорусов. Предполагается, что белорусский народ существовал в качестве отдельного этноса уже в эпоху раннего средневековья и имел этноним «литовцы», «литвины». В частности, И. Юхо приводит в доказательство последнего тезиса выдержки из источников начиная с конца XIV — начала XV вв.[249] Но источники времен гражданской войны 1430-х гг. позволяют полностью отвергнуть подобную точку зрения.[250] И. Юхо опирается на показания документов, в которых население ВКЛ выступает как сторона, представляемая своими государями в международных отношениях, — например, цитируется договор 1440 г. между Казимиром Ягеллоном и Великим Новгородом. Но в этом случае понятие «литвины» объединяет население ВКЛ не по этнической, а по государственной принадлежности. Приведенный И. Юхо в качестве еще одного примера список русских городов (конца XIV — начала XV вв.), в котором Крево, Слуцк, Друцк, Орша, Новогрудок, Борисов, Полоцк, Минск и Витебск одинаково отнесены к «литовским» городам, в качестве доказательства малопригоден. Сам список озаглавлен: «Список русских городов, дальних и ближних». Опубликовавший его М.Н. Тихомиров отмечал, что Борисов, Полоцк, Витебск, Друцк и т. д. попали в группу «литовских городов», поскольку к моменту создания списка они были включены в ВКЛ без признаков самостоятельности, как, например, «волынские города» или «киевские города».[251]

М.Н. Тихомиров указывает в качестве фактора, определяющего, что считать русскими городами, языковой принцип. Ведь в список вошли Крево, Вильно и Троки — хотя и литовские по этническому признаку, но с русским населением. А вот города чисто литовские, вроде Кайданова, — в список не включены.[252] Так являются ли поэтому Троки и Крево белорусскими городами? Е. Охманьский в специальном исследовании, посвященном определению восточных этнических границ собственно Литвы в эпоху средневековья, указал этот рубеж достаточно четко: Полоцк, Витебск, Орша, Мстиславль и Друцк остались восточнее этой линии, в составе Руси. К Литве XIV–XVI вв. Охманьский относит Вильно, Троки, Новгородок, Слоним, Волковыск, Гродно, Браслав, Минск.[253] Для времен гражданской войны белорусско-литовские летописи (в том числе и наиболее древние среди них — Супрасльская и Никифоровская) весьма однозначно различают «Русь» и «Литву». Вот характерный пример из Хроники Быховца: «На лето… князь великий Свидригайло, собравшися со князи русскими и з бояры, и со всею силою рускою и пойде ко Литве»; подобная же фраза в летописи Красинского: «тое ж зимы в другой раз князь великый Швитригаило собрал силу великую русскую и поидеть на Литву, а повоевали литовское земли много множество…»[254] Не менее четко этническое разделение и в польских хрониках Яна Длугоша, Мартина Кромера и Мачея Стрыйковского. Собственно, здесь не требуется особых доказательств, следует лишь открыть любую из этих хроник на любой странице, повествующей о войнах 1430-х гг. в ВКЛ, и указанное разделение буквально бросится в глаза. Один лишь пример: М. Стрыйковский, перефразируя Длугоша, пишет, что к 1432 г. литовская шляхта приобрела к Свидригайло стойкую неприязнь, по той причине, что он раздавал уряды «руссакам и Москве».[255] Столь же безапелляционно делят население ВКЛ на русских и литовцев немецкие хроники, например Хроника Конрада Битшина, продолжателя Дюсбурга, или Старшая Гохмейстерская Хроника, причем последняя наряду с русскими и литовцами выделяет и жмудинов (самогитов — samayten).[256] Не является исключением актовый материал. Блестящий пример этнического самосознания являет собою один памятник смешанного литовско-русского происхождения, который, будь И. Юхо прав, следовало бы считать «белорусским», — поручительство знатнейших людей ВКЛ перед королем Ягайло за взятых им в 1431 г. литовских пленников. Поручительство это начинается словами: «Мы, князья и бояре земель Литвы и Руси…»[257]

Итак, в середине XV в. на территории ВКЛ еще не сложилось единого белорусского этноса, но соседствовали литовский и русский народы. Условно можно называть русское население ВКЛ белорусами, поскольку, во-первых, процесс формирования этнических признаков уже шел, и, во-вторых, просто для удобства изложения, т. к. терминологические разночтения в данном случае принципиального значения не имеют. Но при этом необходимо помнить: во времена Свидригайло до появления собственно белорусов оставалось еще не одно столетие.

Выше уже говорилось, что многие историки отзывались о гражданской войне в ВКЛ как о битве двух народов: литвы и руси. Так ли это? Был ли лагерь Свидригайло чисто русским, или хотя бы в основном русским в этническом отношении? Источники, на первый взгляд, подтверждают это: как белорусско-литовские летописи, так и польские и немецкие хроники. Наиболее пространным источником по истории гражданской войны служат хроники Яна Длугоша, Мартина Кромера и Мачея Стрыйковского. Впрочем, Хроника М. Кромера самостоятельного источникового значения в данном случае не имеет: по периоду 30-х гг. XV в. Кромер, как показывает сравнение текстов, прилежно повторяет Длугоша, лишь сокращая и в ряде случаев стилизуя его.[258] Исторические сочинения Деция и М. Меховского (в отношении последнего имеется в виду «Польская Хроника», см. по изд. в Poloniae historiae corporis. — Basileae, 1582) не имеют информационной ценности по той же причине. Меховский, например, имел некоторые дополнительные, помимо Длугоша, источники по истории Польши и Литвы в XV в., но они вплоть до 1480 г. буквально утоплены в Длугоше.[259] Хроника М. Стрыйковского в большинстве случаев оказывается по данному периоду более краткой по сравнению с Длугошем, но в ряде мест она пространнее и весьма часто отличается от длугошевского изложения содержательно. У Стрыйковского обнаруживается значительное количество подробностей, неизвестных Длугошу, когда речь идет о ключевых моментах гражданской войны: о подготовке битвы при Ошмянах 1432 г., или, скажем, о походе Свидригайло на Литву в 1433 г.[260] Длугош не упоминает ни разгрома войском сторонников Свидригайло Сигизмундова гетмана Петра Монгердовича (Петряша Монтигирдовича), ни казни Сигизмундом Яна Монивида, соратника Свидригайло.[261] А. Рогов в специальном исследовании, посвященном источниковедению Хроники Стрыйковского, отмечал использование им по временам Свидригайло не только польских источников, но и «летописца типа Быховца и ряда других белорусских летописей». Рогов выделил некоторые известия, остальными польскими авторами не упоминаемые.[262] Помимо этого Стрыйковский совершенно по-иному, по сравнению с Длугошем, относится к материалу. У Длугоша способ изложения приближен к стилю средневековых хроник, у Стрыйковского наблюдается в большей степени манера работы историков Нового времени. Он источниковед, он сравнивает свидетельства различных источников, подвергает их критике, ему уже известны понятия большей и меньшей достоверности источника; сомневаясь в каком-либо факте, Стрыйковский по два, по три раза возвращается к его анализу.[263] Исходя из всего сказанного выше, Хронику М. Стрыйковского следует рассматривать как совершенно самостоятельный источник по истории гражданской войны 1430-х годов.

В вопросе о национальной принадлежности сторонников двух неприятельских лагерей Длугош и Стрыйковский как будто едины: и тот, и другой уверяют, что за Сигизмунда Кейстутьевича стояла Литва, а за Свидригайло — Русь, и им вторят белорусско-литовские летописи. В частности, Длугош пишет: после переворота в августе 1432 г. «…князь Сигизмунд получил под свою власть все замки литовские, как-то: Вильно, Троки, Гродно. Земли же русские, Смоленск, Витебск, князю Свидригайло остались верны».[264] Стрыйковский ему не противоречит. Описывая ситуацию, создавшуюся после поражения Свидригайло при Ошмянах, хронист замечает: Свидригайло бежал на Русь, где был принят русскими, «…а более всего смоленчанами, с которыми он потом воевал в Литве. Поэтому также руссаки полочане и киевляне приняли его князем, а Сигизмунд… во всей Литве, Вильно, Троках и других замках, а также в Жмудской земле легко водворился…».[265] Со времен А. Левицкого в научное обращение введено высказывание Краковского епископа Збигнева Олесницкого, противопоставившего «схизматиков-русских» и литовцев.

Но те же хроники и другие источники дают возможность представить круг ближайших к Свидригайло персон после 1432 г. Среди них немало знатных литовцев, и на этот факт исследователи уже неоднократно обращали внимание. Выше отмечалось «особое» мнение X. Яблоновского. А. Коцебу еще полтора века назад также назвал целый ряд случаев, когда среди доверенных людей Свидригайло обнаруживаются знатные литовцы. К выкладкам Коцебу необходимо отнестись со всем вниманием, поскольку они основаны на изучении чрезвычайно богатой источниковой базы: немецких актов XV в., принадлежащих канцелярии Ордена и собранных вместе кенигсбергским архивариусом Геннингом.[266] В известиях хроник сразу же бросаются в глаза имена Яна (Ивана) Монивида, спасшего Свидригайло от покушения на его жизнь и впоследствии казненного, воеводы виленского Дедигольда, попавшего в плен к Сигизмунду Кейстутьевичу в битве при Ошмянах вместе с воеводой трокским Монивидом и литовским маршалком Ромбольдом (Румбольдом), — причем последние два были также казнены Сигизмундом.[267] Но и другие активные сторонники Свидригайло, упорно называемые исследователями «русские князья», «русские феодалы», — были ли они на самом деле русскими? Если исключить зарубежных союзников Свидригайло, то без сомнения русскими можно назвать лишь пятерых братьев князей Семеновичей Друцких, упоминания которых встречаются в самых разнообразных источниках: Ивана Бабу, Ивана Путяту, Михаила Болобана (Лобана), Василия Красного и Дмитрия Секиру, носившего также, видимо, звание князя Зубревицкого.[268] А вот среди остальных «русских» князей большинство — сыновья или внуки чистейших литовцев, и могут быть приняты за русских лишь по православной форме их христианских имен (в первом или втором колене) и по славянизированному варианту княжеского звания (патрониму или топониму). Например, союзники-противники Свидригайло, князья Гольшанские (Михаил и Семен Ивановичи, а также Даниил Семенович, убитый под Ошмянами[269]), о которых речь еще пойдет ниже. — они же Ольгимунтовичи, представители литовского рода, чьи корни уходят во времена подревнее Гедиминовых. Или же князь Юрий (лет. Рачинского: Георгий) Семенович, активнейший соратник Свидригайло, призванный в 30-х гг. XV в. в Великий Новгород на княжение.[270] Тоже «русский князь», сын Лингвеня Ольгердовича, во крещении Семена. Или, скажем, «русские» князья Федор и Сигизмунд Дмитриевичи Корибутовичи Збаражские, оба сложившие голову в Вилькомирской битве 1435 г. (Федор был взят в плен, а затем утоплен).[271] Наконец, один из наиболее деятельных воевод Свидригайло, князь Александр Нос — по мнению И. Вольфа, представитель рода князей Пинских — Гедиминовичей.[272] И так далее: князь Юрий Михайлович Заславский — Гедиминович, переменчивый политик князь Олелько Владимирович — внук Ольгерда, князь Ярослав-Теодор Семенович-Лингвеневич… Делает ли православие за одно-два поколения литовца русским? Вряд ли. Чрезвычайно затруднительно было бы определить, на каком языке говорили все перечисленные князья и обычаев какого народа они придерживались. Их нельзя уверенно называть ни литовцами, ни русскими… Наиболее точный термин был введен А. Пресняковым: «литовско-русские князья».[273] Быть может, именно на уровне высшей, княжеской аристократии принятие православия и матримониальные связи более явно по сравнению с другими социальными группами населения ВКЛ индицируют начальные этапы формирования белорусского этноса.

Таким образом, с национальной точки зрения лагерь Свидригайло отнюдь не являлся монолитным. И сам Свидригайло, как бы специально в подтверждение этого, писал в одном из своих посланий конца 1432 г., что выступил в поход на Литву «по просьбе русских и литовских бояр и вельмож».[274]

«Социальная» концепция М. Довнар-Запольского была высказана им мимоходом и мимоходом же слегка обоснована тремя-четырьмя выдержками из источников. «Класс» литовского боярства, более привилегированного по сравнению с боярством русским («областным»), — искусственная, по сути дела, как раз в социальном смысле категория; кроме того, не введены пока еще в научное обращение источники, которые указывали бы, сколько и какого боярства было в войсках Сигизмунда Кейстутьевича и Свидригайло.

Зато «политическая» концепция X. Яблоновского не лишена, думается, оснований. Во-первых, на территории ВКЛ времен Витовта с 1432 по 1436 г. действительно существовало два великих княжества — Литовское и Русское. По сообщениям белорусско-литовских летописей, Свидригайло был объявлен «князьями русскими и боярами» великим князем русским.[275] Во внешних сношениях он также продолжал носить великокняжеский титул наравне с Сигизмундом. Во-вторых, перспективна сама идея анализа роли в гражданской войне «политического» фактора в широком смысле. Она дает целый ряд исследовательских направлений, которые мы здесь лишь попытаемся наметить, не отходя далеко от основной темы. В боярско-княжеской среде ВКЛ могла идти широкомасштабная борьба группировок кланового типа, доросшая в 1432 г. до стадии войны. Во всяком случае, бурная политическая биография Свидригайло, более тридцати лет войн и скитаний, установление связей с союзниками самого разного сорта при его широком и щедром характере уже ко времени вокняжения Свидригайло в 1430 г. обеспечили ему мощную плеяду  сторонников; те же князья Друцкие, как отмечал А. Дворниченко, связаны были со Свидригайло еще с 90-х гг. XIV в.[276] Все эти сторонники ориентировались на личность Свидригайло, к влияние их группировки было столь велико, что при избрании Свидригайло великим князем немецкий современник отмечал полное единодушие литовской и русской знати.[277] В дальнейшем, после переворота 1432 г., одна лишь данная группировка могла, вероятно, выставлять внушительную воинскую силу. Впрочем, все изложенные здесь соображения приходится пока оставить на гипотетическом уровне за недостатком доказательств.

Но этим отнюдь не исчерпывается «политический» фактор в широком смысле. Огромное влияние на ход гражданской войны оказала внешнеполитическая ориентация Свидригайло и Сигизмунда Кейстутьевича, действия их зарубежных союзников. Ни у кого из исследователей не вызывает сомнения то, что Сигизмунд Кейстутьевич был «креатурой поляков», получал от них военную и политическую помощь в обмен на покорность в вопросах, касающихся Подолии и возобновления унии. А. Левицкий склонен был гордиться заговором 1432 г. и свержением Свидригайло как «величайшим триумфом польской политики».[278] В то же время, согласно утверждениям польских хронистов и выкладкам А. Коцебу, верными союзниками Свидригайло как в его борьбе с поляками, так и на протяжении гражданской войны были орденские немцы. Они не только активно влияли на ход дел в ВКЛ, но и оказывали Свидригайло непосредственную военную поддержку. В 1435 г. гроссмейстер Ордена пал в битве под Вилькомиром, приведя войско на помощь «великому князю русскому».[279] Большую заинтересованность в делах ВКЛ проявили земли, лежавшие к востоку от рубежей Литовской Руси: поддержал Свидригайло князь Михаил Львович Вяземский, пришла к нему Городецкая рать с князем Ярославом во главе, а также «сила тверская» великого князя Бориса Александровича.[280] Предположительно Свидригайло мог получать помощь и из Новгорода Великого, где, как уже говорилось, княжил его ближайший союзник — князь Юрий Семенович-Лингвеневич; во всяком случае, еще в 1431 г. Свидригайло обеспечил себе твердый тыл, заключив с Новгородом мир.[281] По некоторым признакам сочувствовал ему Псков, принявший в 1434 г. из Литвы князя Владимира Данильевича.[282] Вовлеченной в дела ВКЛ оказалась и Москва. А. Рогов, встретив у Стрыйковского сообщение о том, что под Вилькомиром в распоряжении Свидригайло была «московская сила», усомнился: вряд ли великий князь Василий II мог оторвать часть своих войск от тяжкой борьбы с Василием Косым.[283] Другие исследователи дали этому известию больше веры.[284] А. Хорошкевич высказывала догадку об ориентации Свидригайло на сторонников великого князя Юрия Дмитриевича (а не Василия II), полагая, что борьба между «дядей и племянником» препятствовала «более существенной поддержке жителями Северо-Восточной Руси попытки украинских, белорусских и некоторых русских земель (?) ВКЛ отделиться от него и Польской Короны…». В действительности же Свидригайло получил самую существенную помощь, на которую он только мог рассчитывать. 20 марта 1434 г. Юрий Дмитриевич Звенигородский разбил в очередной раз Василия II.[285] Именно на содействие этого деятельного князя и талантливого полководца рассчитывал Свидригайло, от него ожидал помощи еще в 1433 г. и его победе теперь мог радоваться. Не позднее конца апреля 1434 г. один из сыновей Юрия Дмитриевича был отправлен к Свидригайло с ратью, и этот отряд пробыл в ВКЛ, видимо, до самой Вилькомирской бойни.[286] По всей вероятности, новый союзник в лице Юрия Дмитриевича Звенигородского и его сыновей был приобретен великим князем русским по той причине, что от Сигизмунда Кейстутьевича мог ожидать поддержки Василий II: мать Василия Васильевича, Софья Витовтовна, приходилась главному противнику Свидригайло племянницей, а сам Василий II был дружен с домом Витовта и побывал в 1430 г. на торжествах, которые должны были предшествовать так и не состоявшейся коронации Витовта. Надо полагать, сработал великий принцип дипломатии: враг моего врага — мой друг.

Таким образом, Великое княжество Литовское в середине 1430-х гг. испытывало вмешательство в свои внутренние дела сразу нескольких сильных соседей, и фактор политической воли Ордена, Твери, Москвы, а особенно Короны Польской сыграл в развитии событий гражданской войны одну из первых ролей.

Но хотелось бы и среди внутренних факторов, в той или иной мере способствовавших складыванию предпосылок к началу войны, выделить один в качестве главного. Имеется в виду конфессиональный фактор, на котором так настаивал А. Левицкий. В значительной степени трактовка стержня того конфликта, который и вызвал гражданскую войну, как социального или национального, при более глубоком анализе проблемы в целом, окрашивается в религиозные цвета.

Итак, рассмотрим социальный, или, что будет точнее, социально-политический фактор. В 1413 г. Ягайло и Витовтом была заключена гак называемая Городельская уния между Короной Польской и ВКЛ. Свидригайло — противник этой унии и нарушитель основных ее пунктов. Уже само избрание его великим князем литовским как будто — нарушение, поскольку в привилее Городельского сейма указано, что выбор нового государя для ВКЛ должен производиться с согласия не только короля польского и его преемников, но и «по совету с прелатами и панами Польши».[287] В свою очередь и литовцы должны были участвовать в утверждении нового короля польского. Но привилей отмечает это право литовских вельмож в такой форме, что оно оказывается ограниченным жизнью великого князя Витовта. После его смерти Свидригайло был избран в Литве и утвержден Ягайло без «совета» с польской шляхтой, что вызвало у поляков недовольство. Однако в правовой практике ВКЛ встречается норма, согласно которой каждое новое лицо, носящее титул великого князя, подтверждает привилеи, выданные своими предшественниками. Так например, привилей на Магдебургское право, выданный Ягайло городу Бресту в 1390 г., впоследствии был подтвержден Витовтом, Казимиром и Александром Ягеллончиком в 1408, 1440 и 1505 гг.[288] Предполагалось, очевидно, что сам акт унии также должен был быть одобрен каждым очередным великим князем литовским. Легитимно или нелегитимно избран был Свидригайло, поляки начали борьбу не из-за правовых вопросов, а по причине территориального конфликта в Подолии. Но после избрания именно от Свидригайло зависело утверждение нового акта унии, чего он никогда не собирался делать. Весь дух Городельской унии — антиправославный и, хотелось бы добавить, антиязыческий. Но отнюдь не антирусский. Шляхте «земель литовских» даруется ряд привилегий, которыми, как это не раз подчеркнуто в привилее, могут пользоваться только «…почитатели христианской религии, Римской церкви подвластные, не схизматики или другие неверующие».[289] В частности, православным вельможам отказано в праве занимать государственные должности и заседать в великокняжеском совете при обсуждении дел, касающихся «блага государства».[290] Достойной специального исследования была бы тема, касающаяся реального, практического выполнения этих пунктов Городельской унии при Витовте. Но даже если они выполнялись не вполне четко, то и в этом случае само существование подобных правовых норм должно было быть ненавистно православной знати ВКЛ. При Свидригайло появилась возможность ревизовать их. Новый литовский государь приблизил к себе «схизматиков» и раздавал им высокие должности. Я. Длугош и М. Стрыйковский связывают привязанность русских к Свидригайло с покровительством его православной церкви.[291]

Но правомерно ли отождествлять православных, или, как писали польские хронисты, «схизматиков» с русскими? Ни в коем случае. Даже сам Стрыйковский, нередко смешивавший эти два понятия, как бы «проговаривается» в отношении одного из событий Луцкой войны (1431): В Луцком замке «…русаки и литва, которые были с ними греческого вероисповедания», перебили всех поляков и католиков.[292] Приведенные выше имена литовско-русских князей, воспроизведенные источниками в православной форме, свидетельствуют о принадлежности значительной части литовской знати к восточной церкви. Было бы даже не столь удивительным, если бы в рядах сторонников Свидригайло обнаружились и язычники, причем язычники знатные. Христианство пустило крепкие корни в литовской среде лишь при Ягайло, в последней четверти XIV в. Еще после смерти Ольгерда (1377) литовцы справляли языческую тризну.[293] Городельский привилей разделил знатных людей ВКЛ не по национальному признаку, а по конфессиональному, четко противопоставив католиков всем остальным конфессиям.

Склонность польских и немецких хронистов, а также западнорусских летописцев подчеркивать поддержку, оказанную Свидригайло именно русскими, может быть объяснена следующим образом: во-первых, православие в первой половине XV в. для русских было религией исконной, традиционной и всеобщей. Среди литовцев греко-православный обряд принят был, надо полагать, меньшинством (по сравнению с обрядом римско-католическим) и не опирался на  многовековую традицию. Постепенная поляризация областей ВКЛ на католическую Литву и православные русские земли, ускорившаяся в период московско-литовских войн конца XV–XVI вв., могла заставить составителей поздних источников (польских хронистов от Длугоша (конец XV в.) до Стрыйковского (конец XVI в.), немецких хронистов, западнорусских летописцев) использовать в ретроспективном смысле конфессиональный признак в качестве национального атрибута, поскольку для их времен это соответствие было уже более очевидным, чем в первой половине XV в.

Наконец, прямые свидетельства источников говорят о накале религиозных страстей в ВКЛ времен Свидригайловых войн. Еще в период борьбы за Подолию православное население «обращало в пепел» католические костелы и уничтожало самих католиков.[294] В свою очередь при одном появлении польского католического войска «русины» (т. е. те же православные) разбегались и прятались в лесах со всеми своими семьями и имуществом.[295] Длугош отмечал, что во время осады Луцка обе стороны исполнились кровавой жестокости в отношении пленников.[296]

В 1435 г. по приказу Свидригайло в Витебске был заживо сожжен глава западнорусской церкви митрополит Герасим.[297] Ранее Герасим затевал распространение унии с папским престолом на Великое княжество. Отношение Свидригайло к этим планам не вполне ясно, но во всяком случае, он знал о них, и еще в 1434 г. папой Римским в качестве противника не рассматривался.[298]

Псковские летописи указывают на причину казни: были перехвачены некие «переветные грамоты» от Герасима к Сигизмунду Кейстутьевичу, иными словами, Герасимом готовился заговор против Свидригайло.[299] Можно предполагать, что трения между главой православной коалиции и митрополитом Герасимом могли возникнуть на основе непопулярности дела последнего в среде сторонников Свидригайло.

Подводя итоги, хотелось бы более четко сформулировать причины начала гражданской войны: среди внутренних факторов здесь выделяется фактор конфессионального раздора, в значительной степени подкрепленного условиями Городельской унии 1413 г.; весьма важную роль сыграла также внешнеполитическая ситуация, а именно вмешательство во внутренние дела ВКЛ целого ряда соседствующих держав, прежде всего королевства Польского и орденских немцев. Таким образом, в основе вооруженного противостояния 1430-х гг. в Великом княжестве лежит конфликт, который имеет смысл определять как конфессионально-политический.

Полоцк сыграл первостепенную роль в гражданской войне. П. Лойко в качестве предположения писал о Полоцке, как о столице Свидригайло, «столице Великого княжества Русского».[300] Указанное предположение белорусского исследователя целиком и полностью подтверждается свидетельствами источников. После счастливого спасения от рук заговорщиков, возглавленных Сигизмундом Кейстутьевичем, Свидригайло бежит именно в Полоцк. Некоторые западнорусские летописи сообщают о его бегстве «ко Полоцку и к Смоленску».[301] Но в ряде случаев имеется более точное летописное указание: «пошол на Русь… на Полтеск», «пошол к Полоцку княжити».[302] Не позднее 3 сентября 1432 г. беглец именно из Полоцка отправлял письма магистру Ливонского ордена.[303] После всякого очередного поражения (под Ошмянами, под Вилькомиром) Свидригайло неизменно направляется в Полоцк, собирать оттуда новые силы.[304] В его войсках было немало полочан, и множество их сложило головы в несчастном для их государя сражении под Ошмянами.[305] В Полоцке Свидригайло распускал свою армию по окончании походов на Литву, в Полоцке же назначал встречу отрядам орденских немцев.[306] Этот город упорно защищал дело великого князя русского, разбитого под Вилькомиром, и не сдался войскам князя Михаила Сигизмундовича, осаждавшего Полоцк и Витебск по приказу своего отца Сигизмунда Кейстутьевича, хотя под стенами его стояла в течение недели «вся сила литовская».[307] М. Любавский писал об особой верности по отношению к Свидригайло, проявленной тогда некими полоцким и витебским князьями Михаилом и Василием.[308] Однако в то время Свидригайло не имел достаточно сил, чтобы оказать поддержку своим полоцким сторонникам. В конце концов решимость к сопротивлению Сигизмунду Кейстутьевичу все-таки иссякла: «…полочане и витебляне, не слышевши соби помощи ни от кого, и далися великому князю Жыгимонту Кестутевичу».[309] Фактически после падения Полоцка и Витебска в 1436 г. шансы великого князя русского на победу свелись к нулю. Эти города были его главным оплотом, причем в большей степени — именно Полоцк, поскольку Витебск Свидригайло пришлось еще в 1433 г. брать, и там у него были, следовательно, не одни лишь сторонники.[310]

Что дал Полоцку Свидригайло, и почему город оказывал ему столь деятельную поддержку? Попытаемся ответить на этот вопрос, рассматривая в отдельности отношение к Свидригайло и его делу каждой социальной группы полоцкого населения. Полоцк являлся центром православной епископии, средоточием многочисленных православных церквей и монастырей. Следовательно, у проправославной политики великого князя русского в Полоцке должна была быть прочная поддержка со стороны многочисленного православного духовенства. Что касается князей и бояр (а судя по материалам так называемой Полоцкой ревизии 1552 г.,[311] Полотчина традиционно являлась центром боярского землевладения), то и первые (в т. ч. упомянутые уже князья Друцкие, располагавшие крупными земельными владениями на Полотчине и Витебщине), и вторые должны были поддерживать Свидригайло, во-первых, с точки зрения защиты православного дела, а во-вторых, добиваясь отмены невыгодных для них условий Городельской унии. В 1432 и 1434 гг. Ягайло и Сигизмундом Кейстутьевичем были даны привилеи, расширившие круг лиц, которые могли пользоваться рядом прав, содержащихся в условиях Городельской унии. Некоторые исследователи полагают, что эти привилеи удовлетворили многих сторонников Свидригайло и отбили у них охоту к дальнейшему продолжению борьбы, поскольку «…русская знать добилась сословного равенства с литовской аристократией».[312] Но М. Любавский считал, что привилей 1432 г. не оказал должного эффекта. Б. Пичета отмечал «половинчатость» этого законодательного акта, А. Пресняков подчеркивал, что условия привилея 1434 г. не привели к уравнению православной к католической шляхты по важнейшему принципу — принципу занятия государственных должностей.[313] Наконец, В. Каменецкий вообще выразил сомнение по поводу освоения привилея 1434 г. в реальной правовой практике.[314] Действительно, привилей 1434 г. если и был компромиссом, то довольно невыгодным для православной знати — права занятия государственных должностей она не получила.[315] Помимо этого обращает на себя внимание и чисто географическая ограниченность привилея: он относился к территории «…наших (Сигизмунда Кейстутьевича — Д.А., Д.В.) земель литовских и русских».[316] М. Любавский толковал эту странную географию как Литву и «соединенную с ней Русь в тесном смысле». Но, видимо, более корректным было бы считать, что законодательная сила привилея по данному определению распространялась на те территории, которые к 6 мая 1434 г. (дата утверждения привилея) контролировались Сигизмундом Кейстутьевичем. В отношении Литовской Руси это совсем немного — сюда не вошли Полоцк, Витебск, Орша, Борисов и Смоленск, находившиеся тогда под контролем Свидригайло. Но даже если принять трактовку Любавского, то и в этом случае полоцкая знать ничего по привилеям 1432–34 гг. не получала, т. к. Полоцк не входил в Русь, связанную с Литвой «в тесном смысле». Поэтому она оставалась верна Свидригайло до последней возможности.

Что же касается полоцких мещан, то, по всей вероятности, Свидригайло находил поддержку и в них, поскольку сам он оказывал «местичам» города благоволение. А. Хорошкевич обнаружила среди актов Литовской Метрики, в списке XVI в., изложение привилея Свидригайло, предоставившего полоцким мещанам право владения землей на условиях участия в земском конном ополчении наравне с боярством и содержании в порядке укреплений городского замка.[317] Впоследствии Свидригайлов привилей был подтвержден другими великими князьями литовскими.[318] Надо полагать, литовско-русский государь не стал бы даровать мещанам Полоцка подобные права, не ожидай он от них вступления в свое войско. А. Хорошкевич не без основания отмечает: «…грамота Свидригайлы закрепила существовавшее и до того равенство мещан с боярами, создала предпосылки для роста экономического и политического влияния мещанства… они (мещане — Д.А., Д.В.) получили доступ к управлению городом и участию в его внешнеполитических отношениях».[319] Подобная оценка представляется вполне основательной, поскольку, думается, можно проводить прямую зависимость между политическими правами той или иной социальной группы городских общин ВКЛ и несением ею воинской службы. В. Антонович совершенно справедливо писал о том, что «общинное начало» сохранялось или приходило в упадок именно в зависимости от того, насколько жители данной области (города) ВКЛ участвовали в воинских повинностях: «…чем более община подавлена военным сословием, тем менее она сама несет военных повинностей…» — и тем заметнее превосходство шляхты и боярства в правах и привилегиях по сравнению с мещанами.[320]

Достоверность позднего списка привилея Свидригайло полоцким мещанам подтверждается документами более раннего происхождения. В 1456 г., когда полочане присягали Казимиру IV, присягу вместе со шляхтой давали и мещане. Этот момент подчеркнут в уставной грамоте: «декрет бояром полоцким з мещаны и городскими дворяны, и з чорными людми, и со всем посполством, з стороны вспомоганья им, к потребе господарской и земской заровно».[321] В тексте указано, что еще при Витовте присягала одна только шляхта с боярами, прочих горожан это не касалось. Таким образом, при Свидригайло в Полоцке действительно произошел настоящий переворот в социально-политической сфере.

Наконец, и вся полоцкая городская община в целом получила от Свидригайло некоторые политические уступки по сравнению с временами правления Витовта. Витовт последовательно ликвидировал остатки независимости, автономии отдельных земель и городов в составе Великого княжества. До Витовтовых времен Полотчина имела статус самостоятельного княжения. Еще в последней четверти XIV в. этот статус имел реальный политический смысл: он поддерживался авторитетом князя Андрея Ольгердовича Полоцкого. После него титул полоцкого князя носили фактически наместники княжеского происхождения. Некоторое исключение в этом отношении можно сделать для князя Скиргайло Ольгердовича, какое-то время пользовавшегося влиянием в делах большой политики, но он в Полоцке пробыл совсем недолго. Князья Лингвень Ольгердович и Иван Семенович Друцкий, пользуясь словами М. Любавского, «имели значение скорее великокняжеских наместников с княжеской властью, чем полноправных князей…»[322] Лингвеня-Семен[323] сменил наместник Монтигирд, поставленный Витовтом. Монтигирд княжеского титула уже не носил, и с этих пор (90 гг. XIV в.) традиционным становится назначение полоцких наместников (а затем и воевод) — не-князей. Случайное единичное нарушение этой традиции — назначение князя Ивана Семеновича Друцкого — очевидно, отражает стремление города иметь наместника, что называется, «из своих» — т. е. из числа удельных князей Полоцкой земли, имевших на Полоцкое княжение наследственные права. Но в последние два десятилетия княжения Витовта о наличии в Полоцке князей-наместников ничего не известно. Да и само наместничество Ивана Семеновича Друцкого вряд ли сыграло в отношении политического статуса Полотчины серьезную роль: официально правами князя полоцкого владел великий князь литовский Витовт, и уже в начале XV в. он склонен был рассматривать княжение в Полоцке как право, которое он мог передать по наследству. В 1406 г. в тексте Копысского торгового договора между Полоцком и Ригой, заключенного от имени Полоцка Витовтом, во второй части второго пункта было отмечено: «Если случится, что мы или кто-нибудь из наших наследников, полоцкий князь или рижане в Риге учредят стапель, они его должны соблюдать так, как установили».[324] В данном случае перевод с латыни не совсем корректен и правильнее было бы: «…или мы, или полоцкие князья из числа наших наследников…» («…aut nos aut nostri successores domini Ploskovienses…»). В грамотах 1439 и 1447 гг., подтверждавших Копысский договор от имени великих князей литовских Сигизмунда Кейстутьевича и Казимира Ягеллона, указанное место остается без изменений.[325] Таким образом, со времен конца XIV — начала XV вв. реальные политические права князей полоцких переходят к великим князьям литовским, а полоцкие наместники — будь они трижды князьями — играют роль великокняжеских ставленников. Ярким свидетельством этого стал переход от князей полоцких к великому князю литовскому власти утверждать внешнеполитические соглашения Полотчины. В 1392 и 1396 гг. князь Лингвень Ольгердович и Монтигирд, ссылаясь на «повеление Витовта», могли еще самостоятельно, от собственного имени заключать договоры с Ригой.[326] А уже в 1397–98 гг. Витовт дважды обращается в своих грамотах к рижскому городскому совету, разъясняя, что полоцкие наместники, и в частности Монтигирд, не правомочны заключать какой-либо договор от имени Литвы.[327] Впоследствии Витовт никому не передоверял внешних сношений Полоцка. Он позволял полочанам вести переговоры с Ригой, во всяком случае, участвовать в них, но договорные грамоты впредь утверждал только сам.

Жесткая объединительная политика Витовта вряд ли встречала сочувствие в русских областях, понемногу терявших свои права фактически независимых государств и превращавшихся в обыкновенные провинции ВКЛ. Утрата статуса самостоятельных княжений была индикатором этого процесса. По образному выражению А. Дворниченко, русские земли ВКЛ в конце XIV — начале XV вв. проявляют «страстное желание» иметь собственного князя и быть самостоятельными. «Это страстное желание русских волостей проходит через все события первой половины XV в.»[328]

Свидригайло дал князей Полоцку и Витебску. Личности этих князей устанавливаются без труда. Западнорусские летописи, повествуя об аресте и казни князя Михаила Ивановича Гольшанского (1433), удачливого воеводы Свидригайло, затем, видимо, изменившего делу великого князя русского, именуют его в некоторых списках князем «полоцким», «полочанским» (летописи Евреиновская, Румянцевская, Ольшевская, Красинского и Рачинского).[329] Именно чести Михаила Гольшанского-Полоцкого принадлежит единственная крупная победа сторонников Свидригайло в открытом полевом сражении: разгром войска литовского воеводы Петряша Монтигирдовича. Его последующий арест и казнь, быть может, связаны с активной деятельностью его родного брата, князя Семена Гольшанского, противника Свидригайло. Полоцкое княжение было получено князем Михаилом Ивановичем не ранее осени 1430 г., когда в Полоцке, по словам самого Свидригайло, то ли княжил, то ли наместничал некий «пан Василий».[330]

В это же время князь Василий Семенович Красный из рода князей Друцких занимал в Витебске должность наместника или воеводы (в современном немецком источнике (1432) стоит слово «hewpt» Витебский).[331] Этот вельможа был одним из доверенных людей Свидригайло и выполнял важнейшие его поручения. Еще в период Луцкой войны Василий Красный являлся ближайшим помощником великого князя литовского, вел от его имени переговоры с Ягайло и возглавлял крупные силы в столкновениях с поляками.[332] В мае 1432 г. он утверждал договор между ВКЛ и Орденом в числе других князей (всего их было 6).[333] В битве под Ошмянами князь Василий Семенович сражался под стягами Свидригайло и попал в плен к Сигизмунду Кейстутьевичу.[334] Назначение этого человека наместником в Витебске с политической точки зрения вполне понятно. С другой стороны, род князей Друцких, к которому принадлежал князь Василий Красный, издавна владел землями на Полотчине и, видимо, имел наследственные права на княжение в Полоцке и Витебске. А. Хорошкевич приводит высказывание Ф. Бунге, считавшего, что князь Иван Семенович (управлявший Полоцком в 1409 г.) был сыном Семена-Лингвеня Ольгердовича: указанное предположение А. Хорошкевич считает менее вероятным по сравнению с собственной версией, согласно которой князья Семеновичи Друцкие пер. пол. XV в. оказываются внуками князя Андрея Ольгердовича Полоцкого.[335] Следовательно, оценивается как «баснословное» родословие этой княжеской фамилии, устанавливающее связь ее с друцкими князьями времен Древнерусского государства.[336] Но, во-первых, неизвестно, было ли какое-нибудь потомство у князя Семена Андреевича, сына Андрея Ольгердовича. Во-вторых, Й. Вольф приводит подробную родословную князей Друцких, а также ряд свидетельств источников середины — второй пол. XIV в., указывающих на существование уже в это время Друцких князей (в т. ч. в 1339 г., задолго до рождения князя Семена Андреевича[337]). В. Носевич, посвятивший поздним князьям Друцким специальное исследование, добавляет еще несколько подобных указаний.[338] Оба исследователя с полным на то основанием считают наиболее вероятным происхождение поздних (XIV–XV вв.) Друцких князей от древней ветви наследников князя Бориса Всеславича, владевших Друцком еще в XII в.[339] В свою очередь древние князья Друцкие восходили к княжеской линии Полоцка, ко Всеславу-Чародею. Д. Александров высказывал предположение о смене в середине XIII в. в Друцке древнего полоцкого княжеского дома представителями дома черниговских князей. В любом случае к середине XV в. князья Друцкие должны были иметь уже весьма крепкие корни на Полотчине. Итак, династические права поздних князей Друцких на княжения в Полотчине (в т. ч. на Полоцкое и Витебское княжения) вряд ли могут вызвать сомнение. Что же касается князей Гольшанских, один из которых был поставлен Свидригайло управлять Полоцком, то и в данном случае династическое право не было нарушено: брат Михаила Ивановича Гольшанского, Александр, был женат на Александре Дмитриевне Друцкой, тетке князей Семеновичей Друцких.[340] Таким образом, князья Гольшанские также получали право на те же княжения по более отдаленному родству, но в старшем поколении.

Разумеется, великие князья литовские имели к 30-м гг. XV в. уже достаточно власти, чтобы в большинстве случаев попирать наследственное право литовско-русских княжат. Но Свидригайло фактически взялся устанавливать своеобразный «новый порядок» в ВКЛ, и те назначения, которые он производил на территориях, неизменно оказывавших ему твердую поддержку, должны были соответствовать принципам традиционной легитимности. С этой точки зрения «династическая справедливость» играла не меньшую роль, чем факторы политической ситуации или наличия у претендентов на наместничество (княжение) земельных владений в данной области. Восстанавливаемая «старина», надо полагать, служила Свидригайло неплохим средством для поддержания верности литовско-русских князей.

Есть некоторые основания полагать, что в отношении внешней политики великий князь русский вернул Полоцку прежние права, ликвидированные Витовтом. В «Полоцких грамотах», изданных А. Хорошкевич, имеется договорная грамота между Полоцком и Ригой, датированная довольно странно.[341] В заголовке акта поставлено: «30-ые гг. XV в., до 1432 г.», а вот комментарий относит договор к осени 1438 г.[342] Надо полагать, в первом случае была допущена опечатка. Весьма подробный и точный анализ палеографических и кодикологических особенностей этого памятника позволили А. Хорошкевич отнести его к 1430-м гг.[343] Данная «широкая» датировка сомнений не вызывает. Но датировка более конкретная не находит убедительных доказательств. Осенью-зимой 1438–39 гг. между Полоцком и Ригой велись переговоры, связанные с возобновлением торговых отношений. В расходных книгах рижского магистрата отмечено пребывание в городе двух посольств: осенью 1438 г. и в начале зимы (1439). Переговоры закончились подтверждением великим князем Сигизмундом Кейстутьевичем Копысского договора.[344] А. Хорошкевич полагает, что упомянутая выше грамота относится «…к первому этапу переговоров, когда в них участвовали только полочане и рижане… В противном случае в ней содержалось бы какое-нибудь указание на деятельность великого князя литовского».[345] Но грамота, как уже говорилось, носит характер договора, и это противоречит мнению, высказанному А. Хорошкевич. Во-первых, непонятно назначение двух договоров за столь малый промежуток времени (всего несколько месяцев), ведь посольство великого князя могло решить все вопросы разом. Во-вторых, договоры, как это повелось с конца XIV в… утверждал великий князь, а не город, и уж тем более не город, два года назад бывший мятежным. Нет ни малейших исключений (помимо указанной грамоты) с конца 1390-х гг. и до конца XV в.: полоцкая городская община могла самостоятельно вести международные переговоры, но не имела власти утверждать договоры. С другой стороны, в ряду великих князей, утверждавших полоцко-рижские договоры и, в частности, подтверждавших соблюдение условий Копысского договора 1406 г., есть только одно исключение, а именно Свидригайло. Поэтому нам представляется обоснованной следующая гипотеза: в период своего великого княжения, а скорее всего после создания Великого княжества Русского (осень 1432 г.), Свидригайло возвратил Полоцку право самостоятельно заключать договоры (по крайней мере с Ригой), утраченное три десятилетия назад, и полочане им воспользовались (не позднее падения Полоцка в 1436 г.). Впоследствии Сигизмунд Кейстутьевич вновь это право отобрал.

Учитывая, конечно, определенную гипотетичность этого предположения, хотелось бы подчеркнуть: подобный политический ход был вполне естественным для великого князя русского и хорошо вписывается в общую линию его отношений с русскими городами. Как уже говорилось, Витебск получил от него правителя из числа местных князей. Литовижу Свидригайло даровал Магдебургское право.[346] Владимир-Волынский был им освобожден от уплаты мыта по всему повету.[347] Луцк на протяжении нескольких лет играл роль стратегического пункта в борьбе Свидригайло против поляков и Сигизмунда Кейстутьевича. По этой причине вожди неприятельских лагерей гражданской войны наперебой старались привлечь его жителей своими милостями. Свидригайло дал луцким мещанам право свободного пользования местными лесными угодьями, включая рубку леса для строительства, кошение сена и пастьбу скота.[348] Ягайло пожаловал Луцкой земле привилей, согласно которому князья, прелаты, бояре, «milites nobiles ceterique…» (т. е. «дворяне и шляхта») уравнивались в правах с польскими подданными короля вне зависимости от вероисповедания.[349] Впрочем, по мнению М. Любавского, этот привилей не имел практического значения, поскольку город вскоре перешел под контроль сторонников Свидригайло.[350]

Таким образом, стремление найти поддержку в городских общинах и завязать с помощью пожалований добрые отношения с ними можно считать одной из характерных черт политики Свидригайло. В отношении Полоцка усилия великого князя литовского увенчались успехом.

Но бурное правление Свидригайло было кратковременным. Столицей Великого княжества Русского Полоцку пришлось быть всего четыре года (1432–1436). Падение Полотчины и Витебщины под напором войск Сигизмунда Кейстутьевича и его сына, умелого полководца князя Михаила Сигизмундовича, обессилило лагерь Свидригайло и лишило его надежды на победу. Настало время расставаться с пожалованиями великого князя русского.

Однако положение Полоцка отнюдь не было безнадежным. Соглашение Сигизмунда Кейстутьевича с поляками было по сути дела союзом двух волков против третьего. После поражения сторонников Свидригайло этот союз становится весьма шатким, а положение самого победителя — крайне непрочным. Едва замиренные земли Литовской Руси представляли собой плохой тыл в случае противоборства с Короной Польской, Свидригайло уступил поле боя, но не погиб и сохранил власть над колоссальными владениями, оставаясь их повелителем до самой своей смерти в 1452 г. Он навсегда остался смертельным врагом Сигизмунда Кейстутьевича. Находясь в подобной ситуации, последний вынужден был быть милостивым к недавним своим неприятелям. Для северо-восточных земель Литовской Руси это означало следующее: Полотчина и Витебщина теряли какую бы то ни было автономию, превращались в провинцию Великого княжества Литовского, мало отличавшуюся своим политическим статусом от остальных русских земель в составе ВКЛ. Полоцк никогда более не имел ни собственного князя, ни наместника княжеского происхождения. Свобода полочан во внешних сношениях навсегда ограничивалась рамками, поставленными Витовтом, и впоследствии все более сокращалась.

Но вместе с тем права полоцких мещан, впервые полученные от Свидригайло, были законодательно закреплены.[351] Кроме того, Свидригайло заключал с Полоцком «ряд», договор, и выдал полочанам уставную грамоту, которая была подтверждена, а возможно и дополнена Сигизмундом. Традиция выдачи уставных грамот восходит ко временам Витовта и в окончательном виде утверждается в уставной грамоте 1511 г.[352] Но в данном случае важно другое: после поражения в гражданской войне полочане официально сохраняли древние свои права и законы, изложенные в уставной грамоте. На этом основании В. Пичета писал о «Полоцкой конституции» (с сер. XV в.), отличающей особое государственно-правовое положение Полоцкой земли в составе ВКЛ.[353] Современный белорусский исследователь И. Юхо считает возможным говорить об установлении режима «Полоцкого права», при котором сохранялись городское «стародавнее право» и «некоторая обособленность», «определенная автономия».[354] Суждения Б. Пичеты отдают модернизмом гиперболического характера. Мнение И. Юхо более основательно, однако если наличие местной системы права в Полоцкой земле не вызывает особых возражений, то такие категории, как «обособленность» и «автономия», слишком расплывчаты к нуждаются в уточнении. Когда полоцкая автономия была более выражена, а в какие периоды сокращалась? Была ли «обособленность» Полоцка неравнозначна государственному статусу Витебска, Смоленска, Киева, Луцка, и если да, то по каким критериям? Ясность в данном случае достигается не поиском наилучших дефиниций, а специальным сравнительно-историческим исследованием правового режима Полоцкой земли и других областей Литовской Руси в XV в. Наше мнение состоит в том, что из гражданской войны полоцкая «автономия» вышла в изрядно потрепанном виде, на грани полного исчезновения. Многое было потеряно при Витовте, кое-что вернулось при Свидригайло и вновь, уже окончательно, было утрачено при Сигизмунде Кейстутьевиче. Былое полунезависимое положение Полотчины XIV века навсегда ушло в прошлое. Однако произошла стабилизация правового положения Полоцкой земли в ВКЛ, на долгий период было определено отношение Полоцка к великокняжеской власти, местное традиционное право получило прочное законодательное закрепление.

Можно было бы долго рассуждать, насколько более высокое положение заняла бы Полотчина в составе ВКЛ в случае победы Свидригайло. Или насколько более выгодный правовой режим могли бы сохранить полочане при отделении Великого княжества Русского от ВКЛ. Но ни того, ни другого не случилось. Зато поражение в гражданской войне не стало политической катастрофой: Полотчина сохранила вполне достойное положение в Великом княжестве и имела неплохие условия для дальнейшего существования в его государственном организме.

Глава 3

Судьба Полоцка с середины XV в. до времен Ивана Грозного в контексте московско-литовских войн

Со второй четверти XV в. до самого конца столетия Полоцк и Полоцкая земля пребывали в мире. Известное броделевское и февровское «время мира», первое и главное условие всякого благоприятного развития, было обеспечено для белорусских городов их пребыванием в составе Великого княжества Литовского. В середине XV в. Великое княжество достигло пика своего военно-политического могущества и было одной из сильнейших, а также наиболее крупных в территориальном отношении держав Европы.

Полоцк к тому времени уже потерял значение центра отдельного княжения, и лицом номер один в нем считался наместник, назначавшийся великим князем, но статус Полоцка был весьма высоким сравнительно с прочими городами «Литовской Руси». Полоцк долгое время сохранял право иметь самостоятельные дипломатические сношения с Ригой.[355] Когда государи-Ягеллоны объезжали восточные пределы своей державы, то по обыкновению они посещали три города: Смоленск, Витебск и Полоцк. В 1411 г. король Владислав Ягайло проездом из Вильно в Киев провел по нескольку дней в Полоцке, Витебске и Смоленске.[356] В 1451 г. король Казимир IV провел большую часть зимы, объезжая эти же три города.[357] Зимой 1470 г., после сейма в Петркове, окончившегося в декабре 1469 г., он вновь отправился из Вильно в Полоцкую, Витебскую и Смоленскую земли, сопровождаемый королевой Эльжбетой и почти всеми литовскими сенаторами и магнатами. Там он «надлежащим образом приводил в порядок литовские дела». В Полоцке король провел неделю, прежде пообещав уладить споры о «порубежных местех» со Псковом, но «управы не учинил никакове» и в начале весны отъехал в Люблин.[358] Зимой 1495 г. в Полоцке, Витебске, Смоленске и Орше побывал великий князь литовский Александр со своей женой Еленой Ивановной и «панами рады».[359] Звание полоцкого наместника считалось почетным: например, Олелько Судимонтович был поставлен в Полоцк наместником «за большие заслуги в Хойницкой битве»: в 1542 г. в числе людей, «хорошо послуживших Речи Посполитой», получил в качестве награды полоцкое воеводство Станислав Довойна.[360] Полоцкие наместники играли не последнюю роль в решении крупных внутриполитических проблем Великого княжества; в частности, полоцкий воевода Станислав Глебович в конфликте знаменитого М. Глинского и Ю. Илинича из-за лидского воеводства выступал на стороне последнего.[361] Неоднократно полоцким наместникам и воеводам приходилось отправлять функции официальных представителей Великого княжества Литовского в переговорах с Московским государством или же просто послов в Москве. В середине 1490-х гг. полоцкий наместник Ян Юрьевич Заберезынский вначале вел через воеводу новгородского Якова Захарьича переговоры о перемирии между Литвой и Москвой, а затем и о сватовстве великого князя Александра к дочери Ивана III Елене. В 1495 г. он был в числе «старших» в сопровождении Елены Ивановны из Москвы в Литву. Он же в 1501 г. пытался договориться о перемирии в очередной войне, но безуспешно.[362] Осенью 1508 г. посольство Великого княжества в Москву возглавил полоцкий наместник Станислав Глебович. В октябре им был заключен «вечный мир».[363] Мир продлился четыре года, и еще десять лет шла война. Новое перемирие в 1522 г. в Москву поехали заключать опять-таки полоцкий воевода Петр Станиславович Кишка и Богуш Боговитинович. Тот же П.С. Кишка возглавил литовское посольство в Москве в 1526 г., когда заключенное перемирие было продлено.[364] Полоцкий воевода Станислав Довойна «поехав в посольстве от короля в Москву, взял перемирие…» в 1553 г.[365] Таким образом, исполнение полоцкими наместниками и воеводами одного из ответственнейших государственных поручений было скорее правилом, нежели исключением.

Немалым авторитетом обладала и Полоцкая епископия (позднее архиепископия). От 1488–1489 гг. сохранилась челобитная от русских князей Великого княжества Литовского к Цареградскому патриарху о благословении на Киевскую митрополию избранного ими Полоцкого архиепископа Ионы. В 1500 г. Полоцкий архиепископ Лука участвовал в соборе, поставившем митрополитом Киевским Иосифа. Именно из Полоцка ставились православные попы в Ригу, в церковь св. Николая.[366]

Наконец, Полоцк получил Магдебургское право в 1498 г., раньше большинства белорусских городов. Получение Полоцком магдебургии в историографии оценивается по-разному, но в основном положительно. З.Ю. Копысский считает, что замена традиционных форм права на магдебургию произошла в связи с достижением более высокого уровня развития городской жизни. Помимо этого Магдебургское право должно было защитить торгово-ремесленные слои населения от всевластия городской верхушки, феодального патрициата, ничем не ограниченного при господстве права вечевого.[367] Но существует и другое мнение: А.Л. Хорошкевич утверждает, что полоцкая магдебургия была «магдебургией приграничного района» и способствовала укреплению великокняжеской власти, а не упрочению положения мещан.[368]

Магдебургское право хорошо или дурно не само по себе, а лишь в сравнении. Так вот, в сравнении с городами Московского государства, у которым «не сложилось ни специфическое «городское» право, ни собственные городские вольности»,[369] а там, где они все же имелись (Новгород, Псков), в течение XVI в. пришли в ничтожество, — магдебургия была на порядок более благоприятным правовым режимом. В сравнении с белорусскими городами Великого княжества Литовского, как уже говорилось, полоцкая магдебургия была ранней, одной из первых. В сравнении же со всей Европой Магдебургское право было неким средним вариантом. Оно имело чрезвычайное распространение в Германии и Польше (в т. ч. его варианты — Хелмское и Шродское право), и с этой точки зрения присвоение его было актом унификации белорусских и польских городов. Но существовали также версии городского права, исключавшие какое бы то ни было вмешательство внешней власти в городскую жизнь, например право, по которому жили города Ганзы, или полная независимость и самостоятельность итальянских городов-государств. Подобный правовой статус развился из образцов, встречающих аналогии и в древней полоцкой истории: полученное в XII в. от князя Бориса вечевое право уже в XII в. развилось в Полоцке в сложную систему общественно-политических институтов, включавших принцип выборности князя.[370] Вечевое право Полоцка именовалось в летописях «полоцкая Венеция, або свободность».[371] Со времен включения Полоцка в состав Литовско-Русского государства его самостоятельность понемногу приходила в умаление, в особенности с внешнеполитической точки зрения. Во времена наместников, в середине XV в., «к суду наместников перешла часть компетенций веча…».[372] И магдебургия была способом точного разграничения полномочий наместника, т. е. представителя великокняжеской власти, и институтов городского самоуправления, оставшихся со времен господства вечевого права: это был некий правовой компромисс между крупнейшим белорусским городом и великим князем литовским. Получение Магдебургского права Могилевом в 1561 г. дает некую аналогию для освещения обстановки во времена, предшествовавшие принятию магдебургии. В период между 1526 и 1561 гг. «внутреннее управление и распоряжения Могилева зависели от поведения старост и их наместников, от которых могилевские жители искали правосудия в могилевском замке; впоследствии же времени, могилевские жители, утесняемы будучи старостами, жаловались польским королям и мало по малу наживали себе привилегии королевские на вольность и независимость от замковой юриздики, то есть судопроизводства», пока не получили Магдебургское право.[373] Но если для Могилева магдебургия была только приобретением, то для Полоцка — остановкой в процессе потери былых привилегий. Изначально полоцкая магдебургия все же не была «магдебургией приграничного района» — отнюдь! Надо было обладать каким-то невероятным пророческим даром, чтобы предугадать потерю Великим княжеством в течение нескольких лет Брянска, Торопца и Северской земли, что, собственно, и превратило Полоцк в порубежный город. Но поскольку Полоцк им стал, военно-административная власть в лице наместников к воевод в условиях частых войн столь возросла, что стали возможными регулярные нарушения магдебургии, предопределившие в итоге ее несколько ущербный характер (нарушения начались уже с 1502 г.).[374] Магдебургия, таким образом, в определенном смысле утвердила власть великого князя над Полотчиной, поскольку, приняв ее из рук сюзерена, полочане с этого момента могли ожидать изменений, уточнений, подтверждений, приказов о неукоснительном соблюдении или же, напротив, отмены оной — только от сюзерена же.

К концу XV в. Великое княжество Литовское уже не располагало военно-политическим потенциалом, необходимым для удержания всей своей громадной государственной территории. М. Тишкевич (Михаил Литвин) следующим образом охарактеризовал литовское рыцарство конца XV — начала XVI вв.: «силы москвитян и татар значительно менее литовских, но они превосходят литовцев деятельностью, умеренностью, воздержанием, храбростью и другими добродетелями, составляющими основу государственной силы».[375] По мнению польских историков, походы Витовта последних лет его правления составили апогей успехов Литвы в подчинении русских земель, а при Казимире Ягеллончике происходит вынужденный отказ от дальнейшей экспансии на Руси, и основною внешнеполитической целью становится удержание уже подвластных территорий; договор 1449 г. с Василием II оказался переломным моментом между эпохой литовского доминирования и эпохой быстро растущей московской мощи. Литовское рыцарство от долгого пребывания в мире обленилось и утратило воинственность, шляхетское войско Великого княжества мало соответствовало требованиям современного военного искусства, казна никогда не бывала полной».[376] С геополитической точки зрения военно-политическая инициатива во второй половине XV в. в этом регионе перешла от Литвы к Московскому государству и татарским ханствам — осколкам Золотой Орды. В Полоцке между тем внешнее давление почувствовали в последнюю очередь: город был «прикрыт» с юга от набегов татар южнорусскими и белорусскими землями, а от походов московских армий с востока и северо-востока — Витебском, Смоленском, Дорогобужем, Торопцом, входившими тогда в состав Великого княжества Литовского. Более того, до 1480-х гг. дополнительным «щитом» были не покоренные еще Москвою Тверь и Новгород, а до 1510 г. — отчасти Псков. Полоцк в последней четверти XV в. оставался «глубинным» городом Великого княжества, и первые столкновения Московского государства и Литвы еще не задели Полотчину.

Видя ослабление Великого княжества, Иван III, присоединив Тверь и Новгород, принял в 1485 г. во внешних сношениях титул «государь всея Руси» (т. е. и «Руси литовской») и позднее, в 1499 или 1500 г. потребовал «возвращения» своей «вотчины» — всех русских земель до Березины,[377] в том числе Киева, Полоцка и Смоленска. Это требование настойчиво повторялось во всех московско-польско-литовских переговорах XVI в., вплоть до поражения Ивана IV в  Ливонской войне. В то же время усиливается натиск татар, от которого страдали прежде всего Подолия, Волынь, Киевская земля, реже — белорусские земли. Но в начале XVI в. набеги крымцев в ряде случаев достигали и белорусских городов. В частности, в 1506 г. царевич Махмет-Гирей с Бати-Гиреем и Бурносом (Бурнашем?) спалил минский посад и отправил «загоны» по всей Северной Белоруссии. Осаждены были Новогрудок, Слуцк; Полоцкая, Витебская и Друцкая земли преданы были огню и мечу. Разорив громадную территорию, Махмет-Гирей безнаказанно вернулся восвояси.[378] За один только поход в мае 1506 г. перекопские татары, согласно Хронике Кромера, увели 100 тыс. пленников. В 1509 г. огромное войско вновь вторглось в глубь территории Великого княжества, и отдельные отряды доходили даже до Вильно.

По замечанию A.A. Зимина, «в декабре 1489 г. начался массовый переход верховских князей на русскую сторону» — неспособность Великого княжества противостоять набегам крымцев и опасность потерять свои владения в разгорающемся конфликте с Москвой заставили многочисленных полунезависимых владык мелких Княжеств Смоленской, Верховской и Северской земель по одному переходить на сторону более сильного государя — великого князя Московского.[379] Поход Московских войск на Любутск в августе 1492 г. открыл период непрекращающихся войн между Московским государством и Великим княжеством Литовским. В первой московско-литовской войне 1492–1494 гг. Литва потерпела поражение, но Полоцк ни в малой степени не был задет в ходе развернувшихся боевых действий — его «прикрытие» еще не было сорвано.

Великий князь литовский Александр, зная о непрочности своих позиций в порубежных с Московским государством землях, тем не менее самоуверенно предпринял действия, приведшие в итоге к самым плачевным последствиям. До конца XV в. нерушимость православия на русских землях Великого княжества Литовского была чем-то само собой разумеющимся, и М. Меховский в своем трактате «О двух Сарматиях» писал, что «…в Полоцке, Смоленске и затем к югу за Киев все… держатся греческого обряда и подчиняются патриарху Константинопольскому».[380] Великий князь Александр сделал попытку принудительного введения унии среди всего православного населения, а также оказал давление на свою жену Елену Ивановну, дабы она оставила православие.[381] В частности, в Полоцке между 1497 и 1500 гг. был основан бернардинский костел, и ему передана была земля, которой до этого владела православная церковь св. Петра.[382] По причине «нужи о греческом законе» в 1500 г. на сторону Ивана III перешло сразу несколько сильнейших князей, ранее служивших Александру, и среди них князь С.И. Вельский, С.И. Можайский и М.В. Шемячич. В 1499 г. на сейме была подтверждена Городельская уния с католической Польшей, но об этом даже опасались распространяться, не желая вызвать лавину княжеских переходов.[383] Религиозно-политический конфликт был серьезнейшей причиной очередной московско-литовской войны, поскольку православие являлось мощным козырем великих князей московских в борьбе за влияние на территории «литовской Руси», к авторитет московского государя был бы подорван, не прими он энергичных мер к защите интересов православия в подобной ситуации. Вместе с тем неудачные действия Александра подарили Ивану III отличный повод для пересмотра территориальных вопросов на основе реального соотношения военно-политических сил двух государств, а переход северских князей добавил к тому же удачный момент для нанесения удара. Последовавшая война 1500–1503 гг. была по сути дела растянувшейся на несколько лет военной катастрофой Великого княжества Литовского.

Со времен этой войны начинается период непосредственного вовлечения Полотчины в орбиту нескончаемых московско-литовских столкновений. Летом 1500 г. войска Великого княжества Литовского потерпели ряд поражений, армия гетмана К. Острожского в июле была разгромлена на Ведроше. В августе московские воеводы А.Ф. Челяднин, наместник новгородский, и князь A.B. Ростовский, наместник псковский, с князьями Волоцкими Федором Борисовичем и Иваном Борисовичем овладели Торопцом и, двигаясь дальше, «многие волости и села около Полоцка и Витебска поплениша и огнем пожгоша…»[384] Для организации обороны в сентябре 1500 г. великий князь Александр прибыл в Полоцк, укрепил город, а также управлял оттуда укреплением Смоленска, Витебска и Орши. Не имея достаточно собственных сил, он набрал наемное конное и пешее войско из поляков, силезцев, чехов и моравов во главе с Яном Черным, чехом или поляком. Но в 1501 г. Александру вновь не удалось помешать наступлению армий Ивана III. 4 ноября под стенами Мстиславля князь A.B. Ростовский нанес литовским войскам страшное поражение. Корпус Яна Черного был переброшен на защиту Полоцка. Но московские воеводы не предпринимали попыток овладеть городом, и поэтому, очевидно, литовское командование сочло возможным превратить Полоцк в операционную базу для нанесения контрудара. Осенью 1501 г. Ян Черный ходил на помощь ливонскому магистру Плеттенбергу к Острову, но, дойдя до Опочки, он узнал, что тот уже взял Остров и сжег его. Попытка Яна Черного взять Опочку не увенчалась успехом, и он отошел назад. В апреле 1502 г. королевский дворянин и боярин полоцкий Петряш Епихамович «приходил… с желныри ис Полоцка на Пуповичи (волость Великих Лук — Д.В.)… и дети боярские от князя великого многих жолнырь избиша, а иных поимаша».[385] Контрудара, таким образом, не получилось.

В августе-октябре 1502 г. князь Дмитрий Иванович Жилка ходил с ратью под Смоленск, но не смог его взять. Из-под Смоленска он посылал отряды «за Мстиславль по Березыню, и по Витебск, по Полтеск и по Двину». Дело ограничилось взятием Орши, разорением волостей и сожжением посада у Витебска.[386]

Перемирие, заключенное в августе 1503 г., по мнению К. Базилевича и польского историка Я. Натансона-Лески, определив новую границу, дало Московскому государству «благоприятные условия… для наступления на Смоленск, Витебск и Полоцк».[387] Во всяком случае, после 1503 г. Полоцк действительно становится пограничьем. И в еще большей степени он примет роль порубежного пункта после взятия в 1514 г. Смоленска армией Василия III.

Кратковременная война 1507–1508 гг., связанная с вооруженным выступлением князь М. Глинского, которое в исторической литературе оценивается то как мятеж авантюриста, то как «восстание народных масс»,[388] причинила Полотчине куда меньше хлопот. Л. Колянковский писал, что в 1507 г., весной, Москва начала боевые действия посылкой армий на Полоцк, Смоленск и в направлении Минска. Это не совсем верно: в то время московские войска еще только концентрировались у границ, готовясь к началу большой войны. Весной 1507 г. была произведена лишь «разведка боем». Осенью же 1507 г. из Великих Лук «в литовскую землю», вероятно, на полоцкие места, ходила рать Григория Федоровича и М.А. Колычева. В 1508 г. московские войска оперировали в районе Друцк — Орша — Дубровна, т. е. южнее Полоцка. Ни о каких серьезных боях под Полоцком источники не сообщают, но к Орше от Великих Лук шли новгородские войска князь Д. Щени — как раз через полоцкие земли, вероятно, по обычаю разоряя волости.[389]

В ходе войны 1512–1522 гг. Полоцк лишился последнего своего «щита» — Смоленска. Первые годы войны ознаменованы были упорным стремлением великого князя Московского Василия III овладеть этим городом. В период борьбы за Смоленск 1512–1514 гг. Полоцк становится отдельным, самостоятельным направлением походов московских войск. К декабрю 1512 г. — марту 1513 г. относится первый неудачный поход Василия III под Смоленск, и одновременно от великих Лук на Полоцк двинулась большая армия во главе с князем М.В. Горбатым-Кислым. М.В. Горбатый вел «новгородскую силу» и «псковских детей боярских». Но Полоцка ему взять не удалось, и войска повернули к Смоленску, на соединение с Василием III.[390] Летом 1513 г. великий князь вновь пошел на Смоленск, затем остановился в Боровске, а с полками отправились князь Репня-Оболенский и А. Сабуров. В сентябре к Смоленску двинулся и сам Василий III. 11 августа из Великих Лук вышли к Полоцку войска под командой князя В.В. Шуйского. В его распоряжении вновь имелось 5 полков, воеводой большого полка назначен был князь М.В. Горбатый. Общее командование московскими армиями в районе Полоцка и Витебска осуществлял М. Глинский, располагавший, по преувеличенным, по мнению A.A. Зимина, данным, 32 тыс. чел., в том числе 24 тыс. чел. — под Полоцком. На сей раз Полоцк упорно штурмовали, но город был деблокирован извне, действиями многочисленной литовской армии. Под стенами города полки В.В. Шуйского понесли тяжелые потери и были отозваны «из литовскиа земли и из-под Полотцка… по своим домом…». Полк же М.В. Горбатого отошел к Смоленску. Впрочем, под Смоленском московских воевод опять ожидала неудача.[391]

Летом 1514 г. Василий III в третий раз приступил к Смоленску и взял его 30 июля. Но в сентябре под Оршей была разбита армия воеводы А. Челяднина, что привело к потере ряда небольших городов: Дубровны, Мстиславля, Кричева, сдавшихся польскому королю Сигизмунду. В отместку весной 1515 г. в восточно- и северобелорусские земли отправлены были две рати: одна из них пошла под Мстиславль (с «загонами» на Оршу и Кричев), вторая же, возглавленная князем А.Д. Ростовским и Г.Ф. Ивановым, традиционно ударила от Великих Лук на Полоцк. Но результаты этого похода были невелики: «полону имали безчисленно, а городу не взяли ни одного».[392]

В 1517 г. король Сигизмунд, стремясь перехватить инициативу, предпринял вторую в истории московско-литовских войн пер. пол. XVI в. попытку сделать из Полоцка базу для контрнаступления: набрал мощную наемную армию из немцев, венгров, чехов и пр. и пришел с нею в Полоцк. Оттуда он отправил войска К. Острожского, усиленные корпусом наемников, на «псковский пригород» Опочку. Сам Сигизмунд оставался «с малыми людьми» еще некоторое время в Полоцке, а затем отбыл в Вильно. К. Острожский и посланные ему на помощь отряды потерпели в октябре под Опочкой серьезное поражение.[393] Вновь, как и в 1502 г., попытка контрнаступления из Полоцка не увенчалась успехом.

Летом следующего года Московское государство нанесло ответный удар, равно мощный и равно неудачный. Поход 1518 г. в миниатюре напоминает будущий поход 1563 г., с иным, правда, результатом. Рать, состоявшую из пяти полков, посохи и наряда (псковских и новгородских пушек), и насчитывавшую, по сведениям Хроники Вельских, 7 000 чел., вел новгородский наместник князь В.В. Шуйский, к которому впоследствии прислан был на подмогу князь М.В. Горбатый-Кислый с московскими полками. Другой отряд был разбит по дороге к Полоцку Ежи Радзивиллом. И все же под стенами города собрались значительные силы, располагавшие мощной артиллерией: наряд вначале переправляли на судах по р. Великой, а потом везли на телегах и лошадях. Под Полоцком поставлены были туры, и осажденные несли большой урон от артиллерийского обстрела. Но гарнизон, возглавлявшийся видным литовским магнатом А. Гаштольдом, оказывал упорное сопротивление. Московские войска голодали под Полоцком: дорог был фураж, а «колпак сухарей» стоил алтын и более. В одну из ночей Гаштольд сделал вылазку в Задвинье и перебил там фуражиров, отправившихся «на добыток». Затем к городу подошел «воевода Волынец» — очевидно, Ян Боратынский. Он переправился вброд через Двину, в то время как Гаштольд ударил в тыл московским войскам. Полки Шуйского не выдержали а отступили. 11 сентября московские воеводы пришли к Вязьме, едва ли сохранив бывший с ними под Полоцком наряд.[394]

Война уже по сути дела догорала, оба противника были измотаны до крайности. «На излете» военных действий в Полоцкие места пришла еще одна легкая московская рать: этот поход А. Сапунов относил к 1519 г., а А.А. Зимин — к началу 1520 г. Воеводы Д.В. Годунов, князь П.И. Елецкий и князь И.М. Засекин с отрядом татар «ходили… к Витебску и Полотцку, да пришед, у Витебска посад пожгли и острог взяли и людей много побили, а иных поймали…».[395]

С начала XVI в. (и совершенно ясно это стало в 1510-е гг.) белорусские города начали сдаваться воеводам Ивана III, а затем и Василия III, неохотно. Пример Полоцка, кстати говоря, подтверждает подобное утверждение. Именно в эти годы происходит массовая раздача великими князьями литовскими привилеев на Магдебургское право белорусским городам. В 1496 г. магдебургию получил Гродно, в 1499 г. — Минск, в 1501 г. — Бельск-Подляский и т. д., в том числе ряд небольших городов и местечек, для которых, очевидно, получение Магдебургского права было однозначным благом. И если Полоцк, с его нередко нарушаемой магдебургией, оборонялся весьма энергично (а нежелание терять магдебургию, войдя в состав Московского государства, надо полагать, играло не последнюю роль среди факторов, обеспечивших стойкость сопротивления), то не столь крупные городские центры должны были защищаться с удвоенной энергией.

В 1522 г. было заключено долгожданное перемирие. Впрочем, мир на московско-литовском рубеже не был настоящим, его постоянно нарушали мелкие стычки, набеги, локальные приграничные усобицы. К полоцкой истории это имеет прямое отношение, поскольку полоцко-витебское порубежье было одним из самых «горячих» районов. В 1522–1532 гг. литовские послы неоднократно жаловались Василию III на то, что некие его «казаки… воюют городы королевы…» — в том числе и Полоцк. На что они неизменно получали от имени великого князя ответ: мы указали «не вступаться», «мы… велели управу учинити».[396] В 1534 г. в Полоцке происходило судебное разбирательство, поводом к которому послужили разбои слуг боярина Охромея Орефьича в конце 1533 — начале 1534 гг. в порубежных псковских землях. Недовольство полочан было вызвано тем, что «…за ними (т. е. за разбойниками) погони приходят».[397] На протяжении первой трети XVI в. весь северо-белорусский регион был лишен какой бы то ни было политической стабильности и жил на положении военного времени. В ожидании очередной войны по приказу московского командования составлен был чертеж «Лукам Великим и псковским пригородком с литовским городом Полотцком».[398]

Но отнюдь не всегда инициатором нового конфликта выступало Московское государство. После смерти в 1533 г. Василия III король Сигизмунд, не без основания рассчитывая на замешательство в московских верхах, на борьбу за власть при малолетнем наследнике Иване Васильевиче, будущем грозном царе Иване IV, решил силою «вернуть потерянное». Война 1534–1537 гг. в польской исторической литературе оценивается как акция, результаты которой оказались ничтожны, несоразмерны огромным приложенным усилиям. Московское государство понесло незначительный территориальный урон, но приобрело на литовской границе мощный форпост — Себеж.[399] За последнюю попытку Ягеллонов восстановить положение времен Казимира IV расплатились прежде всего белорусские земли. В 1534–1535 гг. московские воеводы несколько раз проходили их во всех направлениях фактически безнаказанно. В ноябре 1534 г. начался первый поход: из Можайска с полками пошли князь М.В. Горбатый-Кислый и князь Ив. Ф. Овчина, а из Новгорода выступил князь Б.Ив. Горбатый. Однако осенью 1534 г. литовский рубеж переступили лишь небольшие силы наместников Пскова и Великих Лук Дм. Воронцова и князя Ив. Палецкого. Они воевали под Полоцком и Витебском, «…плениша землю литовскую на 300 верст, приидоша вси Богом сохранены». Основные армии вышли из Опочки и Смоленска в начале февраля 1535 г. и двинулись друг к другу навстречу. Армия М.В. Горбатого шла по маршруту Дубровна — Орша — Бобыничи — Боровичи, т. е. в том числе и по южным волостям Полотчины. В Мстиславле московским воеводам удалось взять «острог». Рать Б. Ив. Горбатого, вероятно, разделившись, воевала на огромной территории от Бряслава до Витебска и от Полоцка до Сенно. Оба войска соединились либо в Молодечно, либо где-то под Молодечно, в «королевском селе Голубичах». Московские отряды грозили Вильно с расстояния всего в 15 верст, король же Сигизмунд «бе тогда в Вильне и не успе ничтоже». На обратном пути воеводы шли через Бряслав и Друю, в общем направлении на Себеж и Опочку, т. е. задевая северные волости Полотчины. Отряд князя Ивана Шуйского напал на Витебск, отделившись от основных сил. Все московские рати беспрепятственно вышли в пределы Московского государства в конце февраля — начале марта 1535 г. Причем разорение, которое творили воеводы, было выборочным, «политичным»: «многих поимали в плен, а иных многих по своей вере православной милость оказали и отпущали; а церкви Божия велели честно держати всему своему воинству, а не вредити ничем, не вынести чего из церкви». В начале 1535 г. на линии Витебск-Полоцк поставлен был небольшой корпус для наблюдения за московскими войсками и защиты этого рубежа. В него вошли силы полоцкого и витебского воеводств, князя Ю.С. Слуцкого и жемойтские хоругви. Корпус возглавил князь Ю.С. Слуцкий, при нем же были воеводы Полоцка и Витебска Ян Глебович и Матвей Янович. Но в июне 1535 г. В.В. Шуйский ударил из Можайска на Могилев и произвел большие разорения. В феврале 1536 г. киевский воевода А. Немирович и полоцкий воевода Ян Глебович ходили под Себеж, однако оборонявший Себеж Иван Засекин сумел отбиться.[400] Не требуется богатого воображения, чтобы представить себе, в каком состоянии находились к концу войны северобелорусские земли, особенно если учесть наличие в московских войсках приданных отрядов служилых татар и наряда. Территории Московского государства в районах боевых действий подверглись не меньшим разорениям. 1537 год на четверть века закрыл эпоху непрестанных войн Москвы и Литвы. За три с половиной десятилетия с начала века Полоцк превратился из мирного города-торговца в опорный пункт номер один северо-восточных рубежей Великого княжества Литовского и одну из главных мишеней походов московских войск. Полотчине был нанесен страшный ущерб. И передышка, которая выпала на долю этой многострадальной земли в конце 1530-х — начале 1560-х гг., дала возможность восстановить силы перед новыми, еще более жестокими потрясениями Ливонской войны.

Глава 4

Взятие Полоцка войсками Ивана IV в 1563 г.

С середины 1530-х гг. более четверти века мир царил на Полоцкой земле. Московское государство и Великое княжество Литовское, в достаточной мере испытав силы друг друга в предшествующие пятьдесят лет, долгое время избегали серьезных конфликтов. Внешнеполитические приоритеты Москвы переместились на восток: основные силы брошены были на борьбу с Казанью, Астраханью и Крымом. С 1558 г. московский государь был занят войной в Ливонии. Но именно столкновение интересов Московского и Польско-Литовского государств на ливонском театре военных действий подготовило почву для новой кровопролитной войны между ними. В результате Северная Белоруссия в 1560-х гг. становится районом интенсивного ведения боевых действий, жестоких битв с участием армий, насчитывавших десятки и сотни тысяч человек.

1560-м годом завершился первый период Ливонской войны, период блистательных успехов московских войск. С этого времени начала осложняться международная обстановка на Балтике. Острова в Рижском заливе были куплены у епископа Эзельского датчанами. В 1561 г. Ревель присягнул на верность шведскому королю Эрику XIV. В том же году ливонские земли, еще не занятые войсками Ивана IV, окончательно отложились в пользу Польско-Литовского государства. Таким образом, Ливония была буквально разорвана четырьмя враждующими державами.

Военные кампании 1561 и 1562 гг. не принесли решающего успеха ни Польше, ни Московскому государству. Победы русских войск под Перновом и Тарвастом сменились поражением у Невеля.

Попытка сватовства Ивана IV к Екатерине Ягеллонке, сестре польского короля Сигизмунда Августа, окончилась неудачей, и это лишь подлило масла в огонь войны. Польский историк К. Пиварский справедливо отмечал, что переговоры о браке русского царя и Екатерины Ягеллонки «углубили взаимные противоречия».[401] Известный историк-писатель К. Валишевский называл Екатерину «новой Еленой, из-за которой собирались воевать народы».[402] В 1562 г. она вышла замуж за Иоанна, герцога Финляндского, брата Эрика XIV и будущего короля Швеции. Эта неудача должна была быть вдвойне досадной для Ивана IV, поскольку «невесту» перехватил отпрыск «мужичьего», по его мнению, рода шведских королей.

С военной и дипломатической точки зрения претензии Московского государства на Ливонию были поставлены под сомнение. И разрубить узел противоречий можно было только решающим военным успехом. Русско-польские переговоры в начале 1562 г. к заключению перемирия не привели. Более того, Сигизмунд Август искал союзника в крымском хане Девлет-Гирее, ожидая, что осенью-зимой 1562 г. тот либо сам вторгнется в московские земли, либо отправит «царевича с войском» и тем самым оттянет русские силы на себя[403] (чего не произошло).

Остаться один на один с Москвой Польско-Литовское государство еще не было готово. Король Сигизмунд Август ввязался в рискованную войну, имея достаточно внутренних проблем.

Пожалуй, серьезнейшую из них составляли конфессиональные распри. Н. Малиновский следующим образом охарактеризовал религиозную атмосферу тех лет в Польско-Литовском государстве: «Никогда ни до того, ни после того не было столь сильной розни по вопросам веры в Польше, чем в правление короля Августа…»[404] В то время в Короне соседствовало множество вероисповеданий: римско-католическое, православное, протестантское, григорианское, иудаизм, ислам и даже язычество — причем каждое из них разделялось на несколько течений, ересей, сект. На краткий период времени духовенству удалось выпросить у короля привилей, разрешавший казнить еретиков смертью. На сеймах шла жестокая пря о предметах церковной юрисдикции. Шляхта не желала говорить ни о каком отпоре неприятелю, прежде чем у духовенства не будет отобрано право суда над нею по делам об odszczepienstw'e (расколе веры). Папы Пий IV и Григорий XIII активно вмешивались в польский религиозно-политический конфликт, отправив к королевскому двору опытнейшего дипломата Коммендони. Тем не менее в сер. XVI в. реформационные движения получили в Польше широкое распространение[405] и оттуда стремительно шагнули на литовские и белорусские земли. Протестантизм разного толка имел тогда в Великом княжестве Литовском сильного покровителя в особе королевича Сигизмунда Августа,[406] ставшего впоследствии королем. В самом Полоцке в конце 1550-х — начале 1560-х гг. возник кальвинистский сбор, разогнанный после прихода московских войск.[407]

Дополнительные сложности представляло дело окончательного объединения Польши и Литвы, уния на новых условиях. Белорусско-литовская шляхта рассчитывала при помощи унии сравняться с польской. Напротив, магнаты Литвы сопротивлялись унии, не желая терять своего доминирующего положения в стране. Польская шляхта стремилась приобрести новые поместья в литовско-белорусских землях и получить прочный буфер для отражения московской опасности. Вопрос об объединении еще более усложнялся узаконенным неравноправием православной и католической шляхты. Напротив, дополнительным стимулом вступить в унию с Польшей была военная опасность со стороны Московского государства и татар. Польские историки стоят на той точке зрения, что в сер. XVI столетия Литве грозила катастрофа, и «…спасти ее могла только быстрая помощь Польши».[408] М.К. Любавский убедительно доказал, что именно Ливонская война повлияла на настроение умов з Великом княжестве Литовском в пользу унии.[409] В 1562 г. литовско-белорусская шляхта организовала конфедерацию, добивавшуюся унии с Польшей.

В такой ситуации Великое княжество Литовское было совершенно не в состоянии подготовиться к серьезным боевым действиям. «Никто не поспешил» на сбор войск у гетмана Николая Радзивилла «ко дню св. Николая» в 1562 г.[410] Сами польские историки признают тот факт, что приготовления к обороне шли в Литве очень медленно, и поход Ивана IV зимой 1562–1563 гг. был, как ни странно, неожиданным.[411]

Таким образом, время для полоцкого похода было избрано весьма удачно. В XV–XVII вв. московско-литовский рубеж находился в состоянии непрекращающейся полувойны, и удивительным было, скорее не начало настоящей войны, а затянувшееся мирное время. Два чрезвычайно мощных государства в бесконечном территориальном споре руководствовались не столько абстрактными интересами, сколько конкретными возможностями нанесения эффективного удара по противнику. Вопросы религии, национальности, исторической справедливости — потом. Прежде всего с той стороны была многочисленная, небогатая и потому алчная шляхта, а с этой — такой же небогатый и алчный и не менее воинственный «средний служилый класс», по терминологии Хелли.[412] Поэтому в начале всех начал: удачно напасть, разорить, обогатиться, по возможности закрепить за собой занятую территорию. С этой точки зрения понятен выбор Полоцка в качестве объекта для нанесения удара: Полоцк был богат, многолюден, имел большой торгово-ремесленный посад.[413] В XVI в. это был крупнейший город на территории современной Белоруссии,[414] т. е. Иван IV и его армия могли рассчитывать на огромную добычу, как в сущности и произошло. Помимо этого взятие Полоцка давало целый ряд дополнительных выгод, прекрасно охарактеризованных Одерборном: «[Иван] Васильевич в высшей степени жаждал захватить этот город по причине важного его положения, славы и величия, богатств, возможности безо всяких затрат содержать в нем войско, и, наконец, благоприятного случая совершать нападения глубже в литовские земли и осуществлять из Полоцка управление на большой территории…»[415] Действительно, как заметила А.Л. Хорошкевич, вся Ливонская война велась «под лозунгом овладения наследием, якобы оставленным Августом-кесарем своему далекому потомку Рюриковичу».[416] Иван IV считал Ливонию и тем более западнорусские земли своим владением по праву. И слава Полоцка, центра древнего княжения, как нельзя более привлекала царя. С другой стороны, Полоцк нависал над южным флангом русской группировки в Ливонии, и впоследствии Стефан Баторий в первом своем походе против Московского государства опять-таки направил усилия на отвоевание Полоцка с целью создать угрозу отсечения Ливонии от внутренних районов России.[417] Потеря же Полоцка Великим княжеством Литовским создавала непосредственную опасность для Вильно: в руках Ивана IV оказывался ключ от литовской столицы.

Схема осады Полоцка в феврале 1563 года

Кроме всего прочего, царь и митрополит не без основания тревожились за судьбу православия в западнорусских землях и были недовольны приближением протестантского влияния к самым границам страны. В сер. XVI в. на территории Великого княжества Литовского распространяются среди прочих и радикальные версии протестантизма: кальвинистская и антитринитарная. В 1560-х гг. на восточнославянских землях реформационное движение достигает значительного размаха, причем одно из ведущих мест в нем заняли антифеодальные идеи. Очевидную связь между еретическими движениями в Московском государстве и реформационными течениями в Великом княжестве Литовском можно усматривать в феодосианстве.[418] По мнению Г.Я. Голенченко, феодосианство сыграло немаловажную роль в развитии реформационных идей в Литве,[419] и как раз в Полоцке подвизался один из главнейших Феодосией, покинувших московские пределы, монах Фома. Он женился на еврейке и стал проповедником кальвинистского сбора.[420] Полоцкий поход был официально мотивирован желанием Ивана IV наказать Сигизмунда Августа «за многие неправды и неисправления», но «наипаче же горя сердцем о святых иконах и о святых храмех свяшеных, иже безбожная Литва поклонение святых икон отвергше, святые иконы пощепали и многая ругания святым иконам учинили, и церкви разорили и пожгли, и крестьянскую веру и закон оставльше и поправше, и Люторство восприашя».[421]

Г. Федотов замечательно точно подметил: «Царь любил облекать свои политические акты — например, взятие Полоцка, — в форму священной войны против врагов веры и церкви, во имя торжества православия».[422] Действительно, в преддверии похода народу и армии было объявлено о чудесном видении брату царя, князю Юрию Васильевичу, и митрополиту Макарию о неизбежном падении Полоцка.[423] О некоторых других идеологических акциях сообщает Лебедевская летопись: 30 ноября, в день выхода войск из Москвы, Иван IV совершил торжественный молебен; по его просьбе митрополит Макарий и архиепископ Ростовский Никандр повели крестный ход с чудотворной иконой Донской Богородицы, в котором приняли участие сам царь, его брат князь Юрий Васильевич «и все воинство»; в поход Иван IV взял считавшиеся чудотворными образы Донской Богородицы и Крылатской Богородицы, а также святыню номер один всей Западной Руси — драгоценный крест, вклад св. Ефросиний Полоцкой в Спасский монастырь (в настоящее время известен как «крест Лазаря Богши»), оказавшийся в казне великих князей Московских. В итоге можно сделать вывод, что отправлению войск в поход на Полоцк предшествовала целая идеологическая кампания, нацеленная на поднятие боевого духа. Уже по прибытии под стены города войско было ознакомлено с ободряющим и призывающим крепко стоять против «безбожныя Литвы и прескверных Лютор» посланием архиепископа Новгородского Пимена.[424] Организатором кампании был митрополит Макарий, оказавший царю необходимую поддержку. Фактор конфессиональной борьбы, таким образом, прямо влиял на выбор цели кампании.

Судя по тому, что первый разряд для похода был составлен в сентябре 1562 г., подготовка войск началась именно тогда. По своему масштабу это военное мероприятие было грандиозным, едва ли уступавшим походу на Казань 1552 г., и требовало тщательной организации сбора сил.

13 сентября 1562 г. Иван IV вернулся в Москву из Можайска, и уже до 22 сентября был составлен 1-й разряд планируемого похода, поскольку в этот день были разосланы приказы по городам и московским воинским людям «чтоб… запас пасли на всю зиму и до весны и лошадей кормили, а были б по тем местом, где которым велено быти, на Николин день осенней».[425] 23 сентября на Вятку, Балахну, Кострому, Чухлому, а также в Галич, Унжу, Парфеньев, Каликино, Шишкилево, Жехово, «в Судан», в «Верх Костроми» и к Соли Галицкой были посланы дети боярские «сбирати пеших людей». В ближайшие дни воеводам по городам на «годовой службе», назначенным для похода на Полоцк, было указано быть готовыми к «зимней службе», а духовенство получило повеление «нарядить» 230 «своих людей».[426]

Рать собиралась по полкам в 17 городах,[427] не считая сил, которые вышли с самим царем из Москвы. Не позднее 20-х чисел ноября был составлен уточненный разряд похода, т. к. именно в эти дни (до 27 ноября) в Москве находился литовский «гончик (посланец — Д.В.) Сенка Олексеев», тщетно пытавшийся добиться перемирия. Для будущих литовских послов царь велел выдать «опасную грамоту», но сами переговоры с С. Олексеевым велись, очевидно, лишь для отвода глаз, и отпущен он был с Лобаном Львовым по дороге через Тверь — Псков — Юрьев Ливонский, т. е. значительно севернее маршрута движения московских войск. Литовского посланника велено было придержать во Пскове до того момента, «когда государь с Лук пойдет, чтобы на государеву рать вести не дал».[428] Иными словами, маршрут был к 27 ноября окончательно определен.[429]

30 ноября царь Иван IV выступил с войском из Москвы. 4 декабря он был уже в Можайске. Здесь войска остановились на две недели. В Можайске была составлена предварительная заготовка к окончательному разряду похода, и оттуда же к отрядам, собиравшимся по городам, были разосланы списки. Общий сбор был назначен на 5 января в Великих Луках. Там же, вероятно, должен был состояться и первый смотр собравшейся армии.[430]

К назначенному сроку к Великим Лукам успели подойти все отряды. В один день! Это образец гибкости и слаженности военной машины Московского государства, удивительный даже и для последующих столетий. Из истории западноевропейского военного искусства в один ряд с подготовкой и сбором войск Ивана IV в зимнюю кампанию 1562–1563 гг. можно поставить, пожалуй, один лишь знаменитый марш армии Оливера Кромвеля к Вустеру. Как тут не вспомнить похвалу А. Гваньини русскому дворянству, собиравшемуся в поход с удивительной быстротой, по первому приказу царя.[431] К подобным спешным, но четко организованным действиям русские воинские люди были приучены столетиями противостояния молниеносным набегам ордынцев. Гибкость военного управления в период Московского государства справедливо отмечал Дж. Кип, противопоставляя ее регулярному, но всебюрократизированному и громоздкому военно-административному аппарату Российской империи.[432]

В Великих Луках войска стояли до 9 января. Здесь был составлен разряд «путного шествия», согласно которому, дабы не было «воинским людем истомы и затору», полки выходили из города с интервалом в один день. Именно в Великих Луках был определен состав полков; до этой пятидневной стоянки армии как таковой еще не существовало. Дело сбора столь крупных воинских сил не являлось для московского командования чем-то совершенно новым: позади было взятие Казани. Однако единственный случай на историю целого поколения — еще не практика (походы в Ливонию не в счет — они не отличались таким размахом). И отсутствие подобного опыта составляло существенное отличие московской военной системы от привычных к стратегическим операциям вооруженных сил восточных монархий. С этой точки зрения московская армия сближалась с армиями европейских государств XVI в. Четкое управление 50–80 тыс. боевых сил и целым морем посохи требовало тонкой, сложной организации. Тактика действий московских войск в небольших кампаниях была элементарно проста: армия делилась на три неравновеликих полка плюс «наряд», если он был. Вся карельская война с Густавом Вазой, например, велась силами не более трех полков. Кампания покрупнее требовала пяти полков: с пятью полками Юрий Захарьич встретил литовцев на Ведроше в 1500 г. Шестью полками брали Смоленск в 1514 г. Семь полков (государев, большой, правой и левой руки, передовой, сторожевой и ертоул) бились за Казань в 1552 г. Наличие семи полков и присутствие самого царя в армии говорят о неординарности похода. Так вот, в Великих Луках московская армия была разделена на семь полков, выходивших из города в следующем порядке: ертоул — передовой полк — полк правой руки — большой полк — государев полк — наряд — полк левой руки — сторожевой полк.[433] Воинский смотр был назначен на момент прибытия к Невелю, но есть все основания предполагать, что уже в Великих Луках состоялся предварительный смотр, так как едва ли составление полков можно было произвести по спискам, без смотра. Лебедевская летопись сообщает, что в Великих Луках Иван IV «…росписал… бояр и воевод и детей боярских по полком. И головы с людьми, и сторожи, и дозорщики, и все чины полковые служебные устроил…».[434] Это свидетельствует в пользу того, что первый смотр произошел все же в месте сбора войск. Были собраны высланные ранее списки и по ним подсчитан личный состав отрядов. И, следовательно, тогда под списками известной «подробной росписи» разряда Сапунова были подведены реальные итоги.

Артиллерия была поделена на три отряда: «середний и лехкой» наряд шли на Полоцк за государевым полком и с первого же дня осады вступили в дело, а «большой» наряд был отправлен позади всех полков и прибыл к Полоцку по прошествии недели боев.[435] Кроме того, возможно, был еще и четвертый артиллерийский отряд — отдельный наряд государева полка, поскольку в летописи упоминается приказ Ивана IV в первый день осады выставить к Двине «от своего полку… наряд».[436] Иными словами, в 1563 г. артиллерия была уже подразделена на осадную разных типов, в том числе и «решающего удара» («большой» наряд), а также, вероятно, армейскую, т. е. приданную полкам. Во всяком случае, государеву полку. Среди двухсот орудий московской армии были осадные к полевые пушки, полупушки, четверть-пушки, фальконеты, огнеметы, камнеметы и некие «стенобитные орудия».[437]

Наибольшую сложность представляла организация движения посошан. И московским воеводам не удалось найти для этой задачи приемлемого решения. В походе посошанам предназначалась роль вспомогательного войска: на их долю выпало заниматься инженерными работами, таскать на себе пушки, порох и прочие припасы, выполнять обязанности по лагерю и по обозу. Они же должны были принести к месту осады несколько тысяч мешков с землей и песком для заполнения туров. (Очевидно, эта мера была предпринята с тем, чтобы не возиться с мерзлой землей.) Иван IV берег лошадей и не велел использовать их на этих работах.[438] Помимо всего этого, согласно разряду Сапунова, на пути от Великих Лук к Полоцку необходимо было приготовить «мосты дубовые… с которыми мосты итти… к приступу» и щиты, «с которыми итти перед туры».[439] Без сомнения, рабочая сила, нужная для этих работ, доставлялась посохой. И посошная же рать «чистила дорогу», т. к. участок похода от Невеля до Полоцка был местами «пустыми, тесными и непроходимыми», а также строила мосты для пушек по царскому наказу.[440] В такой ситуации хоть сколько-нибудь организовать громадное, слабоуправляемое и тяжко нагруженное скопище посошан было чрезвычайно трудно. Если не вся посоха, то существенная ее часть объединена была в полковые коши — отряды, переносившие лагерные и прочие принадлежности и припасы, которые числились за отдельными полками. Царь «приговорил» каждому кошу следовать за своим полком.[441] Но отнюдь не все громоздкое кошевое хозяйство поспевало за воинскими людьми. 14 января 1563 г. царь со своим полком и кошем выступил из Великих Лук. В этот день и начались «накладки»: многие посошане-кошевщики трех шедших впереди полков не успели выйти раньше и образовали «в острожных воротах затор велик». Далее вся эта орда так и шествовала между большим и государевым полками, а также вместе с государевым полком, страшно затрудняя движение. Московское командование каждый день высылало «голов для заторов». Дело было осложнено царской «заповедью»: в целях сохранения внезапности за литовским рубежом никого не отпускать «ни на какую добычу», ни на фуражировку, и запасы везти с собой. Таким образом, отряды фуражиров нисколько не разряжали мощного потока воинских людей и кошевщиков. Царь метался, пытаясь навести порядок, но тщетно. В результате «путное …шествие [было] нужно и тихо…». Не было никакой возможности провести смотр у Невеля, и 19 января он был перенесен на время прибытия под Полоцк.[442]

Судя по достаточно полным, хотя и не везде заслуживающим доверия данным летучего листка, составленного по письмам из Вильно, поход Ивана IV где-то на участке Великие Луки — Полоцк перестал быть секретом для полочан. Либо вести о нем принесли жители местности, по которой двигались царские полки, либо, что более вероятно, — с некоторого момента за армией велось наблюдение лазутчиками и дозорщиками. Помимо того, по дороге к Полоцку из русского войска бежал и перекинулся на сторону неприятеля окольничий Богдан Микитич Хлызнев-Колычев, сообщивший о движении московской силы, таким образом, предвосхитив ненадолго измену Андрея Курбского. (Сам А. Курбский, кстати говоря, писал в своей «Истории о великом князе Московском» о том, что во время полоцкого похода в Невеле Иваном IV был собственноручно убит князь Иван Шаховский,[443] — возможно, оба инцидента взаимосвязаны: то ли первый бежал, устрашенный казнью второго, то ли второй был убит по подозрению в связи с изменным делом первого.)

Но до короля вести дошли слишком поздно: его тогда не было в Литве, он присутствовал на сейме в Петркове и узнал о полоцких событиях уже после падения города,[444] литовский гетман Николай Радзивилл не успел собрать достаточного войска;[445] а что мог сделать один городской воевода Станислав Довойна? У него был небогатый выбор: или сдаться на милость Ивана IV, весьма, надо сказать, изменчивую в отношении завоеванных городов — Юрьева, например, — или драться, ожидая подхода Радзивилла. Довойна избрал второй вариант, успев лишь «затвориться… со всеми людьми всего Полотцкого повета».[446] Иными словами, в конце января в Полоцке скопилась громадная масса людей разного звания и достатка. И тогда Иван IV делает неожиданный ход: он посылает к Довойне с грамотами, в которых обращается с предложением сдаться не к одному только воеводе, который, собственно, лишь и мог это сделать, а еще и к православному епископу Арсению Шисце, и к шляхте, и к полякам, обещая их «пожаловать на всей воле их, какова жалованья похотят».[447] По всей видимости, царь рассчитывал посеять сомнения среди защитников города, предполагая, вероятно, что в городе имеются его доброжелатели. Это событие стоит запомнить и в свой срок к нему вернуться. Первоначальный результат, во всяком случае, был лишь тот, что «язык», отважившийся отвезти послания царя к своим, был казнен.

30 января, с последнего стана в пяти верстах от Полоцка, «царь ездил смотрити города…»[448] — далее все решала вооруженная сила. Ultimo ratio regis…

Подводя итоги повествованию о подготовке похода и марше войск к намеченной цели, нельзя не отметить: несмотря на трудности в организации «путного шествия», заторы и «мотчание», огромная армия была в краткий срок собрана и внезапно переброшена под самые городские стены Полоцка. Нет шахматной партии без ошибок или сомнительных ходов, но в итоге побеждает тот, кто делает меньшее их количество. На 30 января 1563 г. можно было констатировать: Иван IV и московские воеводы в дебюте сделали много меньше оплошностей, нежели их противник, к добились существенно предпочтительной позиции.

* * *

Миттельшпиль полоцкой партии начался с расстановки полков вокруг города, занявшей весь день 31 января. Перемещения полков выдают колебания командования московской армии относительно выбора направления главного удара. Первоначально, видимо, предполагалось нанести его из Задвинья, штурмуя город по льду Двины. Поэтому за реку была послана большая часть сил: передовой полк должен был стоять на виленской дороге «против Якиманские слободы» (т. е. в районе нынешнего парка 50-летия Советской власти и несколько западнее); полк правой руки — «на Черсвятцкой дороге… против острова и Кривцовские слободы» (т. е. от указанного парка 50-летия Советской власти примерно до р. Бельчицы). Государев полк поначалу также был отправлен в Задвинье. Весь день он стоял «у Егорья Страстотерпца на поле», но к вечеру переправился через Двину и встал у Борисоглебского монастыря (восточнее полка правой руки). Таким образом, к вечеру 31 января на южном берегу Двины стояло 50 % всех войск. Ертоул встал в Заполотье, близ устья Полоты и, значит, против западной стены замка; полк левой руки расположился на Себежской дороге (т. е. северо-восточнее ертоула, пересекая современную Октябрьскую улицу); большой полк был поставлен «у Спаса на Шорошкове» — при Спасо-Ефросиньевом монастыре, очевидно, на правом берегу Полоты.

3 февраля в расположении войск была сделана важная перемена: «учалася река портитися», и поэтому сильнейший государев полк был переведен за реку и поставлен «у Егорья Великого», а на место государева полка был отправлен более слабый полк левой руки. Сторожевой полк, еще менее многочисленный, встал между большим полком и ертоулом — следовательно, сменил на этом месте ушедший в Задвинье полк левой руки. Мотивировка всех этих передвижений очевидна: атаковать Полоцк из Задвинья по хрупкому льду, или тем более во время ледохода — полное безумие, и в результате перегруппировки сил основная часть русских войск была сконцентрирована против городских стен Великого посада (большой полк с севера и государев полк с востока). Наряд с 31 января стоял «меж Георгия Святого и Волова озера».[449] Таким образом, направление основного удара переместилось.

Но где этот храм «Егорья Страстотерпца», или «Георгия Святого»? Лебедевская летопись и разряд Сапунова однозначно говорят о сосредоточении государева полка и наряда около этой церкви, но точное местонахождение ее неизвестно. Л.В. Алексеев в своей работе «Полоцкая земля IX–ХIII вв.» высказывал предположение, что это был храм, посвященный отцу св. Ефросиний князю Георгию (т. е. был построен в XII в.), стоял он «вблизи ограды монастыря, ближе к городу», вероятно, у костела св. Ксаверия, где в середине XIX в. виднелись кладки, сложенные из домонгольских плинф. Дополнительным доказательством своего утверждения Л.В. Алексеев считал путаницу в известии Стрыйковского, утверждавшего, что ставка Ивана IV в 1563 г. была у св. Спаса, — отсюда Алексеевым делается вывод о близком расположении двух построек, которое якобы и ввело хрониста в заблуждение.[450]

На 2-й конференции по истории и археологии полоцкой земли в 1992 г. исследователь высказал уже несколько иное соображение: Егорий Страстотерпец — церковь, построенная Георгием в 1120–1550-х гг. и обнаруженная в ходе раскопок М.К. Каргером[451] к востоку от церкви св. Спаса. В этом же храме была и полулегендарная гробница полоцких епископов. Подобное суждение уже высказывалось ранее и было определено П.А. Раппопортом как маловероятное.[452]

И в том, и в другом случае неясно, почему надобно искать Георгиевскую церковь в XII в., если о ней прямо свидетельствуют документы XVI в. Полоцкая ревизия 1552 г. охватила, в частности, земельные владения церквей и монастырей города и его окрестностей. В документах ревизии указаны две церкви св. Юрия, или, точнее, церковь и монастырь. Церковь св. Юрия «в Голубичах» не подходит по своему расположению.[453] Зато отлично подходит «манастыр Светого Юрья в поли за местом»,[454] продолжавший существовать и в 1580-х гг., о чем свидетельствует известная опись полоцких церквей, составленная при Стефане Батории в 1580 г.[455] Ни о древности, ни о каком-либо выдающемся значении монастыря данные земельных описаний не говорят. Отнюдь! Согласно документам ревизии 1552 г., за монастырем числилось 8 человек, живших на монастырской земле и плативших подати в монастырскую казну. Кроме того, в Великом посаде на земле монастыря жил 1 мещанин, монастырю также принадлежали «борти церковные».[456] Все это было пожаловано панами Зиновьевичами Корсаками — крупнейшими светскими землевладельцами Полоцка и его округи, представителями младшей ветви рода Корсаков, выделившейся в конце XV в.[457] Для сравнения: крупнейшие полоцкие монастыри и церкви — св. София, Борисоглебский монастырь, Спасо-Ефросиньев монастырь, Островский монастырь св. Иоанна Предтечи — располагали землями с десятками и сотнями плательщиков. В числе земель, составлявших их владения, имелись пожалования св. Ефросиний (княгини Агрефины), великих князей полоцких Михаила, Семена, Андрея Ольгердовича. У Борисоглебского монастыря пожалования тех же Корсаков перемежаются с землями, приобретенными на собственные, монастырские средства. Таким образом, Юрьевский монастырь едва ли мог похвастаться хотя бы вековой историей, скорее всего был невелик по размеру и не имел ни малейшего отношения к величественным постройкам домонгольского времени. Не мог он находиться и на правом берегу Полоты, поскольку о выходе московских войск, шествовавших с северо-востока по Невельской дороге, «к Егорью Страстотерпцу, Христову мученику» в Лебедевской летописи и разряде Сапунова сказано до описания переправы части армии на правый берег Полоты.[458] Материалы ревизии 1552 г. указывают на то, что монастырь находился «в поли за местом», а не за рекой, т. е. к востоку-северо-востоку от стен Великого посада, построенных почти перпендикулярно Двине.[459] Наконец, ответ подсказывает сама логика расположения русских полков, осадивших Полоцк: против восточной стены Великого посада был поставлен сторожевой полк, и если, как утверждает Л.В. Алексеев, Георгиевская церковь стояла недалеко от св. Спаса, то при перегруппировке сил 3 февраля его место остается незанятым. Таким образом, на самом ответственном участке в русских порядках образовалась бы громадная брешь, совершенно свободное пространство. Едва ли это было возможно, и остается предположить, что монастырь св. Юрия, или Георгиевский, располагался на левом берегу Полоты, южнее Спасо-Ефросиньева монастыря и, возможно, южнее Волова озера. Что же касается путаницы со ставкой Ивана Грозного, то на самом деле показания Лебедевской летописи и Хроники Стрыйковского[460] вполне могут быть согласованы друг с другом — в летописи действительно сказано: «…царь и великий князь пошел за Двину реку и стал у Георгия Великого», но это может указывать не только и не столько даже на перемещения Ивана IV лично, а скорее на движение государева полка. Царская ставка, таким образом, вполне могла быть и в Спасо-Ефросиньеве монастыре.

Еще 31 января стрельцам с нарядом из состава государева полка велено было «закопатися у Двины реки в березех и на острову».[461] Ныне этого острова уже не существует, но на картах конца XVI столетия[462] остров показан как раз напротив замка, ближе к южному берегу Двины. В наше время на месте Ивановского острова — лишь выступ берега с небольшой канавой и болотцем у основания. Березы, кстати говоря, растут там и до сих пор, но насколько они являются потомками деревьев времен Ивана Грозного, сказать трудно. С острова легко можно было осыпать замок ядрами и пищальными зарядами — расстояние до противоположного берега вполне это позволяло.

2 февраля в войсках был проведен смотр, и приказано было «делать туры». Под термином «туры» могут скрываться укрепления самых разных типов: просто насыпные, из плетеных корзин, передвижные деревянные башни, наконец, в данном случае, — ни то, ни другое, ни третье. Виленский летучий листок дает сведения, по которым можно хотя бы примерно представить себе вид грозненских «туров» — это были деревянные каркасы, очевидно, передвижные, или на катках, заполненные мешками с землей. Строили их в лесу, «в двух милях от города», и каждые десять человек должны были сделать одну «туру» — вероятно, некое звено общей цепи возводимых укреплений.[463] Кроме того, уже во время похода «розмысл и фрязи» (наемные военные инженеры-итальянцы) приготовили щиты, «с которыми итти перед туры, и туры за ними ставити».[464] 4 февраля туры начали ставить вокруг стен и придвинули к городским укреплениям наряд.

На протяжении всего времени полоцкой осады от 30 января вплоть до падения города русским командованием были четко организованы разведка и охранение. 30 января застава была выслана за Двину, к Бельчицкому монастырю. Несколько дней, до полного смыкания кольца осады, застава в Задвинье оставалась, ежедневно сменяясь. Затем заставы начали отправлять дальше, по Виленской дороге до «Глубоцкой волости», не доходя до Глубокого 10–15 верст (ок. 60–65 км от Полоцка), а также по Луцкой дороге[465] (5 верст от Полоцка). Известие в Хронике Стрыйковского подтверждает наличие московских застав в районе Глубокого.[466] Помимо передовых застав 4 февраля высланы были отряды для охраны кошей и наряда, [467]подтягивавшихся еще целую неделю по великолуцкой дороге.

Виленский воевода и великий гетман литовский Н. Радзивилл мало что мог противопоставить московской армии. Переписка между ним и королем Сигизмундом Августом свидетельствует о полном бессилии последнего помочь чем-либо Литве. В письмах от последних чисел января (т. е. отправленных в тот момент, когда московская армия была уже на марше от Великих Лук) король сообщает Радзивиллу о «немалых силах неприятельских и большой опасности», далее о тщетных попытках хотя бы собрать деньги для найма солдат. В свой срок, получая эти письма, Радзивилл вполне мог воспринять их как изощренное издевательство. 31 января, в день начала осады Полоцка, Сигизмунд Август пишет великому гетману литовскому, что отправил на подмогу воеводичей Русского и Поморского и пана Ляского, но лишь первый двинулся с сотней конных (!), а два последних остались на месте.[468] Л. Гурницкий сообщает о пребывании в Вильно немногочисленного королевского двора, который мог скорее устрашить московского государя именами старших воевод, чем действительно обеспечить защиту литовской столицы.[469] Стрыйковский прямо назвал численность корпуса, с которым Н. Радзивилл и польный гетман Г. Ходкевич выступили против московских войск из Минска: 2000 литовских солдат и 400 поляков. Более этого Радзивилл собрать не мог из-за поспешности и отсутствия времени для ожидания отрядов из отдаленных поветов.[470] Учитывая сложную социально-политическую обстановку в Великом княжестве Литовском (конфедерация 1562 г. за унию с Польшей) и неожиданность русского наступления,[471] указанную цифру можно принять как вполне вероятную. Русские разряды и один из летучих листков (виленский, марта 1563 г.) сообщают о сорокатысячном войске при 20–26 орудиях.[472] Скорее всего эти сведения — результат слухов, распущенных Радзивиллом, с целью вызвать панику в московском стане, оттянуть часть сил осаждающих на себя — на большее великий гетман не решался. Его корпус переправился через Березину и Черницу и оперировал на расстоянии 8 миль от Полоцка, не ближе. Замысел удался, но лишь отчасти.

13 февраля казанские татары «привели из загонов дву литвинов: Марка Иванова, да Федка Сафонова»,[473] кои и явились дезинформаторами. По их словам, ертоул вместе с «Варколапом» (Баркулабом. — Д.В.) был уже в трех милях от Бобыничей. Встревожившись, московское командование послало крупный отряд во главе с царевичем Ибаком, воеводами князем Ю.П. Репниным и князем А.И. Ярославовым. Отряд двигался по маршруту Полоцк — Бобыничи и вернулся назад, узнав от языков, что Радзивилл, стоявший «в Глубокой», передвинулся «…к бору у Черной речки». (Глубокое — около 80 км от Полоцка, Бобыничи — около 30 км, сев. изгиб Черницы — около 45 км.) Причиной отхода отряда послужила болезнь и смерть князя Ю.П. Репнина.[474] 16 февраля, уже после сдачи Полоцка, был послан князь А.И. Вяземский с войском. Вяземский опять шел через Бобыничи до мест, «где были литовские люди», и вызнал от языков, что Радзивилл и Ходкевич бежали к Березине и «рухледи метали много» — после того как они получили известие о падении города и движении на них московских отрядов.[475] Стрыйковский же сообщает, что литовцам удалось разгромить несколько московских разъездов, о чем разряды умалчивают.[476] Вероятно, разъезды были разбиты Радзивиллом и Ходкевичем на подходе к Полоцку, а появление крупных сил русских заставило их отступить, поскольку дальнейшее продвижение воевод Ивана IV в этом направлении грозило отрезать небольшой литовский корпус от Вильно и оставить тем самым столицу Великого княжества без прикрытия.

Таким образом, действия литовских военачальников, направленные на деблокаду Полоцка извне, не увенчались успехом. Городской гарнизон в течение всей осады был предоставлен самому себе.

Несмотря на то что осадные орудия подошли к Полоцку лишь 7 февраля, артиллерийская перестрелка имела место уже в первый день осады: Иван IV, переправлявшийся с государевым полком в Задвинье, был обстрелян с крепостной стены. В ответ заговорили русские пушки с Ивановского острова. Лебедевская летопись сообщает, что со стороны осаждающих был убит лишь один человек, а «стрелцы из наряду с острогу пушкарей збили и литовских людей многих побили в остроге».[477] Но эта стычка имела частный характер и не сыграла особой роли. Вся артиллерия, пришедшая вместе с московскими полками, кроме наряда на Ивановском острове, молчала до 5 февраля. 4–5 февраля под городскими стенами ставились укрепления и устанавливались пушки. Автор летучего листка из Вильно[478] смешивает перестрелку в первый день осады и более поздние события, считая, что настоящая канонада началась уже 1 февраля. Но это не искажение, скорее просто упрощенное и сокращенное описание событий начального периода осады. Первое серьезное столкновение произошло лишь 5 февраля. Не были поставлены еще все укрепления, но стрельцы головы Ив. Голохвастова подожгли «башню над Двиною» и кинулись на приступ. Им удалось занять башню и войти «в острог». Но согласно известию Лебедевской летописи, они были отозваны назад, так как «туры еще во многих местех не поставлены около города…».[479] Это место в летописи вызывает сомнение: очевидно, все-таки стрельцы не столько отошли, подчиняясь приказу, сколько были выбиты из занятой ими башни. Во всяком случае, иностранные источники говорят о целом ряде неудачных штурмов, предшествовавших падению города. Того же мнения придерживался и Г.В. Форстен.[480] В этот день московские войска потеряли при постановке укреплений и в бою за «башню над Двиной» более 30 человек, в ток числе и казачьего атамана К. Подчеркова.[481] Так что, по всей видимости, 5 февраля гарнизон города отбил попытку частного штурма южного, приречного угла укреплений Великого посада. Полоцк, по отзывам иностранных источников, в то время славился своими укреплениями и представлял собою крепкий орешек для осаждающих.[482] В городе было около 1–2 тыс. гарнизона и местных служилых людей, а также мощный артиллерийский арсенал.[483] Даже московское командование признавало мощь городских стен, не говоря уже о замковых: «острог крепок… ров вкруз острога от Полоты и до Двины реки делан крепок и глубок…»[484] Поэтому первая неудача вполне объяснима.

Московский наряд обстреливал защитников Полоцка до вечера 5 февраля. Вечером же орудия замолчали и канонада прервалась почти на трое суток, вплоть до 8 февраля. Под Полоцком еще не слышали залпов «артиллерии главного удара» («большой» наряд), но поединок с «середним и лехким» нарядом в первый же день вызвал предложение начать переговоры. Полоцк был богатым и хорошо закрепленным городом — да, но отнюдь не военной твердыней, стенам которой изначально предначертана судьба быть растерзанными ядрами неприятельских пушек. Долгий период мира не способствовал поддержанию боевого духа в его жителях. К тому же у русского царя в самом городе была партия доброжелателей — Иван IV с самого начала не напрасно и не в пустоту обращался с предложениями мирной сдачи.

Косвенно это подтверждается аналогией, проведенной М. Стрыйковским между падением Полоцка и присоединением Пскова к Москве: в обоих случаях горожане поддались на ласку и уговоры.[485] Общий тон известий Штадена, Одерборна и Пискаревского летописца указывают на недостаточность сопротивления, оказанного городом, причем Одерборн прямо говорит, что одной из существенных причин сдачи Полоцка была боязнь, «как бы не возникло внутренних смут».[486] Ход переговоров 5–8 февраля дает этому дополнительное подтверждение. Переговоры велись со стороны осажденных Лукой Халабурдой и Василием Трибуном, московского же царя представляли Иван Черемисинов и Василий Розладин (затем один Черемисинов). Отношение русской стороны к переговорам понятно: они были на руку Ивану IV, поскольку С. Довойна сделал серьезную ошибку, не выговорив с первого же дня условия, чтобы московские войска не двигали к городским стенам своих укреплений, пока переговоры продолжаются. На это указал в своей хронике-мемуарах Л. Гурницкий.[487] В результате промаха полоцкого воеводы в ночь с 5 на 6 февраля «туры» были поставлены у самых стен.[488] Но московское командование надеялось, очевидно, все-таки договориться о мирной сдаче города: 6 февраля по-прежнему идут переговоры, хотя осаждающие уже получили возможность нанести решающий удар. Одерборн сообщает о содержании переговоров в эти дни следующее: царь «посылал парламентеров к воротам, и они угрожали… враждебными действиями…, в случае же сдачи он обещал, что все останется нетронутым…».[489] 7 февраля, устав ждать, царь меняет более сговорчивого Черемисинова на Михаила Безнина, потребовавшего от полоцких переговорщиков скорого принятия решения в ультимативной форме.[490] Вечером 7 февраля под город прибыл «большой» наряд, и медлить далее не было никакого смысла. Срыв переговоров 8 февраля окончательно убеждает командование московской армии в необходимости вновь прибегнуть к силе оружия.[491]

А вот позиция защитников города неясна и кажется непоследовательной. Конечно, Довойна пытался потянуть переговорами время и дождаться помощи от Н. Радзивилла, избавив в то же время город от артиллерийского обстрела. Но представляется крайне странным то, что 8 февраля в Безнина во время переговоров стреляли, ведь это и стало причиной срыва переговоров. В самом деле, если необходимо было тянуть время сколько возможно, то стрельба по царскому переговорщику, напротив, — не что иное, как наилучший способ уничтожить саму возможность продолжения переговоров. Снять это противоречие можно, кажется, лишь одним путем, а именно: предположить борьбу группировок в самом городе — за и против продолжения противоборства с войсками Ивана IV. Сами полоцкие переговорщики открыто говорят об этом: «…люди многие, а мысльми своими шатаются; иные люди бити челом хотят, а иные не хотят…»[492] Конечно, можно расценивать эти слова как очередную уловку послов, стремившихся продлить перемирие, но равно веским будет и другое предположение — в Полоцке, с его древней традицией вечевой свободы и участия посада в делах управления городом,[493] подобная критическая ситуация чуть ли не обязательно должна была породить разногласия. И тогда партия противников мирной сдачи могла наперекор партии ее сторонников сорвать переговоры самым радикальным методом. «Вычислить» две эти группировки точно не представляется возможным, но гипотетически расстановку сил восстановить нетрудно. Ни за что с Иваном IV мириться не стало бы католическое духовенство, едва ли — кальвинистское (впрочем, и то, и другое было немногочисленным, из всех храмов города католикам принадлежал лишь один бернардинский костел), никогда — польский гарнизон и вряд ли — полоцкая шляхта и верхушка посада. О полоцкой шляхте Стрыйковский писал однозначно как о людях, вместе с поляками оборонявших город до последней крайности. Посадские же богачи рисковали в случае падения Полоцка потерять все свое состояние. Во всяком случае, всерьез опасаясь наступления Ивана IV, жители ливонских городов просто-напросто отправляли свое имущество в Пруссию.[494] Московский царь мог рассчитывать обрести союзников в среде солидного по численности православного духовенства (более двух десятков церквей и монастырей, епископия), особенно если учесть торжественную встречу, устроенную им Ивану IV «в полотцких воротех»[495] после сдачи города. Очевидно, менее состоятельные посадские люди, рискуя, как им казалось, немногим и не стремясь подставлять головы под русские ядра, поддерживали переговоры. Наконец, впоследствии то ли С. Довойной из Полоцка были высланы «чернь и простой люд», то ли, согласно Лебедевской летописи, они и сами не пожелали уйти в замок, а ушли в расположение русских войск[496] — посадские низы и «селские люди», в том числе несколько тысяч взрослых мужчин, в любом случае не представляли собой надежной боевой силы для полоцкого воеводы.

В дальнейших событиях решающую роль сыграли русские осадные пушки «большого» наряда. Один немец из Полоцка, очевидец осады, через 12 лет рассказывал императорскому послу в Москве X. Кобенцелю, что город был взят в три дня «…при таком пушечном громе, что, казалось, небо и вся земля обрушились на него».[497] Пушки сокрушили городские, а затем и замковые стены, конечно, не в три дня: с перерывами артиллерия делала свое дело почти неделю — 8–14 февраля. Согласно упоминавшемуся уже виленскому летучему листку, «открыл он (т. е. Иван IV. — Д.В.)… такую сильную пальбу, что граждане оставили город… (т. е. посад. — Д.В.)».[498] Мощь огневого удара поразила и самих осаждающих: «якоже от многого пушечного и пищалного стреляния земле дрогати и в царевых и великого князя полкех, бе бо ядра у болших пушек по двадцети пуд, а у иных пушек немногим того легче…»[499] Сила огня была умножена близостью расстояния от туров до стен: давала себя знать ошибка Довойны, подпустившего московские войска к самым стенам Великого посада, — орудия с короткой дистанции буквально взламывали их. Стрыйковский считал, что в эти дни (поставлена ошибочная дата 1 февраля, но по ходу событий — верно) был убит ротмистр Голубицкий.[500] Между другими ротмистрами — Хелмским, Верхлинским и Варшевским — и Довойной начался разлад. Ротмистры, а также участвовавший в обороне Полоцка виленский воеводич Ян Глебович настаивали на обороне посадских стен, но Довойна велел оставить стены и сжечь посад.[501] В результате начался страшный пожар, погубивший 3000 дворов. И прямо посреди пламени шел жестокий бой между стрельцами и детьми боярскими, с одной стороны, и поляками — с другой. Эту схватку можно расценивать как вторую попытку частного штурма. Бой окончился несчастливо для обеих сторон: князья Д.Ф. Овчинин и знаменитый Дм. Ив. Хворостинин, придя на помощь бившимся за посад отрядам, отогнали поляков, «потоптали и в город вбили», но замка не взяли. На пожарище московские воинские люди завладели брошенным имуществом. Поляки покинули посад, но отстояли замок.[502] Тогда же к русским полкам вышло, по разным источникам, от 11 до 24 тыс. посадских людей и крестьян полоцкого повета. Они показали осаждающим большие запасы продовольствия, спрятанного в «лесных ямах».[503]

Так закончился 9 февраля миттельшпиль полоцкой партии — вновь с ощутимым перевесом на стороне московских войск. Осажденные укрылись в замке и могли уповать теперь лишь на крепость его стен и на возможную помощь извне.

* * *

Решающие события эндшпиля заняли всего неделю. 9–10 февраля «большой» наряд был поставлен «на пожженом месте», а также в Заполотье и Задвинье против замковых стек. 11 февраля туры и пушки были придвинуты ближе к укреплениям замка. Первые два дня, а также 13–14 февраля орудия били без перерыва целые сутки. Ядра разбивали замковую стену, достигая противоположной стены, защитники терпели от них жестокий урон. Полочане «токмо крыяшеся в домох своих, в погребах и в ямах от пушечного и пищалного стреляния».[504] Русской артиллерией использовались огненные ядра к, возможно, зажигательные смеси, в результате в самом замке вспыхнул пожар, пылало несколько десятков домов. Гарнизон вынужден был одновременно оборонять стены и тушить огонь.[505] В ночь с 14 на 15 февраля усилиями московских пушкарей и стрельцов, посланных к стенам, укрепления были также подожжены. К тому времени ядрами было выбито 40 городень из 204, составлявших периметр укреплений полоцкого замка.[506]

Таким образом, в этой кампании артиллеристы Ивана IV показали немалое искусство. Еще Сигизмунд Герберштейн, побывавший в Московском государстве в 1516–1517 гг. и в 1526 г., отмечал совершенное неумение русских использовать артиллерию.[507] А уже Манштейн в широко известных своих «Исторических, политических и культурных записках о России с 1727 по 1744 гг.» напишет, что артиллерия очень немногих европейских стран могла бы сравниться с русской и еще менее того — превзойти ее; это была, по его мнению, единственная отрасль военного искусства, в которой Россия могла обеспечить себя отлично подготовленными командирами.[508] Так вот, опыт применения полевых и осадных орудий был набран московскими пушкарями именно в сер. XVI в., когда залпы русских пушек весьма часто решали участь городов. Первостепенную роль артиллерия сыграла при осаде Казани, под Нарвой, Дерптом, Феллином. У стен Полоцка наряд Ивана IV располагал уже кадрами, отлично знавшими свое дело.

Защитникам Полоцка нельзя отказать в мужестве: Стрыйковский писал, что они тревожили осаждавших частыми вылазками, во всяком случае, Лебедевской летописью и разрядом Сапунова действительно зафиксирована вылазка, имевшая место то ли в ночь с 9 на 10 февраля, то ли с 10 на 11.[509] В ней приняли участие «Довойнов двор весь» (800 чел. конницы) «да пешие люди многие», но в бою за контрвалационные укрепления с отрядом боярина Ив. В. Шереметева они потерпели поражение и с потерями отошли в замок. Сам Шереметев получил контузию пушечным ядром. Но за дерзость вылазки осажденным пришлось расплатиться пленниками — «языками».

Таким образом, к утру 15 февраля положение защитников замка стало катастрофическим: Радзивилл оказать помощи им не мог, укрепления были разбиты, силы таяли изо дня в день, в то время как настоящего урона московским войскам нанести не удавалось. За всю осаду армия Ивана IV потеряла, по русским данным, всего 86 чел.[510] К тому же в самом городе было достаточно сторонников сдачи. За несколько часов до рассвета московские полки начали подготовку к штурму, который, по всей видимости, должен был стать для Полоцка последним.

И тогда из города вышел епископ Арсений Шисца «со кресты и с собором», было сдано городское знамя, а воевода полоцкий запросил начать переговоры о сдаче. Иван IV потребовал прибытия в свой стан самого Довойны, и тому пришлось согласиться. Далее сведения источников противоречат друг другу: согласно официальной московской Лебедевской летописи, переговоры шли до вечера и закончились сдачей города на том условии, что царь обещает «показать милость» и «казней не учинить». Далее летопись и в самом деле не отмечает никаких казней. Гарнизон и горожане были выведены из города и разведены по двум станам. Виленский летучий листок дополняет летописное известие: солдатам оставили их оружие, а горожанам — нет; те и другие находились «под сильной стражей» и 5 дней не получали никакой провизии; все они были переписаны, и желающим, в особенности из числа наемных немецких артиллеристов, было предложено поступить на московскую службу — некоторые изъявили согласие.[511]

Хроника Стрыйковского дает совершенно иное описание происходивших событий: уже после сдачи замка Довойной поляки и полоцкая шляхта во главе с ротмистром Верхлинским обороняли брешь в замковой стене. В результате переговоров наиболее мужественных защитников Полоцка и московского командования было достигнуто соглашение о беспрепятственном выходе первых из замка с имуществом и предоставлении им возможности уйти «целыми и невредимыми» (что и было впоследствии исполнено). Но затем город был ограблен, монахи-бернардины были порублены татарами, а евреи утоплены в Двине. Официальная московская Лебедевская летопись ничего не говорит ни об обороне пролома, ни о дополнительных переговорах, ни о казнях евреев и бернардинов. Впрочем, о бое за брешь нет упоминаний более ни в одном другом источнике, и поэтому невозможно точно определить, имел ли он место в действительности, или это лишь публицистическое преувеличение Стрыйковского. О «массовых казнях», о гибели евреев и бернардинов стоит поговорить особо. Об этих казнях поляки, еще несколько дней остававшиеся в городе, должны были знать, если они происходили на самом деле, и вопрос состоит в том, верить ли Стрыйковскому, располагавшему в качестве источников рассказами очевидцев, или не верить, ссылаясь на его тенденциозность.

Данное известие (о казнях) повторено в Хронике Вельских, следовавшей в описании полоцких событий 1563 г. за Стрыйковским.[512] То же можно сказать и о соответствующих известиях «Кройники литовской и жемойтской» и отчасти — Мазуринского летописца.[513] Алессандро Гваньини по этому поводу писал: «…всех жидов, которые не захотели принять св. крещение, [Иван IV] велел утопить в славянской реке Двине».[514] О бернардинах — ничего. Сообщение Гваньини повторено Одерборном, который мог быть знаком с латиноязычным изданием его сочинения 1578 г. В Псковском летописном своде 1567 г. также упомянуто только о казни евреев.[515] Эту же версию, только в облегченном виде, поддерживает и крайне интересное известие Джованни Тедальди, 78-летнего флорентийского торговца, рассказ которого передан папским посланником А. Поссевино, общавшимся с Тедальди в 1581 г. Тедальди неоднократно бывал в Московском государстве, жил там целыми годами, беседовал лично с Иваном IV, что несомненно повышает предполагаемую достоверность его сообщения: «[Тедальди] решительно отвергает, что этот государь (Иван IV. — Д.В.) по взятии Полоцка утопил, как говорят, монахов ордена св. Франциска, так называемых бернардинов. Одинаково и против евреев, о которых говорят, что их тогда утопили, Тедальди замечает, что всего только двух или трех насильственно крестил великий князь и потом велел утопить, объясняя свое приказание нежеланием, чтобы умирали христиане; другие же были изгнаны из Полоцка».[516] Таким образом, если объединить сообщения Гваньини и Тедальди, оказывается, что утоплены были только некоторые из числа тех, кто воспротивился крещению и был крещен насильно. Неизвестный автор летучего листка о взятии Полоцка, опубликованного А. Сапуновым (виленский листок), располагавший показаниями очевидцев трехнедельной давности (!), т. е. источником, заслуживающим всяческого внимания, осторожно привел слух о казни некоторых пленников и утоплении всех евреев, но затем высказал свое сомнение в его правдивости.[517] На переговорах в июне 1563 г. послы Сигизмунда Августа сетовали на пленение С. Довойны, Я. Глебовича и «люду христианского много», ни словом не обмолвясь о каких-либо казнях. Р.Г. Скрынников считает, что «в Литве первоначально отказывались верить сообщениям о… невероятном варварстве» — имеются в виду «массовые казни». Но за три-то года уже могли бы «поверить», а на переговорах летом 1566 г. грамоты прибывших в московские пределы послов повторяют точь-в-точь те же укоризны, что и в 1563 г., вновь не поминая никаких жертв казней в Полоцке.[518]

Однако ряд других источников противоречит этой версии. Это, во-первых, сообщение Румянцевской летописи, составленной ненамного позднее полоцких событий, о том, что Иван IV «простой народ побил».[519] Во-вторых, известие Левенклавия, настаивавшего на зверской жестокости царя: «…пленников…связав железными цепями (!) и угнав в Московию, других же до 40 тысяч убив, сам город сжег». Трактат Левенклавия (Levenclavius, Löwenklau — 1533–1593 гг.) «De moscovitarum bellis cornmentarius» был издан в 1571 г. в качестве приложения к известному труду С. Герберштейна о Московском государстве. Самое беглое знакомство с трактатом убеждает в ярко выраженной тенденциозности автора: Левенклавий крайне враждебен по отношению к Ивану IV. Левенклавий считал, что московский государь распространял за рубежом «семена раздора», делая все, чтобы захватить большую часть польской Ливонии, «но не мог договориться ни с народом, ни со знатными людьми земель, на которые он претендовал».[520] В трактате личность Ивана IV нередко выставляется в самом мрачном свете, куда чернее и кровавее, чем у Карамзина. Едва ли есть основания полностью доверять сведениям трактата. К тому же из летописных известий, из «Записок о Московской войне» Р. Гейденштейна к др. польских источников неоспоримо следует, что Иван IV города не сжигал, а напротив, занимался в нем строительством — по его приказу были возведены новые укрепления. А пожар являлся результатом действий самого полоцкого воеводы и артобстрела перед предполагавшимся штурмом замка. Это свидетельствует либо о неточности, либо о плохой осведомленности Левенклавия.[521]

«Жестокая версия» присутствует в многочисленных летучих листках, распространявшихся противниками русского влияния в Ливонии. Их сильной стороной была образность, их слабой стороной была точность. Текст одного из подобных изданий приведен Г.В. Форстеном в его работе «Балтийский вопрос в 16 и 17 столетиях» («Правдивое и ужасающее известие…» — 1563 г., отпечатано в Аугсбурге М. Франком), по поводу казней там говорится: «[Иван IV] город целиком и полностью сжег до основания и двадцать тысяч человек предал мучительной смерти на крючьях и виселицах».[522] Стиль и тон, в котором выдержан летучий листок, призывы обратиться к Господу Богу перед лицом «бича Божьего», «язычников», указывают на очевидный пропагандистский характер издания, а по поводу пожара в Полоцке обнаруживается та же неточность, что и у Левенклавия. И, наконец, наиболее неправдоподобно изложен этот вариант у Г. Штадена: «Великий князь вызвал из города все рыцарство и воинских людей. Их таким образом разъединили, а потом убили и бросили в Двину. С евреями, которые там были, случилось то же самое, хотя они и предлагали великому князю много тысяч флоринов выкупа». Это известие опровергается и польскими, и русскими источниками, едиными в том, что польский гарнизон отпущен был на свободу.[523]

Итак, большинство сообщений последней версии о «массовых казнях» представляются сомнительными. Но они наталкивают на соображение о возможном наличии многочисленных жертв, не связанных с казнями. Вернемся к сообщению Хроники Стрыйковского. В ней сказано, что монахов-бернардинов порубили татары, хотя такого скорее можно было ожидать от озлобленных православных. Что за дело татарам до католических монахов? Видимо, никаких массовых, организованных самим царем преследований бернардинов не было, но после занятия города войска совсем не обязательно должны были сохранять порядок. Обстановка неправославных храмов могла оказаться предметом грабежа, прежде всего производившегося татарами, избавленными от страха Божьей кары, от которого не совсем избавлены были православные. По ходу дела могли и зарезать кого-нибудь из католического духовенства — во взятом городе отряды победителей не очень-то церемонятся с местным населением. Казни же имели место, но не были массовыми. Не в них заключалась главная трагедия полочан.

Московские войска захватили в Полоцке богатую добычу. В этом сходятся все источники. Виленский летучий листок, в частности, сообщает: «взят был… большой город Полоцк с большими сокровищами в деньгах, серебре, золоте и товарах».[524] Приписка к Псковскому летописному своду 1567 г. не менее красноречива: «…а имения их (т. е. С. Довойны и А. Шисцы. — Д.В.) и казны королевскиа и паньскиа, и гостины злата и серебра много на великого князя взяли».[525] Часть захваченных богатств Иван IV отдал «бояром и воеводам», велев оставить для себя «наряд (20 пушек)[526]…и казну королевскую».[527] У горожан ценное имущество было отобрано и оставлено лишь полякам. К ротмистрам и солдатам польского гарнизона, а также немецким наемникам царь отнесся милостиво. Ротмистры получили в дар собольи шубы, покрытые парчой. Старший из них, А. Верхлинский, был впоследствии обвинен воеводой Стажеховским в получении подарков от неприятеля, но сумел оправдаться.[528] 500 солдат были с имуществом и оружием отпущены восвояси в начале 20-х чисел февраля. Более того, им была выдана охранная грамота, в которой, кстати говоря, Иван IV именует себя, кроме всего прочего, «великим князем полоцким». На 20 верст от Полоцка их провожали трое «голов»: П. Щепин, В. Бутурлин и Ф. Салтыков.[529]

Виленский воеводич Ян Глебович, Арсений Шисца, Станислав Довойна и его жена, а также полоцкая шляхта отправлены были днем ранее в Москву под охраной.[530] А вот судьба всего остального населения Полоцка не совсем ясна: согласно Лебедевской летописи, «…мещан и з женами их, и з детми послал царь и великий князь в свою отчину к Москве и повеле же их дорогою беречи, а корм им давати доволен».[531] Румянцевская летопись также свидетельствует о том, что в полон были уведены «простые люди с женами и детьми»; приписка к списку Оболенского Никоновской летописи сообщает только о пленении «воевод литовских». Стрыйковский подтверждает версию Лебедевской летописи: по его мнению, в московские земли были уведены как шляхта, так и «простые мещане». То же сообщает и Л. Гурницкий.[532] Но Одерборн и виленский летучий листок дают несколько иную версию: автор летучего листка сообщает, что литовцы были отогнаны в Москву, а русские остались «на месте под стражею». Одерборн же считает, что увели и литовцев, и русских.[533] Откуда это странное национальное деление, что оно означает? Автор виленского летучего листка писал, пользуясь рассказами немецких наемников из состава гарнизона Полоцка, вернувшихся вместе с поляками. Поляки ушли на день раньше, чем полочан отправили в московские пределы,[534] и для них «русские», т. е. горожане нешляхетского происхождения, до самого конца были под стражей. А вот «литовцы» — т. е. шляхта — убыли как раз перед отходом гарнизона. Иными словами: в данном случае «национальное» деление попросту равняется делению социальному, на шляхту и простолюдинов. Количество депортированных точно неизвестно. По данным немецких летучих листков, из Полоцка была выслано до 60 тыс. чел.,[535] но по оценкам современных исследователей, все население Полоцка в XV–XVI вв. колебалось в пределах 11,5–50 тыс. чел., так что названная цифра выглядит фантастической.[536]

Дальнейшая история депортированных печальна: им пришлось зимой, в феврале, идти пешком до Великих Лук, откуда их, очевидно, распределили по городам.[537] Жертвы при этом, как видно, были немалыми. Немец-опричник Г. Штаден сообщает о последующем истреблении всех пленных полочан в связи с неудачами в войне,[538] но это неверно: сам же Штаден затем пишет об обмене С. Довойны на князя В. Темкина, который действительно имел место в 1567 г.[539] Возвратился на родину и Ян Глебович, паче чаяния ставший помощником Ивана IV в его попытках склонить на свою сторону литовских магнатов.[540] После переговоров 1566 г. полоцкая шляхта была частично обменена на русских пленников, а частично отдана за выкуп. Арсений Шисца также сохранил жизнь — он был отправлен вместе с видным полоцким шляхтичем Лукой Корсаком в Спасо-Каменный монастырь на Кубенское озеро.[541] Бесспорно, часть полочан была возвращена царем на родные земли,[542] хотя едва ли они испытывали по отношению к государю московскому теплые чувства. Кое-кто записался в московскую службу и вошел в состав городовых гарнизонов на восточных рубежах Московского государства.[543] Вообще говоря, депортация населения с целью закрепления только что завоеванной территории была излюбленным приемом московских государей.[544]

В Полоцке был оставлен русский гарнизон во главе с князем П.И. Шуйским, князем П.С. Серебряным и князем В.С. Серебряным е наказом отстроить старые укрепления и возвести новые. 27 февраля царь с основными силами армий «из Полотцка пошел к Москве».[545]

Так окончился первый акт жестокой военной борьбы за Полоцкую землю между двумя могущественнейшими державами Восточной Европы в ходе Ливонской войны. Главной проигравшей стороной в этой схватке был город и его жители. Защитники Полоцка спалили посад, победители ограбили и угнали население. Так богатая, цветущая область со славной и древней столицей попала как бы между молотом и наковальней и начала принимать на себя многочисленные удары обеих сторон. Полоцкая земля была тем полем на доске многовековой партии борьбы Москвы и Литвы, которое неоднократно переходило из рук в руки и являлось желанной целью обоих противников. В результате Ливонская война стала началом конца последней эпохи величия в истории древнего Полоцка. Под гром московских, польских и литовских пушек город шел к упадку.

Взятие Полоцка стало крупнейшим событием Ливонской войны и вызвало столь сильный международный резонанс, как никакое иное столкновение в тяжком четвертьвековом противоборстве. В Вильно, Праге, Нюрнберге, Любеке, Аугсбурге и других городах Германии вышло не менее десятка информационных и пропагандистских летучих листков, посвященных полоцкой эпопее.[546] В Империи с вниманием и тревогой следили за успехами Ивана IV на западных рубежах Московского государства. Противники влияния Москвы в этом регионе сравнивали в своих изданиях царя с «бичом Божьим» и пугали читателей легендой о серебряном гробе, якобы заранее заготовленном Иваном IV для польского короля. Напротив, сторонники расширения отношений с Московским государством убеждали в необходимости войти в союз с могучим государем, который сумел привести под Полоцк огромное войско. Датский король Фридерик II официально поздравил Ивана IV с взятием Полоцка.[547]

Польша и Литва были до крайности обеспокоены военной катастрофой под Полоцком. Сейм в Петркове был прекращен известиями о грозе на восточной границе. Сигизмунд Август немедля сообщил Н. Радзивиллу о своем намерении со всей возможной поспешностью прибыть в Великое княжество Литовское для организации обороны и запретил искать боя с московскими отрядами, повелев оттянуть силы для защиты Вильно. Одерборн писал, что в то время «польский король был сражен страшной скорбью…».[548] Падение Полоцка можно оценивать и как фактор, немало приблизивший Люблинскую унию 1569 г. Из-под Полоцка 15 тыс. татар было отправлено царем для операций на Виленской дороге (в летучих листках эта цифра увеличена почти втрое).[549] Отсутствие реальных возможностей противостоять натиску армии Ивана IV вынудило литовцев послать своего представителя Павла Бережковского в московский лагерь под Полоцком для переговоров уже к 21 февраля. И царь согласился заключить перемирие, «войну уняти велел и от Полотцка в дальние места поход отложил».[550] Но — до поры до времени. Середина — конец 1560-х гг. были временем ожесточенного противоборства на Белорусском театре военных действий, чрезвычайно тяжелого и для Московского государства, и для Литвы. Перед лицом опасности нового наступления Ивана IV, сознавая непрочность перемирия, Сигизмунд Август вынужден был пойти на уступки литовско-белорусской православной шляхте, уравняв ее в правах со шляхтой католической жалованной грамотой от 7 июня 1563 г., непосредственно под впечатлением от падения Полоцка, и желая сплотить все наличные силы для «предстоящей войны» против Ивана IV.[551] Таким образом, объединение военных сил подталкивало к политическому объединению.

Известный российский историк Р.Г. Скрынников отмечает, что «овладение Полоцком было моментом высшего успеха России в Ливонской войне, а затем начался спад, ознаменовавшийся военными неудачами и бесплодными переговорами».[552] Это не совсем верно, поскольку в середине 1570-х гг. московским войскам удалось вновь одержать в Ливонии ряд внушительных побед. Но достигнуть столь же блестящего успеха, как под Полоцком, Московскому государству не суждено было еще почти столетие. Более того, Полоцк стал предельным рубежом процесса расширения русских границ, почти непрерывного со времен Ивана III; пиком всех военных достижений России в XVI в. Не менее важным оказалось овладение Полоцком и с точки зрения официальной идеологии: возвращение «вотчины», права на которую были заявлены еще при деде Ивана IV,[553] акт «восстановления православия» и укрепление международного авторитета Московского государства. Весть о полоцком взятии облетела всю Россию: из-под Полоцка были отправлены гонцами к митрополиту Макарию, царице Марии, царевичам Ивану и Федору, брату Ивана IV Юрию Васильевичу и жене Андрея Старицкого Ефросинии князь М.Т. Черкасский и Ф.А. Басманов. К Новгородскому архиепископу Пимену, наместнику князю Ф. Куракину, дьякам и купцам, в Юрьев и Псков поехал М.А. Безнин, которому дополнительно велено было передать приказ о посылке гонцов с известием о победе в Феллин, Раковор, Ругодив и «во все немецкие городы». Царь указал «пети молебны з звоном, и по монастырем и по церквей звонити».[554] Сообщения о взятии Полоцка вошли во множество летописей, в том числе и краткие летописцы.[555]

Казалось бы, остановись государь Московский на этом, закрепи он полученное за собою, не предаваясь мечтам о большем, и не было бы позора Улы и Великих Лук… Но, быть может, виновата в продолжении бесконечной войны не столько мания величия Ивана IV, сколько социальная структура старомосковского общества. Основную боевую силу московской армии составляли мелкие и средние служилые землевладельцы. Их земельный оклад, как правило, отнюдь не реализовывался в действительных дачах,[556] а постоянная военная служба оставляла очень немного времени для занятий хозяйством. В результате война становилась если не основным, то очень серьезным источником дохода, источником, насущно необходимым. Парадоксально, однако средний служилый класс в России был заинтересован в ведении постоянных войн, что в значительной степени совпадало с устремлениями центральной власти. Громадная полуиррегулярная военная машина кормила себя войной и постоянно усиливалась, дабы побеждать в войнах. Постоянное усиление требовало потока средств, добываемых… опять-таки в войнах, которые уже при Василии III превратились из оборонительных в наступательные. До 1563 г., до взятия Полоцка, эскалация военных усилий была возможна при напряжении всех сил страны, так как компенсировалась военными успехами. Но первые признаки серьезного неблагополучия на театре военных действий в Ливонии и Белоруссии — Невель (1562 г.), Ула (1564 г.) — заставили ввести чрезвычайную организацию военного времени — опричнину (1565 г.). Опричнина призвана была превратить Московское государство в единый военный лагерь, а от «напряжения всех сил» перейти к временному сверхнапряжению.[557] И автор этих строк склонен считать, что внешнеполитический, военный фактор сыграл не менее, а возможно и более серьезную роль в переходе социально-политической организации Московского государства к тому причудливому эксперименту, каким являлась опричнина, нежели вся совокупность внутренних факторов. Но в результате «сверхнапряжение» обернулось перенапряжением материальных и человеческих ресурсов России, вызвало острый социальный и экономический кризис, усугубленный страшными поражениями 1571 и 1579–1580 гг. Иными словами, и для русской истории период, последовавший как раз после взятия Полоцка, — переломный, и полоцкие события можно безоговорочно признать его нижним временным пределом.

Глава 5

Борьба Литвы и Руси за Полоцк в XII–XVI вв.

Периодизация

С древнейших времен Полоцк и Полоцкая земля развивались совершенно обособленно и были своего рода особой зоной в Древней Руси. Борьба Литвы и Руси за обладание Полотчиной более полутысячелетия являлась доминантой в социально-политической истории этой земли.

Первый период, с которого начинается литовско-русское противоборство в этом регионе (в хронологических рамках данной работы), относится к концу XII — первой четверти ХIII вв. В это время литовцы впервые появились в поле зрения русских князей и стали совершать набеги на Полоцкое княжество и другие русские земли. Полоцкие князья обращались за помощью к соседним княжествам, в основном — к Смоленскому и Владимиро-Суздальскому. Заметное усиление великокняжеской власти в Полоцке наблюдается в период княжения Владимира Володаревича. В начале ХII столетия, а именно в 1202 г., полоцкий князь титулуется как «великий».

С 1217 по 1289 г. в Полоцкой земле наблюдается некоторое ослабление великокняжеской власти. Одновременно с этим происходит усиление интенсивности литовских набегов. В то же время, на Полотчину пытается распространить свое влияние Владимиро-Суздальское княжество. В 1239 г. среди полоцких князей последний раз упоминается представитель Витебской линии Васильковичей, Брячислав. Обычно в историографии (В.Е. Данилевич, Л.В. Алексеев) начало «литовского периода» связывалось с 1239 г., следовательно, именно до этой даты доводилась «русская» история Полоцка. Однако подобный подход представляется в корне неверным, поскольку данный вывод основывается только на литовском происхождении полоцкого князя Товтивилла. Следует отметить, что Товтивилл, несмотря на свое «литовское происхождение», выступал в интересах независимости и территориальной целостности Полоцкого княжества. Именно он являлся главным «оппозиционером» литовскому князю Миндовгу. Полоцкий князь управлял своей землей совершенно самостоятельно и независимо от великого князя Литовского. Необходимо подчеркнуть, что в период образования  Литовско-Русского государства в 40–50-е гг. ХIII в. Полоцк и другие города этого княжества начинают брать к себе чужих князей, в том числе и литовских, которые в свою очередь являлись оппозиционерами на своих территориях. Подобные шаги предпринимались с целью укрепления великокняжеской власти. Товтивилл своей деятельностью сумел нейтрализовать как Миндовга, так и Даниила Романовича в их попытках распространить на Полоцк свое влияние. После гибели Товтивилла наступает временный период смут, связанный не с упадком княжеской власти, как отмечалось в историографии (В.Е. Данилевич), а с борьбой новых и старых линий Полоцкого княжеского дома за Полоцкий стол. В конечном итоге в Полоцке утверждается представитель местной линии Изяславичей Константин, который одновременно удерживал и Витебск. (Минск в то время уже не существовал в качестве удела, друцкие же князья находились под влиянием галицко-волынских князей.) После смерти Константина псковский князь Довмонт пытался захватить Полоцк. Однако, находясь определенное время под властью псковского князя, Полоцк пользовался широкими правами самостоятельного государства.

К началу XIV в. оформилось Литовско-Русское государство с центром в белорусском городе Новогрудке. Логика объективного процесса дальнейшего сближения Литовско-Русского государства и Полоцкого княжества ввиду угрозы их независимости со стороны ордынцев и немецких крестоносцев подводила к объединению в одно государство (пусть и несколько рыхлое по своей структуре). Несомненно, русскую основу в этом государстве должна была составить Полоцкая земля. Так и произошло в 1307 г. Была заключена «уния» об образовании единого государства с сохранением самой широкой самостоятельности собственно Полоцка. Период самостоятельности княжества в условиях существования в рамках Литовско-Русского государства продолжался с 1307 по 1399 г. Конец Литовско-Русскому государству пришел в 1377 г., когда умер Ольгерд Гедиминович. Дело в том, что вышеназванный период был ознаменован княжением Андрея Ольгердовича — выдающегося деятеля белорусской истории, выступавшего за полный суверенитет своей земли. Именно Андрей Ольгердович стоял во главе «русской партии», которая ратовала за развитие Полоцкой земли в рамках восточнославянской цивилизации. Однако после смерти Ольгерда верх взяли другие силы, стоявшие за «литовский» путь развития. С 1377 по 1399 г. великие князья литовские, уже переродившиеся из литовско-русских, насаждали свои порядки и вели целенаправленную деятельность по искоренению самостоятельности Полоцкой земли. К первой половине XV в. относятся последние попытки восстановления суверенитета Полоцкого края.

В 30-х гг. XV в. Полоцк принял активнейшее участие в гражданской войне, разразившейся на территории Великого княжества Литовского. Основными причинами ее были, во-первых, острый конфессиональный конфликт в ВКЛ; во-вторых, узаконенное политическое неравноправие православной и католической знати (в пользу последней); в-третьих, утрата русскими городами остатков былой самостоятельности и политических вольностей в составе Великого княжества Литовского; в-четвертых, активное вмешательство соседних государств во внутренние дела ВКЛ. Полоцк выступал на стороне великого князя Свидригайло, опиравшегося в основном на православную Русь. При Свидригайло Полоцку удалось, по всей вероятности, возвратить некоторые атрибуты независимости, потерянные во времена правления великого князя литовского Витовта. В свою очередь Полотчина и Витебщина образовали основной бастион Свидригайло на Руси и отстаивали его дело до последней возможности. Окончательное поражение Свидригайло навсегда отменило те достижения в политической сфере, которых Полоцку удалось добиться в годы гражданской войны.

В середине XV в. Полоцк уже не является центром отдельного княжения, великие князья литовские сажают в Полоцке своих наместников. Но в рамках Великого княжества Литовского город имеет высокий статус. Он сохраняет право на некоторые самостоятельные дипломатические сношения. Полоцкие наместники играют важную роль в решении крупных внутриполитических проблем Великого княжества, а также весьма часто выполняют функции послов в Москве. Полоцкая епископия обладает значительным авторитетом.

Продолжительный мирный период середины — конца XV в., благотворный для белорусских городов, был гарантирован их пребыванием в составе мощной державы, каковой и являлось тогда Великое княжество Литовское. Однако в конце XV в. военно-политический потенциал Литвы оказывается недостаточным для удержания всей громадной государственной территории. Осколки Золотой Орды и молодое Московское государство наносят Ягеллонам ряд ощутимых ударов, до поры до времени не коснувшихся Полоцкой земли, прикрытой порубежными районами. На рубеже XV–XVI вв. великий князь литовский Александр предпринимает попытки насильственного окатоличивания белорусских и южнорусских земель, отчасти задевшие и Полоцк, что в значительной мере подорвало его и без того непрочные позиции в этих регионах.

В результате целой серии московско-литовских войн 1490-х — 1530-х гг. к Московскому государству присоединяются обширные территории, ранее входившие в состав Великого княжества Литовского. Полоцк лишается своего «прикрытия» и в период 1501–1535 гг. дважды становится операционной базой для польско-литовских войн и несколько раз — целью походов войск московских. Полоцкая земля, постоянно пребывая в районе ведения боевых действий, терпит страшное разорение.

Тем не менее в последующий длительный мирный период 1530-х — 1560-х гг. Полоцк вновь восстанавливает свои силы и пользуется славой одного из самых богатых и многолюдных городов Великого княжества. К середине XVI в. на основе древнерусской культуры на Полотчине формируется собственная оригинальная культура, уникальным образом позволявшая близкое соседство православия, католичества, весьма рано обосновавшегося в Полоцке протестантизма, а также иудаизма, обогащенная древней местной письменной традицией и новейшими идеями реформации и гуманизма, проникавшими из Западной Европы.

Однако трагедия Полоцкой земли состояла в том, что с XV в. уже не могло быть никакой речи о самостоятельном государственном существовании белорусских земель, и, следовательно, наилучшим вариантом в контексте постоянных московско-литовских столкновений было максимально безболезненное и ненасильственное, но прочное закрепление этого региона за Литвой или Московским государством. Но ни московские государи, ни короли польские не сумели этого сделать, весьма мало обращая внимание на интересы местного населения в своей ожесточенной борьбе. Иван IV, заняв Полоцк в 1563 г., депортировал его жителей на долгий срок в Московское государство. Едва ли вернувшиеся через несколько лет на свои родные места полочане могли испытывать преданность по отношению к московскому царю. Кроме того, распространение власти Московских митрополитов на Полоцк автоматически ликвидировало возможность существования там каких-либо иных конфессий, помимо православия. Иван IV рассчитывал сохранить за собой Полоцкую землю навсегда и устраивался в ней «по-хозяйски»: в 1563–1571 гг. территория Полоцкого повета была описана московскими воеводами,[558] в самом городе были возведены новые укрепления, а в прилегающих к нему местностях было построено несколько новых крепостей — Ситно, Касьян, Копие и т. д. Была образована архиепископия с центром в Полоцке, и первый архиепископ Полоцкий и Великолуцкий, Трифон Ступишин, поставлен был из Москвы в 1563 г.,[559] хотя в то же время польскими королями продолжали назначаться архиепископы Полоцкие, Витебские и Мстиславские, зависимые от Киевской митрополии.[560] Из Москвы Полоцкие архиепископы поддерживались «подмогой» — вероятно, им присылали деньги и хлеб.[561] Однако удержаться в Полоцке Ивану IV удалось всего на полтора десятилетия, не в последнюю очередь, очевидно, из-за нелюбви местного населения. Например, полякам Стефана Батория помогал полочанин Коссонский.[562]

В 1579 г. король Стефан Баторий берет Полоцк. Во взятом городе он ведет себя более осторожно и милостиво, нежели Иван IV; во всяком случае, Полоцк был избавлен от ужасов взятия Великих Лук 1580 г. Но из города была вывезена в Польшу драгоценная библиотека Софийского собора и иная добыча.[563] Стефан Баторий церемонился с интересами местного населения не более Ивана Грозного. Он привел в город иезуитов и отдал им в 1582 г. православные церкви и монастыри, хотя большая часть горожан в то время исповедовала православие.[564] В конце XVI в. — первой четверти XVII в. начинается волна насильственного введения униатства, которой не избег и Полоцк. Конфессиональные конфликты достигают большой остроты, что порождает общую социально-политическую нестабильность в регионе. В середине XVII в. Полоцк представляет собою слабое место, самый ненадежный участок в обороне Польско-Литовского государства против России.

Таким образом, недальновидность как Ивана IV, так и польских королей лишает их в борьбе за Полоцк поддержки местного населения. Город же, страдая от бесконечных войн и стихийных бедствий (чума 1566 г., голодовки, многочисленные пожары), во второй половине XVI–XVII вв. постепенно приходит в упадок, теряет свое древнее величие и великолепие.

Список сокращений

АЗР — Акты, относящиеся к истории Западной России, собранные и изданные Археографическою комиссиею.

АЛРГ — Акты Литовско-Русского государства, М.

АСД — Археографический сборник документов, относящихся к истории Северо-Западной Руси. — Вильно, нач. вып. с 1867 г.

АХ (Акты Хорошкевич) — Полоцкие грамоты ХIII — начала XVI в. — М., АН СССР, чч. 1–5, 1977–1985 (Подг. изд. и комм. А.Л. Хорошкевич).

БЭФ — Белоруссия в эпоху феодализма. — Мн.: АН БССР, 1959, т. 1.

Временник ОИДР — Временник Общества Истории и Древностей Российских, М.

ВС — Сапунов А. Витебская старина.

ЖМНП — Журнал Министерства Народного Просвещения, СПб.

ИОРЯС — Известия Отделения русского языка и словесности Императорской Академии Наук.

ПЛ — Псковские летописи. Под ред. А.Н. Насонова.

ПР — Полоцкая ревизия 1552 г. Изд. Лаппо И.И., 1905.

ПСРЛ — Полное собрание русских летописей.

РИО — Сборник Императорского Русского Исторического Общества, М.

РК — Разрядная книга.

РЛА — Русско-ливонские акты. — СПб., 1868.

СА — Советская археология (журнал).

СГГД — Собрание государственных грамот и договоров, М.

СГЧА — Собрание государственных и частных актов, касающихся истории Литвы и соединенных с ней владений, от 1387 до 1710 года. — Вильно, 1858.

ЧОИДР — Чтения в Обществе Истории и Древностей Российских.

HRS — Historiae Ruthenicae scriptores exteri saeculi XVI. — Berlin-Petropolis.

KLR — Wolff J. Kniaziowie Litewsko-ruscy od Końca czternastego wieku. — Warszawa, 1895.

SD — Wolff J. Senatorowie i dygnitarze Wielkiego Ksieństwa Litewskiego. — Kraków, 1885.

ZDP — Zbior dziejopisów polskich. — Warszawa.

Примечания

1

Карамзин Н.М. История государства Российского. — М., 1988, т. I; Соловьев С.М. История России. — М., Мысль, 1988, кн. I, II; Иловайский Д.И. История России. — М., 1890, т. II, III.

2

Ключевский В.О. Курс лекций по русской истории. — М., Мысль, 1987, т. I, с. 341. Ключевский высказывал последнее суждение в отношении всей Западной Руси, но нет ничего непозволительного в том, чтобы отнести его и конкретно к Полотчине, являвшейся в домонгольский период сильнейшей и богатейшей западнорусской областью, а в составе Великого княжества Литовского — опять-таки ядром всех входивших в него западнорусских земель.

3

Антонович В.Б. Очерк истории Великого княжества Литовского до половины XV столетия. — К., 1878, с. 20–24.

4

Дашкевич Н.П. Княжение Даниила Галицкого. — 1873, с. 113.

5

Данилевич В.Е. Очерк истории Полоцкой земли до конца XIV столетия. — К., 1896, с. 7–9.

6

Любавский М.К. Очерк истории Литовско-Русского государства до Люблинской унии включительно. — М., 1910, с. 25.

7

Пичета В.И. История Литовского государства до Люблинской унии. — Вильно; Пресняков А.Е. Лекции по русской истории. — М., 1939, т. II, вып. 1, с. 5.

8

Алексеев Л.В. Полоцкая земля. Очерки истории северной Белоруссии в IX–XIII вв. — М., 1966.

9

Пашуто В.Т. Образование Литовского государства. — М., 1958, с. 3–61.

10

Хорошкевич А.Л. Генеалогия мещан и мещанское землевладение в Полоцкой земле конца XIV — начала XVI в. // История и генеалогия. — М., 1977; Она же: Печати полоцких грамот XIV–XV вв. // Вспомогательные исторические дисциплины. — Л.: Наука, 1972, вып. IV; Полоцкие грамоты XIII — начало XVI вв. / Сост. А.Л. Хорошкевич, — М.: Наука, вып. 1–5, 1977–1985.

11

Ермаловіч М. Старажытная Беларусь. — Мн.: Мастацкая літаратура, 1990.

12

Татищев В.Н. История Российская. — М.-Л., Наука, 1966, т. 6, с. 280.

13

Карамзин Н.М. История государства Российского. — СПб., 1852, т. IX, с. 40–43.

14

Форстен Г.В. Балтийский вопрос в XVI и XVII столетиях. — СПб., 1893, с. 327–329.

15

Беляев И. Д. Царь и великий князь Иоанн IV Васильевич Грозный Московский и всея Руси. — М., Типогр. ун-та, 1866, с. 42–43.

16

Платонов С.Ф. Иван Грозный. — Птрг., 1923, с. 111–112.

17

Бахрушин С.В. Иван Грозный // Научные труды, т. II. — М.: АН СССР, 1954, с. 295–297.

18

Смирнов И.И. Иван Грозный. — Л., 1944, с. 79–80.

19

Виппер Р.Ю. Иван Грозный. — М.-Л., АН СССР. 1944, с. 54.

20

Скрынников Р.Г. Иван Грозный. — М., Наука, 1975, с. 71.

21

Скрынников Р.Г. Царство террора. — СПб., Наука, 1992, с. 155–156.

22

Ластоускі В.Ю. Кароткая гiсторыя Беларусi. — Мн., 1992, с. 40.

23

Брэжго Б. Замкі Віцебшчыны. — Вильня, 1933, с. 14.

24

История Белорусской ССР. — Мн., 1985, с. 13.

25

Указ. соч. (в тексте), Віцебская обласць. — Мн., 1985, с. 13.

26

Саверчанка Ів. Астафей Валовіч (гісторыка — біяграфічны нарыс). — Мн., 1992, с. 27–28.

27

Piwarski К. Niedoszła wyprawa t. zw. Radoszkowicka Zygmunta Augusta na Moskwę, (rok 1567–68). // Ateneum Wilenskie, rocz. IV, zeszyt 13, 1927, c. 261; Natanson — Leski J. Dzieje granicy wschodniej Rzeczypospolitej. — Lwów — Warszawa, 1922, с. 163; Mienicki R. Egzulanci Połoccy (1553–1580 r.). // Ateneum Wilenskie, rocz. IX, Wilno. 1934, с. 34–35; Kolankowski L. Polska Jagiellonów. — Lwów, 1936, с. 321; Kosman M. Historia Białorusi. — Wrocław, etc: Ossolineum, с. 103.

28

Natanson-Leski J., указ. соч., с. 163; Piwarski К. указ. соч., с. 262; Mienicki R., указ. соч., с. 35.

29

Mienicki R., указ. соч., с. 43.

30

Kolankowski L., указ. соч., с. 321; Kosman M., указ. соч., с. 103; Lowmiański H. Studia nad dziejami Wielkiego Ksieństwa Litewskiego. — Poznań, 1983, с. 452.

31

Arnold S. Michalski J. Piwarski K. Historia Polski od poiowv XV wieku do roku 1795. — Warszawa, 1955, с. 20.

32

Piwarski К., указ. соч., с. 262; Kosman M., указ. соч., с. 103–104.

33

Kappeler A. Ivan Groznyi im Spiegel der ausländischen Drukschriften seiner Zeit. — Bern, Frankfurt / M., 1972, с. 116–117.

34

ПСРЛ, т. II. — М., 1962, стб. 519.

35

Там же.

36

Генрих Латвийский. Хроника Ливонии. — М.-Л., 1936, с. 82–95.

37

В.Е. Данилевич. Очерки истории Полоцкой земли до конца XIV ст. К., 1896.

38

А.М. Андрияшев. Очерк истории Волынской земли до конца XIV стол. — К., 1877, с 55.

39

M.E. Довнар-Запольский. Очерк истории Кривичской и Дреговичской земель до конца XII стол. — Киев, 1891, с. 6.

40

М. Ермалович. Старажытная Беларусь. — Мн., 1990, с. 248–255.

41

В.Н. Татищев. История Российская. — М.-Л., Изд-во АН СССР, т. II. 1962, с. 68, см. комментарий.

42

Там же, с. 68.

43

Там же, с. 68.

44

так. HF.

45

ПСРЛ. T. XVIII. — СПб., 1913, с. 36–38.

46

Генрих Латвийский, указ. соч., с. 82–95.

47

Там же, с. 95.

48

Данько Л.Ф. История Полоцка и его уделов конца XII — первой четв. ХIII века. // Полоцкий летописец, 1992, в. 1, с. 34.

49

Генрих Латвийский, указ. соч., с. 95.

50

Там же.

51

Там же.

52

Там же, с. 116.

53

Там же.

54

Там же.

55

Там же.

56

В.Е. Данилевич. Очерки истории Полоцкой земли до конца XIV ст. — К., 1896, с. 119–120.

57

Генрих Латвийский, указ. соч., с. 133.

58

Там же.

59

В.Е. Данилевич, указ. соч., с. 111.

60

А.П. Сапунов. Витебская старина. — Витебск, 1883, т. V, с. 22–25.

61

Taube М. Russische und Litauische Fürsten an der Duna… — 1935, с. 400–404. (Отд. оттиск.)

62

В.Н. Татищев, указ. соч., с. 269.

63

Там же.

64

Там же.

65

ПСРЛ, т. XVIII. — СПб., 1907, стб. 301.

66

{В книге два раза стоит знак 31-й сноски, однако сама сноска одна и сбоев в нумерации нет. Обозначаю вторую как 31? — HF}.

67

А.И. Рогов. Русско-польские культурные связи в эпоху Возрождения. — М., 1966, с. 115–122.

68

Н.П. Дашкевич. Княжение Даниила Галицкого. — 1873, с. 113.

69

ПСРЛ, т. XVII. — СПб., 1907, стб. 302–304.

70

ПСРЛ, т. II. — М., 1962, стб. 735–736.

71

Н.М. Карамзин. История государства Российского. — М., 1988, кн. 1, т. IV, прим. 266–270.

72

Н.П. Дашкевич, указ. соч., с. 113.

73

В.Е. Данилевич, указ. соч., с. 108–112.

74

Taube M. Russische und Litauische Fürsten an der Duna zur Kultur… — 1935, с. 400–404. (Отд. оттиск.)

75

B.T. Пашуто. Образование Литовского государства. — М., 1958, с. 370–380.

76

Stryjkowski M. Kronika polska, litewska, zmódzka i Wszystkiej Rusi. — Warszawa, 1846, т. I, с. 241.

77

Długossi J. Historiae Poloniae. — Cracoviae, 1873, с. 181.

78

Stryjkowski M., указ. соч., т. I, с. 241.

79

Там же.

80

НПЛ. — М.-Л., 1950, с. 213.

81

Смоленские грамоты XIII–XIV вв. — М., 1963, с. 25.

82

НПЛ. — М.-Л., 1950, с. 241.

83

В.Е. Данилевич., указ. соч., с. 115.

84

Смоленские грамоты, указ. изд., с. 68.

85

ПСРЛ, т. XVII. — СПб., 1907, стб. 22.

86

ПСРЛ, т. VII. — СПб., 1856, с. 144.

87

ПСРЛ, т. X. с. 114.

88

ПСРЛ, т. XVIII. — СПб., 1913, с. 63–69.

89

Там же.

90

ПСРЛ, т. II. — М., 1962, стб. 815–816.

91

Акты исторические, относящиеся к России, извлеченные из иностранных архивов и библиотек. — Спб., 1841, т. I, с. 265.

92

ПСРЛ, т. II, стб. 815–816.

93

Stryjkowski М., указ. соч., т. I, с. 241.

94

Долгоруков П.В. Российская родословная книга. СПб., 1855, ч. 4, с. 2.

95

Baumgarten N. De Genealogues et mariages occidentoux des Rurikides Russes du X-e au XIII-e siecle…, 1927, vol. IX, № 35.

96

Там же.

97

А.И. Рогов, указ. соч.; Radziszewska J. Maciej Stryjkowski. Historyk i poeta z epoki Odrodzenia. — Katowice, 1978.

98

Stryjkowski M., указ. соч., Königsberg, 1582, с. 327.

99

ПСРЛ, т. XVII, СПб., 1907, стб. 246–262.

100

Там же.

101

Д.Н. Александров, Д.М. Володихин. «Русская хроничка» М. Стрыйковского. // Вестник МГУ, сер. История, 1993, № 2, с. 70–74.

102

А.И. Рогов, указ. соч., с. 152.

103

ПСРЛ, т. XVII, СПб., 1913, с. 92–93.

104

В.Л.Янин. Актовые печати Древней Руси X–XV bb. — М., 1970, т. I, с. 92–100.

105

Р.В. Зотов. О черниговских князьях по Любецкому синодику и о Черниговском княжестве в татарское время. — СПб., 1892, с. 66–117.

106

ПСРЛ, т. XVIII, СПб., 1913, с. 63–69.

107

Там же.

108

Р.В. Зотов, указ. соч., с. 66–117.

109

Там же.

110

Там же.

111

ВМОИДР, кн. X. — М., 1851, с. 68–69.

112

Р.В. Зотов, указ. соч., с. 66–117.

113

Там же.

114

См. выше.

115

ПСРЛ, т. XVII, СПб., 1907, стб. 246–262.

116

B.Е. Данилевич, указ. соч., с. 133–136.

117

ПСРЛ, т. II. — М., 1962, стб. 815–825.

118

Там же.

119

В.Т. Пашуто, указ. соч., с. 377.

120

В.Е. Данилевич, указ. соч., с. 135–139.

121

В.Б. Антонович, указ. соч., с. 23–25.

122

П.Н. Батюшков. Белоруссия и Литва. — СПб., 1890, с. 42–46.

123

М.К. Любавский. Очерк истории Литовско-Русского государства… — М., 1910, с. 17–20.

124

В.Т. Пашуто. Образование Литовского государства. — М., 1958, с. 377–380.

125

Л.В. Алексеев. Смоленская земля в IX–XIII вв. — М., 1980, с. 233–235.

126

М. Ермалович. Старажытная Беларусь. — Минск, 1990, с. 322.

127

Stryjkowski М., указ. соч., т. I, с. 300.

128

В.Е. Данилевич, указ. соч., с. 135–139.

129

ПСРЛ, т. II. — М., 1962, стб. 315–325.

130

Там же.

131

Там же.

132

Там же.

133

Там же.

134

Там же.

135

Там же.

136

Там же.

137

Там же.

138

Там же.

139

Там же.

140

В.Б. Антонович, указ. соч., с. 23–25.

141

М.К. Любавский, указ. соч., с. 17–20.

142

Там же.

143

В.Т. Пашуто, указ. соч., с. 377–380.

144

М. Ермалович, указ. соч., с. 322.

145

ПСРЛ, т. II. — М, 1962, стб. 836–837.

146

ПСРЛ, т. VII. — СПб., 1856, с. 162.

147

ПСРЛ, т. X, с. 143–144.

148

ПСРЛ, т. II. — М., 1962, стб. 859–862.

149

Там же.

150

Там же.

151

Там же.

152

ПСРЛ, т. III, СПб., 1841, с. 58.

153

М.К. Любавский, указ. соч., с. 17–20.

154

Энгельман. Хронологические исследования в области русской и ливонской истории в XIII и XIV ст. — СПб., с. 165–167.

155

Bonnel Е. Russich-Liwlandische Chmographie von der mitte… — СПб., 1862, с. 76, 95, 98.

156

B.E. Данилевич, указ. соч., с. 141–146.

157

Там же.

158

Там же.

159

Там же.

160

Энгельман, указ. соч., с. 165–167.

161

В.Е. Данилевич, указ. соч., с. 141–146.

162

Там же.

163

Там же.

164

Там же.

165

Baumgarten N., указ. соч., т. IX, № 35.

166

Полоцкие грамоты XII — начала XVI вв. — М., 1977, в. 1, с. 35–38.

167

ПСРЛ, т. II. — М., 1962, стб. 863–870.

168

Там же.

169

Там же.

170

Там же.

171

В.Е. Данилевич, указ. соч., с. 141–146.

172

Н.П. Дашкевич, указ. соч., с. 113.

173

Полоцкие грамоты XII — начала XVI вв. — М., 1977, в. 1, с. 35–38.

174

Там же.

175

В.И. Охотникова. Повесть о Довмонте. — Л., 1985, с. 189.

176

ПСРЛ, т. IV, ч. II (вып. I). Птрг., 1917, с. 223–224.

177

Там же, с. 189–190.

178

См. выше.

179

Полоцкие грамоты XII — начала XVI вв. — М., 1977, в. 1, с. 35–38.

180

Там же.

181

ПСРЛ, т. IV, ч. I (вып. I). Птрг., 1917, с. 225.

182

В.Е. Данилевич, указ. соч., с. 151–152.

183

ПСРЛ, т. II. — М., 1952. стб. 871–872.

184

ПСРЛ, т. XVII. — СПб., 1907, стб. 246–262.

185

Там же.

186

Хроника Быховца. М., 1966, с. 20. (см. здесь)

187

Там же, с. 20.

188

ПСРЛ, т. 32, с. 32.

189

H.H. Улащик, Введение…, с. 51, 58–60.

190

Там же.

191

Bunge F. liv-esth und curlandishes Urkudenbuch — Revaloil, 1873, v. VI, № 3074, p. 484–485.

192

НПЛ. — M., 1950, с 322; ПСРЛ, т. XVII. — Спб., 1907, стб. 29–30; ПСРЛ, т. V. — Спб., 1851, с. 217.

193

Там же.

194

Псковские летописи. — М.-Л., 1941, в. 1, с. 18–21.

195

Hermann de Wartberge. Chronicon. terrae Prussiae. // Scriptores rerum prussicarum. — Leipzig, 1863, v. II, p. 67.

196

Там же.

197

B.E. Данилевич, указ. соч., с. 158.

198

Там же, с. 158–160.

199

Там же.

200

ПСРЛ, т. X, с. 230–231.

201

В.Е. Данилевич, указ. соч., с. 160.

202

ПСРЛ, т. XV (вып. 1). — М.-Л., 1965, стб. 87.

203

В.А. Кучкин. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIV вв. — М., 1984, с. 148.

204

ПСРЛ, т. XVIII, с. 112.

205

ПСРЛ, т. XVIII. — Спб., 1913, с. 107–112.

206

Hermann, de Wartberge, указ. соч., р. 104.

207

Там же.

208

ПСРЛ, т. XV (вып. I). — М.-Л., 1965, стб. 117.

209

Там же.

210

ПСРЛ, т. XVIII. — Спб., 1913, с. 118.

211

ПСРЛ, т. XVII. — Спб., 1907, стр. 316.

212

Псковские летописи. — М.-Л., 1941, в. 1, с. 24.

213

С.М. Соловьев. Сочинения. Кн. II (т. 3–4). — М., 1988, с. 268–269.

214

Wigand. Chronicon // Scriptores rerum prussicarum. — Leipzig, 1863, v. II, р. 591.

215

ПСРЛ, т. XVIII, Спб., 1913, с. 125–129.

216

Там же.

217

Там же, с. 129–133.

218

Д.Н. Александров, Д.М. Володихин. Борьба Литвы и Московского государства за Полоцк в XV–XVI вв. // Полоцкий летописец, 1993, № 1(2), с. 63.

219

М.К. Любавский. Областное деление Литовско-Русского государства ко времени издания первого Литовского статута. — М., 1892, с. 29–31.

220

Там же.

221

Там же.

222

Там же.

223

Там же.

224

Lewicki A. Zarys historyi Polski i krajów Ruskich z ną połączonych. — Kraków, 1884, c. 138; Он же, Powstanie Swidrygiełły. — Kraków, 1892; Kosman M. Orzeł i pogoń. Z Dziejów polsko-litewskich XIV–XX w. — Warszawa, 1992, с. 31, 125.

225

Лойка П.А. Палитычная барацьба ў Вялікім княстве Літоўскім, Рускім, Жамойцким ХIV — першай палове XV ст.: вытокі i вынікі. // Старонкі гісторыі Беларусі. — Мн.: Навука и тэхніка, 1992, с. 78.

226

Пашуто В.Т., Флоря Б.Н., Хорошкевич А.Л. Древнерусское наследие и исторические судьбы восточного славянства (далее: «Древнерусское наследие…»). — М.: Наука, 1982, с. 74; Полоцк. Исторический очерк. — Мн.: Наука и техника, 1987, с. 31; Дворниченко А.Ю., Кривошеев Ю.В. «Феодальные войны» или демократические альтернативы? // Вестник СПбГУ, 1992, сер. 2, вып. 2.

227

Kosman М. Historia Białorusi. — Wroclaw. etc. (Ossolineum), 1979, с. 78; Lewicki A. Zarys…, с. 139.

228

Lewicki A. Zarys…, с. 138–139; Lewicki A. Powstanie…, с. 76–78.

229

Ясинский М. Уставные грамоты Литовско-Русского государства. — К., 1889, с. 53; Вольдемар А.И. Национальная борьба в Великом княжестве Литовском в XV и XVI веках // ИОРЯС, 1909, т. XIV, кн. 3, СПб., 1910, с. 162–163; Грушевский М.С. Очерк истории украинского народа. — К., Лыбидь, 1990, с. 102; Ochmański J. Historia Litwy. — Wrocław etc. (Ossolineum), 1967, с. 74.

230

Stadnicki К. Bracia Władysława Jagiełły. — Lwów, 1867, с. 336.

231

Иловайский Д. История России. — М., 1884, т. II, с. 268–269; Любавский М.К. Литовско — русский сейм. — М., 1900, с. 47–49, 56–57, 61, 70; Он же: Очерк истории Литовско-Русского государства до Литовской унии включительно. — М., 1910, с. 59, 60, 64–65; Пичета В.И. Белоруссия и Литва XV–XVI вв. М., 1961, с. 530–532; Пресняков А.Е. Лекции по русской истории. — М., 1939, т. 2, вып. 1, с. 134; Natanson-Leski J. Dzieje granicy wshodniej Rzeczypospolitej. — Lwów — Warszawa, 1922, с. 42–43; Kosman M. Historia…, с. 78.

232

Довнар-Запольский М.В. Государственное хозяйство Великого княжества Литовского при Ягеллонах. — К., 1901, т. 1, с. 67–69.

233

Древнерусское наследие…, с. 74.

234

Полоцк. Исторический очерк…, с. 30.

235

Лойка П.А., указ. соч., с. 78.

236

Jabłonowski Н. Westrűssland zwieschchen Wilna und Moscau. — Leiden, 1955, с. 140–144.

237

Дашкевич Н. Заметки по истории Литовско-Русского государства, с. 137; Пресняков А.Е., указ. соч., с. 133–134; Lewicki A. Powstanie…, с. 51, 78–79; Древнерусское наследие…, с. 135–137; Дворниченко А.Ю. Князь Свидригайло и западнорусские городские общины. // Генезис развитого феодализма в России. Проблемы истории города. — Л.: ЛГУ, 1988, с. 149.

238

Лойка П.А., указ. соч., с. 78.

239

Lewicki A. Powstanie…, с. 147–148.

240

Любавский М.К. К вопросу об ограничении политических прав православных князей, панов и шляхты в Великом княжестве Литовском до Люблинской унии. — М., 1909, с. 5–6.

241

Лойка П.А., указ. соч., с. 79.

242

Пресняков А.Е., указ. соч., с. 132.

243

РЛА, с. 191–192.

244

Любавский М.К. Литовско-русский сейм…, с. 68; Древнерусское наследие…, с. 125; Дворниченко А.Ю., Кривошеев Ю.В., указ. соч., с. 5.

245

Любавский М.К. Литовско-русский сейм… с. 68.

246

Дворниченко А.Ю., указ. соч., с. 149; Дворниченко А.Ю., Кривошеев Ю.В., указ. соч., с. 5–6.

247

ПСРЛ, т. 35, с. 78, 109.

248

ПСРЛ, т. 35, с. 6, 9; Улащик H.H. Введение в изучение белорусско-литовского летописания. — М.: Наука, 1985, с. 48–50.

249

Юхо Я.А. Кароткы нарыс гісторыі дзяржавы i права Беларусь — Мн.: Универсітэцкае, 1992, с. 14–15.

250

Собственно, ее разделяют не все современные белорусские историки средневековья. Г. Саганович и М. Пилипенко относят образование белорусского этноса к концу XVI–XVII вв. — Сагановіч Г.М. Да гісторыі назвы «Белая Русь». // Старонкі гісторыі Беларусi…, с. 69–71; Пилипенко М.Ф. Возникновение Белоруссии. Новая концепция. — Мн.: Беларусь, 1991, с. 107.

251

Тихомиров М.Н. Список русских городов дальних и ближних. // Исторические записки. — М., АН СССР, 1952, вып. 40, с. 224.

252

Там же, с. 218.

253

Ochmański J. Litewska granica etniczna na wscnodzie od epoki plemiennej do XVI wieku. — Poznań, 1981, с. 70, 73, 81.

254

ПСРЛ, т. 32, с. 155; ПСРЛ, т. 35, с. 142.

255

Stryjkowski М. Kronika polska, litewska, zmodzka i wszystkiej Rusi (далее: «Stryjkowski…»). — Warszawa, 1846, т. II, с. 185.

256

Scriptopes rerum prussicarum. — Leipzig, 1866, т. III, с. 484, 498, 628.

257

Monumenta medii aevi Historica res gestas Polonicae illustrantia. — Krakow, 1876, т. II, № 74. О переговорах по поводу пленных см. грамоты 74, 75, 77, 79.

258

Kronika Marcina Kromera. // ZDP, т. III. — Warszawa, 1767, с. 510–525, 530, 540.

259

Barycz H. Zycie i twórczość Macieja z Miechowa. // Maciej z Miechowa 1459–1523. — Wrocław, Warszawa: Ossolineum, с. 50, 67–68.

260

Stryjkowski…, с 187,189. Сравните у Длугоша: Długosz J. Dzieła wszystkie (далее: «Długosz…»). — Kraków, 1869, т. V, с. 454–455, 480.

261

Stryjkowski…, с. 189, 190.

262

Рогов А.И. Русско-польские культурные связи в эпоху Возрождения. — М., 1966, с. 205–207.

263

См., напр., о судьбе литовского воеводы Довгерда Дедигольдовича — Stryjkowski…, с. 178, 198.

264

Długosz…, с. 444.

265

Stryjkowski…, с. 186.

266

Коцебу А. Свитригайло, великий князь литовский. — СПб., 1855, с. 160–161. О источниках Коцебу: указ. соч., «От сочинителя», лл. нн. Публикаторы scriptores rerum prussicarum в приложении к Хронике Конрада Битшина поместили «Sammlung» документов из Кенигсбергского провинциального архива, касающихся отношений Ордена и Литвы в 30-х гг. XV в. (указ. соч., т. III, нач с. 493). Из комментария видно, что составитель опять-таки использовал документы, исходившие из канцелярии Ордена. Поскольку «Sammlung» во многих случаях чрезвычайно близок изложению Коцебу, надо полагать, именно этими материалами и пользовался Геннинг, или же они представляют собой один из списков части (всего?) собрания Геннинга. Все изложенные выше соображения подтверждают достоверность данных Коцебу. Другой сильной их стороной является точная хронология: большая часть материалов принадлежит деловой, дипломатической переписке, которая всегда датирована. Поэтому Коцебу мог расписать весь период правления Свидригайло чуть ли не по неделям.

267

Długosz, с. 444; Stryjkowski…, с. 188; Kronika Marcina Kromera…, с. 530; ПСРЛ, т. 35, с. 34.

268

ПСРЛ, т. 32, с. 154. Подробнее о князьях Друцких — сторонниках Свидригайло см.: KLR, с. 57–61; SD, с. 85; РЛА, с. 137; Насевіч В.Л. Род князеу Друцких у гісторыі Вялікага княства Літоўскага (XIV–XVI). // Старонкі гісторыі Беларусi… с. 91–95.

269

ПСРЛ, т. 32, с. 155.

270

Stryjkowski…, с. 188; KLR, с. 263–264; ПСРЛ т. 3, с. 111; т. 4, с. 122; РЛА. с. 192–193; Коцебу А., указ. соч., с. 13–14.

271

Stryjkowski…, с. 195–296; KLR, с. 275–276.

272

Stryjkowski…, с. 188–189; KLR, с. 276–277.

273

Пресняков А.Е., указ. соч., с. 132.

274

Коцебу А., указ. соч., с. 153.

275

ПСРЛ, т. 32, с. 154; т. 35, с. 34.

276

Długosz…, с. 385; Дворниченко А.Ю., Кривошеев Ю.В., указ. соч., с. 4.

277

Fortzetzung zu Peter von Düsburgs Chronik von Konrad Bitschin. // Scriptores rerum prussicarum. — Leipzig, 1866, т. III, с. 494.

278

Lewicki A. Powstanie…, с. 147–148.

279

Коцебу А., указ. соч., с. 160–161; Długosz…, с. 480, 522–523; Stryjkowski…, с. 189, 195–196.

280

Stryjkowski…, с. 187, 189, 195–196; ПСРЛ, г. 15, стб. 489; Рогов А.И., указ. соч., с. 206; Древнерусское наследие… с. 135.

281

СГТД, № 19.

282

ПЛ, вып. 2, с. 43; ПСРЛ, т. 5, с. 27; Коцебу А., указ. соч., с. 147; Древнерусское наследие… с. 136.

283

Stryjkowski…, с. 195; Рогов А.И., указ. соч., с. 206.

284

Stadnicki К., указ. соч., с. 352; Дашкевич Н., указ. соч., с. 137; Древнерусское наследие…, с. 135.

285

Зимин А.А. Витязь на распутье. — М.: Мысль, 1991, с. 64.

286

Коцебу А., указ. соч., с. 173, 191, 195.

287

Социально-политическая борьба народных масс Белоруссии (далее: СБНМБ). — Мн.: Наука и техника, 1988, с. 22. Лат. текст того же документа см.: Любавский М.К. Очерк…, приложение № 1.

288

АЛРГ, № 1, 3, 13, 87.

289

СБНМБ, с. 22.

290

СБНМБ, с. 21.

291

Długosz…, с. 385–386; Stryjkowski…, с. 177–178.

292

Stryjkowski… с. 183.

293

Ламанский В. «Белая Русь». // Iмя твае Белая Русь. — Мн.: Полымя, 1991, с. 18.

294

Długosz…, с. 422; Stryjkowski… с. 183.

295

Długosz…, с. 412.

296

Там же, с. 419–420.

297

ПСРЛ, т. 35, с. 35.

298

Коцебу А., указ. соч., с. 31–37.

299

ПСРЛ, т. 4, с. 209; т. 5, с. 28.

300

Лойка П.А., с. 79.

301

ПСРЛ, т. 32, с. 154.

302

ПСРЛ, т. 35, с. 141, 163.

303

Коцебу А., указ. соч., с. 143–144.

304

ПСРЛ, т. 5, с. 27, 28.

305

ПСРЛ, т. 4, с. 207.

306

ПСРЛ, т. 35, с. 164; Коцебу А., указ. соч., с. 178.

307

ПСРЛ, т. 32, с. 155.

308

Любавский М.К. Литовско-русский сейм…, с. 85.

309

ПСРЛ, т. 32, с. 155.

310

Stryjkowski…, с. 139–190.

311

Полоцкая ревизия 1552 г. / изд. И.И. Лаптю. — 1905.

312

Лойка П.А., с. 82; Юхо Я.А., указ. соч., с. 144, 145; Любавский М.К. К вопросу об ограничении политических прав православных князей, панов и шляхты в Великом княжестве Литовском до Люблинской унии. — М., 1909, с. 272–273; Kosman M. Orzeł…, с. 79: по поводу одного только привилея 1434 г.: Любавский М.К. Очерк…, с. 65.

313

Любавский М.К. Очерк…. с. 64–65: Он же — Литовско-русский сейм с. 77–78: Пичета В.И. Белоруссия и Литва XV–XVI вв. — М., 1961, с. 530; Пресняков А.Е., указ. соч., с. 135–136.

314

Kamieniecki W. Społeczeństwo litewskie w XV wieku. — Warszawa, 1947, с. 39.

315

БЭФ, т. 1, № 45.

316

Там же.

317

Хорошкевич А.Л. Генеалогия мещан и мещанское землевладение в Полоцкой земле конца XIV — нач. XVI в. // История и генеалогия. — М., Наука, 1977 с. 143.

318

РГАДА, ф. 389, кн. зап. 37, л. 343об.–344.

319

Хорошкевич А.Л. Генеалогия…, с. 144.

320

Антонович В. Изследование о городах в Юго-Восточной России по актам 1438–1798. — К., 1870, с. 15–22.

321

АЗР, № 60.

322

Любавский М.К. (Отд. отт.) О распределении владений и об отношениях между великими и другими князьями гедиминова рода в XIV и XV вв., с. 5, 23.

323

Так — HF.

324

АХ, вып. 1, № 37.

325

АХ, вып. 1, №№ 52, 78.

326

АХ, вып. 1, № 17.

327

АХ, вып. 1, №№ 19, 21.

328

Дворниченко А.Ю., Кривошеев Ю.В., указ. соч., с. 4.

329

ПСРЛ, т. 35, с. 142, 164, 189, 210, 232; KLR, с. 96.

330

Lewicki A. Powstanie…, с. 78.

331

Fortzetzung von Peter von Düsburgs Chronik…, c. 498; подробнее о князе Василии Семеновиче см.: KLR, с. 58; SD, с. 85.

332

Długosz…, с. 409, 418–419; Бучиньский Б. Килька причинків до часів великого князя Свитригайла (1430–1433). // Записки наукового товариства імени Шевченка. — 1907, т. 26, кн. 2, с. 122, 136–137.

333

РЛА, с. 190.

334

ПСРЛ, т. 32. с. 154; т. 35, с. 34.

335

АХ, вып. 3, с. 201.

336

Там же, с. 202.

337

KLR. C. 55–56.

338

Насевіч В.Л., указ. соч., с. 87–88.

339

KLR. с. 55; Насевіч В.Л., указ. соч., с. 89.

340

KLR, с. 95.

341

АХ, вып. 1, № 50.

342

АХ, вып. 3, с. 209–210.

343

АХ, вып. 3, с. 206–208.

344

АХ, вып. 1, № 52а.

345

АХ, вып. 209–210.

346

АЛРГ, № 8.

347

АЛРГ, № 123.

348

Древнерусское наследие…, с. 87.

349

Monumenta medii aevi…, т. II, № 82.

350

Любавский М.К. Литовско-русский сейм…, с. 77.

351

АЗР, № 60.

352

Ясинский М. Уставные грамоты Литовско-Русского государства. — К., 1889, с. 54.

353

Пичета В.И., указ. соч., с. 218–219.

354

Юхо И. Франциск Скорина и его время. Энциклопедический справочник. — Мн.: БелСЭ, 1990, с. 468–469.

355

АХ. чч.1–2, №№ 105, 107, 114, 128, 129, 131, 132, 139, 140, 151, 153, 166, 170 за 1459–1478 гг.

356

Jana Długosza Kanonika Krakowskiego dzieła wszystkie. — Kraków, 1870, т. IV, с. 115.

357

Długosz J., указ. соч., т. V, с. 75.

358

Długosz J., указ. соч., т. V, с. 505; Kronika Marcina Bielskiego. — Warszawa, 1764. // ZDP, т. 1, с. 403; Kronika Marcina Kromera. — Warszawa, 1767. // ZDP, т. III, с. 698; ПЛ, вып. 2, с. 169. — Причем псковская летопись сообщает, что до этого Казимир не показывался в Полоцке 21 год, а Длугош и вслед за ним Кромер и Вельские указывают на срок в 16 лет. Т. е. вполне вероятно, что король побывал в Полоцке также в 1449 г. и 1454 г.

359

Stryjkowski М. Kronika polska, litewska, zmodzka… — Warszawa, 1846, т. II, с. 298; РИО, т. 35, с. 184; ПСРЛ, т. 17, Хроника Быховца, стлб. 554; о пребывании Александра в Полоцке через несколько лет после того, как он «на кня[же]нь[е] сел», сообщает также одна из русскоязычных граффити полоцкого Спасского собора Спасо-Ефросиньева монастыря.

360

Stryjkowski М., указ. соч., т. II, с. 250, 399.

361

Stryjkowski М., указ. соч., т. II, с. 321; ПСРЛ, т. 17, Хроника Быховца, стлб. 567.

362

ПСРЛ, т. 35, Краткая Волынская летопись, с. 123; Карпов Г. История борьбы Московского государства с Польско-Литовским. // ЧОИДР, 1866, кн. IV, с. 11–12, 25, 76–77; РИО, т. 35, с. 68.

363

Государственный архив России XVI столетия (подг. изд. А.А. Зимина). — М., 1978 (далее — Государственный архив), ч. 1, ящик 3, комм.: с. 106; Акты, относящиеся к истории Западной России, собранные и изданные Археографическою комиссиею. — СПБ., т. 11, № 43; Зимин А.А. Россия на пороге нового времени. — М.: Мысль, 1972, с. 93.

364

Государственный архив…, ч. 1, ящики 4–5, комм.: с. 109–110; РИО, т. 35, с. 637–642, 710–731; Хорошкевич А.Л. Сигизмунд Герберштейн и его «Записки о Московии». // Герберштейн С. Записки о Московии. — М., МГУ, 1988, с. 24. (Герберштейна см. здесь)

365

Государственный архив…, ч. 1, ящик 168, комм.: ч. 2, с. 377–378; Опись архива Посольского приказа 1626 года. — М., 1977, ч. 1, Л. 100-100об.; Stryjkowski M., указ. соч., т. 11, с. 407.

366

АХ, №№ 162, 181, 292, 303, 311 (1476–1510 гг.); ВС, т. V, №№ 24, 27 (1521, 1523 гг.); ПСРЛ, т. 35, Краткая Волынская летопись, с. 125; АСД, т. 1, № 2.

367

Копысский З.Ю. Социально-политическое развитие городов Белоруссии в XVI — первой половине XVII в. — Мн.: Наука и техника, 1975, с. 80–82.

368

АХ, ч. 4, с. 138–140.

369

Кобрин В.Б., Юрганов А.Л. Становление деспотического самодержавия в средневековой Руси (К постановке проблемы). // История СССР, 1991, № 4, с. 60.

370

Штыхов Г.В. Общие и отличительные черты политического строя древнего Новгорода и Полоцка // Становление раннефеодальных славянских государств. — Киев, 1972, с. 197.

371

Копысский З.Ю., указ. соч., с. 74.

372

Копысский З.Ю., указ. соч., с. 77.

373

АСД т. II, Записки игумена Ореста, с. III.

374

АХ, ч. 3, № 255.

375

Михаил Литвин. // Мемуары, относящиеся к истории Южной Руси. — Киев, вып. 2, 1890, с. 23–26.

376

Marceli Kosman. Historia Białorusi. — Wroсław и др. (Ossolineum), 1979, с. 100; Natanson-Leski. Rozwój terytorialny Polski. — Warszawa, 1964, с. 102, 115–117.

377

Kromer M., указ. соч., с. 768; Bielski M., указ. соч., с. 439; Stryjkowski М., указ. соч., т. II, с. 309; Зимин А.А. Россия на рубеже XV–XVI столетий. — М., 1982, с. 64; Хорошкевич А.Л. Русское государство в системе международных отношении конца XV — начала XVI в. — М., 1980, с. 85.

378

Stryjkowski М., указ. соч., т. И, с. 327; ПСРЛ, т. 17, Хроника Быховца, стлб. 567 и прим.; т. 32, Хроника литовская и жемойтская, с. 101.

379

Зимин А.А. Россия на рубеже…, с. 96; Пашуто В.Т., Флоря Б.Н., Хорошкевич А.Л. Древнерусское наследие и исторические судьбы восточного славянства — М., Наука, 1982, с. 142; Любавский М.К. Очерк истории Литовско-Русского государства до Люблинской унии включительно. — М., 1915, с. 203.

380

Меховский М. Трактат о двух Сарматиях. — М.-Л., 1936. с. 109.

381

ПСРЛ, т. 8, Воскресенская летопись, с. 238; Базилевич К.В. Внешняя политика Русского централизованного государства вт. п. XV века. — М., МГУ, 1952, с. 433–442.

382

АХ, ч. 3, №№ 248–249, ч. 4, с. 36, 163–165.

383

Wasilewski L., Litwa i Białorus. Przesałość-terazniejszość — tendencje razwojowe. — Kraków, 1913, с. 36.

384

ПСРЛ, т. 32, Ермолинская летопись, прил. 2. с. 196–197; РК 1475–1605 гг. — М., 1977, т. 1, ч. 1, с. 57–60.

385

ПСРЛ, т. 17, Хроника Быховца, стлб. 561; т. 28, Свод 1518 г., с. 335–336; т. 20, ч. 1, Львовская летопись, с. 373; т. 8, Воскресенская летопись, с. 241; Иосафовская летопись. — М., АН СССР, 1957, с. 144 (далее: Иос); АХ, ч. 3, №№ 193, 268, ч. 4, с. 7, 182; Зимин А.А. Россия на рубеже…, с. 188; Kromer M., указ. соч., с. 568; Stryjkowski М., указ. соч., т. II, с. 310; Рарее F. Aleksander Jagiełłonczyk. — Kraków, 1949, с. 41.

386

РИО. т. 41, с. 439, 461, 491–492. 532, Зимин А.А. Россия на рубеже…, с. 392; Базилевич К.В., указ. соч., с. 495; Карпов Г., указ. соч., с. 98 — ошибочно сказано, что под Смоленск и Витебск ходил сам Дм. Жилка.

387

Natanson-Leski J., указ. соч., с. 122; Базилевич К.В., указ. соч., с. 521.

388

Кром М.М. Православные князья в Великом княжестве Литовском в начале XVI века. (К вопросу о социальной базе восстания Глинских.) // Отечественная история, 1992, № 4, с. 145–146, 152.

389

РК 1475–1598 гг. — М., АН СССР, 1966, с. 39–40; Зимин А.А. Россия на пороге…, c. 84–88; Карпов Г., указ. соч., с. 129–139; Kolankowski L. Polska Jagiełłonów. Dzieje polityczne. — Lwów, 1936, с. 187.

390

РК 1475–1598 гг. — M., АН СССР, 1966, с. 52; ПЛ, вып. 1, с. 97; вып. 2, с. 259.

391

РК 1475–1598 гг. — М., АН СССР, 1966, с. 52; Иос, с. 194; ПЛ, вып. 2, с. 259; Рябинин И.С. Новое известие о Литве и Московитах. — М., 1906, с. 8–9; Зимин А.А. Россия на пороге…, с. 155, 156.

392

РК 1475–1598 гг. — М., АН СССР, 1966, с. 55; ПСРЛ, т. 37, Устюжс. летопись, с. 52.

393

ПСРЛ, т. 34, Постниковский летописец, с. 12; т. 28, Свод 1518 г., с. 353; т. 26, Вологодск. — Пермс. летопись, с. 306: т. 20, ч. 1, Львовс., с. 392; т. 8, Воскресенcкая летопись, с. 263; ПЛ, вып. 1, с. 99; РИО, т. 53, с. 64; Зимин А.А. Россия на пороге…, с. 183–184; Bielski M., указ. соч., с. 485; Stryjkowski M., указ. соч., т. II, с. 391.

394

ПСРЛ, т. 30, Владимирc. летоп., с. 143; Герберштейн С., указ. соч., с. 72; РК 1475–1598 гг. — М., АН СССР, 1966, с. 64; ПЛ, вып. 1, с. 100; вып. 2, с. 226; РИО, т. 95, с. 535; Зимин А.А. Россия на пороге…, с. 189; указ. соч., с. 487; Kolankowski L., указ. соч., с. 213.

395

РИО, т. 53, с. 195–197, 203, 212; ВС, т. IV, с. 24; Зимин А.А. Россия на пороге…, с. 201–207; Kolankowski L., указ. соч., с. 214.

396

Беларуськi архіу. — Мн., 1928, т. II, № 282, с. 202–204.

397

РИО, т. 35, с. 622, 676, 679, 867, 868.

398

Государственный архив…, ч. 1, ящик 57, ч. 2, с. 224.

399

Kolankowski L. Zygmunt August. — Lwów, 1913, с. 147; Wasilewski L., указ. соч., с. 38; Natanson-Leski J., указ. соч., с. 130

400

ПСРЛ, т. 29, Летописец начала царства, с. 15; Алекс. — Невс. летоп., с. 129; т. 6, II-я Софийская летопись, с. 293; т. 34, Постниковский летописец, с. 168; т. 8, Воскресенская летоп., с. 287–288; т. 35, Евреиновская летопись, с. 236–237; т. 26, Вологодс. — Пермс. летоп., с. 316; т. 20, ч. 2, Львовс. летоп., с. 426–427; РК 1475–1598 гг. — М., АН СССР, 1966, с. 85–87; ПЛ, вып. 1, с. 106; Тихомиров М.Н. Малоизвестные памятники XVI в. // Исторические записки АН СССР, 10, 1941, с. 90 (Костровский летописец); Kolankowski L. Zygmunt…, с. 139, 147–148.

401

Piwarski К. Niedoszła wyprawa t. zw. Radoszkowicka Zygmunta Augusta na Moskwę irok 1567-68). // Ateneum Wilenskie, Rok IV, zeszył 13. 1927, с. 261.

402

Валишевский К. Иван Грозный. — М., 1989, с. 215.

403

Книга Посольская, метрики Великого княжества Литовского, №№ 138–152.

404

Вступительная статья Н. Малиновского // Jan Albertrandi;…Pamiętniki o dawniey Polsce… listy Jana Franciszka Commendoni do Karola Borromeusza. — Wilno, 1851, т. 1, с. XXII–XXVI.

405

Czubiński A., Topolski. Historia Polski. — Wrocław, Warszawa, Kraków, Gdańsk, Lodź, 1988, с. 147–148; Dzieje Polski, Warszawa, 1978, с. 286–287.

406

История церквей гельветического исповедания в Литве. // ЧОИДР, 1847, кн. VIII, с. 1–4.

407

Иванова Л.С. Из истории реформационной церкви в Полоцке. // Гісторыя і архелогія Полацка i полацкаи зямлі, — Полацк, 1992, с. 25.

408

S. Arnold, J. Michalski, К. Piwarski. Historia Polski od polowy XV wieka do roku 1795, Warszawa, 1955, с. 30.

409

Любавский М.К. Очерк истории Литовско-русского государства до Люблинской унии включительно. — М., 1915, с. 294–297.

410

Ryszard Mienicki. Egzulanci Poloccy (1563–1580 г.). // Ateneum Wileńskie, Rocznik IX, Wilno, 1934, с. 34.

411

Piwarski К., указ. соч.; Natanson-Leski J. Dzieje granicy wschodniej Rzeczy-pospolitey. — Lwów-Warszawa, 1922, с. 163.

412

Hellie R. Enserfment and military change in Muscovy. — Chicago, London, 1971, с. 267–268.

413

Коркунов М. Карта военных действий между русскими и поляками в 1579 г. и тогдашние планы Полоцка и окрестных крепостей. // ЖМНП, 1837, № 8, с. 6–7; Гейденштейн Р. Записки о московской войне. — СПб., 1889, с. 50. (Гейденштейна см. здесь)

414

Полоцк, Исторический очерк. — Минск: «Наука и техника», 1987, с. 31.

415

Oderborni Р. // HRS, т. II, с. 225.

416

Хорошкевич А.Л. Опричнина и характер Русского государства в советской историографии 20-х — середины 50-х годов. // История СССР, 1991, № 6, с. 85.

417

Гейденштейн Р., указ. соч., с. 43.

418

Дмитриев М.В. Православие и реформация: реформационные движения в восточнославянских землях Речи Посполитой во второй половине XVI в., — М., изд-во МГУ, 1990, с. 38–39.

419

Голенченко Г.Я. Идейные и культурные связи восточнославянских народов в XVI — сер. XVII вв. — Минск, 1989, с. 101–119.

420

Węgierski A. Libri quattor Slavoniae Reformatae, Warszawa, 1973, с. 263, 446; «Истины показание», ГБЛ, Троицк., № 673, Л. 371об.

421

ПСРЛ, т. 29, Лебедевская летопись, Л. 275.

422

Федотов Г.П. Святой Филипп митрополит Московский. — М., 1991, с. 60.

423

ПСРЛ, т. 34, Пискаревский летописец, с. 190.

424

ПСРЛ, т. 29, Лебедевская летопись, с. 302–303, 306–308.

425

ПСРЛ, т. 29, Лебедевская летопись, с. 301; ВС, т. IV, 1885, с. 30.

426

ВС, там же, с. 30–32.

427

В Можайске, Калуге, Ярославце, Кременске, Верее, Вышгороде, Боровске, Рузе, Звенигороде, Волоке, Погорелом городище, Зубцове, Ржеве, Холме, Молвятицах, Пскове и Вязьме (См.: ВС, т. IV, 1885, с. 29–30); Общая численность всех сил составляла: минимум — 130.000, максимум же назвать сложно, но весьма вероятно — 200.000–300.000. Эти данные складываются из цифр разряда Сапунова (30–35 тыс.); указанной в Лебедевской летописи, а также в сочинении Файта Зенга, приведенном Г.В. Форстеном, численности стрельцов (не вошедших в разряд) — 12–20 тыс., а также данных о посохе Псковского летописного свода 1567 г.: ок. 81 тыс., с учетом отсутствия данных о посохе по другим городам, кроме Пскова, и сложности в определении истинного содержания разряда Сапунова — указаны в нем вооруженные дворовые люди или нет. См.: ПСРЛ, т. 29, с. 312; ВС, т. IV, 1885, с. 33–45; ПЛ, вып. 2, 1955, с. 243–244; Форстен Г.В. Акты и письма к истории Балтийского вопроса в XVI и XVII столетиях. — СПб., 1889, № 33.

428

РИО, т. 71, с. 99; ПСРЛ, т. 29, Лебедевская летопись, с. 301.

429

Этот фокус с задержкой послов, кстати говоря, Иван IV применял неоднократно, например в 1564 г.: Коммендони 7 января 1564 г. сообщал кардиналу Борромео из Варшавы: «Я только что узнал, что вельможа Его Величества (короля Сигизмунда Августа. — Д.В.), посланный в Москву с целью выхлопотать свободный проезд для послов, спешно возвратился и прибыл вчера вечером (6 янв.). Он принес весть, что великий князь принял и выслушал королевских послов; однако тогда же отправил свое войско в Литву, не считаясь с договорами о мире. Поэтому послы сколь можно спешно возвращаются. Но говорят, что и войско поспешает за ними. Это известие — сверх всяких ожиданий, и видимо, можно встревожиться не на шутку». (Jan Albertrandi, указ. соч., с. 11.) Иван IV, таким образом, пытался дважды поймать западного соседа на один и тот же крючок.

430

ПСРЛ, т. 29, с. 303; ВС, т. IV, с. 32, 45.

431

Замечания иностранца 16-го века о военных походах русских того времени и преданности их к государю своему. // Отечественные записки, 1826, ч. 27, с. 92–94.

432

Кеер J. Soldiers of the tzar. — Oxf., 1985, с. 14.

433

ПСРЛ, т. 29, с. 304.

434

Там же, с. 304.

435

Там же, с. 310.

436

ПСРЛ, т. 29, с. 308.

437

ВС, т. IV, с. 119.

438

Там же, с. 119–120.

439

Там же, с. 45–46.

440

ПСРЛ, т. 29, с. 304.

441

ВС, т. IV, с. 46.

442

ВС, т. IV, с. 47; ПСРЛ, т. 29, с. 304–305.

443

ПЛАР, вторая половина XV в. — М.: «Художественная литература», 1986, с. 335.

444

Górnicki Lukasz. Dzieie w Koronie polskiej za Zygmunta I у Zygmunta Augusta az do śmierci iego… — Warszawa, 1954, с. 159.

445

Stryjkowski M. Kronika polska, litewska, zmódzka i wszystkiej Rusi. — Warszawa, 1846, т. II, с. 413.

446

СРЛ, т. 29, с. 305.

447

Там же, с. 305.

448

ВС, т. IV, с. 50.

449

ПСРЛ, т. 29, Лебедевская летопись, Л. 300–301; ВС, т. IV, с. 50–51.

450

Алексеев Л.В. Полоцкая земля в IХ-XIII вв. — М.: «Наука», 1966, с. 212.

451

Каргер М.К. Храм-усыпальница в Ефросиньевском монастыре в Полоцке. // Советская археология, 1977, № 1, с. 240.

452

Раппопорт П.А. Полоцкое зодчество XII века. // Советская археология, 1980, № 3, с. 150.

453

ПР, с. 179.

454

Там же, с. 175.

455

Лаптю И.И. Описание полоцких владычных и монастырских церковных земель ревизорами 1580 г. — М., 1907, с. 13.

456

ПР, с. 22, 175–176.

457

Хорошкевич А.Л. Полоцкие грамоты XIII — начала XVI вв., ч. 4. — М.: АН СССР, 1982, с. 151.

458

ВС, т. IV, с. 50; ПСРЛ, т. 29, с. 306.

459

Дейнис И.П. Полоцкая старина, рукопись. — Полоцк, 1978, ПКМ КП2-1422/8 — См. карту городских стен.

460

Stryjkowski М., указ. соч., т. 1, с. 241.

461

ПСРЛ т. 29, с. 308.

462

Alexandrowicz St. Nowe zródło ikonograficzne do obleżenia Połocka w 1579 r. // Kwartalnik Historii Kultury materialnej, r. XIX, nr. 1, 1971, карты в тексте.

463

ВС, т. IV, с. 120; ПСРЛ. т. 29, с. 309.

464

ВС, т. IV, с. 45.

465

Там же, с. 46, 50–53.

466

Stryjkowski М., указ. соч., т. 2, с. 413.

467

ВС, т. IV, с. 51–52.

468

Listy oryginalne Zygmunta Augusta do Mikołaja Radziwiłła Czarnego… — Wilno, 1842, №№ 101, 103.

469

Górnicki L., указ. соч., с. 160.

470

tryjkowski M., указ. соч., т. 2, с. 413.

471

Mienicki R., указ. соч., с. 34; Piwarski К., указ. соч., с. 261.

472

ВС, т. IV, № 22; РК 1559–1605 гг. — М., 1974, с. 199–200; РК 1475–1598 гг., М., 1966, с. 53–54.

473

ВС, т. IV, с. 53.

474

ВС, т. IV, с. 53–54.

475

Там же, с. 56.

476

Stryjkowski М., указ. соч., т. 2, с. 413.

477

ПСРЛ, т. 29, с. 308.

478

ВС, т. IV, № 22.

479

ПСРЛ, т. 29, с. 309.

480

Levenclavii. // HRS, т. 1, с. 16; Форстен Г.В. Балтийский вопрос в XVI и XVII столетиях. — СПб., 1893, с. 327–328.

481

ПСРЛ, т. 29, с. 309.

482

Нejdenstejnii. // HRS, т. 2, с. 101; Oderborni, указ. соч., с. 225; Cobencelii, // HRS, Т. 2, с. 19; Gvagnini. // HRS, т. 2, с. 213.

483

Oderborni, указ. соч., с. 225; ПР, с. 11–163; ВС, т. IV, № 22.

484

ПСРЛ, т. 29, с. 310.

485

Stryjkowski М., указ. соч., т. 2, с. 357.

486

Oderborni, указ. соч., т. 2, с. 226.; Штаден Г. О Москве Ивана Грозного. Записки немца-опричника. — Л., 1925, с. 116; ПСРЛ, т. 34, Пискаревский летописец, с. 190.

487

Gornicki L., указ. соч., с. 159.

488

ПСРЛ, т. 29, с. 310.

489

Oderborni, указ. соч., с. 226.

490

Есть основания предполагать, что Безнин был автором «памяти», легшей в основу летописного известия о взятии Полоцка. Указанное известие несет отчетливые следы авторского начала, и автором его мог быть только очевидец событий зимней кампании 1562-63 гг., участник боевых действий и переговоров. Поиск упоминания самого автора в тексте известии выводит на трех лиц, соответствующих данным категориям: дворового воеводу П.И. Горенского, есаула у дозорщиков М.А. Безнина, И.С. Черемисинова, обязанностью которого было «за государем ездити». Первый из них едва ли мог заниматься заготовкой памяти для составления летописи, отправляя одну из ответственнейших во всей армии должностей. И.С. Черемисинов потерпел во время переговоров неудачу, а автор едва ли стал бы писать о себе плохо. Остается Безнин, на авторство которого указывают, во-первых, его дальнейшие занятия летописанием, во-вторых, служба при А. Адашеве во время похода на Феллин, где он мог впервые ознакомиться с летописным делом, коим занимался Адашев; наконец, анализ произведений М.А. Безнина, сделанный по известной методике Л.И. Бородкина — Л.В. Милова, скорее подтверждает авторство Безнина, нежели опровергает оное. См. о Безнине: ВС, т. IV, с. 41, 42; РИО, т. 71, с. 94, 139, 142, 177–180, 183; ПСРЛ, т. 29, с. 310–316; РК 1475–1598 гг. — М., 1966, с. 177, 180, 185, 189–192, 230, 236, 250, 277, 340, 365; РК 1559–1605 гг. — М., 1974, с. 90, 98, 143–144, 171, 173, 177, 187, 192, 200–201, 217, 245, 261; Бычкова М.Е. Состав класса феодалов в России в XVI в. — М.: «Наука», 1986, с. 114; Мордовина С.П., Станиславский А.Л. Состав особого двора Ивана IV в период «великого княжения» Симеона Бекбулатовича. // Археографический ежегодник за 1976 г. — М.: «Наука», 1977, с. 181; Акты феодального землевладения и хозяйства, ч. 2. — М.: АН СССР, с. 437, 440, 446, 456, 492; Книжные центры Древней Pуcи. Иосифо-Волоколамский монастырь — Л.: «Наука». 1991, с. 19–22; Зимин А.А. Крупная феодальная вотчина и социально-политическая борьба в России (Конец XV–XVI вв.). — М., 1977, с. 157–160; Скрынников Р.Г. Царство террора. — СПб.; «Наукам 1992, с. 229, 233, 444, 474, 515, 520; Корецкий В.И. История русского летописания второй половины XVI–XVII вв. — М.: «Наука», 1986, гл. 3; Он же: Безнинский летописец конца XVI века // Записки отд. рукописей ГБЛ, вып. 38. — М., 1977; Нирбок (Кобрин) В.Б. Михаил Безнин — опричник, монах, авантюрист. // Вопросы истории, 1965, № 11; Waugh D. Cl. Two unpublished Moscovite chronicles. — Oxf. Slavonic Papers, new ser., v. XII, 1979, и др.

M.A. Безнин — личность примечательнейшая. Возвышение его началось именно с Полоцка. Впоследствии Безнин стал видным опричником, воеводой и дипломатом, получил чин думного дворянина. Это был образованный человек, летописец и, в преклонные уже годы, — библиотекарь Иосифо-Волоцкого монастыря.

Согласно знаменитой описи царского архива XVI столетия, в ящике № 220 хранились «списки и грамоты ис Полотцка… князь Петра Серебряного» (Государственный архив России 16 столетия. — М., 1978, ч. 1, с. 93). Но едва ли стоит считать автором летописной повести о взятии Полоцка князя П.С. Серебряного, поскольку он числился под Полоцком одним из воевод полка правой руки, стоявшего в Задвинье, и не мог быть очевидцем ни боевых действии, ни переговоров (ПСРЛ, т. 29, с. 305). Указанные же «списки и грамоты» датируются либо вт. п. 1563 г., когда князю Серебряному приказано было принять участие в «сыске границ полоцкого повета», или же летом 1567 г., когда он охранял строительство нового города Копие в 70 верстах от Полоцка (Временник ОИДР, 1856, Тетрадь…, с. 20; ПСРЛ, т. 29, с. 355).

491

ПСРЛ, т. 29, с. 310.

492

Там же, с. 310.

493

Пашуто В.Г., Флоря Б.Н., Хорошкевич А.Л. Древнерусское наследие и исторические судьбы восточного славянства. — М.: «Наука», 1982, с. 119–125.

494

Oderborni, указ. соч., т. 2, с. 225.

495

ПСРЛ, т. 29, с. 313.

496

Stryjkowski М., указ. соч., т. 2, с. 413; ПСРЛ, т. 29, с. 310.

497

Cobencelii. // HRS, т. 2, с. 19.

498

ВС, т. IV, с. 120.

499

ПСРЛ, т. 29, с. 311.

500

Stryjkowski М., указ. соч., т. 2, с. 413; Согласно разряду Сапунова и известию в Лебедевской летописи, Голубицкий погиб не ранее 10–12 февраля (ВС, т. IV, с. 53; ПСРЛ, т. 29, с. 311).

501

Stryjkowski М., указ. соч., т. 2, с. 413; Górnicki L., указ. соч., с. 159.

502

ПСРЛ, т. 29, с. 310.

503

Лебедевская летопись: 11 160 чел., плюс те, кто вышел «по воеводским полком и в татарские станы… тем же не бе числа». (ПСРЛ, т. 29, с. 310). Стрыйковский: 20 тыс. чел., и эта цифра, видимо, самая приемлемая (Stryjkowski M., указ. соч., т. 2, с. 413). «Кройника литовская и жемойтская» дает 24 тыс. чел., но источник поправки неясен, а известие изобилует неточностями (ПСРЛ, т. 32, Кройника литовская и жемойтская, с. 110).

504

ПСРЛ, т. 29, с. 311.

505

Kronika Marcina Bielskiego // ZDR, т. I, с. 557; Górnicki L., указ. соч., с. 159; ВС, т. IV, № 22, с. 54.

506

Stryjkowski М., указ. соч., т. 2, с. 413; Даугяла З. Гістарычна-топографічны нарыс Полацкіх умацаваньняу. 1928, с. 227–228 (Отд. оттиск).

507

Герберштейн С. Записки о московских делах. — СПб., 1908, с. 77–78.

508

Manstein. Memoirs of Russia, historical political and military… 1754, с. 407–408.

509

Stryjkowski M., указ. соч., т. 2, с. 413; ВС, т. IV, с. 53; ПСРЛ, т. 29, с. 311.

510

ПСРЛ, т. 29, с. 313.

511

ПСРЛ, т. 29, с. 311–313; ВС, т. IV, с. 121–122.

512

Kronika Marcina Bielskiego… Sanok, 1856, т. 2, с. 1145–1146.

513

ПСРЛ, т. 32, с. ПО; т. 31, Мазуринский летописец, с. 3 (Предисловие) с. 137–138.

514

ВС, т. IV, с. 232.

515

ПЛ, вып. 2, с. 243–244.

516

Шмурло Е. Известия Джиованни Тедальди о России времен Иоанна Грозного. // ЖМНП, 1891, № 5, с. 127–129.

517

ВС, т. IV, № 22.

518

Скрынников Р.Г., указ. соч., с. 156; РИО, т. 71, с. 137, 141, 143, 366.

519

ПСРЛ, т. 35, Румянцевская летопись, с. 213.

520

Levenclavii. // HRS, т. 1, с. 16.

521

А. Капеллер считает, что в описании первых лет Ливонской войны Левенклавий следует «Historia» Бреденбаха, а с 1560 г. он явно почти целиком основывается на печатных источниках, весьма немногословен, кое-где даже допускает ошибки, указ. соч., с. 44. У Бреденбаха, кстати говоря, описания борьбы за Полоцк зимой 1562-63 гг. нет.

522

Форстен Г.В., указ. соч., с. 328–329.

523

Штаден Г., указ. соч., с. 116.; и совершенно легендарный характер носит записанное И. Берлиным устное предание полоцкой еврейской общины — Берлин И. Сказание об Иване Грозном и о разгроме еврейской общины в Полоцке. // Еврейская старина, 1915, вып. 2.

524

ВС, т. IV, с. 122.

525

ПЛ, вып. 2, с. 244.

526

ВС, т. IV, с. 122.

527

ПСРЛ, т. 34, Пискаревский летописец, с. 190.

528

Górnicki L., указ. соч., с. 160.

529

ВС, т. IV, с. 63; ПСРЛ, т. 29, с. 318.

530

ВС, т. IV, с. 63.

531

ПСРЛ, т. 29, с. 318.

532

ПСРЛ, т. 35, Румянцевская летопись, с. 213; ПСРЛ, т. 13, Никоновская летопись, с. 302; Stryjkowski М., указ. соч., т. 2, с. 413; Górnicki L., указ. соч., с. 160.

533

ВС, т. IV, с. 121; Oderborni, указ. соч., с. 226.

534

ВС, т. IV, с. 64.

535

Kappeler A. Ivan Groznyj im Spiegel des auslandischen Druckschriften seiner Zeit — Frankfurt / M., 1972, с. 116.

536

Tapacay C.B. Дэмаграфічная структура Полацка XI–XVI ст. па гісторыка — археалагічных крыніцах. // Гісторыя i архелогія Полацка i полацкай зямлі. — Полацк, 1992, с. 60.

537

Известно, что полочане жили в Твери и Торжке, и часть их погибла во время опричных погромов этих городов. (Шлихтинг А. Новое известие о России времен Ивана Грозного. — Л.: АН СССР, 1934, с. 33–34.)

538

Штаден Г., указ. соч., с. 116.

539

Штаден Г., указ. соч., с. 117; ПСРЛ, т. 29, с. 355.

540

Скрынников Р.Г., указ. соч., с. 307.

541

Государственный архив России…, Ящик 227, комментарий с. 530–531 (ч. 3); Ящик 223, комментарий с. 512 (ч. 3).

542

Heidenstejnii. // HRS, т. 2, с. 118.

543

Чечулин Н.Д. Города Московского государства. — СПб., 1889, с. 217.

544

Флетчер Дж. О государстве русском. — СПб., 1905, с. 71–73.

545

ВС, т. IV, с. 57–64; ПСРЛ, т. 29, с. 316–319.

546

Kappeler А., указ. соч., с. 116.

547

Форстен Г.В., Балтийский вопрос…, с. 328; Форстен Г.В. Акты…, № 33; Шербачев Ю.Н. Копенгагенские акты, относящиеся к русской истории, вып. 1, 1916, № 123.

548

Górnicki L., указ. соч., с. 160; Listy oryginalne Zygmunta Augusta…, № 104; Oderborni, указ. соч., с. 226.

549

ПСРЛ, т. 29, с. 316; Форстен Г.В. Балтийский вопрос…, с. 328.

550

РИО, т. 71, с. 121, 124; ПСРЛ, т. 29, с. 318.

551

АЗР, т. 3, с. 118, 121, 131.

552

Скрынников Р.Г., указ. соч., с. 162.

553

Русские летописи с особой силой подчеркивали именно этот момент, как большие, принадлежащие к кругу лицевого летописания (ПСРЛ, т. 29, с. 312–313), так и краткие летописцы, например Костровский: «царь… ходил на литовскую землю и отчину свою град Полотеск взял, и отчича его, литовского пана Довойна поймал и к Москве сослал». (Тихомиров М.Н. Малоизвестные памятники 16 в. // Исторические записки АН СССР, вып. 10, 1941, с. 91).

554

ПСРЛ, т. 29, с. 314–316.

555

Безнинский летописец, Костровский летописец — указ. соч., краткий летописец из собрания ГПИБ — Конволют № 615, 442441 ОИК 25085-25093, Л. Зоб.; летописец Игнатия Зайцева (Зимин А.А. Краткие летописцы XV–XVI вв. — // Исторический архив, V, М.-Л.: АН СССР, 1950), летописец Иова Иванова, опубл. в указ. соч. Д. Во. {так — HF.}

556

Середонин С.М. Известия иностранцев о вооруженных силах Московского государства в конце 16 века. — СПб., 1891, с. 16–18.

557

В качестве основного фактора учреждения опричнины внешнеполитический, и в частности, военный фактор, уже выдвигался Р.Ю. Виппером и А.Л. Хорошкевич: Виппер Р.Ю. Иван Грозный — М.-Л., 1944, с. 63–65; Хорошкевич А.Л. Опричнина и характер Русского государства в советской историографии 20-х — середины 50-х годов. // История СССР, 1991, № 6, с. 85 (ранее те же идеи высказывались А.Л. Хорошкевич в рец. на книгу В.Б. Кобрина «Иван Грозный»).

558

Временник ОИДР, 1856, Тетрадь, в ней писаны рубежи городу Полотцку и Полотцкому повету…, с. 1–48.

559

ПСРЛ, т. 29, Лебедевская летопись, с. 319.

560

ВС, т. V, с. XLI.

561

Государственный архив России XVI столетия. Подг. текста и комм. Зимина А.А., — М., 1978, Ч. 1, с. 93, ч. 2, с. 378.

562

Гейденштейн Р. Записки о Московской войне (1578–1582), изд. Археогр. ком., СПб., 1889, С. 96–97.

563

Новодворский В. Борьба за Ливонию между Москвою и Речью Посполитою. — СПб., 1915, с. 105–106.

564

ВС, т. V, № 49.

Content

Дмитрий Николаевич Александров
Дмитрий Михайлович Володихин
Борьба за Полоцк между Литвой и Русью в XII–XVI веках

Предисловие

Вступление

Глава 1 Полоцк и литовско-русское государство в XII — начале XV в.

1. Княжение Владимира Полоцкого

2. Преемники Владимира Полоцкого

3. Полоцкие уделы в XIII в.

4. Полоцк и образование Великого Княжества Литовского

5. Полоцк в составе федерации земель Великого Княжества Литовского в XIV в.

Глава 2 Полоцк и гражданская война 30-х гг. XV в. в Великом Княжестве Литовском

Глава 3 Судьба Полоцка с середины XV в. до времен Ивана Грозного в контексте московско-литовских войн

Глава 4 Взятие Полоцка войсками Ивана IV в 1563 г.

Глава 5 Борьба Литвы и Руси за Полоцк в XII–XVI вв. Периодизация

Список сокращений

Примечания