Сергей Константинович Свечников

Присоединение Марийского края к Русскому государству

Введение

Обстоятельства, которые привели к вхождению народов Среднего Поволжья, в том числе и марийцев, в состав Русского государства, вызывают живой и постоянный интерес у многих людей. Во многом это связано с выдвижением на передний план как государством, так и обществом вопросов, связанных с разносторонними межгосударственными и межэтническими взаимоотношениями в прошлом и настоящем. Даже людей, далеких от политики и не занимающихся соответствующими научными исследованиями, манят своими хитросплетениями, драматизмом, порой парадоксальностью и загадочностью, а также своим величием события тех лет. Это было время, когда марийцы и другие народы Среднего Поволжья, несмотря на длительное и упорное сопротивление, были вынуждены влиться в государственное образование русского этноса, когда закладывались основы могущественной полиэтнической державы, Российской империи.

Присоединение Марийского края к Русскому государству носит сложный, противоречивый характер. Однако в исторической науке России, а затем СССР, как правило, преподносилась упрощенная, тенденциозная и нередко фальсифицированная история вхождения марийцев и других народов Поволжья в состав Русского государства. Каждый раз при очередном изменении социально-политической обстановки менялись концептуальные подходы к освещению данной проблемы. При этом говорилось либо о «мирном» и даже «добровольном», либо, наоборот, о «насильственном» характере присоединения тех или иных групп марийского населения к России, хотя на самом деле такой подход является однобоким и не отражает всей сложности рассматриваемых событий. Вместе с тем во многом благодаря исчезновению политико-идеологического диктата над исторической наукой появилась возможность писать о прошлом марийского народа без искажений, без необходимости следовать господствующим принципам и шаблонам.

Далекое прошлое марийского народа окутано завесой тайн и загадок. У мари вплоть до XVIII в. не было своей письменности. Отрывочные письменные сведения, чудом сохранившиеся у соседних народов, редкие археологические находки, легенды и предания, мало отличающиеся от сказок, предположения ученых — вот все те кусочки, из которых складывается мозаика средневековой марийской истории. К тому же источники распределены неравномерно — сведений, касающихся раннего периода истории (XI–XIV вв.), крайне мало, это самое «тёмное пятно» в марийской истории. «Взрыв информации» о марийцах происходит только в последующем — XV–XVI вв. Но мы должны сохранить то, что уже есть, суметь подогнать друг к другу все имеющиеся сведения так, чтобы увидеть реальную картину исторического прошлого. Как археолог, который, изучая отдельные уцелевшие фрагменты, воссоздает древний сосуд.

Книга написана не только на основе широкого круга источников, но и с учетом достижений отечественной и зарубежной исторической научной мысли. В ней предпринята попытка с новых позиций, в целостном виде и понятным широкому кругу читателей языком проанализировать процесс вхождения марийцев в систему Российской государственности. При этом история марийского народа дана в тесной связи с историей соседних народов — русских, татар, чувашей, удмуртов и всех других этносов Волго-Уральского региона. Проанализированы также события, произошедшие в отдаленных уголках Восточной Европы и Западной Азии, но тем или иным образом повлиявшие на дальнейшую судьбу марийского народа.

Конечно, всё изложенное в этой книге не претендует на то, чтобы служить истиной в последней инстанции. Это лишь очередная попытка разобраться в обстоятельствах присоединения Марийского края к Российскому государству.

1. Источники и историография

1.1. Источники

Источниковая база данного исследования складывается из обширного комплекса материалов; их можно разделить на пять типов: письменные, вещественные (результаты археологических раскопок), устные (фольклорные), этнографические и лингвистические.

Основная часть материалов по периоду присоединения Марийского края к Русскому государству содержится в письменных источниках. Это летописи, сочинения иностранцев, оригинальная древнерусская литература (воинские повести, публицистические произведения, житийная литература), актовый материал, разрядные книги.

Наиболее многочисленная и информативная группа письменных источников — это русские летописи и летописцы. В них, как правило, содержатся достаточно достоверные сведения по истории вхождении марийцев и других народов Среднего Поволжья в состав России. В отдельных случаях, в основном вследствие субъективности авторов записей, встречаются несоответствия со сведениями из других источников или даже источников этой же группы. Однако эти противоречия можно вполне успешно разрешить в результате тщательного критического анализа, сопоставления и сравнения, применения иных методов исследования. Известия о марийцах содержатся в большинстве летописей и летописцев, вошедших в серию «Полное собрание русских летописей» (35 томов из 43), а также в ряде других летописей, не вошедших в данную серию. Наибольшее количество информации содержится в Никоновской, Львовской, Воскресенской, Типографской, Софийских, Новгородских, Ермолинской, Вологодско-Пермской, Устюжских летописях, в Московском летописном своде конца XV века, «Продолжении Хронографа редакции 1512 года», «Царственной книге», «Степенной книге царского родословия», «Летописце начала царства царя и великого князя Ивана Васильевича», Владимирском, Вятском, Нижегородском летописцах и других (всего использовано 60 русских летописей и летописцев).

Татарские летописи были утрачены при падении Казани. Сохранились лишь изложенные в летописной форме сочинения, которые были написаны в XVII–XVIII вв. Это «Сборник летописей» Кадыр-Али-бека (1602 г.), анонимный сборник «Относительно родословия Чингисхана» (конец XVII в.), татарская летопись, переписанная Нурмухаметом, сыном Азмедзяна, сохранившаяся в рукописном сборнике 1864 г. Несмотря на позднее происхождение, на наличие ряда неточностей, источники этой группы представляют интерес прежде всего как реанимированные, видоизмененные памятники татарской историографии казанско-ханского периода. Сообщений о марийцах в татарских летописях практически нет, тем не менее, важным для данного исследования является ряд уникальных сведений по средневековой истории Среднего Поволжья.

В работе также использованы сведения из утраченных впоследствии летописей и иных письменных источников, дошедших до нас в сочинениях историков XVIII — начала XIX вв.: В.Н. Татищева, М.М. Щербатова, М.Н. Карамзина.

Неоспоримо большое значение имеют сочинения иностранцев, побывавших на Средней Волге либо тем или иным образом собравшие сведения о марийцах и их соседях. Это путевые заметки арабского автора Абу-Хамид ал-Гарнати, который в середине XII в. посетил Волгу и Оку; работы XVI–XVII вв. — «Трактат о двух Сарматиях» польского ученого М. Меховского, «Записки о Московии» австрийского посла С. Герберштейна, сочинения английских купцов и дипломатов А. Дженкинсона, Д. Флетчера, Д. Горсея, «Краткие известия о Московии» голландского купца И. Массы, исторические сочинения папского посла А. Поссевино, «История о великом княжестве Московском» шведского дипломата П. Петрея, «Описание путешествия в Московию» немецкого ученого А. Олеария, заметки немца-опричника Г. Штадена. В этих источниках содержится богатый материал по различным вопросам истории присоединения Марийского края к Русскому государству; особенно ценными являются этнографические описания марийцев, поскольку в источниках русского происхождения этого почти нет (в отличие от иностранцев, для русских марийцы были не экзотикой, а соседним народом с давно знакомой им культурой и бытом). Кроме того, некоторые произведения, написанные руками иностранцев, проникнуты даже симпатией к марийцам и другим поволжским народам. Правда, в этих работах встречается немало фактических ошибок, домыслов, переложений непроверенных слухов, что заставляет осторожно, критически воспринимать имеющуюся там информацию.

Особый интерес представляет «Казанская история», воинская повесть, изложенная в летописной форме. Она была написана в 60-е гг. XVI в. неизвестным автором, который пробыл в казанском плену около 20 лет. Пользуясь утраченными впоследствии татарскими письменными источниками, некоторыми русскими летописями, рассказами очевидцев из числа жителей ханства (в особенности представителей знати вплоть до самих ханов), а также своими собственными наблюдениями, он составил краткую и правдивую в целом историю взаимоотношений Казанского ханства с Русским государством. Особенно важно то, что в «Казанской истории» содержится огромный материал о марийцах, прежде всего, об их военно-политической сфере жизни, в несколько меньшей степени также о хозяйственной и общественной. Сведения из Казанского летописца значительно дополняют свидетельства русских летописей, а иногда значительно их корректируют. Вместе с тем, отдавая должное таланту автора «Казанской истории», необходимо учитывать, что, незаурядный писатель, он сознательно, в целях усиления эффекта своего повествования, применяет такие приемы художественной литературы, как метафора, гиперболизация и даже вымышленные сюжеты. Практически все приводимые им количественные данные сильно завышены. Однако, как указал видный русский источниковед Г.З. Кунцевич в своей фундаментальной работе о Казанском летописце, «при критическом рассмотрении многие неточности Истории не введут в фактическую ошибку строгого историка, и дадут жизнь сухим известиям официальных источников»[1].

Отдельные вопросы истории присоединения Марийского края нашли отражение также в «Истории о великом князе Московском» князя А.М. Курбского, где дается достоверная и уникальная информация о завоевании Иваном IV Марийского края, в переписке между Иваном Грозным и А.М. Курбским, челобитных И.С. Пересветова, других памятниках русской публицистики.

Некоторые уникальные, правда, не всегда вызывающие доверие сведения (в силу своей жанровой специфики, религиозно-идеологической тенденциозности) по истории русской колонизации марийских земель и русско-марийских отношений можно найти в агиографических произведениях — житиях святых (Макария Желтоводского и Унженского, Варнавы Ветлужского, Стефана Комельского и других).

Актовый материал представлен несколькими публично-правовыми и частными актами (жалованными, духовными, купчими и иными грамотами русского происхождения), где содержится разнообразный достоверный материал по теме исследования, а также делопроизводственными дипломатическими документами, из которых можно особо выделить инструкции послам, межгосударственную переписку, отчеты послов о результатах своих миссий и прочие памятники дипломатических сношений России с Ногайской Ордой, Крымским ханством, Польско-Литовским государством.

Исключительный интерес представляет актовый материал казанско-ханского происхождения — ярлыки (тарханные грамоты) казанских ханов Ибрагима (1467–1479) и Сахиб-Гирея от 1523 г., а также договорная запись свияжских татар Тобулая, Свергузи и Тартая Табалановых (II четверть XVI в.) и купчая о продаже бортного участка Кудаем-Берды Кошме Сабу от 1538 (1539) г. Кроме того, сохранились три письма хана Сафа-Гирея польско-литовскому королю Сигизмунду I (конец 30-х — начало 40-х гг. XVI в.), обнаруженные в варшавском архиве Д.А. Мустафиной, а также найденное в одной из турецких библиотек письменное послание Х. Шерифи турецкому султану от 1550 г. Они содержат ценные сведения по социально-экономической истории Казанского ханства, истории русско-казанских отношений, о международных связях Казанского ханства, которые проливают свет и на некоторые страницы истории присоединения Марийского края к Русскому государству.

Особо выделяются разрядные книги, входящие в группу делопроизводственных документов центральных учреждений Русского государства (приказов), и представляющие собой выборку из подлинных документов Разрядного приказа. Разрядные книги служат важным источником по истории военных действий русской армии, по строительству крепостей, по истории ведения пограничных и гарнизонных служб, в них частично отражен и дипломатический аспект внешней политики Московского государства.

В работе использован и неопубликованный архивный материал из фондов РГАДА: сношения России с Крымом (ф. 123), сношения России с ногайскими татарами (ф. 127), грамоты Коллегии Экономии (ф. 281).

К сожалению, огромная масса источников — не только татарских, но и русских — не сохранилась. Огромный урон нанесли пожары. Так, например, как указывает казанский ученый И.П. Ермолаев, в 1626 г. в Москве пострадали здания нескольких приказов, а в 1737 г. полностью сгорело здание Приказа Казанского дворца вместе с его большим архивом, немало уникальных документов пропало во время крупных пожаров в Казани в 1579, 1595, 1672, 1694, 1742, 1749, 1754, 1757, 1774, 1815, 1842 гг. Были случаи утраты письменных источников из-за варварского отношения к ним самих архивных работников[2]. Большое количество документов безвозвратно исчезло с течением времени из-за небрежного их хранения. В результате в нашем распоряжении нет таких важных для исследования данной темы источников, как дипломатические документы по сношениям Русского государства с Казанским ханством, материалы о первых годах существования Василь-города, жалованные грамоты, выданные Иваном IV горным людям в 1551 и 1556 гг., луговым — в 1552 и 1557 гг. и т. д.

Ценные сведения по материальной культуре, быту, хозяйственной сфере жизни, социальным отношениям, межэтническим связям, территории расселения средневековых марийцев содержат археологические данные. Правда, в пределах Марийского края памятники археологии выявлены хронологически неравномерно. В основном они представлены находками, относящимися к XII — началу XV вв. и к концу XVI — началу XVIII вв., тогда как XV–XVI вв. (казанскоханский период), к сожалению, все еще остаются трудноуловимыми для археологов. Окончательно устоявшегося и убедительного объяснения этого феномена нет. Итоги археологических исследований, касающиеся темы данной работы, имеются в работах О.Н. Бадера, А.П. Смирнова, Г. А. Архипова, Т.А. Хлебниковой, Л. А. Голубевой, Т.Б. Никитиной (Шикаевой), А.И. Михеевой, Е.А. Рябинина, Л.Д. Макарова, Е.П. Казакова, Д.Ю. Ефремовой, Г.И. Дроздовой, Р.Г. Фахрутдинова, К. А. Руденко[3].

В некоторой степени недостаток письменных источников восполняется фольклорным материалом. Марийский, равно как и татарский, чувашский, удмуртский, мордовский и русский народы создали и сохранили множество устных повествований о людях и событиях, связанных с присоединением Среднего Поволжья к Русскому государству. Многие предания и легенды, записанные в XVIII–XX вв., удивляют степенью своей достоверности при их сопоставлении со свидетельствами письменных источников. И все же фольклорные рассказы, существовавшие первоначально в виде рассказов и воспоминаний очевидцев, с течением времени анахронизируются, обрастают художественным вымыслом, теряя свою фактографичность и достоверность. Поэтому использование памятников исторического фольклора в научных исследованиях должно опираться на их тщательную критику, анализ, сравнение с более надежными источниками. Из марийских устных народных повествований наибольший интерес представляют предания о Тукан Шуре, Акмазике, Акпарсе, Болтуше (Полдыше), легенды о Курык Кугу Енге (Чумбылате), Пашкане. В данном исследовании использован как опубликованный, так и неопубликованный фольклорный материал.

Самостоятельное и весьма важное значение имеют историкоэтнографические наблюдения и исследования, произведенные в XIX–XX вв. С.М. Михайловым, И.Н. Смирновым, М.Н. Янтемиром, Ф.Е. Егоровым, К.И. Козловой, Г.А. Сепеевым, И.А. Андреевым, В.Н. Петровым, В.А. Акцориным, А.Ф. Степановым[4]. Благодаря их работам существует возможность реконструировать отдельные черты экономики, общественных отношений, быта, культуры, религиозной жизни марийцев средневековой эпохи.

Дополнительные данные, в особенности, по расселению средневековых марийцев, их социально-экономической, культурной жизни дают результаты исследований лингвистов. В первую очередь, это работы Л.Ш. Арсланова, Р.Г. Ахметьянова, В.И. Вершинина, И.С. Галкина, И.Г. Иванова, И.К. Инжеватова, Д.Е. Казанцева, Н.В. Морохина, О.А. Сергеева, О.Б. Ткаченко, Л.Л. Трубе, М.Р. Федотова[5]. Анализ номенклатуры топонимов Марийского края позволило автору данного исследования дальше развить одну из существующих гипотез по вопросу о марийских беляках.

Вещественные, устные, этнографические, лингвистические источники вследствие ограниченной возможности их применения являются большей частью только дополнением к обширному, но, как правило, отрывочному по наличию необходимых сведений комплексу письменных источников. При этом даже в письменных источниках нередко содержится искаженная информация из-за тенденциозности, пристрастности, а иногда плохой осведомленности, некомпетентности авторов записей, из-за поздних редакторских вставок и ошибок. Поэтому научное и объективное воспроизведение прошлого марийского народа возможно только в результате тщательного анализа и сопоставления имеющихся источников. При решении поставленных в данном исследовании задач иногда обнаруживался недостаток достоверной информации из-за скудости источников. Это обусловило появление соответствующих посылок и выводов, носящих гипотетический характер. В целом комплексное использование всех видов источников позволило изучить проблему присоединения Марийского края к Русскому государству с достаточной полнотой.

1.2. Историография

Историографию присоединения Марийского края к Русскому государству можно разделить на пять этапов: 1) середина XVI — начало XVIII вв.; 2) II половина XVIII — начало XX вв.; 3) 1920-е — начало 1930-х гг.; 4) середина 1930-х — 1980-е гг.; 5) с начала 1990-х гг. по настоящее время.

Первый этап здесь выделен условно, поскольку на следующем втором этапе не последовало существенных изменений в подходах к рассматриваемой проблеме. И все же необходимо принимать во внимание то обстоятельство, что, в отличие от сочинений более позднего времени, в работах, где впервые стали затрагиваться вопросы, связанные с вхождением марийцев в состав России, содержались лишь описания событий без их научного анализа. Вопросы, касающиеся истории вхождения Среднего Поволжья и Марийского края в состав Русского государства, нашли свое отражение еще в появившейся по свежим следам событий официальной русской историографии XVI в. В данном случае имеются в виду указанные в источниковедческом обзоре русские летописи и оригинальная древнерусская литература. Практически все русские авторы излагали историю присоединения народов Среднего Поволжья к России сквозь призму священной войны против «безбожных» ради защиты православной Руси.

Эта традиция была продолжена дворянскими историками конца XVII — начала XIX вв. Первые их представители — А.И. Лызлов (16551697), В.Н. Татищев (1686–1750) — предпочитали ограничиваться пересказом летописей и прочих описательно-литературных источников, не давая собственной интерпретации событий[6].

Одним из первых от такого способа изложения отошел историк конца XVIII в. М.М. Щербатов (1733–1790). В частности, он указывал, что яростное сопротивление марийцев и других народов Поволжья русским войскам было обусловлено длительным военно-политическим и религиозным противостоянием, жестокостью русских воевод. Присоединение Среднего Поволжья, в том числе и Горной стороны, однозначно рассматривалось им как завоевание. В то же время восточное направление внешней политики Русского государства в целом освещено М.М. Щербатовым с апологетических позиций[7].

В схожем плане рассматривал историю присоединения Марийского края и Среднего Поволжья к России выдающийся русский историк Н.М. Карамзин (1766–1826). Однако по сравнению со своими предшественниками он привлек гораздо более обширный круг новых письменных источников. При этом автор «Истории государства Российского» не только изображал марийцев как «свирепый и дикий народ», но и описывал жестокий характер завоевательных и карательных походов русских войск на марийские земли[8].

Казанский историк и этнограф А.И. Артемьев (1820–1874), опираясь на текст «Истории государства Российского» Н.М. Карамзина и частично на фольклорный материал, сделал первую попытку написать краткую историю марийского народа[9]. Другой историк I половины XIX в. Н.С. Арцыбашев (1733–1841), в целом не нарушая уже отживавшую свой век традицию пересказа русских летописей, ошибочно отождествил территориально-географические группы населения Казанского ханства с современными народами Поволжья и Приуралья.

Так, арские люди, по его мнению, — это исключительно только вотяки (удмурты), горные люди — чуваши, побережные — башкиры, луговые — черемисы[10].

Н.К. Баженов (1804–1848), продолжая развивать основные положения русской историографии, показывал марийцев и все народы Среднего Поволжья как «дикарей», занимавшихся только «звероловством и пастушеством»; примечательно, что он впервые огласил тезис о добровольном характере присоединения населения Горной стороны Казанского ханства к Русскому государству в 1551 г. В то же время необходимо указать, что Н.К. Баженов пришел к верному заключению, что многие улусы после падения Казани в октябре 1552 г. не присягнули русскому царю[11].

Знаменитый российский историк Н.И. Костомаров (1817–1885) одним из первых уделил особое внимание процессу русской колонизации восточных земель, включая и марийских. Он указывал, что Казанское ханство мешало великорусской народности «подвинуться в плодороднейшие пространства», что «стремление к расширению своих жительств и к подчинению себе других земель» издревле является отличительной чертой русских. Однако, по его мнению, «того требовала не алчность к завоеваниям, а потребность самосохранения». Н.И. Костомаров, рассматривал черемисов (марийцев) как «самое свирепое из финско-татарских племен». Отождествив горных людей исключительно только с чувашами, он утверждал, что «тогда как черемисы, жившие на левой стороне Волги, отличались дикостью и воинственностью, чуваши был народ смирный и земледельческий»[12].

Проблема славяно-русской колонизации восточных земель стала одной из самых популярных в работах историков II половины XIX — начала XX вв., когда в российской исторической науке господствовала государственная школа. Выдающийся историк С.М. Соловьев (1820–1879), один из основателей этой школы, полагал, что стремление русских правителей подчинить своей власти Поволжье было обусловлено природно-географическими и экономическими факторами. Он считал, что колонизация территории расселения финно-угров представляла собой «мирное занятие земли, никому не принадлежащей». С.М. Соловьев подробно рассмотрел восточную политику Русского государства, тщательно проследил ход развития русско-казанских отношений сквозь призму борьбы между Европой и Азией, христианством и мусульманством. В целом внешнюю политику Русского государства он рассматривал с апологетических позиций[13].

В русле произведений Н.М. Карамзина, Н.И. Костомарова и особенно С.М. Соловьева, а также в разной степени своей научной значимости показана история присоединения Марийского края и Среднего Поволжья к Русскому государству в работах К.Н. Бестужева-Рюмина (1829–1897), П.Г. Заринского (1830–1881), С.В. Ешевского (1829–1865), В. О. Ключевского (1841–1911), М.К. Любавского (1860–1936), П.Н. Милюкова (1859–1943), М.И. Пинегина (1865–1935), А.П. Щапова (1831–1876), К.Ф. Фукса (1776–1846)[14].

Наиболее полно концепция официальной исторической науки России II половины XIX — начала XX вв. в отношении проблемы присоединения народов Поволжья к Русскому государству представлена в работах Н.А. Фирсова (1831–1896), Г.И. Перетятковича (1840–1908) и И.Н. Смирнова (1856–1904).

Н.А. Фирсов проанализировал положение народов Поволжья в составе Казанского ханства, характер политических отношений между Москвой и Казанью, деятельность русского правительства в отношении народов Среднего Поволжья в первые годы после падения Казани. Новизной и оригинальностью для того времени отличались его предположения об умеренной фискальной политике казанского правительства, о высоком уровне развития экономики у народов Среднего Поволжья. Н.А. Фирсов полагал, что взятие Казани и присоединение ханства к Русскому государству было «ответом на всеобщее требование московского народа», а не инициативой правительства. Повстанческое движение 1552–1557 гг., по его мнению, было организовано местными феодалами, а народ присоединился к ним из-за «притеснений со стороны воевод и других служилых людей», в результате религиозной пропаганды, а также вмешательства Крыма и Османской империи. Хотя далеко не все выводы казанского историка бесспорны, необходимо признать, что Н.А. Фирсов одним из первых сделал попытку выйти за жесткие рамки русоцентризма, придать нерусским народам Поволжья некоторые черты историчности. Правда, с другой стороны, он ограничился изучением истории средневолжских народов в целом, не затрагивая проблем местной специфики, в частности отдельно марийцев и Марийского края[15].

Одесский историк Г.И. Перетяткович, следуя в основном выводам С.М. Соловьева, подробно рассмотрел историю русской колонизации Среднего Поволжья и Марийского края, значительное внимание он уделил и русско-казанским отношениям. Особое место в своей работе он отвел марийцам. Г.И. Перетяткович указал, что «они по обширности занимаемой ими страны и по своему участию в войнах Казани с Москвой занимают выдающееся положение», также он вкратце обрисовал их общественно-политический строй, уровень экономического и культурного развития, особенности отношений с Казанью. Причины антимосковского восстания 1552–1557 гг. Г.И. Перетяткович свел к тому, что поволжские народы были склонны «несколько к набегам и разбоям» и такой образ жизни они стремились вернуть путем восстановления Казанского ханства, «которое само расположено было к хищничеству»[16].

В 1889 г. появилось первое крупное историко-этнографическое исследование о марийцах — работа казанского профессора И.Н. Смирнова «Черемисы». Первая глава этой книги полностью посвящена истории марийцев. Автору удалось показать довольно цельную картину перехода марийцев в состав Русского государства. Средневековые марийцы показаны им не как дикие и кровожадные племена, а как народ с относительно развитой, хотя и в значительной мере синтетической, культурой, с «элементарной политической организацией». И.Н. Смирнов указывал, что развитию марийского народа мешали внешние обстоятельства, в первую очередь, русско-казанское противостояние. Помимо военно-политических факторов, он видел одну из причин проказанской ориентации марийцев в том, что «к татарам влекла черемис и некоторая культурная симпатия», поэтому «подчинение Руси раскрывало в перспективе необходимость приспособляться к условиям совершенно чуждой культуры». И. Н. Смирнов обратил внимание на различия в положении луговых и горных марийцев в составе Казанского ханства, тем не менее, он полагал, что присоединение всех марийских земель к Русскому государству носило насильственный характер. Уровень развития исторической науки того времени, скудость источниковой базы не позволили казанскому профессору дальше развить эти и другие, справедливые большей частью, выводы и предположения[17].

Проблема присоединения Марийского края к Русскому государству затронута и в работе ученого-краеведа Н.А. Спасского (1846–1920) «Очерки по родиноведению». Автор помимо письменных источников использовал значительный фольклорный материал и, надо сказать, при этом сам создал новый миф. В «Очерках» содержится рассказ о том, что лугомарийский сотный князь Мамич-Бердей якобы основал марийское царство и сделал его столицей неверно отождествленный с Мало-Сундырским городищем Чалымский городок. (Через несколько лет другой казанский исследователь М.Г. Худяков (1894–1936) добавил к этому ошибочную версию о приглашении Мамич-Бердеем ногайского мурзы Али-Акрама). В целом Н.А. Спасский следовал установкам официальной российской исторической науки того времени, оправдывая восточную политику Московского государства задачами обеспечения безопасности страны[18].

Заметный вклад в изучение процесса присоединения марийцев к русским государственным образованиям внесли и другие вятские историки-краеведы, использовавшие в своих исследованиях сведения из различных источников — письменных, фольклорных и археологических материалов. Значительное внимание они уделяли взаимоотношениям между Вятской землей и луговыми марийцами в XII–XVI вв. Можно выделить работы А. А. Андриевского (1845–1902), Н.П. Бехтерева, С. Васильева, А.В. Верещагина (1835–1908), А.И. Вештомова (1768–1825), А.А. Спицына (1858–1931)[19].

Значительный интерес представляют работы костромских и нижегородских краеведов, использовавших помимо известных источников также уникальные материалы по истории русской колонизации земель северо-западных марийцев[20].

Во второй половине XIX в. начала зарождаться национальная историческая наука у народов Среднего Поволжья — татар, чувашей, марийцев. Первым историком-краеведом из мари можно считать учителя-миссионера, просветителя И.Я. Молярова (1843–1910). На основе своих знаний по русской истории и собранного им самим фольклорного материала он написал историю вхождения горных марийцев в состав Русского государства. Придерживаясь русофильских позиций, он утверждал, что в Казанском ханстве марийское население подвергалось тяжелому гнету и стремилось войти в состав Русского государства, «где не притесняют своих подданных», полагал, что падению Казани горные марийцы «возрадовались столько же, как и русские»[21].

Другой собиратель фольклора (чувашского и марийского) ученый-самоучка С.М. Михайлов (1821–1861) тоже показывал присоединение Горной стороны к Русскому государству как освобождение от татарского ига[22].

После первой российской революции 1905–1907 гг., на волне подъема либерально-демократического движения, началось пробуждение национального движения, и это определенно отразилось на характере освещения проблемы присоединения поволжских народов к Русскому государству национальными историками. Так, чувашский историк Г.И. Комиссаров (1883–1969), следуя в основном выводам Н.А. Фирсова, полагал, что чуваши были свободолюбивы и присягнули Москве не без давления «со стороны князей-соплеменников, сторонников Москвы»[23].

Особый, отличный от официальной русской историографии взгляд на историю присоединения народов Среднего Поволжья к России сложился у татарских историков конца XIX — начала ХХ вв. Как правило, в их работах внешняя политика татарских ханств (в первую очередь, Казанского) освещалась с апологетических позиций, марийцы (черемисы) рассматривались как верные союзники татар[24].

С рубежа 1910–1920-х гг. начался третий этап развития историографии присоединения Марийского края к Русскому государству, который длился до начала 1930-х гг. Это был период, когда русоцентризм на время перестал доминировать. Очевидно, это было связано с либеральной национальной политикой большевиков в первые годы существования Советского государства. Кроме того, марксистско-ленинская методология начального этапа развития советской исторической науки предполагала негативное освещение почти всех этапов и эпизодов истории внешней политики царской России.

Вместе с тем в первые годы Советской власти историческая наука пока еще не подвергалась мощному идеологическому прессингу. В Советской России продолжали работать представители старой школы русских историков. В частности, А.Е. Пресняков (1870–1929) рассматривал причину подчинения русскими поволжских «инородцев» в рамках решения задач обороны восточных рубежей страны и «территориального самоопределения Великорусского государства»[25].

Казанские профессора Н.В. Никольский (1878–1961) и Н.Н. Фирсов (1864–1934) дальше развили идеи, обозначенные в свое время Н.А. Фирсовым. Н.В. Никольский, автор монографии «История мари (черемис)», опираясь на широкий круг источников (в основном на письменный и фольклорный материал), проследил ход присоединения марийцев с самого начала русской колонизации вплоть до конца XVI в., когда марийцы «окончательно оставили мысль о полной самостоятельности». В определенной степени он встал на позиции марицентризма. В частности, он несколько преувеличивал роль марийского народа в истории Казанского ханства. В целом Н. В. Никольский освещал средневековую марийскую историю объективно, без серьезных искажений[26].

Отошел от русоцентристского подхода и Н.Н. Фирсов. В своей работе «Чтения по истории Среднего и Нижнего Поволжья» он взвешенно рассмотрел ход русско-казанских отношений и присоединения Среднего Поволжья к Русскому государству. Видное место он отвел показу роли марийцев в сопротивлении установлению власти русского царя в Казанском крае. Принципиально новым было то, что Н.Н. Фирсов стал применять классовый подход. В частности, он выделил два течения в повстанческом движении 1552–1557 гг. — магометанско-аристократическое и народное, которые, тем не менее, стремились к одной общей цели — к восстановлению независимости Казанского ханства. При этом Н.Н. Фирсов полагал, что народные массы были более последовательными противниками Русского государства, нежели «охотно шедшая на московские приманки» местная знать, поскольку они боялись попасть под более тяжелый гнет. Несмотря на эти и другие спорные моменты, встречающиеся в работах ученого, можно утверждать, что Н.Н. Фирсов подошел к верному решению многих вопросов истории присоединения марийцев и других народов Поволжья к Русскому государству[27].

Традиции татарской исторической школы в первые послереволюционные годы развивал Г. Газиз (Г.С. Губайдуллин) (1887–1938), написавший выпущенную в 1919 г. «Историю татар». Он полагал, что марийцы и другие народы Казанского ханства были политически равноправны, указывал, что они при ханах «жили вольготно под управлением своих беков, в их хозяйство, нравы, обычаи и права никто не вмешивался». Осуждал агрессивную внешнюю политику Московского государства по отношению к Казанскому ханству. Причины повстанческого движения народов Среднего Поволжья в 1552–1557 гг. он видел во вмешательстве Русского государства во все дела поволжских народов, в антирусской пропаганде татарских господствующих слоев, связанных с Османской империей и Крымом. Марийцев считал наиболее преданными вассалами Казанского ханства[28].

В 1920-е гг. в исторической науке стало доминировать направление, основанное ученым-марксистом М.Н. Покровским (1868–1932). Под его влиянием оказались многие историки, в том числе Н.Н. Фирсов. Правда, вплоть до конца десятилетия все еще наблюдался относительный плюрализм. Так, продолжали вести свою научно-исследовательскую деятельность, касаясь в своих работах вопросы истории присоединения Среднего Поволжья к Русскому государству, представители старой русской историографии С.Ф. Платонов (1860–1933), М.К. Любавский, А.И. Андреев (1887–1959), И.И. Полосин (1891–1956)[29]. В частности, М.К. Любавский оправдывал захват Среднего Поволжья интересами государственной обороны и развивал тезис о том, что русская история есть история непрерывно колонизующейся страны. С.Ф. Платонов, во многом разделяя точку зрения М.К. Любавского, больше подчеркивал «черемисскую», нежели татарскую опасность для восточных русских окраин, утверждал, что Казань при этом объединяла «инородческие языки» «племенной и религиозной враждой в борьбе с Русью»[30].

В противовес этой группе историков М.Н. Покровский, а также его ученики и последователи рассматривали присоединение Среднего Поволжья к Русскому государству как «империалистическое» завоевание, осуществленное в пользу дворян-землевладельцев и «торгового капитала», то есть в силу экономических причин[31]. Несмотря на абсолютизацию экономического детерминизма, «школа Покровского», тем не менее, сыграла важную роль в плане развенчивания устоев русоцентризма и содействия расцвету национальных историографий, в том числе и марийской.

Тон исследованиям национальных историков задавали вышедшие в 1923 г. «Очерки по истории Казанского ханства» казанского ученого М.Г. Худякова. В этой книге обстоятельно на основе широкого круга источников показана история Казанского ханства. Автор в целом объективно рассмотрел ход русско-казанских отношений, утверждал, в частности, что «Россия была не менее, чем Казань, повинна в тех войнах, которые возникали в Поволжье». При этом он совершенно справедливо полагал, что захват Московским государством Казанского ханства был трагедией для татарского народа. Повстанческое движение 1552–1557 гг. показано им как стихийная борьба поволжских народов за свободу и независимость. Из недостатков исследования М.Г. Худякова, можно, прежде всего, выделить слабое освещение истории марийцев и других нетатарских народов Среднего Поволжья, следование теории экономического детерминизма[32].

Марийский историк-краевед Ф.Е. Егоров (1866–1937) в ряде своих работ, среди которых по своему объему и содержательности выделяется «Материал по истории народа мари», с марицентристских позиций показывал историю русско-марийских контактов и присоединения Марийского края к Русскому государству. Он считал, что средне — вековые марийцы были свободолюбивым, воинственным, экономически и культурно развитым народом, в резко негативном свете рассматривал русскую колонизацию марийских земель и их присоединение к Русскому государству, много внимания уделял отрицательным последствиям вхождения в состав России. Надо отметить, что Ф.Е. Егоров допускал мифологизацию прошлого марийского народа, и это в основном было обусловлено, с одной стороны, скудостью источниковой базы, с другой стороны, издержками процесса марийского национального пробуждения[33].

Схожую оценку можно дать работам М.Н. Янтемира (1887–1938), другого марийского ученого-краеведа. Вместе с тем, в отличие от Ф.Е. Егорова, он впервые и пока один раз в марийской историографии написал истории отдельных частей (кантонов) Марийского края. Недостаток письменных свидетельств М.Н. Янтемир, как и Ф.Е. Егоров, пытался компенсировать обильным фольклорным материалом, собранным в основном лично им самим[34].

Параллельно развивалась историческая наука в Чувашии, где такие исследователи, как С.А. Коричев (1890–1961), М.П. Петров (1877–1938), Д.П. Петров (1885–1939) тоже пытались освещать историю присоединения Среднего Поволжья к России с позиции собственного  народа[35].

В 1930–1980-е гг., в четвертом периоде развития историографии присоединения Марийского края к Русскому государству, снова доминирует русоцентристская методология; догмы марксизма-ленинизма стали обогащаться элементами русского патриотизма. Уже в начале 1930-х гг. вследствие укрепления власти И.В. Сталина и установления неограниченного диктаторского режима в СССР началась жесткая унификация исторической науки, а все инакомыслящие исследователи были репрессированы, в том числе «троцкисты» и «буржуазные националисты» М.Г. Худяков, Ф.Е. Егоров, М.Н. Янтемир, историки старой школы М.К. Любавский, И.И. Полосин, А.И. Андреев, проходившие по «делу Платонова»; как научное направление подверглась разгрому «школа Покровского»[36]. В качестве ориентира исследователям проблемы присоединения Среднего Поволжья к Русскому государству были навязаны вышедшая в 1934 г. книга И.В. Сталина «Марксизм и национально-колониальный вопрос» и опубликованные в августе 1937 г. «Постановления жюри Правительственной комиссии по конкурсу на лучший учебник для 3-го и 4-го классов по истории СССР». Вхождение поволжских и других народов СССР в состав России объявлялось пока еще «злом», но «наименьшим», относительным по сравнению с возможностью быть покоренными Турцией, Крымом и другими «реакционными» государствами. Утверждалось, что Россия вела только оборонительные войны и расширяла свою территорию вынужденно, отражая нашествия иноземных агрессоров. Эти положения были применены в работах конца 1930-х — начала 1940-х гг. С.В. Бахрушина (1882–1950), Б.Г. Верховня, Р.Ю. Виппера (1859–1954), И.И. Смирнова (1909–1965)[37].

Правда, еще в конце 1930-х гг. публиковались исследования, где резко осуждалась захватническая политика русского царизма по отношению к марийцам и другим народам Волго-Камья. В частности, это статья профессора А.А. Савича (1890–1957) «Из истории народа мари» и монография исследователя из Ижевска Н.Н. Латышева (18921953) «Удмурты накануне реформ»[38].

С появлением двух постановлений — ЦК ВКП(б) от 9 августа 1944 г. «О состоянии и мерах улучшения массово-политической и идеологической работы в Татарской партийной организации» и обкома ВКП(б) ТАССР от 6 октября 1944 г. «Об ошибках и недостатках в работе Татарского научно-исследовательского института языка, литературы и истории» — был наложен запрет на позитивную оценку влияния тюрко-татарских государств на народы Поволжья[39].

Дальнейшее укрепление диктаторской власти И.В. Сталина, которое шло на фоне усиления патриотических, интернационалистских и одновременно прорусских настроений в советском обществе в результате победы над фашистским блоком во второй мировой войне, ознаменовалось окончательным утверждением принципа русоцентризма в освещении истории народов СССР, включая и марийцев.

Так, в 1948 г. вышла статья Н.П. Калистратова (1914–?), посвященная предыстории основания и истории города Йошкар-Олы. Автор пытался показать, что марийцы стремились «сбросить с себя татарское иго» с помощью Русского государства, утверждал, что горномарийский край уже в 1546 г. присоединился к России «по желанию и просьбе самих горных марийцев». По его предположению, луговые марийцы тоже мечтали стать русскими подданными, но им приходилось преодолевать сопротивление со стороны своей реакционной знати. Соответственно, национально-освободительную войну 1552–1557 гг. Н.П. Калистратов рассматривал как реакционный мятеж местной знати за восстановление Казанского ханства, не поддержанный народными массами[40].

Конечно, не все работы, вышедшие в 1940-е — начале 1950-х гг., были дилетантскими иллюстрациями сталинских догм. Глубиной научного анализа отличается статья И.И. Смирнова, посвященная восточной политике Василия III (в работе охвачен период с конца XV в. по 1533 г.)[41]. Тщательно рассмотрел ход осады и взятия Казани С.В. Бахрушин[42]. К.В. Базилевич (1892–1950) обстоятельно изучил внешнюю политику Московской Руси во второй половине XV — начале XVI вв., в том числе и русско-казанские отношения[43]. Историк из Кирова А.В. Эммаусский (1898–1987) исследовал взаимоотношения Вятской земли с марийцами и остальным нерусским населением Поволжья и Приуралья[44]. Тем не менее, и эти труды не были свободны от тенденциозности в духе сталинских идеологических выкладок.

Логическим следствием тенденции оправдания внешнеполитических действий России на всем протяжении ее истории стало появление тезиса об освобождении Русским государством марийцев и других финно-угорских народов из-под тяжелого ига татарских ханов. Одним из разработчиков этой идеи был В.В. Мавродин (1908–1987), написавший об этом отдельную статью[45]. В этом же русле о чувашах говорится в вышедшей в 1950 г. статьях чебоксарского исследователя Т.Г. Гусева и видного московского историка М.Н. Тихомирова (1893–1965). Этими работами были заложены основы для появления мифа о добровольном вхождении горных марийцев и чувашей в состав Русского государства[46]. Ранее данный тезис получил широкую огласку в 1951 г. с выходом в свет юбилейного сборника «XXX лет Марийской АССР»[47].

В начале 1950-х гг. произошел очередной пересмотр оценки присоединения Среднего Поволжья к России. В феврале 1951 г. Ученый совет Института истории АН СССР призвал переоценить национально-освободительные движения[48]. Уже на страницах четвертого номера журнала «Вопросы истории» за тот же год М.В. Нечкина (1901–1985) выступила с замечанием: при оценке присоединения того или иного народа к России исследователям необходимо задаться вопросом — «в каких случаях должна быть применена формула «наименьшее зло», в каких случаях она не может быть применена»[49]. Вскоре по этому вопросу развернулась дискуссия, в результате которой в качестве догмы утвердился тезис о том, что присоединение к России для всех народов было благом, прогрессивным явлением. По отношению к Среднему Поволжью этот шаблон одним из первых стал использовать историк из Куйбышева К.Н. Наякшин (1900–1982)[50].

В советской историографии 50–80-х гг. продолжала господствовать в своих основных чертах сталинская схема истории присоединения народов Поволжья к Русскому государству. Расхождения были только по отдельным непринципиальным вопросам. В целом все трактовки сводились к нескольким общим моментам. Основной причиной присоединения Среднего Поволжья считалось стремление Русского государства обезопасить свои восточные окраины от набегов казанских войск, в которых, якобы вопреки своей воле, участвовали и подвластные казанскому хану народы. Некоторые авторы упоминали об угрозе завоевания Среднего Поволжья крымско-турецким антирусским союзом вплоть до опасности отуречивания местного населения. Среди прочих причин во многих работах указывались и экономические причины: заинтересованность русских феодалов (в первую очередь, поместного дворянства) в плодородной поволжской земле, русского купечества — в овладении волжским торговым путем, Русского государства — в новых налогоплательщиках. Господствовало мнение, что большинство марийского населения видело в Русском государстве и в русском народе своего освободителя от татарского ига. Утверждалось, что горные марийцы присоединились к России в 1551 г. добровольно, а луговые марийцы — в 1552 г. с падением Казани. Отрицался национально-освободительный характер повстанческого движения 1552–1557 гг. Считалось, что марийцы по уровню своего развития заметно отставали от русского народа, отсюда делался вывод — присоединение Марийского края к России имело прогрессивные последствия, несмотря на тяжелый царский гнет до революции 1917 г.[51]

Тем не менее, историческая наука продолжала развиваться за счет использования исследователями ранее неизвестных источников, выделения и изучения новых исследовательских проблем, углубления научного анализа рассматриваемых вопросов, совершенствования методики исследования. Известный историк из Москвы С.О. Шмидт (1922–2013) на основе широкого круга известных и ранее неизвестных источников проанализировал предпосылки, ход и результаты Казанской войны 1545–1552 гг.[52] М.Н. Тихомиров дифференцированно рассматривал присоединение различных частей Казанского ханства к России (наиболее подробно он изучал вхождение Горной стороны), а также выявил и исследовал множество новых письменных источников по истории России и Среднего Поволжья XV–XVI вв.[53] Авторитетный исследователь истории русского средневековья А.А. Зимин (1920–1980) подробно и в целом объективно осветил русско-казанские отношения в период правления Василия II, Ивана III, Василия III (вместе с тем соответствующие его исследования по эпохе Ивана IV не отличаются оригинальностью выводов и оценок относительно присоединения Среднего Поволжья к России)[54]. Видный этнолог и историк К.И. Козлова (р. 1922) стала применять принципиально новые подходы в исследовании социальной сферы жизни средневековых марийцев, что позволило ей прийти к оригинальным и в то же время справедливым, по признанию многих ученых, выводам; в частности, она убедительно показала, что в XVI в. марийцы находились на переходной стадии общественного развития от родоплеменного строя к классовому[55]. Историк из Ульяновска Ю.А. Кизилов (1934–1996) провел сравнительно-исторический анализ уровня социально-исторического развития народов Волго-Камья, изучил процесс вхождения этих народов в русские государственные образования[56].

Марийские исследователи, как и многие другие советские историки 50–80-х гг., следовали официальной схеме освещения событий. В 1955 г. вышла статья «Присоединение Марийского края к Русскому государству», написанная на марийском языке. Ее автор — С.А. Коробов (1900–1970). В своих последующих работах он повторил высказанные в данной статье идеи, которые, впрочем, полностью перекликаются с указанными выше выводами Н.П. Калистратова[57].

В таком же русле, но более содержательно осветил историю присоединения Марийского края к Русскому государству Д.М. Макаров (1918–2001) в пособии для учителей «Из истории народа мари». Надо сказать, что в отличие от Н.П. Калистратова и С.А. Коробова, он считал датой «добровольного» присоединения горных марийцев 1551 г., а не 1546 г. и подверг серьезному сомнению утверждение, что Акпарс, герой марийских преданий о присоединении к России, был реальным историческим лицом[58].

В период «оттепели» конца 50-х — середины 60-х гг. не было внесено существенных изменений в устоявшуюся схему истории присоединения марийцев к России. Это видно на примере «Очерков истории Марийской АССР», вышедших в 1965 г. Главу по истории Марийского края первой половины II тысячелетия н. э. (до середины XVI в.) написали казанские исследователи А.Х. Халиков (1929–1994), Х.Г. Гимади (1912–1961) и марийский ученый Г.А. Архипов (1932–1995). Они пришли к выводу о господстве феодальных отношений в средневековом марийском обществе, в негативном свете было изображено положение марийцев в составе Казанского ханства. В то же время авторы главы использовали достаточно широкий круг разнообразных источников (обращает на себя внимание обилие новых и весьма ценных археологических данных; это не удивительно, поскольку А.Х. Халиков и Г.А. Архипов — археологи), значительный интерес представляет очень содержательный материал о культуре средневековых марийцев.

Главу о присоединении Марийского края к Русскому государству написал марийский историк К.Н. Сануков (р. 1935), который дал традиционную интерпретацию этой темы. Вместе с тем, в отличие от некоторых исследователей того времени, стремившихся любой ценой проиллюстрировать навязанные сверху догмы, он не допустил фактологических ошибок.

О вооруженных выступлениях народов Среднего Поволжья в 1552–1557 гг., но уже в рамках главы о Марийском крае в составе Русского государства, написал еще один казанский историк — Е.А. Чернышов (1894–1979). По традиции это движение представлено как сепаратистское выступление местных реакционных феодалов[59].

Высокой степенью научности отличается принадлежащее перу К.Н. Санукова послесловие к роману А.С. Крупнякова (1919–1994) «Марш Акпарса», изданному в 1965 г. К.Н. Сануков, отметив бесспорные (прежде всего, художественные) достоинства этого произведения, указал на ряд его недостатков — нечеткое представление автора романа о социально-экономической структуре марийцев в XVI в., отклонения от действительной хронологии описываемых событий, некоторые фактические неточности. В послесловии также представлены достаточно убедительные доказательства того, что Акпарс был реальной исторической личностью. Также К.Н. Сануков отметил, что в результате вхождения в состав России марийцы вовсе не «попали из ада в рай: разумеется, царь Иван IV, его правительство и русские феодалы, присоединяя Среднее Поволжье, и не думали облегчить положение местных трудящихся». Вместе с тем в послесловии можно встретить и утверждения об освобождении от жестокого гнета казанских феодалов, о крымско-турецкой угрозе, о прогрессивном значении присоединения Марийского края к Русскому государству[60].

Необходимо указать, что в конце 1950-х гг. К.Н. Сануков начал писать кандидатскую диссертацию по теме «Историческое значение присоединения Марийского края к Русскому государству»[61]. Однако по стечению ряда обстоятельств он прервал свою научно-исследовательскую работу по данной теме, а затем переключился на совершенно другое по своей направленности диссертационное исследование. Тем не менее, накопленный им материал позволял обращаться время от времени к вопросам, связанным с темой присоединения к России; часто эту проблему он рассматривал в рамках изложения предыстории и истории возникновения города Царевококшайска (Йошкар-Олы)[62].

Помимо этого К.Н. Сануков написал главу о присоединении Марийского края к Русскому государству в изданной в 1986 г. «Истории Марийской АССР» (автор главы по истории Марийского края I половины II тысячелетия н. э. — Г.А. Архипов, о событиях 1552–1557 г. написал марийский историк Г.Н. Айплатов (р. 1937)). По сравнению с «Очерками истории Марийской АССР», в эту работу были внесены лишь несущественные изменения[63].

Проблемой вхождения Марийского края в состав России специально занимался также Г.Н. Айплатов. В 1967 г. вышла его научнопопулярная книга «Навеки с тобой, Россия. О присоединении Марийского края к Русскому государству». Следует отметить, что автор не вышел за рамки общесоюзных схем, и ведущей идеей этого исследования является предположение о давней дружбе между марийским и русским народами, которые, по его мнению, совместно боролись против гнета реакционных татарских и марийских феодалов и угрозы турецкого порабощения. Тем не менее, Г.Н. Айплатов использовал достаточно широкий круг письменных источников, а также фольклорный материал. В сжатом виде свою трактовку истории присоединения Марийского края к Русскому государству Г.Н. Айплатов представил в учебном пособии для учащихся 7–8 классов «История Марийской АССР», выдержавшем с 1968 по 1994 гг. семь изданий, причем без существенных изменений и дополнений[64].

В конце 70-х — начале 80-х гг. вопросами социально-экономического и политического развития Марийского края XV–XVI вв. занималась Л.А. Дубровина (р. 1950). Многие ее наблюдения и выводы отличаются новизной, оригинальностью и достойны значительного внимания, несмотря на то, что они базируются преимущественно на одном источнике — «Казанской истории». Однако слабость методологической базы привела ее к весьма спорному предположению о господстве феодальных отношений у марийцев в период Казанского ханства[65].

В 50–80-е гг. историография автономных республик Поволжья развивалась в том же русле, что и марийская. Ученые из Чебоксар И.Д. Кузнецов (1906–1991), И.П. Паньков, В.Ф. Каховский (1916–1993) писали о давних дружеских связях чувашей и горных марийцев с русским народом и тяжелом положении народов Горной стороны в составе Казанского ханства[66].

Крупный специалист по истории Чувашии периода феодализма В.Д. Димитриев (1924–2013) подробно проанализировал положение ясачных людей в Казанском ханстве, изучил жизнь чувашей в составе Казанского ханства, обстоятельно рассмотрел историю вхождения Горной стороны в состав России и ее преломление в зеркале чувашского исторического фольклора, занимался вопросом расселения чувашей и горных марийцев на территории Казанского ханства, касался в своих работах и событий 1552–1557 гг. в Среднем Поволжье. Исследования В.Д. Димитриева написаны на основе солидного массива источников, они отличаются глубоким анализом и значительной аргументированностью выводов. Вместе с тем В.Д. Димитриев являлся сторонником тезиса о добровольном характере присоединения Горной стороны к России, национально-освободительную войну 1552–1557 гг. он определял как восстание феодалов-сепаратистов[67].

Переехавший в 1964 г. из Йошкар-Олы в Чебоксары Д.М. Макаров, занимаясь вопросами начального периода христианизации народов Среднего Поволжья, рассматривал в своих работах и историю покорения Казанского ханства Русским государством. При этом он не выходил за рамки устоявшихся в советской историографии 50–80-х гг. выводов и оценок[68].

Удмуртские историки, чтобы обосновать директивно утвержденный 400-летний юбилей вхождения в состав России, провозгласили датой присоединения Удмуртии 1558 г., что, по своей сути, соответствует действительности. Однако при этом они указывали на добровольный характер присоединения[69]. О добровольном и постепенном вхождении Мордовии в состав России, но задолго до падения Казани, писали историки из Саранска[70].

Несколько по иному пути развивалась в 50–80-е гг. татарская советская историография присоединения Среднего Поволжья к Русскому государству. В 1950-е г. над этой темой работал Н.Ф. Калинин (1888–1959). Он подробно описал социально-экономическое, политическое и культурное развитие Казанского ханства, отразил ход русскоказанских отношений, следуя при этом устоявшимся оценкам восточной политики Русского государства. Н.Ф. Калинин утверждал, что народы ханства стремились перейти в русское подданство, оценивал присоединение к России как прогрессивное явление[71].

В 50–60-е гг. глубоко и обстоятельно вопросами государственного устройства, социального строя, развития земледелия и экономики в целом, системы земельных правоотношений в Казанском ханстве занимался Ш.Ф. Мухамедьяров (1923–2006). На основе широкого круга источников он убедительно показал, что ханство не было отсталым в социально-экономическом отношении феодальным государством[72]. В 1968 г. Ш.Ф. Мухамедьяров написал весьма содержательную главу о Казанском ханстве и присоединении Среднего Поволжья к России в «Истории Татарской АССР». Ученый отошел от многих выводов и оценок, навязываемых сверху. Ш.Ф. Мухамедьяров игнорировал тезис о добровольном характере вхождения Горной стороны, полагал, что датой окончательного присоединения Среднего Поволжья в состав России является 1558 г. Он утверждал, что «борьба ханства с Россией была ожесточенной, и ее последствия для татар носили весьма драматический характер», но «для экономического и культурного развития поволжских народов в целом все же создавались благоприятные условия»[73].

Еще более решительный шаг в пересмотре идеологических штампов в советской историографии присоединения Среднего Поволжья к России сделал в 1975 г. С.Х. Алишев (р. 1929). В своей статье, помещенной в сборник «Татария в прошлом и настоящем», он отверг тезис об угрозе покорения Среднего Поволжья Турцией, отметил, что «поиски фактов установления «точно, ясно и добровольно выраженного согласия и желания» какой-нибудь народности этого обширного края присоединиться не увенчалось успехом». Не отказываясь в целом от тезиса о прогрессивном значении присоединения, он выступил с утверждением, что захват ханства Россией повлек за собой утрату народами Поволжья национальной независимости, подчинение господству самодержавия, установление двойного, национально-колониального гнета[74]. Статья получила резко негативную оценку от сторонников официальной концепции, а в 1978 г. в Институте истории АН СССР, где обсуждалась одна из работ С.Х. Алишева, было принято решение «не писать о завоевании Среднего Поволжья Русским государством»[75]. С.Х. Алишев был вынужден отказаться от резких суждений, но в то же время он не стал всецело следовать конъюнктуре. В последующих работах, вышедших в конце 70-х — 80-е гг., он защищал свою прежнюю точку зрения, что народы Среднего Поволжья в целом не отставали в своем развитии от русских, упоминал не о добровольном, а о мирном присоединении Горной стороны (будучи соавтором «Истории Казани», вышедшей в 1988 г., он уже указал, что Горная сторона была присоединена насильственно). Акцентируя свое внимание на позитивных последствиях присоединения к России, не скрывал и их некоторые негативные стороны[76].

В 1982 г. появилась монография казанского историка И.П. Ермолаева (р. 1932) «Среднее Поволжье во второй половине XVI–XVII вв.» Автор обстоятельно рассмотрел политику русского правительства в первые годы после падения Казани, а также события 1552–1557 гг. И.П. Ермолаев показал, что в основе московской правительственной политики в Казанском крае лежал принцип постепенного его интегрирования в состав России. Им верно подмечено, что повстанческое движение 1552–1557 гг. было направлено против вхождения Среднего Поволжья в состав России. Исследователь указывал, что война 1552–1557 гг. имела широкий размах и принесла громадные жертвы и разрушения народам Среднего Поволжья. В целом работа И.П. Ермолаева отличается глубоким научным анализом, объективностью и смелостью в оценке мероприятий русского правительства в новоприобретенном крае[77].

Вместе с тем необходимо указать, что в краткой «Истории Татарской АССР», вышедшей в 1980 гг. (соответствующие главы написаны известным археологом А.Х. Халиковым), была отражена официальная концепция. Кроме того, эта работа уступает предшествующей «Истории Татарской АССР» (1968 г. издания) своей содержательностью и глубиной научного анализа[78].

В 1990-е гг. начался пятый этап в исследовании присоединения Марийского края к Русскому государству. Исчез идеологический диктат над исторической наукой, огромное воздействие на нее стали оказывать процессы демократизации и национального пробуждения; история присоединения Марийского края и Среднего Поволжья в целом к Русскому государству стала рассматриваться с различных позиций — в зависимости от мировоззрения, образа мысли исследователей, их приверженности к тем или иным методологическим принципам. Если в 1930–80-х гг. тон в исследовании данной проблемы задавали историки из Москвы и Ленинграда, то в последние годы наблюдается подъем национальной историографии.

В 1990-е годы столичные историки не внесли практически ничего принципиально нового в характер освещения истории присоединения Среднего Поволжья к России; не было с их стороны и специальных исследований, посвященных данной проблеме. Проблема вхождения поволжских народов в состав Русского государства ими рассматривается бегло и поверхностно, о сопротивлении нетатарских народов Поволжья Русскому государству либо нет никаких упоминаний, либо оно явно недооценивается. При объяснении причин присоединения Поволжья к России, как правило, указываются два основных фактора — необходимость обороны и экономические интересы русских феодалов, купечества и государства в целом; некоторые историки (например, Ф.Ф. Шахмагонов (р. 1923), А.Л. Янов (р. 1930)) сводят причины присоединения исключительно к потребностям борьбы с внешней агрессией[79].

Представители социоестественного направления (Э.С. Кульпин (р. 1939), В.И. Пантин (р. 1954)) видят причины присоединения Среднего Поволжья в том, что в Московском государстве во второй половине XV — начале XVI вв. наступил острый социально-экологический кризис, связанный, в первую очередь, «с исчерпанием возможности подсечноогневого земледелия и переходом возрастающего населения на менее производительное пахотное. В ходе преодоления кризиса создается мощное государство. Оно идет по пути расширения возможностей для экстенсивного земледелия за счет соседей»[80]. В принципе, представители социоестественной школы пытаются реанимировать и несколько видоизменить появившийся еще в XIX в. вывод о том, что присоединение Среднего Поволжья было обусловлено потребностями русской колонизации и экономическими причинами. Тезис о том, что главной движущей силой завоевания Московским государством Казанского ханства стал глубокий социально-экологический кризис, базируется в основном на умозрительных доводах и не подтверждается источниками.

Своеобразное лидерство в пересмотре официальной концепции истории присоединения Среднего Поволжья к России принадлежит исследователям из Татарстана. Еще в 1990 г. кандидат философских наук из Казани Р.Х. Бариев (1937–2010) на страницах журнала «Вопросы истории» отметил: «Если мы желаем действительной дружбы наших народов, то надо говорить правду об их прошлом, без конъюнктурных правок типа: народы Поволжья были освобождены от ига Казанского ханства. Ведь от того, что казанско-татарский феодализм был заменен русским, в их жизни в то время ничего не изменилось»[81].

Весьма плодотворно продолжил разработку проблемы вхождения Среднего Поволжья в состав Русского государства татарский историк С.Х. Алишев. На основе широкого круга источников он дальше развил те идеи, которые были высказаны им еще в 1970–80-е гг. С.Х. Алишев показывал историю межгосударственных отношений между Москвой и Казанью, раскрывая захватнический характер восточной политики русского правительства и оспаривая тезис о «турецко-крымской опасности». По его мнению, все поволжские народы были присоединены к России насильственно. С.Х. Алишев считает, что вооруженные выступления народов Среднего Поволжья в 1552–1557 гг. одновременно носили характер национально-освободительной и антифеодальной борьбы, и последствия присоединения народов Среднего Поволжья являются прогрессивными[82].

Видный ученый И.Р. Тагиров (р. 1936) в своей работе «История национальной государственности татарского народа и Татарстана», рассматривая вопрос о присоединении Среднего Поволжья к Русскому государству, следует традиционному для татарской историографии тезису, согласно которому основная причина падения Казанского ханства кроется в отсутствии единства, предательстве ряда представителей местной знати. И.Р. Тагиров справедливо полагает, что взятие Казани не означало покорения всего ханства, и начавшееся после 1552 г. восстание носило характер борьбы за независимость[83].

Татарские исследователи Д.М. Исхаков (р. 1952), И.Л. Измайлов (р.1960), Б.Л. Хамидуллин (р. 1968) со своих оригинальных позиций изучают политическую, этническую и социальную историю Казанского ханства[84]. Р.Ф. Галлямов (Р.Г. Галлям) (р. 1960) исследует этносоциальную ситуацию в Предкамье непосредственно после падения Казани[85].

Исходя из национальных позиций, освещают историю Казанского ханства Р.Г. Фахрутдинов (1937–2014), Р.Н. Безертинов (р. 1949),

B. Ш. Имамов (р. 1954) и другие татарские ученые, краеведы, публицисты[86]. Однако необходимо признать, что работы далеко не всех из них удачны в научном плане. Своеобразным апофеозом поисков «запрятанной» истории татарского народа стало появление в середине 1990-х гг. поддельного свода летописей «Джагфар тарихы», введенного в оборот учителем истории Ф. Г.-Х. Нурутдиновым[87].

Известный башкирский историк и этнолог Р.Г. Кузеев (1929–2005) высказал ряд заслуживающих значительного внимания суждений: в советской историографии ошибочно практиковалась гиперболизация, романтизация добровольного характера присоединения; следует говорить о «мирном», а не о «добровольном» присоединении горных марийцев, чувашей, западных башкир; захват Русским государством Среднего Поволжья и связанные с ним акции продолжали оказывать дестабилизирующее влияние на этнокультурное развитие местных народов вплоть до начала XX в. Рассматривая процесс русского продвижения на восток, ученый указывает на сложный, противоречивый характер контактов восточнославянского мира с финноугорскими и тюркскими народами Волго-Уральского региона, составлявших, по его мнению, этногенетическое единство[88].

Схожие взгляды можем наблюдать у М.В. Гришкиной (р. 1943), занимающейся историей Удмуртии IX — первой половины XIX вв. М.В. Гришкина отмечает: «Катастрофическое развитие событий, начавшееся в XIII в. и продолжавшееся почти три столетия», привело к тому, что «песнь удмуртского народа была прервана на полуслове», в то время как «удмуртское общество обладало большим потенциалом для своего экономического и социально-политического развития». Исходя из такого подхода, обращается она и к некоторым вопросам истории Марийского края[89].

В работах исследователей из Чебоксар В.Д. Димитриева и Д.М. Макарова получили свое развитие традиционные для чувашской исторической школы взгляды на проблему присоединения народов Среднего Поволжья к России[90]. Особенно следует выделить работы профессора В.Д. Димитриева, которые появились на рубеже XX–XXI вв. в ответ на ряд публикаций, где отрицался добровольный и мирный характер присоединения Чувашии к России[91]. Справедливо подвергнув критике своих оппонентов за слабую доказательную базу и тенденциозность, крупный ученый стал защищать тезис не о добровольном, а о «мирном, по челобитью» вхождении горных людей (народов Горной стороны) в состав Русского государства. Однако со сменой названия суть самой концепции присоединения Чувашии к России практически не изменилась. В.Д. Димитриев не принял во внимание многие факты, говорящие о том, что вхождение населения Горной стороны в состав России не было одноактным процессом, а также проигнорировал сведения из достоверных источников, сообщающих о сопротивлении горных людей новой власти. Вместе с тем настоящим откровением является его признание в том, что чуваши, сохранив верность России, «тем самым избавили себя от массового уничтожения»[92].

О.Н. Петрова, ученица В.Д. Димитриева, в 2004 г. защитила кандидатскую диссертацию на тему «Средневолжские народы в политических и социально-экономических условиях Казанского ханства». В работе Казанское ханство показано как разлагающееся, заранее обреченное на гибель военно-феодальное государство восточного типа, где самым обременительным видом повинности для его населения была обязанность участвовать в войнах[93].

Историк из Саранска А.М. Ермушев (р. 1973), используя широкий круг письменных источников, рассматривает восточную политику Русского государства в контексте оборонческой теории, развивая тезис о «турецко-крымской угрозе». Показу роли марийцев в русско-казанском противостоянии он отводит незначительное внимание. Вместе с тем он частично использует методологию зарубежной историографии присоединения Среднего Поволжья к России, применяет такие понятия, как «аннексия Горной стороны», «завоевание Казанского ханства», «имперская, захватническая, великодержавная» политика Русского государства и т. д.[94]

В 1999 г. в Санкт-Петербургском государственном университете Д.А. Котляровым (р. 1973) была защищена кандидатская диссертация «Московское государство и народы Поволжья в XV–XVI вв.» Основное внимание диссертанта обращено на межгосударственные московско-казанские отношения, в то время как положение нетатарских народов в составе Казанского ханства, их взаимоотношения с Русским государством отражены не в полной мере. Причины присоединения Среднего Поволжья к России рассмотрены в русле оборонческой концепции, указано, что нетатарское население Казанского ханства в основной своей массе стремилось к мирным отношениям с Россией, однако переход их под русское управление происходило либо мирным путем в случае с Горной стороной, либо — под силовым давлением, как это было на Арской и Луговой сторонах. Окончательное присоединение Среднего Поволжья к Русскому государству, по мнению диссертанта, произошло в 1557 году[95].

Следует также выделить кандидатскую диссертацию исследователя из Тюмени А.В. Аксанова (р. 1985) на тему «Московско-казанские отношения (1445–1552 гг.)», защищенную в 2011 г. Отличительной чертой этой работы является использование его автором герменевтических и текстологических методов при анализе источников, прежде всего русских летописей, что позволило осветить многие событийные сюжеты московско-казанского противостояния в XV–XVI вв. под совершенно новым углом зрения[96].

В Марийской республике переосмысление ценностей началась с публицистики. К.Н. Сануков в январе 1991 г. дал интервью корреспонденту газеты «Марий коммуна», где высказал ряд идей, отрицавших старые догмы. В частности, он осудил политику Ивана IV по отношению к марийскому народу, назвал черемисские войны второй половины XVI в. национально-освободительными по своему характеру, охарактеризовал Мамич-Бердея как национального героя, указал, что в результате поражения в борьбе за свою свободу марийцы, «потомки Онара», превратились в народ с рабской психологией. Схожие мысли К.Н. Сануковым были изложены в брошюре «Марийцы: прошлое, настоящее, будущее». В последующих работах научного, научно-популярного и учебно-методического характера профессор дал объективную картину вхождения марийцев в состав Русского государства на основе нового исторического мышления, которое подразумевает исследование истории своего народа в гармоничном сочетании общечеловеческих и национальных ценностей[97].

С радикальными заявлениями на страницах журнала «Ончыко» в 1991 г. выступили журналисты В. Картъял и В. Янай. Ими были чрезмерно возвеличены летописные и легендарные марийские вожди, выступавшие против Русского государства, искажены многие исторические факты; вместе с тем они указали, что их мнение не является истиной последней инстанции и что главная цель данной статьи — побудить марийских ученых-историков к пересмотру старых подходов в изучении истории Марийского края[98].

В начале — середине 90-х гг. оригинальные суждения, в рамках переосмысления старых догм, были характерны для специалиста по истории Марийского края второй половины XVI — начала XVIII вв. А.А. Андреянова (1948–2002). Начиная с 1991 г. было опубликовано несколько его работ, где рассматривался и вопрос о присоединении марийцев к Русскому государству. Он отрицает добровольный характер присоединения, повстанческое движение 1552–1557 гг. определяет как национально-освободительное, акцентирует внимание на негативных последствиях присоединения[99].

Продолжил публикацию своих работ, где в той или иной степени затрагивается и проблема истории присоединения марийского края к России, Г.Н. Айплатов. Он не отказался от своих прежних выводов о добровольном вхождении горных марийцев в состав Русского государства, о заинтересованности основной части луговых марийцев, за исключением ряда представителей местной знати, в сближении с русским народом, о прогрессивном значении присоединения, о реальности «турецкой угрозы»; вместе с тем Г.Н. Айплатов стал рассматривать национально-освободительную войну 1552–1557 гг. как сложное по своему характеру народное восстание[100].

Проблема присоединения Марийского края к Русскому государству на основе широчайшего круга исторических источников и научной литературы рассматривается А.Г. Бахтиным (р. 1960). В своих работах, особенно в монографиях «XV–XVI века в истории Марийского края» (1998 г.) и «Марийский край в XIII–XVI веках» (2012 г.), он весьма содержательно осветил и проанализировал события и процессы, которые связаны с историей вхождения марийцев в состав России. Исследователя отличает взвешенный подход к затрагиваемым вопросам, уважительное отношение ко всем народам Поволжья. Ученый много внимания уделяет показу роли и места марийцев в исторических событиях не только регионального, но и международного масштаба. А.Г. Бахтин выдвинул множество аргументов в пользу тезиса, что экономические мотивы среди причин завоевания Казанского ханства Россией оказывали несущественное влияние. Его с полным на то основанием можно считать ведущим специалистом по проблемам восточной политики Московского государства в XV–XVI вв. и истории Среднего Поволжья в пределах тех же хронологических рамок. Однако некоторые предположения и выводы А.Г. Бахтина далеко не бесспорны[101]. Они более подробно рассмотрены в последующих главах данной книги.

В 2002 г. наступил 450-летний юбилей взятия Казани войсками Ивана IV Грозного, а в республике Марий Эл на официальном уровне отмечалось 450-летие вхождения Марий Эл в состав Российского государства. В связи с этим ученые провели весьма интересные и содержательные «круглые столы». 14 ноября 2002 г. в Москве на базе Института российской истории Российской академии наук был проведен «круглый стол» на тему «Присоединение Среднего Поволжья к Российскому государству. Взгляд из XXI века». Его участниками были в основном историки из Москвы (Д.Ю. Арапов, Н.Е. Бекмаханова, А.Х. Бурганов, А.В. Виноградов, И.В. Зайцев, Ш.Ф. Мухамедьяров, Н.И. Никитин, А.Н. Сахаров и В.В. Трепавлов), а также специалисты из городов Поволжья — А.Г. Бахтин (Йошкар-Ола), Э.Л. Дубман (Самара) и Д.М. Исхаков (Казань). 21 декабря того же года «круглый стол» на тему «Присоединение Марийского края к Российскому государству. Взгляд из XXI века» состоялся на кафедре истории Марийского государственного педагогического института им. Н.К. Крупской. Помимо сотрудников данной кафедры (А.Г. Бахтин, Е.В. Колесова, В. Л. Ларионов, Т.Г. Нефедова, Г.В. Рокина, Е.В. Ушакова) участниками «круглого стола» были историки из других учебных заведений (Г.Н. Айплатов, К.Н. Сануков, С.К. Свечников), а также представители марийской молодежной организации «У вий» Н.Г. Никитина и А.Ю. Ямтеев. Материалы обеих научных мероприятий опубликованы[102]. Несмотря на естественно возникшие разногласия по отдельным и, порой, достаточно принципиальным вопросам, участники «круглых столов» пришли к единому мнению, что присоединение народов Среднего Поволжья к России носило сложный и противоречивый характер.

Своеобразный заочный письменный «круглый стол» в рамках ежегодника «Средневековые тюрко-татарские государства», издаваемого Институтом истории им. Ш. Марджани Академии наук Республики Татарстан, состоялся в 2012 г. (в год 460-летия падения Казани). Опрос среди ученых из Москвы (В.В. Трепавлов, И.В. Зайцев), Санкт-Петербурга (Р.Ю. Почекаев), Казани (И.Я. Гилязов, Р.Г. Галлям, С.П. Саначин, Г.М. Давлетшин), Йошкар-Олы (А.Г. Бахтин), Кургана (Д.Н. Маслюженко) был проведен по следующим проблемам: 1). Какие причины предопределили победу Московского государства над Казанским и другими средневековыми тюрко-татарскими государствами? 2). Какие мифы и несоответствующие историческим фактам суждения существуют сегодня по поводу казанско-московских отношений первой половины XVI века? 3). Если оценивать прошедшие исторические события с высоты начала ХХI века, какими потерями и приобретениями ознаменовалась для татар и для России ликвидация татарской национальной государственности? Если по первым двум вопросам были высказаны в целом близкие друг к другу суждения, то по третьей проблеме выявились существенные разногласия между российскими и татарстанскими историками[103].

Истории присоединения марийцев и других народов Поволжья к России касались в своих работах и зарубежные исследователи, в частности, Э.Л. Кинан, Я. Пеленски, О. Притсак, П. Помози. Как правило, они изображают внешнюю политику русского правительства в резко негативном свете, подчеркивают экспансионисткий характер восточный политики Московского государства, симпатизируют борьбе народов Среднего Поволжья против Русского государства. Есть среди зарубежных исследователей и сторонники оборонческой теории (А.С. Донелли). Необходимо указать, что иностранные историки зачастую не учитывают сложный, неоднозначный и весьма специфический характер процесса вхождения поволжских народов в состав России[104].

Из зарубежных исследователей можно особо выделить швейцарского ученого Андреаса Каппелера (р. 1943). В его исследованиях, по сравнению с другими зарубежными авторами, данная проблема разработана гораздо глубже, более содержательно и наиболее полно. Большинство выводов и предположений А. Каппелера отличаются оригинальностью и в то же время объективностью. Заметное внимание он уделяет показу роли и места марийцев в средневековой истории Поволжья. Одна из теорий, разработанная и сформулированная А. Каппелером (концепция о трех узлах предпосылок становления Российской империи — традиция раннего многонационального Московского государства, многолетний опыт «собирания русских земель» и борьба за «золотоордынское наследство»), имеет парадигмальное значение для данной работы[105].

2. Марийцы и Русь в XII — начале XVI вв.

2.1. Контакты марийцев со славяно-русскими государственными образованиями

Вхождение марийского народа и основной территории его расселения в состав России в середине XVI в. имеет длительную предысторию. В этом плане судьба марийцев была схожей с участью других народов Среднего Поволжья, поэтому есть необходимость рассматривать предпосылки присоединения не только Марийского края, но и всего средневолжского региона в целом. Разумеется, это вовсе не исключает наличие местной, присущей только марийскому компоненту, специфики. Именно этому моменту в данной книге уделено особое внимание.

На присоединение Марийского края к Русскому государству большое влияние оказали контакты некоторых групп марийского населения со славяно-русскими государственными образованиями (ими последовательно были Киевская Русь, северо-восточные русские княжества и земли, Московская Русь) еще до XVI в. Был существенный сдерживающий фактор, не позволявший быстро завершить начатый в XII–XIII вв. процесс вхождения в состав Руси — это тесные и многосторонние связи марийцев с противостоявшими русской экспансии на восток тюркскими государствами (Волжско-Камская Булгария до начала XIII в., Улус Джучи (XIII — начало XV вв.), Казанское ханство (XV — середина XVI вв.)). Такое промежуточное положение, как полагает А. Каппелер, привело к тому, что марийцы, а также находившиеся в подобной же ситуации мордва и удмурты были втянуты в соседние государственные образования в экономическом и административном отношении, но при этом сохраняли собственную социальную верхушку и свою языческую религию[106].

Включение марийских земель в состав Руси с самого начала носило неоднозначный характер. Уже на рубеже XI–XII вв., согласно «Повести временных лет», марийцы («черемиса») входили в число данников древнерусских князей[107]. Считается, что данническая зависимость — это результат военных столкновений, примучивания»[108]. Правда, нет даже косвенных сведений о точной дате ее установления. Г.С. Лебедев на основе матричного метода показал, что в каталоге вводной части «Повести временных лет» «черемись» и «мордъва» могут быть объединены в одну группу с весью, мерей и муромой по четырем основным параметрам — генеалогическому, этническому, политическому и морально-этическому[109]. Это дает некоторые основания полагать, что марийцы стали данниками раньше, чем остальные перечисленные Нестором неславянские племена — «пермь, печера, емь» и другие «языцы, иже дань дают Руси»[110].

Есть сведения о зависимости марийцев от Владимира Мономаха. Согласно «Слову о погибели Русской земли», «черемисы… бортьничаху на князя великого Володимера»[111]. В Ипатьевской летописи в унисон с патетическим тоном «Слова» сказано, что он «наипаче же бе страшен поганым»[112]. По мнению Б.А. Рыбакова, настоящее окняжение, огосударствление Северо-Восточной Руси началось именно с Владимира Мономаха, когда тот еще был переяславским князем (1094–1113 гг.)[113].

Однако показания этих письменных источников не позволяют говорить о том, что дань древнерусским князьям платили все группы марийского населения; скорее всего, в сферу влияния Руси были втянуты лишь марийцы, проживавшие близ устья Оки.

Стремительные темпы русской колонизации вызывали противодействие местного финно-угорского населения, находившего поддержку со стороны Волжско-Камской Булгарии. В 1120 г., после ряда нападений булгар на русские города в Волго-Очье во II половине XI в., началась ответная серия походов владимиро-суздальских и союзных им князей на земли, либо принадлежавшие булгарским правителям, либо всего лишь контролируемые ими в порядке взимания дани с местного населения. Считается, что русско-булгарский конфликт разразился, прежде всего, на почве сбора дани[114].

Русские княжеские дружины не раз нападали на марийские селения, попадавшиеся на пути их следования к богатым булгарским городам. Известно, что зимой 1171/72 гг. отряд Бориса Жидиславича разорил одно крупное укрепленное и шесть мелких поселений чуть ниже устья Оки (так полагает В.А. Кучкин)[115], а здесь даже в XVI в. все еще проживало наряду с мордовским и марийское население[116].

Под этой же датой впервые упоминается русская крепость Городец Радилов, которая была построена несколько выше устья Оки на левом берегу Волги на земле марийцев. По мнению В.А. Кучкина, Городец Радилов стал опорным военным пунктом Северо-Восточной Руси на Средней Волге и центром русской колонизации местного края[117]. Город стал притягательным центром для окрестного марийского населения, причем в последующем именно марийцы и их обрусевшие потомки составили основную часть горожан[118].

Славяно-русы постепенно либо ассимилировали, либо вытесняли марийцев, вынуждая их мигрировать на восток. Это движение прослеживается археологами примерно с VIII в. н. э.; марийцы, в свою очередь, вступали в контакты этнического порядка с пермоязычным населением Волго-Вятского междуречья (марийцы их называли одо, то есть это были удмурты). В этническом состязании преобладал пришлый этнос. В IX–XI вв. марийцы в основном завершили освоение Ветлужско-Вятского междуречья, вытеснив и частично ассимилировав прежнее население[119]. Многочисленные предания марийцев и удмуртов свидетельствуют, что не обошлось и без вооруженных конфликтов, причем между представителями этих финно-угорских народов довольно долго продолжала существовать взаимная антипатия[120].

В результате военной кампании 1218–1220 гг., заключения русско-булгарского мирного договора 1220 г. и основания в устье Оки Нижнего Новгорода в 1221 г. — самого восточного форпоста Северо-Восточной Руси — влияние Волжско-Камской Булгарии в Среднем Поволжье ослабло[121]. Это создало благоприятные условия владимиро-суздальским феодалам для покорения мордвы. Скорее всего, в русско-мордовскую войну 1226–1232 гг. была втянуты и «черемисы» Окско-Сурского междуречья[122].

Экспансия как русских, так и булгарских феодалов была направлена и в относительно малопригодные для хозяйственного освоения бассейны Унжи и Ветлуги. Здесь в основном проживали марийские племена и восточная часть костромской мери, между которыми, как установлено археологами и лингвистами, было очень много общего, что в какой-то мере позволяет говорить об этнокультурной общности ветлужских мари и костромских меря[123]. В 1218 г. булгары нападают на Устюг и Унжу; под 1237 г. впервые упоминается другой русский город в Заволжье — Галич Мерьский[124]. По всей видимости, здесь шла борьба за Сухоно-Вычегодский торгово-промысловый путь и за сбор дани с местного населения, в частности, марийцев[125]. Русское господство установилось и здесь.

Помимо западной и северо-западной периферии марийских земель, русские примерно с рубежа XII–XIII вв. стали осваивать и северные окраины — верховья Вятки, где кроме марийцев проживали и удмурты[126].

Покорение марийских земель, скорее всего, проводилось не только силовыми, военными методами. В.Т. Пашуто выделил такие разновидности «сотрудничества» между русскими князьями и национальной знатью, как «равноправные» матримониальные союзы, ротничество, подручничество, заложничество, подкуп, «приголубление»[127]. Несомнено, ряд этих методов применялся и в отношении представителей марийской социальной верхушки.

Военно-политическая экспансия феодалов Северо-Восточной Руси в XII–XIII вв. в Среднем Поволжье сопровождалась либо предварялась ростом экономического, культурного влияния, вплоть до контактов этнического характера. Если в X–XI вв., как указывает археолог Е.П. Казаков, существовала «определенная общность булгарских и поволжско-марийских памятников»[128], то в течение следующих двух столетий этнографический облик марийского населения — особенно в Поветлужье — стал иным. В нем значительно усилились славянский и славяно-мерянский компоненты[129].

Вероятно, влияние было обоюдным. Арабский путешественник Абу Хамид аль-Гарнати, побывавший на Волге и Оке в 1150–1153 гг., сообщает, что «в стране славян» вместо денег используют запломбированные связки из 18 беличьих шкур, называемые «dzukn»[130]. Марийское влияние здесь можно усматривать исходя из следующих доводов: 1) слово «dzukn» могло произойти от марийского шуко, шукын — «много, многие»; 2) у марийцев существовала развитая беличья система валюты[131]; 3) шкуры и даже «склады шкур» найдены в марийских могильниках XII–XIII вв.[132]; 4) данническая зависимость марийцев от русских князей, наличие экономических и культурных связей между русским и марийским населением в рассматриваемый период.

В этнокультурной сфере марийское воздействие сказалось на появлении субстратных наслоений в речи некоторых групп русского населения, к примеру, в Поветлужье появился жгонский условный язык[133], а в Галичской Земле местные рыбаки пользовались елманским языком (от мар. йылме — «язык»)[134].

Эти и многие другие, менее красноречивые факты показывают, что степень включенности марийского населения (особенно тех, кто проживал в Поветлужье и в Окско-Сурском междуречье) в русские государственные образования в домонгольский период была достаточно высокой.

В середине XIII в. марийцы, как и другие народы Среднего Поволжья, были включены в состав Золотой Орды. Письменные источники не сообщают о непосредственном вторжении монголо-татар в 30–40-е гг. XIII в. на ту территорию, где проживали марийцы. Скорее всего, нашествие задело марийские поселения, расположенные близ районов, подвергшихся наиболее жестокому разорению (Волжско-Камская Булгария, Мордовия) — это Правобережье Волги и примыкающие к Булгарии левобережные марийские земли. В 1239 г. произошло восстание поволжских народов (мордвы и булгар), на подавление которого были брошены многочисленные карательные отряды монголо-татар. Один из таких отрядов захватил Городец Радилов и разорил окрестные русские и марийские земли вплоть до Ветлуги[135].

Марийцы подчинялись Золотой Орде через булгарских феодалов и ханских даруг. Особенность положения марийцев заключалась в том, что они находились в лесной северо-западной периферии империи, вдали от степной зоны, поэтому над значительной частью марийских земель не было установлено строгого контроля. Тем не менее нельзя утверждать, что ханская власть в марийских землях была лишь номинальной. Относительно заметный контроль был установлен в горномарийском Правобережье, поскольку это был экономически привлекательный и важный в стратегическом плане район, к тому же находившийся недалеко от таких крупных золотоордынских городских центров, как Мохши (Наровчат) и Темников; кроме того, согласно горномарийским преданиям, местная крепость Аламнер, известная по археологическим исследованиям как Важнангерское (Мало-Сундырское) городище XIV–XV вв., являлась резиденцией татарского «вельможи»[136]. Контроль над приволжским марийским населением, видимо, осуществлялся из булгарских городов (Казань, Иски-Казань и др.) и золотоордынского военного поселения на левом берегу Волги, известного ныне как Мари-Луговское селище[137].

Установление золотоордынского господства в Восточной Европе вовсе не привело к прекращению роста русского влияния в Волго-Камье. Поскольку магистральный волжский путь на долгие годы оказался под жестким контролем Улуса Джучи, княжеская экспансия и народная колонизация в первые десятилетия после нашествия войск Батыя была направлена в бассейны северных притоков Волги — на Унжу, Ветлугу, Вятку и т. д., так как эти районы обычно не подвергались погромам со стороны золотоордынских отрядов из-за их лесистости и малонаселенности[138].

Здесь появились мелкие самостоятельные русские государственные образования вокруг городских центров-княжеских резиденций, основанных еще в период существования единой Владимиро-Суздальской Руси. Это Галицкое (возникло около 1247 г.), Костромское (приблизительно в 50-е гг. XIII в.) и Городецкое (между 1269 и 1282 гг.) княжества[139]; одновременно росло влияние Вятской Земли, превращавшегося в отдельное государственное образование с вечевыми традициями. Во второй половине XIV в. вятчане уже прочно обосновались на Средней Вятке и в бассейне Пижмы, вытеснив отсюда марийцев и удмуртов[140].

Монголо-татарское нашествие вынудило некоторую часть марийцев покинуть правобережье Волги и скрываться от дальнейших набегов степных воинов на левой стороне[141]. Однако здесь с запада и с севера надвигался колонизационный поток славяно-русов и ославянившихся финно-угров. Вследствие этого, как считает Г.А. Сепеев, уже с XIV–XV вв. началось переселение части марийцев в Прикамье, в район устья реки Белой[142].

Однако основная часть марийского населения оставалась в Волго-Вятском районе. В тех областях, где были наиболее тесные контакты с русскими, шел процесс консолидации марийских племен в рамках вождеств. Если следовать выводам видного этнолога К.И. Козловой, скорее всего, это были союзы племен или поземельно-родственные союзы с потестарной, протогосударственной структурой, и вряд ли они уже имели признаки государства[143].

На Средней Вятке росло влияние известных по многочисленным преданиям малмыжских и уржумских князей, противостоявших Вятской Земле[144].

В буферной зоне между Галицким княжеством, Вятской Землей и Улусом Джучи, согласно «Ветлужскому летописцу», «Летописцу Солигаличского Воскресенского монастыря», «Кажировскому летописцу» и другим местным повествовательным произведениям летописного характера (очевидно, позднего происхождения), в XII — начале XV вв. существовало Ветлужское кугузство (вождество) — протогосударственное образование ветлужских марийцев[145]. Такие исследователи, как А.А. Преображенский, А.Г. Бахтин, отмечая ненадежность указанной группы источников, тем не менее, допускают возможность их использования в той мере, насколько это приемлемо, в той части, которая не вызывает сомнения[146]. Пожалуй, с этим можно вполне согласиться.

Согласно этой группе источников, ветлужские кугузы (Коджа-Ералтем, Кай, Бай-Борода, Кельдибек) находились под сильным политическим влиянием соседних русских князей — галичских и костромских, а также Золотой Орды и Вятской Земли. В частности, русские князья применяли традиционные методы воздействия с целью подчинения местной знати — матримониальные союзы, подручничество (даннические отношения), приглашение отрядов марийских воинов для участия в междоусобных феодальных войнах. У кугузов была возможность лавирования между противостоявшими друг другу соседними государственными образованиями, и это способствовало относительно длительному существованию этого протогосударства.

К сожалению, источники слабо обрисовали потестарную структуру Ветлужского кугузства, однако все же явствует, что на его вершине был кугуз (мар. кугуоза, кугыза — «великий хозяин, князь»), его власть ограничивалась советом старейшин, большим авторитетом среди местного населения пользовались языческие жрецы. Скорее всего, титул кугуза не был наследственным, поскольку, во-первых, в названных источниках нет никаких намеков на то, что кугузы приходились друг другу родственниками, во-вторых, указывается, что последний ветлужский князь Кельдибек был избран (вероятно, старейшинами).

Ветлужское кугузство прекратило свое существование в середине XV в., когда Московское государство повело решительное наступление против Казанского ханства и его союзников, в том числе и ветлужских марийцев[147]. Тем не менее, даже в 20-е гг. XVI в. территория бывшего кугузства находилась под контролем марийцев: об этом можно судить по сообщению С. Герберштейна, что здесь, то есть «между Галичем и Вяткой… повсюду бродит и разбойничает народ черемисов. По этой причине туда (из Москвы на Вятку. — С.С.) едут более длинным, но более безопасным путем через Вологду и Устюг»[148].

Сведения указанных заволжских летописцев в целом не противоречат реальной исторической обстановке того времени. Особенно хорошо это видно, если сопоставить их с известиями общепризнанных источников.

В 60–70-е гг. XIV в. в Улусе Джучи наступила феодальная смута, ослабившая на время его военно-политическое могущество. Этим стали успешно пользоваться русские князья, стремившиеся вырваться из зависимости от ханской администрации и прирастить свои владения за счет периферийных областей империи Джучидов.

Наиболее заметных успехов добилось Нижегородско-Суздальское княжество, преемник княжества Городецкого. Первый же нижегородский князь Константин Васильевич (1341–1355) «повеле руским людем селиться по Оке и по Волге и по Куме рекам…, где кто похощет», то есть стал санкционировать колонизацию Окско-Сурского междуречья. А в 1372 г. его сын князь Борис Константинович основал на левом берегу Суры крепость Курмыш, установив тем самым контроль над местным населением — в основном мордвой и марийцами[149].

Возможно, строительство этого восточного форпоста произошло с согласия темника Мамая, стремившегося расколоть противостоявшие ему силы русских феодалов. В пользу этого предположения говорит и тот факт, что с помощью нижегородских же князей Мамай в 1370 г. — накануне возведения Курмыша — подчинил себе Булгарский улус (бывшие земли Волжско-Камской Булгарии)[150]. Нижегородские феодалы сотрудничали с золотоордынскими правителями и впоследствии — вплоть до окончательного фактического присоединения Нижнего Новгорода к Московскому великому княжеству в 1417 г.[151]

С другой стороны, поход Бориса и Василия Константиновичей возобновил прерванную на более чем полутора столетий серию военных акций против Булгарии. В 1376 г. был совершен уже совместный московско-нижегородский поход «на безбожные Болгары», но на этот раз русские князья действовали самостоятельно. Булгарские города стали теперь зависеть, хотя всего лишь на время, не от Золотой Орды, а от Руси[152].

Вскоре владения нижегородских феодалов стали появляться на правом берегу Суры (в Засурье), где проживали горные марийцы и предки чувашей[153]. К исходу XIV в. русское влияние в бассейне Суры настолько возросло, что представители местного населения стали предупреждать русских князей о предстоящих вторжениях золотоордынских войск[154]. В летописях содержится немало сведений о том, что некоторые русские феодалы в ходе своего участия в междоусобной борьбе в конце XIV — начале XV вв. скрывались от преследований на правом берегу Суры[155]. Вероятно, именно в силу этих моментов ордынский царевич Араб-Шах разорил в 1377 г. наряду с нижегородскими местами также Засурье[156].

Усиление русских князей вызывало серьезное беспокойство темника Мамая, стремившегося возродить единую Золотоордынскую империю под своим верховенством. В свою очередь, участившиеся вторжения русских ратей, территориальная экспансия русских государственных образований толкали некоторую часть марийской знати на дальнейшее сближение с Ордой, не посягавшей на земли оседлого по преимуществу населения, а лишь требовавшей изъявления покорности путем выплаты дани и выполнения ряда повинностей. Немалую роль в усилении антирусских настроений среди марийского населения играли частые нападения ушкуйников. Наиболее чувствительными для марийцев, судя по всему, оказались налеты, произведенные русскими речными разбойниками в 1374 г., когда те разорили селения вдоль Вятки, Камы, Волги (от устья Камы до Суры) и Ветлуги[157]. Были и случаи, когда представителям поволжских народов удавалось обезвредить ватаги ушкуйников. Например, известно, что в 1378 г. в «Арьской земле» был разгромлен отряд воеводы Рязана[158].

С учетом этих обстоятельств кажется вполне логичным участие «черемисы» в походе Мамая на Русь, увенчавшемся Куликовской битвой 1380 г. Можно полагать, что марийцы находились в составе мамаевой рати в силу обязанности выполнять воинскую повинность в пользу ордынских правителей. Однако в летописи указывается, что марийцы, равно как и армяне, итальянцы («фрязи»), мордва и «ины многия силы» были наняты Мамаем.[159] Следовательно, марийские отряды участвовали в Куликовском сражении скорее как союзники Мамая, нежели в качестве подневольных воинов.

В 1382 г. хан Тохтамыш захватил Москву, снова заставил московского князя Дмитрия Ивановича платить «выход», а также приостановил расширение русских княжеств за счет марийских земель и других окраинных областей Улуса Джучи[160].

В 1391 г. в результате похода Бектута была разорена Вятская Земля, считавшаяся прибежищем ушкуйников[161]. Однако уже в 1392 г. вятчане разграбили булгарские города Казань и Жукотин (Джуке-тау)[162]. Тохтамыш, видимо, не предпринял ответных карательных действий против Вятской Земли, ибо все силы Золотой Орды были отмобилизованы на войну с Тамерланом (Тимур Аксак). Под 1393 г. в некоторых летописях встречается лишь продублированная запись о набеге царевича Бектута[163].

Между тем набор в войско Тохтамыша осуществлялся и на марийской земле. Согласно «Ветлужскому летописцу», в 1394 г. в Ветлужском кугузстве появились «узбеки» — воины-кочевники из восточной части Улуса Джучи[164], которые «забирали народ для войска и увезли его по Ветлуге и Волге под Казань к Тохтамышу». А в 1396 г. кугузом был избран ставленник Тохтамыша Кельдибек[165] (о том, что в 1395–1396 гг. в Среднем Поволжье все еще правил Тохтамыш, утверждают А.Ю. Якубовский, М.Г. Сафаргалиев, Г.А. Федоров-Давыдов, В.Д. Димитриев)[166].

В результате крупномасштабной войны между Тохтамышем и Тимуром Золотоордынская империя значительно ослабла, многие булгарские города были опустошены, а уцелевшие его жители стали перебираться на правую сторону Камы и Волги — подальше от опасной степной и лесостепной зоны; в районе Казанки и Свияги булгарское население вступало в тесные контакты с марийцами, интеграционные процессы между этими народами усилились[167].

Положение Булгарии и прилегающих районов ухудшилось в крайней степени в связи с походом галичского удельного князя Юрия Дмитриевича в 1399 г. Были взяты города Булгар, Казань, Керменчук, Жукотин, русские рати заходили в глубь территории Улуса Джучи — в летописях указано, что «никто же не помнит толь далече воевала Русь Татарьскую землю». Грабежи и погромы длились 3 месяца[168]. Видимо, тогда же галичский князь покорил Ветлужское кугузство — об этом сообщает Ветлужский летописец[169]. Кугуз Кельдибек признал свою зависимость и от руководителей Вятской Земли, заключив с ними военный союз. В 1415 г. ветлужане и вятчане совершили совместный поход на Северную Двину[170]. В 1425 г. ветлужские марийцы вошли в состав многотысячного ополчения галичского удельного князя, начавшего открытую борьбу за великокняжеский стол. Внешний вид ополченцев ошеломил митрополита Фотия, прибывшего к Юрию Дмитриевичу с целью переговоров: «… не видах столько народа в овчих шерьстех»[171].

Феодальная смута в значительной степени отвлекала внимание и силы русских князей от внешнеполитических проблем. Этим стремился воспользоваться Кельдибек, чтобы выйти из вассальной зависимости. В 1429 г. он принял участие в походе булгаро-татарских войск во главе с Алибеком (Либеем, Али-бабой) на Галич и Кострому[172]. В ответ на это в 1431 г. Василий II предпринял суровые карательные меры против булгар, которые и без того серьезно пострадали от страшного голода и эпидемии чумы[173]. В 1433 (либо в 1434) г. Василий Косой, получивший Галич после смерти Юрия Дмитриевича, физически устранил кугуза Кельдибека и присоединил Ветлужское кугузство к своему уделу[174].

Марийскому населению приходилось испытывать на себе и религиозно-идеологическую экспансию в лице русской православной церкви. Марийское языческое население, как правило, отрицательно воспринимало попытки их христианизации, хотя были и обратные примеры. В частности, Кажировский и Ветлужский летописцы сообщают, что кугузы Коджа-Ералтем, Кай, Бай-Борода, их родственники и приближенные приняли христианство и допускали строительство церквей на контролируемой ими территории, не было серьезных притеснений христиан и при Кельдибеке; в то же время в преданиях ветлужских марийцев ситуация изображена следующим образом: русский Бог одолел марийского Юмо, и марийцам пришлось покинуть верховья Ветлуги, отступить на юг[175].

Среди приветлужского марийского населения получила распространение и собственная версия китежской легенды: якобы марийцы, не пожелавшие покориться «русским князьям и попам», заживо похоронили самих себя прямо на берегу Светлояра, а впоследствии вместе с рухнувшей на них землей сползли ко дну глубокого озера[176]. Сохранилась такая запись наблюдения, произведенная в XIX в.: «Среди светлоярских паломников всегда можно встретить две-три одетых в шарпан марийки, без всяких при этом признаков обрусения»[177]. Очевидно, у марийской версии знаменитой китежской легенды есть некоторая доля достоверности, которая выражается в том, что военно-политическая экспансия Руси сопровождалась попытками христианизации марийского населения.

В русской агиографической литературе выработалась традиция изображать первопустынников, селившихся на нерусской территории, как кротких поборников православной веры, которые своими действиями вызывают симпатии окрестного языческого населения. Ярким примером является «Житие Макария Желтоводского и Унженского». Макарий основал свою обитель на левом берегу Волги близ устья Керженца в 30-е гг. XV в. Согласно житию, к нему приходили местные жители — «черемисы» — и угощали его хлебом и медом, «преподобный с любовию и уважением принимал их с дарами для своей братии, обращая их в христианство». Желтоводская обитель просуществовала только до 1439 г., когда на нее напал хан Улу-Мухаммед; большинство братии было перебито либо забрано в полон, однако самого Макария хан отпустил. Преподобный с горсткой уцелевших своих сподвижников переселился на реку Унжу, там основал другой монастырь, причем переход на новое место был совершен прямиком через лесное Заволжье, где проживали в основном марийцы и реликтовые группы восточной мери[178].

Другой пустынник, инок Троицко-Сергиева монастыря Авраамий, основал на Галичской земле во II половине XIV в. свою обитель и начал крестить местных чудских «невегласов» (финно-угорское население, включая, вероятно, восточных меря и северо-западных марийцев), одержимых «дьявольской прелестью». Авраамию покровительствовали галичские князья[179].

Видимо, одним из свидетельств спонтанной христианизации марийцев (она могла осуществляться русскими полоняниками, торговцами и т. д.) в золотоордынский период является такой археологический памятник, как Мало-Сундырское городище с комплексом близлежащих селений на территории Горномарийского района Республики Марий Эл. Об этом можно судить по наличию здесь среди прочих находок нескольких нательных крестиков[180].

Итак, накануне образования Казанского ханства началась христианизация марийского населения.

Судя по всему, ко времени появления Казанского ханства в сферу влияния русских государственных образований были вовлечены марийцы следующих областей: правобережье Суры — значительная часть горных марийцев (сюда можно включить и окско-сурских «черемисов»), Поветлужье — северо-западные марийцы, бассейн реки Пижмы и Средняя Вятка — северная часть луговых мари. Менее были затронуты русским влиянием кокшайские марийцы, население бассейна реки Илети, северо-восточной части современной территории Республики Марий Эл, а также Нижней Вятки, то есть основная часть луговых мари.

2.2. Марийцы в русско-казанских отношениях середины XV — первой четверти XVI вв.

Появление в 30–40-х гг. XV в. в Среднем Поволжье «сильной руки», золотоордынского хана Улу-Мухаммеда, его двора и боеспособного войска в совокупности сыграли роль мощного катализатора в деле консолидации местного населения и создания государственного образования, эквивалентного во всех отношениях пока еще децентрализованной Руси. В какой-то мере это было возрождение Волжско-Камской Булгарии, принявшее форму династического переворота, однако нельзя все же отрицать заметную роль в образовании Казанского ханства золотоордынского компонента. По словам Казанского летописца, «начаша збиратися ко царю мнози варвары от различных стран: от Златыя Орды, от Асторохани, и от Азова и от Крыма». Благосклонно восприняли воцарение представителя династии Джучидов в Казани и «черемисы». В той же Казанской истории указано: «… и начя збиратися в Казань срачини и черемиса, развие по улусам казанским. И ради ему бысть изо оставшихся от плена худыя болгары. И молиша его казанцы быти ему заступника бедам их, и помощника от насилия, воевания рускаго, и бытии царьству строителя, да не до конца запустеют и повинишася ему»[181]. Можно, по крайней мере, предположить, что марийское население не было покорено насильственным путем; данническая зависимость от Казани могла возникнуть в силу стремления предотвратить вооруженную борьбу с целью совместного противостояния русской экспансии; конечно, немалую роль сыграла давно устоявшаяся традиция выплаты дани булгарским и золотоордынским представителям власти. Было бы правильно согласиться с точкой зрения А.Г. Бахтина, что между марийцами и казанским правительством начали устанавливаться союзные, конфедеративные отношения[182].

Существуют различные трактовки тех сведений, которые касаются конкретных обстоятельств образования Казанского ханства[183]. По всей видимости, основателями нового государства являются золотоордынский хан Улу-Мухаммед и его сын Махмутек; время возникновения варьируется между 1438 и 1445 гг.

Московский великий князь Василий II Васильевич после освобождения из плена стал, по выражению А.А. Зимина, «верным вассалом Улу-Мухаммеда, навел татар на Русь и платил ордынскому царю и наемникам-татарам колоссальные «выходы» и поборы»[184]. Более того, Московское великое княжество попало в данническую зависимость от Казанского ханства. Одновременно осуществлялась территориальная экспансия Казанского ханства в западном и северном направлениях. Юго-западной границей с Русью стала Сура, соответственно, Засурье полностью оказалось под контролем Казани[185]. В течение 1439–1441 гг., судя по Ветлужскому летописцу, марийские и татарские воины уничтожили все русские поселения на территории бывшего Ветлужского кугузства, ветлужскими марийцами стали управлять казанские «наместники» (называются некие Ибраг и мурза Зюдзин; иные известные источники не содержат каких-либо сведений об этих лицах, однако, в контексте протекавших в то время событий, все же нельзя не доверять приведенному сообщению о восстановлении контроля марийцев над Верхней и Средней Ветлугой)[186]. Приблизительно в это же время исчезли русские поселения в бассейне Пижмы (археологические исследования позволили установить верхнюю дату их функционирования — XV в.)[187]. В дальнейшем, согласно «Повести о стране Вятской», «наипаче же с Пижмы реки… черемиса для разорения христиан часто набегающе в волости Котелнича города»[188]. В даннической зависимости от Казанского ханства вскоре оказались Вятская Земля и Пермь Великая[189].

После убийства хана Улу-Мухаммеда в 1445 г., воцарения в Казани Махмутека и перехода его братьев Касыма и Ягупа на московскую службу вернувшийся в начале 1447 г. на московский стол Василий II, согласно неписаному «закону Степи», уже считался свободным от прежних обязательств[190]. Казанский протекторат над Москвой продержался считанные месяцы. Это был настолько короткий и незначительный эпизод, что спустя столетие московские дипломаты с полной уверенностью заявляли: «А в прежних летах того не бывало, чтобы поминки казанскому царю посылывали прежние государи великие князи»[191].

В 50-е гг. XV в. Москве удалось одержать окончательную победу над галичскими сепаратистами, а также подчинить Вятскую Землю и часть Поветлужья[192]. Вскоре, в 1461–1462 гг. русские войска даже вступили в непосредственный вооруженный конфликт с Казанским ханством. В марте 1461 г. войска Василия II начали поход на Казань. Однако во Владимире московского великого князя встретили казанские послы, просившие его заключить с ханом мир. Поход был отменен. В следующем 1462 г. новый великий князь Иван III (1462–1505) направил «на черемису» своих бояр Бориса Кожанова и Бориса Слепого, «а с ними устюжан, вологжан и галечан». Опустошив марийские селения по Вятке и Каме, русская рать отправилась в Великую Пермь. В ответ татарские и марийские войска напали на Устюжский уезд, однако устюжане разгромили казанцев и освободили всех пленных[193]. В результате этих событий, видимо, наступило некоторое затишье между усилившейся Москвой и несколько ослабленной Казанью. На повестку дня встал вопрос об установлении политической зависимости теперь уже Казанского ханства от Русского государства.

Поводом для нового русско-казанского конфликта послужил вопрос о престолонаследии. В середине 60-х гг. XV в. после смерти Махмутека и кратковременного правления Мустафы, а затем Халиля казанским ханом стал сын Махмутека Ибрагим. Часть оппозиционной казанской знати, возглавляемой князем Абдулой-Муэмином, пригласила к себе другого претендента — царевича Касыма, брата Махмутека и вассала великого князя московского. Московский великий князь Иван III решил использовать этот династический спор для подчинения Казани по образцу политических отношений с Касимовским удельным княжеством[194].

Осенью 1467 г. русско-касимовское войско, пройдя по правому берегу Волги, попыталось в районе устья Свияги переправиться на противоположную сторону реки. Как оказалось, в планы казанской знати, причем, возможно, и оппозиционной, не входило установление русского протектората над ханством, поэтому в условиях серьезной внешнеполитической опасности казанцам удалось объединиться и дать отпор русской рати. В ходе своего отступления русские войска столкнулись с враждебными действиями со стороны населения Правобережья Казанского ханства, воинам приходилось постоянно терпеть голод и холод. Военный отряд казанских татар и марийцев сразу же вслед за этим ответил нападением на Галич, однако, без особых успехов. Иван III, видимо, предусмотрел такой ход событий, ибо он «разослал по градом заставы, в Муром и в Новъгород Нижней, на Кострому и в Галичь»[195].

Зимой 1467/68 гг. была предпринята попытка устранить либо, по крайней мере, ослабить союзников Казани — марийцев. С этой целью были организованы два синхронных похода «на черемису». Первая, основная группа, которая состояла преимущественно из отборных войск — «двора князя великого полки» — обрушилась на левобережных марийцев. По словам летописей, «рать великого князя прииде в землю Черемисскую, и многа зла учиниша земли той: люди изсекоша, а иных в плен поведоша, а иных изожгоша; а кони их и всякую животину, чего нелзе с собою имати, то все изсекоша; а что было живота их, то все взяша». Вторая группа, куда входили воины, набранные в муромской и нижегородской землях, «повоеваша горы и бараты» вдоль Волги. Однако даже это не помешало казанцам, включая, скорее всего, и марийских воинов, уже зимой-летом 1468 г. разорить Кичменгу с прилегающими селениями (верховья рек Унжа и Юг), а также костромские волости и дважды кряду — окрестности Мурома[196]. Установился паритет в военных действиях, скорее всего, слабо повлиявших на состояние вооруженных сил противостоявших друг другу сторон. Дело свелось преимущественно к грабежам, массовому уничтожению, уводу в плен мирного населения — марийцев, чуваш, русских, мордвы и др.

Летом 1468 г. русские войска возобновили свои нападения на улусы Казанского ханства. И на этот раз в основном пострадало марийское население. Ладейная рать, возглавляемая воеводой Иваном Руном, «повоеваша черемису на Вятке реце», разграбила селения и торговые суда на Нижней Каме, затем поднялась вверх до реки Белой («Белая Воложка»), где русские снова «черемису повоевали, а люди изсекоша и кони и всякую животину». От местных жителей они узнали о том, что поблизости вверх по Каме движется на судах, взятых у марийцев, отряд казанских воинов в 200 человек. В результате короткого сражения этот отряд был разбит. Русские затем последовали «на Великую Пермь да к Устюгу» и далее в Москву. Практически в это же время на Волге действовало другое русское войско («застава»), возглавляемое князем Федором Хрипуном-Ряполовским. Неподалеку от Казани оно «побиша татар казаньских, двор царев, многых добрых». Однако даже в такой критической для себя ситуации казанцы не отказались от активных наступательных действий. Введя свои войска на территорию Вятской Земли, они склонили вятчан к нейтралитету[197].

Решив, что настало время для генерального похода на Казань, Иван III весной 1469 г. отправил значительные силы по Волге и Вятке. При этом возлагались определенные надежды на фактор внезапности. Однако вятчане наотрез отказались участвовать в этом походе. Свою позицию они сформулировали следующим образом: «Изневолил нас царь, и право свое дали ему, что нам не помогати ни царю на великого князя, ни великому князю на царя». Затянувшиеся переговоры между московскими воеводами и вятчанами позволили казанскому послу в Хлынове предупредить хана Ибрагима о начавшемся вторжении русских войск.

Иван III, посчитав, что время уже потеряно и что без вятчан не удастся захватить Казань, дал приказ главному воеводе Константину Беззубцеву, находившемуся в Нижнем Новгороде, отменить поход и отправить лишь небольшую группу добровольцев «воевати казанские места по обе стороны Волги», но при этом не приближаться к самой Казани. Однако в отряд добровольцев вошло большинство воинов, находившихся в Нижнем Новгороде. Участники похода выбрали своим руководителем опытного Ивана Руна. Стремительное передвижение (в течение трех суток) русских войск было для того времени беспримерным. Неожиданное появление русских ранним утром 21 мая застало врасплох жителей казанского посада. Началось истребление практически безоружного населения; многие казанцы, не желая попасть в плен, «запиращеся над своим добром во храмех своих и з женами, и з детми, и со всем, что у них есть, так изгореша». Штурмовать казанскую крепость русские воины не стали (это не входило в планы командования). После успешного нападения на посад они укрепились на острове Коровничь под Казанью, где простояли 7 дней. Вскоре русские узнали, что хан Ибрагим собрал в Казани со всех концов страны огромное войско. После многодневного противостояния русские отступили, но фактически ни одна из сторон не добилась решительного перевеса. Через некоторое время после этих событий — со значительным опозданием — под Казанью появилась другая русская судовая рать, которая продвигалась по Вятке и Каме. Понеся значительные потери, ей удалось пробиться через заслон, устроенный казанцами, и прибыть на соединение с остальными войсками в Нижний Новгород.

1 сентября того же 1469 г. объединенные силы русских, включая и «царевича Касымова сына», вновь появились под стенами Казани. После того, как они возвели около казанской крепости острог и обезводили осажденный город, хан Ибрагим согласился заключить мир «на всей воли великого князя и на воевоцкой» и выдал весь русский полон, приобретенный за истекшие 40 лет (с 1429 г., когда болгаро-татарские и марийские воины напали на Галич и Кострому)[198].

По мнению К.В. Базилевича, Ю.Г. Алексеева, А.Г. Бахтина, проявившееся уже в 1467 г. стремление русского правительства установить контроль над Казанью было продиктовано задачами безопасности страны[199]. Отчасти с этим можно согласиться, но на деле получилось так, что именно Казанское ханство было вынуждено приложить максимальные усилия, чтобы обеспечить свое дальнейшее существование как независимого государства. Обороняющейся стороной в войне 1467–1469 гг. была Казань. Здесь необходимо выделить следующие обстоятельства: 1) с самого начала вооруженного конфликта 1467–1469 гг. до его конца инициатива принадлежала русским войскам, казанцы принимали исключительно контрмеры; 2) в ходе войны больше пострадало население Казанского ханства, нежели русских государственных образований (5 мелких набегов казанцев на восточные окраины русских земель против 5 крупных операций русских войск, развернувшихся на основной территории ханства — в Ветлужско-Вятском междуречье, Горной стороне, Прикамье и у стен самой Казани); 3) накануне войны 1467–1469 гг., судя по имеющимся сведениям, не было ни одного вторжения казанских вооруженных отрядов в пределы Московской Руси; 4) даже некоторые представители московских правительственных кругов (братья Ивана III Юрий и Андрей, их мать княгиня Мария Ярославна) считали активизацию восточного направления внешней политики Ивана III в 1467–1469 гг. ничем не оправданной[200].

Необходимость наступления на Казанское ханство, по всей видимости, диктовалась следующими задачами:

1) устранение препятствий для продолжения и завершения объединения русских земель: Казань стремилась держать под своим контролем Вятскую Землю и Пермь Великую, на которые, в принципе, она имела столько же прав, что и Москва, так как эти области были полиэтничными[201];

2) восстановление контроля над Средним Поволжьем, установление вассальной зависимости Казанского ханства;

3) предотвращение набегов казанских татар и «черемисов» на восточные окраины Русского государства (в соответствии с общеизвестным тактическим приемом «лучшая защита — нападение»).

Задачи оборонительного характера, конечно, занимали видное место в восточной политике Ивана III, но вместе с тем большую роль играли великодержавные побуждения, зарождавшийся имперский тип государственного сознания у руководителей Московской Руси. Если следовать А. Каппелеру, все три выделенные им комплекса средневековых предпосылок становления многонациональной Российской империи уже присутствовали в XV в., но окончательно еще не созрели[202].

Заключенный между Москвой и Казанью в 1469 г. мирный договор не нарушался вплоть до 1478 г., так как Иван III в это очерченное время решал другую важную внешнеполитическую задачу — присоединение Новгорода Великого. Новый конфликт разразился из-за Вятской Земли, стремившейся вырваться из сферы влияния Казанского ханства[203]. Видимо, одним из условий мирного договора 1469 г. было невмешательство Казани в дела Вятской Земли, иначе бы в летописях — под 1478 г. — не появилась такая запись: «… казаньской царь ходил на Вятку и много полону поимал, и секл, и грабил через роту свою»[204]. Появился серьезный повод для нового вторжения на территорию Казанского ханства. 26 мая 1478 г., то есть сразу же после окончательного присоединения Новгорода Великого, из Нижнего Новгорода вышла судовая рать воеводы В.Ф. Образца и, разорив дотла марийские и чувашские селения вдоль Волги, приступила к осаде Казани. Одновременно по Вятке и Каме двигалось другое войско, состоявшее из вятчан и устюжан. Те тоже по пути своего следования «множество бесчисленное изсекоша, а иных в полон поимаша». Война и на этот раз завершилась заключением мирного договора, «яко же оугодно бысть великому князю»[205].

Вслед за окончательным выходом Руси из политической зависимости от Большой Орды в 1480 г. (примечательно, что в период «стояния на Угре» Казань не предпринимала каких-либо агрессивных действий по отношению к России) и после смерти хана Ибрагима около 1479 г., в результате которой началась борьба за престол между наследниками, Иван III начал еще более решительно вмешиваться во внутренние дела Казанского ханства. В течение 1482–1487 гг. был установлен московский протекторат над Казанью, ханом стал послушный Ивану III Мухаммед-Эмин, а неугодный московскому правительству Али-хан был отправлен в заточение. В 1489 г., при непосредственном участии казанских войск, была окончательно покорена Вятская Земля[206].

В 1496–1497 гг. оппозиционная казанская знать предприняла попытку возвести на престол сибирского царевича Мамука, но последний из-за проводимой им негибкой и деспотичной внутренней политики был в конечном итоге отвергнут как казанскими феодалами, включая и тех, кто пригласил его, так и местным рядовым населением. Однако казанцы после свержения Мамука выпросили у Ивана III не Мухаммед-Эмина, а его брата Абдул-Летифа, выросшего в Крыму, но впоследствии поступившего на вассальную службу в России. Абдул-Летиф стал вести своенравную политику, не отвечавшую интересам не только Москвы, но и части казанской знати. В январе 1502 г. Абдул-Летиф был выпровожен в Россию, где его заточили в темницу; ханом снова был провозглашен Мухаммед-Эмин[207].

Но теперь, в отличие от прежних периодов своего правления, он начал проводить антимосковскую политику. Существует несколько точек зрения на вопрос об основных причинах резкой перемены политической ориентации Мухаммед-Эмина, начиная с 1502 г. Возможно, в той или иной мере, сказались все высказанные историками предположения: «козни» новой жены Урбеть, вдовы умершего в плену хана Али, активная деятельность сторонников «восточной» («ногайской») партии, ожидание смерти престарелого и больного великого князя Ивана III, казнь Кель-Ахмета — руководителя «московской» партии, то есть сторонников сближения с Россией, стремление большинства казанцев устранить московский протекторат, страх Мухаммед-Эмина перед надвигавшимся в ханстве антимосковским и антирусским народным восстанием[208].

Судя по ожесточенности и размаху разразившегося восстания, скорее всего, основной причиной «измены» Мухаммед-Эмина было недовольство казанцев постоянным вмешательством Москвы во внешнеполитические и внутренние дела Казанского ханства, злоупотреблениями русских чиновников и других лиц, осуществлявших контроль над ханством. В качестве примера можно привести случай с Федором Кисилевым, который уже в 1490 г. — через 3 года после установления протектората — брал на Горной стороне «лишних пошлин» и «давил силою»[209]. Видимо, казанцам не нравилось и поведение русских купцов, постепенно монополизировавших местную торговлю. Наверное, вовсе не без определенных на то оснований они подверглись жестокому погрому со стороны местного населения во время ежегодной ярмарки 24 июня 1505 г., с чего, собственно, и начался новый русско-казанский конфликт[210].

Согласно Казанскому летописцу, Мухаммед-Эмин «присече всю Русь в Казани и во всех улусах, и з женами, и з детми»[211], то есть, видимо, в период протектората 1487–1505 гг. происходила колонизация русскими земель Казанского ханства. Владимирский летописец сообщает, что пытавшихся бежать из Казани русских «побили черемиса на дорозе, а иных в избу насажав, да зажжгли, много зла сътвори Руси»[212]. По данным Ермолинской летописи, было истреблено либо продано в рабство «болши 15 тысящь, из многих городов»[213]. Не ясна судьба русского военного гарнизона, еще в 1500 г. успешно отразившего под Казанью все атаки ногайской конницы мурзы Ямгурчея[214]. Не исключено, что этот гарнизон, являвшийся гарантом безопасности русских в ханстве, все еще находился в Казани и был разгромлен восставшими и прибывшими на помощь казанцам 20 000 (данные Казанского летописца) ногайскими воинами.

Вскоре после антимосковского переворота в Казани в августе-сентябре 1505 г. Мухаммед-Эмин совершил поход на Нижний Новгород, в котором приняли участие и ногайцы. Осада города длилась три дня (по версии Казанского летописца — 30 дней, что маловероятно). Отступить пришлось из-за того, что в Муроме сосредотачивались русские рати, готовые в любой момент перекрыть все пути отхода казанцев и ногайцев и благодаря своему численному превосходству разгромить их. Кроме того, в результате гибели руководителя ногайского войска между союзниками возник конфликт; в конечном итоге ногайская конница покинула казанцев и по пути разорила множество селений — русских, горномарийских, чувашских, мордовских. Немалую роль сыграло и мужество защитников города, среди которых особенно выделились 300 выпущенных на свободу пленных литовских жолнеров, а также нижегородский наместник князь И.В. Хабар-Симский[215].

В апреле 1506 г. великий князь Василий III Иванович (1505–1533) организовал ответный поход на Казань, чтобы восстановить протекторат. Была применена новая тактика — на речных перевозах на Волге и Каме выставили русские сторожевые посты, которые должны были не допустить участия в обороне Казани ногайцев и воинов из Горной стороны. Однако казанцы смогли обойтись силами левобережья Волги; особенно заметную роль сыграли «черемисы-лучники».

С самого начала похода русские войска стали терпеть одну неудачу за другой. Судовая рать, прибывшая к стенам Казани первой еще 22 мая, попала в засаду и была почти полностью разгромлена. Весть об этом поражении достигла Василия III 9 июня, и он вскоре отдал распоряжение отправить дополнительные силы, а своему брату князю Дмитрию Ивановичу, руководившему осадой, запретил штурмовать город до прибытия подкрепления. 22 июня — с огромным опозданием, вызванным, скорее всего, ожесточенным сопротивлением населения Горной стороны — под Казанью появилась конная рать. В это время казанцы устроили ловушку для русских войск: они сделали вид, что открыли ярмарку на Арском поле, а сами стали ждать подходящего случая для нападения из засадных укрытий. 25 июня, вопреки поступившему приказу, русские атаковали ярмарку и при этом не стали преследовать притворно убегавших казанцев, а начали заниматься мародерством и пьянствовать («начаша без страха ясти и питии, и упиватися без ведания скверным ядением и питием варварьским»). В тот момент, когда захмелевшие русские воины совершенно потеряли контроль над собой и над ситуацией, на них со всех сторон нагрянули защитники Казани: 20-тысячная конница и 30 тысяч пеших лучников — «черемиса злыя». Сражение превратилось в резню; преследование остатков русских войск происходило вплоть до берегов Суры. По словам хроники Быховца, «мало велми москович назад вернулося, похибло их бесчислено»[216].

Поражение под Казанью, обострение отношений с Литвой, Польшей и Крымом вынудили Василия III пойти на мирные переговоры с Мухаммед-Эмином[217]. В свою очередь, казанское правительство не было заинтересовано в затягивании войны с сильным соседним государством и стремилось лишь к восстановлению независимости и суверенитета. Переговоры закончились в январе 1508 г. формальным признанием Мухаммед-Эмином своей вассальной зависимости от Василия III и соглашением о выдаче всех русских пленных, захваченных в ходе войны 1505–1507 гг.[218] Фактически Казань добилась признания своей независимости, с русским протекторатом было покончено; однако между обеими государствами установились в целом добрососедские отношения[219].

Правительство Василия III не отказалось от намерения подчинить Казанское ханство. Решительные действия в отношении этого государства не предпринимались до конца 1510-х годов в силу ухудшения отношений с Крымским ханством, стремившемся восстановить под своим верховенством былое могущество Золотой Орды, напряженной обстановки на западных рубежах, а также необходимости завершить процесс «собирания русских земель»[220]. И все же русскому правительству удалось восстановить протекторат над Казанью благодаря ловко проделанному дипломатическому трюку.

У смертельно больного Мухаммед-Эмина не было сыновей, а единственным представителем династии Улу-Мухаммеда, имевшим законное право на казанский престол, был находившийся в заточении в России Абдул-Летиф, который слыл сторонником укрепления связей Казани с Крымом. В ноябре 1517 г. Абдул-Летиф умер при загадочных обстоятельствах. Крымский хан Мухаммед-Гирей (1515–1523) настойчиво добивался возведения на казанский трон своего брата Сахиб-Гирея (как потомок Чингис-хана и Джучид, он тоже был легитимным наследником). Конечно, эта кандидатура не устраивала Москву, и когда в декабре 1518 г. Мухаммед-Эмин скончался, Василий III сумел навязать казанцам 13-летнего касимовского царевича, тоже Чингизида, но представителя враждебной Крыму астраханской династии хана Ахмата — Шах-Али (Шигалея). В апреле 1519 г. вместе с царем в Казань въехал русско-касимовский военный отряд во главе с послом, а фактически наместником Ф.И. Карповым. С независимостью Казани было покончено. Шах-Али с подачи того же Ф.И. Карпова начал физически устранять в Казани противников московского протектората. В результате весной 1521 г. вспыхнуло еще одно крупное антимосковское и антирусское восстание в Казанском ханстве, плодами которого воспользовались сторонники сближения с Крымом. Ханом был провозглашен Сахиб-Гирей. При этом Шах-Али вместе со своими женами  и наложницами, русским послом и 300 касимовскими татарами свободно покинул страну, однако основная часть русского гарнизона была уничтожена[221].

С воцарением крымской династии Гиреев, правивших Казанским ханством с кратковременными перерывами почти вплоть до падения Казани, наступила принципиально новая стадия русско-казанских отношений. Вместо эпизодических вооруженных конфликтов (1438–1446, 1461–1462, 1467–1469, 1477–1478, 1482–1487, 1505–1507 гг.), перемежавшихся с относительно длительными периодами мирных и добрососедских контактов (25 лет войн против 68 лет мира с 1438 по 1520 гг. включительно), наступила полоса «вечного обоюдоострого подсиживания»[222]. В линии восточной политики Московского государства стали гораздо более отчетливо проявляться задачи оборонительного характера.

В свою очередь, Казанское ханство оказалось перед трагической для себя дилеммой. Местные правители должны были постоянно выбирать между независимостью, что означало сближение с Крымским ханством, Ногайской Ордой и другими политическими силами, выступавшими против России, следовательно, дальнейшую эскалацию конфликта, и состоянием мира и относительной политической стабильности, что, как правило, теперь возможно было лишь при условии подчинения Русскому государству. Иной вариант уже исключался. В правительственных кругах, в местной нетатарской социальной верхушке и в обществе в целом эта тупиковая ситуация воспринималась болезненно, что, в принципе, и привело к глубокому расколу, трагически сказавшемуся на судьбах всех народов Среднего Поволжья, в частности, и марийцев.

В действиях представителей различных групп марийского населения Казанского ханства накануне и в ходе присоединения Среднего Поволжья к Русскому государству прослеживается влияние не только внешнеполитических факторов, но и экономического, социально-политического положения марийцев в составе ханства.

3. Положение марийцев в составе Казанского ханства

3.1. Территория и население Казанского ханства

В средние века обычно не существовало точно очерченных границ между государствами. Это касается и Казанского ханства с сопредельными странами. С запада и севера территория ханства примыкала к рубежам Русского государства, с востока — Ногайской Орды, с юга — Астраханского ханства и с юго-запада — Крымского ханства (см. Карту 1). Площадь территории Казанского государства составляла примерно 250 тыс. кв. км. Относительно устойчивой была граница между Казанским ханством и Русским государством по реке Суре; далее можно определить ее лишь условно по принципу уплаты населением ясака: от устья реки Суры через бассейн Ветлуги к Пижме, затем от устья Пижмы к Средней Каме, включая некоторые районы Приуралья, далее обратно к реке Волге по левобережью Камы, не вдаваясь глубоко в степь, вниз по Волге примерно до Самарской луки, наконец, к верховьям той же реки Суры[223].

Ханство разделялось на стороны: Горную (правобережье реки Волги восточнее реки Суры), Луговую (левобережье Волги к северу и северо-западу от Казани), Арскую (бассейн Казанки и примыкающие районы Средней Вятки), Побережную (левобережье Волги к югу и юго-востоку от Казани, Нижнее Прикамье). Марийцы проживали во всех четырех указанных административно-территориальных образованиях, но сплошной массой они населяли лишь Луговую сторону, которая была, в принципе, моноэтничной. И.П. Ермолаев убедительно доказал, что деления на дороги в Казанском ханстве не было, а как административно-географические понятия они сложились только после присоединения к Русскому государству; до этого они имели транспортно-географическое значение[224]. Казанский историк Р.Ф. Галлям (Галямов) считает, что «даруги в Казанском ханстве являлись податными округами (областями) государства; они формировались по направлениям основных сухопутных трактов (дорог) ханства»[225]. Стороны, в свою очередь, делились на улусы (волости) и сотни[226] и, вероятно, на прочие мелкие единицы, документально применительно к XV–XVI вв. не уловимые. Например, у марийцев это могли быть тиште, в значительной мере похожие на джиенные округа казанских татар[227]

Некоторая аморфность административно-территориального деления Казанского ханства, по-видимому, была обусловлена полиэтничностью этого государства.

Помимо булгаро-татарского населения (казанских татар) на территории ханства, согласно сведениям А.М. Курбского, проживали также марийцы («черемиса»), южные удмурты («вотяки», «ары»), чуваши, мордва (в основном эрзя), западные башкиры[228]. Марийцы в источниках XV–XVI вв. и в целом в Средние века были известны под названием «черемисы», этимология которого до сих пор не выяснена. В то же время под этим этнонимом в ряде случаев (особенно это характерно для Казанского летописца) могли скрываться не только марийцы, но и чуваши, южные удмурты[229]. Поэтому определить даже в примерных очертаниях территорию расселения марийцев в период существования Казанского ханства достаточно сложно.

Ряд достоверных источников XVI в. — свидетельства С. Герберштейна, духовные грамоты Ивана III и Ивана IV, Царственная книга — указывают на наличие марийцев в Окско-Сурском междуречье, то есть в районе Нижнего Новгорода, Мурома, Арзамаса, Курмыша, Алатыря[230]. Эти сведения подтверждаются фольклорным материалом, а также топонимикой данной территории[231]. Примечательно, что вплоть до недавнего времени среди местной мордвы, исповедовавшей языческую религию, широко было распространено личное имя Черемись[232].

Унженско-Ветлужское междуречье также было заселено марийцами; об этом говорят письменные источники, топонимика района, фольклорный материал[233]. Вероятно, здесь еще были и реликтовые группы мери[234]. И Окско-Сурское междуречье, и Унженско-Ветлужское активно колонизировались русским населением еще задолго до образования Казанского ханства.

Северный рубеж — это верховья Унжи, Ветлуги, бассейн Пижмы, Средняя Вятка[235]. Здесь марийцы контактировали с русскими, удмуртами, бесермянами и каринскими татарами.

Восточные пределы можно ограничить низовьями Вятки[236], но обособленно — «за 700 верст от Казани»[237] — в Приуралье уже существовала немногочисленная пока этническая группа восточных марийцев; летописцы зафиксировали ее в районе устья реки Белой еще в середине XV в.[238]

Видимо, марийцы совместно с булгаро-татарским населением проживали в верховьях рек Казанка и Меша, на Арской стороне[239]. Но, скорее всего, они составляли здесь меньшинство и к тому же, скорее всего, постепенно отатаривались.

По всей видимости, немалая часть марийского населения занимала территорию северной и западной части современной территории Чувашской Республики. В пользу этого говорят следующие факты:

1). Марийцы наравне с чувашами и татарами владели бобровыми гонами и бортными ухожаями в районе Свияжска еще в 1565–1567 гг.; в эти же годы на левом берегу Малого Цивиля были зафиксированы марийские («черемисские») деревни «именева Байсуповы» Чебоксарского уезда, четко и недвусмысленно разграниченные от чувашских и татарских[240].

2). К сожалению, не сохранились писцовые книги Чебоксарского уезда второй половины XVI в.; вместе с тем грамоты об охране земельных владений Нижегородского Благовещенского монастыря 1588, 1595–1596 гг. сообщают о козьмодемьянских, ядринских и чебоксарских черемисах, но ничего — о чувашах[241]; примечательно, что, согласно разрядной записи, в 1555 г. город Чебоксары был поставлен «для чебоксарския черемисы»[242].

3). В духовной грамоте Ивана IV от 1572 г. в число присурского нерусского населения (в районе Васильсурска, Курмыша и Алатыря) включены лишь мордва и черемисы, но здесь же чуваши, равно как и черемисы, названы жителями Горной стороны[243].

4). О черемисах (в том числе о «старожильцах») и отдельно о чувашах Цивильского, Чебоксарского и Козьмодемьянского уездов говорится в мировых записях о спорной земле от 1604 г. и в дозорной и отказной книге Цивильского уезда от 1621 г.[244]

5). Археологические, лингвистические и этнографические исследования показывают, что чуваши-виръялы и анатенчи, проживающие ныне на территории Северной и Западной Чувашии, в XVI в. и даже в начале XVII в. в плане духовной и материальной культуры были идентичны горным марийцам и сильно отличались от чуваш-анатри (южная и юго-восточная часть Чувашии)[245]. Один из путей ассимиляции горных марийцев чувашами в середине XIX в. довольно ярко продемонстрировал в своих этнографических записях С.М. Михайлов[246].

Исчезновение сплошного марийского населения в северной и западной части нынешней территории Чувашской Республики можно в некоторой степени объяснить разорительными войнами в XV–XVI вв., от которых Горная сторона пострадала больше, нежели Луговая (помимо вторжений русских войск, правобережье подвергалось и многочисленным набегам степных воинов)[247]. Это обстоятельство, видимо, вызвало отток части горных марийцев на Луговую сторону.

Следует также подчеркнуть, что чуваши, как потомки и преемники булгар, были на более высокой стадии общественного, хозяйственного и культурного развития, чем марийцы. Это было важным стимулирующим фактором ассимиляции правобережных марийцев.

Можно выдвинуть и следующую версию. В ходе подавления национально-освободительного движения в Среднем Поволжье во второй половине XVI в., а также ранее — в годы русско-казанского противостояния (в них марийцы принимали наиболее активное участие) — экзоэтноним «черемис» получил резко отрицательную окраску. Действительно, русские, причем даже образованнейшие люди своего времени, относились к черемисам как к опасным и неукротимым врагам. Можно здесь вспомнить Казанского летописца («паче их (татар. — С.С.) злейшую черемису поганую»)[248], А.М. Курбского («бо тот черемиский язык не мал есть и зело кровопийствен»)[249]. Наконец, русское народное творчество — пословицу «С одну сторону черемиса, а с другой берегися»[250]. Не исключено, что некоторые марийцы предпочитали слиться с иноязычной средой, ассимилироваться, стать чувашами, мордвой, татарами, русскими и т. д., чтобы не оказаться жертвой предвзятого к ним отношения.

Именно в свете этих доводов следует трактовать указанные В.Д. Димитриевым случаи, когда в ряде документов XVII в. одни и те же лица именуются и «черемисами», и «чувашами»[251], то есть в данном случае, скорее всего, мы имеем дело с переходным периодом, когда еще не завершилось формирование чувашей-виръял.

Марийцы в XV–XVI вв., по определению К.И. Козловой, были «этнолингвистической группировкой целого ряда автономных племенных объединений»[252]. С этим утверждением вполне согласуется дифференцирование разных групп «черемисы» автором «Казанской истории». Он отмечает, что есть «горная черемиса» (горные марийцы и чуваши) на правом берегу Волги, «черемиса кокшаская и ветлужская» (северо-западные мари) в бассейне Ветлуги и Б. и М. Кокшаг и «черемиса луговая» (луговые мари восточнее М. Кокшаги и южные удмурты)[253].

Исследования К.И. Козловой позволяют выделять более мелкие группы («земляческие объединения») внутри означенных выше этнокультурных общностей. Если современные горные марийцы относительно однообразны в плане их духовной и материальной культуры (но если учесть, что в XV–XVI вв. они расселялись на более обширном пространстве от Оки до Свияги, то можно предположить, что тогда правобережные мари не составляли такого этнокультурного единства, как сейчас), то остальное марийское население пестрее по своему составу. Среди северо-западных мари есть ветлужские, санчур-скояранские (бассейны рек Рутка, Б. Кокшага, Ярань) и медведевские (бассейн М. Кокшаги) марийцы, среди луговых — волжские (приказанские) и моркинско-сернурские (северо-восточная часть Республики Марий Эл), существовала также этническая группа вятских марийцев, сформировавшаяся в основном из переселенцев, но с преобладанием моркинско-сернурского элемента[254]. В свою очередь, по преданиям вятских марийцев известны небольшие земляческие группы вятскополянских (нижневятских), малмыжских, уржумских, шурминских, кукарских (пижанских) мари[255]. Восточные марийцы, согласно Г. А. Сепееву, тоже имели свои локальные варианты[256]. По мнению К.И. Козловой, в средние века различия между поземельно-родственными союзами были выражены сильнее, чем сейчас, и, несмотря на наличие централизующих факторов, развитию межгрупповых связей препятствовали политическая нестабильность в регионе, частые войны, низкая плотность населения[257].

Численность марийцев в XV–XVI вв. точному определению не поддается. А.Г. Бахтин на основе разрозненных сообщений Казанского летописца, А.М. Курбского и приблизительных подсчетов Г.Н. Айплатова и А.Г. Иванова применительно к XVII–XVIII вв. определил количество марийцев, живших в XVI в., в пределах от 70 до 120 тыс. человек[258]. В виду отсутствия иных сравнительно достоверных данных есть смысл согласиться с этими цифрами. Но, принимая в расчет довольно широкий ареал проживания марийцев в XV–XVI вв. и огромные людские потери, понесенные ими в течение всего XVI в., пожалуй, следует придерживаться максимума — 120 тыс.

Наибольшей плотностью населения отличалось правобережье Волги, затем — район восточнее М. Кокшаги, а наименьшей — область расселения северо-западных марийцев, особенно болотистые Волжско-Ветлужская низина и Марийская низменность (пространство между реками Линдой и Б. Кокшагой). По подсчетам А.Г. Иванова, в 1723 г. в первой области средняя плотность населения составляла 14 человек на 1 км², во второй — 2 человека, а в указанном болотистом районе — 1 человек[259]. Вероятно, за полтора-два столетия до этого времени ситуация была идентичной.

Слабые связи между поземельно-родственными союзами, незначительная численность населения при низкой его плотности создавали благоприятные условия для покорения марийцев более сплоченными и многолюдными соседними народами, сформировавшими свои государственные образования (хазары, булгары, славяно-русы, татары).

3.2. Социально-экономическое развитие марийцев в XV–XVI вв.

Волго-Камье, то есть территория Казанского ханства, в середине XVI в. считалось землей экономически развитой и богатой природными ресурсами. Современники не скрывали своих восторгов. Литовский дворянин на русской службе И.С. Пересветов называл Казанскую землю «подрайской», удивлялся, что «таковая землица не велика, но велми угодна»[260]. Еще более красноречивы слова автора «Казанской истории»: «Место пренарочито и красно велми, и скотопажитно, и пчелисто, и всецеми земными семяны родимо, и овощми преизобилно, и зверисто, и рыбно, и всякого угодья много, яко не мощно обрести другаго такова места во всей Руской нашей земли нигде же таковому подобно место красотою и крепостию и угодием человеческим, не вем же, аще есть будет в чюжих землях»[261]. Более сдержанный в своих эмоциях австрийский посол С. Герберштейн указывает, что казанские татары по сравнению с другими татарами «культурнее… так как они и возделывают поля, и живут в домах, и занимаются разнообразной торговлей, и редко воюют»[262].

Большинство исследователей сходится во мнении, что Казанское ханство было страной с развитыми земледельческими традициями (местами, особенно на юго-востоке и юге применялся трехпольный севооборот), с господствующим стойловым животноводством, развитым ремесленным (кузнечным, ювелирным, кожевенным, ткацким и т. д.) производством, с набиравшей ускоренные обороты в периоды относительной политической стабильности внутренней и внешней (особенно транзитной) торговлей. В целом хозяйство большей части местного населения было комплексным, существенную роль также играли охота, рыболовство и бортничество, носившие промысловый характер[263].

Комплексным было хозяйство и средневековых марийцев, но с региональными особенностями. Казанский летописец отмечает, что горные и луговые марийцы — «земляпашцы и трудницы», но ветлужские и кокшайские «ни сеют, ни орют»[264]. Вероятно, именно северо-западных марийцев имел в виду и польский профессор М. Меховский, который сообщает, что «за Московией на северо-востоке, на краю северной Азии… а именно Пермь, Башкирия, Черемиса, Югра и Корела… не пашут, не сеют, не имеют ни хлеба, ни денег, питаются лесным зверем»[265]. Однако нельзя сказать, что ветлужско-кокшайские марийцы, проживавшие в районе почти сплошных болотных и лесных массивов, местами — песчаных и супесчаных почв, совершенно не знали земледелия. К примеру, согласно Житию Макария Желтоводского и Унженского, русских первопустынников в устье Керженца снабжали хлебом именно окрестные марийцы, жившие в болотистой Волго-Ветлужской низине[266]. Сведения о наличии земледелия у верхневетлужских марийцев содержит Ветлужский летописец[267]. Доказательства развития земледельческих занятий у северо-западных мари имеются у археологов[268]. Возможно, марийцы в бассейнах Ветлуги, Б. и М. Кокшаг занимались подсечным земледелием. Основную же роль в их хозяйстве играли скотоводство, охота, рыболовство и бортничество[269].

Земледелие, как было указано выше, было сильнее развито у горных и луговых (восточнее М. Кокшаги) марийцев. Археологические данные (к примеру, использование жернова вместо зернотерки, находки сошников, фрагментов серпа) свидетельствуют о появлении плужного земледелия в Марийском крае приблизительно в XI–XII вв. Сеяли в основном просо, полбу, рожь, лен, коноплю[270]. Судя по этнографическим материалам, у марийцев до присоединения их к России были распространены однозубая соха с полицей («марла шога») и косуля («маска кутан»); использовались жердевые овины («марла авун»), вероятно, строили водяные мельницы («вуд вакш»)[271]. Есть мнение, что в XVI в. происходило становление трехпольной системы[272]. Возможно, и на Горной, и на Луговой стороне развивались овощеводство и примитивное садоводство[273].

Письменных свидетельств о значительном распространении и развитии скотоводства практически у всех групп средневекового марийского населения довольно много[274]; в силу отсутствия необходимых условий для табунного скотоводства преобладал стойловый способ содержания скота в сочетании со свободным выпасом. Согласно археологическим данным, марийцы разводили крупный и мелкий рогатый скот, лошадей, свиней, домашнюю птицу[275].

Марийский край до сих пор считается лесным. В средние века здесь водилось множество пушных зверей и дичи: бобры, куницы, белки, горностаи, соболя, рыси, зайцы, лисицы, волки, медведи, лоси, олени, тетерева, глухари, куропатки, дикие утки и гуси; многочисленные реки и озера изобиловали рыбой. Марийцы испокон веков поставляли драгоценные меха в Русь, Хазарию, Волжско-Камскую Болгарию, Золотую Орду, затем в Казань[276]. В условиях острого дефицита металлических монет беличьи и куньи шкурки и части тела употреблялись в качестве валюты в течение всего XVI в., причем не только в Среднем Поволжье, но и по всей России[277]. Арсенал охотничьих приспособлений был широк и разнообразен: стрелы с костяными наконечниками, сети-тенеты, сети-перевесы, петли-силки, ловушки-корзины, запруды-дворы и т. д.[278] К охоте, навыкам стрельбы из лука марийцев приучали с детства; марийские лучники считались мощной ударной силой в казанском войске[279].

Большое значение в хозяйстве марийцев имело бортевое пчеловодство. Еще в начале XII в. «черемиси… бортьничаху на князя великого Володимера»[280]. Возможно, уже тогда на бортных деревьях ставили знаки собственности — «тисте»[281]. Практиковалась купля-продажа бортных угодий (в документах эти угодья фиксировались под названием «знамена», что в переводе на марийский означает «тисте»). По версии А.Г. Бахтина, это была продажа не частной собственности на землю, а права «на определенную хозяйственную деятельность на конкретной территории»[282], иначе говоря, здесь речь идет о вотчинном праве на бортные угодья. Надо сказать, что вотчинное право как отдельных членов общин, так и целых общин распространялось также на охотничьи (особенно на бобровые гоны), рыболовные, сенокосные угодья и даже на пахотную землю[283]. В Казанском ханстве (равно как и в соседнем Русском государстве) частной собственности на землю не существовало; вся земля официально находилась в руках верховного собственника — хана.

Ремесленное производство было представлено кузнечным и ювелирным делом, деревообработкой, обработкой шкур и кожи, гончарством, ткачеством. Ремесленники в основном удовлетворяли потребности ближайшей округи, практически не ориентируясь на рынок. Особенностью развития местной металлургии было то, что оно базировалось на переработке привозных полуфабрикатов, различных заготовок; при этом ювелирное дело традиционно считалось женской специальностью[284].

А.И. Шадрин на основе тщательно проведенного им анализа металлургического производства у древних марийцев пришел к выводу, что местная железная руда из-за условий залегания и разработки требовала «отвлечения почти всех сил общины от других сезонных видов промысла с дальнейшей необходимостью специализации»[285]. Не исключено, что эту особенность марийцы учитывали, и в экономически наиболее развитых поземельно-родственных объединениях, по всей вероятности, стали создаваться специальные апшат-беляки. Апшат-беляки, возможно, появлялись именно с целью создания всех необходимых условий для развития кузнечного производства, ориентированного, в силу обстоятельств того времени, прежде всего, на военные нужды. Скорее всего, апшат-беляки создавались с санкции казанского правительства. Как известно, после присоединения Среднего Поволжья к Русскому государству местная металлообработка была запрещена[286]. В результате этого апшат-беляки перестали выполнять свою прежнюю функцию центров кузнечного производства, что отразилось даже на топонимике (некоторые из них стали носить русское название Кузнецово, хотя население там было уже исключительно земледельческим)[287].

Сложным является вопрос о строительном деле марийцев. М. Меховский, С. Герберштейн, А. Дженкинсон отрицают наличие домов у «черемис»[288]. В первой половине XVII в. А. Олеарий уже сообщает, что «черемисы… живут по обе стороны Волги, большею частью без домов, в простых избах»[289]. Во второй половине XVII в., согласно Н. Витзену, «марийцы живут в домах и шатрах»[290]. Ситуацию отчасти проясняет А.М. Курбский, который наблюдал во время похода на Казань в 1552 г. в южной части Чувашского Поволжья: «…сел со живущими зело мало, понеже у них села при великих крепостях ставлены и незримы, аще и по близку ходящем»[291]. О наличии «крепей» и «острогов» уже на Луговой и Арской сторонах сообщает Казанский летописец[292]. В той же «Казанской истории» достаточно подробно описан процесс возведения «черемисой» крепостной стены из дерева, земли и частично из камня вокруг казанского посада[293]. Созвучную информацию, если верить русским летописям, дает и Шах-Али, который в беседе с Иваном IV говорил, что «Казанская земля в великих крепостех»[294]. Итак, есть все основания считать, что в условиях постоянной военной угрозы марийцы, как и другие народы, населявшие Казанское ханство, видимо, умели прекрасно маскировать свои поселения («илемы», «сурты»), строить фортификационные сооружения («крепи», «остроги», «засеки»), возводить жилища, трудноуловимые пока для археологов[295]. Очевидно, некоторые из острогов-«крепей» являлись административными и племенными центрами. Скорее всего, городов у марийцев не было; лишь отдельные укрепленные поселения, находившиеся на территории расселения марийцев, имели некоторые протогородские признаки (например, Важнангерское (Мало-Сундырское) городище)[296].

Марийцы, жившие преимущественно вблизи крупных рек — Волги, Камы, Вятки, Ветлуги и др. — хорошо знали судоходное дело, хотя С. Герберштейн отметил в этом отношении не их, а чувашей[297]. Однако позже, в XIX в. сами чуваши считали, «что из всех иноплеменников самые бойкие моряки — черемисы», а представители русской администрации, в свою очередь, признавали, что марийцы «приносят существенную пользу волжскому судоходству»[298]. Более того, известно, что еще в 1468 г. казанские воины, спасаясь от погони, устроенной русской судовой ратью Ивана Руна, пересели с коней на лодки, взятые у марийцев, проживавших близ устья реки Белой[299]. Казанский летописец при описании «Казанского взятия» упомянул о базировании вблизи осажденного города «ладейной черемисы»[300].

Историк и этнограф Г. А. Сепеев утверждает, что для передвижения по воде марийцы с глубокой древности использовали лодки различного типа — плоты, однодеревки, лодки с нашивными бортами, дощанки, лодки типа каноэ («тагына пуш»), катамараны («йыгыр пуш») и др. При этом он отмечает, что природные условия (густая сеть рек, труднопроходимая лесная и болотистая местность) диктовали первоочередное развитие именно речных, а не сухопутных путей[301].

Зимой для передвижения по глубокому снегу марийцы повсеместно использовали лыжи («рты»)[302].

Универсальным транспортным средством была лошадь. Судя по разведывательным данным русских послов о переговорах ногайцев с марийскими повстанцами в 1580 г., некоторая часть коней специально отводилась для участия в военных походах[303].

Хозяйство марийцев было приспособлено к природно-географическим условиям, отвечало требованиям своего времени. Вместе с тем марийцам было сложно конкурировать с соседними народами в производящих отраслях хозяйства и даже в некоторых отраслях присваивающих. Характер почв не содействовал успешному развитию земледелия у марийцев, причем не только у «аки диких» северо-западных (ветлужско-кокшайских), но и у большинства горных и луговых «земляпашцев и трудниц»; житницей Казанского ханства была населенная преимущественно татарами Арская сторона, что было отмечено еще князем А.М. Курбским[304]. Можно полностью согласиться с мнением ряда исследователей, что к земледельческому быту марийцы окончательно перешли лишь в XVII столетии[305]; именно тогда в марийских землях сложилась лесопольная (лядинная) система земледелия[306]. Марийцы издревле занимались животноводством, однако в этой сфере они, естественно, не могли сравниться со скотоводческими народами степных районов Казанского ханства и соседней Ногайской орды. Домашние ремесла марийцев (кузнечное и ювелирное дело, деревообработка, ткачество и т. д.) не могли сравниться с высокоразвитым ремесленным производством в Казани, мелких городках ханства (Арск, Чалым на р. Шумбут и др.), а также в русских городах «казанской украины» (Нижний Новгород, Хлынов, Муром, Балахна, Галич, Кострома, Устюг, Тотьма и др.). Схожая ситуация с рыболовством: этот промысел был более развит на Волге близ устья и ниже устья Камы[307]. Бортничество в одинаковой степени получило распространение у всех народов Среднего Поволжья — марийцев, удмуртов, мордвы, чувашей, татар, башкир[308]. Похоже, только промысловая охота на пушных зверей была той отраслью хозяйственной деятельности, в которой марийцы не знали себе равных, по крайней мере, в пределах Среднего Поволжья.

По всей видимости, марийцы не играли ключевой роли в экономической жизни Среднего Поволжья и относительно мало интересовали фискальные структуры Казанского ханства. Основная тяжесть налогового бремени, видимо, лежала на плечах непривилегированного населения Арской, Горной и Побережной сторон, пользовавшихся более благоприятными природно-географическими условиями для хозяйственного развития. Это прежде всего татары (кара халык, кешелэр), чуваши, восточная мордва, южные (арские) удмурты, а также те горные и луговые марийцы, которые жили по соседству с перечисленными народами.

Можно полагать, что в складывавшемся общественном разделении труда Казанского ханства черемисы занимали скорее не экономическую, а военную нишу. Это было обусловлено, с одной стороны, особенностями доклассовой стадии развития марийского общества (на этом этапе развития были и другие народы ханства — чуваши, удмурты, башкиры), с другой стороны, приграничным характером расселения марийцев.

3.3. Казанское феодальное государство и доклассовая социальная структура марийцев

Казанское ханство представляло собой один из вариантов восточной деспотии, в значительной мере оно унаследовало традиции государственного строя Золотой Орды. Во главе государства стоял хан (по-русски — «царь»). Его власть ограничивалась советом высшей знати — диваном. Члены этого совета носили звание «карачи». В придворную свиту хана входили также аталыки (регенты, воспитатели), имильдаши (молочные братья) и др., не менее серьезно влиявшие на принятие тех или иных государственных решений. Существовало общее собрание казанских светских и духовных феодалов — курултай («вся земля Казанская»). На нем решались наиболее важные вопросы из области внешней и внутренней политики. В ханстве функционировал разветвленный чиновнический аппарат в виде особой дворцововотчинной системы управления. В ней росла роль канцелярии, состоявшей из нескольких бахши, которых принято отождествлять с русскими дьяками и подьячими. Нет надежных сведений о наличии в Казанском ханстве письменных законов, похожих на русские Судебники. Вероятно, правовые взаимоотношения регулировались шариатом и нормами обычного права[309].

Исключительно все земли юридически считались собственностью хана, олицетворявшего собой государство. Объявив себя верховным собственником, хан требовал за пользование землей натуральную и денежную ренту-налог (ясак). За счет ренты-налога пополнялась ханская казна, содержался аппарат чиновников и т. д. У хана существовали и личные владения по типу дворцовой земли, доходы от которых уходили в пользу членов ханской семьи и двора[310].

В ханстве существовал институт условных пожалований — сойюргал, соответствовавший западноевропейскому лену. По определению Ш.Ф. Мухамедьярова, сойюргал был наследственным земельным пожалованием при условии несения лицом, его получившим, военной либо иной службы в пользу хана вместе с определенным числом всадников; при этом владелец сойюргала получал право судебно-административного и налогового иммунитета[311].

Помимо сойюргала был широко распространен и институт тар-ханства. Феодалы-тарханы кроме освобождения от государственных налогов, личной свободы от судебной ответственности обладал и некоторыми другими привилегиями. Званием и статусом тархана, как правило, жаловали за особые заслуги[312].

В сферу сойюргальных и тарханных пожалований был вовлечен многочисленный класс казанских феодалов. Его верхушку составляли эмиры, хакимы, беи; к средним феодалам относились мурзы и огланы (уланы); низший слой служилых людей составляли городовые («ички») и сельские («исьники») казаки[313]. Немалочисленным слоем внутри феодального класса было мусульманское духовенство, имевшее значительное влияние в ханстве; в его распоряжении тоже находились земельные владения (вакуфные земли)[314].

Основная часть населения ханства — земледельцы («игенчелэр»), ремесленники, торговцы, нетатарская часть казанских подданных, включая и основную часть местной знати — относились к категории податных людей, «черного народа» («кара халык»). В ханстве существовало более 20 разновидностей налогов и повинностей, среди которых главным был ясак — десятинная подать; ясаком иногда называли и всю совокупность натуральных и денежных податей. Помимо постоянных налоговых сборов практиковались и повинности временного характера — заготовка леса, общественные строительные работы, постойная повинность, поддержание в надлежащем состоянии путей сообщения (мостов и дорог) и др. Боеспособная мужская часть податного населения вносила и «налог кровью», то есть должна была участвовать в войнах в составе ополчения. Поэтому кара халык принято рассматривать в качестве полуслужилого сословия[315].

В Казанском ханстве выделялась и социальная группа лично зависимых людей — коллар (рабы) и чура (представители этой особой формы рабства, судя по всему, находились в менее сильной зависимости, нежели коллар, однако их статус не совсем ясен). Рабами в основном становились русские полоняники. Те пленные, которые принимали ислам, оставались на территории ханства и переводились в положение зависимых крестьян либо ремесленников, им разрешалось заводить собственное хозяйство, дом, семью, но они были обязаны всецело подчиняться своим владельцам — татарским феодалам, представителям местной нетатарской знати и других слоев населения ханства. Тем не менее, рабский труд в Казанском ханстве не играл ведущей роли. Основная часть полоняников, как правило, экспортировалась в другие страны[316].

В целом, по оценке А. Каппелера, Казанское ханство не сильно отличалось от Московского государства по своему хозяйственному укладу, социально-политическому устройству и уровню экономического и культурного развития, однако оно значительно уступало по размеру территории, по величине природных, людских и экономических ресурсов и было менее гомогенно в этническом и политическом отношении[317].

Марийцы — знать и рядовые общинники — как и другие нетатарские народы Казанского ханства, хотя и входили в категорию зависимого населения, но фактически являлись лично свободными людьми.

Согласно выводам К.И. Козловой, в XVI в. у марийцев преобладали дружинные, военно-демократические порядки[318], то есть они находились на стадии становления своей государственности. Появлению и развитию собственных государственных структур мешала зависимость от ханской администрации.

Социальный строй средневекового марийского общества отражен в письменных источниках довольно слабо, поэтому для его схематической реконструкции приходится обращаться к малоинформативным и нередко противоречивым данным из сферы археологии, лингвистики, фольклора и этнографии, а также к требующим осторожного к себе обращения методам исследования, в особенности, ретроспективному и сравнительно — историческому.

Основной ячейкой марийского общества была семья («еш»); скорее всего, наибольшее распространение имели «большие семьи», состоявшие, как правило, из 3–4 поколений близких родственников по мужской линии. Имущественное расслоение между патриархальными семьями четко вырисовывалось еще в IX–XI вв. Процветал парцеллярный труд, который в основном распространялся на неземледельческие занятия (скотоводство, пушной промысел, металлургия, кузнечество, ювелирное дело). Между соседними семейными коллективами существовали тесные связи, в первую очередь, хозяйственные, но не всегда кровнородственные. Хозяйственные связи выражались в разного рода взаимных «помочах» («вума», «мума»), то есть обязательной родственной безвозмездной взаимопомощи. В целом марийцы в XV–XVI вв. переживали своеобразный период протофеодальных отношений, когда, с одной стороны, происходило выделение в рамках поземельно-родственного союза (соседской общины) индивидуально-семейной собственности, а с другой, классовая структура общества не обрела своих четких очертаний[319].

Марийские патриархальные семьи, по всей видимости, объединялись в патронимические группы (насыл, тукым, урлык; по версии B. Н. Петрова — урматы и вуртеки), а те — в более крупные поземельные союзы — тиште. Их единство основывалось на принципе соседства, на совместном культе, и в меньшей степени — на хозяйственных связях, а тем более — на кровнородственных. Тиште являлись, кроме всего прочего, союзами военной взаимопомощи[320]. Возможно, тиште были территориально совместимы с сотнями и улусами периода Казанского ханства. Во всяком случае, навязанная извне в результате установления монголо-татарского господства сотенная и улусная система администрирования, как принято считать, не вступила в противоречие с традиционной территориальной организацией марийцев[321].

Сотнями, улусами, пятидесятками и десятками руководили сотники («шудовуй»), пятидесятники («витлевуй»), десятники («лувуй»). Они в XV–XVI вв., скорее всего, не успели порвать с народоправством, и, по определению К.И. Козловой, «это были или обычные старшины поземельных союзов, или военные предводители более крупных объединений типа племенных»[322]. Возможно, представители верхушки марийской знати продолжали называться по древней традиции «кугыза», «кугуз» («великий хозяин»), «он» («вождь», «князь», «владыка»). В общественной жизни марийцев большую роль играли и старейшины («кугурак»). Например, даже ставленник Тохтамыша Кельдибек не мог стать ветлужским кугузом без согласия на то местных старейшин[323]. Марийские старейшины в качестве особой социальной группы упоминаются и в «Казанской истории»[324].

В ряде современных работ встречается никогда не бытовавший среди марийской знати титул «лужавуй»[325]. Это название, по всей видимости, впервые было использовано марийским просветителем И.Я. Моляровым в 60–70-е гг. XIX в.[326] На самом же деле, судя по рукописным марийско-русским словарям XVIII в., сотников называли «лужа», а не «лужавуй»[327].

По отношению к Казанскому ханству представители марийской знати были мелкими служилыми вассалами. Они участвовали в присвоении прибавочного продукта у менее родовитых соплеменников, получая часть ясака за услуги татарским сюзеренам. Одновременно марийская знать, вставая под руку казанских правителей, постепенно утверждала собственную деспотическую власть над рядовыми соплеменниками[328]. Еще одним важным источником усиления власти и богатства знати были грабительские набеги и связанная с ними работорговля.

Власть наиболее влиятельных вождей все более приобретала наследственный характер, а древний институт выборности изживался. Это видно на примере сотника Мамич-Бердея и его детей: последние выступают в течение ряда лет преемниками своего отца в руководстве некоторой частью марийцев Луговой стороны[329]. Русские летописи также сообщают о горномарийском знатном человеке Тугае и «Тугаевых детях», руководивших одним из повстанческих отрядов в начале Черемисской войны 1552–1557 гг.[330] Аналогичный пример — известные по преданиям князь Болтуш и возглавивший после его гибели малмыжских марийцев его брат Токтауш; согласно фольклорным историческим повествованиям, Малмыжской землей руководили только представители рода Болтуша[331]. Кроме того, название подконтрольных Токтаушу владений («Таушев сбор») наводит на мысль о том, что эпический Токтауш (Тауш) — это упоминаемый в писцовой книге Казанского уезда 1602–1603 годов «Малмыжской волости сотник Тууш Балаксин»[332].

Представители марийской знати жили в небольших крепостях («крепях» и «острогах»), которые служили и административными центрами подконтрольной им территории[333] — сотен, пятидесятен, улусов (волостей), беляков. Некоторые марийские «князья» имели свою дружину[334]. Очевидно, эти дружины носили характер патриархальной личной службы, формируясь на основе добровольной верности предводителю.

Среди представителей марийской знати можно особо выделить нередко упоминаемых на страницах русских летописей «богатырей» (батыров, патыров)[335]. В преданиях и легендах батыры выступают по отношению к местному тюркскому населению как чужеродные и становятся они военачальниками, завоевав особое доверие ханов[336]. В Ногайской Орде батыры занимались боевой подготовкой воинов, осуществляли руководство военными отрядами и находились в непосредственном подчинении предводителя улуса — мурзы[337]. В Казанском ханстве богатыри тоже возглавляли военные отряды. В условиях Казанского ханства именно марийские витязи могли быть основным источником пополнения этой категории военной знати. Вероятно, их следует отождествлять с упоминаемыми в «Казанской истории» «воеводами черемисскими»[338].

В средневековом марийском обществе была велика роль жрецов. По версии Н.С. Попова, как особый социальный слой, они стали выделяться уже на рубеже I и II тысячелетий н. э. и носили названия «йуктышо», «арвуй», «онаенг», «карт кугыза»[339]. В середине II тысячелетия н. э. усилилось влияние ислама, официальной религии Казанского ханства. Очевидно, именно складывавшийся языческо-мусульманский синкретизм марийцев дал повод С. Герберштейну заключить, что «народ, зовущийся черемисами… следует не христианской, а магометанской вере»[340].

В марийском историческом фольклоре сохранились туманные сведения о древнем социальном строе. Особый интерес вызывают предания средневятских марийцев о Шуран (Тукан) Шуре и Курык Кугу Енге. Можно обнаружить многие признаки военно-демократической организации. Во главе союза племен стоит предводитель («он-тора») в лице самого Шуран (Тукан) Шура. Его власть ограничивается советом старейшин («он кангаш»), куда якобы входили Петеган, Штрек, Олдыган, Чумбулат, Долгоза, Мамаш и ряд других мелких вождей («изи он»). В «пророке» Кукарке или Курык Кугу Енге, жившем отдельно от всех остальных «на горе» (в крепости) в устье Пижмы, имевшем собственных сторожей — «савушей» (дружинников), владевшем несметными богатствами, заставившем соседнее русское население уважать и бояться его (это повлекло за собой появление у православных русских, проживавших в Кукарке (ныне город Советск Кировской области), культа «Ивана-Воина»), можно видеть влиятельного военного вождя. Любопытно, что марийский языческий праздник «Шорык йол» в этих преданиях превращен в некое подобие древнерусского полюдья: Тукан Шур якобы в сопровождении своей дружины («савушей») объезжал свои владения, собирая дань мехами и медом, творя свой жестокий суд, руководя молениями и пользуясь правом первой брачной ночи[341].

По всей видимости, предания о Шуран (Тукан) Шуре и Курык Кугу Енге, несмотря на фантастичность некоторых сюжетов, не лишены хотя бы доли правды и, можно сказать, иллюстрирует соответствующие выводы видного этнолога К.И. Козловой.

Основная часть марийского населения была представлена лично свободными общинниками, объединенными в патриархальные сельские, или соседские общины. В «Казанской истории» «черемиса» названа «чернью»[342], причем, похоже, к «черни» в этом источнике отнесена и местная знать. По отношению к Казанскому ханству марийские общинники выступали в качестве зависимого населения, выплачивая ему феодальную ренту-налог ясак, а также другие натуральные и денежные подати, оброки, пошлины, разовые поборы, неся некоторые повинности (строительную, постойную, подводную, воинскую и ряд других). Имущественное неравенство между общинниками достаточно четко начало проявляться еще в домонгольскую эпоху[343]. Соответственно, стали выделяться отдельные знатные люди и целые семьи, но, как утверждает К.И. Козлова, «не располагая правом монопольного распоряжения (вплоть до превращения его в монопольную собственность) на землю или особой властью над личностью общинников, они не могли стать феодалами»[344].

Имущественное расслоение рядовых общинников, хозяйственная деятельность которых затруднялась недостаточно благоприятными природными условиями и невысоким уровнем развития производительных сил, приводила к тому, что многие в поисках средств для удовлетворения своих материальных потребностей начинали все большей мере обращаться за пределы своей общины, иначе говоря, участвовать в набеговой экспансии в составе ополчения. В связи с этим возникала солидарность знати и рядовых общинников, поэтому власть марийских предводителей наряду с интересами знати все еще продолжала отражать и общеплеменные интересы. Единение верхов и низов марийского общества сохранялось и, вероятно, даже усиливалось в период оборонительных войн и повстанческих движений. Зарождавшийся антагонизм между знатными и незнатными марийцами притуплялся и тем обстоятельством, что и к тем, и другим татарская феодальная аристократия относилась в целом как к подчиненному населению, иначе говоря, как к «черни»[345].

В средневековом марийском обществе существовали и лично зависимые люди. В основном это были рабы (кул), и главным источником пополнения этого слоя населения были пленные, добытые в многочисленных набегах на русские, мордовские, касимовские, удмуртские, каринские и пермяцкие земли Московского государства. Автор «Казанской истории» указывает, что «православнии же крестьяне по вся дни татары и черемисою в плен ведоми суть»[346]. Впечатляет число русских полоняников, освобожденных в 1551–1552 гг. перед взятием Казани — 60 тысяч[347]. Нельзя думать, что рабы принадлежали только татарам. Рабский труд применялся и в хозяйстве некоторых марийцев — представителей знати и зажиточных общинников. Об этом с уверенностью можно говорить уже исходя из того, что рабовладение является универсальной чертой периода перехода от первобытности к любому классовому обществу[348]. Более того, в «Казанской истории» указывается, что войска князя А.Б. Горбатого, совершившие в сентябре 1552 г. перед взятием столицы ханства 10-дневный поход на «землю Казанскую», освободили немало русских полоняников: «Рускаго плена множество приведе; инии же собою бегаху изо всех казанских улусов в станы руския»[349]. Даже после присоединения к Русскому государству (во второй половине XVI — начале XVII вв.) марийцы продолжали держать у себя русских пленников[350].

Вместе с тем рабовладение у марийцев не получило и не могло получить массового распространения. Рабство не стало системой хозяйства, и оно носило патриархальный характер, что было связано с низким уровнем производительных сил, медленным процессом становления классового строя, значительной прочностью общинных порядков. Следует также указать на относительно легкие возможности бегства в условиях преобладающего лесного ландшафта и близости к границам Русского государства, на опасность повышенной концентрации рабов при невысокой плотности населения. Этими же факторами объясняется то, что торговля рабами намного превосходила использование их в качестве рабочей силы. Черемисы и особенно казанские татары наладили массовую поставку рабов в Среднюю и Переднюю Азию, на Кавказ, где рабовладение было развито намного сильнее[351].

В условиях достаточно оживленной торговли в Волго-Камье, коммутации налогов и дальнейшего развития имущественной дифференциации среди марийских общинников некоторое распространение получило и кабальное рабство, которое, впрочем, тоже является типичным явлением доклассового переходного общества. Еще в первой половине XIV в., как сообщает арабский автор Эль-Омари, в Золотой Орде «обитатели западной части Севера», в том числе, видимо, и марийцы, продавали своих детей. «Во время голода и засухи они продают своих сыновей. При избытке же они охотно продают своих дочерей, но не сыновей, детей же мужского пола они продают не иначе, как в крайности»[352]. К сожалению, письменных свидетельств о кабально-зависимых марийцах XV–XVI вв. нет. Однако это можно доказать косвенно на материалах последующих столетий.

Известно, что кабальных рабов в Среднем Поволжье называли «туснак»[353]. Как правило, туснаки были обязаны отрабатывать в течение нескольких лет взятый долг, переехав со всей своей семьей в дом заимодателя; практиковалась и индивидуальная кабальная зависимость. Возможно, к той или иной разновидности тусначества относились известные по писцовой книге города Казани 1646 г. «черемисские наймиты» и «купленные черемисины», работавшие на русских посадских людей[354]. Очевидно, кабально-зависимым человеком был и упоминаемый Адамом Олеарием мариец, живший «в доме своего хозяина»[355]. О туснаках-марийцах в Башкирии хорошо известно по документам XVIII в.[356] Собственно, и в самом Марийском крае XVIII в. в хозяйстве некоторых зажиточных марийцев использовался труд кабальных людей, причем в начале века отдача в заклад должника носила более долгосрочный характер, чем в конце столетия[357]. Учитывая эту тенденцию, можно полагать, что ранее, до XVIII в. кабальное рабство в некоторых случаях было пожизненным. В целом кабальный труд, как и труд полоняников, в хозяйстве марийцев по своему удельному весу был незначителен.

Таким образом, хотя мы и обнаруживаем три социальных слоя марийского населения Казанского ханства — знать, рядовых общинников, лично зависимых людей, тем не менее нет достаточных оснований говорить о феодальном или рабовладельческом характере средневекового марийского общества. Марийцы находились на той стадии развития общества, когда возникает и закрепляется выраженная социальная стратификация, но при этом нет еще четкого деления на классы.

3.4. Вооружение и внешний вид марийских воинов

Имеющиеся письменные источники, в подробности описывающие развитие военно-политического противостояния, дают лишь фрагментарную и скудную информацию о внешнем виде и вооружении марийских воинов. Как следствие, художники, писатели, драматурги, хореографы и другие деятели искусства, а также учителя, краеведы, реконструкторы, музеологи, которые стремятся воссоздать образ марийского воина XV–XVI вв., вынуждены в большей степени обращаться к своему творческому воображению, нежели к фактам. В свою очередь, в рамках научных исследований к вопросу о вооружении и доспехах марийских воинов обращались только А.Г. Бахтин[358] и Т.Б. Никитина[359], а внешний вид (одежда, прическа и т. п.) не затрагивался вовсе.

Многочисленные источники — письменные и вещественные — указывают на то, что самым распространенным оружием марийцев XVI в. были луки и стрелы. Археологами найдено 58 экземпляров наконечников ромбовидных черешковых стрел в марийских могильниках XVI–XVII вв., а также небольшие фрагменты дерева и ткани от колчанов[360]. С. Герберштейн сообщает, что марийцы — «весьма опытные лучники, причем лука никогда не выпускают из рук; они находят в нем такое удовольствие, что даже не дают есть сыновьям, если те предварительно не пронзят стрелой намеченную цель»[361]. Ежеминутная опасность нападения неприятеля или диких зверей, ожидание вступления в военный поход по первому зову предводителя, занятие разбоем, охота как ведущий промысел и многие другие факторы обусловили традицию постоянного ношения марийскими мужчинами этого метательного оружия в XV–XVI в. Луки, судя по имеющимся миниатюрам, были преимущественно сложносоставными, «монгольского» типа; такие были широко распространенными по всей Евразии с XIII в.[362] Cложносоставные луки состояли из деревянной основы — кибити, выполнявшей роль рычага для многократного увеличения мускульной энергии стрелка и тетивы — несущей части лука, придававшей ускорение стреле; кибить, в свою очередь состояла из середины (рукояти) — места хвата рукой и концов, на которых крепилась тетива, и соединяющих их между собой изогнутых, гибких плеч (рогов); тетива для луков свивались из конского волоса, шелковых нитей, сыромятной кожи или сухожилий животных[363]. Всадники лук носили в саадаке — специальном кожаном чехле.

Еще одним оружием для постоянного ношения были ножи. Они найдены практически во всех марийских захоронениях XVI–XVII вв., причем как мужских, так и женских (всего 344 экз.)[364]. Это было универсальное оружие, незаменимое в походе и в повседневной жизни.

Также частой находкой археологов являются топоры — универсальное орудие труда и эффективное оружие ближнего боя, не требовавшее особых навыков и длительного обучения. В XV–XVI вв. марийские топоры были лопастными с треугольной щековицей, уплощенным обухом и ассиметричным опущенным лезвием (найдено 36 экз.)[365].

В тесных рукопашных схватках марийские воины иногда применяли булаву — ударное оружие в виде металлического навершия с отверстием для насаживания на рукоятку. Единственная марийская булава эпохи позднего средневековья найдена на территории Важнангерского (Мало-Сундырского) городища «Аламнер»[366].

Многие марийские воины были вооружены копьями. Пока не найдено ни одного наконечника копья в марийских древностях позднее XIII в., но это не значит, что они вышли из употребления. Использование марийцами копий зафиксировано в миниатюрах «Казанской истории»[367], в текстах летописей[368], в фольклоре[369].

Выход из употребления марийцами мечей в XI в.[370] объясняется, с одной стороны, распространением в Среднем Поволжье другой разновидности рубяще-колющего оружия — сабли, с другой стороны, тем, что тогда новыми соседями марийцев стали более многочисленные, лучше вооруженные и организованные народы (славяно-русы, булгары), с которыми было сложно тягаться в открытом бою. Примечательно, что у булгар мечи появились в Х в. — именно тогда, когда, согласно археологическим данным, марийцы перестали их использовать[371]. Свидетельств применения марийскими воинами сабель немного. К ним можно отнести саблю из Юмского могильника IX–XI вв.[372] и найденный в марийском могильнике XVI–XVIII вв. серебряный перстень с янтарной печаткой, на которой изображены два воина с саблями[373]. Тем не менее, известно, что на территории Казанского ханства сабля была привычным оружием. Судя по имеющимся музейным экспонатам (фонды Национального музея Республики Татарстан), сабли обычно имели длину лезвия около 1 метра, на лезвии имелась выемка — дол, а клинок заканчивался обоюдоострым расширением — елманью; в отличие от более ранних клинков, сабли XVI в. часто имели большую ширину и кривизну клинка[374]. Сабля, являясь оружием дорогостоящим и вместе с тем требующим специальной фехтовальной подготовки, в большинстве своем она была характерна для военного снаряжения марийской знати — сотников и патыров («воевод черемисских»).

Нет никаких сомнений в том, что марийцы использовали ручное огнестрельное оружие — пищали, как правило, трофейные, добытые у русских стрельцов. Первые образцы русского огнестрельного оружия попадали в руки марийских воинов еще в XV в., а затем на всем протяжении XVI в. в результате многочисленных вооруженных столкновений. Нередко марийцы пищали и боеприпасы к ним покупали у русских торговцев, о чем свидетельствует хорошо известная уставная грамота 1633 г., запрещающая продажу татарам и черемисам «заповедных товаров: меди и железа, и олова, и свинцу, и зелья пушечново и писщальново, и серы горячее»[375]. То, что марийцы были хорошо знакомы с этим огнестрельным оружием, подтверждается лингвистически — в марийском языке ружье, винтовка до сих пор называется «пычал, пичал».

Доспехи пешие марийские воины-лучники не носили, об этом свидетельствуют миниатюры «Казанской истории»[376]. В принципе, доспехи могли только сковывать их движение, лишая возможности эффективно использовать излюбленную тактику марийской пехоты — быстрые неожиданные нападения, столь же стремительное отступление, организация засад и прочих военных хитростей из арсенала партизанской войны. Самое большее, что они могли себе позволить, — это легкие плетеные и деревянные щиты во время осады или защиты крепостей.

Марийская конница, безусловно, обладала защитным вооружением. Как правило, это были доспехи, либо снятые с убитых и полоненных русских воинов, либо подаренные русской царской администрацией. Достаточно вспомнить дары горным марийцам в период их присоединения к Русскому государству: «…а всех государь пожаловал доспехи и конми и денгами»[377]. Аналогичные щедрые царские подарки луговым марийцам посыпались уже в период черемисских войн. Английский торговец и дипломат Джильс Флетчер, побывавший в России в 1580-е гг., указывает, что русский царь покупает у черемис мир, платя «начальникам их племен ежегодную дань русскими произведениями, за что они с своей стороны обязаны служить царю в предпринимаемы войнах на некоторых известных условиях»[378]. Таким образом, марийская знать и часть марийских всадников во второй половине XVI в. носили практически те же доспехи, что и поместная русская конница. Вероятно, часть доспехов (например, шлемы, кольчуги) изготавливали и марийские кузнецы. По крайней мере, в древности они умели делать защитное вооружение. Подтверждением этому являются марийская подвеска X–XII вв. с изображением всадника в сфероконическом шлеме[379], а также кольчуга в марийском погребении VIII–X вв.[380] и фрагмент кольчуги, найденный на территории Важнангерского (Мало-Сундырского) городища «Аламнер»[381].

Самое раннее описание внешнего вида марийских мужчин принадлежит знаменитому ученому и дипломату Адаму Олеарию: «Мужчины ходят в длинных холщовых кафтанах, под которыми носят брюки; головы они стригут наголо (выделено нами. — С.С.). Парни, неженатые еще, дают вверху у темени расти длинной косе (выделено нами. — С.С.), которую они иногда завязывают в узел (выделено нами. — С.С.); иногда же дают ей свисать наподобие женской косы (выделено нами. — С.С.). Мы многих из них встречали не только здесь (в районе устья Ветлуги. — С.С.), но и в Казани»[382]. А. Олеарий был в Марийском крае в 1630-е гг., и можно с полной уверенностью утверждать, что традиционные прически юношей и мужчин по сравнению с XVI в. не изменились, а описанная им одежда была типичной для марийцев вплоть до начала ХХ в. Более того, в миниатюрах «Казанской истории» начала XVII в. все марийцы, в отличие от «лохматых» русских ратников, тоже изображены со стрижкой «под ноль»[383]. Этот тюркский обычай марийцы переняли, видимо, еще в период Золотой Орды. Прядь волос на макушке назывался по-разному: чаще «какул», иногда «айдар», «урай», «чупай», «чуп» и др. Со времен Чингиз-хана обычай завязывать какул в узел или плести из него косу обозначал зависимое положение[384]. Очевидно, какул марийцам срезали в рамках свадебного обряда.

3.5. Особенности положения северо-западных, луговых и горных марийцев в составе Казанского ханства

Как полагают К.И. Козлова и А.Г. Бахтин, северо-западные марийцы были слабо втянуты в орбиту ханской власти из-за удаленности от центра и из-за относительно низкого хозяйственного развития; в то же время казанское правительство, опасаясь русских воинских походов с севера (с Вятки) и северо-запада (со стороны Галича и Устюга), стремились к союзническим отношениям с ветлужскими, кокшайскими, пижанскими, яранскими марийскими предводителями, также видевшими выгоду в поддержке захватнических действий татар по отношению к окраинным русским землям[385]. Есть основания полагать (сведения о Ветлужском кугузстве, предания шурминских марийцев), что местным марийским племенам удалось создать собственные протогосударственные образования (союзы племен), руководимые кугузами, онами, кугураками, власть которых держалась преимущественно на их авторитете. Вероятно, вождей окружали дружины, но последние, скорее всего, сохраняли патриархальные черты семейной и личной службы.

Видимо, марийцы, проживавшие в буферных зонах на севере (Пижма и Средняя Вятка) и на северо-западе (Ветлуга и Б. Кокшага) Казанского ханства, с соседним русским населением поддерживали контакты неоднозначного характера. Митрополит Иона в 1452 г. укорял вятчан, что те нападают на русские города и селения, «с поганьством съединяющесь»[386]. Кроме того, «Повесть о стране Вятской» свидетельствует о неоднозначном характере взаимоотношений между русскими и марийцами на Средней Вятке: с одной стороны, марийцы «с Пижмы реки» часто совершают набеги на «волости Котелнича города», с другой стороны, в 1542 г. вятчане полностью уничтожили татарский отряд на реке Моломе, но не тронули сопровождавшую его группу марийских воинов, ушедшую затем «на Пижму реку»[387]. Удивляет и абсолютная безнаказанность марийских «разбойников» в лесах между Галичем и Вяткой в I четверти XVI в.[388], а также то, что на северо-западных марийцев не снаряжались карательные экспедиции после 1467/68 гг. вплоть до Черемисской войны 1552–1557 гг. На Средней Ветлуге в 30–50-е гг. XVI в. — в период наибольшего обострения казанско-московских отношений — вполне благополучно функционировал Варнавинский мужской монастырь, владевший расположенными поблизости семью русскими починками[389].

Марийцы, жившие в относительной близости от столицы ханства, находились в более сильной зависимости от центра. Местная сотенная знать по своему происхождению не могла сильно отличаться от кугузов и онов буферных протогосударственных образований, но в то же время сотники выступали уже в качестве мелких служилых вассалов хана, и процесс их феодализации шел гораздо быстрее.

Марийская феодализирующаяся знать, вероятно, появилась в результате татаро-марийского симбиоза. Другим проявлением этого симбиоза, видимо, являются марийские беляки, возникшие, скорее всего, благодаря взаимодействию и взаимопроникновению двух начал: 1) выделение индивидуально-семейной собственности из недр марийской поземельно-родственной общины в результате углубления имущественной дифференциации (этот момент сближает марийские беляки с удмуртскими «болак»)[390]; 2) проникновение татарской (казанской и крымской) военно-ленной системы в марийскую среду по типу мордовских беляков[391]. К вопросу о марийских беляках в разные годы обращались такие исследователи, как И.Н. Смирнов, М.Г. Худяков, Ш.Ф. Мухамедьяров, К.И. Козлова, К.Н. Сануков[392]. Вслед за Ш.Ф. Мухамедьяровым можно в большей степени отождествлять марийские беляки с мордовскими, а не с удмуртскими, ибо нет каких-либо сведений о существовании в прошлом у марийцев «бцлячных полей», и выводить термин и довольно часто встречающийся в Марийском крае топоформант — беляк из татарского слова буляк — «пожаловать»[393]. Не исключено, что какое-то отношение к марийским белякам имеют и крымские бейлики (beilic — «имущество») — уделы знатных феодальных родов[394]. Скорее всего, марийские беляки, подобно мордовским, были административно-податными округами, даваемыми казанскими ханами в награду за службу с правом взимания ясака с земельных и различных промысловых угодий, находившихся в коллективном пользовании марийского населения.

К сожалению, в виду отсутствия соответствующих письменных источников и ликвидации белячных округов вскоре после присоединения Марийского края к России выявить особенности марийских беляков практически невозможно. Однако некоторые дополнительные сведения можно получить, обратив внимание на топонимику (см. Карту 2).

Беря за основу названия селений, бытовавших в XVIII–XX вв. и частично в XVI–XVII вв., было бы логично выделить пять областей на территории Марийского края, где встречается топоформант — беляк:

1) горномарийская (Апшат-Беляк в составе бывшей Аказиной сотни)[395]; 2) чемуршинская (Иван-Беляк или Юм-Беляк в составе Чемуршинской волости близ устья Б. Кокшаги)[396]; 3) илетьская (Кере-Беляк, Янаш-Беляк, Апшат-Беляк, Азяк-Беляк, Параж-Беляк, Лебляк, Исменец (Эсмек) — Беляк, Кесе-Беляк, Арзе-Беляк — все в бассейне реки Илеть)[397]; 4) кокшайская (Апшат-Беляк, Шой-Булак (в ряде документов значится как Шой-Беляк), Луж-Беляк, Сало-Беляк (возможно, это летописный Василуков Беляк) — в бассейне М. Кокшаги выше устья Ошлы вплоть до верховьев реки Ярани)[398]; 5) немдинская (Токтай-Беляк, Торай-Беляк, Руж-Беляк (на реке Лаж и на реке Немде), Ядык-Беляк, Шуй-Беляк, Кандаш-Беляк, Одо (Воду) — Беляк — в бассейнах рек Ляж и Немда в пределах северо-восточной части Республики Марий Эл)[399]. В других местах проживания марийцев следов существования беляков не обнаружено.

Как видно, основная часть белячных владений приходилась на Луговую сторону, причем на ту часть, которую охарактеризовал Казанский летописец следующими словами: «… и вся те луги, земляпашцы и трудницы и злолютыя ратники»[400]. Среди марийских беляков встречается не присущее мордовским белякам название апшат — «кузнец». О предполагаемой специфике апшат-беляков говорилось выше. Наконец, поразительно и непонятно, почему марийские беляки сохранились в виде топоформантов, оставили заметный след в топонимике, а мордовские и удмуртские — нет? И это при том, что сами марийцы уже в XIX в. не понимали значения слова «беляк» и давали неубедительные и разные ответы на вопросы о его происхождении[401].

По всей видимости, марийские беляки имели свою особую, но трудноуловимую для исследователей специфику. Скорее всего, беляки, равно как и верстание местной социальной верхушки в феодальную иерархию Казанского ханства, свидетельствуют о сложном татаро-марийском синтезе, в рамках решения задач, которые были связаны с укреплением всесторонних контактов, налаживанием сотрудничества между центром и марийской знатью. В более широком плане упрочение феодальных отношений в марийской периферии ускоряло втягивание марийцев, прежде всего луговых, в государственное образование казанских татар. Очевидно, это сближение ко времени присоединения Среднего Поволжья к Русскому государству было значительным; не зря С. Герберштейн назвал черемисов магометанами[402], поскольку средневековые марийцы, на самом деле в основном являвшиеся язычниками, испытывали на себе сильное и многостороннее (не только религиозное) влияние татар-мусульман. Трудно не согласиться с выводом Ю.А. Кизилова, что сопоставление социально-политических структур луговых марийцев, болгар и татар-кыпчаков «дает основание говорить о социальной, этнокультурной и языковой совместимости этих народов»[403].

В силу ряда существенных причин горные марийцы находились в иных отношениях с казанской администрацией, но резко противопоставлять положение Горной и Луговой сторон в составе ханства, пожалуй, нельзя.

Вероятнее всего, имели место следующие отличия Горной стороны от Луговой (здесь учитывается территория восточнее М. Кокшаги, а не буферные северные и северо-западные районы ханства):

1). На Горной стороне (в силу особого географического положения и соответствующих природных условий (незначительное число лесов, рек, менее заболоченная территория)) несколько чаще происходили вторжения иноземных захватчиков — не только русских, но и степных воинов[404];

2). Положение населения Горной стороны осложнялось наличием магистральных водных и сухопутных дорог на Русь и в Крым, поскольку постойная повинность была одной из наиболее тяжких[405];

3). Горная сторона была отделена от остальной территории ханства, прежде всего от самой столицы, крупной рекой Волгой, и влияние России здесь было наиболее мощным[406];

4). Население Горной стороны было слабее втянуто в социально-политическую систему Казанского ханства, однако находилось под достаточно жестким военно-полицейским контролем[407]. При этом на Горной стороне, видимо, вместо симбиозных беляков практиковались татарские сойюргальные пожалования[408], а Апшат-Беляк, входивший в Аказину сотню, скорее всего, был побочным, хотя и не случайным, проявлением белячной системы, наиболее развившейся на Луговой стороне.

Не вызывает доверия тезис о сравнительно высоком хозяйственном развитии Горной стороны[409]. Во-первых, хорошо осведомленные об экономическом состоянии различных районов Казанского ханства А. М. Курбский и Казанский летописец описывают хозяйственное благосостояние населения Луговой и особенно Арской стороны наиболее восторженно и красочно[410]. Скорее всего, это было вызвано тем, что экономика левобережья накануне падения Казани развивалась в относительно стабильной, спокойной и менее жесткой военно-политической обстановке. Во-вторых, почвенно-климатические условия горномарийского Правобережья и лугомарийского (северо-восточного) Левобережья были в целом схожие, и, например, в XVIII в. средняя урожайность зерновых в указанных районах была практически одинаковой[411]. Очевидно, относительно высоким уровнем экономического развития отличались и приказанские (илетьский и чемуршинский белячные области) марийцы, а также население непосредственно примыкавшей к северо-восточному Левобережью кокшайской белячной области, где, по всей видимости, находились и владения «сотника» Мамич-Бердея[412].

Возникают сомнения в отношении утверждения А.Г. Бахтина, что «население Горной стороны выплачивало поземельные и иные подати в значительно больших размерах, нежели левобережные марийцы»[413]. Во-первых, в 30–50-х гг. XVI в. усилением влияния крымско-татарских феодалов и чинимым ими произволом были недовольны не только на Горной, но и на Арской и Луговой сторонах[414]. Во-вторых, луговые марийцы, равно как и горные, еще в 1531 г. добивались ослабления налогового бремени и установления таких же порядков, какие были «при Магмед-Амине царе» (1502–1518), что, собственно, и было сделано Иваном IV сразу же после взятия им Казани в 1552 г.[415] В-третьих, в конце I Черемисской войны в мае 1557 г. «луговые люди» просили, чтобы их царь Иван IV «учинил в холопстве как и горних людей»[416], и в силу неуплаты ими налогов в течение четырех-пяти военных лет они уже никак не могли выставить условие, чтобы «их государь в ясакех полегчил»[417].

Если на Горной стороне сильнее ощущалось бремя повинности постойной, то на Луговой — строительной: именно луговые и арские люди возводили и поддерживали в надлежащем состоянии мощные фортификационные сооружения Казани, Арска, различные остроги, засеки[418]. Поэтому, скорее всего, следует говорить о паритетном равенстве в распределении повинностей между населением Горной и Луговой сторон.

Трудно согласиться с предположением А.Г. Бахтина, что «население Горной стороны, занятое земледельческим трудом, активного участия в грабительских набегах на Русь не принимало»[419]. О воинственности мордвы, чувашей и горных марийцев можно узнать из «Записок о Московии» С. Герберштейна[420]. Кроме того, как показано в последующих страницах этой книги, в 1535–1545 гг. наиболее мощные казанские набеги производились на русские поселения в правобережье Волги, причем «черемисы и чуваши» участвовали в нападениях даже на заволжские города, например, на Кострому в 1540 г.[421] В свою очередь, «злолютые ратники» луговые марийцы были известны и как «земляпашцы и трудницы»[422]. Тезис о незаинтересованности оседлого земледельческого населения в захватнических войнах и грабительских походах — это печальное недоразумение, которое требует серьезного пересмотра.

«Примучивание» населения Горной стороны в соединении с другими указанными выше факторами привело в конечном итоге к их относительно быстрому отпадению от Казанского ханства и к переходу в русское подданство в решающий момент противостояния между Русским государством и народами Среднего Поволжья.

4. Марийцы в системе русско-казанских отношений в 1521–1546 гг.

4.1. Московско-казанское противостояние в 1521–1534 гг.

Весной 1521 г. в результате антимосковского восстания в Казани воцарилась крымская династия Гиреев. Новый хан Сахиб-Гирей сразу же начал организовывать вторжения на восточные окраины России. Время для военных походов было выбрано довольно удачно, поскольку Россия в это время воевала с Литвой, и ее войска в основном были сосредоточены на западных рубежах страны[423].

Тем не менее, решительные действия Сахиб-Гирея были восприняты большинством казанской знати как опаснейшая авантюра: Пафнутьевский летописец сообщает, что хан «на украину послал мордву и черемису без совета князей казаньских»[424]. В течение весны и лета 1521 г. подверглись нападениям Унжа с ее окрестностями, селения вокруг Галича вплоть до реки Сухоны («до Ухоны»), нижегородские, муромские и мещерские места. Наименее удачными оказались походы в северо-западном направлении. 26 мая унжане «много с татары бишася, и много татар и черемисы побиша и плен вес отяша, и на костях сташа», а 4 июня под Унжею же «татар много побиша пищалма и пушками»[425].

Агрессивная антирусская внешняя политика, культивируемая Сахиб-Гиреем, была чуждой для большинства казанской феодальной аристократии в силу прежде всего длительных мирных отношений с Русским государством накануне переворота 1521 г. Во второй половине лета 1521 г. Сахиб-Гирея свергли местные феодалы «того ради, что посылал на великого князя украину без их ведома»[426]. По предположению А.А. Зимина, вместо него был возведен на ханство угодный как Василию III, так и османскому правителю Сулейману I Великолепному Сеадет-Гирей, брат Сахиб-Гирея; опальный царевич вместе с отрядом верных ему воинов присоединился к огромному войску крымского хана Мухаммед-Гирея под Коломной и принял участие в его опустошительном походе на Москву; возможно, при некоторой поддержке Мухаммед-Гирея и благодаря ореолу героя-победителя Сахиб-Гирей снова завладел казанским престолом, а Сеадет-Гирею пришлось удалиться в Крым[427]. Сахиб-Гирей вернулся с огромным русским полоном. Как сообщает С. Герберштейн, все пленники были проданы на невольничьем рынке в Астрахани с большой выгодой[428].

В результате войны 1521 г. Русское государство потерпело жестокое поражение. Одновременно резко возросло могущество Крымского ханства, начала осуществляться заветная мечта крымских правителей распространить свою власть на всю территорию бывшего Улуса Джучи. Династия Гиреев теперь воцарилась в Казани, планировалось покорение Астраханского ханства, а в перспективе — Ногайской Орды. На наш взгляд, в целом справедливы суждения С.Х. Алишева: «Крымские ханы возомнили себя главой всех мусульманских улусов, наследниками «тяхет иле» — Золотой Орды. Что касается того, что часть казанских феодалов… стремилась вернуться к золотоордынским порядкам по отношению к Руси, надо заметить, что это была та самая восточная партия пришлых феодалов из Крыма и ногаев, которые еще не забыли прошлые традиции кочевническо-грабительской жизни и кичились своим золотоордынским происхождением»[429].

В 1522 г. русско-казанские отношения стали улучшаться. Хотя нападения татаро-марийских отрядов на русские селения не прекратились, однако эти набеги ограничивались лишь территорией между Галичем и Вяткой[430]. Необходимо указать, что этот район, видимо, марийцы считали своим, именно здесь, скорее всего, находилось бывшее Ветлужское кугузство. Следовательно, походы марийцев в этом направлении нельзя рассматривать только как грабительские; вероятно, марийских воинов двигало и желание отвоевать принадлежавшие их предкам земли, охотничьи, бортные угодья и т. д. В свою очередь, казанское правительство вовсе не было заинтересовано в уменьшении буферной зоны на северо-западе и севере своей государственной территории. И все же зимой 1522/23 гг. начались русско-казанские мирные переговоры, в Казани вновь появились русские купцы.

Однако весной 1523 г. Сахиб-Гирей внезапно прервал переговоры и приказал перебить всех русских, находившихся в Казани на тот момент, включая и посла В.Ю. Поджегина[431]. Принято считать, что эти радикальные действия были связаны с походом крымского хана Мухаммед-Гирея вместе с ногайскими мурзами на Астрахань, где правил союзник России Хусейн[432]. Но не исключено, что немалую роль в происшедшем сыграло и то, что Василий III, скорее всего, стал требовать от Сахиб-Гирея признания своей вассальной зависимости. Между тем русское правительство уже привыкло к тому времени видеть в Казанском ханстве зависимую страну. В 1523 г. Василий III твердо заявлял: «Мы сажаем на Казани царей из своих рук. А ныне князи казанские изменили и того царя (Сахиб-Гирея. — С.С.) в Казань взяли без нашего ведома»[433].

Крымско-ногайские войска смогли захватить Астрахань, однако ногайские союзники Мухаммед-Гирея в дальнейшем стали опасаться усиления крымцев в Поволжье. Как следствие, ногайские мурзы убили крымского хана и его сына, завязалось сражение между бывшими союзниками, в котором одержали победу ногайцы, затем те вторглись в Крымский полуостров и опустошили его[434].

В этой обстановке, благоприятной для России, Василий III начал поход на Казань. 23 августа 1523 г. завершилось сосредоточение русских войск в Нижнем Новгороде, и остановившийся здесь великий князь приказал конным и судовым полкам, формально возглавленным московским вассалом Шах-Али, «пленити казанские места». Основной удар пришелся по Горной стороне. Конная рать опустошила Сурско-Свияжское междуречье, вступила в сражение с казанским войском на Итяковом (Отяковом) поле и нанесла ему поражение; судовая рать, разорив селения по обоим берегам Волги, добралась до предместий Казани, но к осаде не приступила[435].

Дальнейшие действия русских войск выдают цель этого похода. Горная сторона, по всей видимости, должна была стать плацдармом для покорения остальной территории Казанского ханства. 1 сентября 1523 г., то есть сразу же после вторжения на Горную сторону началось возведение крепости в устье Суры, причем на правом берегу этой реки, на казанской земле[436]. Строительством руководили князья B. В. Шуйский и М.Ю. Захарьин; с поставленной задачей они справились быстро: согласно Вологодско-Пермской летописи, «божьею помощию царское слово и дело исполнено вскоре»[437].

Окрестное население «за государя всеа Русии к шерти привели»[438]. Принято считать, что это было первое, хотя и временное, присоединение горных марийцев, а также части чувашей и мордвы к России[439]. Очевидно, оно носило насильственный характер. Согласно преданиям (русским и марийским), Василь-город был построен на месте марийского поселения Цепель[440]; археологические открытия последних лет доказывают наличие в этом районе нескольких древнемарийских городищ и селищ[441].

В новой крепости, которую назвали в честь великого князя Василь-город, был оставлен крупный гарнизон во главе с воеводами А.И. Стригиным, В. Салтыковым и М. Бакеевым[442]. Нижегородский летописец сообщает, что в городе была возведена церковь «во имя Пресвятыя Богородицы честнаго Покрова, да два придела: Архистратига Михаила и Николая Чудотворца»[443]. Название этого храма глубоко символично, ибо Богородица считалась покровительницей походов русских войск «на Болгары» еще со времен князя владимиро-суздальского Андрея Юрьевича Боголюбского (1157–1174)[444]. Соответственно, архистратиг (архангел) Михаил в православной церкви почитается как покровитель и соратник «воинствующей Церкви»[445], а святитель Николай Чудотворец издавна считался покровителем и защитником воинов.

Г.И. Перетяткович предположил, что в функции Василь-города входили следующие задачи: установление контроля над передвижением казанских войск в прилегающих районах, обеспечение безопасности русских купцов и курьеров при пересечении ими русско-казанской границы, поддержка колонизации Горной стороны, способствование эксплуатации русским населением местных природных (особенно рыбных) ресурсов[446]. В некоторой мере с этим можно согласиться, однако далеко не бесспорно его утверждение, что основание Василь-города было продиктовано исключительно задачами оборонительного характера[447]. Противоположную точку зрения еще до него высказал С.М. Соловьев, а впоследствии И.И. Смирнов, А.А. Зимин, Ю.А. Кизилов, А. Каппелер, К.Н. Сануков и др.[448] Н.Н. Фирсов, М.К. Любавский, С.Х. Алишев, А.Г. Бахтин пришли к выводу, что Василь-город мог в равной мере выполнять как оборонительные, так и наступательные функции[449]. М.Г. Худяков поддержал точку зрения Г.И. Перетятковича[450].

Неоднозначным было отношение к созданию русского форпоста на территории Казанского ханства и у современников. С. Герберштейн отметил, что «впоследствии эта крепость явилась источником многих бедствий»[451]. Очевидно, под «бедствиями» он имел в виду резкое обострение русско-казанских отношений. Представитель московской придворной оппозиции И.Н. Берсень-Беклемишев осуждал агрессивную восточную политику Василия III. В частности, он заявлял, что великий князь «поставил на их (казанской. — С.С.) стороне лукно (небольшую крепость. — С.С.), ино как ся с ними (казанцами. — С.С.) помирити?»[452]. Официальная позиция несколько двусмысленно выражена в инструкции русскому послу в Литве Г. Загрязскому: «… велел город поставити того для, чтоб ему (Василию III. — С.С.) ближе из того города с Казанью свое дело делати, людем бы его ближе ходити х Казани»[453]. Гораздо яснее выразился митрополит Даниил, который хвалил Василия III и полагал, что «тем-деи городом всю землю Казанскую возмет»[454].

Таким образом, как сам характер действий русских войск на Горной стороне, так и их восприятие современниками показывают, что возведение Василь-города, впоследствии получившего название Василь-сурск, было вызвано экспансионистскими устремлениями Русского государства в лице его правителей. Оборонительное значение этой крепости было невелико: наспех срубленное «лукно» не могло выдержать сколько-нибудь длительного острого приграничного противостояния; было необходимо расширить плацдарм, вести активное наступление, чтобы удержаться на этой отторгнутой от ханства территории.

Трудно не согласиться с мнением С.М. Соловьева и А.А. Зимина, что действия Василия III в 1523 г. в общих чертах повторил его сын Иван IV в 1551 г. (строительство Свияжска)[455].

Верную оценку этого неординарного шага русского правительства, вызвавшего заметный политический резонанс, дал А. Каппелер: с одной стороны, его можно рассматривать как продолжение прежней традиции в рамках княжеской колонизации расширять границы государства путем строительства крепостей на чужой территории (например, так появились на земле поволжских финнов Муром, Галич, Кострома, Городец Радилов, Нижний Новгород, Курмыш и др.), с другой стороны, были нарушены неписаные законы «степной политики» (Steppenpolitik), то есть вопреки господствовавшим на территории распавшейся империи Чингизидов правилам Василий III приступил к непосредственному присоединению бывшего золотоордынского улуса[456].

Применявшаяся в рамках борьбы за золотоордынское наследство практика установления и сохранения протектората над Казанью давала сбои. Неудачная попытка назнчения марионеточного правительства Шах-Али в совокупности с такими существенными факторами, как воцарение в Казани враждебной Русскому государству крымской династии Гиреев, нападения казанских войск на русские земли, все более склоняла Москву решить проблему подчинения Казанского ханства путем окончательного его присоединения.

В критическое для себя время правительство Сахиб-Гирея вовсе не занимало выжидательную позицию. Уже 17 октября 1523 г., то есть почти сразу же после возведения Василь-города и похода русских войск было совершено нападение на Галич. В результате неудачного штурма, разграбив и предав огню посад, казанские войска отступили[457]. В декабре 1523 г. Сахиб-Гирей обратился за помощью к Сеадет-Гирею, теперь уже крымскому хану; в письме к нему, в частности, он указал: «А не пришлешь ко мне пушек, и пищалей, и янычар, и мне противу московских воевод стояти не мочно». Однако и без того обескровленное ногайским нашествием Крымское государство, раздираемое к тому же феодальной междоусобицей, не было способно оказать братской помощи[458].

Весной 1524 г. Сахиб-Гирей попытался получить поддержку уже со стороны Сулеймана I Великолепного, объявив себя его вассалом. Абсолютное большинство специалистов по истории международных отношений в Восточной Европе в первой половине XVI в., в частности, Н.А. Смирнов, А.А. Зимин, А.Л. Хорошкевич, А.Б. Кузнецов, С.Х. Алишев, сошлось в твердом убеждении, что, по крайней мере, в 20-е годы XVI в. Порта стремилась поддерживать исключительно мирные взаимоотношения с Русским государством, поэтому объявление вассальной зависимости Казанского ханства от Османской империи было не более чем формальным актом, и никакой помощи, соответственно, от Османской империи не поступило и не могло поступить[459]. Возможно, Сахиб-Гирей не хотел долго задерживаться в Казани и стремился «пробить себе путь к престолу Крымского ханства»[460]. Но не только в этом русле, по-видимому, следует понимать дальнейшие его действия. Скорее всего, он просто не был уверен в военно-политических возможностях Казанского ханства, лишенного всех шансов получить ощутимую поддержку со стороны потенциальных союзников.

Когда Сахиб-Гирей узнал о подготовке нового, более грандиозного похода русских войск на Казань (начался в мае 1524 г.), он, по словам летописей, «страхом и боязнию обдержим, и с великим срамом побеже из Казани»[461]. В Крыму, обвинив в трусости, его заключили в тюрьму[462]. В Казани ханом был провозглашен племянник Сахиб-Гирея (сын его брата Фатыха) 13-летний Сафа-Гирей[463]. Часть промосковски настроенных казанских светских и духовных феодалов во главе с самим сеитом попыталась совершить государственный переворот, но заговор был раскрыт, а сеит, по свидетельству С. Герберштейна, был «схвачен и всенародно зарезан ножом»[464]. Большинство казанцев предпочло отстаивать независимость своей страны. Были призваны на помощь войска из дальних улусов, включая и марийцев, а также «из многих орд казаков понаимовали»[465].

Гораздо более впечатляющими были приготовления русских войск. Согласно Никоновской летописи, это было «крепкое и грозное великое воиньство»[466]. По данным Казанского летописца, в походе участвовало 150 тысяч человек[467]. С. Герберштейн указывает, что войско состояло из 180 тысяч человек и одних только судов было столько, «что река (Волга, в районе Нижнего Новгорода. — С.С.), пусть и широкая, повсюду казалась покрытой множеством кораблей»[468]. Скорее всего, приведенные цифры несколько завышены, но в целом они отражают серьезность намерений Василия III. По словам А.А. Зимина, поход возглавил «цвет русского воинства»[469]: князья И.Ф. Бельский и М.В. Горбатый (судовая рать), М.Ю. Захарьин (надзирал за «нарядом»), герой обороны Нижнего Новгорода в 1505 и Рязани в 1521 гг. И.В. Хабар-Симский (конная рать) и другие[470]. Руководителем всего войска был номинально назначен Шах-Али; по-видимому, Василий III пока не отвергал полностью правил «степной политики», то есть не исключал возможность восстановления протектората. По мнению И.И. Смирнова, уже тогда «правительство Василия III рассчитывало нанести этим походом решающий удар Казанскому ханству»[471]. Вероятно, все зависело от результатов военной кампании. По крайней мере, накануне похода русские дипломаты так разъясняли литовскому правительству казанские планы Василия III: «… и вперед государь наш своего дела не хочет оставити, а хочет его делати, как ему милосердый Бог поможет»[472].

Разные письменные источники дают противоречивые сведения о событиях, развернувшихся у стен Казани летом 1524 г., поэтому исследователями предложено множество несхожих версий в зависимости от того, который из источников выбран в качестве основного. Вслед за И.И. Смирновым и С.Х. Алишевым было бы правильнее описывать указанные события на основе сообщений С. Герберштейна, которому предоставили свидетельства «участники этой войны, люди, достойные доверия»[473]. Прочие источники, особенно русские летописи, в силу явной их тенденциозности, гораздо разумнее было бы использовать лишь частично. Особо можно выделить «Казанскую историю». Автор этого произведения, видимо, описал вполне реальные события, но под одной датой (1524 г.), скорее всего, он соединил детали разных походов, произошедших в 1524–1526 гг.

Итак, 7 августа 1524 г. под Казанью появилась русская судовая рать, которая в течение 20 дней базировалась на «острове купцов» на Волге, поджидая прибытия конных полков. 28 августа конница была перевезена на левый берег. Началась осада Казани. До этого на Итяковом поле на реке Свияге произошло ожесточенное сражение между русской конной ратью и казанской, «и на том бою многих князей и мурз и татар и черемису и чувашу избиша, а иных князей и мурз многих поимаша»[474]. По версии Казанского летописца, сражение длилось три дня[475]. По С. Герберштейну, были две отдельные битвы[476]. По всей видимости, бои шли три дня, но с перерывом в один день между двумя крупными сражениями.

В ходе обороны столицы в лесу был разбит укрепленный лагерь, откуда совершали свои дерзкие вылазки «черемисские пехотинцы» (в основном, скорее всего, это были луговые марийцы). Кроме того, марийцы и чуваши перекрыли все дороги и «опустошили все окрестности», лишив русских возможности пополнить свои продовольственные запасы. Осада затягивалась, русское войско охватили голод и болезни. Василий III выслал в помощь осаждающим дополнительные силы — флотилию И. Палецкого, нагруженную продовольствием, и конный отряд из 500 всадников. Однако приставший к марийскому берегу флот ранним утром подвергся неожиданному нападению «черемисов», в результате чего было захвачено 90 крупных судов, большинство экипажей погибло либо было взято в плен, а сам И. Палецкий «под покровом тумана почти нагишом добрался до войска». Не менее печальная участь постигла и конный отряд: марийско-чувашские партизанские группы перебили почти всех (уцелело только 9 человек), а «тяжело раненный начальник умер в руках врагов на третий день».

И все же производимый русскими интенсивный артиллерийский обстрел тоже поставил защитников Казани в сложное положение. Стороны заключили перемирие. Русские войска, возвращаясь назад, понесли ощутимые потери. Та часть флота, которая находилась под руководством И. Палецкого, снова попала в засаду марийцев и чувашей. «Потеряв шедшие с ними корабли, он едва ушел целый сам с немногочисленными людьми»[477]. Казанский летописец с горечью описывает ход отступления русской рати: «И много же войска с Казани идуще, з гладу на пути изомроша, овии же черною болезнию на Русь пришедша, долго болевше, помроша»[478].

Само собой разумеется, что в ходе войны 1524 г. несравнимо более тяжелые потери понесло население Казанского ханства, особенно ее Горной стороны. Ситуация стала крайне критической в результате жестокого набега многотысячной ногайской конницы вскоре после ухода русской рати. Пафнутьевский летописец сообщает, что «князи Ногайские орды… вконець… доспели пусто» земли Казанского ханства[479]. Скорее всего, нападение ногайцев было вызвано не только их стремлением разграбить селения серьезно ослабленного тяжелой войной соседнего государства, но и враждой между ногайскими мурзами и династией Гиреев. По справедливому замечанию А.А. Зимина, этот набег побудил правительство Сафа-Гирея на скорейшее примирение с Василием III[480]. Учитывая тяжелые для ханства последствия русского и ногайского походов, правительство Василия III приняло решение об отправке судовой рати к Казани в 1525 г. Об итогах этого похода ничего не известно, о нем скупо сообщается лишь в разрядной записи[481]. Вероятно, на страницы летописей известия об этом походе не попали именно потому, что посланные Василием III рати не решили поставленных перед ними задач даже в той мере, какой удалось осуществить русским войскам в 1524 г. Или же в 1525 г. преследовались цели незначительные, скажем, в плане военной демонстрации, чтобы Казань была более уступчивой в ходе переговоров.

Действительно, 15 ноября 1524 г. в Москву прибыло посольство во главе с Аппай-уланом и князем Бахтыкилдеем. О конкретных договоренностях в русских летописях ничего не сказано, но, скорее всего, Василию III пришлось принять ряд компромиссных, не во всем приемлемых для русской стороны условий. Во-первых, в летописях повторяется одна и та же симптоматичная формулировка: «И государь их пожаловал по их челобитью и по прошению»[482]. Во-вторых, пришлось признать легитимность воцарения Гиреев в Казани: Василий III «велел у них быти на Казани царю Сафакирею»[483].

Кроме того, русское правительство принялось воздействовать на Казань экономическими методам борьбы. Было запрещено русским купцам торговать в Казани, и традиционная ярмарка, проводившаяся в этом городе, была переведена в Нижний Новгород[484]. Помимо этого торги проводились и в Василь-городе[485]. В результате этого мероприятия, во-первых, русским торговцам теперь можно было больше не опасаться дальнейших жестоких погромов, подобно тем, которые случились в Казани в 1505, 1521 и 1523 гг., во-вторых, волжская торговля была на некоторое время парализована, ибо казанские и многие другие восточные купцы, в свою очередь, тоже стали бойкотировать, поэтому в России возникла дороговизна и недостаток многих товаров, поставляемых из Казани, Астрахани, Персии, Армении, соответственно, немалых убытков понесла и Казань, в частности, появился дефицит соли, обычно привозимой из России[486], в-третьих, центр волжской торговли впоследствии все-таки переместился в Нижний Новгород, экономическое могущество Казани было подорвано[487].

Еще одной мерой воздействия на казанское правительство стала политика депортации приграничного марийского населения. Тем самым Москва пыталась форсировать интеграцию западных районов Казанского ханства, чтобы в перспективе постепенно поглотить это государственное образование. По сведениям С. Герберштейна, вывезенных марийцев стали расселять близ литовской границы, однако те «в конце концов рассеялись в разные стороны, многие из них убежали в Литву»[488]. В письме русского посла в Литовском государстве И.В. Лятцкго от 22 апреля 1527 г. сообщается, что марийцы, перешедшие литовскую границу, впоследствии спустились вниз по Днепру. Затем они поселились в Западной Украине в Подолии и получили среди местного украинского населения несколько искаженное наименование «чемерисы»[489].

Согласно исследованиям А.Г. Бахтина и Н.В. Ильиной, чемерисы (черемисы) были поселены около города Бар, принадлежавшего Бона Сфорца, жене польского короля Сигизмунда I (сейчас Бар — райцентр Винницкой области). Первые упоминания о чемерисах относится к 1541 г. (в Бар они были переселены из Волыни). Чемерисы были обязаны отбывать военную службу, за что они освобождались от налогов, получали земельные угодья и даже денежное жалование. Их отряды насчитывали несколько сотен человек. Чемерисы отличались свободолюбием и воинственностью. Они охраняли границы Великого княжества Литовского, отражали нападения крымских татар, ходили походами на крымские и турецкие земли, участвовали в междоусобных войнах в Речи Посполитой. Во второй половине XVII в. отношения чемерисов с центральной властью ухудшились, и те в основной своей массе перешли на сторону Османской империи. В начале XVIII в. часть чемерисов вернулась в Подолию, но к тому времени их социальное положение ухудшилось, собственная военная организация прекратила свое существование. К концу XIX в. чемерисы полностью ассимилировались с украинцами и татарами. На Украине следы чемерисов остались в виде топонимов и широко распространенной фамилией Чемерис[490].

В 1526 г. к Казани вновь были посланы русские рати «в судех» и «полем»[491]. Об этом имеется разрядная запись, но русские летописи не содержат никаких упоминаний о боевых действиях между русскими и казанскими войсками в 1526 г. Вследствие этого практически все исследователи обошли своим вниманием поход 1526 г. Тем не менее, С. Герберштейн дает понять, что в том же 1526 г. состояние войны между Россией и Казанским ханством сохранялось: по его наблюдениям, в Москве велись безуспешные переговоры между казанскими послами и русским правительством и «не было никакой надежды на заключение в будущем мира между ними»[492]. Возможно, австрийский дипломат ничего не сообщил об этом походе потому, что он, покидая Россию, не успел узнать подробности.

Не исключено, что рассказ о походе 1526 г. содержится в следующей записи С. Герберштейна: «В это же время московит ходил и на Казанское царство как с судовою, так и с конною ратью, но вернулся оттуда безуспешно, потеряв очень много воинов. Хотя государь Василий был очень несчастлив в войне, его подданные всегда хвалят его, как будто он вел дело со всяческой удачей. И пусть домой иногда возвращались едва не половина воинов, однако московиты делают вид, будто в сражении не потеряно ни одного»[493]. Комментатор «Записок» А.Л. Хорошкевич, привязывая этот отрывок к предыдущему тексту и опираясь на предположения А.А. Зимина, определила, что речь здесь идет о походе 1520 г., когда «7 городов силы судовой» были отправлены под Казань, чтобы оказать помощь союзному тогда Мухаммед-Гирею в его войне против Астрахани[494]. Однако сразу же бросаются в глаза существенные противоречия. Отправленные в 1520 г. войска, судя по разрядным записям, скорее всего, не дошли даже до Казани, а не только Астрахани, поскольку основная часть отправленных по Волге воевод осталась годовать в Нижнем Новгороде[495]. К тому же казанским ханом в это время был Шах-Али, соответственно, вряд ли русские рати могли понести такие тяжелые потери; хотя в ханстве росли антимосковские и антирусские настроения, тем не менее, восстание разразилось только в следующем 1521 г. Но самое главное — в 1520 г. были отправлены лишь судовые рати. Что же касается войска князя Ивана Ушатого, двигавшегося якобы сухим путем (предположение А.А. Зимина), то тут тоже есть спорные моменты: во-первых, нигде нет указаний, что они шли «полем» либо «в судах», во-вторых, в одной из разрядных книг указано, что князья И. Ушатый, В. Чюлок, А. Ситцкий были отправлены под Казань не в 1520, а в 1519 г.[496] Из всего этого можно сделать вывод, что С. Герберштейн вел речь не о походе 1520 г., а, по всей видимости, о войне 1526 г. Это видно и из контекста: создается некоторое впечатление, что рассказчик был очевидцем, но плохо осведомленным, в ходе своего повествования он приступает к описанию событий и явлений, ставя глаголы несовершенного вида в настоящее время[497]. К тому же С. Герберштейн в своих «Записках» не придерживается строгой хронологической последовательности изложения событий.

Дополняет короткий рассказ австрийского дипломата Казанский летописец. Видимо, именно тогда, в 1526 г., марийцами и чувашами была устроена на Волге засада, описанная в данном источнике: «От нечаемыя нашия беды тоя рати в лодиях на Волге черемисы злыя казанския наших поби, весь яртоулный полк, убиша 5 000, передовой полк весь побиша 15 000, а от болшего полка 10 000 некоим ухищрением. В теснинах бо реки тоя, в местех островных, запрудиша великим древием и камением, и доспеша аки праги, и ту згрудившимся ладьям и друга от други окрушахуся. И к тому спереди и созади черемиса стужавше их стрелянием и убиванием, не пропущающе их. И подсецаху великое древие, дубие, осокорие, и держаху на ужищах и на ладьях пущаху с высоких гор и з брегов сюду же миновати, и погружатися от единаго древа ладям 5 и более с людми, и з запасом, и стенобитным нарядом. Много пушек великих и малых погрязе, много людей истопоша, и метахуся сами в воду от страха». Все трофеи затем присвоили себе участники нападения, а осадные приспособления, в том числе и огнестрельное вооружение, были отправлены в Казань. Узнав о страшном поражении судовой рати, конные полки, которые прибыли к Казани раньше, совершили карательный поход на Горную сторону. Из-за потери артиллерии осада была отменена, русским войскам пришлось отступать по опустошенной ими же территории, испытывая всяческие лишения и трудности[498]. Примечательно, что процитированный выше рассказ Казанского летописца в общих чертах воспроизводится в горномарийских преданиях, причем указывается и место засады — это окрестности бывшего Мало-Сундырского городища (близ устья реки Малый Сундырь, на правом, обрывистом берегу Волги)[499].

То, что выдержку из «Казанской истории», где говорится о засаде, нельзя отнести к 1524 г., следует из того факта, что педантично зафиксировавший все неудачи русских войск в этом году под Казанью С. Герберштейн не сообщает о разгроме русского авангарда, не указывает, что конница прибыла к Казани раньше судовой рати; в то же время он утверждает, что в ходе осады применялось огромное количество пушек[500]. В свою очередь, для Казанского летописца, опиравшегося на устные повествования, хронология играет относительную и неважную роль: например, поход русских войск на Казань в 1506 г. он описывает под совершенно другой датой — 1508 г.[501] Примечательно, что между 1524 и 1526 гг. разница тоже составляет два года. К тому же и разряд Казанского летописца (1524 г.) вполне совместим с официальным разрядом (1526 г.)[502].

В 1527 г. переговоры возобновились, в Казань прибыл посол А.Ф. Пильемов. О ходе и содержании этих переговоров, к сожалению, летописи ничего не сообщают[503]. Вероятно, казанское правительство отказывалось принимать условия, выдвинутые Василием III. Видимо, поэтому, в целях устрашения, в 1529 г. «под Казань» было отправлено пять конных полков во главе с князем Иваном Борбашиным[504]. Но в 1527–1530 гг. крупных вооруженных столкновений между русскими и казанцами, скорее всего, не было. Возможно, в это время восполнялись тяжелые потери, понесенные обеими сторонами в 1524–1526 гг., назревал новый виток острого противостояния; Москва не могла смириться с бесконечной чередой поражений на Востоке и абсолютной независимостью от нее некогда покорного Казанского ханства. Надо было теперь лишь выждать подходящий момент и любой повод для начала решительных действий.

Повод появился уже в конце 1529 г. Находившийся в Казани русский дипломат Андрей Пильемов был подвергнут оскорблениям и унижениям: хан Сафа-Гирей ему «нечесть и срамоту учинил велику»[505].

К тому времени обе противоборствующие стороны подготовились к войне основательно. При этом, как вполне справедливо полагает А. А. Зимин, «на повестку дня снова встал вопрос об окончательном присоединении к России Казанского ханства»[506]. В пользу этого говорят следующие факты:

1). Как уже было показано выше, в течение 1523–1529 гг. Русское государство настойчиво стремилось, по меньшей мере, включить в свой состав хотя бы часть Казанского ханства (в первую очередь, Горную сторону).

2). В источниках нет никаких указаний на то, что в составе русского войска, отправленного к Казани в 1530 г., был Шах-Али либо другой претендент на казанский престол из числа ставленников Василия III[507], а это хотя бы формально могло придать походу характер военной кампании за восстановление протектората.

3). Между тем к царскому титулу примеривался уже сам Василий III, который, должно быть, понимал, что официально могли провозгласить его царем лишь в случае завоевания хотя бы одного из ханств, образовавшихся на месте распавшейся Золотоордынской империи. По терминологии западных исследователей, Василий III для этого должен был одержать победу в «борьбе за золотоордынское наследство»[508]. А.А. Зимин показал, что при сношениях со Священной Римской империей, Тевтонским орденом, Ливонией, Швецией, Данией, римским папой русские дипломаты уже называли Василия III царем; в свою очередь, за ним этот титул признавали правители Ливонии, крупные деятели православной церкви (как русской, так и греческой), жители Пскова, публицисты Иосиф Волоцкий, Филофей, Максим Грек и другие[509]. С. Герберштейн указывал, что в Москве Василия III многие именовали «Белым царем»[510]. В 1962 г. М.Н. Тихомиров опубликовал весьма любопытную выдержку из Хронографа с летописными записями, где говорится, что Василий III «в полских грамотах и в летописных историях писати себе повеле… сице: божиею милостию царь и великий князь Василей Ивановичь…»[511] Так, по словам А.А. Зимина, «новая титулатура, медленно внедряясь в действительность, сама содействовала идеологическому утверждению русского самодержавия»[512]. Иначе говоря, в России утверждалось имперское сознание.

4). Поход 1530 г. состоялся не в ответ на многочисленные набеги, которых, собственно, и не было, судя по отсутствию каких-либо сведений о нападениях казанских войск на русские селения в 1524–1529 гг., а на то, что хан Сафа-Гирей всего-навсего «переменил мысли»[513]. Нападение на Казань было продиктовано, в первую очередь, не задачами государственной обороны, хотя и это, пожалуй, учитывалось русским правительством, а великодержавными устремлениями высшего руководства Русского государства.

5). О серьезности намерений Василия III говорит масштабность приготовлений русской рати к походу. К сожалению, нет данных об общей численности. Но из «Казанской истории» следует, что если в 1524(26) г. одних только крупных воевод было 12, то в 1530 г. — 30[514]. В Софийской II и Постниковской летописях указано, что «наряду было в судех добре много»[515]. Вероятно, во всех отношениях этот поход был более грандиозным по своему размаху, нежели те, которые состоялись шесть и четыре года тому назад.

Однако и Казань сумела мобилизовать значительные силы и средства. Сафа-Гирей, по рассказу Казанского летописца, «посла во вся улусы казанския по князи и мурзы, веля им в Казань собратися изо отчин своих, приготовившимся сести в осаде, и сказуя многу, необычную силу рускую (выделено нами. — С.С.)». Вокруг казанского посада марийцы по приказу хана возвели стены из дерева, земли и камня, им же было поручено защищать эту новую крепость. Вместе с марийскими воинами посад должны были оборонять также прибывшие на помощь 30 000 (данные Казанского летописца) ногайских и астраханских татар. Ранее враждебных Казани ногайцев правительству Сафа-Гирея удалось привлечь на свою сторону, видимо, благодаря уверениям, что в случае успеха им посчастливится «обогатитися руским пленом и наимом царевым»[516]. Кроме того, между Казанским ханством и Ногайской Ордой был заключен матримониальный союз: мурза Ших-Мамай выдал одну из своих дочерей за Сафа-Гирея[517]. Наконец, на Горной стороне приход русской конной рати поджидали отряды марийцев, чуваш и свияжских татар.

Судовые рати вновь, как и в 1524–1526 гг., возглавил князь И.Ф. Бельский, конные полки — князь М.Л. Глинский. Поход начался, по Продолжению Хронографа 1512 г. и Софийской II летописи, в апреле 1530 г., по разрядным книгам, в мае (вероятнее всего вторая дата, поскольку осада началась только в июле)[518]. На этот раз, судя по всему, русские судна добрались до Казани без заметных потерь, однако конница неоднократно попадала в засады, на реке Свияге произошло крупное сражение. Казанцам пришлось отступить, зато к ним в плен попал воевода И.М. Кляпиков; впоследствии он был казнен в Казани[519].

В начале июля обе рати соединились и 10 (по разрядным книгам 12-го) числа вступили в крупное сражение с объединенным казанско-ногайско-астраханским войском под стенами столицы. Согласно летописям, «бысть бой велик межу обоих, и божиею милостию великого князя царя побили»[520]. И все же сходу ворваться в город русским не удалось. Началась осада, в ходе которой стороны обменивались артиллерийским огнем, казанцы совершали вылазки и вступали в ожесточенные сражения с русскими воинами; ночью наступало затишье. В это время, по словам Казанского летописца, защитники осажденного города «ядяху и запивахуся до пияна, и спаху сном крепким, не блюдущеся руси, оставшеся токмо страж на вратех на острозе»[521]. В ночь на 15 июля уснула даже стража, этим воспользовались десять русских лазутчиков, которые незаметно подложили под стены казанского посада горючую и взрывоопасную смесь из пороха, серы и смолы и подожгли ее. За несколько секунд образовался значительный пролом, в который устремились русские полки во главе с воеводой И.Ф. Овчиной-Оболенским. Началась бойня, в ходе которой было уничтожено «аки скот» либо захвачено в плен большинство защитников посада — марийские и ногайские воины, местные мирные жители, включая детей и женщин. Кроме того, русским досталась вся находившаяся здесь артиллерия. Лишь горстке защитников удалось укрыться за главными городскими стенами, где пребывал и сам хан с отборными войсками[522]. По сведениям Казанского летописца, 15 июля погибло «60 000 казанцев и нагаи» (очевидно, эти данные завышены); В.Н. Татищев, видимо, использовавший один из списков «Казанской истории», приводит другие, более реальные сведения — свыше 15 тысяч человек[523].

После этого серьезного поражения положение защитников Казани стало невыносимым. Русские поставили передвижную крепость (вежу или гуляй-город) и начали вести беспрерывный пушечно-пищальный обстрел, в то время как казанцы, лишившиеся десятков тысяч людей, основной части своей артиллерии, не могли оказать адекватного сопротивления. В этих условиях хан Сафа-Гирей вместе со своей трехтысячной гвардией и с оставшимися ногайско-астраханскими союзниками, воспользовавшись непогодой и, соответственно, ослаблением артиллерийского обстрела, смог пробиться сквозь кольцо осады и направился к Арскому городку. В погоню за беглецами ринулись русские конные полки во главе с героем взятия казанского посада И.Ф. Овчиной-Оболенским. Сафа-Гирею все же удалось спастись, добравшись до заволжских степей. Между тем в оставшейся без хана и союзников Казани началась паника, многие выбежали из города и спрятались в близлежащих лесах, в течение трех часов все крепостные ворота оставались незапертыми. Казань можно было брать практически голыми руками. Однако между главными русскими воеводами И.Ф. Бельским и М.Л. Глинским разгорелся местнический спор: каждый хотел вступить в город первым. Войска при этом бездействовали — с одной стороны, не поступил соответствующий приказ о штурме, с другой стороны, все, видимо, уже полагали, что им ничего уже не угрожает, а захват Казани неминуем[524].

Неожиданно из казавшейся уже поверженной Казани совершил дерзкую и стремительную вылазку 12-тысячный (данные Казанского летописца) отряд «черемисов». В результате этого нападения марийцы, по «Казанской истории», захватили 80 городен (щитов) из гуляй-города и 7 пушек[525], по Вологодско-Пермской летописи, — весь гуляй-город, 70 затинных пищалей, множество ядер и бочек с порохом, а также убили «на той стравке» пятерых воевод[526], по Софийской II и Постниковской летописям, марийские воины затащили в город русский обоз и полуторные, семипядные, сороковые, затинные пищали, при этом в Постниковской летописи тоже говорится о гибели тех же пяти военачальников[527]. Несмотря на эти расхождения в источниках, все же несомненно, что урон русским войскам был нанесен значительный, к тому же действия марийского отряда воодушевили остальных казанцев на продолжение сопротивления.

Русские возобновили обстрел из оставшихся осадных орудий, но шанс был упущен. 30 июля воеводы согласились пойти на перемирие с казанским правительством, которое в отсутствие Сафа-Гирея возглавил князь Булат из рода Ширинов. Получив «впредь на 3 лета выходы и оброки», то есть дань на 3 года вперед, и приведя к присяге «всех людей казанских на всей воли великого князя», то есть восстановив — по крайней мере, формально — протекторат, они дали своим войскам приказ снять осаду и возвращаться в Россию[528].

Поход 1530 г. произвел сильное впечатление на современников. В Новгородской II (Архивской) летописи указано, что «как и Казань стала, такова сечя не бывала»[529]. По-своему эмоционально воспринял результаты военной кампании Василий III. Когда он узнал о крахе своего казанского плана (напомним, что намечалось присоединение Казанского ханства к Русскому государству и официальное провозглашение русского великого князя царем), начались репрессии. Виновных воевод бросили в темницу; правда, вскоре все-таки они были освобождены и помилованы; И.Ф. Бельского (официально его обвинили во взяточничестве) Василий III хотел казнить, однако за того заступились митрополит Даниил и игумен Троицко-Сергиевского монастыря Порфирий, поэтому смерть была заменена заточением и конфискацией всего имущества опального князя; воевода сидел в темнице, «яко злодей держим», вплоть до самой смерти великого князя. М.Л. Глинский избежал кары, поскольку он приходился дядей новой жены Василия III, княгини Елены Глинской[530].

Марийцы ценой многих тысяч жизней в 1530 г., по существу, спасли Казань. Об их отношении к происшедшему можно только догадываться. Однако кое-что в этом плане проясняют предания луговых марийцев, несомненно, принявших непосредственное и активное участие в героической обороне Казани в 1530 г. Фольклорист А.М. Бердников в 30–40-е гг. XX в. записал несколько устных рассказов о захвате Казани Иваном Грозным, где фигурирует один и тот же сюжет, перекликающийся в наибольшей степени с событиями не 1552, а 1530 г.: в ходе обороны казанский царь (хан) якобы по поведению своей кошки догадался о подкопе под крепостную стену, взял с собой царицу, дочь, кошку, немного имущества, тайком сел в лодку и, плывя вниз по Волге, распевал песню (некоторые рассказчики воспроизводили ее, аккомпанируя себе игрой на марийской скрипке ня-ковыж):

Ой, Казанка, Казанка!

Казань город не видал,

Белый хлеб там не ашал,

С красной девкой не гулял[531].

Видно, что в этом рассказе отражены несколько ключевых моментов битвы за Казань в 1530 г.: подпаление крепостной стены, сопоставимое с минным подкопом, бегство хана в критический для защитников города момент (как известно, в 1552 г. казанский царь Ядыгар-Мухаммед не сбежал, а сдался в плен). Примечательно, что в продолжении Хронографа редакции 1512 г. сообщается, что «царь казанской Сафа-Гирей и с царицами (выделено нами. — С.С.) из города выбежал вон»[532]. Во всяком случае, приведенный фольклорный рассказ точно передает сквозь толщу веков отношение марийцев (оно, как видно, было негативное) к самому факту бегства хана.

Большинство населения Казанского ханства, включая и часть феодальной верхушки, тоже не питало симпатий к Сафа-Гирею и его приближенным, и руководство этой страны стремилось найти выход из кризисного положения установлением мирных отношений с Россией: почти 10-летний вооруженный конфликт с сильным соседним государством принес неисчислимые людские потери, экономическую разруху, усталость от бесконечных военных вторжений русских, а иногда и ногайских войск. Русское правительство, со своей стороны, стремилось использовать сложившуюся ситуацию для установления жесткого контроля над Казанью дипломатическим путем, поскольку военное противостояние все-таки, с одной стороны, не принесло ожидаемых результатов, а с другой стороны, истощило ресурсы и России.

Поздней осенью 1530 г. в Москву прибыло казанское посольство во главе с князьями Табаем, Тевекелем и бакши Ибрагимом. Оно от имени хана Сафа-Гирея (видимо, он вернулся в Казань почти сразу же после ухода русских) и «от всех людей казанские земли» принесло московскому государю присягу на верность, обещало вернуть всех русских пленных и артиллерию, захваченную марийцами. Однако Сафа-Гирей не принял этих условий и выставил контртребования: передать всех казанских пленных и захваченные русскими казанские пушки и пищали, а также отпустить задержанных в Москве послов. Такое поведение казанского хана было вызвано слухами, что Василий III готовит новый поход на Казань; приход русских ожидался в мае 1531 г.[533] Была даже попытка перехватить инициативу: в 1531 г. казанские войска совершили нападение на Унжу[534].

Казанские послы оповестили Василия III, что антирусские и антимосковские настроения в ханстве распространяют «крымцы да нагаи да тутошние лихие люди», что основная масса казанцев не поддерживает их, что вместо Сафа-Гирея многие хотят видеть на казанском престоле Шах-Али. Предлагался план переворота: казанские послы вместе с Шах-Али и освобожденными казанскими пленными останавливаются в Василь-городе, посылают грамоты в Казань, а также «к черемисе к горней и к луговой, к арским князем» с обещанием, что «их хочет государь жаловати и беречи своим жалованием, как было государево жалованье при Магмед-Амине царе», тем самым поднять население ханства против Сафа-Гирея и его окружения, подготовить почву для установления русского протектората. При этом послы утверждали, что, хотя они действуют на свой страх и риск, тем не менее, в Казани у них много единомышленников[535].

Русскому правительству импонировало предложение казанских послов, но было принято решение действовать по несколько иному, более осторожному плану. В октябре 1531 г. в Нижний Новгород было послано войско из пяти полков во главе с князем И.В. Шуйским, по всей видимости, для осуществления военного нажима на Казань[536]. 10 декабря туда же был отпущен Шах-Али вместе с казанскими послами, а 20 декабря Василий III дал указание выслать в Казань и «ко всей земле казанской» грамоты, написанные рукою бакши Ибрагима. Как видно, отправным пунктом всех действий был Нижний Новгород, а не Василь-город[537].

Между тем казанцы, а также луговые и ветлужско-кокшайские марийцы зимой 1531/32 гг. предприняли крупномасштабное наступление на заволжские русские земли — на Солигалич, Чухлому, Унжу, волости Толошму, Тиксну, Сянжему, Товто, Городишную, на Ефимьев монастырь, поднялась сильная паника («замятня велика») в Вологде, Тотьме, Устюге. Усилиями воевод из Чухломы, Унжи и Галича казанские войска были оттеснены за пределы русских земель[538].

Конфликт накалился еще в большей степени весной 1532 г., когда Сафа-Гирей попытался убить всех русских послов в Казани. Но в это время к местным феодалам поступили грамоты, согласно которым Василий III гарантировал восстановление системы межгосударственных отношений, как «при Магмед-Амине царе», но с условием смещения с престола Сафа-Гирея. Казанская знать, заинтересованная в установлении мирных и добрососедских отношений с Россией в целях сохранения своей государственности, совершила переворот, изгнав Сафа-Гирея за пределы ханства и физически уничтожив его советников, прибывших из Крыма, Ногайской Орды, Сибирского ханства. Новое правительство возглавили сестра Мухаммед-Эмина царевна Ковгоршад (Горшедна, Гаухаршад) и князь Булат Ширин. От навязываемого Москвой Шах-Али казанцы отказались в пользу 15-летнего его брата Джан-Али (Еналея). Эта фигура в целом была приемлемой как для Василия III, поскольку Джан-Али находился на русской службе в качестве вассального касимовского царевича и был послушным его воле, так и для казанского правительства, надеявшегося, что малолетний и неопытный хан будет следовать советам местной знати. 29 июля 1532 г. Джан-Али был посажен на ханство[539].

С одной стороны, действительно, над Казанским ханством был установлен российский протекторат. При хане находились московские советники, в Казани располагался русский гарнизон[540], матримониальный союз между Казанью и Ногайской Ордой (женитьба Джан-Али на дочери ногайского мурзы Юсуфа Суюмбике) был заключен с ведома и под контролем великого князя[541], в феврале 1533 г. Василий III даже разрешил оставить в Казани все трофейные пушки и пищали[542], в январе 1534 г. казанское войско, куда входили и марийские отряды, участвовало в войне с Литвой на стороне России и «многие грады и села и власти литовские пленили и до Вильны»[543], как полагает С.Х. Алишев, при Джан-Али Казань выплачивала Москве дань[544].

С другой стороны, правительство Ковгоршад и Булата, как считает М.Г. Худяков, борясь с иностранным засильем, сумело объединить казанцев вокруг своей государственности[545]. После смерти Василия III в декабре 1533 г. великим князем стал его трехлетний сын Иван IV, фактически в Русском государстве наступил период боярского правления, когда борьба за власть между различными феодальными группировками значительно ослабила внешнеполитические позиции Москвы. Пользуясь этим, Казанское ханство стало выходить из-под российской опеки. Возобновились набеги: осенью 1534 г. «татаровя и черемиса» вторглись в окрестности Унжи и Галича[546]; зимой 1534/35 гг. «казанские люди» совершили более грандиозный поход к Нижнему Новгороду, «пусты учиниша» его окрестности и «полону без числа много поимали»[547].

Положение на восточных рубежах серьезно беспокоило Москву. В ходе дипломатических контактов с Литвой русское правительство так комментировало создавшуюся ситуацию: «… государь наш посадил на Казани Яналия царя, и он молодостию да учал не по тому быти, нестройно»[548]. По всей видимости, трагедия Джан-Али заключалась не столько в том, как считает А.Г. Бахтин, что «приняв сторону восточной партии, он оказался среди противников России, но в то же время не стал для них наиболее приемлемой фигурой»[549], сколько в том, что молодой и неопытный хан постоянно находился перед мучительным выбором и не успел выработать своей твердой позиции по наиболее существенным политическим вопросам, а потому оказался между двух огней. Скорее всего, Джан-Али испытывал сильное влияние как от своего «воздержателя», русского советника, так и от местной знати. Ногайцы тоже пытались оказывать воздействие на казанского хана через его жену Суюмбике. Однако в донесении князя Даниила Губина, русского посла у ногайского мурзы Шийдяка, значится, что «Яналей царь ее не любит», и мурза Юсуф в виду этого стремится порвать матримониальный союз с Казанским ханством[550]. Очевидно, дело было не только в чувствах юного правителя, но и в том, что тот сторонился (очевидно, не без влияния со стороны своего русского «воздержателя») ногайского окружения.

4.2. Походы казанских войск на русские земли в 1535–1545 гг.

В сентябре 1535 г. Джан-Али, его московский советник и приставленная к ним охрана из русских и, вероятно, касимовских воинов были перебиты приверженцами независимой Казани и сторонниками сближения с Крымом и Ногайской Ордой. Летописи свидетельствуют, что во главе переворота стояли Булат и Ковгоршад. Ханом вновь был провозглашен Сафа-Гирей[551]. Летописец Марк Левкеинский сообщает, что «приложишася к нему многие языки неверных: татарове косымовские, мардва, черемиса, чювашеня, гогуленя и иные многие языки неверные»[552]. По мнению М.Г. Худякова, казанское правительство и Сафа-Гирей создали коалицию[553]. По всей видимости, имела место и консолидация поволжских народов вокруг Казани.

Оппозиционные казанские феодалы, которых насчитывалось около 500 человек, в октябре 1535 г. обратились к русскому правительству с просьбой содействовать свержению Сафа-Гирея и направить к ним на ханство Шах-Али[554]. Реакция последовала незамедлительно: торопить заставляли тревожные известия из Галичского Заволжья, подвергшегося 8 октября 1535 г. страшному опустошению, которое безнаказанно учинили «татарове и черемиса»[555]. В течение ноября 1535 г. «князь великий Иван Васильевич всеа Руси и мати его великая княгиня Елена… з бояры» приняли решение отправить русские полки «воевати казанские улусы» и освободить Шах-Али, сосланного в Белоозеро Василием III в декабре 1532 г. за то, что «учал ссылатися в Казань и во иные государства без великого князя ведома»[556].

В декабре 1535 г. на Суру прибыли рати из Мещеры во главе с воеводами Семеном Гундоровым и Василием Замыцким. Именно им было приказано — с целью демонстрации сил и в порядке карательных действий — разорить земли Казанского ханства. Однако здесь воеводы узнали о движении в сторону Нижнего Новгорода большого казанского войска и спешно отступили назад в Мещеру. Появление казанцев под Нижним Новгородом, «на Ельне» 24 декабря 1535 г. стало полной неожиданностью. В летописях сообщается, что «татарове пришед безвестно на Нижегородцкие места, нощи, на сонные люди… повоевав да и прочь пошли». Очевидно, это были всего лишь передовые отряды. Основные силы находились в «становище» под Лысковым. Отсюда в январе 1536 г. совершались нападения на города и селения близ Нижнего Новгорода: Балахну, Березополье, Гороховец; одновременно подверглись нападению Коряково (в бассейне реки Унжи), Жиленховская волость Вологодского уезда и т. д. Под Балахной казанские отряды встретили в основном лишь «черные люди», возглавленные боярином и воеводой И.В. Хабар-Симским; ранее непобедимый русский полководец потерпел здесь сокрушительное поражение и «утек на Болохну в мале силе». Однако не везде казанцы добивались таких успехов. Под Коряковым русские воеводы С.Д. Сабуров и И.С. Карпов «татар и черемису многих побили, а иных живых переимали», все пленники впоследствии были казнены в Москве. В конце января встретились основные силы казанцев и русские рати во главе с князем Ф.М. Мстиславским под Лысковым. Ночью под покровом темноты практически одновременно противостоявшие друг другу войска спешно отступили — согласно летописям, «казанские люди побежали, а воеводы собе дрогнули, воротилися»[557].

Не исключено, что в ходе зимней военной кампании 1535/36 гг. казанские войска либо захватили брошенный на произвол судьбы Василь-город, либо заблокировали его. В разрядной книге под 1536 г. (а это могло быть осенью-зимой 1535 г.) сохранилась запись о воеводстве в этой крепости князей А.В. Кашина и И.Ф. Стригина-Ряполовского; в дальнейшем вплоть до конца 1543 г. отсутствуют какие-либо записи о годовании в ней русских воевод, хотя в то же время имеются воеводские росписи для других городов «казанской украины»[558].

Летом 1536 г. казанцы совершили еще одно крупномасштабное вторжение. На этот раз были разорены костромские и галичские места. На реке Куси произошло ожесточенное сражение, которое завершилось разгромом русских войск и гибелью воевод Петра Пестрого-Засекина и Меньшика Полева[559].

Зимой 1536/37 гг. казанские войска, которые на этот раз возглавил сам 25-летний хан Сафа-Гирей, «а с ним Булат, князь старой казанской, да Чюра Нарыков», напали на Муром и Нижний Новгород. Яростное сопротивление вооруженных пушками и пищалями защитников этих городов, приближение русских войск из Елатьмы, Мещеры и Владимира заставили Сафа-Гирея отступить. Казанцы по пути назад разорили мирные селения, «поимав полону безчислено»[560].

Примерно в это же время казанские войска вновь вторглись в окрестности Галича и Костромы, «волости и села многие повоевали и полону много безчислено имали и галичские места пусты учиниша»[561].

Зимой 1537/38 гг. возобновились нападения на русские города — Муром, Галич, Кострому, Вологду, а также на монастыри и села. Казанцы не встречали серьезного сопротивления, хотя в то же время защитники крупных городов-крепостей оборонялись вполне успешно, поэтому от казанских набегов преимущественно страдали неукрепленные поселения. Как правило, они уходили, забрав в полон «боярынь и дочерей боярских и житьих людей и жен младых и отроков»[562].

Казанский летописец ярко и образно изобразил те бедствия, которые приносили вторжения казанских войск на русские земли. По его словам, «от казанцев и от поганыя черемиса» приходилось испытывать ужасов больше, чем от нашествия Батыя, поскольку тот «прошел, яко молниина стрела», а «казанцы же не так губяше Русь, всегда из земли Руския не исхождаше». Не жалеет он красок для изображения «свирепьства и суровства» иноземных захватчиков. Любой не раз содрогнется от ужаса, прочитав эти строки: «Православнии же крестьяне по вся дни татары и черемисою в плен ведоми суть, а старым коим очи избодаху и уши, и уста, и нос обрезаше, и зубы искореневаху, и ланиты выломляше; овем же руце и нозе отсецаше, так пометаху по земли: тело валяшеся и после умираше. Иным же главы отсецающе, повешаху, а иных на колья носаждаху около града своего, и позоры деяху и смех… И сие же злее паче сих всех реченных, младенца незлобивая от пазух матерей своих и тех, погании кровопийцы, о камень ударя, и задавляху, и на копиях прободаще их поднимаху»[563]. Несомненно, казанские воины не отличались гуманным отношением к русскому населению, слова Казанского летописца вполне справедливы. В равной мере справедливы и его упреки в адрес правительства Русского государства, не сумевшего из-за боярской междоусобицы обеспечить надежную охрану восточных рубежей страны[564].

Тем не менее, русские дипломаты пытались скрывать от других европейских государств истинное положение дел на востоке. В течение 1536–1542 гг. в инструкциях послам, отправляемых в Литву, предписывалось говорить, что «государя нашего земля сошлася с Казанскою землею, мордва и черемиса; и черемиса с мордвою с рубежа промеж собя бранят и грабятся; великого князя мордва у них возмут, а черемиса у мордвы емлют, а больших войн не бывало, государь наш на казанские места воевод не посылывал, а казанцы на великого князя землю не прихаживали»[565]. Можно согласиться, что в результате военно-политического противостояния Москвы и Казани два родственных поволжско-финских народа — мордва и марийцы — стали враждебными друг к другу; между ними, вероятно, шла «малая война».

Однако на самом деле «большие войны» были, и проходили они на территории России, причем успешно для Казани, а не для Москвы. При этом на Западе (в частности, в том же Польско-Литовском государстве) все же знали о масштабах русско-казанского конфликта, причем со слов самого хана Сафа-Гирея. В своих письмах королю Сигизмунду I (Д.А. Мустафина датирует их апрелем 1538 — августом 1545 гг., а А.Г. Бахтин — ноябрем 1542 — декабрем 1545 гг.) казанский хан указал, что он «землю московского звоевал и спустошил сам своею головою: зо всим своим воиском был и замки есми иншии побрал, а иншии попалил, и со всем войском своим был есми за Окою рекою далеко в земли неприятельской». Из тех же писем становится известно о покорении Казанским ханством Нократской (Вятской) земли: «… и дань ми теперь с тое земли идет, которая земля есть Накратская, с тое земли предком нашим царем козанским дань хаживала»[566].

Москва пыталась отгородиться от нападений казанских войск сетью крепостей. В 1534–1538 гг., в период регентства Елены Глинской, было выстроено заново либо «прибавлено» 10 крепостей: Пермь, Мещера, Буй, Любим, Темников, Устюг, Вологда, Владимир, Ярославль, Балахна[567]. Однако, по мнению В.В. Каргалова, новые крепости не могли прочно защитить русское население от казанских вторжений в силу огромной протяженности границы, не позволявшей создать сплошную линию обороны[568]. Данное обстоятельство усиливало потребность в военно-политической экспансии (правда, как это будет показано ниже, уже в 1542–1545 гг. оборона восточных рубежей Русского государства велась достаточно успешно).

Соответственно, правительство Елены Глинской 9 сентября 1537 г. приняло решение «послати воевод на весну в судех и в конной рати х Козани». Поход должны были возглавить князья Д.Ф. Бельский и И.Д. Пенков-Хомяк[569]. Однако, оказавшись под двойным военно-дипломатическим давлением со стороны крымского хана Сахиб-Гирея и казанского Сафа-Гирея, русское правительство отменило казанский поход и вступило в мирные переговоры, которые длились вплоть до осени 1539 г., но безрезультатно[570].

Усиление боярской междоусобицы в Москве после смерти Елены Глинской в апреле 1538 г. было расценено правительством Сафа-Гирея как благоприятное условие для начала новых набегов. В Никоновской и Львовской летописях указано, что осенью 1539 г. «царь казанской, увидев за грех за нашь нестроение на Москве, и воевали казанцы в те годы по украйнам государя нашего, никым возбраняеми, и много хрестьянства погубиша, и грады пусты сотвориша»[571].

Конечной целью походов Сафа-Гирея было установление вассальной (даннической) зависимости Русского государства от Казанского ханства[572]. Причины участия марийских воинов в этих походах, скорее всего, сводятся к следующим моментам: 1) положение местной знати по отношению к хану в качестве служилых вассалов, а рядовых общинников — полуслужилого сословия; 2) особенности стадии развития общественных отношений («военная демократия»); 3) получение военной добычи, в том числе пленников для их продажи на невольничьих рынках; 4) стремление воспрепятствовать русской военно-политической экспансии и народно-монастырской колонизации; 5) психологические мотивы — месть, господство русофобских настроений вследствие состоявшихся ранее опустошительных походов русских войск и продолжающихся вооруженных столкновений на территории Русского государства.

Регулярное участие марийцев во вторжениях на русские земли несомненно. Можно согласиться с мнением А.Г. Бахтина, что под общим наименованием «казанцы» в русских источниках следует понимать не только татар, но и представителей других народов ханства и, в первую очередь, марийцев[573].

В сентябре 1539 г. крупный отряд князя Чуры Нарыкова напал на окрестности Галича и захватил Жиланский городок, возведение которого было начато лишь несколько месяцев тому назад. Вероятно, крепость еще не была достроена. В ноябре того же года войско во главе с Сафа-Гиреем пыталось вновь овладеть Муромом, но и на этот раз безуспешно[574].

В начале 1540 г. в районе Костромы появился 8-тысячный отряд Чуры Нарыкова, состоявший из татар, марийцев и чувашей, «и воевали многие костромские места и княж Ивановскую отчину Бельского у Пятницы Святой на Суходоле». Русская рать во главе с князьями А.И. Холмским и А.Б. Горбатым, прибывшая из Владимира, потерпела поражение, в ходе битвы с казанцами погибли «князь Борис Сисеев да Василей Федоров сын Кожин Замытцкой»[575]. Зимой того же года «приходили казанские татарове, воевали володимерские волости, полону взяли много»[576].

Через некоторое время в том же 1540 г. «тотарови казаньския» снова подошли к Костроме. Однако на это раз русские войска (ими руководили Шах-Али и князь Ф.М. Мстиславский) были подготовлены к нападению казанцев несколько лучше. В битве «пониже Костромы у Пятницы святы на Плеси» русские потеряли четырех крупных военачальников и «иных детеи боярских много», однако смогли обратить противника в бегство и «побиша тотар много, а иныя по лесом розбегошася и от мраза изомроша, мало их осташася а полон великого князя отполониша весь»[577].

В декабре 1540 г. Сафа-Гирей с большим 30-тысячным войском, куда помимо казанцев входили крымские и ногайские воины, осадил Муром. Защитники города делали вылазки, отстреливались из пушек и пищалей. Из Владимира и Мещеры на помощь им двинулись русские и касимовские полки. Разорив окрестности Мурома, владимирские волости, «Стародуб Ряполов и Пожарских князей отчину», Сафа-Гирей предпочел снять осаду и покинуть пределы России[578]. Возможно, в это же время казанцы совершили нападение на Галичско-Костромское Заволжье, поскольку, согласно жалованной грамоте Троицко-Сергиеву монастырю от марта 1541 г., «казанские татарове» и «черемиса» разорили здесь села и деревни, принадлежавшие данному монастырю[579].

В мае 1541 г. в Москву прибыло казанское посольство из пяти человек во главе с Чабыкеем. Оно было тайно отправлено князем Булатом. Казанцы просили поддержать в военно-политическом отношении готовящийся против Сафа-Гирея переворот. Они утверждали, что «от царя ныне казанским людем велми тяжко, у многих князей ясаки по-отъимал да крымцом подавал, а земским людем великаа продажа: копит казну да в Крым посылает»[580]. К этому же времени, по всей видимости, относится сообщение ногайских мурз Юсуфа и его детей Юнуса и Али в адрес Ивану IV, что Сафа-Гирей «пришел был с немногими людьми, и год другой спустя крымских голодных и нагих привел. Да над казанскими людьми учал насилство делати. У ково отца не стало, и он отцова доходу не давал. А у ково брата болшова не станет, и он тово доходу меньшему брату не давал. А и с тобою долго завоевался жил. И тех его дел казанские люди и князи не могли терпети…»[581]. Очевидно, правительство князя Булата и царевны Ковгоршад было против восстановления московского протектората, помощь со стороны России была для них необходима, чтобы ликвидировать политический дисбаланс в стране, установившийся в пользу крымской группировки, которая сплотилась вокруг Сафа-Гирея, чтобы сбросить иностранный гнет и самим управлять страной.

Русское правительство немедленно отреагировало на предложение казанцев подготовкой крупного похода. «Казанского дела для» были собраны к 5 июня во Владимире и в Муроме судовые рати во главе с князем И.В. Шуйским, а также конные полки под руководством князя И.А. Булгакова-Куракина. В походе должны были участвовать «воевод и многих людей дворовых и городовых 17 городов». Однако к Казани русские рати отправлены не были: на Москву надвигалось огромное войско крымского хана Сахиб-Гирея, поэтому пришлось отвлечь значительные силы, включая и тех, кто находился во Владимире и Муроме, для отпора могущественному союзнику и дяде Сафа-Гирея. Сахиб-Гирей был разбит, «и бысть тогда радость на Москве велия; и государь бояр, и воевод пожаловал великим своим жалованьем, шубами, и кубки»[582].

В сентябре 1541 г. казанцам удалось совершить эффектное нападение на Нижний Новгород. Они «убили под посадом нижегородских 36 человек, а иных живых плениша и отъидоша в Казань»[583].

Весной-летом 1542 г. 4 тыс. (в ряде источников приводится нереальное число — 40 тыс.) татар и луговых марийцев, беспрепятственно пройдя через Вятскую землю, «повоевали много все городы около Устюга и волости много зла сотвориша и в полон поведоша»; только в Дымкове казанцы сожгли 2 церкви и 73 двора. Возвращаясь назад по реке Моломе на плотах, они попали в районе Котельнича в засаду, устроенную вятчанами. Все татарские воины были уничтожены, «толко ушли лесом черемиса луговая на Пижму реку»[584]. Скорее всего, с этого времени Вятская земля, «которая земля есть Накратская»[585], перестала платить дань казанскому хану.

В марте того же года царевна Ковгоршад и князь Булат инициировали новый виток мирных переговоров с Москвой. В июле к ним присоединился и Сафа-Гирей. Подробно о содержании этих переговоров летописи не сообщают. Скорее всего, Казань начала говорить языком мира с русским правительством из-за опасения, что крупномасштабные военные приготовления в районе Владимира, Костромы, Галича, Шуи, Суздаля и Мурома весной-осенью 1542 г., зафиксированные в разрядных книгах и, видимо, замеченные казанской разведкой, вольются в крупное вторжение русских войск в пределы ханства. В сентябре 1542 г. «приговорил князь великий итить в козанские места», однако «тот поход не был»[586]. Боярам и на этот раз не хватило решимости для начала активных действий в восточном направлении.

Этим попытался воспользоваться Сафа-Гирей. Прервав мирные переговоры, в 1543 г. он вновь осадил Муром. Как и прежде, поход завершился тем, что казанцы «муромские места пусты учиниша и полону много поимали», но город захватить не удалось[587].

Однако меры наступательного характера все же принимались. Осенью либо зимой 1543/44 гг. были впервые за истекшие 7 лет посланы на годование в Василь-город воеводы. Ими были А.А. Бутурлин и Ф.Г. Овчина-Плещеев[588]. Возможно, этому предшествовал специальный военный поход, благодаря чему русские отвоевали свой восточный форпост.

На Казань стало оказываться заметное военно-политическое давление. В 1543–1544 гг. русские дипломаты сообщали литовскому правительству, что «погрубили казанцы государю нашему, и государь наш на них опалу свою положил, и казанцы ныне к государю нашему присылают бити челом, и государь их хочет жаловати»[589].

Если верить составителям «Царственной книги», царевна Ковгоршад уже в 1542 г. якобы предрекала скорую гибель Казанского ханства[590]. Во всяком случае, весь характер внешнеполитической деятельности правительства царевны Ковгоршад и князя Булата имел тенденцию обрести такие же очертания, какие были в последний период правления Мухаммед-Эмина (1502–1518); агрессивная политика по отношению к Русскому государству этими казанскими политическими лидерами воспринималась отрицательно, они полагали, что авантюризм Сафа-Гирея и его крымского окружения ведет страну к гибели.

Был серьезно обеспокоен ослаблением своих позиций и Сафа-Гирей. Он пытался сколотить военно-политический союз с Литвой[591]. Однако заметного эффекта от наведения контактов с этой страной, отделенной от Казанского ханства обширной территорией Московской Руси, не было и не могло быть.

Русские воеводы более успешно, чем ранее, стали отражать нападения казанцев. В 1544 г. казанские войска появились под Нижним Новгородом. Те не смогли достичь значительных успехов; двух пленных «черемисинов» (скорее всего, это были не рядовые воины) нижегородцы даже отослали в Москву[592].

Зимой 1544/45 гг. (по другим сведениям, в 1543/44 гг.) большое казанское войско во главе с князьями Амонаком и Чурой Нарыковым вторглось во Владимирский уезд, «воевали Пожарских князей отчину и полону много имали». «У Николы в Дебри» («у Николы Бедринского») произошло сражение с прибывшими из Владимира русскими полками; победу одержали казанцы. Однако под Гороховцем той части войск, которой командовал Амонак, нанесли поражение «мужики гороховцы», которые не только взяли в плен казанского князя, но и чуть было не побили камнями своих же воевод за то, что те отказались организовать и возглавить оборону города[593].

В 1535–1545 гг. Россия пережила действительно тяжелые времена и, прежде всего, из-за частых вторжений казанских войск (см. Карту 3). Масштабы опустошений были значительны, но отнюдь не настолько, как это пытались изображать разные русские авторы. В Никоновской и Львовской летописях указано, что были якобы разрушены («пусты сотворили») Нижний Новгород, Муром, Мещера, Гороховец, Балахна, Владимир, Шуя, Юрьевец Вольский, Кострома, Галич, Вологда, Тотьма, Устюг, Пермь, Вятка[594]. Однако источники не содержат сведений о том, что эти города были захвачены казанскими войсками. Как правило, все ограничивалось разорением волостей, захватом незначительных укрепленных поселений типа недостроенного Жиланского городка, мелких монастырей, а также нередкими ожесточенными сражениями между московскими и казанскими войсками. При этом, по словам Казанского летописца, «много крови проливающе ово же казанцев, ово же наипаче руские болши»[595].

Кроме того, крупные походы казанских войск происходили обычно зимой. Еще Н.М. Карамзин обратил внимание на то, что казанцы опасались совершать походы в теплые времена года, так как те не имели достаточно сильного флота, и при отступлении русские войска могли загнать их к берегам рек и утопить. Это же обстоятельство явилось основной причиной отказа Казани от одновременных наступательных действий в союзе с Крымским ханством. Дело в том, что крымские татары опасались нападать на Русь зимой, когда появлялись серьезные трудности с подножным кормом для лошадей, летом же крымское войско не испытывало проблем с реками, которые текли вдоль его передвижения в сторону Москвы и обратно[596]. Единственное исключение — это совместный поход на Москву в 1521 г., но тогда, как известно, казанский хан Сахиб-Гирей напал на Русь вопреки запрету, наложенному казанской знатью, и в дальнейшем ничего подобного в истории казанско-крымских отношений уже не было.

Более того, даже в условиях широкомасштабной казанской агрессии 1534–1545 гг., по всей видимости, происходили вторжения войск Московского государства в пределы Казанского ханства (как было указано выше, «великого князя мордва» нападала на «черемису»). В 1535, 1538, 1541, 1542 гг. Казанскому ханству реально угрожали крупные походы русских ратей.

Не состоялись они преимущественно из-за отсутствия необходимой политической решимости у русского боярского правительства, которому, помимо прочего, мало импонировало стремление великих князей, начиная с Василия III, стать преемниками золотоордынских правителей. Боярские группировки, приходившие к власти, пытались ограничиваться лишь обороной восточных рубежей, что, тем не менее, привело к определенному успеху уже в 1542–1545 гг.

4.3. Начало Казанской войны (1545–1546 гг.)

Окончательный поворот в русско-казанских отношениях произошел в 1545 г., когда молодой и амбициозный великий князь Иван IV вместе со своим ближайшим окружением принялся жестокими мерами пресекать боярский произвол и возобновил проведение наступательной восточной политики (см. Карту 4).

Необходимо учитывать, что нападения казанцев русским правительством расценивались как некое недоразумение, ибо Казанское ханство считалось зависимой страной. Это явствует из официальных формулировок типа: «Казань изначала государей великих, и царей сажают государеве из своих рук»[597]. Казань рассматривалась как вотчина, исконное обладание «прародителей» московских правителей, временно очутившееся во власти врагов Русского государства[598].

Военно-стратегические мотивы при выработке Москвой решения о завоевании Казани играли хотя и наиважнейшую, но далеко не единственную роль. Существенным фактором являлись великодержавные, имперские амбиции Ивана IV и его советников. Согласно мнению А. Каппелера, имперское сознание у русских государей созревало в ходе борьбы за наследство Золотой Орды; завоевание Казани и других резиденций Чингизидов, которых на Руси называли царями, могло значительно увеличить авторитет и усилить притязания московских правителей; именно новое политическое сознание позволило решительно перейти от преобладавшей ранее прагматичной линии к агрессивной конфронтации[599].

А.А. Зимин в своей работе «Россия на пороге нового времени» провел множество параллелей в деятельности Василия III и его сына Ивана IV и пришел к выводу, что политическая линия первого определила во многом и правительственные мероприятия второго; в этом же свете следует рассматривать и присоединение Казанского ханства[600]. По всей видимости, «новое политическое сознание» при Иване IV было вовсе не новое, а скорее возрожденное; оно существовало и являлось (в сочетании с задачами обеспечения безопасности страны) основой внешней политики Русского государства уже при Василии III, по крайней мере, во второй половине 20-х — начале 30-х гг. XVI в. Временное его свертывание произошло в период боярского правления, из-за ослабления центральной великокняжеской власти.

Причины экономического характера — потребность в плодородной земле, налоговые поступления из богатого края, волжская торговля, рыболовный промысел и т. п. — тоже можно учитывать, но они, скорее всего, не играли ведущей роли в восточной политике. Эти причины, их значение в восточной политике Русского государства глубоко проанализированы А.Г. Бахтиным. Он выдвинул достаточно веские аргументы, доказывающие, что решение проблем экономического характера за счет ресурсов Среднего Поволжья не началось и не могло начаться сразу же после присоединения указанной территории.

Пожалуй, будет не лишним вкратце изложить основные выводы А.Г. Бахтина, касающиеся причин присоединения Среднего Поволжья к Российскому государству[601]:

— церковь идеологически обосновывала и поддерживала завоевательную политику царизма, однако Среднее Поволжье было завоевано не с целью распространения православия;

— во второй половине XVI в. вследствие сложной политической обстановки не было широкой стихийной крестьянской колонизации Среднего Поволжья, следовательно, присоединение данного региона не могло быть вызвано потребностями русской колонизации;

— хотя к середине XVI в. служилые люди испытывали значительную потребность в поместных окладах, при этом Казанская земля воспринималась русскими феодалами как благодатная в хозяйственном отношении, тем не менее русские дворяне не желали стать помещиками в неспокойном крае;

— влияние торговых кругов на политику царского правительства было незначительное, к тому же волжская торговля находилась в упадке, поэтому нельзя утверждать, что Поволжье было завоевано в интересах купечества;

— Русское государство было заинтересовано в новых налогоплательщиках, однако фискальная политика царского правительства была гибкой и прагматичной, поэтому поволжские народы часто получали различные налоговые льготы;

— была необходимость устранения казанских вторжений и освобождения русских полоняников;

— существовала опасность образования антирусского мусульманского союза, но тезис о прямой, непосредственной угрозе турецко-крымского завоевания Поволжья не выдерживает критики.

Соглашаясь с большинством из этих выводов, все-таки позволим себе оспорить некоторые из них. В частности, это касается фискальной политики московского правительства в Среднем Поволжье. На наш взгляд, к одной из причин завоевания Поволжья следует отнести стремление пополнять царскую казну за счет налоговых поступлений из Казанской земли. Введенные в условиях переходного периода налоговые льготы доказывают лишь то, что российское правительство было меркантильным, расчетливым: практиковавшееся трехлетнее освобождение от ясака давало возможность крестьянам поправить свое хозяйственное положение, чтобы взимать с них налоги сполна уже в ближайшей перспективе.

Тезис о русской колонизации Среднего Поволжья тоже нуждается в корректировке. Действительно, вплоть до XVII–XVIII вв. не было благоприятных условий для развертывания массовой земледельческой колонизации в неспокойном Среднем Поволжье. Вместе с тем богатая ценными рыбными ресурсами Волга, особенно в среднем и нижнем ее течении, издавна притягивала к себе русских промысловиков. Не останавливали их даже опасности, связанные с пребыванием на недружественной территории. В «Казанской истории» говорится о том, что Шах-Али, в 1521 г. изгнанный из Казани, бежал вниз по Волге и между Самарской Лукой и Увеком встретил русских рыбаков, которые вместе с ним, опасаясь погони, ушли степью на запад, в сторону рязанских окраин[602]. Следовательно, уже в первой половине XVI в. волжские воды ниже Казани являлись крупным промысловым районом. Одним из первых документов, свидетельствующих о государственной защите в середине XVI в. прав русских предпринимателей на промыслы в низовьях Волги, было послание Ивана IV Ямгурчею, в котором астраханскому хану выговаривалось, что татары ограбили на Волге русских рыболовов[603]. Текст договора между Иваном IV и Дервиш-Али в 1554 г. содержал пункт о том, что русские рыбные ловцы получают право промышлять рыбу от Казани до моря «безданно и безъявочно» вместе с астраханскими ловцами[604]. К началу XVII в. развитие волжского рыболовства получило массовый характер, а подлинный расцвет рыболовецкое хозяйство Волжского Понизовья переживало в XVII — начале XVIII в. Оно стало основной промысловой отраслью хозяйственного развития региона, по праву считаясь крупнейшим в стране и поставляя львиную долю рыбы, икры, клея, визиги и жира на внутренний рынок России. По своей продуктивности оно значительно превосходило остальные промысловые центры страны — северный беломорский, белозерский и другие[605]. Согласно выводам известного самарского исследователя Э.Л. Дубмана, «именно промысловые отрасли хозяйства определяли основные тенденции в освоении Понизового Поволжья, его место в начинающемся общероссийском разделении труда»[606].

Русско-казанские войны, логически завершившиеся присоединением Среднего Поволжья к Русскому государству, были вызваны, не только мотивами обороны, но и экспансионистскими устремлениями обеих противоборствующих сторон. Казанское ханство, осуществляя агрессию против Русского государства, стремилось, как минимум, осуществить грабеж и захватить пленных, а как максимум, восстановить вассальную зависимость русских князей от татарских ханов (по образцу тех порядков, которые были в период могущества Золотоордынской империи). Русское государство, соразмерно имеющимся силам и возможностям, пыталось подчинить своей власти земли, ранее входившие в состав Золотоордынской империи, в том числе Казанское ханство. И все это происходило в условиях достаточно острого перманентного конфликта между Московским государством и Казанским ханством, когда вместе с экспансионистскими целями решались и задачи государственной обороны.

А.Г. Бахтин предложил пересмотреть хронологию Казанской войны и отнести ее начало к октябрю 1535 г., аргументируя свою позицию тем, что именно с этого времени началась широкомасштабная агрессия Казанского ханства[607]. Пожалуй, в этом нет необходимости, ибо применительно к русско-казанскому военно-политическому конфликту термин «война» подходит лишь условно. Между Москвой и Казанью, говоря словами В. О. Ключевского, шло «обоюдоострое подсиживание»[608]: войны «большие» перемежались с войнами «малыми». Причем такое состояние возникло не сразу, а с 1521 года, когда в Казани воцарились Гиреи, перенесшие на местную почву традиции активной экспансионистской политики Крымского ханства, особенно рьяно поддержанные марийцами, которые переживали в это время своеобразный этап общественного развития — стадию «военной демократии», характеризующуюся повышенной воинственностью. В результате столкновения имперской экспансии Москвы и набеговой экспансии Казани марийское население, преимущественно населявшее приграничные области, оказалось между «молотом и наковальней». Но было бы несправедливо считать марийцев абсолютно невинными жертвами русско-казанского конфликта. Марийские воины являлись серьезной силой, это они доказывали не раз, с ними вынуждены были считаться и в Казани, и в Москве.

Когда русские летописцы предваряли повествование о походах Ивана IV на Казань заглавием «О Казанской войне как началася от великого князя Ивана» или «Начало Казанской войны от царя и великого князя Ивана Васильевича»[609], то они имели в виду начало войны Русского государства с целью захвата Казани[610]. Но непосредственно в 1545 г. не ставилась задача ликвидации ханства. По мнению С.О. Шмидта, весенний поход русских в 1545 г. носил характер военной демонстрации[611]. Однако эффект от этой военной экспедиции превзошел все ожидания.

В начале апреля 1545 г. «полою водою» из Нижнего Новгорода, Вятки и Перми вышли русские судовые рати во главе с князьями С.И. Пунковым-Микулинским и В.С. Серебряным-Оболенским. Вятская флотилия, состоявшая помимо вятчан также из двинян и устюжан, по пути своего следования нападала на селения вдоль Вятки и Камы, «многих людей Казанских побили». 14 мая она соединилась с флотилией из Нижнего Новгорода на Гостином острове «во един чяс, яко же из единаго двора». После этого «многих людей под Казанью побили и катры и кабаки поимали и в казанских местех много полону имали». Особая группа судовой рати, сформированная из боярских детей, была направлена на Свиягу. В результате стремительного нападения русские взяли в плен мурзу Муртозу с его сыном, а жену и остальных детей умертвили, «такоже многих людей казанских побили». После всего этого обе флотилии покинули разоренные ими районы и 28 мая «в Новгород пригребли по здорову». Однако не все для русских войск прошло гладко. Отряд пермичей появился под стенами Казанью уже после ухода основных сил. Он был разгромлен и подвергся беспощадной расправе[612].

Неожиданное появление русских войск в окрестностях Казани было расценено Сафа-Гиреем как результат заговора. В русских летописях сообщается: «И оттоле начяша рознь быти в Казани, царь почял на князеи неверку держати: вы, де, приводили воевод великого князя, и учал их убивати. И они поехали многие ис Казани к великому князю, а иные по иным землям»[613]. По предположению М.Г. Худякова, жертвами репрессий были царевна Ковгоршад, князь Булат и другие противники продолжения военной конфронтации с Русским государством[614]. По крайней мере, в источниках имена этих влиятельных казанских политиков после 1542 г. уже не упоминаются.

Немало последовательных противников политики Сафа-Гирея было среди представителей Горной стороны. По-видимому, вовсе не случайно в летописях ничего не сказано о разорении русской флотилией правобережья Волги западнее Свияги. Возможно, после возвращения Василь-города русские смогли восстановить контроль над северо-западной частью Горной стороны. Здесь, видимо, действовала касимовско-московская агентура. Об этом позволяет говорить тот факт, что в июне 1546 г. ехавшего занимать ханский престол Шах-Али «берегом встречали… с черемисою Исуп Аталыков, брат царю Шиг-Алею»[615]. Скорее всего, основными причинами оппозиционности Горной стороны к Сафа-Гирею и лояльности к московскому ставленнику Шах-Али были угроза крупномасштабного вторжения русских войск и деспотичная прокрымская внутренняя политика хана.

Однако возмущение жестокими действиями Сафа-Гирея и его крымского окружения охватило и другие части ханства, особенно саму Казань. Зимой 1545/46 гг. «воста в Казани в вельможах и во всем люду казанском смятение великое»: Сафа-Гирей был низложен, его крымское окружение частью перебито, частью выгнано за пределы ханства[616].

Сафа-Гирей спустя некоторое время попытался с помощью астраханского войска захватить Казань. Однако «казанских князей и лутчих людей никто к Сафагирею царю не пошел», а без артиллерии и прочей осадной техники немногочисленная астраханская конница не была способна брать штурмом даже мелкие крепости. Сафа-Гирей отступил, но на этот раз он стал искать поддержки у могущественного ногайского мурзы Юсуфа, дочь которого Суюмбике была одной из пяти жен свергнутого хана[617].

Казанские феодалы не сразу пришли к единому мнению по вопросу о новом правителе ханства. Судя по «Казанской истории», обсуждались четыре кандидата: Шах-Али, Сафа-Гирей, царевичи из Крыма и из Османской империи. В итоге большинство приняло компромиссное решение — пригласить Шах-Али, но при условии устранения русского влияния и ограничения власти самого хана[618].

Возглавили сторонников Шах-Али сеит Беюрган, князья Кадыш и Чура Нарыков. 17 января 1546 г. Иван IV получил от них грамоту, где говорилось, что «вся земля Казанская» просит прислать «на Казань Шигалея царя». 15 марта в Москву из Казани прибыл А. Андреев, который сообщил, что «в Казани сеит и уланы и князи и мурзы и вся земля Казанская великому князю правду учинили, что им от великого князя и от Шигалея царя неотступным быти и до своих животов». 7 апреля Шах-Али был отправлен в Казань, его сопровождал крупный отряд из 3 000 служилых татар, а также князья Д.Ф. Бельский, Д.Ф. Палецкий и дьяк Постник Губин. Часть наиболее непримиримых казанских князей и мурз покинула Казань, «не хотя царя Шигалея». Но многие во главе с сеитом Беюрганом встречали Шах-Али в Василь-городе, а за городом на берегу Волги, как уже было упомянуто выше, хана приветствовало местное население — горные марийцы и чуваши. 8 июня Шах-Али выехал из Василь-города, и через 5 дней он «сел в Казани на царстве». Однако казанцы впустили в город вместе с Шах-Али только 100 «мурз его и князей», но и тех бросили в темницу; остальных «на поле избиша на великом на встрече царя». Д.Ф. Бельский, которому было предписано контролировать действия хана, получил разрешение жить лишь в пределах посада, тем самым он лишился возможности выполнять поставленную перед ним задачу. 1 июля и Д.Ф. Бельский, и Д.Ф. Палецкий, опасаясь за свою дальнейшую судьбу, покинули Казань, «побежаша к Василю граду, к руским украинам, в борзоходных струзех, токмо душами своими, яко же роженны, чтобы едины главы своя унести от напрасныя смерти». Но и Шах-Али был серьезно обеспокоен создавшимся положением: многие казанцы его ненавидели, держали его как пленника, не разрешая даже выехать за пределы города. Лишь князь Чура Нарыков, который, видимо, с недавних пор стал связывать свои надежды со службой московскому государю (до этого, как было показано выше, он принимал активное участие в набегах на русские селения), благодаря своему авторитету смог остудить наиболее горячих казанцев, рвавшихся убить московского ставленника. Именно благодаря покровительству и содействию, оказанному Чурой Нарыковым, Шах-Али сумел покинуть ханство, предварительно устроив резню в Казани. «Токмо болших велмож казанских 20 убил и 20 болших велмож… с собою ухватя и умча». Однако «доброхот царев» Чура Нарыков и его воины, когда те тоже устремились к русской границе, были все-таки перехвачены и казнены[619].

Вскоре под стенами Казани вновь появился Сафа-Гирей со своими шестьюдесятью крымскими соратниками и с многотысячным ногайским войском, посланным князем Юсуфом. Сафа-Гирей заручился поддержкой ногайцев, приняв на себя обязательства: признать свою вассальную зависимость от Юсуфа, не устраивать в Казани репрессий, оставить в заложниках своих жен и детей, выплатить «мангитские доходы», взять мурзу Юнуса, сына Юсуфа, князем в Казань, а также, что особо примечательно, заявлял: «А возму деи Казань, и яз деи Юсуфу да и вам (Юнусу и Али, сыновьям Юсуфа. — С.С.) дам Горную сторону, да и Арскую»[620].

Казанцы не сразу впустили Сафа-Гирея в город. Потребовалось 8 дней осады, чтобы, наконец, открыли ворота «худые люди»; основная часть крупных феодалов, по меньшей мере, прохладно отнеслась к приходу Сафа-Гирея. Став ханом, Сафа-Гирей не выполнил ни одного своего обещания: ногайцы за свою услугу не получили от него ничего, причем хан сумел обманом и хитростью вызволить из плена своих жен и детей; в Казани возобновились репрессии. Ногайские мурзы во главе с Юсуфом настроились на решительную борьбу против коварно обманувшего их хана Сафа-Гирея. Многие феодалы, не согласные с Сафа-Гиреем, смогли спастись бегством. Одни, в том числе сеит Беюрган, князь Костров (Хосров) эмигрировали в Ногайскую Орду, другие, в частности, князья Кулуш, Тереул, Бурнаш, братья Чуры Нарыкова (всего 76 человек) в сентябре 1546 г. прибыли в Москву и поступили на службу великому князю[621].

В результате серьезных политических потрясений 1545–1546 гг., в ходе войн, междоусобиц, репрессий погибло множество людей. Особенно сильно при этом пострадала казанская аристократия. Были устранены из правительства сторонники взвешенной внешней и внутренней политики, а к власти пришли приверженцы агрессивной внешней политики, поставившие страну на грань войны сразу с двумя сильными государствами — Россией и Ногайской Ордой. Кроме того, нескончаемый поток прибывавших в Россию казанских беженцев, который состоял в основном из феодалов, как полагает А.Г. Бахтин, предоставил Ивану IV дополнительные основания для вмешательства во внутренние дела ханства, не говоря уже о том, что в ряды русских войск вошли сотни, а затем тысячи опытных воинов[622].

Эти события серьезно повлияли на политические настроения и соответствующие действия представителей нетатарского населения, включая и марийцев. Жители Горной стороны, опасаясь новых вторжений русских войск, стремились к установлению мирных отношений с Русским государством и отрицательно относились к правлению Сафа-Гирея. Позиция населения Луговой стороны, скорее всего, несколько отличалась. Видимо, именно здесь было наибольшее число сторонников агрессивной внешней политики. Наверное, вовсе не случайно Сафа-Гирей пообещал передать ногайцам Горную и Арскую стороны, а про Луговую не вымолвил ни слова (здесь могла сказаться также относительная географическая удаленность этой части ханства от Ногайской Орды). Не исключено, что именно в годы господства в Казани крымцев на земле луговых марийцев утвердилась белячная система земельных пожалований, призванная, в первую очередь, стимулировать стремление местной знати к сотрудничеству с правительством Сафа-Гирея. Активные контакты с Крымом лидеров повстанческого движения луговых марийцев в 60-е гг. XVI в.[623], вероятно, во многом были обусловлены прежней практикой взаимоотношений с крымской правительственной группировкой в Казанском ханстве.

5. Присоединение горных марийцев к России

Возвращение на ханский престол Сафа-Гирея в августе 1546 г., приведшее к новому витку массовых репрессий, к возникновению угрозы вторжения иноземных войск (русских и ногайских), крайне обострило политическую ситуацию в Казанском ханстве. Наиболее ощутимым этот кризис был в столице, где протекали основные политические события, и на Горной стороне, наиболее уязвимой в военно-стратегическом плане части ханства. Значительная группа местного населения (вероятно, она была преимущественно представлена знатью) добивалась вмешательства Москвы, некоторые даже предпочли эмигрировать в Россию. Предполагалось, что посредством восстановления московского протектората удастся избежать разорительных войн и обеспечить в ханстве относительную политическую стабильность.

6 или 7 декабря 1546 г. в Москву прибыла делегация горных марийцев. В русских летописях содержатся разные сведения о ее составе и полномочиях, и это весьма важно для понимания сути рассматриваемых событий. В Никоновской, Александро-Невской, ряде списков Львовской летописи, в «Летописце начала царств» и Царственной книге сказано, что «прислали к великому князю бити челом горняя черемиса Тугай с товарищи дву черемисинов, чтобы государь пожаловал, послал рать на Казань, а они с воеводами государю служити хотят»[624]. Данное сообщение можно трактовать следующим образом: некий влиятельный человек, очевидно, представитель местной знати, по имени Тугай, возглавивший антикрымскую группировку горных марийцев, отправил в Москву двух своих представителей, чтобы заключить военный союз и организовать совместный поход на Казань. Между тем в Архивской и Львовской списках Львовской летописи указано: «… прислали к великому князю бити челом горняя черемиса Тугая с двумя товарищи черемисинами»[625]. Если следовать этой выдержке, получается, что делегация состояла из трех человек во главе с Тугаем и что она выражала волеизъявление всех горных марийцев. Было бы правильно отдать предпочтение первой формулировке, поскольку, во-первых, она встречается в большинстве идентичных летописных фрагментов, во-вторых, Архивский и Львовский списки имеют относительно позднее происхождение, и переписчики могли просто исказить воспроизводимое ими сообщение.

Разрядные книги дают несколько иную информацию. В них упоминается не Тугай, а сотник Атачик «с товарыщи». Возможно, это означает, что зимой 1546/47 гг. было снаряжено еще одно посольство горных людей (например, в целях подстраховки или, наоборот, из-за отсутствия согласованности действий между различными группами населения Горной стороны). Между текстами разрядных книг 1475–1598 гг. и 1475–1605 гг. есть небольшая, казалось бы, разница, которая существенно влияет на их смысл. Если в первом случае «горные черемисы» и «сотник Атачик с товарыщи» упоминаются вместе, без разделительного союза «и», то во втором — раздельно[626]. А.Г. Бахтин, принимая во внимание последний вариант, предположил, что это в лишний раз свидетельствует в пользу чувашского происхождения Атачика, поскольку, как утверждает В.Д. Димитриев, летописного Атачика можно отождествлять с персонажем чувашского исторического фольклора Анчиком[627]. Правда, нераздельное упоминание об Атачике и о «горней черемисе» позволяет говорить уже о горномарийском происхождении этого сотника. Однако именно удивительная историческая достоверность чувашского предания об Анчике вынуждает нас согласиться с мнением А.Г. Бахтина и В.Д. Димитриева.

Достаточно прочной исторической основой обладает и горномарийское предание об Акпарсе. Как показали исследования К. А. Четкарева, К.Н. Санукова, Г.Н. Айплатова, А.Г. Бахтина, многие сюжеты этого устного народного повествования, включая и рассказ о посольстве в Москву, схожи со свидетельствами письменных источников[628].

Проблема в том, что ни Акпарс, ни его сподвижники Аказ, Ковяж и Яныгит в летописях либо каких-нибудь иных памятниках письменности XVI в. не фигурируют. Тем не менее, как утверждает Г.Н. Айплатов, они — «реально существовавшие люди, а не выдуманные народной фантазией»[629]. Более того, трудно представить, чтобы главы улусов-сотен, территориально примыкавших к Василь-городу[630], где в 1546 г. размещался русский гарнизон, руководимый тремя воеводами[631], оставались безучастными свидетелями массового бегства казанцев в Россию. К тому же горные люди намеревались встретить приглашенных ими русских воинов «за Василем городом»[632], то есть, скорее всего, на земле именно этих горномарийских князей.

Не исключено, что люди Акпарса прибыли в Москву отдельно от посланцев Тугая и Атачика (Анчика), но они не были зафиксированы в письменных источниках, вероятно, в силу того, что осенью и зимой 1546/47 гг. таких делегаций было несколько, и они слились с общим потоком казанских эмигрантов. Нет ничего невозможного в том, что в Москве правительственные чиновники привыкли к делегациям представителей населения Казанского ханства и даже не удосуживались сообщать о них великому князю Ивану IV, который в сентябре-декабре 1546 г. объезжал монастыри Северо-Западной Руси[633]. В.Д. Димитриев даже предположил, что, «судя по преданиям, такие делегации могли бывать в Москве и до 1546 года»[634].

8 декабря 1546 г. Иван IV внезапно прервал свою поездку по монастырям и из Тихвина «к Москве в пол 4 дни перегнал»; в столице он появился 12 декабря в три часа утра. Эта спешка была вызвана тем, что к великому князю поступило сообщение, что на Москву якобы двинулись крымские войска (впоследствии это донесение не подтвердилось) и что «ис Казани Кадыш князь и вся земля прислали к великому князю к Москве трех татаринов с тем, что оне царя казанского Сафа-Кирея в городе Казани осадили, только у него его людей 70 человек»; послы просили поддержать вооруженное выступление[635]. Этого известия нет в официальных летописях, и оно встречается только среди записей мемуарного характера Постниковского летописца (по словам М.Н. Тихомирова, автором этих записей являлось «лицо, хорошо осведомленное и близкое к правительственным кругам»)[636]. Вместе с тем в процитированном летописце нет ни слова о посольстве горных марийцев. Это служит еще одним доказательством в пользу того, что подобных посольств был несколько, и они игнорировались в силу ограниченности их полномочий: все же Горная сторона — это далеко не «вся земля Казанская».

Анализ хронологии событий позволяет заключить, что посольство Кадыша прибыло в Москву либо одновременно с посольством Тугая, либо несколько раньше: в Тихвин сообщение пришло 8 декабря, следовательно, казанские послы прибыли в Москву приблизительно 5–6 декабря (в данном случае учтено время, которое понадобилось Ивану IV для переезда из Тихвина в Москву — три с половиной сутки)[637]. Отождествлять посольства Тугая и Кадыша нельзя, ибо бросаются в глаза совершенно несхожие имена главных челобитчиков, разная этническая принадлежность послов, неодинаковый численный состав делегаций.

Кроме того, были предложены несколько разные планы действий. Горные люди намеревались присоединиться к русским войскам, двинуться к Казани, свергнуть Сафа-Гирея и возвести на престол Шах-Али[638]. Князь Кадыш, уверенный в удачном исходе антикрымского восстания, уже спрашивал Ивана IV, как поступить с Сафа-Гиреем — убить его или выдать русским воеводам, как только те появятся у стен Казани[639]. Тем не менее, и горные люди, и казанские оппозиционеры сходились в целях — устранить крымское засилье, свергнув Сафа-Гирея, и восстановить московский протекторат. Вопрос о вхождении в состав Русского государства ни теми, ни другими не ставился.

А.Г. Бахтин считает, что в 1546 г. на Горной стороне не было восстания[640]. Действительно, нет никаких сведений, говорящих об обратном. По всей видимости, Горная сторона временно очутилась в ситуации безвластия, когда Казань была парализована внутренними распрями. Как следствие, местное население получило свободу для вступления в переговоры с сильным соседним государством, чтобы решить проблему своей безопасности и возвести на престол наиболее приемлемую фигуру, «хорошего царя», каким, видимо, представлялся Шах-Али многим горным марийцам и чувашам.

Вести из Казани, должно быть, вдохновили Ивана IV на принятие решения о срочной отправке войск на помощь московской партии казанских феодалов. Однако в официальных летописях и в разрядных книгах указывается, что в феврале 1547 г. казанский поход состоялся «по челобитью горней черемисы»[641]. Откуда такое чуткое внимание к просьбам представителей Горной стороны при полном, казалось бы, игнорировании заманчивых предложений казанских феодалов-оппозиционеров?

По всей видимости, этот парадокс обусловлен результатами ряда связанных между собой событий зимы 1546/47 гг. Поход русских войск в феврале 1547 г., судя по имеющимся сведениям, состоялся вовсе не по плану, предложенному горными людьми; скорее всего, русские воеводы действовали в рамках челобитья князя Кадыша. Пять полков во главе с воеводой А.Б. Горбатым получили приказ «воевати Луговые стороны», но к самой Казани не приближаться, то есть перед русскими войсками стояла задача военного устрашения, демонстрации своих сил, но этого было достаточно, чтобы поддержать выступление казанской оппозиции. Далее, в походе не участвовал Шах-Али. В результате «черемиса многая Горния стороны пришла было к воеводам, и разведав то, что с воеводами (в ряде списков продолжения Хронографа 1512 г. вместо «с воеводами» написано «своево». — С.С.) царя Шигалея нет, и они поворачивалися назад». Горные люди не были включены в состав прибывших русских войск, но воеводы взяли в качестве заложников «сто человек черемисы» и привезли их в Москву[642]. Словом, русские обошлись с горными людьми не как с союзниками, а, скорее, как с противниками.

Примечательно, что Кадыш и его соратники не ставили вопрос о престолонаследии, если судить по Постниковскому летописцу[643]. Не исключено, что уже тогда московские правительственные круги намеревались провозгласить царем казанским Ивана IV: далеко не случайной является синхронность двух событий — казанского похода зимой 1546/47 гг. и венчание на царство 16 января 1547 г.[644]; уже на следующий день после приезда из Тихвина в Москву (13 декабря 1546 г.) Иван IV начал обсуждать вопросы, связанные с провозглашением его царем[645].

Вероятно, казанские оппозиционеры не думали передавать ханский престол Ивану IV, собственно, на это у него не было прав, он не был Джучидом. Но Москва уже была научена горьким опытом неудачного ханствования Шах-Али в июне-июле 1546 г., и вряд ли ее теперь могло устраивать краткосрочное восстановление протектората. Венчание на царство Ивана IV было серьезной заявкой на присоединение Казанского ханства к Русскому государству. Надо сказать, что ситуация в этом плане была благоприятной: Казань серьезно ослабла от междоусобиц и внешних войн, заметная часть казанцев выступала за усиление московского влияния в ханстве.

Однако, по всей видимости, у Московской Руси пока не было ни тщательно разработанного плана, ни соответствующей подготовки, ни необходимых сил и средств, чтобы использовать слабость Казани для ее окончательного подчинения. Войско, возглавляемое А.Б. Горбатым, ограничилось только разорением Луговой стороны и захватом сотни заложников из числа горных марийцев, возможно, из-за того, что Сафа-Гирею удалось подавить восстание оппозиционеров. Во всяком случае, Кадыш в летописях упоминается среди тех, кто был убит после возвращения Сафа-Гирея на ханский престол[646].

С позиции челобитья князя Кадыша поход А.Б. Горбатого был неудачным. Наоборот, в контексте челобитья горных людей вторжение русских войск в начале 1547 г. выглядит как успешная военная операция разведывательного характера. Пожалуй, именно по этой причине на страницах официальных летописей и разрядных книг нет даже намека на прибытие в Москву казанской делегации в декабре 1546 г. Вероятно, такое освещение событий отвечало высшим государственным интересам: Иван IV должен был начать свое царствование с успешных, победоносных внешнеполитических действий, и придворные писцы сделали все, чтобы не дискредитировать в глазах более широкого круга современников, а также потомков это очень важное политическое мероприятие.

Тем не менее, уже весной (вероятнее всего, в мае) 1547 г. была предпринята еще одна, более решительная попытка организации похода на Казань. Во главе русских полков на этот раз был сам царь и великий князь Иван IV. Однако войскам не удалось даже вступить на территорию ханства. Просчеты организаторов похода были целиком списаны на непогоду: «… и пришла засуха великая и вода в одну неделю стала, а суды великого князя на Москве реке обсушило, и на судах были деланы избы с комнатами»[647].

В результате событий зимы 1546/47 гг. население Горной стороны оказалось в неоднозначном, противоречивом положении. По мнению А.Г. Бахтина, оно «формально сохраняло покорность казанскому хану и в то же время уклонялось от участия в войне против русских»[648]. Дальнейшее усиление военно-политического давления со стороны Русского государства способствовало росту промосковских настроений среди горных марийцев и чувашей.

Как видно из летописей, московские войска продолжали опустошать наравне с другими землями Казанского ханства и Горную сторону. В декабре 1547 — феврале 1548 гг. русские совершили крупномасштабный поход на Казань. Из-за неожиданно наступившего потепления не удалось доставить к стенам города тяжелую артиллерию, а Иван IV был вынужден вернуться в Москву, не добравшись даже до Василь-города. Однако к Казани были отправлены воеводы Д.Ф. Бельский и С.И. Микулинский «со многими людьми» и «с норядом с легким». Близ устья Цивиля к ним присоединились войска, двигавшиеся со стороны Мещеры, которыми формально руководили Шах-Али и астраханский царевич Ядыгар (в будущем последний казанский хан, известный под именем Ядыгар-Мухаммед (1552). Бои под стенами Казани длились 7 дней. Русским не удалось захватить город. Более того, поскольку к Казани были посланы не все собранные войска, можно полагать, что такая цель русскими военачальниками не ставилась. Скорее всего, их намерения сводились к стремлению истощить, ослабить, деморализовать противника. Поэтому были нанесены особенно сильные и жестокие удары по мирным селениям. Московские рати «казанские места многие по Горной стороне и по Луговой и по Арской дорозе и до Камы воевали и полону много имали»[649]. Казанский летописец повествует, что русские воеводы «со многими храбрыми вои… повоеваше многия казанския области, кровью наполниша черемиския поля и земли варварьския побитыми мертвецы»[650].

Ответный поход казанцы совершили в сентябре 1548 г., когда трехтысячное войско (очевидно, марийско-татарское) во главе с Арак (Урак) — богатырем вторглось в Галицко-Костромское Заволжье. В результате сражения на берегу речки Езовки «казанских людей побили воеводы великого князя всех на голову и Арак-богатыря и иных казанских воевод побили, и многих живых к государю прислали»[651].

В марте 1549 г. русским также удалось отразить вторжение отряда в 140 воинов во главе с князем Мамазером. Казанцы разорили несколько селений близ Мурома и вскоре повернули назад. Войска из Мурома, руководимые князем П.М. Щенятевым, «за ними ходили и, дошед их за Кудмою на Костянтиновском поле, побили их на голову и Мамазера князя убили»[652]. Это был последний акт агрессии против Русского государства со стороны независимой Казани. С этого времени Казанское ханство стало лишь обороняться. Примечательно, что отряд князя Мамазера появился в Муромско-Нижегородском крае, беспрепятственно пройдя через всю Горную сторону. Это, как полагает А.Г. Бахтин, является еще одним аргументом в пользу утверждения, что горные люди и в 1549 г. продолжали подчиняться Казани[653].

Не исключено, что набег князя Мамазера был всего лишь отвлекающим действием. Во-первых, трудно не заметить, что этот отряд был слишком малочисленным. Во-вторых, в это же время в Крым тайно было отправлено посольство, чтобы «просити за Казань царева сына Сафа-Киреева», поскольку в конце февраля прежний хан неожиданно скончался («убился в своих хоромах»)[654]. В Казани находился двухлетний сын Сафа-Гирея и Суюмбики Утямыш-Гирей, а также взрослый сын от русской полонянки. Однако казанцы нуждались в «сверсном царе», а им мог стать один из старших сыновей Сафы — Мубарак либо Буляк, жившие тогда в Крыму[655]. Посольство, состоявшее из 20–30 человек, было уничтожено по дороге мещерскими казаками и ногайцами, а письма-ярлыки доставлены в Москву[656]. Один из этих ярлыков сохранился до наших дней. В частности, горные люди фигурируют там в качестве казанских подданных[657].

Тем не менее, в Крым некоторым казанским послам прибыть удалось, однако Сахиб-Гирей «царевича не дал, потому что со царем и великим князем и с нагаи в недружбе»[658]. Более того, крымский хан заключил главного претендента на казанский престол Буляк-Гирея в тюрьму[659]. Казани пришлось провозгласить своим ханом младенца Утямыш-Гирея, регентшей была назначена его мать Суюмбике, но фактически главой правительства стал крымский оглан (улан) Кощак[660]. Против Кощака выступили некоторые казанские феодалы во главе с князем Хосровым (Костровым). Оппозиционеры пытались штурмовать казанскую крепость, где засели крымцы и верные им казанцы. Все атаки были отбиты, и Хосрову пришлось уйти «в Нагаи»[661]. Уже через 15 дней после этого на Казань напали ногайские мурзы во главе с князем Юнусом. Ногайцы стояли под стенами столицы ханства 8 дней, «а в городе наряд пушечной был, и они взяти не могли, заратився, и прочь пошли»[662].

К июлю-октябрю 1549 г. между ногайскими мурзами во главе с бием Юсуфом и Иваном IV фактически был заключен союз против Казани и Крыма. Ногайцы обращались к русскому царю: «Недруга Казани воюем и ты б воевал». Юсуф в письме к Ивану IV предлагал свой план совместных действий по возведению на казанский престол Шах-Али (большинство ногайских мурз было за эту кандидатуру, поскольку с ней связывали свои надежды на восстановление прежних отношений с Казанью). В частности, ногайский бий советовал: «… да сколько ни будет, чюваши, и черемисы, и рзян, и мордвы — всех бы еси с Шигалеем царем х Казани послал»[663]. Данный отрывок некоторыми исследователями воспринят как неоспоримое доказательство того, что Горная сторона не подчинялась Казани[664]. Однако, скорее всего, горные марийцы, чуваши и мордва тут указаны лишь в связи с тем, что ногайский князь знал о симпатиях населения Горной стороны к Шах-Али и антипатии к крымской партии, сосредоточившей в Казани в своих руках всю власть. Юсуф рассчитывал, что все обойдется без серьезных вооруженных столкновений, что удастся посадить на престол Шах-Али путем мирных переговоров на фоне демонстрации горными людьми своих политических настроений.

Тем временем Москва действовала по своему собственному плану, преследуя иные цели по отношению к Казанскому ханству. Еще в 1548 г. был превращен в крупную опорную базу Василь-город. Шестеро воевод (вместо обычных трех) здесь «казанского запасу берегли, которой запас пот Казань изготовлен»[665]. В июне 1549 г. «в казанские места воевать» были отправлены воеводы Б.И и Л.А. Салтыковы[666]. Не известно, какие задачи были поставлены перед этими воеводами; скорее всего, они действовали на Горной стороне.

Ослабление центральной власти, беспрерывная междоусобная борьба в ханстве, оказавшейся к тому же в полной политической изоляции и в состоянии войны на два фронта — все это побуждало Москву нанести окончательный и решающий удар по Казани. В июле 1549 г. после совета с расширенным составом боярской думы Иван IV вынес решение возглавить поход на Казань, намеченный на зиму 1549/50 гг. Осада началась 12 февраля и длилась до 25 февраля 1550 г. 18 февраля был предпринят общий штурм, но казанцы сумели отбиться. В остальные дни противники обменивались плотным артиллерийским огнем и ограничивались мелкими сражениями под стенами города. Кроме этого специально отсылались полки «казанских мест воевати и кормов добывати». Воеводы И.И. Пронский-Турунтай и В.Д. Данилов «по галецкой дороге к засеки посылоны были». Очевидно, на этой засеке были расположены отряды лугомарийских воинов, поскольку Галицкая дорога проходила по Луговой стороне. Подвергались нападениям русских войск и остальные районы, в том числе Горная сторона. Победу одержали казанцы. Помимо умелой организации обороны города, стойкости и героизма ее защитников причиной скорого отступления русских была также теплая и дождливая зима, препятствовавшая ведению активных наступательных действий[667]. В некоторой степени сказывалась оторванность от ближайшей военно-продовольственной базы — Василь-города. Русские понесли огромные потери. Астраханец Шерифи, принимавший непосредственное участие в обороне Казани, в своем письме турецкому султану рассказывает: «Грешные неверные, погибнув таким образом, на двух равнинах крепости лежали пищей для собак, куском для волков и гиен. Не было места, куда можно было бы ступить ногой… Нечестивцев с плохой религией и с извращенными понятиями истребляли, что даже их следы и признаки были вырваны из страниц Времени»[668]. Озлобленные неудачей и тяжелыми потерями русские воины по пути домой уничтожали все, что попадалось в их поле зрения. Казанский летописец описывает это следующим образом: «И возвратися на Русь, Казанскую землю всю почернив и главнею покатив, видя у града напрасное падение многое людий своих»[669]. Несомненно, основной удар пришелся по приволжской части Левобережья и по Горной стороне.

Добравшись до устья Свияги, Иван IV стал обсуждать со своими воеводами и поступившими к нему на службу казанскими феодалами, включая Шах-Али, план строительства крепости близ Казани, «тесноту бы учинити Казанской земле». Было выбрано место, «где быти граду и церквам святым» — Круглая гора, расположенная в 30 километрах от Казани на правом берегу Волги близ устья Свияги[670].

В Москве план постройки города на Свияге был обсужден более детально[671]. По предположению М.Г. Худякова, С.О. Шмидта, С.Х. Алишева, после похода 1549/50 гг. правительственными кругами Русского государства была разработана программа постепенного завоевания и ликвидации Казанского ханства. Согласно этой программе, в первую очередь, намечалось создание мощной военно-продовольственной базы в непосредственной близости от Казани с последующим отторжением от ханства Горной стороны, где и предполагалось строительство русского форпоста[672].

Как было предписано, к весне 1551 г. под Угличем русские плотники, руководимые дьяком И.Г. Выродковым, срубили для будущего города стены с башнями и воротами, церкви и прочие здания, возвели их без всякого фундамента, переметили все сверху до низу, затем разобрали и сплавили вниз по реке Волге[673]. Чтобы обеспечить беспрепятственное строительство крепости на Свияге, в различные улусы ханства и к самой Казани были отправлены войсковые группы. При этом воины получили предписание: «Не щадити ни жен, ни детей, ни старых, ни юных, но всех под мечь клонити»[674].

Полки князя Д.И. Хилкова двигались к Свияжску полем из Мещеры, нападая на селения горных марийцев и чувашей; одновременно из Мещеры вышло 2500 пеших казаков, которые должны были дойти до берега Волги ниже устья Камы, затем «суды поделати да пойти вверх по Волге воевати Казанских мест» вплоть до устья Свияги. Вятчане во главе с Бахтеяром Зюзиным прибыли на Нижнюю Каму. По всем перевозам на Волге, Каме, Вятке были выставлены заставы, «чтобы воинские люди из Казани и в Казань не ездили». Самая крупная и главная группа прикрытия, возглавляемая князем П.С. Серебряным, 18 мая 1551 г., в первом часу дня, под покровом густого тумана, внезапно напала на казанский посад. В результате этой атаки русские «живых поимали, и полону много отполонили, а князей и мурз великых болши ста побили, и многых мелкых людей и жен и робят побили»[675].

24 мая в устье Свияги прибыла основная часть войск и строителей, формально возглавляемая Шах-Али. Сразу же началось возведение крепостных стен[676], одновременно русские воеводы «распустиша воя по улусом казанским воевати»[677]. Однако, согласно Степенной книге, «никто не супротився им, ни вопреки глаголя»[678]. Крепость была возведена в рекордно короткий срок — за четыре недели. При этом доставленного по Волге строительного материала не хватило, поэтому пришлось ввести в дело местные лесные ресурсы[679].

Вначале весть о появлении в устье Свияги русской крепости в Казань пришла в виде слухов, что якобы «малый градец поставлен, зовом гуляй». Впоследствии стало известно, что речь идет о мощном и долговременном фортификационном сооружении, и казанцы «почаша тужити и тосковати»[680].

Боевой дух русских, наоборот, резко вырос. «И от сего прияша вся воя руская, — пишет Казанский летописец, — известно дерзновние на враги своя казанцы и на всю черемису их»[681]. Первый этап крупномасштабной операции по завоеванию Казанского ханства был пройден успешно — крупная крепость на незначительном расстоянии от столицы враждебного государства была построена не только за беспримерно короткий промежуток времени, но еще и с ничтожно малыми потерями — «великого князя людем не велик урон был»[682].

Трудно не заметить, что при строительстве Свияжска использовались такие же методы, что и в ходе возведения Василь-города — выбор места на вражеской территории, прикрытие действиями войсковых групп, ускоренные темпы строительных работ и, наконец, приведение к присяге населения Горной стороны. Конечно, были и существенные отличия: Свияжск гораздо ближе к Казани, нежели Василь-город; если последний — «лукно», небольшая крепость, то первый — «великий град»[683]. Но главная разница — в характере и обстоятельствах привлечения на свою сторону местного населения. Если в 1520-х гг. явно превалировали жесткие, прямолинейные методы, то теперь стали применяться методы более гибкие и продуманные.

Уже на третий день после начала возведения крепостных стен к русским воеводам и Шах-Али стали прибывать «старейшины и сотники горния черемисы»[684]. Они просили, «чтобы их государь пожяловал, гнев свои им отдал, а велел бы им у Свияжского города и воевати их не велел»[685]. В Степенной книге указывается, что жители из близлежащих селений «град делати помогаху, хлеб же и мед и скот и всякую потребу во град привожаху»[686].

Очевидно, основной причиной проявления такой покорности со стороны горных людей было появление на их земле мощной русской крепости с многочисленным гарнизоном в сочетании с крупномасштабными действиями различных войсковых групп практически на всей территории Горной стороны. Конечно, сказались и предыдущие вторжения русских войск, от которых, по всей видимости, Горная сторона страдала сильнее по сравнению с другими частями ханства в силу своего военно-стратегического положения — именно по этой территории обычно продвигались к Казани основные силы русских войск. Значительные масштабы наступления московских войск повлекли за собой бегство многих местных феодалов в Казань[687]. По видимому, именно из-за этого не было оказано серьезного сопротивления вторгшимся войскам. Возможно, таким же образом Горная сторона была брошена на произвол судьбы в 1547/48 и 1549/50 гг. По крайней мере, привычных для предыдущих военных кампаний сражений на Итяковом поле в ходе Казанской войны 1545–1552 гг. уже не было.

На действия представителей населения Горной стороны серьезно повлияло и прибытие на Свиягу вместе с русскими воеводами бывшего казанского хана Шах-Али в сопровождении пятисот татарских феодалов, поступивших на русскую службу. Преднамеренно или нет, но это поддерживало у многих горных людей мнение, что готовится восстановление протектората на условиях вассальной зависимости Казани от Москвы. На самом же деле Москва взяла курс на отторжение Горной стороны от ханства и на непосредственное ее присоединение к своей государственной территории. Как полагает А. Каппелер, между московским правительством и горными людьми возникло взаимное «недопонимание» (Missverstadnis) по вопросу о статусе Горной стороны[688].

Вместе с тем следует указать, что некоторое недопонимание возникло даже у части русских летописцев, например, у автора «Сказания о велицей милости божии, еже всемилостивый бог сотвори на рабе своем благочестивом царе и великом князе Иване Васильевиче, како срачин победи и Казань взя» (по мнению Н.А. Насонова, это был келарь Троице-Сергиева монастыря Адриан Ангелов). В частности, он трактует события мая-июня 1551 г. следующим образом: «Онем же пришедшим к Казани, и по Волзе, и до Камы, и в Каме на многие версты вси пути у казанцев отъяша и Божиею помощию город на Свияге поставиша и в нем церковь во имя пречистые Богородицы славнаго ея Рожества, и церковъ великого чюдотворца Сергия. И видевше нечестивии, яко таково утеснение николи им бываше никогда же, и начаша многие приезжати к воеводам и бити челом, чтоб царь и государь князь великий их пожаловал — дал им царя Шигалея и велел бы им себе служити; воеводы же их послаша к Москве государю бити челом. Царь же государь и великий князь Иван Васильевичь слышал от нечестивых сия и царя им дав Шигалилея, и многими их своими царьскими жаловании издоволи»[689].

Двусмысленный характер носят тексты официальных летописей. Горные люди, согласно им, заявляли, что «государю хотят служити»[690], но то же самое они говорили и в декабре 1546 г.[691] Вскоре (очевидно, с подачи русских свияжских воевод) в Москву к Ивану IV была отправлена делегация от имени горных людей во главе Магметом Бузубовым и Ахкубеком Тогаевым. В своем челобитье горные люди просили, «чтобы им государь гнев свои отдал, а велел бы у Свияжского города быти, и правду государю на том по своеи вере дают, что им от государя и их детем неотступным быти и х Казани от Свияжского города не отложитися никак, и пожяловал бы их государь, в ясакех полехчил и дал бы им жяловалную свою грамоту, как им вперед быти». Как видно, о прямой зависимости от Москвы речи не идет. Примечательно, что в челобитье указаны в основном обязанности: подчиняться указаниям и распоряжениям из Свияжска (а там вплоть до начала нового ханствования, до августа 1551 г., находился Шах-Али), не вступать в союзнические отношения с Казанью, во всем повиноваться Ивану IV (он был сюзереном Шах-Али); за исправное выполнение данных условий предлагалась лишь одна уступка — ослабить податной гнет. Просьба не вести войну с Горной стороной, спрятанная в данном случае во фразу «чтобы им государь гнев свои отдал», тоже была сопряжена с необходимостью выполнения принимаемых на себя обязательств перед русским правительством. Делегация горных людей отправилась на встречу с русским царем как представители покоренного населения и были вынуждены дать согласие на заведомо неравноправные предварительные условия подчинения.

Иван IV согласился с предложениями горных людей, «дал им грамоту жяловалную со златою печятью, а ясаки им отдал на три годы».

Приведение к присяге населения Горной стороны — «князеи и мырз и сотных князеи и десятных и Чювашу и Черемису и Мордву и можяров и тарханов» — осуществляли Шах-Али и свияжские воеводы. Груз обязанностей, как оказалось, увеличился. Иван IV требовал, чтобы горным людям «государю царю и великому князю служити и хотети во всем добра, и от города от Свияжского неотступным быти, и дани и оброки черным людем всякие платити, как их государь пожялует и как прежним царям платили, а полону им Руского никак у собя не держяти, весь ослобожяти». Здесь, как видно, истинное, реальное намерение (платить подати «как их государь пожялует») тут же соседствует с демагогией («как прежним царям платили»). Тем самым было минимизировано встречное условие горных людей о налоговых послаблениях. Помимо этого население Горной стороны получило повеление освободить всех русских полоняников, хотя при этом совершенно ничего не сказано о возвращении из русского плена горных людей.

Несмотря ни на что, русские воеводы продолжали не доверять горным людям. После приведения к присяге населения Горной стороны от Шах-Али и свияжских воевод пришло распоряжение: «Правду есте государю учинили, пойдите же, покажите свою правду государю, воюйте его недруга». Чуваши и горные марийцы немедленно изъявили о своей готовности переправиться на левый берег Волги и атаковать Казань. Через некоторое время собранный наспех крупный вооруженный отряд горных людей появился под стенами столицы ханства на Арском поле, «и вышли к ним все казанские люди, крымцы и казанцы, да с ними билися крепко и от обоих падоша. Казанъцы же вывезли на них из города пушки и пищали да учяли на них стреляти. И горние люди, чюваша и черемиса, дрогнули и побежяли, и убили у них козанцы человек со сто, а с пятъдесят живых поимали». Специально назначенные наблюдатели Петр Туров и Алексей Ершов признали, что «горние люди служили государю прямо». Более того, прибежавшие к Шах-Али и свияжским воеводам участники сражения на Арском поле просили разрешения еще раз атаковать Казань. Возможно, горные люди всерьез намеревались своими силами свергнуть правительство Кощака и возвести на престол Шах-Али. Однако русским воеводам было достаточно убедиться в искренности представителей населения Горной стороны.

Вскоре горные марийцы и чуваши были отправлены в Москву к Ивану IV «жалованье от него слышати за службу». Началось беспрецедентное по своим масштабам и характеру одаривание (по своей сути, это был подкуп) населения Горной стороны, а точнее, его социальной верхушки и, вероятно, также простых воинов. Первыми из рук русского царя получили дары «шубами и деньгами» еще Магмет Бузубов и Ахкубек Тогаев «с товарыщи». Подарки и всевозможные милости посыпались как из рога изобилия. «Горние же люди ездили ко государю во все лето человек по пятисот и по штисот, а государь их жяловал великим жялованьем, кормил и поил у собя за столом. Князеи и мурз и сотных казаков жяловал шюбами з бархаты з золотыми, а иным чюваше и черемисе камчяты и отласные, а молодым однорядки и сукна и шубы бельи, а всех государь пожяловал доспехи и конми и денгами. И видев то государево жялование к себе и страх на собя божиим милосердием и его государевым промыслом, прямити государю почяли и служити правдою и на Луговую сторону ходити воевати и языков добывати. А государево жялование к ним не оскудевает, но паче государь прибавливает, многое множество раздаваше, паче же своих воинов жялуючи, в предних бо летописцех таких расходов не пишет, каково государь жялованье к своим и ко всем приходящим показует»[692]. Если следовать этой выдержке из летописного текста, главными причинами покорности горных людей являлись, с одной стороны, предоставление различных льгот, одаривание знати и воинов («политика пряника»), с другой стороны, мощное военно-политическое давление («политика кнута»). Иначе говоря, русское правительство воспользовалось классическим приемом имперской политики.

Присоединению Горной стороны в некоторой степени способствовало и то, что по сравнению с другими частями ханства она была наиболее тесно связана с Россией в географическом, экономическом, политическом и культурном отношении[693]. Правда, необходимо иметь в виду, что контакты населения Горной стороны с Русским государством в период, непосредственно предшествовавший присоединению, преимущественно были представлены сплошной чередой кровавых вооруженных столкновений; относительно мирные политические, экономические и культурные связи горных марийцев с русскими развивались только до рубежного 1521 г.

Возвращаясь к уже сказанному, следует учитывать, что существовало непонимание горными людьми истинных намерений Москвы — они пребывали в иллюзии, что действия русского правительства направлены на восстановление вассальной зависимости Казани, а отделение Горной стороны от остальной части ханства осуществлено временно[694]. Правда, такой образ мыслей, скорее всего, мог быть присущ социальной верхушке народов Горной стороны. Рядовое ясачное население, скорее всего, было в этом отношении индифферентно, и его, по всей вероятности, устраивало то, что, во-первых, появилась некоторая гарантия прекращения опустошительных войн, во-вторых, на целых три года оно получило освобождение от выплаты податей.

Тем не менее, далеко не все горные люди искренне поддерживали установление русского господства. Многие скрывали свое недовольство и были вынуждены подчиняться своим вчерашним врагам. В частности, А.М. Курбский свидетельствует, что население Горной стороны «хотяще и не хотяще, покоришася»[695]. Не может быть никакого сомнения в том, что в присоединении Горной стороны к Русскому государству определенную роль сыграли причины и обстоятельства как военного, насильственного, так и мирного, ненасильственного характера. Эти факторы взаимно дополнили друг друга, придав при этом вхождению народов Горной стороны в состав России весьма сложный, неоднозначный и противоречивый характер.

Таким образом, тезис о добровольном характере вхождения горных марийцев и других народов Горной стороны в состав Русского государства, господствовавший в советской историографии 1950–80-х гг., не подтверждается фактами. Здесь будет уместно привести справедливые риторические вопросы, поставленные С.Х. Алишевым еще в 1975 г.: «… можно ли говорить о «точном, ясном и добровольном согласии народа» присоединиться к другому феодальному государству? Насколько отражали действия отдельных старшин и их групп настроения и чаяния народных масс?»[696] Действительно, в средневековье «политика считалась личным, семейным, клановым предприятием, религиозным подвижничеством, рыцарской авантюрой, но никак не работой подотчетных населению служащих и его избранных представителей»[697].

Не совсем точно отражает сложную картину рассматриваемых событий и предложенное Р.Г. Кузеевым неадекватное понятию «добровольное» присоединение понятие «мирное» присоединение[698], поскольку, как показано выше, приведение в покорность населения Горной стороны происходило с применением грубой военной силы. На Горной стороне находилось крупное соединение русских войск, которое в начале своего вторжения предприняло карательные действия по отношению к местному населению; Горная сторона оказалась зажатой между тремя городами-крепостями (Свияжск, Васильсурск, Курмыш), одна из которых — Свияжск — была особенно мощной и значимой в военно-стратегическом плане.

По мнению А.Г. Бахтина, вхождение горных людей в состав России произошло мирно, но вынужденно, в целом же присоединение народов Горной стороны носит сложный характер[699]. В значительной мере с данной точкой зрения можно согласиться, особенно это касается тезиса о вынужденном характере присоединения. Однако абсолютно мирным вхождение горных людей в состав Русского государства, как уже указывалось, называть нельзя. Если учитывать еще и события весны 1552 г. на Горной стороне (восстание горных людей после отъезда Шах-Али из Свияжска в Касимов, о котором речь пойдет ниже), по сути дела, можно говорить о завоевании.

Подытоживая, укажем основные причины перехода Горной стороны в состав России:

1) ввод многочисленных русских войск, карательные меры против местного населения, возведение города-крепости Свияжска;

2) бегство в Казань местной антимосковской группы феодалов, которая могла бы организовать сопротивление;

3) усталость населения Горной стороны от опустошительных вторжений русских войск, его стремление установить мирные отношения путем восстановления московского протектората;

4) антикрымские, прошигалеевские настроения горных людей;

5) подкуп местной знати и рядовых воинов, предоставление 3-хлетнего налогового иммунитета (возможно, и иных льгот по особой жалованной грамоте) населению Горной стороны;

6) сравнительно тесные связи народов Горной стороны с Россией в предшествующие присоединению годы.

Присоединение Горной стороны к Русскому государству, осуществленное в мае-июне 1551 г., серьезно повлияло на дальнейшее развитие событий в Среднем Поволжье. Оно в значительной мере предрешило падение Казани и положило начало включению ханства в состав России.

6. Падение Казани и приведение к присяге русскому царю луговых марийцев

6.1. Попытки возвращения Горной стороны в состав Казанского ханства

В результате отторжения Русским государством Горной стороны положение остальной части Казанского ханства стало критическим. Оно усугублялось еще тем обстоятельством, что «люди великого князя Волгою от Василя города и по Каму, а Камою вверх по Вятку, и Вяткою вверх по всем перевозом дети боярские и стрелцы и казаки крепко стоят»[700]. Это была настоящая блокада левобережной части ханства. Более того, Казани, а точнее, правительству Кощака угрожала опасность нового вторжения ногайских войск. Летом 1551 г. мурзы Юнус и Али даже предлагали Ивану IV план совместной осады Казани в целях возведения на престол Шах-Али[701].

Оглан Кощак пытался организовать оборону, однако против этого выступили сами казанцы, которые, по словам Казанского летописца, «глаголюще, яко мы немощны есмя ныне и не силны противитися вои руским, аки неизученные младенцы»[702]. Дело дошло до вооруженных столкновений: «И начяша рознити казанцы с крымцы, и приходила чюваша арская (позднебулгарское тюркоязычное ясачное население Арской стороны. — С.С.) з боем на крымцов: «о чем де не бьете челом государю». Пришли на царев двор и крымцы Кощак-улан с товарыщи с ними билися и побили чювашу». Одновременно началась новая волна массовой эмиграции антикрымской группировки казанских феодалов в Россию. «Видев государево великое жалованье», то есть, получив дары и милости от Ивана IV, князи и мурзы прибывали в Свияжск для несения там службы[703].

Достойно особого внимания то, что в характере действий населения Левобережья и горных людей существенной разницы не прослеживается: та же антикрымская направленность политических настроений, страх перед угрозой войны с сильным соседним государством, вооруженное выступление против собственного, но иноземного по своему основному составу правительства, поездки в Москву представителей знати, стремление к восстановлению московского протектората. Тем не менее, трудно заподозрить левобережных казанцев в желании, пусть даже вынужденном, стать российскими подданными.

Крымские феодалы во главе с огланом Кощаком видели, что власть ускользает из их рук, поэтому они поспешили удалиться за пределы ханства. Однако все 300 крымцев, бежавших вместе с Кощаком, были частью перебиты и утоплены, частью взяты в плен заставой Бахтеяра Зюзина на реке Вятке. Всех пленных, включая и самого Кощака, впоследствии казнили в Москве[704].

В результате последовавших затем московско-казанских переговоров ханом снова был провозглашен Шах-Али. При этом казанцам пришлось пойти на ряд существенных уступок — выдать русским властям Утямыш-Гирея, его мать Суюмбике, всех оставшихся в Казани крымцев; они должны были освободить всех без исключения русских пленных, находившихся на территории ханства, и передать их боярам в устье Казанки. Камнем преткновения оказался вопрос о Горной стороне. И Шах-Али, и вся казанская феодальная верхушка стали настаивать на том, чтобы Правобережье было возвращено в состав теперь уже зависимого от Москвы ханства. Но им было дано понять, что Горную сторону «государь божиим милосердием да саблею взял до их челобитья» и «тому делу инако не быть, что государю бог дал, того ся ему не попустить». У казанцев не было возможности долго дискутировать по этому вопросу, в противном случае могли возобновиться военные действия. В конечном счете, 14 августа 1551 г. «и царь Шигалей и вся земля Казанская на том государю правду дали, что им в Горнюю сторону не вступатися, да и в половину Волги»[705].

Академик М.Н. Тихомиров в свое время совершенно справедливо указал, что «из всех дипломатических актов Ивана Грозного это (отторжение Горной стороны. — С.С.) было один из самых замечательных успехов, ускользнувших, впрочем, от наших историков, несмотря на ясные показания летописей»[706]. Действительно, московскому правительству удалось благодаря целому комплексу мероприятий привлечь на свою сторону основную часть населения Горной стороны и при этом ввести горных людей в заблуждение относительно своего статуса: присягая царю и великому князю Ивану IV, они предполагали не более чем о восстановлении протектората, но на самом деле те стали российскими подданными. Как видно из вышеизложенных событий, даже такой искушенный в политике человек, как Шах-Али, поначалу недопонимал смысла и значения данного политического шага Москвы, хотя и был одним из основных его исполнителей.

Тем не менее, вследствие мощного военно-политического давления со стороны Русского государства ни Левобережье, ни тем более приголубленная льготами и потоком всевозможных даров Горная сторона не решались оказывать открытого сопротивления. Правда, по вступлении на престол Шах-Али стал снова просить у Ивана IV, чтобы тот вернул Правобережье или хотя бы «ясаков з Горние стороны придал, сколко пожялует». Ответ последовал резкий и бескомпромиссный: из Горной стороны «х Казани ни одное денги не отдавывати»[707]. Такая позиция Москвы диктовалась, как полагает А.Г. Бахтин, тем обстоятельством, что «Иван IV рассчитывал не только оставить за Россией стратегически важный плацдарм, позволявший держать под контролем все Поволжье, но и ослабить этим Казанское ханство экономически, лишив его основных поступлений ясака»[708]. Соглашаясь в целом с этим мнением, все-таки необходимо указать, что здесь следовало бы говорить о значительных, а отнюдь не об основных налоговых поступлениях: Левобережье было все-таки «другою половиною болшею земля» казанского хана[709].

Москва пыталась постепенно наращивать свое давление на Казань, чтобы максимально подчинить ее своей власти. Не исключено, что русское правительство, как полагает С.Х. Алишев, усиливая нажим, искало повод для окончательной его ликвидации и присоединения к своей государственной территории[710]. В свою очередь, казанцы прибегали к различными актами неповиновения, что заметно нагнетало обстановку.

В сентябре 1551 г. приставленные к Шах-Али боярин И.И. Хабаров и дьяк И. Выродков донесли Ивану IV, что «казанцы государю в полону не прямят по шертной грамоте, а царь Шигали в том терпит для волнения», и это несмотря на то, что уже в августе было освобождено, если верить летописному сообщению, 60 тысяч русских полоняников[711] (С.Х.Алишев не без оснований полагает, что эти данные завышены в целях пропагандистского характера)[712]. Из Москвы, соответственно, поступило распоряжение освободить всех русских пленных. Более того, Шах-Али теперь должен был позаботиться о том, чтобы превратить Казанское ханство не просто в марионеточное государство, а в некое подобие целиком зависимого от Москвы Касимовского удельного княжества[713].

Недовольные политикой Шах-Али казанские феодалы во главе с князем Бибарсом Растовым стали готовить государственный переворот и налаживать связи с Ногайской Ордой. Заговор был раскрыт, и в конце октября либо начале ноября «царевы князи» и «стрелцы великого князя», охранявшие московского ставленника, убили 70 приглашенных на пир предполагаемых заговорщиков. Многие феодалы, опасаясь за свою жизнь и свободу, эмигрировали в Ногайскую Орду и в Россию[714]. Ненависть казанцев к Шах-Али достигла своего предела. Хан, прекрасно зная об этом, стал настойчиво просить у Ивана IV разрешения покинуть Казань. Свою просьбу он аргументировал тем, что «загрубил есми казанцов добре» и что не может править ханством без Горной стороны; при этом Шах-Али обещал расправиться перед своим отъездом с антимосковской группировкой феодалов и вывести из строя весь имеющийся в столице ханства арсенал огнестрельного вооружения[715].

В начале марта 1552 г. Шах-Али получил соответствующие распоряжения от Ивана IV и тайно покинул Казань, выполнив свое обещание: вывез с собой в Свияжск 84 казанских князей и мурз, а также большие крепостные пушки, испортил находившиеся в городе пищали и порох[716]. Согласно татарской «летописи» конца XVII в., хан «в дуло пушек налил олово, полил водою порох»[717].

Но еще до этого, в январе 1552 г., находившиеся в Москве Муралей (Нур-Али) — князь, Костров (Хосров) — князь и Алимарданазей от имени всей Казанской земли обратились к Ивану IV с предложением, чтобы «царя Шигалея свел с Казани, а дал бы им наместника боярина своего, а держял бы их так же, как в Свияжском городе»[718]. Как полагает С.Х. Алишев, идея замены хана московским наместником была навязана Москвой и выдвинута прорусской группировкой[719]. В ходе переговоров между русским правительством и лидерами казанской эмиграции в Москве был разработан план устройства казанского наместничества, по которому власть передавалась наместнику и местной мусульманской администрации, но прерогатива наделения землями предоставлялась центральной власти.

В целом, по выражению М.Г. Худякова, этот проект «сводился к установлению личной унии между государствами»[720]. Перед Москвой появилась реальная возможность без войны, без громадных человеческих жертв и материальных расходов завладеть Казанским ханством.

Однако в Казани антирусские настроения были слишком сильны, вероятно, они росли по мере увеличения давления со стороны Москвы. Как следствие, 9 марта 1552 г. весь план мирного присоединения ханства к России рухнул в одночасье. Князья Ислам, Кибяк и мурза Аликей Нарыков (вплоть до этого времени они находились на русской службе), опередив назначенного на должность наместника С.И. Микулинского, въехали в город, заперли за собой ворота и сообщили казанцам, что русские собираются всех их перебить. Начались переговоры, однако казанцы не поверили в миролюбивые заверения московских воевод, и русским войскам пришлось вернуться в Свияжск[721]. Можно понять опасения казанцев, ибо намечался ввод в их город значительной группировки русских войск, и они прекрасно помнили об активном участии отряда «стрелцов великого князя» в расправах, учиненных Шах-Али за несколько месяцев до этого; разумеется, не могли быть забыты прошлые войны и конфликты. Надо признать, что немаловажную роль здесь сыграла та группа казанских феодалов, которая своими смелыми и решительными действиями сумела остановить процесс вхождения ханства в состав Русского государства, поднять дух своих соотечественников, настроить их на борьбу за свободу и независимость, и самое главное, ей удалось угадать чаяния и умонастроения народных масс[722].

Временное казанское правительство возглавил князь Чапкын Отучев, который раньше жил в России, «служа самодержцу 5 лет»[723], но теперь всецело встал на сторону противников Москвы. Новое правительство, прежде всего, стремилось восстановить союзнические отношения с Ногайской Ордой и Астраханским ханством, пригласить нового хана, вернуть Горную сторону в состав Казанского ханства. В марте 1552 г. «казанцы изменя государю да и в Нагаи послали царя просити, а Горную сторону стали войною приходити, отводити их от государя». Однако появившийся на правом берегу Волги отряд князя Шах-Чуры и мурзы Шамая был разгромлен самими же горными людьми; «воеводы горних пожяловали, а изменников казнили»[724]. Скорее всего, отпор казанцам был оказан потому, что в Свияжске все еще находился Шах-Али, здесь был многочисленный русский гарнизон во главе с С.И. Микулинским. Горные люди, должно быть, расценивали вторжение казанских войск как опасную авантюру, заведомо обреченную на неудачу.

В конце марта 1552 г. Шах-Али был отозван в Касимов, сразу же после его отбытия от свияжского наместника С.И. Микулинского поступило сообщение, что «горние люди волнуются, многие ссылаютца с казанцы, а во всех правды мало чяют, и непослушание в них великое, а по Цывили верхние люди в город Свиягу не ездят и по грехом пришла немочь великая на государевы люди, цынга и язва, многие померли и иные мрут и больны лежят дети боярские и стрельцы и казаки»[725]. Ослабление русского военного присутствия вследствие вспыхнувшей эпидемии, активные наступательные действия казанцев при отсутствии ответных мер со стороны русских, погрязших к тому же в моральном разложении («безсрамно и безстудно блуд съдевающе с младыми юношами…, оскверняюще и растлевающе богом свобоженых пленников ис поганых рук, благообразных жен и добрых девиц»)[726], отъезд Шах-Али, — все это толкало свияжских татар, горных марийцев, чуваш на антимосковские выступления. Безусловно, сказывался и сложный, противоречивый характер присоединения, к которому различные группы местного населения с самого начала относились неоднозначно и неодинаково.

В апреле Иван IV созвал боярскую думу, где решался вопрос о немедленной организации большого похода на Казань[727]. Намечалось предварительно отправить в Свияжск мощное подкрепление с артиллерией, боеприпасами и продовольственными запасами. Однако тревожные вести из Горной стороны заставляли торопиться, и в ходе приготовлений поступило распоряжение «ити наспех бояром князь Александру Борисовичю (Горбатому. — С.С.) и князю Петру Ивановичю (Шуйскому. — С.С.) на Свиягу с теми людми, которые к ним рано собралися». Были отправлены полки к речным переправам на Волге, Каме и Вятке[728]. Отдельный отряд, руководимый воеводами В.П. Борисовым и Ф.М. Нагим, укрепился «в Чебоксарех»[729]. Скорее всего, здесь речь идет о марийско-чувашско-татарском городище (судя по археологическим данным, это было протогородское торгово-ремесленное поселение)[730] на месте будущего русского города Чебоксары.

Однако эти меры не остановили начавшиеся волнения на Горной стороне. Уже после прибытия полков А.Б. Горбатого и П.И. Шуйского в Свияжск к Ивану IV поступило сообщение, «что все изменили горние люди, а сложилися с Казанью. И приходили к Свияжскому городу на стада воеводцкие и детей боярских на заливы, да стада многие поотгонили по грехом. И посылали за ними казаков Олешку Кобызева с товарыщи, и по грехом казанцы казаков побили и убили 70 человек, да пищали поимали, а немочь по грехом не лехчеет, мрут многие люди». Примерно в это же время был перехвачен казанцами и полностью перебит направлявшийся по Каме к Свияжску «по корм» отряд, состоявший из 30 казаков[731]. К маю 1552 г. практически вся Горная сторона, за исключением Свияжска, Василь-города и, вероятно, Чебоксар, воссоединилась с Казанским ханством. Правда, нельзя целиком отрицать предположение А.Г. Бахтина и В.Д. Димитриева, что повсеместного вовлечения населения Горной стороны в восстание не произошло[732]. Действительно, в источниках нет достаточно ясных указаний на то, что в повстанческом движении участвовали горные марийцы, чуваши, мордва западнее Цивиля. Вместе с тем сообщение о том, что «все изменили горние люди»[733], дает основания полагать, что волнения в какой-то мере охватили и эту часть Горной стороны.

Крупномасштабные карательные операции свияжских воевод против горных людей состоялись, по всей видимости, в июне-июле 1552 г., когда по направлению к Казани уже начали двигаться основные силы русских войск во главе с самим Иваном IV. Вначале «села горние воевали» полки князя С.И. Микулинского. Авангарду русских пришлось вступить в ожесточенное сражение с отрядом восставших. Большие потери были с обеих сторон, в ходе боя пал один из воевод, князь А.Д. Жижемский, но, в конце концов, русские «потоптали горних людей». После этого «горние люди по Свиягу реку вниз и по Волге воеводам добили челом, государю правду дали и к городу Свияжскому пошли и з женами и з детми». Не ясно, о каких горных людях «по Волге» здесь идет речь — только междуречья Волги и Свияги или всей прибрежной полосы Волги в пределах Горной стороны Казанского ханства. Во всяком случае, спустя некоторое время «на досталных горних людей», то есть, по-видимому, в Сурско-Свияжское междуречье отправился отряд во главе с князем П.И. Шуйским. Вскоре «горние люди все государю добили челом и приложилися к Свияжскому городу».

Успеху карательных отрядов во многом способствовало приближение многотысячной армии Ивана IV. Весть об этом быстро облетела всю Горную сторону, и как только русские полки стали переправляться через Суру, представители местной знати и многие участники восстания пришли с повинной к московскому государю. Горная сторона окончательно вошла в состав Русского государства[734].

В некоторой степени события марта-июля 1552 г. на Горной стороне можно расценивать как пролог к Черемисской войне 1552–1557 гг. К тому же в разрядных книгах указано, что войска и С.И. Микулинского, и П.И. Шуйского ходили «воевать в черемису»[735], хотя, разумеется, в восстании принимали участие помимо горных марийцев также свияжские татары, чуваши, возможно, мордва. В данном случае названия «черемисы» и «горные люди» идентичны.

Должно быть, в результате восстания 1552 г. население Горной стороны пришло к выводу о бесперспективности вооруженной борьбы против Русского государства. Согласно переписи 1551 г., проведенной свияжскими воеводами, горные люди могли выставить лишь 12-тысячное войско (в ряде списков «Казанской истории» указывается, что ополчение луговых людей насчитывало 40 тысяч человек) из «луков гораздых стрелцов, кроме мала и стара, не взрославо юнаши, ни стара мужа»[736]. Однако ни 12, ни 40 тысяч воинов было недостаточно, чтобы противостоять гораздо более многочисленной, хорошо оснащенной и организованной русской армии. У населения Горной стороны могли появиться шансы на более успешное вооруженное сопротивление, если бы, во-первых, оказывали существенную помощь войска из Левобережья, во-вторых, имелось в распоряжении горных людей мощное фортификационное сооружение, эквивалентное Казанской крепости. Однако первому мешала Волга и многочисленные русские заставы вдоль нее, второму — опасения казанского правительства, что это повлечет за собой рост местного сепаратизма.

Серьезно препятствовало разворачиванию повстанческого движения на Горной стороне ее стратегическое положение. С самого начала противостояния между славяно-русскими и тюркскими государственными образованиями в Среднем Поволжье эта территория являлась важнейшим плацдармом для обеих враждующих сторон. Хотя Луговая сторона тоже примыкала к русским землям, тем не менее, она представляла собой труднопроходимую местность, изрезанную многочисленными реками и изобилующую бескрайними болотами. Горная сторона была более удобной для прохождения войск — здесь было меньше рек и болот, реже встречались лесные массивы и чаще — поселения людей (это, в свою очередь, способствовало решению и продовольственной проблемы).

Итак, необходимо признать, что Горная сторона, являясь наиболее уязвимой и одновременно важной в военно-стратегическом плане частью Казанского ханства, не могла стать мощным очагом сопротивления московским войскам. Поэтому неудивительно, что восстание горных людей в 1552 г. было быстро подавлено. Справедливости ради надо отметить, что здесь значительную роль сыграли и такие факторы, как льготы и всевозможные дары, предоставленные горным людям в 1551 г., а также давние (в первую очередь, хозяйственные и культурные) связи местного населения с русскими[737]. Вследствие всего вышесказанного основная часть населения Горной стороны стала лояльно относиться к новой власти, не отказываясь и от активного сотрудничества с ней.

6.2. «Казанское взятие»

Когда восстание на Горной стороне было в самом разгаре (конец апреля — начало мая 1552 г.), в сопровождении небольшого отряда ногайской конницы, возглавляемой мурзой Дзенешем, в Казань въехал приглашенный на ханствование астраханский царевич Ядыгар-Мухаммед, бывший в 1542–1550 гг. на службе у русского государя[738]. По летописному сообщению, отряд состоял из 500 человек[739]. Согласно более подробному и, скорее всего, более достоверному донесению посла Семена Тутаева, прибывшего в Москву из Ногайской Орды 15 июня 1552 г., Ядыгар-Мухаммед отправился в Казань без согласия на то ногайского бия Юсуфа; царевича сопровождало «человек с двести», причем большая их часть, переправив Ядыгар-Мухаммеда через Каму, вернулась в степь, а с самим царевичем «пошли в Казань ногаиских людей человек с тритцать»[740]. Казанский летописец тоже указывает, что с Ядыгар-Мухаммедом были «самоволные» ногайцы, правда, при этом дает завышенные данные об их численности — 10 000 человек[741].

Ногайцы не вмешивались в русско-казанский конфликт, хотя, по словам бия Юсуфа, у них была огромная армия в 300 000 первоклассных воинов-наездников[742]. Не действовали на них даже уговоры турецких и крымских послов: «… соединитеся с казанцы во едино сердце, в поможение за Казань на московскаго царя и великаго князя, и паче же за веру нашу древную и великую, яко близ его живуще; и не давайтеся во обиду, мощни бо есте противитися ему». Пропускались мимо ушей зловещие предупреждения: «… в несогласие живуще межю собою изгинете, и орды ваша запустеют»[743]. В 1549–1552 гг. крымско-турецкие послы не менее четырех раз побывали в Ногайской Орде, чтобы убедить ногайцев воевать против России, но всякий раз безуспешно[744]. Исмаил, правитель западной половины Ногайской Орды, даже докладывал Ивану IV о тайных переговорах с Османской империей и Крымом: «Салтан Хандыкерь (турецкий султан. — С.С.) посла прислал, крымскои царь прислал же человека, чтобы нам всем за один Москва воевати. И толко белои князь мне не солжет, и яз их речем не потачю»[745]. Так же поступал и Касай, другой влиятельный ногайский мурза[746]. Бий Юсуф тоже сообщал об этих переговорах, правда, при этом он старался запугать Ивана IV то перспективой заключения союза с Османской империей, то своим многотысячным войском[747]. Однако бий не пользовался безраздельным господством в Ногайской Орде, его власть фактически распространялась только на восточную ее половину. Без помощи со стороны Исмаила Юсуф напасть на русские земли не мог.

Если верить Казанскому летописцу, ногайские мурзы отвечали турецкому султану следующим образом: «Ты, великий царю салтане, пецыся собою, а не нами. И ты убо не царь еси нам и земля нашия не строиши, и нами не владееши, и живеши далече от нас, за морем… И аще не бы наполнял потребою нашю землю московский царь, то не бы могли жити и не единаго дни. И за его добро подобает нам всячески помогати ему на казанцев, за их пред ним великое лукавство и неправду… Не срам бо есть нам покоритися ему и служити — подобен есть он тебе всем богатством и силою»[748]. Действительно, многие ногайские мурзы западной части Орды за невмешательство в казанские дела получали в подарок от Ивана IV шубы, дорогие ткани, доспехи[749]. А мурза Исмаил прямо заявлял: «И толко мне завоеватца, и мне самому ходити нагу, а которые люди и учнут мерети, и тем и саванов не будет»[750].

Помимо обусловленной экономическими причинами промосковской позиции ногайских мурз не позволили реализоваться планам турецких и крымских политиков также старые ногайско-крымские противоречия, которыми, в свою очередь, умело пользовались московские дипломаты. Крымское ханство было основным врагом Ногайской Орды в борьбе за господство над Степью, это обстоятельство вынуждало многих влиятельных мурз искать союза с Москвой[751].

Итак, Ногайская Орда отстранилась от непосредственного участия в действиях, направленных против Русского государства. Некоторую поддержку Казани старалось оказывать Астраханское ханство, однако оно обладало незначительным воинским потенциалом.

Активную антимосковскую политику проводили крымцы, которых поддерживал их сюзерен, турецкий султан. Тем не менее, Крым реально не угрожал существованию Русского государства. Крупномасшатбные военные походы при поддержке янычар и турецкой артиллерии, а также систематические набеги на южные окраины России, конечно, наносили значительный ущерб. Однако решения главной задачи — захвата Москвы и установления вассальной зависимости Русского государства — крымские ханы так и не добились, поскольку у них для этого не хватало сил и возможностей. Уже с 1540-х гг. здесь существовала достаточно надежная система обороны в виде засечных черт, и крымские набеги, как правило, успешно отражались[752]. Крым не мог серьезно влиять на положение дел в Казани (прежде всего из-за значительной географической удаленности друг от друга), и это с отчетливой ясностью показали события 1545–1552 гг., когда и хан Сафа-Гирей, и оглан Кощак были вынуждены действовать без всякой поддержки своей исторической родины.

Османская империя пыталась выступать в качестве координатора действий антимосковских сил — Астраханского, Казанского и Крымского ханств — и подключить к ним Ногайскую Орду. Однако Блистательная Порта была против прочного антирусского союза, поскольку она, как заметил И.Б. Греков, последовательный сторонник тезиса о «турецкой угрозе», «отнюдь не стремилась создавать на территории Восточной Европы такого объединения татарских государств, которое было бы способно противопоставить себя Константинополю»[753]. Не стремились турецкие правители и к приобретению Среднего Поволжья или к установлению над ним своего протектората. Как утверждает С.Х. Алишев, никакими актами и документами это не подтверждается. Более того, Османская империя завязла в войнах с Ираном и европейскими государствами, поэтому она не могла ввязаться в прямой конфликт с еще одним сильным государством — Россией. Примечательно, что С.О. Шмидт указывает, что турецкие султаны, «презирая большинство западноевропейских государей, особенно немецких, с особым уважением относились к московским великим князьям, быть может, даже несколько преувеличивая их силы и возможности»[754].

Усилия турецкой и крымской дипломатии по созданию антимосковского союза больше напоминают болезненную реакцию на мощное наступление России в восточном направлении, которое угрожало существованию тюрко-мусульманских государств Евразии. Именно в этом русле следует понимать содержание письма турецкого султана мурзе Исмаилу, равно как обращение турецкого посла к ногайцам, которое приводит Казанский летописец[755].

В действиях Казани, Крыма и Османской империи против России в конце 1540-х — начале 1552 гг. преобладали оборонительные, а не экспансионистские факторы; в восточной политике Русского государства, наоборот, основную роль играли экспансионистские цели. Справедливости ради надо отметить, что в восточной политике Русского государства оборонительные факторы превалировали в 1534–1545 гг., в период ослабления центральной власти; Казань и Крым в это время, наоборот, в московском направлении своей внешней политики руководствовались, в первую очередь, захватническими планами. А.Г. Бахтин справедливо указал, что «при характеристике внешней политики невозможно отвлекаться от конкретно-исторической обстановки; важно выявить, какой фактор превалировал в ней — оборонительный или экспансионистский», но в то же время он пришел к весьма сомнительному выводу о том, что на востоке и юге Россия вела лишь оборонительные войны[756].

Итак, тезис о тюрко-мусульманской угрозе, которая якобы смертельно нависла над государственной безопасностью России[757], является скорее стремлением оправдать экспансионистские устремления Москвы в восточном направлении, нежели отражением реального факта. Конечно, нельзя полностью отрицать наличие оборонительных задач в рамках наступательных действий Русского государства. Трудно также не согласиться с мнением А.Г. Бахтина, что «русским было еще памятно ордынское иго, имелся даже своеобразный «ордынский синдром», влиявший на политику страны и массовое сознание»[758]. И если разглядывать стремление Москвы к покорению Казанского ханства только сквозь призму государственной обороны, то был бы вполне логичен вывод, что тем самым Русское государство пыталось подстраховаться, уменьшить число врагов на Востоке. И все же русское правительство должно было прекрасно понимать, что захват Казани, присоединение Поволжья лишь еще более осложнит отношения с ногайцами, Крымом и стоявшей за его спиной Османской империей, что, в принципе, в дальнейшем и произошло. Основой восточной политики правительства Ивана IV являлись именно великодержавные, завоевательные, имперские помыслы, которые во многом были обусловлены тем, что в XVI в. Россия превратилась в могущественное государство, с которым было трудно тягаться граничившим с ним татарским государственным образованиям. Иначе говоря, в борьбе за «золотоордынское наследство» преимущество было явно на стороне динамично развивавшегося Московского государства.

Казанское ханство все же не осталось без определенной поддержки со стороны Крыма. В мае 1552 г. в Москве состоялось заседание боярской думы, в которой участвовал и Шах-Али. Было принято решение начать поход на Казань летом, а не зимой, как это практиковалось ранее и как это предлагал Шах-Али. Полем должны были продвигаться основные силы во главе с самим Иваном IV, Шах-Али возглавил речную флотилию, нагруженную продовольственными запасами, осадной техникой и боеприпасами. 16 июня царь Иван IV выступил в поход со своей огромной армией. 19 июня, когда войска дошли до Коломны, стало известно о наступлении крымцев. Через некоторое время выяснилось, что усиленная турецкими янычарами и артиллерией крымская конница, которую возглавил сам хан Давлет-Гирей, осадила Тулу. На помощь тулякам 21 июня были отправлены полк правой руки, передовой полк и часть большого полка. Давлет-Гирей, узнав о приближении войск русского царя, спешно отступил. Впоследствии русские послы так докладывали польским панам о результатах Тульского сражения: «… и крымскому учинилась весть, что государь наш на Коломне, и он тот час побежал назад и пушки и верблюды пометал. А которых людей своих отпустил был в загон по селом, и государя нашего воеводы тулские тех людей всех побили; государь наш за ним не гонял того для, чтобы ему своим ходом казанским не измодчати»[759].

Итак, усилий крымско-турецких войск было недостаточно, чтобы оказать ощутимую помощь Казани. Создается впечатление, как это полагает С.Х. Алишев, «что крымский хан, зная, что для открытого боя с русскими его сил недостаточно, не хотел предпринимать военных действий ради спасения Казани, а хотел только, воспользовавшись отсутствием войск, заняться обычным грабежом»[760].

3 июля русские войска двинулись дальше. При этом они были разделены на две большие группы. Одна из них шла через Владимир, Муром, и руководил ею сам царь; другая группа, которую составили полки, участвовавшие в операции против крымско-турецких войск, двигалась через Рязань и Мещеру, прикрывая основные силы от возможного нападения ногайской конницы.

Через месяц, 4 августа, обе войсковые группы, беспрепятственно пройдя через все Окско-Сурское междуречье, соединились в устье Барыша, притока Суры, под Боранчеевым городищем[761]. Путь до Суры был нелегким. Казанский летописец повествует: «… мнозии же человецы изомроша от солнечнаго жара и от жажды водныя, исхоша бо вся дебри и блата, и малыя реки полския не тецаху путем своим, но мало развие воды в великих реках обреташеся и во глубоких омутех, но тои сосудами, и корцы, и котлы, и пригорщами в час един до суха исчерпаху, друг друга биющи, и угнетающи, и задавляющи»[762]. От жажды и голода русских воинов спасали изредка попадавшиеся местные жители, в том числе и марийцы. Об этом свидетельствует Царственная книга: «Живущии же в тамошних странах черемиса и мордва и прочии, иже преже враждебни, тогда же покаряхуся и приходяще к благочестивому царю великому князю, дающеся во всю его волю государеву, и вся потребная приношаху, хлеб и мед и говяды, ова дарованием, иная же продаваху, и мосты на реках делаху»[763]. Помимо этого к войскам Ивана IV попутно присоединились отряды касимовских и темниковских татар, мордовских воинов, проводниками русских войск были мордвины В. Чуклятев и И. Кельдяев[764].

Вскоре после того как русские появились на берегах Суры, к Ивану IV стали приходить горные люди. Они просили не опустошать Горную сторону в отместку за только что подавленное антимосковское восстание. Русский царь, предпочтя в данном случае «политику пряника» вместо «политики кнута», «их пожяловал, преступки им отдает, и ести зовет и удовляет ествою и питьем, отпущает по их селом, являет им готовым быти с собою государем на Казань». Кроме этого Иван IV велел горным людям «на реках мосты мостити и тесные места чистити по дорозе»[765].

Чуваши, горные марийцы, свияжские татары стали снабжать русских воинов продовольствием, однако эта помощь была отнюдь не безвозмездной. Об этом сообщает А.М. Курбский: «… по странам ездя, добывано купити хлеба и скотов. Аще и зело дорого плачено, но нам было, яко изнемоглым от гладу благодарно; а малвазии и любимых трунков з марцыпаны тамо не воспоминай! Черемисский же хлеб сладостнейший, паче драгоценных калачей, обретеся»[766].

Отказ от возобновления карательных действий, приветливое обращение царя с представителями местной знати, щедрое вознаграждение поставщиков продовольствия — все это, несомненно, усиливало симпатии горных людей к Русскому государству. Не менее существенным аргументом, побуждавшим горных людей поддерживать Ивана IV, было также присутствие на их земле многотысячного русского войска. Поэтому радость местного населения по поводу прихода русских ратников во главе с царем была большей частью притворной. А.М. Курбский впоследствии вспоминал, что «черемиса горняя, а по их чуваша зовомые (князь по пути своего следования к Свияжску в основном контактировал с чувашами-анатри. — С.С.) начаша встречати по пяти сот и по тысяще их, аки бы (выделено нами. — С.С.) радующеся цареву пришествию»[767].

Когда войска Ивана IV находились на подступах к Свияжску, их встретили полки свияжского гарнизона во главе с наместником А.Б. Горбатым. Один из полков (их всего было три, численность одной лишь конницы достигала 15 тысяч) был сформирован из четырех тысяч местных воинов — «многие горние люди, князи и мырзы и казаки и черемиса и чюваша». Судя по сообщению А.М. Курбского, этот полк был набран по добровольно-принудительному принципу «хотяще и не хотяще, покоришася». Встреча ознаменовалась грандиозным пиром: «… и множество у государя ядяху в шатре и по полем дети боярские и горние люди»[768].

В течение 16–23 августа войска Ивана IV переправились через Волгу. 21 либо 22 августа к русскому царю прибыл казанский мурза Камай с семью казаками (остальные двести готовившихся к побегу казаков были задержаны в городе). Он сообщил ценные сведения о последних приготовлениях защитников Казани: хан Ядыгар-Мухаммед опирается на совет во главе с Кулшериф-муллой и настроен на решительную борьбу, город обладает значительными людскими и материальными ресурсами для осуществления обороны, кроме того, за городом, в лесах на засеке, прикрывающей Арскую дорогу, размещается крупная группировка войск, возглавляемая князем Япанчей, мурзой Шунаком и арским князем Евушем[769].

По данным А.М. Курбского, в городе и за городом было примерно по 30 тысяч казанских воинов, включая числившихся в составе группировки Япанчи двух с лишним тысяч ногайцев, присланных бием Юсуфом[770]. Согласно разрядной книге 1475–1605 гг. и Воскресенскому Новоиерусалимскому списку Софийской летописи, в войске Япанчи, помимо казанских и ногайских татар, были также «черемисы и чуваши»[771]. Как полагает А.Г. Бахтин, под черемисами в данном случае могли подразумеваться и луговые марийцы, и южные удмурты, а под чувашами — позднебулгарское (татарское) ясачное население[772]. Казанский летописец называет всех казанских воинов, находившихся за пределами города, «черемисой»[773]. Это не удивительно, поскольку он приписывает к этому этнониму практически все нетатарское ясачное население Казанского ханства. Следовательно, полиэтничным был и состав «ладейной черемисы», базировавшейся неподалеку от русской флотилии, но так и ни разу не вступившей в бой в ходе обороны столицы ханства. Казанский летописец по этому поводу дал такое пояснение: «… а от ладейныя черемисы не брежахуся, не умеют бо битися с Русью на воде»[774]. Отряды лугомарийских воинов, составляя отдельную группировку, также действовали со стороны Галицкой дороги. Они противостояли полку правой руки, возглавляемой П.М. Щенятевым и А.М. Курбским[775].

Известно, что в рядах войск Ивана IV насчитывалось около 150 тысяч человек[776]. По подсчетам А.Г. Бахтина, русские войска превосходили казанские по численности в 2–2,5 раза[777]. При этом Казань сильно уступала по количеству пушек и пищалей. Правда, как у тех, так и у других преобладало холодное оружие над огнестрельным[778]. Но имеющегося в распоряжении обоих войск вооружения вполне хватало, чтобы ежедневно в ходе осады производить эффект одного из крупнейших сражений в мировой истории: «И от пушечнаго и от пищальнаго гряновения, и ото многооружнаго скрежетания и звяцания, и от плача и рыдания градцких людей, и жен и детей, и от великаго крычания, и вопля, и свистания ото обоих вои, и ржания и топота конскаго, яко велий гром и страшен зук далече на руских пределех, за 300 верст, слышашеся. И не бе ту слышати лзе, что друг со другом глаголет, и дымный мрак зелный восхошаше вверх и покрываше град и руская воя вся, и нощь яко ясный день просвещашеся от огня, и невидима быша тма нощная, и день летний яко темная нощь осенная бываше от дымнаго воскурения и мрака»[779].

Боевые действия у стен Казани начались еще до того, как закончилось развертывание русских войск. 25 августа казанцы (5 тысяч конницы и 10 тысяч пехоты) совершили нападение на ертоульный (авангардный) полк, когда тот продвигался к назначенному месту дислокации. На помощь уже расчлененному надвое мощным ударом авангарду вовремя подоспел воевода Д.И. Хилков с детьми боярскими из передового полка. Казанцам пришлось отступить.

В тот же день, как вспоминал А.М. Курбский, «обступихом место и град бусурманский полки християнскими и отняхом ото всех стран пути и проезды ко граду»[780]. Казанский летописец добавляет, что мелкими мобильными группами была опустошена вся местность вокруг Казани, где проживали и марийцы: «… и покрышася ратью поля и горы и подолия, и разлеташася аки птица по всей земли той, и воеваху, и пленяху Казанску землю и область всюде, невозбранно ходяще на вся страны около Казани и до конец ея. И быша убиения человеческая велика, и кровми полияся варварьская земля; блата и дебри, и езера и реки намостишася черемискими костми»[781].

Русские войска не сразу были брошены на штурм крепостных стен, как это обычно практиковалось прежде. В первое время осуществлялось строительство и постепенное передвижение к городу туров, тынов, осадных башен, а впоследствии были прорыты минные галереи под стены крепости. В целом осада Казани 1552 г. отличалась от всех предыдущих тем, что была произведена по всем инженерно-техническим правилам того времени[782].

Первым начал сооружать осадные башни и «туры катити» по направлению к западной части Казанской крепости большой полк. Вечером 26 августа строившиеся осадные сооружения подверглись мощному нападению казанцев. Бои шли всю ночь, но русским все же удалось отбить все атаки. Казанцы понесли значительные потери — были убиты Ислам Нарыков, Башканда Брунцов, Сянчелей-богатырь и многие другие князья и мурзы. При аналогичных обстоятельствах были произведены осадные строительные работы и на других участках. Опоясывание города линией осадных сооружений закончилось в ночь на 30 августа.

28 августа, спустя некоторое время после карательно-заградительной операции русских войск, к активным действиям приступил отряд князя Япанчи. В этот день внезапной мощной атаке подвергся передовой полк, на помощь которому вскоре прибыла часть сил большого полка. Казанцы отступили, тем не менее, удар по рядам осаждающих был достаточно сильным[783]. Такие нападения стали регулярными. Казанский летописец сообщает: «Но злее передних градцких, созади выезжая из острогов лесных, стужаше полком руским черемиса, наезжая на станы, возмущающи в нощи и в день, убивающи от вои и хватающи живых, и стада конская отгоняющи». А.М. Курбский описал, как координировали свои действия казанские войска в городе и за городом: «… егда изнесут на высокую вежу, або иногда на град, на высочайшее месце, хоруговь их, зело великую бусурманскую, и начнут его махать, тогда… ударят со всех стран с лесов, зело грозно и прутко, во устроению полков, бусурманы на полки християнские; а от града во все врата вытекали в тот же час на наши шанцы, и так зело жестоце и храбре натекали, яко и вере не подобно»[784].

Постоянные нападения на тылы русских войск, которые к тому же сопровождались вылазками из города, серьезно мешали осуществлению задач по захвату города. 30 августа, когда закончились осадные строительные работы, на воеводском совещании при царе было принято решение о проведении специальной операции по разгрому группировки князя Япанчи. Крупное соединение численностью в 30 тысяч конницы и 15 тысяч пехоты, которое возглавил князь А.Б. Горбатый, было спрятано в засаду. 31 августа, когда войско Япанчи вышло из леса и принялось преследовать притворно пустившихся в бегство русских воинов, в бой вступили засадные отряды. Казанцы были отсечены от леса, окружены и разбиты; бегущих преследовали до 15 верст. О безвозвратных потерях точных сведений нет. По словам А.М. Курбского, «яко на полтары мили трупия бусурманского множество лежаше». В плен, по разным сведениям, попало от 140 до 1000 человек[785].

Однако и после этого сражения нападения на тылы не прекратились. 6 сентября войсковое соединение А.Б. Горбатого, которое было усилено воинами из царского полка, а также касимовскими татарами, темниковской мордвой и горными людьми, получило задание захватить засеку и острог на Высокой Горе, где базировались основные силы Япанчи, Арск, укрепленные и неукрепленные мирные поселения на Арской стороне, чтобы тем самым ликвидировать опасность нападений со стороны Арской дороги. Операция длилась 10 дней. После взятия в результате ожесточенного сражения хорошо укрепленной Высокой Горы дальнейшие действия войск Ивана IV в основном свелись к жестокой расправе над разбежавшимися казанскими воинами и над мирным населением, в том числе и марийским. Арск был захвачен без боя, поскольку русские «обретоша его пуст покинен». Вслед за этим в разные стороны были направлены мелкие войсковые группы, ведомые опытными проводниками из числа горных людей. В летописях повествуется: «И повоевали Арскую сторону всю, многих людей побили, а жены их и дети в полон поимали и много множество кърестиянского полону свободили. Война их была на полтораста верст поперег, а в длину и по Каму. Села повыжгли и скот их побили и бесчисленое множество скота с собою х Казани пригонили в полки»[786]. Казанский летописец добавляет, что войска Ивана IV «вземше в десять дний великих же и малых острогов 30, в них же збегшеся черемиса во время рати и отбивающися избываху» и «приведоша князей арских 12, и воевод черемиских 7, и земских людей лутчих избравше сотников старейших 300, и всех до 5 000 человек»[787]. Как правило, в этом источнике приводятся сильно завышенные количественные сведения. Видимо, это касается и данных цифр.

Обезопасить тылы московских войск, расположенных к востоку от Казани, благодаря привлечению значительных сил все-таки удалось. Однако продолжали тревожить своими партизанскими действиями луговые марийцы в северо-западном направлении, со стороны Галицкой дороги. Примерно через четыре дня после завершения операции в Арском крае (около 20 сентября) неожиданно мощный удар обрушился на полк правой руки. А.М. Курбский, один их главных воевод этого полка, сообщает, что «собралося черемисы луговыя не мало, и ударили на наши станы задние, в Галицкие дороги, и не мало стад коней наших отграмили». Вероятно, усиление активности казанцев в этом направлении было обусловлено тем, что сюда могла прибыть некоторая часть уцелевших воинов из группировки князя Япанчи. Очевидно, здесь свою роль сыграл и такой фактор, как месть за карательные действия войск Ивана IV. Тем не менее, группировке лугомарийских воинов не удалось достичь заметных успехов, они получили сильный отпор и впоследствии перестали тревожить своими внезапными атаками полк правой руки. А.М. Курбский так завершает рассказ о битве с луговыми марийцами: «Мы же абие послали в погоню за ними трех ротмистров, и за ними других посылочные полки во устроению, засады ради; и угонено их в трех, або в четырех милях, и овых избиша, других живых поимаша»[788].

После разгрома казанских войск, действовавших за пределами города, положение осажденных стало крайне тяжелым. К тому же стало известно, что ногайцы окончательно отказались от участия в обороне Казани[789]. Войска Ивана IV, в свою очередь, получили возможность сконцентрировать все свои силы на выполнение основной задачи, не отвлекаясь на борьбу против полупартизанских группировок.

Положение блокированной со всех сторон и оставшейся без существенной внешней поддержки Казани ухудшилось в крайней степени, когда осаждающие стали производить минные подкопы. Работы по минированию стен Казанской крепости, согласно официальным летописям, осуществлялись под руководством «немчина, именуема Размысла»[790]. По версии Исаака Массы, «мина была устроена искусным инженером Эразмом, по происхождению немцем»[791]. (Вероятнее всего, летописи и И. Масса имеют в виду одного и того же человека). Казанский летописец утверждает, что минировали «фрязи», то есть итальянцы[792]. М.Г. Худяков, ссылаясь на старинное предание, утверждает, что руководителем взрывов крепостных стен был английский инженер по фамилии Бутлер[793]. В преданиях народов Поволжья инициаторами и руководителями подкопов выступают марийцы Акпарс, Акпатыр, Йыланда, Тотар, мордовская девушка Саманька, чуваши Толбай и Урга, знаменитый русский казак Ермак[794]. Безусловно, такое огромное количество различных версий о личности руководителя минных подкопов объясняется тем, что взрывы крепостных стен сыграли важнейшую, ключевую роль во взятии Казани. Скорее всего, наиболее близкими к истине являются сведения официальных летописей, которые, видимо, уточнены И. Массой.

Первый минный подкоп начали рыть еще 31 августа между Аталыковых и Тюменских ворот, со стороны Булака. 4 сентября, уже у Муралеевых ворот, со стороны Казанки, был осуществлен подкоп под тайник, откуда осажденные брали ключевую воду. Взрыв одиннадцати бочек лишил у Казани нескольких защитников, часть крепостной стены, хорошей питьевой воды, а у многих осажденных — веры в победу. Некоторые уже были готовы сдаться, но основная часть защитников города была намерена сражаться дальше и вскоре начались работы по рытью колодцев. Однако вода в них оказалась недоброкачественной, «от тое же воды болезнь бяше в них, пухли и умираху с нее».

Осажденные продолжали делать вылазки и иногда даже добивались некоторых успехов. 25 сентября им удалось на время захватить туры напротив Арских и Царских ворот, был нанесен большой урон живой силе осаждающих. Раны различной степени тяжести получили воеводы М.И. Воротынский, П.В. Морозов, Ю.И. Кашин. Однако силы были неравные, казанцам все же пришлось отступить, а ногайско-казанскому отряду мурзы Дзенеша, вылезшего на туры передового и яртоульного полков, даже не удалось приблизиться к объекту своей атаки.

30 сентября русские прорыли подкопы под тарасы (срубы перед крепостными стенами и рвом, откуда казанцы совершали свои вылазки). «И зажгоша зелие, и взорвало тарасы с людьми казанскими на высоту великую, и с высоты бревна падаша в город и побиша множество татар». В ответ на это казанцы совершили отчаянную вылазку, которая, как оказалось, была последней. В ходе ожесточенного сражения русским удалось захватить некоторые участки крепостной стены, однако по приказу Ивана IV дальнейшее наступление было остановлено, поскольку к штурму были готовы далеко не все полки. Тем не менее, в руках русских осталась часть стены близ Арских ворот.

В течение последующих полутора суток шла подготовка к генеральному штурму: были заполнены рвы землей и деревьями, завершились минные работы, воеводам огласили диспозицию. В последний раз осажденным был предъявлен ультиматум. Парламентерами являлись мурза Камай и группа горных людей. На требование сдать город и выдать всех своих руководителей в обмен на жизнь основной части защитников казанцы ответили решительным отказом[795].

2 октября, «пред самым же солнечным восходом», один за другим раздались два мощных взрыва, от которых образовались большие проломы близ Аталыковых и Ногайских ворот. Со всех сторон на штурм ринулись войска Ивана IV. Надо сказать, что в приступе принимали участие не все воины, которые осаждали город. По свидетельству А.М. Курбского, треть войска прикрывала штурмующих с тыла и держалась в качестве резерва. В частности, горные люди, а также касимовские татары и темниковская мордва во главе с Шах-Али стояли на Арском поле и контролировали Арскую и Чувашскую дороги. Учитывая возможные потери, понесенные в ходе осады, в штурме должно было участвовать около 80–90 тысяч воинов. Правда, во время уличных боев, когда казанцы во главе с Кулшериф-муллой начали оттеснять русских в районе Царевых ворот, Ивану IV пришлось бросить на подмогу половину своего царского полка, насчитывавшего в своих рядах 20 тысяч человек. Даже сам царь был вынужден появиться на коне перед разрушенными стенами, чтобы поднять дух своих воинов. Следовательно, общая численность войск, штурмовавших Казань, могла достигать и 100 тысяч. Защитников Казани после 40 дней изнурительной осады, беспрерывного артобстрела и частых сражений, скорее всего, было гораздо меньше 30 тысяч. В итоге получается четырех- или пятикратное превосходство одних только непосредственных участников штурма над защитниками Казани.

Уже к полудню, несмотря на яростное сопротивление казанцев, город оказался в руках русских. Часть защитников попыталась прорваться за Казанку, в сторону Арска и Галицкой дороги, однако размещавшиеся здесь заградительно-резервные войска и подоспевшие на помощь им штурмовые полки уничтожили большинство отчаянно прорывавшихся сквозь кольцо окружения казанцев, «и немногие утекли, многими ранами ранены».

Все оставшиеся в городе мужчины были истреблены. По версии Псковской I летописи, «высекоша всех татар во граде до 20 000». Женщины и дети были взяты в плен, город подвергся полному разграблению[796].

Неизвестный русский летописец, непосредственный участник взятия Казани, повествует: «Се же мы своима очами видехом, неложно бо есть писание но истинна, нечестивых же убо толико побиша, яко убо внутрь града стене толико мертвых нечестивых онех Казанских татар лежаше, яко з градными стенами сравнитися трупие мертвых, во градных же вратех и во граде яко громады мертвии лежаху, за градом же во рвех и по Казани реце и за Казанию рекою безчисленно множество мертвых бысть»[797].

Генрих Штаден, опираясь на рассказы очевидцев, оставил такую запись: «Жителей убивали, выволакивали и обнаженные трупы складывали в большие кучи. Затем убитым связывали вместе ноги внизу у щиколотка; брали длинное бревно, насаживали на него трупы ногами и бросали в Волгу по 20, 30, 40 или 50 трупов на одном бревне. Так и спускались вниз по реке эти бревна с трупами… Это видел астраханский царь и опасался, как бы и астраханцам не были связаны так же ноги»[798].

М.Г. Худяков так отозвался о расправе русских воинов над казанцами: «Чудовищное избиение жителей взятой Казани составляет одну из самых тяжелых страниц русской истории. Такою колоссальною гекатомбою человеческих жертв закончился «крестовый поход» христолюбивого воинства против казанцев, первое выступление русского государства на путь территориальных завоеваний»[799].

Незавидной была и участь захваченных в плен женщин и детей. Многие из них были проданы в рабство далеко за пределы России. В начале 1553 г. московские дипломаты сообщили литовским панам: «… а иных жонок и девок и робят войско государя нашего продают в иные земли, хто захочет купити»[800].

Личным пленником Ивана IV стал последний казанский хан Ядыгар-Мухаммед, царскими трофеями были объявлены ханские знамена и городские пушки[801]. Царский титул Ивана Грозного наконец-то получил свое реальное содержание: Казань, резиденция наследников Чингизхана, стала владением русского государя. Примечательно, что с точки зрения многих иностранцев, к примеру, Джерома Горсея и Исаака Массы, Иван IV стал царем только после взятия Казани и Астрахани[802]. Даже в русском историческом фольклоре закрепился такой сюжет: Иван IV взял с хана Симеона-Едигея царскую корону, водрузил ее себе на голову, «и в то время князь воцарился и насел в Московское царство»[803]. Конечно, перед нами плод народной фантазии, однако в данном случае мотив воцарения Ивана IV в результате взятия Казани следует из реально существовавшей взаимосвязи между царским титулом Ивана Грозного и покорением Казанского ханства.

6.3. Приведение к присяге Ивану IV луговых марийцев

Иван Грозный пробыл в захваченной Казани чуть больше одной недели — до 11 октября. За это время московские правительственные круги во главе с государем приняли первые меры по организации системы управления Казанью и зависимой ранее от нее территорией. Если следовать воспоминаниям А.М. Курбского, между царскими советниками возник спор по принципиальному вопросу о характере и методах политики в отношении народов, входивших в состав ханства. Большинство сановников рекомендовало Ивану IV оставить в Казани все войско вплоть до весны, ибо «запасов было всякое множество», с той целью, чтобы он «до конца выгубил бы воинство бусурманское и царство оное себе покорив и усмирил землю на веки»[804]. Как полагает А. Г. Бахтин, такие радикальные настроения были присущи значительной части русского воинства; например, с подобным предложением к Ивану IV в свое время обращался И.С. Пересветов[805]. Другая часть сановников, возглавляемая шурином царя и дворецким Даниилом Романовичем Юрьевым-Захарьиным, предлагала Ивану IV покинуть Казань, оставив там только небольшой гарнизон, и решать вопросы взаимоотношения с местным населением мирными средствами[806].

Царь поддержал вторую точку зрения, хотя в начале осады, 25 августа, он писал в Москву, что «зазимовати хотяше тут»[807]. В этой связи вряд ли можно оправдать вывод основных сил русских войск из Среднего Поволжья стремлением обезопасить южные и западные рубежи страны[808]. К тому же в зимних условиях крымские войска, представленные в основном кавалерией, избегали делать набеги из-за отсутствия подножного корма, а с Польско-Литовским государством в это время поддерживались относительно прочные мирные отношения.

По всей видимости, решение Ивана IV о выводе войск было обусловлено, с одной стороны, недооценкой им потенциала антимосковских сил в Казанском крае, с другой стороны, приоритетностью политико-идеологических мотивов при завоевании Казанского ханства. С.М. Соловьев указал: «Надобно перенестись в XVI век, чтоб понять всю силу впечатления, какое производили на современников эти слова: завоевано Татарское царство!.. Завоевание Казанского ханства было первым завоеванием, и, что всего важнее, завоеванием Татарского царства: после многих веков страдания и унижения явился наконец-то царь на Руси, который возвратил ей счастливое время первых князей-завоевателей; понятно отсюда, почему Иоанн IV стал так высоко над своими предшественниками, почему для русских людей XVII века это был самый величественный образ в русской истории, загораживающий собой все другие образы»[809]. Иными словами, в результате взятия Казани Ивану IV и его окружению удалось удовлетворить свои собственные великодержавные, имперские амбиции, а русскому народу — преодолеть «давний комплекс неполноценности», победив и подчинив «былых господ», «золотоордынцев», преемниками которых, с их точки зрения, выступали казанцы[810]. Иван IV и его войско вернулись на родину с убеждением, что они выполнили свою миссию.

Скорее всего, на решение русского царя покинуть Казань серьезно повлияло и то, как местное население отреагировало на рассылку по улусам жалованных грамот: «Чтобы шли ко государю, не бояся ничего; а хто лихо чинил, тем бог мстил, а их государь пожалует, а они бы ясаки платили, якоже и прежним царем».

Первыми, вероятно, еще до 4 октября, к Ивану IV прибыли казаки Шемай и Кубиш, представлявшие Арскую сторону. Они просили прислать «к ним сына боярского, хто бы им сказал царево жяловалное слово, а их собрал, понеже они с страху розбежялися, и они бы учиня государю правду, дав шерть, поехали ко государю». Царь согласился с их предложением и отправил в Арск сына боярского Никиту Казаринова и мурзу Камая. Примерно в это же время «с Луговые стороны также Черемиса пришла ко государю бити челом, и государь их пожяловал».

10 октября, то есть примерно через 6 дней, «приехал Никита Казаринов, да Камай-мурза, а с ними многие арские люди». В результате переговоров Иван IV «черных людей арских пожяловал, а ясаки на них велел имати прямые, как было при Магмеделиме царе, и приказал боярину своему князю Александру Борисовичю (Горбатому. — С.С.), а велел их к шерти привести и ясаки на них имати и во всем их управливати». Подобную же покорность проявили и представители Луговой стороны: «Того же дни луговые люди из Як и изо многих мест ко государю приехали, и бьют челом государю ото всех луговых людей, так же, как и арские, хотят государева жалования. И царь государь их пожяловал по тому же, приказал боярину своему их к шерти приводити и управу чинити, и того дни правду ото всех черных людей дали»[811].

Дополнительные сведения, в частности, о вошедшей уже в традицию компании подкупа местной знати, сообщает Казанский летописец: «Черемиса же луговая досталная вся, сведавше того же дни взятие великого града своего, и изыдоша из острогов своих старейшины их и сотники, кои были не взяты еще. И собравшеся мнозии, приидоша в Казань ко царю самодержцу с великим смирением и покорением, и предашася ему вси, и назваша себе новым царем. Он же возлюби их, и пожалова на обеде своем, накормив их и напоив, и дасть им семена земныя, и коня, и волы на орание, инем же и одеяние дасть и сребрениц понемногу; они же радовахуся о милосердии его. И отпусти их по лесом своим жити без боязни, наказав воеводам, да закажют воем своим не обидети их ничим же»[812].

По всей видимости, московские правительственные круги во главе с Иваном IV надеялись, что падение Казани, гибель наиболее боеспособной части казанских войск, одаривание местной знати, заявление об отказе от карательных акций обеспечат лояльность основной части населения Казанского края по отношению к новой власти.

Правда, вопреки мнению А.Г. Бахтина, в результате переговоров между Иваном IV и представителями местного населения не было принято решения о сокращении норм ясака[813]. Выражение «ясаки на них велел имати прямые, как было при Магмеделиме царе», скорее всего, означает только то, что вводились прямые налоги непосредственно в государственную казну, как это практиковалось при Мухаммед-Эмине (очевидно, имелся в виду период его правления с 1502 по 1518 гг.), а сойюргальное право, которое получило особенно сильное свое развитие при Гиреях, видимо, отменялось. Размеры налогов устанавливались на основе принципа «а они бы ясаки платили, якоже и прежним царям». Иначе говоря, налоги и не возросли и не снизились, но были оставлены на прежнем уровне. С другой стороны, некоторые казанские феодалы, собиравшие налог-ренту, возможно, чрезмерно обирали население, следовательно, такая мера Ивана IV облегчала тяжесть поборов с ясачного населения. Тем не менее, взимание «прямого ясака» не должно было нанести какого-либо ущерба интересам московской казны[814]; более того, даже в случае некоторого сокращения норм ясака финансовые дела русского правительства могли серьезно улучшиться, поскольку до 1552 г. в Москву из Казани поступала лишь небольшая часть местных налогов в виде символической дани[815].

Но все же для русского правительства важнее размеров ясака был сам факт изъявления представителями местного населения своей покорности. Это явствует и из речи Ивана IV, произнесенного вскоре после прибытия в Москву в адрес митрополита Макария: «И божиим милосердием и вашими молитвами изо всех Казанских предел вси земскии людие, арскиа и луговые, нам добили челом и обещалися нам до века дань давати»[816].

Однако тут есть все основания усомниться в истинности утверждения, что в октябре 1552 г. признали свое подданство «земские людие» всех улусов, входивших в состав поверженного ханства. Скорее всего (ранее подобную мысль высказал в одной из своих статей также А.Г. Бахтин)[817], из луговых марийцев это сделали только те, что заселяли территорию, непосредственно примыкавшую к Казани, то есть приказанские марийцы («ончыл марий-влак»). Во-первых, в пользу этого говорит синхронность действий арских и луговых людей, а Арск — это пригород Казани. Во-вторых, трудно не обратить внимание на скоротечность событий; в течение 8 дней (со 2 по 10 октября) произошло следующее: 1) рассылка жалованных грамот по улусам, 2) приезд челобитчиков по получению ими этих грамот, 3) отъезд Никиты Казаринова и Камая-мурзы, 4) их возвращение в Казань вместе с представителями арских и луговых людей, причем после того, как было собрано для ведения переговоров местное население, разбежавшееся и спрятавшееся в результате карательных действий войск Ивана IV. В-третьих, практически невозможно, чтобы в эти события были втянуты, например, уржумские марийцы, поскольку, согласно летописям, от Казани до Уржума было «десять днищь ходу»[818]; между тем на еще большем расстоянии от Казани, нежели уржумские, жили яранские, пижанские, руткинские, ветлужские марийцы, не говоря уже о «дальней черемисе», то есть о восточных марийцах «в башкирских улусах», «за 700 верст от Казани»[819]. Необходимо подчеркнуть, что примерно на одинаковом расстоянии от Казани расположены и река Уржумка, и верховья М. и Б. Кокшаг, где, скорее всего, находились владения сотника Мамич-Бердея[820], впоследствии ставшего одним из самых бескомпромиссных лидеров антимосковского повстанческого движения. В любом случае трудно представить Мамич-Бердея среди тех марийских старейшин и сотников, кто поспешил прибыть в Казань для принесения присяги русскому царю. В-четвертых, в летописях сказано, что 10 октября 1552 г. «ко государю» прибыли луговые люди «из Як и изо многих мест»[821], а не из всех улусов Луговой стороны.

«Место Яки» здесь выделено летописцем особо, возможно, в силу того, что оно являлось центром притяжения местного лугомарийского населения. В пользу этого говорит и то, что в Казанском ханстве существовала Якийская дорога. В частности, в письме ногайских мурз Юнуса и Али Ивану IV от 1551 г., где предлагается план совместной осады Казани, указано: «Да которые их остроги и крепости по Арской дороге, и мы те идучи проломаем, и выжжем, а твоя бы рать Окречскую дорогу, да Нагайскую дорогу, да Якийскую дорогу (выделено нами. — С.С.) отняли»[822]. «Место Яки» — это, скорее всего, приказанская деревня Яки, входившая, согласно данным начала XVII в., в состав Алатской дороги[823] (ныне это деревня Большие Яки приблизительно в 35 километрах северо-западнее Казани на границе между Республиками Марий Эл и Татарстан). Судя по месторасположению Больших Як, Якийская дорога — это известная по русским письменным источникам Галицкая дорога.

Итак, довольствуясь присягой представителей приказанского населения, Иван IV вывел основную часть своей армии из бывшего Казанского ханства. Были оставлены гарнизоны в Казани (примерно 7 тысяч детей боярских, стрельцов и казаков), а также в Свияжске[824] (учитывая соотношение, явствующее из чрезмерно завышенных данных, приводимых Казанским летописцем, — 60 тысяч в Казани, 40 тысяч в Свияжске[825] — можно говорить о 4- или 5-тысячном местном контингенте). Главным воеводой в Казани был назначен Александр Борисович Горбатый, в Свияжске — Петр Иванович Шуйский[826].

11 октября, находясь уже в Свияжске, Иван IV распорядился: «… боярину и воеводе князю Петру Ивановичю горных людей управливати и ясаки имати, и в всем их беречь велел, и горным людем всякую управу велел чинити в Свиазском городе, а луговым и арскым велел управу в Казани чинити; а о смесных делех горним с казанскими государь велел ссылаться воеводам казанским с свиазскими и свиазским с казанскыми»[827]. Воеводы получили широкие полномочия для управления краем, тем не менее, как указывает И.П. Ермолаев, «решение основных проблем необходимо было оставить за царем, за Москвой, чтобы не создавать из Среднего Поволжья еще одно подобие удельного княжества»[828]. Основным должностным лицом во главе всего Казанского края был назначен дворецкий Большого (Московского) дворца шурин Ивана IV Д.Р. Юрьев-Захарьин. Сохранив свое прежнее звание и должность, он получил пост дворецкого Казанского дворца и стал руководить всем делом создания аппарата управления в Казанском крае[829]. Факт изначального слияния этих двух дворцовых ведомств весьма показателен: он в лишний раз указывает на связь царских (имперских) притязаний московской центральной власти с задачей овладения Казанью как резиденцией потомков золотоордынских царей.

Русские воины возвращались на свою родину в тяжелейших условиях. В летописях уже нет никаких упоминаний о помощи со стороны местного населения, словно ратники продвигались по безлюдной и пустынной местности. А.М. Курбский сообщает о массовом падеже коней: «… бо у кого было сто або двесте коней, едва два або три вышли»[830]. Казанский летописец добавляет, что голод не щадил и самих воинов: «И мнози з гладу помроша, не доставше пищи у них, инии же конину и зверину, и мертвечину ядоша»[831].

По прибытии в Москву 8 ноября 1552 г. по указанию Ивана IV были устроены торжества в честь взятия Казани. На пиру в своей Большой палате царь «дарил митрополита и жаловал бояр и всех служивых людей шубами и купками без числа, жаловал за службу по три дни, а роздано казны 48 тысяч»[832].

Перед Москвой стояла задача удержания завоеванного в своих руках. Первоначально принцип этого удержания, с точки зрения И.П. Ермолаева, заключался «в мирном закреплении края за Россией (используя привычные формы управления для народа и сохраняя основные привилегии для верхов господствующего класса при условии отказа его от мусульманской религии) и постепенном превращении Среднего Поволжья с помощью церковной организации как идеологической силы в часть «великой» России»[833].

Однако дальнейший ход событий в Среднем Поволжье заставил внести коррективы в эти принципы, поскольку Москва вскоре после взятия Казани столкнулась с мощным освободительным движением, в котором участвовали как успевшие присягнуть Ивану IV бывшие подданные ликвидированного ханства, так и население периферийных областей, не давшее присяги. Московскому правительству пришлось решать проблему сохранения завоеванного не по мирному, а по кровавому сценарию.

7. Черемисская война 1552–1557 гг. и завершение присоединения Марийского края к Русскому государству

7.1. Начало I Черемисской войны

Антимосковские вооруженные выступления народов Среднего Поволжья после падения Казани принято называть Черемисскими войнами, поскольку в них наибольшую активность проявляли марийцы (черемисы). Наиболее раннее упоминание среди имеющихся в научном обороте источников выражение, близкое к термину «черемисская война», встречается в жалованной оброчной грамоте Ивана IV Д.Ф. Челищеву на реки и угодья в Вятской земле от 3 апреля 1558 г., где, в частности, указано, что владельцы речек Кишкиль и Шижма (под городом Котельничем) «в тех реках… рыбы и бобров не лавливали для казанские черемисы войны и оброку не плачивали»[834].

Черемисская война 1552–1557 гг. отличается от последующих Черемисских войн второй половины XVI в., прежде всего тем, что она носила характер национально-освободительной борьбы и не имела заметной антифеодальной направленности. Более того, антимосковское повстанческое движение в Среднем Поволжье в 1552–1557 гг. является, по своей сути, продолжением Казанской войны, и главной целью его участников было восстановление Казанского ханства.

Для значительной части левобережного марийского населения эта война не была восстанием, поскольку свое новое подданство признали представители только нескольких лугомарийских волостей и сотен, расположенных близ Казани. На самом деле в 1552–1557 гг. находившиеся ранее в конфедеративных отношениях с Казанью «дальние» марийцы вели внешнюю войну против Русского государства и вместе с остальным населением Казанского края отстаивали свою свободу и независимость.

О характере событий 1552–1557 гг. в Среднем Поволжье сложилось несколько точек зрения: 1) сепаратистское выступление казанских феодалов за возрождение ханства, которое лишь на первых стадиях было поддержано рядовыми общинниками[835]; 2) крестьянское восстание, к которой примкнули национальные феодалы, преследуя свои узкоклассовые интересы[836] 3) переплетение антифеодальных выступлений крестьян и своекорыстных устремлений местной социальной верхушки[837]; 4) национально-освободительное движение широких слоев местного населения, организованное и возглавленное знатью[838]. Последняя точка зрения, пожалуй, наиболее точно определяет характер повстанческого движения в Среднем Поволжье в первые пять лет после падения Казани.

Наиболее убедительное объяснение причин, вызвавших антимосковские вооруженные выступления в Казанском крае, дал А.Г. Бахтин. Согласно его выводам, главной причиной являлось стремление поволжских народов отстоять свободу и право жить по-своему. Среди других причин Черемисской войны 1552–1557 гг. А.Г. Бахтиным названы: 1) борьба татарских феодалов и протофеодальной верхушки марийцев и удмуртов за сохранение порядков, существовавших в независимом Казанском ханстве; 2) противостояние в религиозном плане (поволжские народы — мусульмане и язычники — серьезно опасались за будущее своей религий и культуры в целом, поскольку сразу же после взятия Казани Иван IV стал разрушать мечети, возводить на их месте православные храмы, уничтожать мусульманское духовенство и проводить политику насильственного крещения); 3) деятельность ногайской, астраханской, крымской и турецкой агентуры[839]. Среди перечисленных факторов сомнения вызывает последний пункт. Как будет показано ниже, степень влияния тюрко-мусульманских государств на ход рассматриваемых событий в Среднем Поволжье была ничтожной, а в ряде случаев потенциальные союзники своими действиями даже мешали повстанцам.

А.Г. Бахтин подверг справедливой критике расхожее мнение о том, что основной причиной Черемисской войны 1552–1557 гг. был социальный, национальный и культурный гнет. Он пришел к выводу, что «за несколько недель не могло установиться никакого феодального угнетения» и сбор ясака с местного населения явился не причиной войны, а поводом[840]. С утверждением о том, что сбор ясака был лишь поводом к началу восстания, еще в начале 1980-х гг. выступил известный казанский историк И.П. Ермолаев[841].

Тем не менее, первые антимосковские вооруженные выступления в Среднем Поволжье вспыхнули, по всей видимости, еще до начала сбора ясака (см. Карту 5). По приблизительным подсчетам А.Г. Бахтина, свои активные действия повстанцы развернули в конце ноября или даже ранее[842]. Именно тогда отряд лугомарийских воинов соединился с антимосковской группировкой горных марийцев и чувашей, чтобы совершать нападения на вражеские коммуникации. Повстанцы «на Волге побили гонцов и гостей и боярьских людей з запасы». Иван IV получил это известие от васильгородских воевод 20 декабря 1552 г., но приказ о проведении карательной операции он отдал свияжским воеводам, что, очевидно, говорит о том, что в Василь-городе были сосредоточены незначительные воинские силы. По-видимому, в январе 1553 г. воевода Б.И. Салтыков прибыл на Цивиль, чтобы найти и казнить тех, «что с луговыми воровали». В этом ему помогали сохранившие лояльность к новой власти горные люди. Впоследствии Б.И. Салтыков «поимав горных, которые воровали, да иных тут повешал, а иных в город в Свиазской привел да у города перевешал; и всех их казнил 74 человекы»[843]. Имущество казненных было конфисковано и передано пострадавшим[844].

Примечательно, что луговые люди, которые были инициаторами и главными участниками нападений, оказались вне сферы уголовных преследований со стороны русских властей. Конечно, свияжские воеводы, согласно царскому наказу, не имели права вмешиваться в дела казанской воеводской администрации, под формальным ведением которой находилось все Левобережье бывшего ханства. Тем не менее, казанские воеводы, судя по всему, не приняли совершенно никаких мер в связи с данным происшествием. А это было как раз то самое «смесное дело», по которому Иван IV предписал «ссылатися воеводам казанским с свиязскыми и свиазскым с казанскыми»[845]. Очевидно, данное событие свидетельствует в пользу того, что в конце 1552 — начале 1553 гг. луговые марийцы в основной своей массе фактически не были подданными Русского государства, это подспудно признавалось самой Москвой. Именно поэтому в качестве уголовного деяния царской администрацией было признано участие в нападениях на коммуникации горных людей, но не луговых. Действия луговых людей всецело носили внешнеполитический характер. Скорее всего, они рассчитывали не только заниматься обыкновенным грабежом, но и поднять население Горной стороны против Русского государства (такие попытки со стороны луговых марийцев предпринимались неоднократно на протяжении всей Черемисской войны 1552–1557 гг.). Однако Горная сторона, как было показано выше, в силу объективных причин не могла стать мощным очагом движения сопротивления.

Возможно, часть антимосковски настроенных горных людей, в первую очередь, представители знати, перебралась на Левобережье. В пользу этого говорит тот факт, что в ноябре-декабре 1552 г. мурзой Камаем по указанию казанских воевод было подавлено вооруженное выступление на Арской стороне, которое возглавляли «Тугаевы дети с товарыщи»; при этом каратели захватили в плен 38 человек, которые впоследствии были казнены в Казани[846]. Устоялось мнение, что это выступление представляло собой феодальный мятеж, не поддержанный народными массами[847]. Действительно, летописное переложение донесения казанских воевод («а они их на Арьской стороне — и с ними арьские люди — побили») даже позволяет говорить о том, что в карательный отряд влилась часть местного населения — арские люди. Правда, в летописях не зафиксирован социальный статус участников описываемых событий, и разграничение между повстанцами и арскими людьми, выступившими против них, проведено только в политическом плане.

Особый интерес представляет вопрос об этнотерриториальном происхождении «Тугаевых детей». «Тугаевы дети с товарыщи» в летописях выступают под собирательным названием «казанцы», они не «награждены» какими-либо титулами и даже не названы по именам, но зато без труда угадывается имя «отца» зачинщиков вооруженного выступления — Тугай[848]. Трудно не согласится с мнением С.Х. Алишева и А.Г. Бахтина, что летописи не упоминали бы о каких-то «детях», если бы они не были детьми известного московским боярам представителя казанской знати[849]. Подобным же образом русские источники упоминают, скажем, о «Мамич-Бердеевых детях», не поясняя, о каком Мамич-Бердее идет речь, поскольку ясно, что имеются в виду «дети» известного марийского сотника, возглавлявшего повстанческое движение в разгар Черемиской войны 1552–1557 гг.[850] По предположению С.Х. Алишева, «Тугаевы дети» — это «дети» именно того Тугая, который в конце 1546 года отправил своих представителей из числа горных людей в Москву для заключения союза против хана Сафа-Гирея[851]. Учитывая указанные обстоятельства, а также то, что в свое время немало представителей казанской знати круто меняло собственную политическую ориентацию (к примеру, Кель-Ахмет, братья Нарыковы (Чура и Аликей), Чапкын Отучев, мурза Камай и другие), есть все основания согласиться с этой версией.

Итак, с двух неудачных антимосковских вооруженных выступлений — на Волге и на Арской стороне — началась национально-освободительная война народов Среднего Поволжья. Сразу же в этой войне проявились элементы гражданской войны, и этим всячески старалась воспользоваться местная русская администрация. Раскол среди населения Среднего Поволжья наметился не по социальному, а по политическому принципу. Это, пожалуй, во многих отношениях было тяжелым наследием предшествующего периода русско-казанского противостояния. Как тогда, так и в рассматриваемое время населению Казанского края приходилось выбирать между двух зол — или независимость, возможность жить по-своему, но борьба с сильным соседним государством, или покорность, согласие находиться в составе культурно и религиозно чуждого ему государственного образования, но в условиях мира и относительной политической стабильности в регионе.

После разгрома «Тугаевых детей» казанская воеводская администрация приступила к сбору ясака с населения Левобережья. Арская и Побережная стороны не оказали заметного сопротивления, и «дети боярские ясаки собрали сполна и привели к воеводам». Однако из Луговой стороны достаточно долго не было никаких вестей от сборщиков ясака М. Лихорева и И. Скуратова. Лишь 10 марта 1553 г. в Москву пришло сообщение, что «казанские люди луговые изменили, ясаков не дали и ясатчиков, которые ясаки на Луговой избирали, Мисуря Лихорева да Ивана Скуратова побили». Возможно, сборщики ясака забрались в отдаленные улусы Луговой стороны, население которых не признало власть русского царя и не собиралось платить подати и нести повинности в его пользу; если бы действия «ясатчиков» ограничились приказанской территорией, то сбор ясака здесь, скорее всего, прошел бы так же успешно, как на Арской и Побережной сторонах.

Вслед за убийством сборщиков ясака луговые марийцы собрали значительный воинский отряд, вероятно, привлекли на свою сторону также приказанских марийцев и впоследствии вторглись на Арскую сторону. Луговые и арские люди «соединачилися вси с одного и стали на Высокой Горе у засекы». Речь здесь, очевидно, идет о разрушенном к тому времени русскими войсками фортификационном сооружении, которое во время обороны Казани использовалось группировкой Япанчи в качестве опорного пункта. Главный казанский воевода А.Б. Горбатый отправил к Высокой Горе отряд казаков во главе с В. Елизаровым и отряд стрельцов, возглавляемый И. Ершовым. Однако «порознилися розными дорогами стрелцы и казакы, и пришли на них арьскые и луговые люди да их побили на голову пол–400 стрелцов да пол–500 казаков»[852]. По предположению А.Г. Бахтина и В.Д. Димитриева, против повстанцев было послано всего 1000 казаков и стрельцов[853]. Это позволяет говорить о том, что на Высокой Горе было сконцентрировано несколько тысяч казанских воинов. Повстанцы покинули лежавший в развалинах фортификационный комплекс (он состоял из цитадели и системы засек), который к тому же находился в опасной близости от Казани, и обосновались в большой крепости в верховьях реки Меши в 70 верстах от Казани, «хотяше тут отсидетися». Здесь к луговым и арским людям присоединились повстанцы из Побережной стороны[854]. По мнению А.Г. Бахтина, Мешинская крепость стала играть роль временной столицы возрождаемого Казанского ханства[855].

Повстанцы вскоре стали контролировать все Левобережье, за исключением Казани, где все еще находился сильный русский гарнизон, продолжавший, несмотря на осаду, поддерживать связь с метрополией. Однако казанский гарнизон помимо военных тягот начал испытывать на себе лишения вследствие вспыхнувшей в городе эпидемии[856]. Без существенной помощи из Москвы Казань по прошествии нескольких месяцев осады могла бы пасть.

Не останавливаясь на достигнутом, повстанцы принялись действовать против свияжского гарнизона и завлекать на свою сторону горных людей. Согласно сообщению П.И. Шуйского, полученному в Москве 24 марта 1553 г., «приходили на Горнюю сторону арьские люди и луговые, Зен-Зеит да Сарый-богатырь с товарыщи». Против них был послан воевода Борис Иванович Салтыков с детьми боярскими и отрядом горных людей. Казанцы одержали победу; стремительно маневрируя на лыжах («на ртах») на сильно заснеженной местности, они неожиданно напали с разных сторон на войско Б. И. Салтыкова и в итоге «самого Бориса жива взяли, да 36 сынов боярьскых убили да боярьскых 50 человек да 170 человек горных людей убили, а живых взяли 200 человек»[857]. Дальнейшая судьба воеводы Б.И. Салтыкова, участника многих военных операций против казанцев, была трагической. А.М. Курбский сообщает: «И держаша его жива, аки два лета, и потом убиша его, не хотеша его ни на откуп, а ни отмену своих дати»[858]. По словам Казанского летописца, «заведоша его в башкирския улусы, в далную черемису за 700 верст за Казань, и умучиша тамо»[859].

С доспехами, снятыми с тела Б.И. Салтыкова, были отправлены послы к ногайцам. Об этом стало известно в Москве 29 ноября 1553 г. Согласно донесению посла Б. Баимакова, «были у Исмаиля с Луговые стороны Шибаном зовут с таварищи, три человеки. А просили у него на княженье сына его Магмед мирзы». Однако мурза Исмаил отверг просьбу луговых людей, мотивируя это тем, что ему объявил войну крымский хан, «и отпустил их в Казань ни с чем»[860]. В некоторой степени этим послам даже повезло: мурза Исмаил, верный своему союзу с русским царем, совсем иначе обошелся с появившимися в его владениях казанскими беженцами: «… которые казанские люди были у нево, и он тех людеи всех пограбил и жены и дети у них поотнимал»; по словам сторонников бия Юсуфа, Исмаил даже собирался совершить поход на Арскую сторону. Кроме того, Исмаил сорвал поход бия Юсуфа на «государевы украйны», то есть в юго-восточные районы Русского государства. Он говорил Юсуфу, что «твои деи люди торговати в Бухару, а мои люди ходят к Москве. И толко мне завоеватца, и мне самому ходити нагу. А которые люди и учнут мерети, и тем и саванов не будет»[861]. Юсуф был вынужден повернуть свое 120-тысячное войско и отправиться в родные степи. Вскоре между ногайскими мурзами началась кровопролитная междоусобная война, в ходе которой в 1555 г. бием стал Исмаил, признавший впоследствии (в 1557 г.) свою вассальную зависимость от Ивана IV[862]. В силу указанных обстоятельств Ногайская Орда, конечно, не могла поддерживать антимосковское освободительное движение в Среднем Поволжье.

Тем не менее, несмотря на отсутствие внешней поддержки, повстанцы продолжали развивать свой успех. Пользуясь тем, что Москва еще не успела направить в Казанский край дополнительные силы, они не только взяли в осаду Казань, Свияжск и, вероятно, Василь-город, но также стали осуществлять вторжения за пределы бывшего ханства. А.М. Курбский записал в своих воспоминаниях, что казанцы «не токмо на град Казанъский приходяще с великих лесов, но и на землю Муромскую и Новагорода Нижнего наезжают и пленят», что «в оной земле грады новопоставленные, некоторые же и Руской земле, в осаде были от них»[863].

Далее А.М. Курбский пишет, что в Москве состоялось совещание Ивана IV с высшими светскими и духовными сановниками, на которой многие («рада то была богатых и ленивых мнихов и мирских») советовали государю: «… да покинет место казанские и град, и воинство христианское сведет оттуду»[864]. О пораженческих настроениях в правительственных кругах Русского государства и о катастрофическом положении дел московских войск в Среднем Поволжье стало известно в Польско-Литовском государстве. Князь Семен Ростовский в ходе тайных переговоров сообщил литовскому послу: «… а Казани царю и великому князю не здержать, ужжо его покинет»[865].

Однако, в конце концов, возобладала позиция в пользу решительных действий против повстанцев. Еще весной 1553 г., после ледоходного сезона, вниз по Вятке двинулась флотилия Д.Ф. Адашева, состоявшая из вятчан и детей боярских, а вниз по Волге были отправлены казаки. Вскоре обе группировки соединились и взяли под свой контроль речные переправы на Волге, Каме и Вятке. Таким способом они отсекли повстанцев от своих сторонников из Горной стороны и Ногайской Орды. Д.Ф. Адашев также принял ряд карательных мер: «… побивал на перевозех во многих местах казаньскых и ногайских людей, а живых в Казань к воеводам прислал в все лето 240 человек»[866].

В мае 1553 г. были усилены гарнизоны Казани и Свияжска. Сменился главный казанский воевода (теперь им стал князь Ю.М. Булгаков), «на годование» в Казани было назначено 8 воевод (вместо пяти прежних); главным свияжским воеводой остался еще на один год князь П.И. Шуйский, всего же в Свияжске теперь должно было «годовать» 7 воевод (вместо пяти прежних). Войска продвигались к местам своего назначения двумя отдельными группами по три полка в каждой — вначале казанские воеводы и один свияжский во главе с Ю.М. Булгаковым, затем свияжские воеводы во главе с князем И.М. Троекуровым[867].

В источниках нет сообщений о карательных действиях этих полков на Горной стороне, хотя те продвигались к Казани и к Свияжску в боевом порядке. Горные люди в основной своей массе не участвовали в антимосковских выступлениях. По предположению А.Г. Бахтина, это было обусловлено тем, что местное население «получило трехгодичное освобождение от ясака и надежду на политическую стабильность, защиту и законность», поэтому «жизнь под властью русского царя показалась им более привлекательной, чем в составе Казанского ханства»[868]. Дополнительным аргументом, заставлявшим горных людей сохранять лояльность, была реальная угроза новых опустошительных вторжений многотысячной русской армии. По справедливому замечанию В.Д. Димитриева, горные люди выдержали свое обязательство быть верным России «и тем самым избавили себя от массового уничтожения»[869]. Тем не менее, среди горных людей были активные участники сопротивления; правда, их было немного, и они старались действовать скрытно. Обычно, как сообщает летописчик Игнатия Зайцева, повстанцы из Горной стороны вливались в отряды арских и луговых людей и участвовали в блокировании стратегически важных коммуникаций: «А ис Казани проезда было мало, полны многими людьми и зиме, и лете, а немногих людеи, и оне часто побивали их, луговая черемиса да горняя с ними украдом (выделено нами. — С.С.)»[870].

Посланных в мае войск было вполне достаточно, чтобы удержать Казань и Свияжск, и недостаточно, чтобы вести широкомасштабные карательные операции. В течение всей второй половины 1553 г. наблюдалось относительное затишье. По крайней мере, источники не сообщают о каких-либо боевых действиях в это время на территории бывшего Казанского ханства.

7.2. Разгром основных сил повстанцев на Арской и Побережной сторонах

К сентябрю 1553 г. завершилась подготовка крупной карательной экспедиции. Три полка, руководимые опытными военачальниками С.И. Микулинским, И.В. Шереметевым и А.М. Курбским, вышли из Нижнего Новгорода в конце ноября. В Свияжске и Казани к ним присоединились местные воеводы — Ю.И. Кашин, Ф.И. Умной-Колычев, Д.М. Плещеев; в состав карательных войск также вошли касимовские и мещерские татары и мордва, а также служилые татары. Всего царская рать насчитывала в своих рядах более 30 тысяч воинов. Арские, луговые и побережные люди смогли выставить против нее 15-тысячное ополчение, предпочитавшее действовать полупартизанскими методами. Царские воеводы, зная тактику повстанцев, разделили свое войско на три войсковые группы. Основная, наиболее многочисленная группировка, во главе которой был С.И. Микулинский, продвигалась по Арской дороге «на Арской и к Нурме и на Уржум». Группировка князя И.И. Кашина-Сухого была отправлена на Луговую сторону за Ашит и Илеть. Третья группировка, возглавляемая И.М. Хворостининым, действовала на Побережной стороне. Состоялось около двадцати сражений, и «головы з детми боярскими их побивали везде». Карателям удалось захватить Высокую Гору, Арск и город на Меше. Заметное сопротивление оказали лишь защитники Мешинского городка, но в конце концов «город на Меше сожгли и людей в них, немногих застав, побили, а иные из него выбежали, и окрестные тут села все повыжгли и людей повыбили и город до основания разорили». Предположительно, в это же время пал известный по многочисленным марийским, удмуртским, татарским и русским фольклорным произведениям городок Малмыж на реке Вятке, являвшийся резиденцией марийского князя Болтуша (Полдыша). Карательная операция царских войск длилась четыре недели, «а война их была от Казани и по Каму, а от Волги за Ошит и за Оржум и на Илит и под Вятьские волости, от Казани вверх по Каме пол–300 верст, а от Волги к Вятке поперег 200 верст». Погибло более 10 тысяч повстанцев, в том числе и их предводители — Янчура Измаильтянин и Алека Черемисин. Каратели «взяли языков счетных людей шесть тысеч, а всякого полону взяли пятнадцать тысечь». А.М. Курбский так сообщает о результатах операции: «… мало что их осталось… И что их было осталося, те покоряшеся нам».

Однако Луговая сторона не стала изъявлять своей покорности — к воеводам с повинной прибыли представители только Арской и Побережной сторон: «…Усеин-Сеит да Таокмыш-Шихъзяда да Сарый Богатырь и за всю Арьскую сторону и Побережную добили челом, что им государю дань давать и от Казани неотступным быти и до своего живота; и на том въеводам правду дали. И многые люди у въевод были и правду давали, арские и побережные, все без выбора».

Обратно в Казань царские войска прибыли «на масленице», то есть, в начале марта; к «Благовещениеву дни», то есть ближе к концу марта — началу апреля 1554 г. полки С.И. Микулинского вернулись «во отечество со преславною победою и со многими корыстьми». В Москве Иван IV наградил участников похода медалями из золота и различными ценными подарками[871].

Результаты зимней кампании 1553–1554 гг., видимо, в целом устраивали московские правительственные круги. Позднее А.М. Курбский утверждал, что «оттуду начала усмирятися и покорятися Казанская земля»[872]. Но это был взгляд по прошествии нескольких лет, когда уже были известны последствия описанных событий. В равной мере это относится и к упреку Ивана IV в адрес А.М. Курбского, предъявленного в рамках знаменитой переписки между этими историческими лицами: «Егда убо послахом тя в свою вотчину, в Казань, непослушных нам повинити; ты же, в повинных место, невинных нам привел еси, измену на них возложа»[873]. В определенной степени оба оппонента были правы. С одной стороны, действительно, значительная часть арских и побережных людей отошла от участия в повстанческом движении, многие даже стали сотрудничать с новой властью. С другой стороны, не была решена проблема подчинения Луговой стороны, являвшейся главным очагом сопротивления в течение всей Черемисской войны 1552–1557 гг.

По существу царские войска погасили только очередную, правда, наиболее мощную волну повстанческого движения (первая волна — это самые ранние вспышки вооруженного сопротивления в ноябре-декабре 1552 г., вторая — от убийства сборщиков ясака луговыми людьми зимой 1552–1553 гг. до завершения карательной операции в начале 1554 г.). В дальнейшем, как полагает А.Г. Бахтин, наступил последний этап Черемисской войны — период спада и поражения[874]. Однако внутри этого этапа можно выделить еще несколько отдельных волн движения сопротивления, причем все волны получали свое начало на Луговой стороне.

Летом 1554 г. русское правительство почти одновременно приступило к решению двух военно-политических задач в пределах Поволжья — подчинение Астраханского ханства и покорение Луговой стороны. С первой задачей Москва справилась относительно быстро и легко. Действуя в союзе с ногайским мурзой Исмаилом и пользуясь бездействием Крыма, 30-тысчное русское войско 2 июля 1554 г. почти без боя заняло Астрахань. Хан Ямгурчей был свергнут, а на его место возвели московского ставленника Дервиш-Али. Фактически Астраханское ханство, отождествленное русским правительством в целях обоснования завоевания с древней Тмутараканью, было присоединено к России[875].

В контрасте с астраханским походом действия на Луговой стороне не только не дали ожидаемых результатов, но даже едва не привели к потере того, что было достигнуто в результате зимней кампании 1553–1554 гг.

В августе 1554 г. в Москву от нового главного казанского воеводы князя М.В. Глинского поступило сообщение, «что посылали ис Казани на луговых изменников князей казанскых Кебеняка-князя да Кулая-мурзу и всех арских и побережных людей с нагорною, смотрити их службы; а с ними посылали Митку Кушелева». Итак, русские, следуя имперскому принципу «разделяй и властвуй», пытались привести в повиновение луговых марийцев руками только что присягнувших татар, южных удмуртов, приказанских «чувашей», а также горных людей; вероятно, в рядах этой многонациональной армии были и приказанские марийцы. Царская администрация, по-видимому, рассчитывала тем самым, во-первых, нанести поражение луговым людям, но при этом сберечь собственные силы, во-вторых, испытать на верность новых подданных, в-третьих (в идеальной перспективе), деидеологизировать, деморализовать лугомарийских повстанцев, показать им всю бесперспективность и губительность дальнейшего сопротивления, вынудить их к подчинению. Однако русская воеводская администрация просчиталась. «Казанцы солгали, царю государю изменили, на изменников не пошли, сложася с ними, да тех арьскых людей черных, которые государю прямы, побили многых, и на Каме рыболовей побили, и к городу х Казани приходить почали на сенокосов»[876]. Последнее сообщение (о сенокосе) позволяет говорить о том, что описанные события могли произойти в первой половине июля.

Однако лугомарийским воинам и примкнувшим к ним «изменникам» не удалось привлечь на свою сторону все население Арской и Побережной сторон. Значительная часть арских и побережных людей пошла на сотрудничество с царской администрацией, причем не только из-за опасения навлечь на себя новые карательные походы. Определенную роль тут сыграл демагогический прием Ивана IV — введение прямого ясака непосредственно в государственную казну в ущерб сойюргальному праву казанских феодалов и в пользу ясачного населения. Жестокое обращение участников восстания со сторонниками Москвы из числа «арьских людей черных» лишь усиливало противоречия и способствовало дальнейшему развитию элементов социального конфликта.

И все же классовые противоречия не играли определяющей роли в Черемисской войне 1552–1557 гг. Главный казанский воевода М.В. Глинский вполне успешно использовал против одних татарских феодалов других, в то время как среди повстанцев (особенно из Луговой стороны) было немало простых ясачных людей. В октябре 1554 г. в Москву поступило сообщение, что воеводы посылали «на изменников на Кобеулана с товарыщи князей казанских Еналия Чигасова да Еналия Моматова с товарыщи да сотцкого стрелецкого Офонку Бартенева с стрелцы да Иванка Мохнева с жилцы казанскими и с новокрещеными». Повстанцы потерпели очередное поражение, многие их руководители были взяты в плен и казнены. Карателям помогали верные правительству арские и побережные люди. Они вылавливали «многых татар, которые не прямили государю, да иных сами побивали, а иных к воеводам приводили да сами резали их и побивали перед воеводами; и побили их того осению тысящу пятьсот щездесят именных людей, князя да мырзу да сотного князя да лутчего казака». Антимосковские силы Арской и Побережной сторон были практически обезглавлены. Вскоре «арские и побережные люди все укрепилися у государя и ясакы все сполна поплатили»[877]. Так схлынула третья волна антимосковских вооруженных выступлений (июль-октябрь 1554 г.).

7.3. Мамич-Бердей — предводитель лугомарийских повстанцев

Луговая сторона не покорилась и на этот раз. В это время наиболее авторитетным руководителем луговых марийцев становится сотенный князь Мамич-Бердей. По признанию К.И. Козловой и А.Г. Бахтина, это был незаурядный военный предводитель, талантливый организатор и политик[878].

Как утверждает А.М. Курбский, в рядах лугомарийских повстанцев насчитывалось около 20 тысяч воинов, отличавшихся крайней жестокостью[879]. Надо сказать, что в марийское ополчение нередко вливались и женщины. По свидетельству П. Петрея, когда марийцы «идут на неприятеля, вооружаются все, и мужчины и женщины, которые всегда встречают врага с такою же храбростью и отвагой, как и мужчины, стреляют назад и вперед себя в неприятеля, который и обращается в бегство»[880]. Марийские воины предпочитали действовать небольшими мобильными группами и избегали вступать в крупные открытые сражения, ибо им противостояли более многочисленные, лучше вооруженные и организованные русские войска, которым нередко помогала мощная татарская конница. Если следовать выводам К.И. Козловой и Л.А. Дубровиной, марийские сотники и прочие представители знати, возглавлявшие повстанческое движение, опирались на собственную немногочисленную дружину и руководили действиями ополчения[881].

Осенью 1554 г., когда завершилась операция против восставших на Арской и Побережной сторонах, Мамич-Бердей продолжал нападать на коммуникации русских. Д.Ф. Адашев, прибывший в Москву с вестями от казанских воевод, доносил: «… а луговые сотникы Мамичь-Бердей с товарыщи в город не пошли и воруют по-старому на Волге, приходя на суды»[882].

В течение всей осени 1554 г. готовился крупномасштабный поход русских войск «на кокьшашскую черемису». Полки набирались в различных областях Руси и концентрировались во Владимире, Галиче, Устюге Великом, Перми и на Вятке. К русским войскам присоединялись касимовские и служилые татары, темниковская мордва. Поход возглавили князь И.Ф. Мстиславский и дворецкий Казанского дворца Д.Р. Юрьев-Захарьин. О численности войск, отправленных «черемисы воевать на Луговую сторону в Кокшагу», нет никаких сведений. Однако несомненно, что русское правительство в результате этой военной операции рассчитывало привести луговых и северо-западных марийцев в покорность, как это оно сделало накануне в отношении арских и побережных людей.

Операция на Луговой стороне развернулась зимой 1554–1555 гг. Основные силы русских войск спустились вниз по Волге, а затем продвинулись вглубь марийских улусов, к верховью М. Кокшаги и расположились становищем в волости Ошле. Здесь к ним присоединились полки из Галича, возглавляемые И.П. Хирон-Яковлевым. Галичский воевода доложил И.Ф. Мстиславскому и Д.Р. Юрьеву-Захарьину, что он «ходил по многим волостем и воевал», опустошая селения по Ветлуге и Рутке, что «приходила пешая черемиса на лесу на сторожевой полк на князя Василиа Токмакова, и князь Василей, дал бог, их побил на голову». Разделившись на несколько групп, войска Ивана IV разбрелись по всей Луговой стороне, и «была война в волостях в Шумурше да в Хозякове да в Ошли да в Мазарех в обоих да в дву волостех во Оршах, в Малой да в Болшой, да в Биште да в Кукшули, в Сороке, Куншах да Василукове Белаке да Мамич-Бердеевы волости да Килееву волость да Кикину волость да Кухтуял Кокшах, в Болшой да в Малой, и волость Сызаль да Дмаши да Монам да Кимерчи да Улыязы; и в тех волостях от воевод война была и многих людей поимали и побили, и были на Луговой стороне в войне две недели да вышли на Волгу, да х Казани ходили и назад шли Волгою же»[883].

Несмотря на громадные жертвы и разрушения, луговые и северо-западные марийцы не прекратили борьбу за независимость, проявляя чудеса героизма, мужества и упорства. В первую очередь, лугомарийские воины предприняли попытку привлечь на свою сторону арских людей. В феврале 1555 г., сразу же после ухода царских войск, они «приходили на Арскую сторону войною». Однако прежние союзники оказали им мощное сопротивление: «… арьские люди, остроги поделав, от них отбилися, а с ними в острозех были стрелцы царя и великого князя, ис пищалей побивали многих луговых; а луговые воевали села татарские и пошли на Луговую». Очевидно, такая реакция арских татар была вызвана, прежде всего, тем, что они опасались повторения событий зимы 1553–1554 гг. и что на их территории присутствовала значительная группировка наиболее боеспособной части русских войск — стрелецких отрядов.

В то время, когда повстанцы действовали на Арской стороне, вглубь лугомарийской территории неожиданно вторглись горные люди. Это был лыжный военный отряд в 700 человек во главе с русским воеводой Федкой Баскаковым. Они «людей побили и в полон поимали и животину побили и пришли, дал бог, здорово»[884]. Вскоре окончательно схлынула четвертая волна войны за независимость (осень 1554 — март 1555 гг.).

Тяжелые потери обескровили силы повстанцев, хотя и не сломили их волю к сопротивлению. Отряды лугомарийских воинов продолжали совершать нападения на вражеские коммуникации. Русские воеводы, приноравливаясь к тактике повстанцев, принимали контрмеры и добивались заметных успехов. Во второй половине 1555 г. русский посол в Литве Савлук Турпеев так сообщал представителям виленской администрации о положении дел в Среднем Поволжье: «… которые лесные люди на дорога приходя розбивали, и тех сыскав казанские воеводы казнили»[885].

Чтобы еще более обезопасить дороги между Казанью и Москвой и усилить контроль над Горной стороной и примыкающей частью Луговой, русские в июне 1555 г. начали возведение крепости Чебоксары «на Волге на устье Чебоксарки речки для чебоксарския черемисы». На годование были оставлены четыре воеводы. В начале строительных работ место будущего города-крепости освятил первый архиепископ Казанский и Свияжский Гурий[886].

Весной-летом 1555 г. не было крупных сражений между войсками Ивана IV и участниками сопротивления. Но уже 8 сентября был составлен разряд очередного зимнего похода, имевшего целью «воевать луговой черемисы». Возглавили операцию князья А.М. Курбский и Ф.И. Троекуров. К полкам, прибывшим из центральных районов Русского государства, присоединились войска из Казани во главе с Ф.И. Бутурлиным и из Свияжска под руководством С.И. Гагарина[887]. Скорее всего, поход не был удачным. Во-первых, именно эту военную операцию раскритиковал Иван IV в своей переписке с А.М. Курбским: «Егда убо послахом тя в свою вотчину, в Казань, непослушных нам повинити…, никоего же им зла сотворил еси»[888]. Во-вторых, об этом походе нет никаких летописных сообщений. Если бы русские войска действовали более успешно, то летописцы должны были это зафиксировать. В-третьих, даже в мемуарах А.М. Курбского нет ни одного упоминания об этом походе, хотя своему участию в карательной экспедиции зимой 1553/54 гг. автор посвятил не одну страницу. Похоже, войска А.М. Курбского изрядно блуждали в марийских лесах, пытаясь настигнуть повстанцев, а те ловко уходили от кинжальных ударов царских войск, используя особенности своей родной местности (см. Карту 6).

Уже в начале 1556 г. лугомарийские повстанцы добились значительных успехов в своих контрнаступательных действиях. В феврале 1556 г. Мамич-Бердей сумел привлечь на свою сторону все Левобережье. В летописях указано: «Арские люди и побережные государю изменили и стрелцов побили, которые у них были на береженье в посылке с Мамич-Бердеем»[889]. Опорным пунктом и временной столицей казанцев стал Чалымский городок на Побережной стороне[890]. По археологическим данным, этот городок, расположенный на берегу реки Шумбут, правом притоке Камы, «имеет солидные укрепления из трех рядов валов и рвов с общей шириной обороны в 80 м. Рядом с городищем расположены два больших селища. Весь этот комплекс площадью 581 000 м². составляет остатки большого города, состоявшего из посадов-пригородов и цитадели»[891].

А.Г. Бахтин, основываясь на множестве косвенных сведений, полагает, что главной причиной повторного присоединения арских и побережных людей к повстанческому движению мог быть рост произвола и злоупотреблений чиновных и служилых людей в течение двух лет после подчинения русской администрации. Другими, менее значительными факторами, по его мнению, являлись: 1) подготовка комбинированного наступления антимосковских сил в составе Крымского ханства, ряда ногайских мурз, Астраханского ханства и луговых марийцев; 2) деятельность марийской, ногайской и крымской агентуры; 3) приглашение Мамич-Бердеем ногайского (астраханского) царевича Ахполбея[892]. Соглашаясь в определенной степени с этими выводами, можно в то же время утверждать, что немаловажной или даже основной причиной «измены» арских и побережных людей были именно успешные действия лугомарийских повстанцев, доказавших на деле, что с царскими войсками можно успешно воевать. Далее А.Г. Бахтин справедливо утверждает, что выступление арских и побережных людей в целом протекало в рамках борьбы за независимость страны[893].

План общего наступления на Россию не был реализован. Крымские войска отказались от вторжения на южнорусские земли из-за крупномасштабных военных приготовлений русских в этом направлении и вспыхнувшей в Крыму эпидемии. Попытка астраханцев, крымцев и некоторых ногайских мурз восстановить независимость Астраханского ханства обернулась в конечном итоге окончательным присоединением ханства к России и новым витком междоусобной борьбы в Ногайской Орде (Исмаил против прокрымской группировки ногайских мурз во главе с Юсуфовыми детьми)[894].

Не были удачными и действия луговых марийцев. Приглашенный Мамич-Бердеем царевич Ахполбей прибыл с незначительным отрядом воинов (по одним данным — 100, по другим — 300 человек). Этого было явно недостаточно, чтобы усилить ударную мощь повстанческих войск. Более того, Ахполбей и его воины стали беззастенчиво обирать местное население. В итоге Мамич-Бердей решил избавиться от этой обузы. По словам летописца, Ахполбей «не учинил никоторые помочи, и он (Мамич-Бердей. — С.С.) царя убил и всех нагай побил». А.М. Курбский дает более подробные сведения: «… егда разсмотревши, иже мало им прибыли с того царя, убиша его и сущих с ним татар, аки триста, и главу ему отсекоша и на высокое древо взоткнули и глаголали: «Мы было взяли тебя того ради на царство, з двором твоим, да обороняеши нас; а ты и сущие с тобою не сотворил нам помощи столько, сколько волов и коров наших поел: а ныне глава твоя да царствует на высоком коле!»».

Расправившись с ногайцами, луговые марийцы вскоре привлекли на свою сторону арских и побережных людей, затем Мамич-Бердей с 2 000 воинов перебрался на Правобережье, чтобы «отводити от царя и великого князя» горных людей (в первую очередь, своих соплеменников — горных марийцев). Шансы на успех у Мамич-Бердея были: он начал удачную кампанию против русских войск; немалое значение имело отсутствие языкового барьера; наконец, летом 1554 г. истек срок 3-х годичного налогового иммунитета, введенного для населения Горной стороны в мае-июне 1551 г., следовательно, горные люди могли столкнуться с таким же ростом произвола и злоупотреблений представителей царской администрации, как это, вероятно, случилось на Арской и Побережной сторонах.

Тем не менее, этих факторов оказалось недостаточно, чтобы население Правобережья присоединилось к повстанческому движению. Мамич-Бердей и многие его соратники попали в ловушку, устроенную промосковской группировкой горных людей. 21 марта 1556 г. прибыли в Москву «горние люди Алтышь сотник с товарыщи, и привели с собою изменника Мамичь-Бердея лугового сотного князя; а сказывали государю, что приходил Мамич-Бердей их воевати, а с ним было две тысячи человек, и к острогу их приступал и их воевал; и они с ним зговорили, что им с одного с ним изменити, да уверяся с ним да взяли его пити к себе, а с ним человек з двесте, да тех людей всех побили, а его изымав, к государю привели. И царь и государь горних людей пожаловал великим своим жалованьем и всяких им пошлин полегчил»[895].

Как полагает В.Д. Димитриев, владения сотника Алтыша находились в северной части нынешнего Моргаушского района Чувашской Республики, на самой границе с Горномарийским районом Республики Марий Эл[896]. Следовательно, Алтыш был горным марийцем. Вероятнее всего, острог, который осаждал Мамич-Бердей, тоже находился на территории Алтышевой сотни.

По всей видимости, горные люди выступили против Мамич-Бердея вследствие следующих причин: 1) угроза вторжения карательных войск в случае присоединения к повстанческому движению, 2) присутствие значительной группировки царских войск на Горной стороне (в Василь-городе, Свияжске, Чебоксарах), 3) относительно малочисленный состав осаждавших, 4) имперская политика Москвы («кнута и пряника»), к которой приспособились горные люди.

Об окончательной судьбе Мамич-Бердея нет никаких сведений. По предположению А.Г. Бахтина, на допросах марийского сотного князя присутствовали многие влиятельные фигуры Русского государства, в том числе А.М. Курбский и сам Иван Грозный; затем его казнили либо замучили до смерти в застенках[897].

7.4. Окончание I Черемисской войны

После разгрома Мамич-Бердея царские войска перехватили инициативу. В первую очередь, они стали действовать на Арской и Побережной сторонах, поскольку только таким образом можно было разблокировать и обезопасить Казань. В отличие от предыдущих военных кампаний, против повстанцев были брошены не крупные соединения, сформированные в центральных районах Русского государства, а небольшие мобильные отряды, составленные из местных русских гарнизонов и верных русскому царю представителей поволжских народов («новокрещенов и татар»).

В апреле 1556 г. казанский воевода боярин П.В. Морозов захватил Чалымский городок, «повоевал и побил многих и городок съжег и назад здорово пришел». В мае он же повел войска на Арскую сторону. На реке Меше состоялось сражение с повстанцами, которых возглавлял мурза Девляк. Правительственные войска одержали победу, Девляк и многие его соратники были захвачены в плен. «И после того Петр воевал десять ден и все Арские места повоевал и побил многых людей и полоном вывел безчислено много». В июне было предпринято общее наступление казанского гарнизона во главе с П.В. Морозовым и свияжского во главе с Ф.И. Салтыковым в северном направлении, «за Арьское, за Ошит и за Уржум и к Вятке. И не доходили до Вяткы за пядесят верст и воевали безчислено много и полон имали, женъкы да робята, а мужиков всех побивали». В последующем главный казанский воевода П.И. Шуйский возобновил карательные экспедиции, охватившие только что опустошенную территорию. Царские войска «в многих местах воевали и побивали, и Арскую сторону и Побережную до конца в нуже учинили; и досталные все пришли в Казань и били челом за свои вины»[898].

Итак, летом 1556 года арские и побережные люди были вынуждены сложить оружие, пятая волна Черемисской войны (конец 1555 — июль 1556 гг.) схлынула. Вплоть до зимы русские воеводы не решались вести активные наступательные действия в северо-западном направлении, на Луговой стороне; ждали, когда многочисленные реки, болота и озера будут закованы льдом, и передвигаться войскам станет легче.

Тем временем луговые марийцы продолжали оказывать сопротивление. А.М. Курбский свидетельствует, что после расправы с Ахпол-беем и его «двором» они «бьющеся и воююще с нами крепце, аки два лета»[899]. Русские стали предпринимать некоторые оборонительные меры — в 1556 г. обновили фортификационные сооружения в Василь-городе и Галиче[900]. Эти действия оказались вполне своевременными. Они помогли погасить шестую, последнюю волну движения сопротивления (конец 1556 — май 1557 гг.).

Зимой 1556/57 гг. лугомарийские отряды совершили несколько набегов на русские земли — Нижегородское Поволжье, Унженский уезд, окрестности Галича (Соль Галицкая, Воскресенский монастырь)[901]. Вероятно, активность луговых марийцев в западном направлении во многом была обусловлена не только ненавистью ко всему русскому, но и страшным голодом, охватившим этой зимой все Заволжье[902]. В то же время «приходили луговые на Арскые места и на Горнюю сторону в многие места». Однако действия луговых людей не увенчались успехом. В марте-апреле 1557 г. новый предводитель луговых марийцев Ахметек-богатырь вторгся на Горную сторону. Против него выступила войсковая группа князя Иосифа Коврова, состоявший их детей боярских, стрельцов и горных людей. Отряд лугомарийских воинов был разбит, сам Ахметек-богатырь попал в плен[903].

Не ограничиваясь обороной, царские войска совершали ответные рейды вглубь лугомарийской территории. В апреле 1557 г. от казанских, свияжских и чебоксарских воевод поступили сообщения, что «посылают ежеден ис Казани и из Свияги и с Чебоксари на Луговую воевати, и везде, дал бог, воюют и здорово приходят во всю зиму и весну».

Беспрерывные столкновения с войсками Ивана IV, разразившийся голод, перекочевавшая в Марийский край из степей эпидемия, которая уничтожила остатки выживших в кровавой междоусобице ногайцев, полное отсутствие внешней поддержки (даже со стороны арских и побережных людей) — все это в совокупности вынудило луговых марийцев прекратить сопротивление и пойти на переговоры с царской администрацией. В мае 1557 г. представители луговых людей прибыли в Свияжск и стали просить, «чтоб государь пожаловал их, вин их отдал и учинил в холопстве, как и горних людей, и ясак велел имати, как прежние цари имали». В ответ на это Иван IV отправил «стряпчего своего Семена Степановича Ярцова» с распоряжением луговых людей «пожаловати, вин их отдати и х правде привести». В Казани присягу дали «Енебяк с товарищи», а также западные башкиры, которые одновременно заплатили и ясак; в Свияжске — «луговые сотцкые Абыз с товарищи»; в Чебоксарах — «Мамичь-Бердеевы дети и Кака сотцкой и все досталные люди». Непосредственно в улусы (волости) Луговой стороны приводить к присяге «черных людей» были отправлены сын боярский Образец Рогатый и Данил Чюлков. Впоследствии С.С. Ярцов, прибыв в Москву, доложил, «что луговые люди все содиначилися и царю и государю добили челом и всею землею все люди правду дали, что им неотступным быти от царя и государя во векы и их детем и ясаки платити сполна, как их государь пожалует». Вместе со стряпчим к Ивану IV «приехали от всей земли бити челом сотные князи… Казимир да Кака да Янтемир с товарищи. И царь и великий князь их пожаловал, вин им отдал и грамоту жаловалную дал, как им государю вперед служити»[904].

Эта жалованная грамота утеряна, о ее содержании можно только догадываться. Например, Ивана IV мог выполнить просьбу луговых марийцев, чтобы их «учинил в холопстве, как и горных людей», то есть уравнять статус Луговой стороны со статусом Горной. Скорее всего, население Луговой стороны получило определенные льготы. По предположению А. Каппелера, такие льготы продолжали действовать вплоть до 1570 г.[905] Более того, как показал А.Г. Бахтин, своим ожесточенным сопротивлением во время Черемисской войны 1552–1557 гг. луговые марийцы отстояли право на известную «автономию» в составе России[906].

7.5. Черемисский феномен

XVI век был своеобразным «звездным» веком марийцев (черемисов). Именно в это столетие в Европе произошел «взрыв» информации о марийском народе — до этого о нем на Западе почти никто ничего не знал. Даже в русских письменных источниках марийцы стали упоминаться гораздо чаще, нежели в прежние годы. Чем объяснить этот резкий рост интереса к народу, на которого не обращали внимания ни в эпоху «великого переселения народов», ни в период монголотатарского господства в Восточной Европе?

Очевидно, марийцы находились на периферии этих вех истории, играли незначительную, а потому незаметную роль. Совсем другое дело — XVI век, когда черемисы проявили себя как активных участников противостояния между новым, динамично развивавшимся Русским государством и конгломератом тюрко-мусульманских государств, возникших на обломках Золотой Орды, в первую очередь, Казанским ханством, в составе которого они находились. В связи с этим Н.И. Костомаров заявлял, что «подвластные татарам черемисы — самое свирепое из финско-татарских племен, населявших восток нынешней Европейской России»[907]. Другой российский историк XIX века Г.И. Перетяткович утверждал, что марийцы «по обширности занимаемой ими страны и по своему участию в войнах Казани с Москвой занимают выдающееся положение»[908]. В начале ХХ века С.Ф. Платонов даже больше подчеркивал «черемисскую», нежели татарскую опасность для восточных русских окраин в XV–XVI веках[909].

«Черемисский феномен» заключается в определяющей, главной роли марийцев в повстанческом движении народов Среднего Поволжья во второй половине XVI века. Действительно, из всех народов бывшего Казанского ханства луговые марийцы наиболее яростно противодействовали завоевателям, что даже позволяет говорить о «черемисском феномене». По мнению А.Г. Бахтина, разгадка этого феномена кроется в уникальности социально-политического строя средневекового марийского общества: как правило, народы на этапе разложения родоплеменных и становления классовых отношений (данный этап принято называть «военной демократией») обладают повышенной воинственностью[910]. Военно-демократические порядки в средневековом марийском обществе явились той средой, где были заложены имманентные импульсы к набегам. Имущественное расслоение рядовых общинников, хозяйственная деятельность которых затруднялась недостаточно благоприятными природными условиями и невысоким уровнем развития производительных сил, приводила к тому, что многие в поисках средств для удовлетворения своих материальных потребностей начинали все большей мере обращаться за пределы своей общины. Знать, тяготевшая к дальнейшему увеличению богатства и своего социально-политического веса, тоже стремилась за пределами общины найти новые источники обогащения и усиления своей власти. В связи с этим возникала солидарность двух различных слоев общинников, между которыми формировался «военный союз». Поэтому власть марийских «князей» наряду с интересами знати все еще продолжала отражать и общеплеменные интересы.

Кроме того, луговые марийцы пользовались значительной самостоятельностью благодаря равновесию сил между Русским государством и Казанским ханством, но как только этот баланс был нарушен, возникла реальная угроза утраты марийцами независимости, права жить по-своему и того мира, в котором они жили; «стремясь защитить свой мир, марийцы упорно боролись против всего, что ассоциировалось с завоевателями». Дополнительными обстоятельствами, способствовавшими, согласно точке зрения А.Г. Бахтина, ожесточенному и длительному сопротивлению, являлись значительный военный потенциал левобережных марийцев и слабость экономической базы, что исключало Луговую сторону из числа привлекательных для феодальной эксплуатации областей[911].

Соглашаясь в основном с данными выводами, все-таки необходимо указать, что тезис о слабости экономической базы Луговой стороны справедлив лишь отчасти, поскольку многие марийские земли восточнее Малой Кокшаги входили в ранг житниц Казанского края[912]. Слаборазвитой в экономическом плане была западная и северозападная части Луговой стороны (кокшайский и ветлужский бассейны), однако примечательно, что частновладельческое (помещичье, дворцовое и монастырское) русское землевладение впоследствии стало распространяться именно на этой территории расселения марийцев, а не на более плодородной восточной половине Луговой стороны[913]. В то же время нельзя не согласиться с утверждением А. Каппелера, что отсутствие на Луговой стороне важных коммуникаций из-за обилия рек, сильной заболоченности и лесистого характера местности вызывало у русского правительства недостаточный интерес к марийской части Левобережья Казанского ханства[914].

При разгадке «черемисского феномена» необходимо также учесть относительно слабые связи левобережных марийцев с Русью и, наоборот, тесные — с тюркскими государственными образованиями — в сочетании с наиболее активным их участием в войнах Казанского ханства с Русским государством; отношения между русскими и луговыми марийцами еще задолго до событий середины XVI в. носили предельно конфронтационный, враждебный характер.

Как указано выше, совместные военные акции татар и марийцев против Руси были обусловлены не только взаимной заинтересованностью, но и зависимым, подчиненным положением марийцев в составе Казанского ханства, татарского в своей этнической основе государственного образования. Несомненно, что и в 1552–1557 гг. организаторами вооруженных выступлений луговых марийцев помимо представителей местной знати были и татарские феодалы, на которых марийское население традиционно смотрело как на своих легитимных верховодителей. Татарской феодальной аристократии было выгодно опираться на опытных, готовых подчиниться им и ненавидящих все русское лугомарийских воинов. В этой связи было бы правильнее при характеристике движения сопротивления луговых марийцев делать акцент не на борьбе за независимость, которая была в казанско-ханский период неполной, а на борьбе за право жить по-своему, за тот порядок, который существовал у них в годы казанского подданства.

Казанские татары тоже принимали активное участие в войне 1552–1557 гг., борясь за суверенитет своего государства, тем не менее, их роль в повстанческом движении не была определяющей. Это можно объяснить несколькими факторами. Во-первых, татары в XV–XVI вв. переживали период развитых феодальных отношений, они были классово дифференцированы и такой солидарности, какая наблюдалась у левобережных марийцев, не знавших классовых противоречий, у них уже не существовало (поэтому участие низов татарского общества в антимосковском повстанческом движении не отличалось устойчивостью). Во-вторых, внутри класса феодалов шла борьба между родами, что было обусловлено притоком иноземной (ордынской, крымской, сибирской, ногайской) знати и слабостью центральной власти в Казанском ханстве, и этим успешно пользовалось Русское государство. В-третьих, близость социально-политических систем Русского государства и Казанского ханства облегчала переход феодальной знати ханства в феодальную иерархию Русского государства, в то время как марийская протофеодальная верхушка имела довольно слабые связи с феодальной структурой и того, и другого государства. В-четвертых, поселения татар находились в относительной близости от Казани, от крупных рек и иных стратегически важных путей сообщений, в местности, где было мало естественных преград, которые могли бы помешать передвижению войск, к тому же это были, как правило, экономически развитые районы, весьма привлекательные для феодальной эксплуатации[915]. В-пятых, в результате падения Казани в октябре 1552 г. была уничтожена основная часть наиболее боеспособных казанскотатарских войск, вооруженные отряды левобережных марийцев тогда пострадали значительно меньше.

7.6. Последствия присоединения Марийского края к Российскому государству

Беспримерно кровавыми и жестокими для марийцев оказались пять лет истории с 1552 по 1557 гг. За этот период было физически уничтожено множество марийцев и представителей других народов Среднего Поволжья. По завышеным данным Казанского летописца (иные и более правдоподобные сведения в других источниках не приводятся), «казанцы и черемиса» в течение нескольких лет до и после падения Казани потеряли 757 270 человек убитыми и уведенными в плен, не считая пропавших без вести[916]. Наиболее пострадала социальная верхушка, которая руководила антимосковским повстанческим движением. В официальных летописях указано, что к концу I Черемисской войны «казанские люди лутчие, их князи и мурзы, и казакы, которые лихо делали, все извелися». Казанский летописец повествует: «Мало же их живых осташа во всей земли Казанской, и разве простых живых людей и худых и немощных и убозех земледелец»[917]. Похожее сообщение передали польско-литовскому королю Сигизмунду-Августу русские дипломаты: «… а люди казанские болшие все побиты, а черные люди немногие осталися, и ныне все государю послушны»[918].

Немалые жертвы понесли и русские воины. А.М. Курбский оставил такую запись об итогах «Казанского взятия» и Черемисской войны 1552–1557 гг.: «И в ту шесть лет битвы многие быша с ними воевания; и толикое множество в то время погибе войска християнского, биющеся и воюющеся с ними безпрестанно, иже вере не подобно»[919]. Но в отличие от повстанцев, царские войска одержали победу. Казанский край стал частью Русского государства, превратившегося теперь фактически в многонациональную державу, в полиэтническую империю. Иван IV завоевал славу могущественного царя, на небывалую высоту поднялся международный авторитет Московии. «И тако сед на престоле своем великаго царьства Рускаго, правя скипетр державы своея, утер кровавый пот свой, покорив под себе жестокия и лукавыя казанцы, и паче их злейшую черемису поганую, оставив себе славу велию, превыше отец своих, и память вечную в роды русския во веки»[920], — завершает свое повествование Казанский летописец.

Помимо этого Московская Русь получила доступ к богатым различными природными ресурсами землям Поволжья, а в перспективе — Урала и Сибири. В распоряжение московского правительства перешли тысячи опытных, закаленных в боях воинов покоренного края. Представители народов Среднего Поволжья активно участвовали в Ливонской войне 1558–1583 гг. на всем ее протяжении, они внесли огромный вклад в дело защиты южных рубежей России (строительство засечных черт, пограничная служба). В царскую казну огромным потоком хлынули ясаки и прочие налоговые поступления из «подрайской землицы». Русское государство экономически усилилось благодаря овладению волжским торговым путем. Важными для экономики Русского государства были и природные запасы самой Волги, в частности, ценные промысловые рыбы (белуга, осетр), которые водились только в ее среднем и нижнем течении. Наконец, была решена (хотя и не сразу) проблема безопасности русских земель, примыкавших к Казанскому краю, «казанской украины».

Последствия вхождения в состав России для марийцев носят в целом сложный, весьма неоднозначный характер. Трудно не согласиться с таким весомым аргументом сторонников тезиса о положительной роли установления русского господства в Среднем Поволжье (включая и Марийский край), как прекращение войн, установление мира и относительной политической стабильности в регионе, вследствие чего, как принято считать, возникли благоприятные условия для хозяйственного и культурного развития[921]. Действительно, к концу XVI в. с изнурительным и страшным периодом военных конфликтов было покончено, но это обошлось слишком дорогой ценой для марийцев. В ходе русско-казанских войн и восстаний народов Среднего Поволжья во второй половине XVI в. марийское население, наиболее продолжительно и упорно оказывавшие сопротивление, понесло чудовищные потери: тысячи, а скорее, десятки тысяч убитых (и еще масса изувеченных, пленных и проданных в рабство), сотни стертых с лица земли селений (илемов, руэмов, крепостей). Начался массовый уход в Закамье, Приуралье, Башкирию (это серьезно ослабило единство этноса)[922]. Были ликвидированы элементы формирующейся социально-классовой структуры и зарождавшейся собственной государственности. В худшую сторону изменился менталитет марийского народа — стала доминировать психология, характерная для реликтовых этносов[923].

Несомненно, русские крестьяне приобщали марийцев к более развитым формам и способам сельскохозяйственного производства, хотя уровень развития производительных сил в данной отрасли экономики и у тех и у других ко времени присоединения края был примерно одинаковым[924]. Что же касается ремесленного производства и торговли, то тут марийцы в числе остальных народов Среднего Поволжья столкнулись с ограничительно-запретительными мерами со стороны московского правительства и местной русской администрации (запрет металлообработки, а также торговли изделиями из металла, оружием и сырьем для него; условия, не позволявшие марийцам (кроме немногочисленного слоя тарханов, толмачей, новокрещенов) проживать в черте местных городов)[925]. В результате этого марийское население на протяжении многих лет оставалось исключительно сельским, аграрным. Незапрещенные ремесла продолжали развиваться, но они не выходили за рамки подсобных промыслов[926]. Уже в XVII в. обрела более четкие контуры хозяйственная специализация региона, интенсифицировалась торговля[927], однако эта отрасль экономики (не только натуральный обмен, но и товарно-денежные отношения) существовала (в отдельные периоды процветала) у марийцев, по крайней мере, с булгарских времен[928].

Считается, что включение марийцев в состав феодального Русского государства способствовало перерастанию патриархально-феодальных отношений в развитые феодальные[929]. Между тем марийцев можно включить в число обществ, оказавшихся «вовлеченными в новую формацию в результате военных столкновений между старой и новой формацией», подобно саксам в эпоху Карла Великого (768–814) или ирландцам при английском короле Генрихе II (1154–1189). Однако данная разновидность перехода, как показывает мировая историческая практика, предполагает длительное существование и большую роль несистемных элементов[930]. И действительно, даже в 20-х гг. XX в., в «доколхозный период», в сельском хозяйстве Марийского края еще были сильны полупатриархальные отношения[931]. Более того, марийский этнос лишился своей социальной верхушки в первое столетие после присоединения — одна ее часть была физически уничтожена, а остальные после первой подушной переписи 1718–1719 гг. слились с общей массой рядовых общинников[932]. Кроме того, марийцы стали подвергаться тяжелой и все более усиливавшейся феодально-крепостнической эксплуатации со стороны государства. Злоупотребление властью, вымогательства и взяточничество расцвели в Поволжье уже в самые первые годы после его вхождения в состав России. Хотя обязанности марийских крестьян по своим размерам почти совпадали с обязанностями русских крестьян, фактически марийцы, как и многие другие народы Поволжья, вследствие плохого владения русским языком и незнания юридической практики, были в худшем положении[933]. Очень выразительно писал об этом известный публицист конца XVII — начала XVIII веков И.Т. Посошков: «…к ним паче русских деревень приезжая солдаты и приставы, и подьячи, овогда с указом, овгда ж и без указа и чинят что хотят, потому что они люди безграмотные и беззаступные. И того ради всякой их изобижает, и чего никогда в указе не бывало, того с них спрашивают и правёжем правят»[934].

Политика царского правительства и русской православной церкви в религиозной сфере в первое время в основном отличалась веротерпимостью. До середины XVIII в. не было явных попыток массовой принудительной христианизации, но именно в век Просвещения, как ни странно, стали допускаться методы физического и психического давления, направленные не обращение марийцев-язычников в православное христианство[935]. Между тем роль своей традиционной религии марийцы всегда ценили очень высоко, полагая, что язычество является символом национального, специфического (это обыкновенно выражалось в формулировке «Нашу веру кончать — нас кончать»[936]). Гораздо более мягкие, гуманные методы христианизации применялись со второй половины XIX в., когда миссионерская деятельность слилась с просветительством (система Ильминского, церковноприходские, земские школы, двухклассные училища, где преподавание велось на родном языке, издательская деятельность, зарождение марийской интеллигенции (в первое время она состояла исключительно из священников и учителей) и т. д.). Позитивные последствия этого заметно сказались в 20–30-е гг. следующего столетия, когда произошел бурный подъем национальной культуры во многом благодаря уже созревшей культурно-просветительской базе[937].

Культурное влияние в целом неоднозначно. Марийцы заимствовали более совершенные типы жилищ, одежды, пищи, предметов быта и т. д., через русский язык стали приобщаться к достижениям европейской и мировой культуры; в 1775 г. появилась марийская письменность на основе кириллицы, марийские дети стали обучаться в школах[938]. С другой стороны, вследствие русификации, усилившейся в XIX–XX вв., стала утрачиваться самобытность марийского народа, началась аккультурация и ассимиляция. По оценке Сеппо Лаллукки, финского исследователя этнодемографических процессов, среди восточных финно-угорских народов России, демографические структуры марийцев, равно как и коми, мордвы и удмуртов, приобрели такие регрессивные черты, что уже из-за этого в обозримом будущем следует вероятнее всего ожидать либо стагнационной, либо сокращенной динамики развития их численности. Далее он указывает: «Наиболее тревожными, однако, являются перспективы языков: численность носителей восточных финно-угорских языков постоянно снижается»[939].

Таким образом, вхождение марийцев в состав Русского государства нельзя однозначно характеризовать как зло или благо. Наряду с деструктивными процессами имели место и существенные позитивные изменения. По справедливому суждению А. Каппелера, марийцы и другие народы Среднего Поволжья столкнулись в целом с прагматичной, гибкой и даже мягкой (по сравнению с западноевропейской) колониальной экспансией Русского государства. Это было обусловлено, прежде всего, незначительной географической, исторической, культурной и религиозной дистанцией между русскими и народами Волго-Камья[940]. Более четырех столетий спустя после утраты своей независимости (пусть и относительной) марийцы сохранились как этнос, органично слились с другими народами России в рамках одного евразийского цивилизационного пространства.

Заключение

Окончательное вхождение Марийского края в состав России произошло уже после 1557 г., в результате подавления народно-освободительного и антифеодального движения в Среднем Поволжье и Приуралье (Черемисские войны 1571–1574, 1581–1585, 1592 гг.)[941]. Процесс постепенного вхождения Марийского края в систему русской государственности длился сотни лет: в период монголо-татарского нашествия он замедлился, в годы феодальной смуты, охватившей Золотую Орду во второй половине XIV в., ускорился, а в результате появления Казанского ханства (30–40-е гг. XV в.) надолго приостановился. Тем не менее, начавшись еще до рубежа XI–XII вв., включение марийцев в систему русской государственности в середине XVI в. подошло к своей финальной фазе — к непосредственному вхождению в состав России.

Присоединение Марийского края к Русскому государству было частью общего процесса становления Российской полиэтнической империи, и подготавливалось оно, прежде всего, предпосылками политического характера. Это, во-первых, многолетнее противостояние между государственными системами Восточной Европы — с одной стороны, Русью, с другой стороны, тюркскими государствами (Волжско-Камская Булгария — Золотая Орда — Казанское ханство), во-вторых, борьба за «золотоордынское наследство» в завершающей стадии этого противостояния, в-третьих, обеспечение безопасности восточных рубежей Русского государства, в-четвертых, возникновение и развитие имперского сознания в правительственных кругах Московской Руси. Присоединение Марийского края и всего Среднего Поволжья к России было отчасти обусловлено и экономическими причинами.

Хозяйство марийцев было приспособлено к природно-географическим условиям, в целом отвечало требованиям своего времени. Из-за сложной политической обстановки оно в значительной степени было милитаризовано; правда, здесь свою роль сыграли и особенности социально-политического строя. Средневековые марийцы, несмотря на заметные локальные особенности существовавших тогда этнических групп, в целом переживали переходный период общественного развития от родоплеменного к феодальному («военная демократия»). Отношения с центральной властью строились преимущественно на конфедеративной основе.

Все группы марийского населения принимали участие в походах казанских войск на русские земли, что объясняется как взаимной заинтересованностью, так и зависимым положением марийцев в составе ханства. При этом из всех нетатарских народов ханства именно марийцы показали себя как самые активные участники русско-казанских войн. С марийцами приходилось считаться как казанским, так и московским правительственным кругам.

Задачу присоединения Среднего Поволжья к России удалось решить сыну Василия III Ивану IV (1533–1584) благодаря привлечению значительных сил страны, использованию новейших достижений военно-технической и военно-инженерной мысли, проведению умелой дипломатической работы. Казанское ханство фактически осталось в одиночестве в войне против Русского государства. В течение 1551–1552 гг. горные марийцы и остальное население Горной стороны Казанского ханства вынужденно, правда, без оказания сильного сопротивления присоединились к России. Распространенные тезисы о добровольном и мирном вхождении горных марийцев в состав Русского государства не находят своего подтверждения в источниках. Левобережные марийцы признали себя подданными Московского государства после беспримерной по своему накалу и масштабам вооруженной борьбы. То, что луговые марийцы были самыми бескомпромиссными и последовательными участниками движения сопротивления 1552–1557 гг., обусловлено, в первую очередь, особенностям общественного строя средневековых марийцев, значительным их военным потенциалом, относительно слабыми их связями с Русью в предшествующие годы, а также региональной природно-географической и хозяйственной спецификой. Датой присоединения левобережных марийцев в состав России следует считать не 1552 г. (тогда присягу русскому царю дали лишь приказанские луговые марийцы), а 1557 г., когда закончилась Черемисская война 1552–1557 гг. и были приведены к присяге представители всех групп левобережного марийского населения. В целом присоединение и горных, и луговых, и северо-западных марийцев имеет насильственный характер. Вместе с тем вследствие некоторой несхожести путей исторического развития, жестоких военно-политических потрясений и целенаправленной политики московского правительства горные и левобережные марийцы превратились по отношению друг к другу в противников. Если большинство горных марийцев сравнительно быстро и рано перешло на сторону Русского государства, одного из самых могущественных государственных образований Восточной Европы, то левобережные марийцы стремились сохранить прежнюю систему отношений с тюркскими государствами — Казанским, Астраханским, Крымским ханствами, Ногайской Ордой. Тем не менее, можно утверждать, что представители и тех и других по-своему боролись за счастье своего народа.

Значение присоединения Марийского края к Русскому государству невозможно определить как однозначно отрицательное или положительное. Как негативные, так и позитивные последствия вхождения марийцев в систему российской государственности, тесно переплетаясь друг с другом, стали проявляться практически во всех сферах развития общества (политической, экономической, социальной, культурной и других). Пожалуй, главный итог на сегодняшнее время — это то, что марийский народ сохранился как этнос и стал органичной частью многонациональной России.

Принятые сокращения

АЭМК — Археология и этнография Марийского края.

ДРВ — Древняя российская вивлиофика.

НРФ МарНИИ — Научный рукописный фонд Марийского научно-исследовательского института языка, литературы, истории им. В.М. Васильева.

ПДРВ — Продолжение древней российской вивлиофики.

ПСРЛ — Полное собрание русских летописей.

РГАДА — Российский государственный архив дрвних актов.

РК — Разрядная книга.

Сб. РИО — Сборник императорского Русского исторического общества.

Труды ЧувНИИ — Труды Чувашского научно-исследовательского института языка, литературы, истории.

Карты

Карта 1

Карта 2

Карта 3

Карта 4

Карта 5

Карта 6

Иллюстрации

Средневековый марийский костюм (X–XI вв.). Реконструкция А. Акилбаева и Е. Поляниной. 2014 г.

Жгулев Л. «Молодые марийские воины XVI века». 2004 г. Национальный музей РМЭ им. Т.Евсеева, Йошкар-Ола

Тайгильдин Г.В. «Арест Мамич-Бердея». 2000 г. Республиканский музей изобразительных искусств, Йошкар-Ола

Тайгильдин Г.В. «Легенда о Полтыше». 2003 г. Национальный музей РМЭ им. Т.Евсеева, Йошкар-Ола

Примечания

1

Кунцевич Г.З. История о Казанском царстве или Казанский летописец. Опыт историко-литературного исследования. — СПб., 1905. — С. 572.

2

Ермолаев И.П. Среднее Поволжье во второй половине XVI–XVII вв.: Управление Казанским краем. — Казань, 1982. — С. 6–7.

3

Бадер О.Н. Городища Ветлуги и Унжи // Материалы и исследования по археологии СССР. — М., 1951. —№ 22. — С. 110–158; Архипов Г.А. Марийцы IX–XI вв.: К вопросу о происхождении народа. — Йошкар-Ола, 1973; Он же. Марийцы XII–XIII веков: (К этнокультурной истории Поветлужья). — Йошкар-Ола, 1986; Он же. Городища и селища Поветлужья и Горьковского Заволжья (к истории марийско-славянских контактов) // Поселения и жилища Марийского края. АЭМК. — Йошкар-Ола, 1982. — Вып. 6. — С. 5–50; Он же. Марийское и Костромское Поволжье во второй половине I тысячелетия н. э. (археологическая характеристика) // Древности Волго-Вятского междуречья. АЭМК. — Йошкар-Ола, 1987. — Вып. 12. — С. 89–104; Архипов Г.А., Никитина Т.Б. Атлас археологических памятников Республики Марий Эл: Ранний железный век и средневековье. — Йошкар-Ола, 1993; Архипов Г. Этногенез финно-угорских народов Поволжья: современное состояние, проблемы и задачи изучения // Финно-угроведение. — Йошкар-Ола, 1995. — № 1. — С. 30–41; Хлебникова Т.А. Результаты исследования Мало-Сундырского городища в 1958 и 1964 годах // История, археология, этнография мари. Труды МарНИИ. — Йошкар-Ола, 1967. — Вып. 22. — С. 148–169; Она же. Археологические памятники XIII–XV вв. в Горномарийском районе Марийской АССР // Происхождение марийского народа: Материалы научной сессии, проведенной Марийским научно-исследовательским институтом языка, литературы и истории. — Йошкар-Ола, 1967. — С. 85–92; Голубева Л. А. Марийцы // Финно-угры и балты в эпоху средневековья. — М., 1987. — С. 107–115; Шикаева Т.Б. Хозяйственный инвентарь марийцев XIV–XVII веков // Из истории хозяйства населения Марийского края. АЭМК. — Йошкар-Ола, 1979. — Вып. 4. — С. 5163; Никитина Т.Б. Юльяльское селище (к вопросу о марийско-русских связях в эпоху средневековья) // Межэтнические связи населения Марийского края. АЭМК. — Йошкар-Ола, 1991. — Вып. 20. — С. 22–35; Она же. Марийцы (конец XVI — начало XVIII вв.) по материалам могильников. — Йошкар-Ола, 1992; Она же. О характере расселения марийцев во II тыс. н. э. на примере Мало-Сундырьского городища и его округи // Новые материалы по археологии Среднего Поволжья. АЭМК. — Йошкар-Ола, 1995. — Вып. 24. — С. 130–139; Она же. Мари // Финно-угры Поволжья и Приуралья в средние века: Коллективная монография. — Ижевск, 1999. — С. 161–206; Она же. Марийцы в эпоху средневековья (по археологическим материалам). — Йошкар-Ола, 2002; Она же, Михеева А.И. Аламнер: миф и реальность (Важнангерское (Мало-Сундырское) городище и его округа). — Йошкар-Ола, 2006; Никитин В.В. Юльяльский могильник XIV — начала XVI веков // Средневековые древности Волго-Камья. АЭМК. — Йошкар-Ола, 1992. — Вып. 21. — С. 156–164; Ряби-нин Е.А. Финно-угорские племена в составе Древней Руси: К истории славяно-финских этнокультурных связей: Историко-археологические очерки. — СПб., 1997; Макаров Л.Д. Древнерусские памятники среднего течения реки Пижмы // Проблемы средневековой археологии волжских финнов. АЭМК. Йошкар-Ола, 1994. — Вып. 23. — С. 155–184; Он же. Русское заселение Прикамья в X–XVI вв. // История и культура Волго-Вятского края. (К 90-летию Вятской ученой архивной комиссии): Тезисы докладов и сообщений к межрегиональной научной конференции — Киров, 1994. — С. 72–75; Он же. Язычество и христианство в духовной жизни населения Камско-Вятского междуречья в период развитого и позднего средневековья // Финно-угроведение. — Йошкар-Ола, 1996. — № 2. — С. 23–49; Он же. Древнерусское население Прикамья в X–XV вв. — Ижевск. 2001; Он же. Славяно-финно-пермские этнокультурные процессы в Волго-Вятском междуречье в первой половине II тыс. н. э. // Взаимодействие культур в Среднем Поволжье в древности и средневековье. АЭМК. — Йошкар-Ола, 2004. — Вып. 27. — С. 116–125; Ефремова Д.Ю. Предметы христианского культа в Марийском Поволжье в средневековую эпоху (XIII–XVI вв.) // Там же. — С. 96–104; Дроздова Г.И. Исследования позднесредневековых «черемисских» кладбищ на территории Республики Татарстан // Там же. — С. 141–145; Казаков Е.П. Этапы взаимодействия волжских болгар с финнами Поволжья // Средневековые древности Волго-Камья. АЭМК. — Йошкар-Ола, 1992. — Вып. 21. — С. 42–50; Фахрутдинов Р.Г. Археологические памятники Волжско-Камской Булгарии и ее территория. — Казань, 1975; Руденко К.А. Волжская Булгария в XI — начале XIII в.: поселения и материальная культура. — Казань, 2007.

4

Михайлов С.М. Труды по этнографии и истории русского, чувашского и марийского народов. — Чебоксары, 1972; Смирнов И.Н. Черемисы: Историко-этнографический очерк. — Казань, 1889; Янтемир М.Н. Марийская автономная область (очерк). — Йошкар-Ола:, 1928; Он же. Описание Маробласти. — Краснококшайск, 1926–1929. — Вып. 1–8.; Егоров Ф.Е. Очерк культурно-экономической жизни народа мари до XIX-го века // Марийское хозяйство. — Краснококшайск, 1924. — № 4. — С. 124–129; Он же. Торговля народа марий // Марийское хозяйство. — Краснококшайск, 1925. — № 5. — С. 114–117; Он же. Ассимиляция народа мари другими племенами // Марий Эл. — Краснококшайск, 1927. — № 7/9. — С. 125–132; Он же. Марийская культура // Марий Эл. — Краснококшайск, 1927. — № 11/12. — С. 168–186; Он же. Древние насельники Марийской автономной области // Марий Эл. — Йошкар-Ола, 1928 — № 11. — С. 32–59; Он же. Материал по истории народа мари. — Козьмодемьянск, 1929; Козлова К.И. Очерки этнической истории марийского народа. — М., 1978; Сепеев Г.А. Восточные марийцы: Историко-этнографическое исследование материальной культуры (середина XIX — начало ХХ вв.) — Йошкар-Ола, 1975; Он же. О некоторых общих традициях в культуре поволжских финно-угров // Этнокультурные традиции марийского народа. АЭМК. — Йошкар-Ола, 1986. — Вып. 10. — С. 5–16; Он же. О средствах передвижения марийцев // Этнография марийского и русского населения Среднего Поволжья. АЭМК. — Йошкар-Ола, 1987. — Вып. 11. — С. 57–78; Он же, Андреев И. А. Материал к истории пчеловодства у марийцев // Из истории хозяйства населения Марийского края. АЭМК. — Йошкар-Ола, 1979. — Вып. 4. — С. 104–122; Андреев И. А., Сепеев Г. А. Земледелие луговых марийцев (материал к историко-географическому атласу) // Там же. — С. 69–94; Андреев И. А. Развитие систем земледелия у марийцев // Этнокультурные традиции марийского народа. АЭМК. — Йошкар-Ола, 1986. — Вып. 10. — С. 17–39; Он же. О марийско-русских историко-культурных взаимосвязях в земледелии // Этнография марийского и русского населения Среднего Поволжья. АЭМК. — Йошкар-Ола, 1987. — Вып. 11. — С. 47–56; Петров В.Н. Иерархия марийских культовых объединений // Материальная и духовная культура марийцев. АЭМК. — Йошкар-Ола, 1982. — Вып. 5. — С. 133–153; Акцорин В.А. Прошлое марийского народа в его эпосе. — Саров, 2000; Степанов А.Ф. Государственность древних мари // Марий Эл: вчера, сегодня, завтра. — Йошкар-Ола, 1995. — № 1. — С. 67–73.

5

Арсланов Л.Ш. Марийский пласт в топонимике Мамадышского района ТАССР // Вопросы марийской ономастики. — Йошкар-Ола, 1990. — Вып. 7. — С. 75–80; Ахметьянов Р.Г. Общая лексика духовной культуры народов Среднего Поволжья. М., 1981; Вершинин В.И. О некоторых марийских ойконимах Прикамья // Там же. — С. 28–48; Галкин И.С. К вопросу о расселении древних мари // Этногенез и этническая история марийцев. АЭМК. — Йошкар-Ола, 1988. — Вып. 14. — С. 44–55; Он же. Кто и почему так назвал: Рассказы о географических названиях марийского края. — Йошкар-Ола, 1991; Он же. Марий ономастика: краеведлан полыш. — Йошкар-Ола, 2000; Он же, Воронцова О. В. Топонимика Республики Марий Эл. Историко-этимологический анализ. — Йошкар-Ола, 2002; Иванов И.Г. Из истории марийской письменности: В помощь учителю истории культуры. — Йошкар-Ола, 1996; Инжеватов И.К. Топонимический словарь Мордовской АССР. Названия населенных пунктов. — Саранск, 1979; Казанцев Д.Е. Формирование диалектов марийского языка: (В связи с происхождением марийцев). — Йошкар-Ола, 1985; Морохин Н.В. Нижегородский топонимический словарь. — Нижний Новгород, 1997; Он же. Наши реки. города и села. — Н. Новгород, 2007; Сергеев О.А. Тошто марий мутер-влак: XVIII–XIX курымласе кид дене возымо марий мутер-влакын йылмышт. — Йошкар-Ола, 2000; Ткаченко О.Б. Очерки теории языкового субстрата. — Киев, 1989; Трубе Л.Л. О былом расселении марийцев на территории Горьковской области по данным топонимики // Происхождение марийского народа. С. 210–214; Федотов М.Р. Исторические связи чувашского языка с волжскими и пермскими языками. — Чебоксары, 1968. — Ч. 2.

6

Лызлов А. Скифская история. — М., 1787. — Ч. I.; Татищев В.Н. История Российская. — М.; Л., 1964–1966. — Т. 4–6.

7

Щербатов М.М. История Российская от древнейших времен. — СПб., 1781–1786. — Т. 4–5.

8

Карамзин Н.М. История государства Российского. — М., 1989. — Кн. 2. — Т. 5–8.

9

Артемьев А.И. Очерк истории Черемисов // Казанские губернские ведомости. — 1848. — № 21, 22.

10

Арцыбашев Н.С. Повествование о России. — М., 1838. — Т. 2.

11

Баженов Н.К. Казанская история. — Казань, 1847. — Ч. 1. — C. 34, 93; Ч. 2. — С. 13.

12

Костомаров Н.И. Исторические монографии и исследования. — М., 1989. — С. 9; Он же. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. — М., 1998. — С. 100, 280. — Т. 1.

13

Соловьев С.М. Сочинения. — М., 1988–1989. — Кн. 1–2.

14

Бестужев-Рюмин К. Русская история. — СПб., 1872, 1885. — Т. 1–2; Ешевский С.В. Сочинения по русской истории. — М., 1900; Заринский П. Очерки древней Казани. — Казань, 1877; Ключевский В.О. Сочинения. — М., 1987. — Т. 1–2: Курс русской истории; Любавский М.К. Историческая география России в связи с колонизацией. — М., 1909; Милюков П.Н. Очерк по истории русской культуры. — СПб., 1900. — Ч. 1: Население, экономический, государственный и сословный строй; Пинегин М.Н. Казань в ее прошлом и настоящем. — СПб., 1890; Щапов А.П. Сочинения. — СПб., 1906. — Т. 1; Фукс К.Ф. История города Казани: Из Русских и Татарских летописей. — Казань, 1914.

15

Фирсов Н.А. Положение инородцев Северо-Восточной России в Московском государстве: Рассуждение, написанное для получения степени магистра русской истории. — Казань, 1866.

16

Перетяткович Г.И. Поволжье в XV и XVI веках. (Очерки из истории края и его колонизации). — М., 1877.

17

Смирнов И.Н. Указ. соч.

18

Спасский Н. Очерки по родиноведению. Казанская губерния. — Казань, 1912. — С. 253.

19

Андриевский А. Краткий очерк истории Вятского края до открытия в нем наместничества // Столетие Вятской губернии. 1780–1880: Сборник материалов к истории Вятского края. — Вятка, 1880. — С. 51–83. — Т. 1; Васильев С., Бехтерев Н. История Вятского края с древних времен до начала XIX столетия. — Вятка, 1870. — Т. 1: От прибытия новгородцев на Вятку до начала XVIII столетия; Верещагин А.С. Из истории древнерусской Вятки // Памятная книжка Вятской губернии. Календарь на 1905 год. — Вятка, 1904. — С. 179–233; Вештомов А. История вятчан с 1181 по 1781. Известия Общества археологии, истории и этнографии при Императорском Казанском университете. — Казань, 1907. — Т. 24. — Вып. 1–2.; Кротов П.И. Кокшер, Кокшаров и Котельнич. — Вятка, 1894; Спицын А.А. К истории вятских инородцев // Вятский календарь и памятная книжка на 1889 г. — Вятка, 1888. — С. 41–66.

20

Дементьев Д.П. Краткие сведения о Кажировской пустыни // Костромская старина. — Кострома, 1892 — Вып. 2. — С. 1–16; Он же. Краткий исторический очерк Шангского Городища // Костромская старина. — Кострома, 1894 — Вып. 3. — С. 20–51; Летопись Солигаличского Воскресенского монастыря // Древности. Труды Археографической комиссии Императорского Московского Археологического общества, изданные под редакцией И.Н. Бородина. — М., 1913. — Т. 3. — С. 300–306; Березин П.С. Заветлужье // Нижегородские марийцы: Сборник материалов для изучения этнической культуры марийцев. — Йошкар-Ола,1994. — С. 81–88; Миловидов И. Очерки истории Костромы с древнейших времен до царствования Михаила Федоровича. — Кострома, 1885.

21

Моляров И.Я. Беседы к черемисам Кузнецовского прихода / Перепечатано из «Известий по Казанской епархии». — 1873. — № 7–9. — Казань, б/г.

22

Михайлов С.М. Указ. соч.

23

Комиссаров Г. Чуваши Казанского Заволжья // Известия общества археологии, истории и этнографии при Императорском Казанском университете. — Казань, 1911. — Т. 27. — Вып.5. — С. 311–432.

24

Марджани Ш.Б. Очерк истории Болгарского и Казанского царств // Труды IV Археологического съезда. — Казань, 1884. — Т. 1; Ахмеров Г.Н. Избранные труды: История Булгарии. История Казани. Этнические группы и традиции татар. — Казань, 1998.

25

Пресняков А.Е. Московское царство. — Пг., 1918; Он же. Образование Великорусского государства. — М., 1998.

26

Никольский Н. История мари (черемис). — Казань, 1920. — С. 16–3.

27

Фирсов Н.Н. Чтения по истории Среднего и Нижнего Поволжья. — Казань, 1920. — С. 60–99.

28

Газиз Г. (Губайдуллин Г.С.) История татар. — М., 1994. — С. 78–113.

29

Андреев А.И. Обзор исторических работ по изучению финно-угорских народностей СССР // Труды комиссии по изучению племенного состава населения СССР и сопредельных стран. — Л., 1928. — Вып.15: Финно-угорский сборник. — С. 243–329; Полосин И.И. Социально-политическая история России XVI — начала XVII в.: Сборник статей. — М., 1963. — С. 64–123.

30

Любавский М.К. Образование основной государственной территории великорусской народности: Заселение и объединение центра. — Л., 1929; Он же. Обзор истории русской колонизации с древнейших времен и до XX века. — М., 1996; Платонов С.Ф. Иван Грозный (1530–1584) // Платонов С.Ф. Иван Грозный (1530–1584). Виппер Р.Ю. Иван Грозный. — М., 1998. — С. 30–31, 58–62.

31

Покровский М.Н. Русская история с древнейших времен. — М.; Пг., 1929. — Т. 1; Рожков Н.А. Происхождение самодержавия в России. — Пг., 1923; Фирсов Н.Н. Прошлое Татарии. (Краткий научно-популярный очерк). — Казань, 1926.

32

Худяков М.Г. Очерки по истории Казанского ханства. — М., 1991; Он же. История покорения Малмыжского края // Полтыш — князь черемисский. Малмыжский край. — Йошкар-Ола, 2003. — С. 35–86; Он же. Из истории взаимоотношений татарских и марийских феодалов в XVI веке // Там же. — С. 87–138.

33

См. сноску 4 (Егоров Ф.Е.).

34

См. сноску 4 (Янтемир М.Н.).

35

Коричев С.А. Заметки к вопросу по истории мелких национальностей Поволжья и Приуралья. — Чебоксары, 1924; Петров Д.П. Чувашский народ в борьбе за национальное освобождение. — Казань, 1921; Он же. Чувашия: Историко-политический и социально-экономический очерк. — М.; Л., 1926; Петров М.П. О происхождении чуваш. — Чебоксары, 1925.

36

Сануков К.Н. История финно-угорских народов России: проблемы изучения // Марийский археографический вестник. — Йошкар-Ола, 1999. — Вып. 9. — С. 20–22; Шмидт С.О. Сергей Федорович Платонов и «Дело Платонова» // Советская историография. — М., 1996. — С. 215–239.

37

Бахрушин С.В. Научные труды. — М., 1954. — Т. 2: Статьи по экономической, социальной и политической истории Русского централизованного государства XV–XVII вв. — С. 256–280; Верховень Б. Россия в царствование Ивана Грозного. — М., 1939. — С. 22–37; Виппер Р.Ю. Иван Грозный. — М.; Л., 1944. — С. 8–43; Смирнов И.И. Иван Грозный. — Л., 1944. — С. 67–72.

38

Савич А. Из истории народа мари // Исторический журнал. — М., 1938. — № 5. — С. 32–46; Латышев Н.Н. Удмурты накануне реформ. Первая половина и 60-е годы XIX в. (Возникновение товарно-капиталистических отношений и процессы расслоения среди удмуртского крестьянства). — Ижевск, 1939. — С. 45–47.

39

Измайлов И. «Идегеево побоище» ЦК ВКП(б) // Родина. — М., 1997. — № 3/4. — С. 116–118.

40

Калистратов Н.П. Прошлое и настоящее города Йошкар-Ола // Труды Марийского государственного педагогического института. — Йошкар-Ола, 1948. — Т. 7. — С. 65–106.

41

Смирнов И.И. Восточная политика Василия III // Исторические записки. — М., 1958. — Т. 27. — С. 18–66.

42

Бахрушин С.В. Взятие Казани // За родную землю. XIV–XVII века. — М., 1949. — С. 52–76.

43

Базилевич К.В. Внешняя политика Русского централизованного государства (вторая половина XV века). — М., 1952.

44

Эммаусский А.В. Вятская земля в период образования русского государства. — Киров, 1949; Он же. Очерк истории Вятской земли в XVI — начале XVII в. — Киров, 1951.

45

Мавродин В.В. Русское многонациональное государство и финно-угорские народы // Ученые записки Ленинградского государственного университета. — Л., 1948. — Серия востоковедческих наук. — Вып. 2: Советское финноугроведение. — № 105. — С. 33–46.

46

Гусев Т.Г. Присоединение Чувашии к Русскому государству // Записки ЧувНИИ. — Чебоксары, 1950. — Вып. 4. — С. 50–81; Тихомиров М.Н. Присоединение Чувашии к Русскому государству // Советская этнография. — М., 1950. — № 3. — С. 93–106.

47

XXX лет Марийской АССР. — Йошкар-Ола, 1951. — С. 18.

48

Краткая хроника событий // Советская историография. — М., 1996. — С. 56.

49

Нечкина М.В. К вопросу о формуле «наименьшее зло» (письмо в редакцию) // Вопросы истории. — М., 1951. — № 4. — С. 44–48.

50

Наякшин К. К вопросу о присоединении Среднего Поволжья к России (Письмо в редакцию) // Вопросы истории. — М., 1951. — № 9. — С. 108–111; Наякшин К.Я. Очерки из истории Среднего Поволжья. — Куйбышев, 1955.

51

См., например: Очерки истории СССР. Период феодализма. Конец XV — начало XVII вв. — М., 1955. — С. 351–359, 664–668; Копанев А.И., Маньков А.Г., Носов Н.Е. Очерки истории СССР. Конец XV — начало XVII вв. — Л., 1957. — С. 141–154; История СССР с древнейших времен до наших дней. — М., 1966. — Т. 2. — С. 167–175; Сахаров А.М. Образование и развитие Российского государства в XIV–XVII вв.: Учеб. пособие. — М., 1969. — С. 98–99, 219–220; Кобрин В.Б. Иван Грозный. — М., 1989. — С. 50; Скрынников Р.Г. Иван Грозный. — М., 1989. — С. 44–47.

52

Шмидт С.О. Предпосылки и первые годы «Казанской войны» (1545–1549) // Труды Московского государственного историко-архивного института. — М., 1954. — Т. 6. — С. 187–257; Он же. Восточная политика Российского государства в середине XVI века и «Казанская война» // 425-летие добровольного вхождения Чувашии в состав России. Труды ЧувНИИ. — Чебоксары, 1977. — Вып. 71. — С. 25–62.

53

Тихомиров М.Н. Россия в XVI столетии. — М., 1962; Он же. Российское государство в XV–XVII вв. — М., 1973.

54

Зимин А. А. Реформы Ивана Грозного: Очерки социально-экономической и политической истории России середины XVI в. — М., 1960; Он же. Россия на пороге нового времени: (Очерки политической истории России первой трети XVI в.). — М., 1972; Он же. Россия на рубеже XV–XVI столетий: (Очерки социально-политической истории). — М., 1982; Он же. Витязь на распутье: Феодальная война в России XV в. — М., 1991; Зимин А.А., Хорошкевич А. А. Россия времени Ивана Грозного. — М., 1982.

55

Козлова К.И. Указ. соч.

56

Кизилов Ю.А. Земли и княжества Северо-Восточной Руси в период феодальной раздробленности (XII–XV вв.). — Ульяновск, 1982; Он же. Земли и народы России в XIII–XV вв. — М., 1984.

57

Коробов С.А. Руш государствыш марий кундемын ушнымыжо // Ончыко. — Йошкар-Ола, 1955. — № 4. — С. 104–108; Он же. К вопросу аграрных отношений в Марийском крае во второй половине XVI и XVII веках // Труды МарНИИ. — Йошкар-Ола, 1956. — Вып. 8. — С. 35–37; Он же. Прошлое марийского народа. — Йошкар-Ола, 1957. — С. 3–24.

58

Макаров Д.М. Из истории мари. Первобытнообщинный строй — период феодализма конец XVII века: Пособие для учителей. — Йошкар-Ола, 1959.

59

Очерки истории Марийской АССР. (С древнейших времен до Великой Октябрьской социалистической революции). — Йошкар-Ола, 1965. — С. 35110.

60

Cануков К.Н. Послесловие // Крупняков А.С. Марш Акпарса. Роман. — Йошкар-Ола, 1965. — С. 499–510.

61

Курылев Ю.И. Историческая наука в Марийской республике между XX и XXI съездами КПСС и перспективы ее развития в 1959–1965 годах // Вопросы истории. — М., 1959. — № 10. — С. 192.

62

Он же. Основание города Царевококшайска // Страницы истории Марийского края. — Йошкар-Ола, 1970. — С. 3–9; Он же. Царев город на Кокшаге // Йошкар-Ола: Очерки о столице марийской республики. — Йошкар-Ола, 1984. — С. 23–29; Он же. Корни дружбы // Политическая агитация. — Йошкар-Ола, 1985. — № 16. — С. 15–19.

63

История Марийской АССР. — Йошкар-Ола, 1986. — Т. 1: С древнейших времен до Великой Октябрьской социалистической революции. — С. 29–72.

64

Айплатов Г.Н. Навеки с тобой, Россия: О присоединении марийского края к Русскому государству. — Йошкар-Ола, 1967; Он же. История Марийского края с древнейших времен до конца XIX в.: Учебное пособие для учащихся VIII–IX классов. — Йошкар-Ола, 1994. — С. 9–20, 35–38.

65

Дубровина Л.А. Социально-экономическое и политическое развитие Марийского края в XV–XVI вв. (на материалах Казанского летописца) // Вопросы дореволюционной истории Марийского края. — Йошкар-Ола, 1978. — С. 3–23; Она же. Первая крестьянская война в Марийском крае // Из истории крестьянства Марийского края. — Йошкар-Ола, 1980. — С. 3–65.

66

Кузнецов И.Д. Очерки по истории чувашского крестьянства. — Чебоксары, 1957; Паньков И.П. Чуваши в составе Казанского ханства // Материалы по истории Чувашской АССР. — Чебоксары, 1958. — Вып. 1. — С. 95–103; Каховский В.Ф. О ранних русско-чувашских связях (до середины XVI века) // Вопросы истории Чувашии. Труды ЧувНИИ. — Чебоксары, 1977. — Вып. 73. — С. 66–78.

67

Димитриев В. Д. О ясачном обложении в Среднем Поволжье // Вопросы истории. — М., 1956. — № 12. — С. 107–115; Он же. История Чувашии XVIII века (до крестьянской войны 1773–1775 годов). — Чебоксары, 1959; Он же. Навеки с русским народом. — Чебоксары, 1976; Он же. Добровольное вхождение Чувашии в состав Русского государства // 425-летие добровольного вхождения Чувашии в состав России. Труды ЧувНИИ. — Чебоксары, 1977. — Вып. 71. — С. 63–91; Он же. Политика царского правительства в отношении нерусских крестьян казанской земли во второй половине XVI — начале XVII вв. // Вопросы аграрной истории Чувашии. — Чебоксары, 1981. — С. 318; Он же. О социально-политическом строе и управлении в Казанской земле // Россия на путях централизации. — М., 1982. — С. 98–107; Он же. Пресечение «шатости и смуты» ясачных крестьян как одно из основных направлений политики царского правительства в Среднем Поволжье (по наказам воеводам) // Сельское хозяйство и крестьянство Среднего Поволжья в периоды феодализма и капитализма. — Чебоксары, 1982. — С. 12–19; Он же. Чувашия в эпоху феодализма (XVI — начало XIX вв.). — Чебоксары, 1986.

68

Макаров Д.М. Русское централизованное государство и христианизация нерусских народов во второй половине XVI века // Русское централизованное государство. Образование и эволюция. XV–XVIII вв. — М., 1980. — С. 77–80; Он же. Самодержавие и христианизация народов Поволжья во второй половине XVI–XVII вв.: Учебное пособие. — Чебоксары, 1981.

69

Кутявин И.Ф. 400 лет вместе с русским народом // Ученые записки Удмуртского государственного педагогического института. — Ижевск, 1958. — Вып. 14. — С. 3–17; Трефилов Г.Н., Садаков М.А. 400 лет вместе с русским народом. — Ижевск, 1958. — С. 21–22; 425 лет добровольного присоединения Удмуртии к России. — Ижевск, 1983.

70

Очерки истории Мордовской АССР. — Саранск, 1955. — Т. 1; История Мордовской АССР. — Саранск, 1979. — Т. 1. — С. 32–46; Навеки вместе: Исторические. — Саранск, 1985.

71

История Татарской АССР. — Казань, 1951. — Т. 1: С древнейших времен до Великой Октябрьской социалистической революции. — С. 130–185; Калинин Н.Ф. Казань. Исторический очерк. — Казань, 1955. — С. 31–49.

72

Мухамедьяров Ш.Ф. Социально-экономический и государственный строй Казанского ханства (XV — первая половина XVI вв.) / Репринтное воспроизведение кандидатской диссертации (Институт истории АН СССР, г. Москва, 1951 г.). — Казань, 2012; Он же. К вопросу о системе земледелия в Среднем Поволжье накануне присоединения к России // Ученые записки Казанского государственного университета. — Казань, 1957. — Т. 117. — Кн. 9. — С. 43–46; Он же. Земельные правоотношения в Казанском ханстве: Доклад на «Краеведческих чтениях» 1956 года. — Казань, 1958; Он же. К истории земледелия в Среднем Поволжье в XV–XVI веках // Материалы по истории сельского хозяйства и крестьянства СССР. — М., 1959. — Сб. 3. — С. 89–122; Он же. К вопросу о положении крестьянства в Казанском ханстве // Из истории классовой борьбы и общественной мысли в Поволжье и Приуралье. Ученые записки Казанского государственного университета. — Казань, 1962. — Т. 122. — Кн. 9. — С. 143–161.

73

История Татарской АССР. (С древнейших времен до наших дней). — Казань, 1968.

74

Алишев С.Х. Присоединение народов Среднего Поволжья к Русскому государству // Татария в прошлом и настоящем. — Казань, 1975. — С. 172–185.

75

Он же. Советская историография оценки завоевания Казанского ханства Московским государством // Историческая наука в меняющемся мире. — Казань, 1994. — Вып. 2: Историография отечественной истории. — С. 114–115.

76

Он же. О характере многонационального Русского централизованного государства (XV–XVIII вв.) // Русское централизованное государство. Образование и эволюция. XV–XVIII вв. — М., 1980. — С. 2–74; Он же. Исторические судьбы народов Среднего Поволжья. XVI — начало XIX вв. — М., 1990; История Казани. — Казань, 1988. — Кн. 1. — С. 13–101.

77

Ермолаев И.П. Указ. соч. — С. 12–62.

78

История Татарской АССР. — Казань, 1980. — С. 29–41.

79

См., например: Скрынников Р.Г. История Российская. IX–XVII вв. — М., 1997. — С. 275–278; История внешней политики России. Конец XV–XVII век. (От свержения ордынского ига до Северной войны). — М., 1999. — С. 131–139; Шахмагонов Ф.Ф. От Великого Московского княжения к Российскому государству в XVI веке. — М., 1995. — С. 32–37, 54–56, 73–75, 80, 113, 150, 155, 170, 171; Янов А.Л. Тень Грозного царя. Загадки русской истории. — М., 1997. — С. 56, 69.

80

Кульпин Э.С. Путь России. — М., 1995. — Кн. 1: Первый социально-экологический кризис. — С. 125; Пантин В.И. Русь и тюркские государства Поволжья: взаимоотношения природы и общества // Генезис кризисов природы и общества в России: Материалы Второй научной конференции «Человек и природа — проблема социоестественной истории». — М., 1994. — С. 106121; Мастюгина Т.М., Перепелкин Л.С. Этнология. Народы России: История и современное положение. — М., 1997.

81

Бариев Р.Х. Писать всю правду об истории народов Среднего Поволжья // Вопросы истории. — М., 1990. — № 7. — С. 188–189.

82

Материалы по истории татарского народа. — Казань, 1995. — С. 186242; Алишев С.Х. Казань и Москва: межгосударственные отношения в XV–XVI вв. — Казань, 1995; Он же. Тернистый путь за свободу: (Социальная и национально-освободительная борьба татарского народа. II половина XVI–XIX вв.). — Казань, 1996; Он же. Болгаро-казанские и золотоордынские отношения в XIII–XVI вв. — Казань, 2009.

83

Тагиров И.Р. История национальной государственности татарского народа и Татарстана. — Казань, 2000. — С. 108–137.

84

Исхаков Д.М. К вопросу об этносоциальной структуре татарских ханств // Панорама-Форум. — Казань, 1995. — № 3; Он же. Тюрко-татарские государства XV–XVI вв. — Казань, 2009; Исхаков Д.М., Измайлов И.Л. Введение в историю Казанского ханства: Очерки. — Казань, 2005; Измайлов И.Л. Завоевание Казанского ханства: причины и последствия (критический разбор новых тенденций современной российской историографии) // Татарский народ после 1552 года: потери и приобретения. — Казань, 2003. — С. 61–135; Хамидуллин Б.Л. Этнический состав Казанского ханства // Аргамак. — Казань, 1995. — № 10–11. — С. 167–171; Он же. Образование Казанского ханства: этнический и социальный аспекты // Этнографическое обозрение. — М., 1999. — № 4. — С. 82–94; Он же. Народы Казанского ханства: этносоциологическое исследование. — Казань, 2002; Он же. Этносоциальная история Казанского ханства. Автореф. дис… канд. ист. наук. — Казань, 2004.

85

Галямов Р.Ф. После падения Казани… — Казань, 2001.

86

См., например: Безертинов Р.Н. Татары, тюрки — потрясатели Вселенной. — Набережные Челны, 1992. — Т. 2. — С. 126–171; Имамов В. Запрятанная история татар (национально-освободительная борьба татарского народа в XVI–XVIII веках за создание независимого государства). — Набережные Челны, 1994. — С. 6–13; Мифтахов З.З., Мухамадеева Д.Ш. История Татарстана и татарского народа: Учебник для средних общеобразовательных школ, гимназий и лицеев. — Казань, 1995. — Ч. 1; Фахрутдинов Р.Г. История татарского народа и Татарстана: Учебник для средних общеобразовательных школ, гимназий лицеев. — Казань, 1995. — Ч. 1; История Арского края. — Казань, 1996. — C. 146–159.

87

Бахши Иман. Джагфар Тарихы. — Оренбург, 1993–1997. — Т. 1–3; Нурутдинов Ф. Г.-Х. Родиноведение: Методическое пособие по истории Татарстана. — Казань, 1995.

88

Кузеев Р.Г. Народы Среднего Поволжья и Южного Урала: Этногенетический взгляд на историю. — М., 1992. — С. 318–319.

89

Гришкина М.В. Удмурты: Этюды из истории IX–XIX вв. — Ижевск, 1994. — С. 9; Она же. Удмуртия в эпоху феодализма (конец XV — первая половина XIX в.). — Ижевск, 1994.

90

Димитриев В.Д. Национально-колониальная политика московского правительства в Среднем Поволжье во второй половине XVI–XVII вв. // Вестник Чувашского университета. — Чебоксары, 1995. — № 2. — С. 4–14; Он же. Чебоксары во второй половине XVI–XVII веках: административный центр, военная крепость. Монастыри и церкви // Вестник Чувашского университета. — Чебоксары, 1999. — № 1–2. — С. 3–21; Он же. Антимосковское движение в казанской земле в 1552–1557 годах и отношение к нему ее Горной стороны // Народная школа. — Чебоксары, 1999. — № 6. — С. 111–123; Он же. Мирное присоединение Чувашии к Российскому государству. — Чебоксары, 2001; Он же. Правда о предпосылках и процессе мирного, по челобитью, присоединения Чувашии к России // Известия Национальной академии наук и искусств Чувашской Республики. Гуманитарные науки. — Чебоксары, 2000. — № 3; 2001. — № 1; Макаров Д.М. Самодержавие и христианизация народов Среднего Поволжья (XVI–XVIII вв.): Монография. — Чебоксары, 2000.

91

Изоркин А. В. Сказка о «добровольном вхождении» Чувашии в состав Русского государства // Лик Чувашии. — Чебоксары, 1997. — С. 127–137; Иванов В.П. Чувашский этнос: Проблемы истории и этнографии. — Чебоксары, 1998.

92

Димитриев В.Д. Антимосковское движение в казанской земле в 1552–1557 годах и отношение к нему ее Горной стороны. — С. 120.

93

Петрова О.Н. Средневолжские народы в политических и социально-экономических условиях Казанского ханства. Автореф. дис… канд. ист. наук. — Чебоксары, 2004.

94

Ермушев А.М. Россия и Казанское ханство в 1533–1552 гг. Автореф. дис… канд. ист. наук. — Саранск, 1998; Он же. Россия и Казань: протекторат, аннексия, захват. Основные тенденции взаимоотношений в середине XVI в. // Российская провинция: история, культура, наука: Материалы II–III Сафаргалиевских научных чтений. — Саранск, 1998. — С. 63–65.

95

Котляров Д.А. Московское государство и народы Поволжья в XV–XVI вв. Автореф. дис… канд. ист. наук. — СПб., 1999.

96

Аксанов А.В. Московско-казанские отношения (1445–1552 гг.). Авто-реф. дис… канд. ист. наук. — Тюмень, 2011.

97

Сануков К.Н. Уло ломыжат, тулшолат коеш // Марий коммуна. — 1990. — 13 янв.; Он же. Марийцы: прошлое, настоящее, будущее. — Йошкар-Ола, 1992. — С. 4–5; Иванов А.Г., Сануков К.Н. История марийского народа. — Йошкар-Ола, 1999. — С. 16–26; Сануков К.Н., История финно-угорских народов России: проблемы изучения // Марийский археографический вестник. — Йошкар-Ола, 1999. — Вып. 9. — С. 13–41; Он же. Марийцы: прошлое, настоящее, будущее // Марийский мир. Проблемы национального, социально-экономического и культурного развития марийского народа. — Йошкар-Ола, 2000. — С. 13–61; Он же. История марийской государственности // Этнологические проблемы в поликультурном обществе: Материалы всероссийской школы-семинара «Национальные отношения и современная государственность». — Йошкар-Ола, 2000. — С. 5–19; Он же. Древние марийцы между тюрками и славянами // Российская цивилизация: Прошлое, настоящее, будущее. — Чебоксары, 2000. — Ч. 1. — С. 36–63; Он же. Народ имеет право знать // Полтыш — князь черемисский. Малмыжский край. — Йошкар-Ола, 2003; Он же. «Казанское взятие» и судьба марийского народа // Культурные традиции Евразии: вопросы средневековой истории и археологии. — Казань, 2004. — С. 268–279; Он же. Проблемы изучения присоединения народов Поволжья к Русскому государству // Ученые записки Татарского государственного гуманитарного института. — Казань, 2003. — Вып. 11. — С. 45–57; Он же. Народы Поволжья и Приуралья до ХХ века: проблемы историографии // Исторические судьбы народов Поволжья и Приуралья. — Казань, 2010. — Вып. 1. — С. 65–73.

98

Картъял В., Янай В. Кугезе марий князь-влак // Ончыко. — Йошкар-Ола, 1991. — № 4. — C. 143–155.

99

Андреянов А.А. Город Царевококшайск: Страницы истории (конец XVI — начало XVIII века). — Йошкар-Ола, 1991. — С. 6–13; Он же. О черемисских войнах второй половины XVI века // Из истории Марийского края: Тезисы докладов и сообщений. — Йошкар-Ола, 1997. — С. 4–7; Он же. Город на Малой Кокшаге. Современный взгляд на начальную историю // Марий Эл: вчера, сегодня, завтра. — Йошкар-Ола, 1994. — № 2. — С. 60–67; История и культура марийского народа: Хрестоматия для VIII–IX классов. — Йошкар-Ола, 1996. — С. 34–55.

100

Айплатов Г.Н. Общественно-политическое движение и классовая борьба в Марийском крае во второй половине XVI века (к вопросу о характере «черемисских войн») // Крестьянское хозяйство и культура деревни Среднего Поволжья. — Йошкар-Ола, 1990. — С. 3–10; Он же. Крестьянство Марийского края в составе Российского многонационального государства (середины XVI–XVIII вв.) // Тезисы докладов на конференции по итогам научно-исследовательской работы МарНИИ в 1986–1990 гг. — Йошкар-Ола, 1991. — С. 38–41; Он же. «Марийское посольство» 1546 года в Москву: (К 450-летию) // Марий Эл: время, события, люди. Календарь знаменательных и памятных дат на 1996 год. — Йошкар-Ола, 1996. — С. 63; Он же. «Черемисские войны» второй половины XVI в. в отечественной историографии // Вопросы истории народов Поволжья и Приуралья. — Чебоксары, 1997. — С. 70–79; Он же. Марийский край в составе Российского государства второй половины XVI — начала XVIII веков: проблемы социально-экономической и политической истории. Автореф. дис… д-ра ист. наук. — Чебоксары, 2002.

101

Бахтин А.Г. Основные направления в изучении колонизации Среднего Поволжья в отечественной историографии // Из истории Марийского края: Тезисы докладов и сообщений. — Йошкар-Ола, 1997. — С. 8–12; Он же. К вопросу о причинах повстанческого движения в Марийском крае в 50-х гг. XVI века // Марийский археографический вестник. — Йошкар-Ола, 1994. — Вып. 4. — С. 18–25; Он же. Национально-освободительная война в Среднем Поволжье и Приуралье во второй половине XVI в. Автореф. дис… канд. ист. наук. — М., 1994; Он же. Налоговая политика российского правительства в Среднем Поволжье во второй половине XVI века // Узловые проблемы современного финно-угроведения: Материалы I Всероссийской конференции финно-угроведов. — Йошкар-Ола, 1995. — С. 204–205; Он же. Значение Горной стороны в русско-казанских отношениях в первой половине XVI века // Тарасовские чтения. — Йошкар-Ола, 1995. — С. 13–15; Он же. Народы Горной стороны в составе Казанского ханства // Марий Эл: вчера, сегодня, завтра. — Йошкар-Ола, 1996. — № 1. — С. 50–58; Он же. К вопросу о характере и движущих силах восстания в 1552–1557 гг. в Среднем Поволжье // Марийский археографический вестник. — Йошкар-Ола, 1996. — Вып. 6. — С. 9–17; Он же. Изучение темы «Присоединение Марийского края к Российскому государству» на уроках истории // Марий Эл учитель. — Йошкар-Ола, 1996. — № 4. — С. 46–63; Он же. Восточная политика России в середине XVI в.: взгляд на проблему // Диалог культур и культурная политика государства в полиэтническом регионе: Материалы постоянно действующего регионального научного семинара. — Йошкар-Ола, 1997. — С. 56–69; Он же. Аграрный вопрос и восточная политика России в середине XVI века // Исторические очерки: Материалы III Тарасовских чтений. — Йошкар-Ола, 1997. — С. 117–122; Он же. Письменные источники о ранней истории Марийского края // Источники и проблемы источниковедения истории Марий Эл: Материалы докладов и сообщений. — Йошкар-Ола, 1997. — С. 21–24; Он же. Роль аграрного вопроса в восточной политике России в середине XVI века // Марийский археографический вестник. — Йошкар-Ола, 1998. — Вып. 8. — С. 10–29; Он же. Русские и народы Среднего Поволжья в XV–XVI вв.: к вопросу о взаимоотношениях // Русские в Среднеповолжском полиэтническом регионе: Материалы научно-практической конференции. — Йошкар-Ола, 1998. — С. 60–62; Он же. XV–XVI века в истории Марийского края. — Йошкар-Ола, 1998; Он же. Некоторые проблемы средневековой истории марийцев // Финно-угроведение. — Йошкар-Ола, 1999. — № 2–3. — С. 7–10; Он же. Формы этнической организации у марийцев и некоторые спорные проблемы истории Среднего Поволжья XV–XVI веков // Этнологические проблемы в поликультурном обществе: Материалы всероссийской школы-семинара «Национальные отношения и современная государственность». — Йошкар-Ола, 2000. — С. 8–75; Он же. Русское государство и Казанское ханство: межгосударственные отношения в XV–XVI веках. Авто-реф. дис… д-ра ист. наук. — М., 2001; Он же. Причины присоединения Поволжья и Приуралья к России // Вопросы истории. — М., 2001. — № 5; Он же. Материалы для урока «Присоединение Среднего и Нижнего Поволжья к России» // Преподавание истории в школе. — М., 2001. — № 10. — С. 25–36; Он же. Об изучении истории Казанского ханства в высших учебных заведениях // Ученые записки Татарского государственного гуманитарного института. — Казань, 2003. — Вып. 11. — С. 28–44; Он же. Горная сторона в системе русско-казанских отношений XV–XVI вв. // Тюркологический сборник: 2002: Россия и тюркский мир. — М., 2003. — С. 154–188; Он же. Этнокультурные и политические контакты на «Казанской Украине» Русского государства в XV — первой половине XVI вв. // Взаимодействие культур в Среднем Поволжье в древности и средневековье. АЭМК. — Йошкар-Ола, 2004. — Вып. 27. — С. 151157; Он же. Государственность в составе России — историческая закономерность // Ончыко. — Йошкар-Ола, 2007. — № 7. — С. 66–71; Он же. Образование Казанского и Касимовского ханств. — Йошкар-Ола, 2008; Он же. Марийский край в XIII–XVI веках: очерки по истории. — Йошкар-Ола, 2012.

102

Присоединение Среднего Поволжья к Российскому государству. Взгляд из XXI века. «Круглый стол» в Институте российской истории РАН 14 ноября 2002 г. — М., 2003; Присоединение Марийского края к Российскому государству. Взгляд из XXI века. Материалы VI Тарасовских чтений. — Йошкар-Ола, 2005.

103

Падение Казани 1552 г.: потери и приобретения. Ответы на вопросы // Средневековые тюрко-татарские государства. — Казань, 2013. — Вып. 5. — С. 139–153.

104

Кинан Э.Л. Московия и Казань: некоторые вводные замечания к модели степной дипломатии // Панорама-Форум. — Казань, 1995. — № 1. — С. 6681; Донелли А.С. Завоевание Башкирии Россией. 1552–1740. Страницы истории империализма. — Уфа, 1995. — С. 33–48; Помози П. История марийцев // Финно-угорский мир. (Справочник по истории, культуре, языку). — Будапешт; М., 1996. — С. 51–57; Pelenski J. Moscovite Imperial Claims to the Kazan Khanate // Slavic Review. — 1967. — Vol. 26. — № 4. — P. 559–576; Pritsak O. Moscow, the Golden Horde and the Kazan Khanate from a Polycultural Point of View // Slavic Review. — 1967. — Vol. 26. — № 4. — P. 577–583.

105

Kappeler A. Ruhlands erste Nationalitaten. Das Zarenreich und die Volker der Mittleren Wolga vom. 16. bis 19. Jahrhundert. — Koln; Wien, 1982. — S. 22, 120; Каппелер А. Россия — многонациональная империя: Возникновение. История. Распад. — М., 1996. — С. 20–53.

106

Каппелер А. Россия — многонациональная империя: Возникновение. История. Распад. — М., 1996. — С. 20.

107

ПСРЛ. Т. I. — М., 1997. — Стлб. 11; Т. II. — М., 1998. — Стлб. 8.

108

Мавродин В.В. Образование Древнерусского государства и формирование древнерусской народности. — М., 1971. — С. 67.

109

Лебедев Г. С. Эпоха викингов в Северной Европе: Историко-археологические очерки. — Л., 1985. — С. 191–195.

110

ПСРЛ. — Т. I. — Стлб. 11; Т. II. — Стлб. 8; Т. IX. — СПб., 1862. — С. 5; Т. XXV. — М.; Л., 1949. — С. 339.

111

Библиотека литературы Древней Руси. — СПб, 1997. — Т. V: XIII век. — С. 90.

112

ПСРЛ. — Т. II. — Стлб. 289.

113

Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. — М., 1993. — С. 547.

114

Кизилов Ю.А. Земли и княжества Северо-Восточной Руси в период феодальной раздробленности (XII–XV вв.). — Ульяновск, 1982. — С. 7; Кучкин В.А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси. — М., 1984. — С. 90; Фахрутдинов Р.Г. Очерки по истории Волжской Булгарии. — М., 1984. — С. 46.

115

Кучкин В.А. О маршрутах походов древнерусских князей на государство Волжских Булгар в XII — первой трети XIII в. // Историческая география России. XII — начало XX в.: Сборник статей к 70-летию проф. Л.Г. Бескровного. — М., 1975. — С. 38.

116

Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. — М.; Л., 1950. — С. 356, 437; Герберштейн С. Записки о Московии. — М., 1988. — С. 134.

117

Кучкин В.А. Нижний Новгород и Нижегородское княжество в XIII–XIV вв. // Польша и Русь. Черты общности и своеобразия в историческом развитии Руси и Польши XII–XIV вв. — М., 1974. — С. 234–235.

118

Балыкина Л.Е. Население средневекового Городца-на-Волге // Древности Нижегородского Поволжья. — Нижний Новгород, 1997. — Вып. 1. — С. 17–30.

119

Архипов Г. Этногенез финно-угорских народов Поволжья: современное состояние, проблемы и задачи изучения // Финно-угроведение. — Йошкар-Ола, 1995. — № 1. — С. 35; Никитина Т.Б. Марийцы в эпоху средневековья (по археологическим материалам). — Йошкар-Ола, 2002. — С. 194–199.

120

НРФ МарНИИ. — Оп. 1. — Д. 301. Бердников А.М. Сборник материалов марийского исторического фольклора. 1939 г. — Л. 10–14; Д. 307. Бердников А.М. Исторические предания и легенды. — Л. 72–74; Д. 351. Бердников А.М. Сборник № 3 «Исторических легенд, преданий, загадок, поговорок, песен». — Л. 1–2; Егоров Ф.Е. Материал по истории народа мари. — Козьмодемьянск, 1929. — С. 26–28; Худяков М.Г. История покорения Малмыжского края // Полтыш — князь черемисский. Малмыжский край. — Йошкар-Ола, 2003. — С. 40–41; Он же. Песнь об удмуртских батырах // Проблемы эпической традиции удмуртского фольклора и литературы. — Устинов, 1986. — С. 123–129; Удмуртские народные сказки. — Ижевск, 1948. — С. 18–38.

121

Кучкин В. А. О маршрутах походов древнерусских князей на государство Волжских Булгар в XII — первой трети XIII в. — С. 42–45; Лимонов Ю.А. Владимиро-Суздальская Русь: Очерки социально-политической истории. — Л., 1987. — С. 111; Феннел Дж. Кризис средневековой Руси. 1200–1304. — М., 1989. — С. 89.

122

ПСРЛ. — Т. I. — Стлб. 448–451, 459.

123

Архипов Г. А. Марийское и Костромское Поволжье во второй половине I тысячелетия н. э. (археологическая характеристика) // Древности Волго-Вятского междуречья. АЭМК. — Йошкар-Ола, 1987. — Вып. 12. — С. 89–104; Рябинин Е.А. Финно-угорские племена в составе Древней Руси: К истории славяно-финских этнокультурных связей: Историко-археологические очерки. — СПб., 1997. — С. 160–163, 195; Никитина Т.Б. Указ. соч. — С. 210–213; Ткаченко О.Б. Очерки теории языкового субстрата. — Киев, 1989. — С. 115–116, 150–151.

124

ПСРЛ. — Т. I. — Стлб. 502, 518; Т. XXV. — С. 116, 128.

125

Кучкин В. А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси. — С. 89–90.

126

Повесть о стране Вятской (Вятский летописец). Памятник Вятской письменности XVII–XVIII веков. — Вятка, 1905. — С. 28–35; Макаров Л.Д. Русское заселение Прикамья в X–XVI вв. // История и культура Волго-Вятского края. (К 90-летию Вятской ученой архивной комиссии): Тезисы докладов и сообщений к межрегиональной научной конференции — Киров, 1994. — С. 72–75.

127

Пашуто В.Т. Особенности структуры Древнерусского государства // Новосельцев А.П. и др. Древнерусское государство и его международное значение. — М., 1965. — С. 103.

128

Казаков Е.П. Этапы взаимодействия волжских болгар с финнами Поволжья // Средневековые древности Волго-Камья. АЭМК. — Йошкар-Ола, 1992. — Вып. 21. — С. 46–49.

129

Никитина Т.Б. Указ. соч. — С. 210–213.

130

Монгайт А.Л. Абу Хамид ал-Гарнати и его путешествие в русские земли 1150–1153 гг. // История СССР. — М., 1959. — № 8. — С. 176–177.

131

Егоров Ф.Е. Марийская культура // Марий Эл. — Краснококшайск, 1927. — № 11/12. — С. 185–186.

132

Никитина Т.Б. Указ. соч. — С. 137.

133

Попов А.И. Названия народов СССР: Введение в этнонимику. — Л., 1973. — С. 100.

134

Ткаченко О.Б. Указ. соч. — С. 104.

135

ПСРЛ. — Т. XV. — СПб., 1863. — Стлб. 374.

136

Михайлов С.М. Труды по этнографии и истории русского, чувашского и марийского народов. — Чебоксары, 1972. — С. 35.

137

Алексеев В.П. Золотоордынский форпост на марийской земле // Вопросы антропологии. — М., 1967. — Вып. 26; Газимзянов И.Р. Палеоантропологический материал из Горно-Шумецкого могильника // Взаимодействие культур в Среднем Поволжье в древности и средневековье. АЭМК. — Йошкар-Ола, 2004. — Вып. 27. — С. 130–131.

138

Каргалов В.В. Внешнеполитические факторы развития Руси: Феодальная Русь и кочевники. — М., 1967. — С. 193–201.

139

Кучкин В. А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси. — С. 103–119.

140

Кизилов Ю.А. Земли и народы России в XIII–XV вв. — М., 1984. — С. 67; Макаров Л. Д. Древнерусские памятники среднего течения реки Пижмы // Проблемы средневековой археологии волжских финнов. АЭМК. — Йошкар-Ола, 1994. — Вып. 23. — С. 155–184.

141

История Марийской АССР. — Йошкар-Ола, 1986. — Т. 1: С древнейших времен до Великой Октябрьской социалистической революции. — С. 37.

142

Сепеев Г.А. Восточные марийцы: Историко-этнографическое исследование материальной культуры (середина XIX — начало ХХ вв.) — Йошкар-Ола, 1975. — С. 22–25.

143

Козлова К.И. Очерки этнической истории марийского народа. — М., 1978. — С. 60–99.

144

Очерки истории Марийской АССР. (С древнейших времен до Великой Октябрьской социалистической революции). — Йошкар-Ола, 1965. — С. 42–43; История Марийской АССР. — С. 62–63.

145

Дементьев Д.П. Краткие сведения о Кажировской пустыни // Костромская старина. — Кострома, 1892 — Вып. 2. — С. 1–16; Он же. Краткий исторический очерк Шангского Городища // Там же. — Кострома, 1894 — Вып. 3. — С. 20–51; Летопись Солигаличского Воскресенского монастыря // Древности. Труды Археографической комиссии Императорского Московского Археологического общества. — М., 1913. — Т. 3. — С. 300–306; Березин П.С. Заветлужье // Нижегородские марийцы: Сборник материалов для изучения этнической культуры марийцев. — Йошкар-Ола, 1994. — С. 81–88.

146

Преображенский А.А. Летопись Воскресенского монастыря, что у Соли Галичской (историографические и источниковедческие заметки) // Восточная Европа в древности и в средневековье: Сборник статей. — М., 1978. — С. 232–243; Бахтин А.Г. Марийский край в XIII–XVI веках: очерки по истории. — Йошкар-Ола, 2012. — С. 74–76.

147

Березин П.С. Заветлужье. — С. 84–85.

148

Герберштейн С. Указ. соч. — С. 162.

149

ДРВ. — М., 1791. — Ч. 18. — С. 72; ПСРЛ. — Т. VIII. — СПб., 1859. — С. 19; Т. ХI — СПб., 1897. — С. 18; Т. XXIV. — Пг., 1921. — С. 128; Т. XXV. — С. 187.

150

ПСРЛ. — Т. XXV. — С. 185; Греков Б.Д., Якубовский А.Ю. Золотая Орда и ее падение. — М., 1998. — С. 215; Сафаргалиев М.Г. Распад Золотой Орды // На стыке континентов и цивилизаций… (из опыта образования и распада империй X–XVI вв.). — М., 1996. — С. 388; Егоров В.Л. Историческая география Золотой Орды в XIII–XIV вв. — М., 1985. — С. 63.

151

Бахтин А.Г. Указ. соч. — С. 141–142.

152

ПСРЛ. — Т. XI. — С. 25; Т. XXIII. — СПб., 1910. — С. 120; Т. XXV. — С. 192.

153

Акты феодального землевладения и хозяйства XIV–XVI вв. — М., 1951. — Ч. 1. — С. 201–202; Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. — С. 56.

154

Кизилов Ю.А. Земли и народы России в XIII–XV вв. — С. 69.

155

ПСРЛ. — Т. XII. — СПб., 1901. — С. 2; Т. XV. — С. 486; Т. XVIII. — СПб., 1913. — С. 167; Т. XXV. — C.246.

156

ПСРЛ. — Т. VIII. — С. 25–26; T. XI. — C. 27–28; T. XVIII. — C. 118–119; T. XXIII. — C. 121–122; T. XXIV. — C. 134; T. XXV. — C. 193–194; Т. XXX. — М., 1965. — С. 123.

157

ПСРЛ. — Т. VIII. — С. 25–26; T. XI. — C. 20; T.XVIII. — C. 114; T. XXIII. — C. 118; T. XXIV. — C. 129; T. XXV. — C.189; Т. XXXIV. — М., 1978. — С. 118.

158

ПСРЛ. — T. VIII. — C. 34; T. XVIII. — C. 129; T. XXIV. — C. 143; T. XXV. — C. 201.

159

ПСРЛ. — Т. XXXVII. — Л., 1982. — С. 34.

160

Греков Б.Д., Якубовский А.Ю. Указ. соч. — С. 239–244.

161

ПСРЛ. — Т. V. — Шб., 1851. — С. 244; T.VIII. — C. 61; T.XI. — C. 125; T. XVIII. — C. 141; T. XXIV. — C. 158; T. XXV. — C. 219; Т. XXXIX. — М., 1994. — С. 132.

162

ПСРЛ. — T. VIII. — C.61; T.XI. — C. 125–126.

163

ПСРЛ. — Т. IV. — СПб., 1848. — С. 99.

164

Греков Б.Д., Якубовский А.Ю. Указ. соч. — С. 224–227.

165

Дементьев Д.П. Краткий исторический очерк Шангского Г ородища. — С. 33.

166

Греков Б.Д., Якубовский А.Ю. Указ. соч. — С. 277; Сафаргалиев М.Г. Указ. соч. — С. 430; Федоров-Давыдов Г.А. Общественный строй Золотой Орды. — М., 1973. — С. 158; Димитриев В.Д. Мирное присоединение Чувашии к Российскому государству. — Чебоксары, 2001. — С. 19.

167

Татары Среднего Поволжья и Приуралья. — М., 1967. — С. 10.

168

Герберштейн С. Указ. соч. — С. 65; Казанская история. — М.; Л., 1954. — С. 49; ПСРЛ. — Т. IV. — С. 101–102; Т. V. — С. 247, 251; Т. XI. — С. 163–164, 171; Т. XXV. — С. 225–226, 229.

169

Дементьев Д.П. Краткий исторический очерк Шангского Городища. — С. 36.

170

Там же; Он же. Краткие сведения о Кажировской пустыни. — С. 7.

171

ПСРЛ. — Т. XXV. — С. 246.

172

Дементьев Д.П. Краткий исторический очерк Шангского Г ородища. — С. 38; Березин П.С. Указ. соч. — С. 84; ПСРЛ. — Т. VI. — С. 143; Т. VIII. — С. 94–95; Т. XXIII. — С. 146; Т. XXV. — С. 248; Т. XXVI. — М.; Л., 1959. — С. 186; Т. XXVII. — М.; Л., 1962. — С. 269; Т. XXX. — С. 132.

173

ПСРЛ. — Т. VIII. — С. 95; Т. XVIII. — С. 171; Т. XX. Первая половина. — СПб., 1910. — Ч. 1. — С. 234; Т. XXVI. — С. 187; Т. XXXVII. — С. 41; Зимин А. А. Витязь на распутье: Феодальная война в России XV в. — М., 1991. — С. 43; Сафаргалиев М.Г. Указ. соч. — С. 486–487.

174

Дементьев Д.П. Краткий исторический очерк Шангского Городища. — С. 37.

175

Там же. С. 23–36; Он же. Краткие сведения о Кажировской пустыни. — С. 3–8; Березин П.С. Указ. соч. — С. 82–83.

176

Нижегородские марийцы: Сборник материалов для изучения этнической культуры марийцев. — Йошкар-Ола, 1994. — С. 149–150.

177

Комарович В. Л. Китежская легенда. Опыт изучения местных легенд. — М.; Л., 1936. — С. 16.

178

Житие преподобного Макария Желтоводского и Унженского. — Макарьевский Свято-Троицкий Желтоводский монастырь, 1995. — С. 24–38.

179

Будовниц И.У. Монастыри на Руси и борьба с ними крестьян в XIV–XV веках. — М., 1966. — С. 150–151.

180

Никитина Т.Б., Михеева А.И. Аламнер: миф и реальность (Важнангерское (Мало-Сундырское) городище и его округа). — Йошкар-Ола, 2006. — С. 129–131.

181

Казанская история. — С. 53.

182

Бахтин А.Г. Указ. соч. — С. 144, 165, 173.

183

Наиболее подробно эта проблема рассмотрена в следующих работах: Вельяминов-Зернов В.В. Исследование о Касимовских царях и царевичах. — СПб., 1863. — Ч. 1. — С. 6–10; Сафаргалиев М.Г. Указ. соч. — С. 484–519; Зимин А.А. Указ. соч. — С. 81–105; Алишев С.Х. Казань и Москва: межгосударственные отношения в XV–XVI вв. — Казань, 1995. — С. 8–19; Бахтин А.Г. Образование Казанского и Касимовского ханств. — Йошкар-Ола, 2008. — С. 96–140; Рахимзянов Б.Р. Касимовское ханство (1445–1552 гг.). Очерки истории. — Казань, 2009. — С. 52–57.

184

Зимин А.А. Указ. соч. — С. 195.

185

Бахтин А.Г. Образование Казанского и Касимовского ханств. — С. 184, С. 215–217.

186

Дементьев Д.П. Краткий исторический очерк Шангского Г ородища. — С. 39.

187

Макаров Л.Д. Древнерусские памятники среднего течения реки Пижмы. — С. 155–175.

188

Повесть о стране Вятской. — С. 42–43.

189

История Урала с древнейших времен до 1861 г. — М., 1989. — С. 147–149.

190

Горский А. А. Москва и Орда. — М., 2000. — С. 156.

191

РГАДА. — Ф.123. Сношения России с Крымом. — Кн. 8. — Л. 643.

192

Бахтин А.Г. Марийский край в XIII–XVI веках. — С. 177–178.

193

ПСРЛ. — Т. XII. — С. 114; Т. XVIII. — С. 214; Т. XXV. — С. 277; Т. XXXVII. — С. 46, 90.

194

Бахтин А.Г. Марийский край в XIII–XVI веках. — С. 180.

195

ПСРЛ. — Т. VI. — С. 187; Т. VIII. — С. 152; Т. XII. — С. 118; Т. XVIII. — С. 217; Т. XXIV. — С. 186–187; Т. XXV. — С. 279; Т. XXVI. — С. 222–223.

196

ПСРЛ. — Т. VI. — С. 187–188; Т. VIII. — С. 153; Т. XII. — С. 118–119; Т. XVIII. — С. 218; Т. XXIV. — С. 187; Т. XXV. — С. 279–280; Т. XXVIII. — С. 118, 286.

197

ПСРЛ. — Т. VIII. — С. 153–154; Т. XII. — С. 119–120; Т. XVIII. — С. 218219; Т. XXIV. — С. 187–188; Т. XXV. — С. 280–281; Т. XXVI. — С. 224–225; Т. XXVII. — С. 125–126; Т. XXVIII. — С. 118–119, 287.

198

ПСРЛ. — Т. VI. — С. 189–190; Т. VIII. — С. 155–158; Т. XV. — С. 497; Т. XX. — Ч. 1. — С. 279–281; Т. XXIV. — С. 188; Т. XXV. — С. 281–283; Т. XXVI. — С. 225–228; Т. XXVII. — С. 126–128; Т. XXXVII. — С. 46–47.

199

Базилевич К.В. Внешняя политика Русского централизованного государства (вторая половина XV века). — М., 1952. — С. 57, 199; Алексеев Ю.Г. Под знаменем Москвы. Борьба за единство Руси. — М., 1992. — С. 74–75, 93; Бахтин А.Г. Марийский край в XIII–XVI веках. — С. 179.

200

Аксанов А. В. Русские летописи конца XV века о московско-казанской войне 1467–1469 годов // Средневековые тюрко-татарские государства. Сборник статей. Вы. 1. — Казань, 2009. — С. 6–8.

201

Зимин А.А. Указ. соч. — С. 200; Кизилов Ю.А. Земли и народы России в XIII–XV вв. — С. 67–68; История Урала с древнейших времен до 1861 г. — С. 147.

202

Каппелер А. Указ. соч. — С. 21–22.

203

Бахтин А.Г. Марийский край в XIII–XVI веках. — С. 197.

204

ПСРЛ. — Т. XII. — С. 189.

205

ПСРЛ. — Т. VI. — С. 221; Т. VIII. — С. 199–200; Т. XXIV. — С. 196; Т. XXVIII. — С. 147–148.

206

Худяков М.Г. Очерки по истории Казанского ханства. — М., 1991. — С. 45–49; Базилевич К.В. Указ. соч. — С. 202–205; Зимин А.А. Россия на рубеже XV–XVI столетий: (Очерки социально-политической истории). — М., 1982. — С. 70–72; Алишев С.Х. Указ. соч. — С. 37–44; Бахтин А.Г. Марийский край в XIII–XVI веках. — С. 62–64.

207

Смирнов И.И. Восточная политика Василия III // Исторические записки. — М., 1958. — Т. 27. — С. 20–22; Базилевич К.В. Указ. соч. — С. 398–529; Зимин А.А. Россия на рубеже XV–XVI столетий. — С. 108, 179; Он же. Россия на пороге нового времени: (Очерки политической истории России первой трети XVI в.). — М., 1972. — С. 68; Алишев С.Х. Указ. соч. — С. 45–50; Бахтин А.Г. Марийский край в XIII–XVI веках. — С. 203–204.

208

Казанская история. — С. 58–59; Худяков М.Г. Указ. соч. — С. 55; Базилевич К.В. Указ. соч. — С. 537–538; Алишев С.Х. Указ. соч. — С. 51–52; Бахтин А.Г. Марийский край в XIII–XVI веках. — С. 65.

209

Посольские книги по связям России с Ногайской Ордой 1489–1549 гг. — Махачкала, 1995. — С. 30–31.

210

ПСРЛ. — Т. VIII. — С. 244–245; Т. XII. — С. 259; Т. XXVI. — С. 297; Т. XXXI. — М., 1968. — С. 124; РК. 1475–1605 гг. — М., 1978. — Т. 1. — Ч. 1. — С. 87.

211

Казанская история. — С. 59.

212

ПСРЛ. — Т. XXX. — С. 140.

213

ПСРЛ. — Т. XXIII. — С. 197.

214

ПСРЛ. — Т. VIII. — С. 20; Т. XX. — Ч. 1. — С. 371; Т. XXVIII. — С. 334; РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч.1. — С. 59.

215

Казанская история. — С. 60–61; ПСРЛ. — Т. VIII. — С. 245; Т. XX. — Ч. 1. — С. 376; РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 1. — С. 87; РК. 1475–1598 гг. — М., 1966. — С. 35–36.

216

Казанская история. — С. 61–62; Герберштейн С. Указ. соч. — С. 171–172; ПСРЛ. — Т. VI. — С. 245; Т. XIII. Патриаршая или Никоновская летопись. Так называемая Царственная книга по списку Московской синодальной библиотеки № 149. — М., 1965. — С. 2–4; Т. XXVIII. — С. 339; Т. XXXII. Хроники: Литовская и Жмотийская и Быховца. Летописи: Баркулабовская, Аверки и Панцырного. — М., 1975. — С. 170–171; РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 1. — С. 88–90.

217

Зимин А.А. Россия на пороге нового времени. — С. 78.

218

ПСРЛ. — Т. VIII. — С. 247–248; Т. XIII. — С. 5–8.

219

Худяков М.Г. Указ. соч. — С. 69; Смирнов И.И. Указ. соч. — С. 23; Алишев С.Х. Указ. соч. — С. 55–57; Бахтин А.Г. Марийский край в XIII–XVI веках. — С. 209.

220

Зимин А.А. Россия на пороге нового времени. — С. 79–193; Хорошкевич А.Л. Русское государство в системе международных отношений конца XV — начала XVI в. — М., 1980. — С. 118–130, 150–157.

221

Худяков М.Г. Указ. соч. — С. 73–82; Смирнов И.И. Указ. соч. — С. 2438; Зимин А.А. Россия на пороге нового времени. — С. 186–196, 240–241; Алишев С.Х. Указ. соч. — С. 58–61; Бахтин А.Г Марийский край в XIII–XVI веках. — С. 210–211.

222

Ключевский В.О. Сочинения. М., 1987. — Т. 2. — С. 196.

223

Худяков М.Г. Очерки по истории Казанского ханства. — М., 1991. — С. 18; Алишев С.Х. Казань и Москва: межгосударственные отношения в XV–XVI вв. — Казань, 1995. — С. 23–24; Аминова Г.И. О карте Казанского ханства // Историческая наука в Татарстане: исследовательские и педагогические традиции. — Казань, 1996. — С. 42–44; Исхаков Д.М. Тюрко-татарские государства XV–XVI вв. — Казань, 2009. — С. 36–37; Бахтин А.Г. Марийский край в XIII–XVI веках: очерки по истории. — Йошкар-Ола, 2012. — С. 155–156.

224

Ермолаев И.П. Среднее Поволжье во второй половине XVI–XVII вв.: Управление Казанским краем. — Казань, 1982. — С. 60–62.

225

Галлям Р.Ф. Ясачные сотни XVI–XVIII вв. как реликт эпохи Казанского ханства // Вопросы истории. — М., 2011. — С. 100.

226

Бахтин А.Г. Указ. соч. — С. 156.

227

Янтемир М.Н. Описание Маробласти. — Краснококшайск, 1927. — Вып. 7: Сернурский кантон. — С. 24; Петров В.Н. Иерархия марийских культовых объединений // Материальная и духовная культура марийцев. АЭМК. — Йошкар-Ола, 1982. — Вып. 5. — С. 136–140; Татары Среднего Поволжья и Приуралья. — М., 1967. — С. 181, 207–213; Кизилов Ю.А. Земли и народы России в XIII–XV вв. — М., 1984. — С. 76; Галлям Р.Ф. Указ. соч. — С. 103.

228

Курбский А.М. История о великом князе московском. — СПб., 1913. — Стлб. 45–46.

229

Айплатов Г.Н. Расселение марийцев во второй половине XVI — начале XVIII вв. // Происхождение марийского народа. — Йошкар-Ола, 1967. — С. 140–142; Димитриев В.Д. Чувашия в эпоху феодализма (XVI — начало XIX вв.). — Чебоксары, 1986. — С. 5–17.

230

Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. — М.; Л., 1950. — С. 356, 437; Герберштейн С. Записки о Московии. — М., 1988. — С. 134, 164; ПСРЛ. — Т. XIII. — М., 1965. — С. 496.

231

Марий калык ойпого. Марийский фольклор: Мифы, легенды, предания. — Йошкар-Ола, 1991. — С. 165, 167–168, 246–247, 251–252; Нижегородские марийцы: Сборник материалов для изучения этнической культуры марийцев. — Йошкар-Ола, 1994. — С. 23–25; Трубе Л. Л. Трубе Л. Л. О былом расселении марийцев на территории Горьковской области по данным топонимики // Происхождение марийского народа. — С. 210–214; Морохин Н.В. Нижегородский топонимический словарь. — Нижний Новгород, 1997. — С. 53, 58–59, 61, 66, 69, 71, 75, 79, 81, 87, 96, 100–101, 104–105, 119, 135–137, 140, 145, 147, 153, 161, 182, 188, 192, 196–199, 201, 203–204.

232

Инжеватов И.К. Топонимический словарь Мордовской АССР. Названия населенных пунктов. — Саранск, 1979. — С.202, 208.

233

Герберштейн С. Указ. соч. — С. 134, 162, 164; Казанская история. — М.; Л., 1954. — С. 86; Нижегородские марийцы. — С. 25–28, 88, 141–143, 146, 149, 150; Морохин Н.В. Указ. соч. — С. 52, 55–59, 67–69, 72, 75–77, 81, 87–89, 91, 97, 100–106, 109, 111–112, 117–118, 120–122, 124, 126, 129, 133–141, 146–150, 154–155, 161–162, 167–168, 170, 172, 174, 185–192, 197–198, 200, 202–203, 205–209.

234

Ткаченко О.Б. Очерки теории языкового субстрата. — Киев, 1989. — С. 153–155.

235

Герберштейн С. Указ. соч. — С. 162; Повесть о стране Вятской (Вятский летописец). Памятник Вятской письменности XVII–XVIII веков. — Вятка, 1905. — С. 52–53; ПСРЛ. KXXXVIL — С. 46, 90, 107, 114, 134.

236

Сепеев Г.А. Восточные марийцы: Историко-этнографическое исследование материальной культуры (середина XIX — начало XX вв.). — Йошкар-Ола, 1975. — С. 26; Никитина Т.Б. Марийцы (конец XVI — начало XVIII вв.) по материалам могильников. — Йошкар-Ола, 1992. — С. 81–84; Арсланов Л.Ш. Марийский пласт в топонимике Мамадышского района ТАССР // Вопросы марийской ономастики. — Йошкар-Ола, 1990. — Вып. 7. — С. 75–80; Вершинин В.И. О некоторых марийских ойконимах Прикамья // Там же. — С. 28–48.

237

Казанская история. — С. 174.

238

ПСРЛ. — Т. VIII. — С. 153–154; Т. XXVIII. — С. 118; Сепеев Г. А. Указ. соч. — С. 22–26.

239

Казанская история. — С. 131–133; ПСРЛ. — Т. VI. — С. 307; Зимин А.А. Краткие летописцы XV–XVI вв. // Исторический архив. — М.; Л., 1950. — Т. 5. — С. 18; Гимади Х.Г. Народы Среднего Поволжья в период господства Золотой Орды // Материалы по истории Татарии. — Казань, 1948. — Вып. 1. — С. 222–223; Татары Среднего Поволжья и Приуралья. — С. 39; Никитина Т.Б. Указ. соч. — С. 83.

240

Список с писцовой и межевой книги города Свияжска и его уезда письма и межевания Никиты Васильевича Борисова и Димитрия Андреевича Кикина 1565–1567 гг. — Казань, 1909. — С. 65, 135.

241

Акты феодального землевладения и хозяйства XIV–XVI вв. — М., 1961. — Ч. 3. — С. 40–42, 51–60.

242

РК. 1475–1605 гг. — М., 1978. — Т. 1. — Ч. 3. — С. 490.

243

Духовные и договорные грамоты… — С. 437, 439.

244

Димитриев В. Д. Документы по истории народов Среднего Поволжья XVI — начала XVII веков // Ученые записки ЧувНИИ. — Чебоксары, 1963. — Вып. 22. — С. 123–126.

245

Смирнов И.Н. Черемисы: Историко-этнографический очерк. — Казань, 1889. — С. 12–14; Козлова К.И. Этногенез и этнические связи марийцев по данным этнографии // Происхождение марийского народа. — С. 117, 291; Федотов М.Р. Исторические связи чувашского языка с волжскими и пермскими языками. — Чебоксары, 1968. — Ч. 2. — С. 177–213; Казанцев Д.Е. Формирование диалектов марийского языка: (В связи с происхождением марийцев). — Йошкар-Ола, 1985. — С. 109–113; Галкин И.С. К вопросу о расселении древних мари // Этногенез и этническая история марийцев. АЭМК. — Йошкар-Ола, 1988. — Вып. 14. — С. 50–55; Никитина Т.Б. Указ. соч. — С. 85–92.

246

Михайлов С.М. Труды по этнографии и истории русского, чувашского и марийского народов. — Чебоксары, 1972. — С. 21–24.

247

Бахтин А.Г. Указ. соч. — С. 172.

248

Казанская история. — С. 174.

249

Курбский А.М. Указ. соч. — Стлб. 66.

250

Карамзин Н.М. История государства Российского. — М., 1989. — Кн. 2. — Т. 7. — Стлб. 81.

251

Димитриев В.Д. Чувашия в эпоху феодализма… — С. 11–12.

252

Козлова К.И. Очерки этнической истории марийского народа. — М., 1978. — С. 107–108.

253

Казанская история. — С. 86; См. также: Тихомиров М.Н. Россия в XVI столетии. — М., 1962. — С. 467–468; Айплатов Г.Н. Указ. соч. — С. 141–142; Димитриев В.Д. Чувашия в эпоху феодализма… — С. 13; Бахтин А.Г. Указ. соч. — С. 107.

254

Козлова К.И. Очерки. — С. 116–125.

255

НРФ МарНИИ. — Оп. 1. — Д. 301. Бердников А.М. Сборник материалов марийского исторического фольклора. — Л. 72–78.

256

Сепеев Г. А. Указ. соч. — С. 23–25.

257

Козлова К.И. Очерки… — С. 112–113, 124.

258

Бахтин А.Г. Указ. соч. — С. 29.

259

Иванов А.Г. Очерки истории Марийского края XVIII века. — Йошкар-Ола, 1995. — С. 36–37.

260

Сочинения И. Пересветова. — М.; Л., 1956. — С. 182, 208, 244.

261

Казанская история. — С. 47.

262

Герберштейн С. Указ. соч. — С. 170.

263

Худяков М.Г. Указ. соч. — С. 216–228, 246–300; История Татарской АССР. — Казань, 1968. — С. 70–78; Тихомиров М.Н. Указ. соч. — С. 21–22; Кизилов Ю.А. Указ. соч. — С. 22; Димитриев В.Д. Чувашия в эпоху феодализма… — С. 25–26; Алишев С.Х. Указ. соч. — С. 9–11, 24–25.

264

Казанская история. — С. 86.

265

Меховский М. Трактат о двух Сарматиях. — М.; Л., 1936. — С. 117.

266

Житие преподобного Макария Желтоводского и Унженского. — Макарьевский Свято-Троицкий Желтоводский женский монастырь, 1995. — С. 27.

267

Дементьев Д.П. Краткий исторический очерк Шангского Г ородища // Костромская старина. — Кострома, 1894 — Вып. 3. — С. 30, 34.

268

Архипов Г. А. Марийцы IX–XI вв. К вопросу о происхождении народа. — Йошкар-Ола, 1973. — С. 70–72.

269

Казанская история. — С. 86; ПСРЛ. — Т. VIII. — С. 153; Меховский М. Указ. соч. — С. 117; Флетчер Д. О государстве Русском. — СПб., 1905. — С. 1213; О начале войн и смут в Московии. — М., 1997. — С. 177; Олеарий А. Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно. — СПб., 1906. — С. 364, 367.

270

Голубева Л. А. Марийцы // Финно-угры и балты в эпоху средневековья. — М., 1987. — С. 114; Никитина Т.Б. Марийцы в эпоху средневековья (по археологическим материалам). — Йошкар-Ола, 2002. — С. 134–136.

271

Андреев И. А. О марийско-русских историко-культурных взаимосвязях в земледелии // Этнография марийского и русского населения Среднего Поволжья. АЭМК. — Йошкар-Ола, 1987. — Вып. 11. — С. 49–51.

272

Он же. Развитие систем земледелия у марийцев // Этнокультурные традиции марийского народа. АЭМК. — Йошкар-Ола, 1986. — Вып. 10. — С. 20.

273

Казанская история. — С. 47; Проезжая по Московии (Россия XVI–XVII веков глазами дипломатов). — М., 1991. — С. 174.

274

Казанская история. — С. 132; ПСРЛ. — Т. VIII. — С. 153; Курбский А.М. Указ. соч. — Стлб. 18, 30; Олеарий А. Указ. соч. — С. 364.

275

Никитина Т.Б. Марийцы в эпоху средневековья. — С. 136–137.

276

Казанская история. — С. 61; Герберштейн С. Указ. соч. — С. 128; Флетчер Д. Указ. соч. — С. 12–13; О начале войн и смут в Московии. — С. 177; История Марийской АССР. — Йошкар-Ола, 1986. — Т. 1. — С. 31, 44.

277

Герберштейн С. Указ. соч. — С. 125; История Марийской АССР. — Т. 1. — С. 33; Поссевино А. Исторические сочинения о России XVI в. («Московия», «Ливония» и др.). — М., 1983. — С. 47.

278

Сепеев А.Г. О некоторых общих традициях в культуре поволжских финно-угров // Этнокультурные традиции марийского народа. АЭМК. — Йошкар-Ола, 1986. — Вып. 10. — С. 6–7.

279

Герберштейн С. Указ. соч. — С. 164, 170.

280

Библиотека литературы Древней Руси. — СПб., 1997. — Т. V: XIII век. — С. 90.

281

История Марийской АССР. — Т.1. — С. 31.

282

Бахтин А.Г. Формы этнической организации у марийцев и некоторые спорные проблемы истории Среднего Поволжья XV–XVI веков // Этнологические проблемы в поликультурном обществе. — Йошкар-Ола, 2000. — С. 60.

283

Димитриев В.Д. Документы по истории народов Среднего Поволжья XVI — начала XVII веков // Ученые записки ЧувНИИ. — Чебоксары, 1963. — Вып. 22. — С. 119–123; Список с писцовой и межевой книги города Свияжска… — С. 65.

284

Очерки истории Марийской АССР. (С древнейших времен до Великой Октябрьской социалистической революции). — Йошкар-Ола, 1965. — С. 45–47; Никитина Т.Б. Марийцы в эпоху средневековья. — С. 139–147.

285

Шадрин А.И. Вопросы анализа морфологии и производства железных предметов I тыс. до н. э. — I тыс. н. э. Волго-Камья // Проблемы средневековой археологии волжских финнов. АЭМК. — Йошкар-Ола, 1994. — Вып. 23. — С. 23.

286

Флетчер Д. Указ. соч. — С. 73; Димитриев В.Д. Пресечение «шатости и смуты» ясачных крестьян как одно из основных направлений политики царского правительства в Среднем Поволжье в XVII веке (По наказам воеводам) // Сельское хозяйство и крестьянство Среднего Поволжья в периоды феодализма и капитализма. — Чебоксары, 1982. — С. 15.

287

Документы и материалы по истории Мордовской АССР. — Саранск, 1950. — Т. 1. — Ч. 2. — С. 178–191; Иванов А.Г. «Торгоца» — страница средневековой ярмарочной торговли Марийского Поволжья // Проблемы средневековой археологии волжских финнов. — С. 220.

288

Меховский М. Указ. соч. — С. 117; Герберштейн С. Указ. соч. — С. 164; Английские путешественники в Московском государстве в XVI веке. — Л., 1938. — С. 169.

289

Олеарий А. Указ. соч. — С. 364.

290

Апраксина И. А. Иностранные авторы XVI–XVI веков о хозяйстве и быте марийского народа // Из истории хозяйства населения Марийского края. АЭМК. — Йошкар-Ола, 1979. — Вып. 4. — С. 67.

291

Курбский А.М. Указ. соч. — Стлб. 18.

292

Казанская история. — С. 131–132, 174.

293

Там же. — С. 69.

294

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 183, 482; Т. XХ. — Ч. 2. — СПб., 1914. — С. 499; Т. XXIX. — М., 1965. — С. 78.

295

Никитина Т.Б. Марийцы в эпоху средневековья. — С. 59–60.

296

Она же, Михеева А.И. Аламнер: миф и реальность (Важнангерское (Мало-Сундырское) городище и его округа). — Йошкар-Ола, 2006.

297

Герберштейн С. Указ. соч. — С. 170.

298

Рагозин В. Волга. — СПб., 1881. — Т. 3: От Оки до Камы. О народах по средней Волге. — С. 138–139.

299

ПСРЛ. — Т. XX. — Ч. 1. — С. 279.

300

Казанская история. — С. 132.

301

Сепеев Г.А. О средствах передвижения марийцев // Этнография марийского и русского населения Среднего Поволжья. — С. 57–72.

302

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 230, 528; Олеарий А. Указ. соч. — С. 170.

303

РГАДА. — Ф. 127. Сношения России с ногайскими татарами. — Кн. 9. — Л. 153.

304

Курбский А.М. Указ. соч. — Стлб. 30–31.

305

Крюкова Т.А. Материальная культура марийцев XIX века. — Йошкар-Ола, 1954. — С. 12; Хамидуллин Б.Л. Народы Казанского ханства: этносоциологическое исследование. — Казань, 2002. — С. 210; Иванов А.Г. Культурнобытовые связи марийцев и русских во второй половине XVI–XVIII вв. // Формирование, историческое взаимодействие и культурные связи финноугорских народов: Материалы III Международного исторического конгресса финно-угроведов. — Йошкар-Ола, 2004. — С. 173.

306

Козлова К.И. Очерки… — С. 161–164.

307

Казанская история. — С. 66; Герберштейн С. Указ. соч. — С. 179.

308

Сепеев А.Г. О некоторых общих традициях в культуре поволжских финно-угров. — С. 5–16.

309

Худяков М.Г. Указ. соч. — С. 174–196, 206–210; История Татарской АССР. — С. 83–84; Алишев С.Х. Указ. соч. — С. 244; Исхаков Д.М. Указ. соч. — С. 59–60; Мухамедьяров Ш.Ф. Социально-экономический и государственный строй Казанского ханства (XV — I половина XVI вв.) — Казань, 2012. — С. 218–227, 235–236; Бахтин А.Г. Марийский край в XIII–XVI веках. — С. 157, 162.

310

Худяков М.Г. Указ. соч. — С. 210–213; Татары Среднего Поволжья и Приуралья. — С. 182; История Татарской АССР. — С. 78; Алишев С.Х. Указ. соч. — С. 24; Мухамедьяров Ш.Ф. Указ. соч. — С. 93–96.

311

Мухамедьяров Ш.Ф. Указ. соч. — С. 114–128.

312

Худяков М.Г. Указ. соч. — С. 201–202; История Татарской АССР. — С. 82; Алишев С.Х. Указ. соч. — С. 24; Мухамедьяров Ш.Ф. Указ. соч. — С. 96–109.

313

Худяков М.Г. Указ. соч. — С. 199–210; История Татарской АССР. — С. 81; Алишев С.Х. Указ. соч. — С. 24; Мухамедьяров Ш.Ф. Указ. соч. — С. 103–104.

314

Худяков М.Г. Указ. соч. — С. 196–199; История Татарской АССР. — С. 81–82; Алишев С.Х. Указ. соч. — С. 24; Мухамедьяров Ш.Ф. Указ. соч. — С. 109–114.

315

Худяков М.Г. Указ. соч. — С. 210–213; Димитриев В.Д. О ясачном обложении в Среднем Поволжье // Вопросы истории. — М., 1956. — № 12. — С. 108–109; Татары Среднего Поволжья и Приуралья. — С. 180, 186–187; История Татарской АССР. — С. 78–79; Усманов М.А. Жалованнные акты Джучиева Улуса XIV–XVI вв. — Казань, 1979. — С. 34–38; Алишев С.Х. Указ. соч. — С. 24.

316

Худяков М.Г. Указ. соч. — С. 214–216; Татары Среднего Поволжья и Приуралья. — С. 188–193; История Татарской АССР. — С. 82–83; Усманов М.А. Татарские исторические источники XVII–XVIII вв. «Сборник летописей», «Дафтар-и Чингиз-наме», «Таварих-и Булгария», татарские шаджа-ры. — Казань, 1972. — С. 94; Мухамедьяров Ш.Ф. Указ. соч. — С. 129–142.

317

Каппелер А. Россия — многонациональная империя: Возникновение. История. Распад. — М., 1996. — С. 26.

318

Козлова К.И. Очерки… — С. 99.

319

Там же. — С. 60–73.

320

Там же. — С.60; Петров В.Н. Указ. соч. — С. 136–137, 142–146.

321

Козлова К.И. Очерки… — С. 87; История Марийской АССР. — Т. 1. — C. 48; Айплатов Г.Н. Сотенная организация марийцев в XVII в. // Узловые проблемы современного финно-угроведения: Материалы I Всероссийской конференции финно-угроведов. — Йошкар-Ола, 1995. — С. 200–201.

322

Козлова К.И. Очерки… — С. 87.

323

Дементьев Д.П. Указ. соч. — С. 35.

324

Казанская история. — С. 161.

325

См., напр.: Андреянов А. А. Город Царевококшайск: Страницы истории (конец XVI — начало XVIII века). — Йошкар-Ола, 1991. — С. 12; Картъял В., Янай В. Кугезе марий князь-влак // Ончыко. — Йошкар-Ола, 1991. — № 4. — C. 143–145; Бахтин А.Г. Марийский край в XIII–XVI веках. — С. 112.

326

Моляров И.Я. Беседы к черемисам Кузнецовского прихода / Перепечатано из «Известий по Казанской епархии». — 1873. — № 7–9. — Казань, б/г. — С. 15.

327

Сергеев О.А. Тошто марий мутер-влак: XVIII–XIX курымласе кид дене возымо марий мутер-влакын йылмышт. — Йошкар-Ола, 2000. — С. 88, 98.

328

Козлова К.И. Очерки… — С. 87–88.

329

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 282; Бахтин А.Г. Крымская посольская книга о подготовке «Второй черемисской войны 1571–1574 гг.» // Марийский археографический ежегодник. — Йошкар-Ола, 2003. — Вып. 1. — С. 120–129; РГАДА. — Ф. 123. Сношения России с Крымом. — Кн. 13. — Л. 28–29.

330

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 149, 229.

331

Полтыш — князь черемисский. Малмыжский край. — Йошкар-Ола, 2003. — С. 71–80, 248–249, 385.

332

Писцовая книга Казанского уезда 1602–1603 годов. — Казань, 1978. — С. 127.

333

Казанская история. — С. 131–132, 161, 174; Дубровина Л. А. Социально-экономическое и политическое развитие Марийского края в XV–XVI вв. (на материалах Казанского летописца) // Вопросы дореволюционной истории Марийского края. Йошкар-Ола, 1978. — С. 18; Алишев С.Х. Исторические судьбы народов Среднего Поволжья. XVI — начало XIX вв. — М., 1990. — С. 31; Чернышев Е.И. Селения Казанского ханства // Вопросы этногенеза тюркоязычных народов Среднего Поволжья. — Казань, 1971. — С. 279–280.

334

Козлова К.И. Очерки. — С. 99.

335

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 156–157, 239, 282.

336

Татары Среднего Поволжья и Приуралья. — С. 191.

337

Ялбулганов А.А. Очерки военной истории ногайцев. — М., 1998. — С. 13.

338

Казанская история. — С. 132.

339

Попов Н.С. Марий веран йыжьшже. — Йошкар-Ола, 1985. — С. 43, 49.

340

Герберштейн С. Указ. соч. — С. 134.

341

НРФ МарНИИ. — Оп. 1. — Д. 301. Бердников А.М. Сборник материалов марийского исторического фольклора. — Л. 34–63, 96–108; Акцорин В.А. Прошлое марийского народа в его эпосе. — Саров, 2000. — С. 37–43.

342

Там же. — С. 92.

343

Козлова К.И. Очерки… — С. 66–67.

344

Там же. — С. 68.

345

Казанская история. — С. 92.

346

Там же. — С. 75.

347

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 169–170.

348

См., напр.: Неусыхин А.И. Дофеодальный период как переходная стадия развития от родоплеменного строя к раннефеодальному (на материале истории Западной Европы раннего средневековья) // Проблемы истории докапиталистических обществ. — М., 1968. — С. 598, 602; Косвен М.О. К вопросу о военной демократии // Проблемы истории первобытного общества. Труды института этнографии им. Н.Н. Миклухо-Маклая. — М.; Л., 1960. — Т. 54. — С. 251; Семенов Ю.И. О периодизации первобытной истории // Советская этнография. — М., 1965. — № 5. — С. 90–92.

349

Казанская история. — С. 133.

350

Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографическою экспедициею Императорской Академией Наук. — СПб., 1836. — Т. 1. — С. 436–439; Димитриев В.Д. Наказ царя Федора Ивановича царевококшайскому воеводе В.Я. Воронову 1628 года // Марийский археографический вестник. Йошкар-Ола, 1992. — Вып. 2. — С. 69; История Марийского края в документах и материалах. — Йошкар-Ола, 1992. — Вып. 1. — С. 114.

351

Татары Среднего Поволжья и Приуралья. — С. 188–189.

352

Тизенгаузен В.Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. — СПб., 1884. — Т. 1. — С. 241.

353

Ахметзянов Р.Г. Общая лексика материальной культуры народов Среднего Поволжья. — М., 1989. — С. 169–170.

354

Материалы по истории Татарской АССР. — Л., 1932. — С. 85, 91, 95.

355

Олеарий А. Указ. соч. — С. 364.

356

Материалы по истории Башкирской АССР. — М.; Л., 1949. — Т. 3. — С. 21, 25–26, 28, 30–31, 114, 146–147, 156, 191–192, 196–197, 246–247, 251–252; М., 1956. — Т. 4. — Ч. 1. — С. 279, 280, 282, 286–287, 305–306.

357

Иванов А.Г. Очерки… — С. 129–131.

358

Бахтин А.Г. Марийский край в XIII–XVI веках. — С. 113–114.

359

Никитина Т.Б. Марийцы в эпоху средневековья. — С. 130–132.

360

Там же. — С. 132.

361

Герберштейн С. Указ. соч. — С. 164.

362

Бахтин А.Г. XV–XVI века в истории Марийского края. — Йошкар-Ола, 1998. — С. 73, 75.

363

Измайлов И.Л. Защитники «Стены Искандера». — Казань, 2008. — С. 75–80.

364

Никитина Т.Б. Марийцы в эпоху средневековья. — С. 130.

365

Там же. — С. 131.

366

Никитина Т.Б., Михеева А.И. Аламнер: миф и реальность (Важнангерское (Мало-Сундырское) городище и его округа). — Йошкар-Ола, 2006. — С. 121–124.

367

Бахтин А.Г. XV–XVI века в истории Марийского края. — С. 73.

368

ПСРЛ. — Т. XXXIV. — С. 229.

369

Полтыш — князь черемисский. — С. 83–86.

370

Никитина Т.Б. Марийцы в эпоху средневековья. — С. 132.

371

Измайлов И. Л. Указ. соч. — С. 45.

372

Архипов Г. А. Марийский край в памятниках археологии. — Йошкар-Ола, 1976. — С. 135.

373

Никитин В.В., Никитина Т.Б. К истокам марийского искусства. — Йошкар-Ола, 2004. — С. 132.

374

Измайлов И.Л. Вооружение Казанского ханства (XV–XVI вв.) (к постановке проблемы) // Заказанье: Проблемы истории и культуры. Материалы конференции. — Казань, 1995. — С. 136.

375

Димитриев В.Д. Чувашия в эпоху феодализма. — С. 233.

376

Бахтин А.Г. XV–XVI века в истории Марийского края. — С. 73, 75, 78, 101.

377

ПСРЛ. — Т. XXIX. — С. 63.

378

Флетчер Дж. Указ. соч. — С. 83.

379

Никитин В.В., Никитина Т.Б. К истокам марийского искусства. — С. 107.

380

Никитина Т.Б. Марийцы в эпоху средневековья. — С. 299.

381

Никитина Т.Б., Михеева А.И. Аламнер: миф и реальность. — С. 124–125.

382

Олеарий А. Указ. соч. — С. 366.

383

Бахтин А.Г. XV–XVI века в истории Марийского края. — С. 73.

384

Ахметзянов Р.Г. Указ. соч. — С. 84.

385

Козлова К.И. Очерки… — С. 92; Бахтин А.Г. Марийский край в XIII–XVI веках. — С. 166–167.

386

Древние акты, относящиеся к истории Вятского края. — Вятка, 1881. — С. 9.

387

Повесть о стране Вятской. — С. 42, 52.

388

Герберштейн С. Указ. соч. — С. 162.

389

Ивина Л.И. Внутреннее освоение земель России в XVI в.: Историко-географическое исследование по материалам монастырей. — Л., 1985. — С. 152.

390

Латышев Н.Н. Удмурты накануне реформ. Первая половина и 60-е годы XIX в. (Возникновение товарно-капиталистических отношений и процессы расслоения среди удмуртского крестьянства). — Ижевск, 1939. — С. 161; Никитина Г.А. Землепользование в соседской общине удмуртов в пореформенный период (1861–1900 гг.) // Семейный и общественный быт удмуртов в XVIII–XX вв. — Устинов, 1985. — С. 39.

391

Очерки истории Мордовской АССР. — Саранск, 1955. — Т. 1. — С. 4849; Черменский П.Н. Из истории феодализма на Мещере и Мордве // Археографический ежегодник за 1963 год. — М., 1964. — С. 10–11; История Мордовской АССР. — Саранск, 1979. — Т. 1. — С. 314; Заварюхин Н.В. Очерки истории Мордовского края периода феодализма. — Саранск, 1993. — С. 27, 287.

392

Смирнов И.Н. Указ. соч. — С. 22; Худяков М.Г. Очерк истории первобытного общества народа мари. — М., 1935. — С. 111; История Татарской АССР. — С. 80; Козлова. К.И. Очерки… — С. 91; Иванов А.Г., Сануков К.Н. История марийского народа. — Йошкар-Ола, 1999. — С. 17, 25.

393

История Татарской АССР. — С. 80.

394

Федоров-Давыдов Г.А. Общественный строй Золотой Орды. — М., 1973. — С. 168–169.

395

Янтемир М.Н. Описание Маробласти. Краснококшайск, 1927. — Вып. 4: Козмодемьянский кантон. — С. X; Иванов А.Г. Расселение горных марийцев в XVIII веке // Поселения и жилища Марийского края. АЭМК. — Йошкар-Ола, 1982. — Вып. 6. — С. 155; Марийская АССР. Административно-территориальное деление на 1 января 1986 года. — Йошкар-Ола, 1986. — С. 21.

396

Янтемир М.Н. Описание Маробласти. — Краснококшайск, 1926. — Вып. 3: Звениговский кантон. — С. 61; Иванов А.Г. Очерки… — С. 358. — Прилож. 3; Марийская АССР. — С. 27.

397

Янтемир М.Н. Описание Маробласти. Краснококшайск, 1926. — Вып. 2: Моркинский кантон. — С. 70; Вып. 3. — С. 60–64; Иванов А.Г. Очерки. — С. 3031, 33–34; Марийская АССР. — С. 14, 26, 27, 56, 70; Материалы к истории населенных мест Марийского края. — Йошкар-Ола, 2001. — Вып. 1: Списки селений Царевококшайского уезда 1723–1921 гг. — С. 21, 27, 29, 30, 39, 50, 51, 67, 72, 73, 78, 82, 83, 91, 107, 112, 129, 134, 150, 157, 166, 170, 179, 183, 193.

398

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 246; Янтемир М.Н. Описание Маробласти. — Краснококшайск, 1926. — Вып. 1: Краснококшайский кантон. — С. 55, 61; Краснококшайск, 1927. — Вып. 6: Оршанский кантон. — С. 109; Иванов А.Г. Очерки. — С. 30–31; Марийская АССР. — С. 49, 65, 88; Материалы к истории населенных мест Марийского края. — С. 12–15, 17, 19, 34, 35, 50, 54, 60, 62, 76, 77, 90, 101, 112, 122, 134, 143, 156. 162, 170, 175, 182, 189.

399

Янтемир М.Н. Описание Маробласти. — Краснококшайск, 1927. — Вып. 7: Сернурский кантон. — С. 105, 108; Йошкар-Ола, 1929. — Вып. 8: Торъяльский кантон. — С. 78, 82, 85, 87; Иванов А.Г. Очерки. — С. 30–31; Марийская АССР. — С. 36, 37, 60–62.

400

Казанская история. — С. 86.

401

Смирнов И.Н. Указ. соч. — С. 22.

402

Герберштейн С. Указ. соч. — С. 134.

403

Кизилов Ю.А. Указ. соч. — С. 77.

404

Бахтин А.Г. Марийский край в XIII–XVI веках. — С. 172–173.

405

Там же. — С. 170.

406

Там же. — С. 173–175.

407

Там же. — С. 169–172; Димитриев В.Д. Чувашия в эпоху феодализма. — С. 26.

408

Тихомиров М.Н. Российское государство XV–XVII вв. — М., 1973. — С. 99.

409

Кизилов Ю.А. Указ. соч. — С. 22; Kappeler A. Ruftlands erste Natio-nalitaten. Das Zarenreich und die Volker der Mittleren Wolga vom. 16. bis 19. Jahrhundert. — Koln; Wien, 1982. — S. 90, 95; Бахтин А.Г. Марийский край в XIII–XVI веках. — С. 168–169.

410

Курбский А.М. Указ. соч. — Стлб. 17–18, 30–31; Казанская история. — С. 86, 132.

411

Иванов А.Г. Очерки… — С. 135–136.

412

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 246.

413

Бахтин А.Г. Марийский край в XIII–XVI веках. — С. 169.

414

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 55–56, 99, 147, 166.

415

Там же. — С. 56, 222.

416

Там же. — С. 282.

417

Там же. — С. 165.

418

Герберштейн С. Указ. соч. — С. 116, 177; Казанская история. — С. 69, 131–132, 174; Курбский А.М. Указ. соч. — Стлб. 29–30.

419

Бахтин А.Г. Марийский край в XIII–XVI веках. — С. 175.

420

Герберштейн С. Указ. соч. — С. 134, 164, 170.

421

ПСРЛ. — Т. XXII. — СПб., 1911. — С. 524; Шмидт СО. Продолжение Хронографа редакции 1512 года // Исторический архив. — М., 1 951. — Т. 7. — С. 288.

422

Казанская история. — С. 86.

423

Зимин А.А. Россия на пороге нового времени: (Очерки политической истории России первой трети XVI в.). — М., 1972. — С. 202–205.

424

Тихомиров М.Н. Русское летописание. — М., 1979. — С. 160.

425

ДРВ. — М., 1791. — Ч. 18. — С. 84; Кунцевич Г.З. История о Казанском царстве или Казанский летописец. Опыт историко-литературного исследования. — СПб., 1905. — С. 601–602; ПСРЛ. — Т. XXII. — Ч. 1. — С. 518.

426

Тихомиров М.Н. Указ. соч. — С. 160.

427

Зимин А. А. Указ. соч. — С. 241–245.

428

Герберштейн С. Записки о Московии. — М., 1988. — С. 175.

429

Алишев С.Х. Казань и Москва: межгосударственные отношения в XV–XVI вв. — Казань, 1995. — С. 59.

430

Кунцевич Г.З. Указ. соч. — С. 602; Дементьев Д.П. Краткий исторический очерк Шангского Городища // Костромская старина. — Кострома, 1894. — Вып. 3. — С. 43; Документы по истории Удмуртии XV–XVI веков. — Ижевск, 1958. — С. 349–350; Герберштейн С. Указ. соч. — С. 163.

431

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 43; Т. XXIII. — С. 203; Т. XXVI. — С. 312; Т. XXXI. — С. 127; Т. XXXIV. — Пг., 1921. — С. 14.

432

Смирнов И.И. Восточная политика Василия III // Исторические записки. — М., 1958. — Т. 27. — С. 46; Бахтин А.Г. Марийский край в XIII–XVI веках: очерки по истории. — Йошкар-Ола, 2012. — С. 213.

433

Цит. по: Зимин А.А. Указ. соч. — С. 252.

434

Смирнов И.И. Указ. соч. — С. 46; Алишев С.Х. Указ. соч. — С. 63; Бахтин А.Г. Указ. соч. — С. 213.

435

ПСРЛ. — Т. VI. — С. 26; Т. VIII. — С. 270; Т. XIII. — С. 43–44; Т. XXII. — Ч. 1. — С. 519; Т. XXXI. — С. 127; Т. XXXIV. — С. 14; РК. 1475–1605 гг. — М., 1977. — Т. 1. — Ч. 1. — С. 187–188; Тихомиров М.Н. Указ. соч. — С. 162; Шмидт С.О. Продолжение Хронографа редакции 1512 года // Исторический архив. — М., 1951. — Т. 7. — С. 281–282; Корецкий В.И. Соловецкий летописец конца XVI в. // Летописи и хроники. 1980. — М., 1981. — С. 234; Герберштейн С. Указ. соч. — С. 176.

436

ПСРЛ. — Т. VI. — С. 264; Т. XXII. — Ч. 1. — С. 519.

437

ПСРЛ. — Т. XXVI. — С. 312; РК. 1475–1605. — Т. 1. — Ч. 1. — С. 188.

438

Тихомиров М.Н. Указ. соч. — С. 162.

439

Он же. Русское государство XV–XVII вв. — М., 1973. — С. 102; Димитриев В.Д. Чувашия в эпоху феодализма (XVI — начало XIX вв.). — Чебоксары, 1986. — С. 31; Очерки истории Марийской АССР: (С древнейших времен до Великой Октябрьской социалистической революции). — Йошкар-Ола, 1965. — C. 81–82.

440

Перетяткович Г.И. Поволжье в XV и XVI веках. (Очерки из истории края и его колонизации). — М., 1877. — С. 162; Кирьянов И.А. Старинные крепости Нижегородского Поволжья. — Горький, 1961. — С. 81–82; Очерки истории Марийской АССР. — С. 81.

441

Архипов Г.А., Никитина Т.Б. Атлас археологических памятников Республики Марий Эл. — Йошкар-Ола, 1993. — Вып. 2. — С. 25–27.

442

ПСРЛ. — Т. XXII. — Ч. 1. — С. 519; Т. XXIV. — С. 222; Шмидт С О. Указ. соч. — С.282.

443

ДРВ. — Ч.18. — С. 84.

444

ПСРЛ. — Т. I. — Стлб. 352–353, 364; Т. II. — Стлб. 564–566; Т. XXV. — С. 73, 82; Русский феодальный архив XIV — первой трети XVI века. — М.,1987. — Т. 3. — С. 535.

445

Иванов М.С. Архангелы // Православная энциклопедия. — М., 2001. — Т. 3. — С. 473.

446

Перетяткович Г.И. Указ. соч. — С. 163.

447

Там же. — С. 164, 324–325.

448

Соловьев С.М. Сочинения. — М., 1989. — Кн. 3. — С. 261; Смирнов И.И. Указ. соч. — С. 27; Зимин А.А. Указ. соч. — С. 254; Кизилов Ю.А. Земли и народы России в XIII–XV вв. — М., 1984. — С. 152; Kappeler A. Ruftlands erste Nationalitaten. Das Zarenreich und die Volker der Mittleren Wolga vom. 16. bis 19. Jahrhundert. — Koln; Wien, 1982. — S. 51; Очерки истории Марийской АССР. — С. 81–82; История Марийской АССР. — Йошкар-Ола, 1986. — Т. 1. — С. 55–56.

449

Любавский М.К. Историческая география России в связи с колонизацией. — М., 1909. — С. 209; Фирсов Н.Н. Чтения по истории Среднего и Нижнего Поволжья. — Казань, 1920. — С. 70; Алишев С.Х. Указ. соч. — С. 64; Бахтин А.Г. Указ. соч. — С. 215.

450

Худяков М.Г. Очерки по истории Казанского ханства. — М., 1991. — С. 86.

451

Герберштейн С. Указ. соч. — С. 134.

452

Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографическою экспедициею Императорской Академии Наук. — СПб., 1836. — Т. 1. — С. 143.

453

Сб. РИО. — СПб., 1892. — Т. 35. — С. 682.

454

Акты, собранные в библиотеках и архивах… — Т. 1. — С. 144.

455

Соловьев С.М. Указ. соч. — С. 261; Зимин А. А. Указ. соч. — С. 254.

456

Kappeler A. Указ. соч. — S. 51; Каппелер А. Россия — многонациональная империя: Возникновение. История. Распад. — М., 1996. — С. 25.

457

ПСРЛ. — Т. VI. — С. 281–282.

458

Зимин А. А. Указ. соч. — С. 261.

459

Смирнов Н.А. Россия и Турция в XVI–XVII вв. — М., 1946. — Т. 1. — С. 70–88; Зимин А.А. Указ. соч. — С. 242, 261, 307; Хорошкевич Л.А. Русское государство в системе межгосударственных отношений конца XV — начала XVI в. — М., 1980. — С. 212–221; Кузнецов А.Б. Дипломатическая борьба России за безопасность южных границ (первая половина XVI века). — Минск, 1986. — С. 68–86; Алишев С.Х. Указ. соч. — С. 64–65.

460

Худяков М.Г. Указ. соч. — С. 89.; Алишев С.Х. Указ. соч. — С.64.

461

ПСРЛ. — Т. XXVI. — С. 312; Т. XXXIV. — С. 14.

462

Cмирнов И.И. Указ. соч. — С. 54; Зимин А.А. Указ. соч. — С. 262.

463

Худяков М.Г. Указ. соч. — С. 89.

464

Герберштейн С. Указ. соч. — С. 176.

465

Тихомиров М.Н. Русское летописание. — С. 162.

466

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 44.

467

Казанская история. — М.; Л., 1954. — С. 67.

468

Герберштейн С. Указ. соч. — С. 177, 179.

469

Зимин А.А. Указ. соч. — С. 261.

470

РК. 1475–1598 гг. — М., 1966. — С. 69–70; РК. 1475–1605 гг. — М., 1977. — Т. 1. — Ч. 2. — С. 189–190.

471

Смирнов И.И. Указ. соч. — С. 55.

472

Сб. РИО. — Т. 35. — С. 682.

473

Герберштейн С. Указ. соч. — С. 178; Смирнов И.И. Указ. соч. — С. 55–57; Алишев С.Х. Указ. соч. — С. 65–66.

474

ПСРЛ. — Т. VIII. — C. 270; Т. XIII. — С. 44; Т. XX. — Ч. 1. — С. 403; Т. XXII. — Ч. 1. — С. 520; Т. XXXI. — С. 127; Шмидт С.О. Указ. соч. — С. 282.

475

Казанская история. — С. 68.

476

Герберштейн С. Указ. соч. —  С. 178.

477

Там же. — С. 177–179.

478

Казанская история. — С. 68.

479

Тихомиров М.Н. Русское летописание. — С. 163.

480

Зимин А.А. Указ. соч. — С. 265–266.

481

РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 2. — С. 191–192.

482

ПСРЛ. — Т. VI. — С. 264; Т. XIII. — С. 44; Т. XXVI. — С. 313.

483

ПСРЛ. — Т. XXII. — Ч. 1. — С. 520; Шмидт С.О. Указ. соч. — С. 282.

484

Там же; Тихомиров М.Н. Русское летописание. — С. 164; Герберштейн С. Указ. соч. — С. 179.

485

Государственный архив XVI столетия. Опыт реконструкции. — М., 1978. — С. 43.

486

Герберштейн С. Указ. соч. — С. 179.

487

Зимин А.А. Указ. соч. — С. 266.

488

Герберштейн С. Указ. соч. — С. 164.

489

Сб. РИО. — Т. 35. — С. 753–754; Бахтин А.Г. Указ. соч. — С. 223.

490

Бахтин А.Г. Указ. соч. — С. 223–226; Ильина Н.В. «Барские чемерисы» (черемисы) в селах и местечках Барского староства в XVI–XVII вв. — Йошкар-Ола, 2012. — С. 3–24.

491

РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 2. — С. 196–198.

492

Герберштейн С. Указ. соч. — С. 179.

493

Там же. — С. 72.

494

Там же. — С. 298. — Прим. 147; Зимин А.А. Указ. соч. — С. 206.

495

ПСРЛ. — Т. XXX. — С. 145; РК. 1475–1605 гг. — М., 1977. — Т. 1. — Ч. 1. — С. 170–172.

496

Там же; РК. 1475–1598 гг. — С. 65; Зимин А.А. Указ. соч. — С. 206.

497

Герберштейн С. Указ. соч. — С. 72–73.

498

Казанская история. — С. 67–68.

499

Михайлов С.М. Труды по этнографии и истории русского, чувашского и марийского народов. — Чебоксары, 1972. — С. 35.

500

Герберштейн С. Указ. соч. — С. 178.

501

Казанская история. — С. 61.

502

Там же. — С. 67; РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 2. — С. 196–198.

503

ПСРЛ. — Т. VIII. — С. 272; Т. XIII. — С. 46; Т. XX. — Ч. 1. — С. 404; РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 2. — С. 199.

504

РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 2. — С. 209–210.

505

ПСРЛ. — Т. VIII. — С. 272; Т. XIII. — С. 46; Т. XX. — Ч. 1. — С. 406.

506

Зимин А.А. Указ. соч. — С. 364.

507

См.: ПСРЛ. — Т. VIII. — С. 273; Т. XIII. — С. 47; Т. XXII. — Ч. 1. — С. 521; Казанская история. — С. 68–69; РК. 1475–1598 гг. — С. 75; РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 2. — С. 213–215.

508

Kappeler A. Указ. соч. — S. 50; Каппелер А. Россия — многонациональная… — С. 22–24.

509

Зимин А.А. Указ. соч. — С. 140–141.

510

Зимин А.А. Указ. соч. —  С. 140-141.

511

Тихомиров М.Н. Краткие заметки о летописных произведениях в рукописных собраниях Москвы. — М., 1962. — С. 157.

512

Зимин А.А. Указ. соч. — С. 141.

513

Карамзин Н.М. История государства Российского. — М., 1989. — Кн. 2. — Т. 7. — Стлб. 91.

514

Казанская история. — С. 67, 69.

515

ПСРЛ. — Т. VI. — С. 265; Т. XXXIV. — С. 16.

516

Казанская история. — С. 69.

517

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 57.

518

ПСРЛ. — Т. VI. — С. 265; Т. XX. — Ч. 1. — С. 521; РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 2. — С. 213–215.

519

ПСРЛ. — Т. III. — СПб., 1841. — С. 199; Т. VI. — С. 265; Т. XXI. — Ч. 2. — СПб., 1913. — С. 605; Т. XXVI. — С. 314; Т. XXX. — С. 203; Т. XXXIV. — С. 16.

520

ПСРЛ. — Т. VIII. — С. 273; Т. XIII. — С. 47; Т. XX. — Ч. 1. — С. 406; Т. XXIII. — С. 204; Т. XXXI. — С. 128; РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 2. — С. 215.

521

Казанская история. — С. 69.

522

ПСРЛ. — Т. VIII. — С. 273; Т. XIII. — С. 47; Т. XX. — Ч. 1. — С. 406; Т. XXI. — Ч. 2. — С. 605; Т. XXIII. — С. 204–205; Т. XXVI. — С. 314; Т. XXXIV. — С. 16.

523

Казанская история. — С. 69–70; Татищев В.Н. История Российская. — М.; Л., 1966. — Т. 6. — С. 127.

524

Казанская история. — С. 70–71; ПСРЛ. — Т. VI. — С. 265; Т. XIII. — С. 47; Т. XXII. — Ч. 1. — С. 521; Т. XXVI. — С. 314; Т. XXXIV. — С. 16.

525

Казанская история. — С. 70–71.

526

ПСРЛ. — Т. XXVI. — С. 314.

527

ПСРЛ. — Т. VI. — С. 265; Т. XXXIV. — С. 16.

528

Казанская история. — С. 71; ПСРЛ. — Т. VIII. — С. 273; Т. XIII. — С. 4748; Т. XX. — Ч. 1. — С. 406–407; Т. XXI. — Ч. 2. — С. 605; Т. XXII. — Ч. 1. — С. 521; Т. XXIII. — С. 205; Т. XXVI. — С. 314; Т. XXXI. — С. 128; Т. XXXIV. — С. 16; Шмидт С.О. Указ. соч. — С. 284; РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 2. — С. 215.

529

ПСРЛ. — Т. III. — С. 199; Т. XXX. — С. 203.

530

Казанская история. — С. 71–72; Зимин А.А. Указ. соч. — С. 366.

531

НРФ МарНИИ. — Оп. 1. — Д. 301. Бердников А.М. Сборник материалов марийского исторического фольклора. — Л. 80, 82; Д. 352. Он же. Исторические предания и легенды. Рукописи с фольклорными материалам. — Л. 3536.

532

ПСРЛ. — Т. XXII. — Ч. 1. — С. 521; Шмидт С О. Указ. соч. — С. 284.

533

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 54–55; Т. XX. — Ч. 1. — С. 407.

534

РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 2. — С. 221.

535

ПСРЛ. — Т. VIII. — С. 275–276; Т. XIII. — С. 55–56; Т. XX. — Ч. 1. — С. 408–409.

536

РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 2. — С. 228.

537

ПСРЛ. — Т. VIII. — С. 276; Т. XIII. — С. 56; Т. XX. — Ч. 1. — С. 409.

538

ПСРЛ. — Т. XXVIII. — С. 162; Апушкин В. Рукописный сборник первой четверти XIX века, составленный солигаличским обывателем Ф.И. Нащокиным и помещенная в нем летопись Солигаличского Воскресенского монастыря // Костромская старина. — Кострома, 1901. — Вып. 5. — С. 494, 502, 507; Летопись Солигаличского Воскресенского монастыря // Древности. Труды Археографической комиссии Императорского Московского Археологического общества. — М., 1913. — Т. 3. — С. 303; РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 2. — С. 229–230, 232.

539

ПСРЛ. — Т. VIII. — С. 276–277; Т. XIII. — С. 56–57; Т. XX. — Ч. 1. — С. 409–410; Т. XXI. — Ч. 2. — С. 609–610; Сб. РИО. — Т. 35. — С. 865.

540

Казанская история. — С. 72.

541

Посольские книги по связям России с Ногайской ордой 1489–1549 гг. — Махачкала, 1995. — С. 116, 128–129; ПСРЛ. — Т. VIII. — С. 282–283; Т. XIII. — С. 69; Т. XX. — Ч. 1. — С. 416.

542

ПСРЛ. — Т. VIII. — С. 282; Т. XIII. — С. 68; Т. XX. — Ч. 2. — С. 416.

543

Зимин А. А. Краткие летописцы XV–XVI вв. // Исторический архив. — М.; Л, 1950. — Т. 5. — С. 13; Корецкий В.И., Морозов Б.Н. Летописец с новыми известиями XVI — начала XVII вв. // Летописи и хроники. Сборник статей. 1984 г. — М., 1984. — С. 212.

544

Алишев С.Х. Указ. соч. — С. 72.

545

Худяков М.Г. Указ. соч. — С. 103–104.

546

Кунцевич Г.З. Указ. соч. — С. 603; РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 2. — С. 246.

547

ПСРЛ. — Т. XXII. — Ч. 1. — С. 523; Шмидт С.О. Указ. соч. — С. 286.

548

Сб. РИО. — СПб., 1887. — Т. 59. — С. 26, 40, 54, 116–117, 136, 179.

549

Бахтин А.Г. Указ. соч. — С. 233.

550

Посольские книги по связям России с Ногайской ордой 1489–1549 гг. — С. 150.

551

Казанская история. — С. 72; ПСРЛ. — Т. VIII. — С. 291; Т. XIII. — С. 88, 100–101, 424–425; Т. XX. — Ч. 2. — С. 432–433; Т. XXIX. — С. 20; Т. XXXI. — С. 129.

552

Зимин А. А. Краткие летописцы… — С. 14.

553

Худяков М.Г. Указ. соч. — С.104.

554

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 100–101, 425; Т. XX. — Ч. 2. — С. 433; Т. XXIX. — С. 20.

555

ПСРЛ. — Т. XXVIII. — С. 162.

556

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 67, 88, 101–105; Т. XX. — Ч. 1. — С. 415; Т. XX. — Ч. 2. — С. 433–435; Т. XXIX. — С. 20–24.

557

ПСРЛ. — Т. VIII. — С. 291; Т. XIII. — С. 105–107, 427; Т. XX. — Ч. 2. — С. 435–436; Т. XXIX. — С. 23–24; Т. XXXI. — С. 129; Т. XXXIV. — С. 170; РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 2. — С. 259–260; Тихомиров М.Н. Краткие заметки… — С. 60, 158.

558

См.: РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 2. — С. 260–312.

559

ПСРЛ. — Т. VIII. — С. 291–292; Т. XIII. — С. 90, 114, 428; Т. XX. — Ч. 2. — С. 440; Т. ХХХ. — С. 27; Т. XXXIV. — С. 171; РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 2. — С. 270.

560

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 116; Т. XX. — Ч. 2. — С. 441–442; Т. XXVI. — С. 317; Т. XXIX. — С. 28; Т. XXXI. — С. 129; Т. XXXIV. — С. 25; ДРВ. — Ч. 18. — С. 85; Тихомиров М.Н. Краткие заметки… — С. 158.

561

ПСРЛ. — Т. XXII. — Ч. 1. — С. 524; Шмидт С.О. Указ. соч. — С. 288.

562

ПСРЛ. — Т. IV. — С. 302; Т. XXVI. — С. 318; Кунцевич Г.З. Указ. соч. — С. 603.

563

Казанская история. — С. 75–76.

564

Там же. — С. 72–73.

565

Сб. РИО. — Т. 59. — С. 26, 40, 54, 117, 136–137, 179–180.

566

Мустафина Д. Послание царя Казанского // Эхо веков. — Казань, 1997. — № 1/2. — С. 26–38; Бахтин А.Г. Указ. соч. — С. 257.

567

ПСРЛ. — Т. XX. — Ч. 2. — С. 435–438, 440; Кунцевич Г.З. Указ. соч. — С. 60; Зимин А.А. Новые документы по истории местного управления в России первой половины XVI в. // Археографический ежегодник за 1965 год. — М., 1966. — С. 345–346.

568

Каргалов В.В. На степной границе: Оборона «крымской украины» Русского государства в первой половине XVI столетия. — М., 1974. — С. 116–117.

569

РК. 1475–1598 гг. — С. 93–94; РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 2. — С. 271–272.

570

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 121–129; Т. XX. — Ч. 2. — С. 445–451; Т. XXIX. — С. 31–36.

571

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 129; Т. XX. — Ч. 2. — С. 451; РГАДА. — Ф. 281. Грамоты Коллегии Экономии. — № 3352, 7736.

572

Бахтин А.Г. Указ. соч. — С. 254.

573

Там же. — С. 258–259.

574

Кунцевич Г.З. Указ. соч. — С. 603; РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 2. — С. 281–282.

575

ПСРЛ. — Т. XXII. — Ч. 1. — С. 524; Шмидт С.О. Указ. соч. — С. 288; РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 2. — С. 284.

576

Корецкий В.И., Морозов Б.Н. Летописец с новыми известиями… — С. 212.

577

ПСРЛ. — Т. XXVI. — С. 324.

578

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 135; Т. XX. — Ч. 2. — С. 455–456; Т. XXII. — Ч. 1. — С. 525; Т. XXIX. — С. 38–39; Шмидт С.О. Указ. соч. — С. 289; РГАДА. — Ф. 281. Грамоты Коллегии Экономии. — № 7738.

579

РГАДА. — Ф. 281. Грамоты Коллегии Экономии. — № 3346.

580

ПСРЛ. — Т. VIII. — С. 295; Т. XIII. — С. 99, 433.

581

Посольские книги по связям России с Ногайской ордой 1489–1549 гг. — С. 293.

582

ПСРЛ. — Т. VIII. — С. 295; Т. XIII. — С. 99–114, 433–438; Т. XX. — Ч. 2. — С. 457–459; РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 2. — С. 294.

583

ПСРЛ. — Т. XXXI. — С. 130.

584

Повесть о стране Вятской (Вятский летописец). Памятник Вятской письменности XVII–XVIII веков. — Вятка, 1905. — С. 52, 53; Времянник еже нарицается летописец российских князей, како начася в Российской земли княжение и грады утвердишася // Труды Вятской Губернской Ученой Архивной Комиссии 1905 года. — Вятка, 1905. — Вып. 2. — С. 40; Титов А.А. Летопись Великоустюжская по Брагинскому списку XIII–XX вв. — М., 1903. — С. 5.

585

Мустафина Д. Указ. соч. — С. 32.

586

РК. 1475–1598 гг. — С. 106; РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 2. — С. 300–305.

587

ПСРЛ. — Т. XXII. — Ч. 1. — С. 525; Шмидт С.О. Указ. соч. — С.289.

588

РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 2. — С. 312.

589

Сб. РИО. — Т. 59. — С. 227, 263.

590

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 440.

591

Бахтин А.Г. Указ. соч. — С. 256–258, 426–427; Мустафина Д. Указ. соч. — С. 26–38.

592

Кунцевич Г.З. Указ. соч. — С. 310; Сб. РИО. — Т. 59. — С. 239.

593

ПСРЛ. — Т. XXII. — Ч. 1. — С. 525; Шмидт С О. Указ. соч. — С. 290; Корецкий В.И., Морозов Б.Н. Летописец с новыми известиями… — С. 213.

594

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 129; Т. XX. — Ч. 2. — С. 451.

595

Казанская история. — С. 75.

596

Карамзин Н.М. Указ. соч. — Кн. 2. — Т. 8. — Стлб. 38.

597

Сб. РИО. — Т. 59. — С. 26, 40, 54, 116–117, 136, 179, 227, 263.

598

Шмидт С.О. Предпосылки и первые годы «Казанской войны» (1545–1549) // Труды Московского государственного историко-архивного института. — М., 1954. — Т. 6. — С. 238.

599

Каппелер А. Россия — многонациональная… — С. 28–29.

600

Зимин А.А. Россия на пороге нового времени. — С. 396, 422, 424.

601

Бахтин А.Г. Причины присоединения Поволжья и Приуралья к России // Вопросы истории. — М., 2001. — № 5. — С. 53–65; Он же. Марийский край в XIII–XVI веках. — С. 382–420.

602

Казанская история. — С. 66.

603

Посольские книги по связям России с Ногайской Ордой. 1551–1561 гг. — Казань, 2006. — С. 165.

604

Дубман Э.Л. Рыболовецкие промыслы юго-востока европейской России в конце XVI — начале XVIII века // Российская история. — М., 2012. — № 3. — С. 128.

605

Там же. — С. 129.

606

Дубман Э.Л. Новые подходы в изучении истории освоения Поволжья во второй половине XVI–XVII вв. // Проблемы аграрной истории и крестьянства Среднего Поволжья: Сб. материалов VI региональной научной конференции историков-аграрников Среднего Поволжья. — Йошкар-Ола, 2002. — С. 40.

607

Бахтин А.Г. Марийский край в XIII–XVI веках. — С. 266.

608

Ключевский В.О. Сочинения. — М., 1987. — Т. 2. — С. 196.

609

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 146, 445; Т. XXIX. — С. 46.

610

Алишев С.Х. Указ. соч. — С. 96.

611

Шмидт С.О. Предпосылки и первые годы… — С. 239.

612

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 146–147, 445–446; Т. XX. — Ч. 2. — С. 464–465; Т. XXII. — Ч. 1. — С. 52; Т. XXIX. — С. 46, 145; Т. XXXIV. — С. 27; Шмидт СО. Продолжение Хронографа. — С. 290; РК. 1475–1598 гг. — С. 109; РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 2. — С. 316–317.

613

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 147, 446; Т. XX. — Ч. 2. — С. 465; Т. XXIX. — С. 46.

614

Худяков М.Г. Указ. соч. — С. 103.

615

ПСРЛ. — Т. XXXIV. — С. 27.

616

Казанская история. — С. 78; ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 148, 447; Т. XX. — Ч. 2. — С. 466; Т. XXIX. — С. 47.

617

Посольские книги по связям России с Ногайской Ордой. 1551–1561 гг. — С. 59; Казанская история. — С. 78.

618

Казанская история. — С. 78.

619

Казанская история. — С. 79–82; ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 148–149, 447–448; Т. XX. — Ч. 2. — С. 466–467; Т. XXIX. — С. 47–48; Т. XXXIV. — С. 27–28; РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 2. — С. 321.

620

Посольские книги по связям России с Ногайской ордой 1489–1549 гг. — С. 293; Посольские книги по связям России с Ногайской Ордой. 1551–1561 гг. — С. 59.

621

Посольские книги по связям России с Ногайской ордой 1489–1549 гг. — С. 293–294, 301–302; Посольские книги по связям России с Ногайской Ордой. 1551–1561 гг. — С. 60; ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 149, 449–450; Т. XX. — Ч. 2. — С. 467; Т. XXIX. — С. 49, 148.

622

Бахтин А.Г. Марийский край в XIII–XVI веках. — С. 272.

623

Там же. — С. 487–490.

624

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 149, 450; Т. XX. — Ч. 2. — C. 468; T. XXIX. — C. 49, 148.

625

ПСРЛ. — T. XX. — Ч. 2. — C. 468.

626

РК. 1475–1598 гг. — М., 1966. — С. 110; РК. 1475–1605 гг. — М., 1977. — Т. 1. — Ч. 2. — C. 330.

627

Бахтин А.Г. Марийский край в XIII–XVI веках: очерки по истории. — Йошкар-Ола, 2012. — С. 275; Димитриев В.Д. Чувашские исторические предания. — Чебоксары, 1983. — Ч. 1. — С. 61–63.

628

Четкарев К. А. Марийские предания об Акпарсе. (Из истории покорения Казани Иваном Грозным) // Труды МарНИИ. — Йошкар-Ола, 1955. — Вып. 7. — С. 33–80; Сануков К.Н. Послесловие // Крупняков А.С. Крупняков А. С. Марш Акпарса. Роман. — Йошкар-Ола, 1964. — С. 509–510; Айплатов Г.Н. Навеки с тобой, Россия: О присоединении марийского края к Русскому государству. — Йошкар-Ола, 1967. — С. 87–107; Бахтин А.Г. Указ. соч. — С. 273–275.

629

Айплатов Г.Н. Указ. соч. — С. 106.

630

См.: Иванов А.Г. Очерки по истории Марийского края XVIII века. — Йошкар-Ола, 1995. — С. 30–31.

631

РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 2. — С. 320.

632

РК. 1475–1598 гг. — С. 110; РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 2. — C. 330.

633

ПСРЛ. — T. XXIX. — C. 49, 148.

634

Димитриев В.Д. Чувашия в эпоху феодализма (XVI — начало XIX вв.). — Чебоксары, 1986. — С. 32.

635

ПСРЛ. — Т. XXXIV. — С. 28.

636

Тихомиров М.Н. Записки о регентстве Елены Глинской и боярском правлении 1533–1547 // Исторические записки. — М., 1954. — Т. 46. — С. 281.

637

ПСРЛ. — Т. XXXIV. — С. 28.

638

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 149, 450; Т. XXII. — Ч. 1. — С. 526; РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 2. — C. 330.

639

ПСРЛ. — Т. XXXIV. — С. 28.

640

Бахтин А.Г. Указ. соч. — С. 285–287.

641

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 149, 450; Т. XX. — Ч. 2. — C. 468; Т. XXII. — Ч. 1. — С. 526; T. XXIX. C. 49, 148; РК. 1475–1598 гг. — С. 110; РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 2. — C. 330; Шмидт С.О. Продолжение Хронографа редакции 1512 года // Исторический архив. — М., 1951. — Т. 7. — С. 291.

642

Там же.

643

ПСРЛ. — Т. XXXIV. — С. 28.

644

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 149–150, 450.

645

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 149, 449–450; Т. XXXIV. — С. 28.

646

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 149, 450.

647

ПСРЛ. — Т. XXII. — Ч. 1. — С. 526; Шмидт С.О. Указ. соч. — С. 291.

648

Бахтин А.Г. Указ. соч. — С.286.

649

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 155–156, 457–458; Т. XX. — Ч. 2. — C. 473–474; Т. XXII. — Ч. 1. — С. 527–528; T. XXIX. — C. 55, 154; РК. 1475–1598 гг. — С. 112–114; РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 2. — C.341–346; Шмидт С.О. Указ. соч. — С. 293–294.

650

Казанская история. — М.; Л., 1954. — С. 84.

651

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 156, 459; Т. XX. — Ч. 2. — C. 475; Т. XXII. — Ч. 1. — С. 528; Шмидт С.О. Указ. соч. — С. 294.

652

ПСРЛ. — Т. XXII. — Ч. 1. — С. 529; Шмидт С.О. Указ. соч. — С. 296.

653

Бахтин А.Г. Указ. соч. — С. 285.

654

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 157, 459; Т. XXII. — Ч. 1. — С. 529; T. XXIX. — C. 56, 155; Шмидт С.О. Указ. соч. — С. 296.

655

Алишев С.Х. Казань и Москва: межгосударственные отношения в XV–XVI вв. — Казань, 1995. — С. 85–86; Бахтин А.Г. Указ. соч. — С. 279.

656

Посольские книги по связям России с Ногайской ордой 1489–1549 гг. — Махачкала, 1995. — С. 294; ПСРЛ. — Т. XXII. — Ч. 1. — С. 529; T. XXIX. — C. 56, 155.

657

Тихомиров М.Н. Россия в XVI столетии. — М., 1962. — С. 489–490.

658

Посольские книги по связям России с Ногайской ордой. — С. 318.

659

Алишев С.Х. Указ. соч. — С. 87.

660

Там же. — С. 86; Худяков М.Г. Очерки по истории Казанского ханства. — М., 1991. — С. 118.

661

Посольские книги по связям России с Ногайской ордой. — С. 301–302.

662

Там же. — С. 318, 321, 324.

663

Там же. — С. 292–317.

664

Димитриев В.Д. Мирное присоединение Чувашии к Российскому государству. — Чебоксары, 2001. — С. 67–68; Он же. Правда о предпосылках и процессе мирного, по челобитью, присоединения Чувашии к России // Известия Национальной академии наук и искусств Чувашской Республики. Гуманитарные науки. — Чебоксары, 2000. — № 3; 2001. — № 1. — С. 51; Kappeler A. Ruftlands erste Nationalitaten. Das Zarenreich und die Volker der Mittleren Wolga vom. 16. bis 19. Jahrhundert. — Koln; Wien, 1982. — S. 71.

665

РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 2. — C. 356.

666

РК. 1475–1598 гг. — С. 118; РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 2. — C. 362.

667

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 158–160, 460–461; Т. XX. — Ч. 2. — C. 475–477; Т. XXII. — Ч. 1. — С. 530–531; T. XXIX. — C. 57–59, 156–157; Т. XXXIV. — С. 184–185; РК. 1475–1598 гг. — С. 120–123.; РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 2. — C. 363–381.

668

Шерифи Х. Зафер наме-и Вилайет-Казан // Эхо веков. — Казань, 1995. — Май. — С. 92.

669

Казанская история. — С. 85.

670

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 160, 461–462; Т. XX. — Ч. 2. — C. 477; T. XXIX. — C. 58–59, 157.

671

См.: ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 162–163; T. XXIX. — C. 60, 159.

672

Алишев С.Х. Указ. соч. — С. 99–100; Худяков М.Г. Указ. соч. — С. 129–130; Шмидт С.О. Восточная политика Российского государства в середине XVI века и «Казанская война» // 425-летие добровольного вхождения Чувашии в состав России. Труды ЧувНИИ. — Чебоксары, 1977. — Вып. 71. — С. 4748.

673

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 163, 464; T. XXIX. — C. 60; Штаден Г. О Москве Ивана Грозного: Записки немца опричника. — Л., 1925. — С. 113.

674

Казанская история. — С. 86–87.

675

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 163–164, 465; T. XXIX. — C. 61, 160–161.

676

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 164, 466; T. XXIX. — C. 61, 160.

677

Казанская история. — С. 87.

678

ПСРЛ. — Т. XXI. — Ч. 2. — C. 641.

679

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 164, 466; T. XXIX. — C. 61, 161.

680

Казанская история. — С. 92.

681

Там же. — С. 88.

682

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 164, 466.

683

Казанская история. — С. 92.

684

Там же. — С. 88.

685

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 164, 466; T. XXIX. — C. 61, 161.

686

ПСРЛ. — Т. XXI. — Ч. 2. — C. 641.

687

Казанская история. — С. 88.

688

Kappeler A. Указ. соч. — S. 74.

689

Насонов А.Н. Новые источники по истории Казанского «взятия» // Археографический ежегодник за 1960 год. — М., 1962. — С. 9.

690

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 164, 466; T. XXIX. — C. 62, 161.

691

РК. 1475–1598 гг. — С. 110; РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 2. — C. 330.

692

ПСРЛ. — Т. XIII. — С. 164–166, 466–467; T. XXIX. — C. 62–63, 161–162.

693

Бахтин А.Г. Указ. соч. — С. 173–175; Каховский В.Ф. О ранних русско-чувашских связях (до середины XVI века) // Вопросы истории Чувашии. Труды ЧувНИИ. — Чебоксары, 1977. — Вып. 73. — С. 66–78; Кизилов Ю.А. Земли и народы России в XIII–XV вв. — М., 1984 — С. 69–70, 138.

694

Kappeler A. Указ. соч. — S. 74.

695

Курбский А.М. История о великом князе московском. — СПб., 1913. — Стлб. 18.

696

Алишев С.Х. Присоединение народов Среднего Поволжья к Русскому государству // Татария в прошлом и настоящем. — Казань, 1975. — С. 181.

697

Шкуратов В.А. Историческая психология. — М., 1997. — С. 285.

698

Кузеев Р.Г. Народы Среднего Поволжья и Южного Урала: Этногенетический взгляд на историю. — М., 1992. — С. 318; См. также: Димитриев В.Д. Мирное присоединение… — С.72; Он же. Правда о предпосылках… — С.57.

699

Бахтин А.Г. Указ. соч. — С.291.

700

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 166, 467; T. XXIX. — C. 63, 163.

701

Посольские книги по связям России с Ногайской Ордой. 1551–1561 гг. — Казань, 2006. — С. 60–61.

702

Казанская история. — М.; Л., 1954. — С. 93.

703

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 166, 467; T. XXIX. — C. 63, 163.

704

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 166, 468; T. XXIX. — C. 63, 163.

705

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 166–168, 468–470; T. XXIX. — C. 63–65, 163–164.

706

Тихомиров М.Н. Россия в XVI столетии. — М., 1962. — С. 469.

707

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 170–172, 471–472; T. XXIX. — C. 67–68, 166–167.

708

Бахтин А.Г. Марийский край в XIII–XVI веках: очерки по истории. — Йошкар-Ола, 2012. — С. 292–293.

709

Казанская история. — С. 104.

710

Алишев С.Х. Казань и Москва: межгосударственные отношения в XV–XVI вв. — Казань, 1995. — С. 106.

711

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 167–170, 470–472; T. XXIX. — C. 66–67, 164–165.

712

Алишев С.Х. Указ. соч. — С. 104–105.

713

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 171, 472; T. XXIX. — C. 67, 166.

714

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 172, 472; T. XXIX. — C. 68, 167.

715

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 173, 473; T. XXIX. — C. 68–69, 168.

716

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 174–175, 474; T. XXIX. — C. 70, 168.

717

Источники по истории Татарстана (XVI–XVIII вв.). — Казань, 1993. — С. 67.

718

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 173–174, 473–474; T. XXIX. — C. 69–70, 168.

719

Алишев С.Х. Указ. соч. — С. 108.

720

Худяков М.Г. Очерки по истории Казанского ханства. — М., 1991. — С. 141.

721

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 176, 475–476; T. XXIX. — C.71, 169.

722

Алишев С.Х. Указ. соч. — С. 114; Худяков М.Г. Указ. соч. — С. 145.

723

Казанская история. — С. 106.

724

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 177, 476; T. XXIX. — C. 72, 171.

725

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 178, 477; T. XXIX. — C. 73, 172.

726

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 182, 481.

727

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 177–178; T. XXIX. — C. 72–73, 171–172.

728

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 178–179, 477–478; T. XXIX. — C. 73–74, 172.

729

РК. 1475–1605 гг. — М., 1978. — Т. 1. — Ч. 3. — С. 415.

730

Каховский В.Ф. О ранних русско-чувашских связях (до середины XVI века) // Вопросы истории Чувашии. Труды ЧувНИИ. — Чебоксары, 1977. — Вып. 73. — С. 66–78.

731

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 179, 478; T. XXIX. — C. 74, 172–173.

732

Бахтин А.Г. Указ. соч. — С. 298; Димитриев В.Д. Мирное присоединение Чувашии к Российскому государству. — Чебоксары, 2001. — С.89.

733

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 179, 478.

734

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 198, 200, 495, 496–497; T. XXIX. — C. 91–93.

735

РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 3. — С. 417–418.

736

Казанская история. — С. 88; ПСРЛ. — Т. XIX. — М., 2000. — Стлб. 63–64,

737

См.: Бахтин А.Г. Указ. соч. — С. 173–175.

738

Алишев С.Х. Указ. соч. — С. 114–115; Худяков М.Г. Указ. соч. — С. 147.

739

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 179, 478; T. XXIX. — C. 74.

740

Посольские книги по связям России с Ногайской Ордой. 1551–1561 гг. — С. 101.

741

Казанская история. — С. 112.

742

Посольские книги по связям России с Ногайской Ордой. 1551–1561 гг. — C. 73.

743

Казанская история. — С. 103.

744

Бахтин А.Г. Указ. соч. — С. 423.

745

Посольские книги по связям России с Ногайской Ордой. 1551–1561 гг. — C. 63.

746

Там же. — С. 107.

747

Посольские книги по связям России с Ногайской ордой 1489–1549 гг. — Махачкала, 1995. — С. 307.

748

Казанская история. — С. 103.

749

Алишев С.Х. Указ. соч. — С. 117.

750

Посольские книги по связям России с Ногайской Ордой. 1551–1561 гг. — С. 130.

751

Ялбулганов А.А. Очерки военной истории ногайцев. — М., 1998. — С. 18.

752

Каргалов В.В. На степной границе: Оборона «крымской украины» Русского государства в первой половине XVI столетия. — М., 1974. — С. 111.

753

Греков И.Б. Очерки по истории международных отношений Восточной Европы XIV–XVI вв. — М., 1963. — С. 247.

754

Алишев С.Х. Указ. соч. — С. 119–120; Шмидт С.О. Предпосылки и первые годы «Казанской войны» (1545–1549) // Труды Московского государственного историко-архивного института. — М., 1954. — Т. 6. — С. 215.

755

Посольские книги по связям России с Ногайской Ордой. 1551–1561 гг. — С. 57–58; Казанская история. — С. 103.

756

Бахтин А.Г. Указ. соч. — С. 440–441.

757

См.: Шмидт С.О. Указ. соч. — С. 187–217; Очерки истории СССР. Период феодализма. Конец XV — начало XVII вв. — М., 1955. — С. 351–359; Греков И.Б. Указ. соч. — С. 233; Сахаров А.М. Образование и развитие Российского государства в XIV–XVII вв. — М., 1969. — С. 98–99; Кузнецов А.Б. Дипломатическая борьба России за безопасность южных границ (первая половина XVI в.). — Мн., 1996. — С. 106–121.

758

Бахтин А.Г. Указ. соч. — С. 421.

759

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 183–191, 485–488; T. XXIX. — C. 78–85; РК. 1475–1598 гг. — М., 1966. — С. 135–136; РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 3. — С. 411–415; Курбский А.М. История о великом князе московском. — СПб., 1913. — Стлб. 15–16; Казанская история. — С. 121–122; Сб. РИО. — СПб., 1877. — Т. 59. — С. 363.

760

Алишев С.Х. Указ. соч. — С. 118.

761

ПСРЛ. — Т. XIII. — C.191–199, 489–496; T. XXIX. — C. 80–92; Курбский А.М. Указ. соч. — Стлб. 17.

762

Казанская история. — С. 125.

763

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 496.

764

Заварюхин Н.В. Очерки по истории мордовского края периода феодализма. — Саранск, 1993. — С. 27.

765

ПСРЛ. — Т. XIII. — C.199–200, 496; T. XXIX. — C. 92–93.

766

Курбский А.М. Указ. соч. — Стлб. 18.

767

Там же.

768

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 200, 497; T. XXIX. — C. 93; Курбский А.М. Указ. соч. — Стлб. 19.

769

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 201–205, 498–501; T. XXIX. — C. 94–96.

770

Курбский А.М. Указ. соч. — Стлб. 23–24.

771

РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 3. — С. 425; ПСРЛ. — Т. VI. — С. 307.

772

Бахтин А.Г. Указ. соч. — С. 300.

773

Казанская история. — С. 131–133, 135.

774

Там же. — С. 132.

775

Курбский А.М. Указ. соч. — Стлб. 23; ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 207–208.

776

Карамзин Н.М. История государства Российского. — М., 1989. — Кн. 2. — Т. 8. — Стлб. 46. — Прим. 288.

777

Бахтин А.Г. Указ. соч. — С. 300.

778

Алишев С.Х. Указ. соч. — С. 128.

779

Казанская история. — С. 136.

780

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 205, 501; T. XXIX. — C. 97; Курбский А.М. Указ. соч. — Стлб. 21–22.

781

Казанская история. — С. 127.

782

Алишев С.Х. Указ. соч. — С. 129.

783

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 205–208, 501–504; T. XXIX. — C. 97–99.

784

Казанская история. — С. 131; Курбский А.М. Указ. соч. — Стлб. 25.

785

Курбский А.М. Указ. соч. — Стлб. 27–28; Насонов А.Н. Новые источники по истории Казанского «взятия» // Археографический ежегодник за 1960 год. — М., 1962. — С. 17; ПСРЛ. — Т. VI. — С. 307; Т. XIII. — C.208–209, 505; T. XXIX. — C. 100; РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 3. — С. 424–425; Татищев В.Н. История Российская. — М.; Л., 1966. — Т. 6. — С. 210.

786

Курбский А.М. Указ. соч. — Стлб. 29–31; Насонов А.Н. Указ. соч. — С. 18–19; ПСРЛ. — Т. VI. — С. 307; Т. XIII. — C. 210–211, 506–507; T. XXIX. — C. 101–102; Т. XXXIV. — С. 187; РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 3. — С. 425–426.

787

Казанская история. — С. 132–133.

788

Курбский А.М. Указ. соч. — Стлб. 31.

789

Казанская история. — С. 134.

790

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 209, 505; T. XXIX. — C. 100.

791

Казанская история. — С. 140.

792

О начале войн и смут в Московии. — М., 1997. — С. 21.

793

Худяков М.Г. Указ. соч. — С. 151.

794

Бахтин А.Г. Указ. соч. — С. 306–307.

795

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 209–215, 505–509; T. XXIX. — C. 100–105.

796

Курбский А.М. Указ. соч. — Стлб. 33–44; ПСРЛ. — Т. IV. — С. 308; Т. VI. — С. 312–313; Т. XIII. — C. 216–221, 510–513; T. XXIX. — C. 106–109; РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 3. — С. 426–441; Татищев В.Н. История Российская. — Т. 6. — С. 216–219.

797

Насонов А.Н. Указ. соч. — С. 23.

798

Штаден Г. О Москве Ивана Грозного: Записки немца опричника. — Л., 1925. — С. 113–114.

799

Худяков М.Г. Указ. соч. — С. 154.

800

Сб. РИО. — Т. 59. — С. 375.

801

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 221, 515; T. XXIX. — C. 109.

802

О начале войн и смут в Московии. — С. 22; Горсей Дж. Записки о России XVI — начала XVII вв. — М., 1990. — С. 51.

803

Филюшкин А.И. Термины «царь» и «царство» на Руси // Вопросы истории. — М., 1997. — № 8. — С. 146.

804

Курбский А.М. Указ. соч. — Стлб. 145.

805

Бахтин А.Г. Указ. соч. — С. 321–322.

806

Смирнов И.И. Очерки политической истории Русского государства 30–50-х годов XVI века. — М.; Л., 1958. — С. 204; Алишев С.Х. Указ. соч. — С. 143–144; Бахтин А.Г. Указ. соч. — С. 322.

807

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 205, 501; T. XXIX. — C. 97.

808

См., напр.: Смирнов И.И. Указ. соч. — С. 204.

809

Соловьев С.М. Сочинения. — М., 1988. — Кн. 2. — С. 460.

810

Филюшкин А.И. Указ. соч. — С. 146.

811

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 221–222, 515–516; T. XXIX. — C. 110–111.

812

Казанская история. — С. 161.

813

Бахтин А.Г. Указ. соч. — С. 325.

814

Там же.

815

Сб. РИО. — Т. 59. — С. 343.

816

ПСРЛ. — T. XXIX. — С. 113.

817

Бахтин А.Г. К вопросу о характере и движущих силах восстания в 1552–1557 гг. в Среднем Поволжье // Марийский археографический вестник. — Йошкар-Ола, 1996. — Вып.6. — С. 18.

818

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 239; T. XXIX. — C. 277.

819

Казанская история. — С. 174.

820

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 246; T. XXIX. — C. 232.

821

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 222, 516; T. XXIX. — C. 111.

822

Посольские книги по связям России с Ногайской Ордой. 1551–1561 гг. — С. 61.

823

Чернышев Е.И. Селения Казанского ханства (по писцовым книгам) // Вопросы этногенеза тюркоязычных народов Среднего Поволжья. Археология и этнография Татарии. — Казань, 1971. — Вып. 1. — С. 2.

824

ПСРЛ. — Т. VI. — С. 314; Т. XIII. — C. 221; РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 3. — С. 443.

825

Казанская история. — С. 165.

826

РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 3. — С. 443.

827

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 222, 516–517; T. XXIX. — C. 111.

828

Ермолаев И.П. Среднее Поволжье во второй половине XVI–XVII вв.: Управление Казанским краем. — Казань, 1982. — С. 12.

829

Смирнов И.И. Указ. соч. — С. 205, 207.

830

Курбский А.М. Указ. соч. — Стлб. 46.

831

Казанская история. — С. 166.

832

ПСРЛ. — Т. XXXIV. — С. 189.

833

Ермолаев И.П. Указ. соч. — С. 14.

834

Каштанов С.М. Очерки русской дипломатики. — М., 1970. — С. 478–480.

835

Бахрушин С.В. Научные труды. — М., 1954. — Т. 2. — С. 279; Очерки истории СССР. Период феодализма. Конец XV — начало XVII вв. — М., 1955. — С. 668; Копанев А.И., Маньков А.Г., Носов Н.Е. Очерки истории СССР. Конец XV — начало XVII вв. — Л., 1957. — С. 147; Коробов С.А. Прошлое марийского народа. — Йошкар-Ола, 1957. — С. 11–14; Макаров Д.М. Из истории мари. Первобытнообщинный строй — период феодализма конец XVII века. — Йошкар-Ола, 1959. — С. 61; Айплатов Г.Н. Навеки с тобой, Россия: О присоединении марийского края к Русскому государству. — Йошкар-Ола, 1967. — С. 59–78; Дубровина Л. А. Первая крестьянская война в Марийском крае // Из истории крестьянства Марийского края. Йошкар-Ола, 1980. — С. 11–14; Ермолаев И.П. Среднее Поволжье во второй половине XVI–XVII вв.: Управление Казанским краем. — Казань, 1982. — С. 16–27; Димитриев В.Д. Антимосковское движение в казанской земле в 1552–1557 годах и отношение к нему ее Горной стороны // Народная школа. — 1999. — № 6. — С. 121.

836

Очерки истории Марийской АССР: (С древнейших времен до Великой Октябрьской социалистической революции). — Йошкар-Ола, 1965. — С. 107110; История Татарской АССР. — Казань, 1968. — С. 107–110; История Марийской АССР. — Йошкар-Ола, 1986. — Т. 1. — С. 70–72; Гришкина М.В. Удмуртия в эпоху феодализма (конец XV — первая половина XIX вв.). — Ижевск, 1994. — С. 40–42.

837

Фирсов Н.Н. Чтения по истории Среднего и Нижнего Поволжья. — Казань, 1920. — С. 92–97; Смирнов И.И. Иван Грозный. — Л., 1944. — С. 70; Козлова К.И. Очерки этнической истории марийского народа. — М., 1978. — С. 94–99; Алишев С.Х. Казань и Москва: межгосударственные отношения в XV–XVI вв. — Казань, 1995. — С. 143–153.

838

Никольский Н. История мари (Черемис). — Казань, 1920. — С. 31–3; Худяков М.Г. Очерки по истории Казанского ханства. — М., 1991. — С. 155–159; Егоров Ф.Е. Материал по истории народа мари. — Козьмодемьянск, 1929. — С. 67–70; Янтемир М.Н. Марийская автономная область (очерк). — Йошкар-Ола, 1928. — С. 13–14; Латышев Н.Н. Удмурты накануне реформ. Первая половина и 60-е годы XIX в. (Возникновение товарно-капиталистических отношений и процессы расслоения среди удмуртского крестьянства). — Ижевск, 1939. — С. 47; Андреянов А. А. Город Царевококшайск: Страницы истории (конец XVI — начало XVIII века). — Йошкар-Ола, 1991. — С. 7–13; Бахтин А.Г. Марийский край в XIII–XVI веках: очерки по истории. — Йошкар-Ола, 2012. — С. 327–32; Иванов А.А., Сануков К.Н. Марий калыкын историйже. — Йошкар-Ола, 1998. — С. 21–3; Kappeler A. Ruftlands erste Nationalitaten. Das Zarenreich und die Volker der Mittleren Wolga vom. 16. bis 19. Jahrhundert. — Koln; Wien, 1982. — S. 87–94.

839

Бахтин А.Г. Указ. соч. — С. 327–32.

840

Там же. — С. 330–32.

841

Ермолаев И.П. Указ. соч. — С. 16–17.

842

Бахтин А.Г. Указ. соч. — С. 334.

843

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 228–229, 526–527; T. XX. — Ч. 2. — C. 538–539; T. XXIX. — C. 214.

844

Бахтин А.Г. Указ. соч. — С. 333.

845

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 222, 516–517; T. XX. — Ч. 2. — C.533.

846

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 229; T. XX. — Ч. 2. — C. 539; T. XXIX. — C. 214.

847

Бахтин А.Г. Указ. соч. — С. 334; Димитриев В.Д. Указ. соч. — С. 116.

848

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 229; T. XX. — Ч. 2. — C. 539; T. XXIX. — C. 214.

849

Алишев С.Х. Указ. соч. — С. 146; Бахтин А.Г. К вопросу о характере и движущих силах восстания в 1552–1557 гг. в Среднем Поволжье // Марийский археографический вестник. — Йошкар-Ола, 1996. — Вып. 6. — С. 10–11.

850

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 282; РГАДА. — Ф. 123. Сношения России с Крымом. — Кн. 13. — Л. 28.

851

Алишев С.Х. Указ. соч. — С. 146.

852

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 229–230, 527–528; T. XX. — Ч. 2. — C. 539–540; T. XXIX. — C. 214–215.

853

Бахтин А.Г. Марийский край в XIII–XVI веках. — С. 335; Димитриев В.Д. Указ. соч. — С. 116.

854

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 230, 528; T. XX. — Ч. 2. — C. 540; T. XXIX. — C. 215.

855

Бахтин А.Г. Марийский край в XIII–XVI веках. — С. 339.

856

Курбский А.М. История о великом князе московском. — СПб., 1913. — Стлб. 66.

857

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 230, 528; T. XX. — Ч. 2. — C. 540; T. XXIX. — C. 215.

858

Курбский А.М. Указ. соч. — Стлб. 58–59.

859

Казанская история. — М.; Л., 1954. — С. 174.

860

Посольские книги по связям России с Ногайской Ордой. 1551–1561 гг. — Казань, 2006. — С. 131.

861

Там же. — С. 130.

862

Ялбулганов А.А. Очерки военной истории ногайцев. — М., 1998. — С. 20–21.

863

Курбский А.М. Указ. соч. — Стлб. 58.

864

Там же. — Стлб. 66.

865

Летописец русский (Московская летопись) // Чтения в императорском Обществе истории и древностей Российских. — М., 1895. — Кн. 3. — С. 14.

866

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 231; T. XX. — Ч. 2. — C. 541; T. XXIX. — C. 216.

867

РК. 1475–1598 гг. — М., 1966. — С. 139–140; РК. 1475–1605 гг. — М., 1978. — Т. 1. — Ч. 3. — С. 446–449.

868

Бахтин А.Г. Марийский край в XIII–XVI веках. — С. 337–38.

869

Димитриев В.Д. Указ. соч. — С. 120.

870

Зимин А. А. Краткие летописцы XV–XVI вв. // Исторический архив. — М.; Л, 1950. — Т. 5. — С. 18–19.

871

Зимин А.А. Указ. соч. — С. 18; Курбский А.М. Указ. соч. — Стлб. 59–60; ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 234–239; T. XX. — Ч. 2. — C. 544–547; T. XXIX. — C. 224–227; РК. 1475–1598 гг. — С. 143–144; РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 3. — С. 461–466.

872

Курбский А.М. Указ. соч. — Стлб. 60.

873

Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. — М., 1993. — Стлб. 42.

874

Бахтин А.Г. К вопросу о характере и движущих силах восстания в 1552–1557 гг. в Среднем Поволжье. — С. 10; Он же. Марийский край в XIII–XVI веках. — С. 350.

875

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 241–244; T. XXIX. — C. 229.

876

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 245; T. XX. — Ч. 2. — C. 552; T. XXIX. — C. 231.

877

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 247; T. XX. — Ч. 2. — C. 553–554; T. XXIX. — C. 233.

878

Козлова К.И. Указ. соч. — С. 98; Бахтин А.Г. Марийский край в XIII–XVI веках. — С. 368.

879

Курбский А.М. Указ. соч. — Стлб. 66.

880

О начале войн и смут в Московии. — М., 1997. — С. 177.

881

Козлова К.И. Указ. соч. — С. 99; Дубровина Л.А. Социально-экономическое и политическое развитие Марийского края в XV–XVI вв. (на материалах Казанского летописца) // Вопросы дореволюционной истории Марийского края. — Йошкар-Ола, 1978. — С. 19.

882

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 247; T. XX. — Ч. 2. — C. 554; T. XXIX. — C. 233.

883

Зимин А.А. Указ. соч. — С. 18; ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 246, 247; T. XX. — Ч. 2. — C. 552–553, 554; T. XXIX. — C. 233, 233; РК. 1475–1598 гг. — С. 147–148; РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 3. — С. 475–478.

884

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 246; T. XX. — Ч. 2. — C.553; T. XXIX. — C. 232.

885

Сб. РИО. — СПб., 1877. — Т. 59. — С. 479.

886

Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи археографическою экспедициею Императорской Академии Наук. — СПб., 1836. — Т. 1. — С. 257–261; Зимин А.А. Указ. соч. — С. 20; ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 249–250; T. XX. — Ч. 2. — C. 555–556; T. XXIX. — C. 234–235; РК. 1475–1598 гг. — С. 152; РК. 1475–1605 гг. — Т. 1. — Ч. 3. — С. 490.

887

РК. 1475–1598 гг. — С. 153; РК. 1475–1605. Т. 1. — Ч. 3. — С. 500–501.

888

Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. — Стлб. 42.

889

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 265; T. XX. — Ч. 2. — C. 568; T. XXIX. — C. 244.

890

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 269; T. XX. — Ч. 2. — C. 571; T. XXIX. — C. 247.

891

Фахрутдинов Р.Г. Археологические памятники Волжско-Камской Булгарии и ее территория. — Казань, 1975. — С. 73.

892

Бахтин А.Г. Марийский край в XIII–XVI веках. — С. 366–367.

893

Он же. К вопросу о характере и движущих силах восстания в 1552–1557 гг. в Среднем Поволжье. — С. 15.

894

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 265–275; Алишев С.Х. Указ. соч. — С. 156; Бахтин А.Г. Марийский край в XIII–XVI веках. — С. 371.

895

Курбский А.М. Указ. соч. — Стлб. 66; ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 265–266; T. XX. — Ч. 2. — C. 568–569; T. XXIX. — C. 244–245.

896

Димитриев В.Д. Чувашские исторические предания. — Чебоксары, 1983. — Ч. 1. — С. 89.

897

Бахтин А.Г. Марийский край в XIII–XVI веках. — С. 368.

898

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 269–270; T. XX. — Ч. 2. — C. 571–572; T. XXIX. — C. 246–247.

899

Курбский А.М. Указ. соч. — Стлб. 67.

900

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 273, 276; T. XXIX. — C. 249, 252.

901

Акты юридические, или собрание форм старинного делопроизводства. — СПб., 1838. — С. 192; Бахтин А.Г. Марийский край в XIII–XVI веках. — С. 377.

902

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 279; T. XXIX. — C. 253–254.

903

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 281–282; T. XX. — Ч. 2. — C. 582–583; T. XXIX. — C. 255.

904

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 282; T. XX. — Ч. 2. — C. 583; T. XXIX. — C. 255–256.

905

Kappeler A. Указ. соч. — S. 102.

906

Бахтин А.Г. Марийский край в XIII–XVI веках. — С. 464.

907

Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. — М., 1998. — Т. 1. — С. 280.

908

Перетяткович Г.И. Поволжье в XV и XVI веках. (Очерки из истории края и его колонизации). — М., 1877. — С. 118.

909

Платонов С.Ф. Иван Грозный (1530–1584) // Платонов С.Ф. Иван Грозный (1530–1584). Виппер Р.Ю. Иван Грозный. — М., 1998. — С. 58–62.

910

Бахтин А.Г. XV–XVI века в истории Марийского края. — Йошкар-Ола, 1998. — С. 176.

911

Там же. — С. 176–177.

912

Казанская история. — С. 86.

913

Иванов А.Г. Очерки по истории Марийского края XVIII века. — Йошкар-Ола, 1995. — С. 45–106.

914

Kappeler A. Указ. соч. — S. 90.

915

См.: Бахтин А.Г. Национально-освободительная война в Среднем Поволжье и Приуралье во второй половине XVI в. Автореф. дис… канд. ист. наук. — М., 1994. — С. 10; Он же. XV–XVI века в истории Марийского края. — С. 177.

916

Казанская история. — С. 174.

917

ПСРЛ. — Т. XIII. — C. 282; T. XX. — Ч. 2. — C. 583; T. XXIX. — C. 256; Казанская история. — С. 174.

918

Сб. РИО. — Т. 59. — С. 526.

919

Курбский А.М. Указ. соч. — Стлб. 59.

920

Казанская история. — С. 174.

921

Очерки истории Марийской АССР. — С. 92; Бахтин А.Г. Марийский край в XIII–XVI веках. — С. 613.

922

Сепеев Г. А. Восточные марийцы: Историко-этнографическое исследование материальной культуры (середина XIX — начало XX вв.). — Йошкар-Ола, 1975. — С. 27–40.

923

Cануков К.Н. Марийцы: прошлое, настоящее, будущее // Марийский мир. Проблемы национального, социально-экономического и культурного развития марийского народа. — Йошкар-Ола, 2000. — С. 32–3.

924

Андреев И. А. О марийско-русских историко-культурных взаимосвязях в земледелии // Этнография марийского народа и русского населения Среднего Поволжья. АЭМК. — Йошкар-Ола, 1987. — Вып. 11. — С. 47–56; Kappeler A. Указ. соч. — S. 28–30.

925

Димитриев В.Д. Чувашия в эпоху феодализма (XVI — начало XIX вв.). — Чебоксары, 1986. — С. 230–240.

926

Иванов А.Г. Указ. соч. — С. 143–149.

927

Алишев С.Х. Исторические судьбы народов Среднего Поволжья. XVI — начало XIX вв. — М., 1990. — С. 156–166.

928

История Марийской АССР. — Т. 1. — С. 33.

929

Алишев С.Х. Исторические судьбы народов Среднего Поволжья. — С. 201; Бахтин А.Г. Марийский край в XIII–XVI веках. — С. 614.

930

Барг М.А. Категории и методы исторической науки. — М., 1984. — С. 133.

931

Данилов В.П. Советская доколхозная деревня: население, землепользование, хозяйство. — М., 1984. — С. 36.

932

Иванов А.Г. Указ. соч. — С. 23–24.

933

Там же. — С. 169–173.

934

Посошков И.Т. Книга о скудости и богатстве и другие сочинения. — М., 1951. — С. 172.

935

Там же. — С. 174–176.

936

Козлова К.И. Указ. соч. — С. 222.

937

Сануков К.Н. Марийцы: прошлое, настоящее, будущее. — С. 36–44.

938

Алишев С.Х. Исторические судьбы народов Среднего Поволжья. — С. 203–213; Бахтин А.Г. Марийский край в XIII–XVI веках. — С. 614.

939

Лаллукка С. Восточно-финские народы России. Анализ этнодемографических процессов. — СПб., 1997. — С. 303–304.

940

Каппелер А. Россия — многонациональная империя: Возникновение. История. Распад. — М., 1996. — С. 52–53.

941

См. подр.: Бахтин А.Г. Марийский край в XIII–XVI веках: очерки по истории. — Йошкар-Ола, 2012. — С. 528–580.

Content

Сергей Константинович Свечников
Присоединение Марийского края к Русскому государству

Введение

1. Источники и историография

1.1. Источники

1.2. Историография

2. Марийцы и Русь в XII — начале XVI вв.

2.1. Контакты марийцев со славяно-русскими государственными образованиями

2.2. Марийцы в русско-казанских отношениях середины XV — первой четверти XVI вв.

3. Положение марийцев в составе Казанского ханства

3.1. Территория и население Казанского ханства

3.2. Социально-экономическое развитие марийцев в XV–XVI вв.

3.3. Казанское феодальное государство и доклассовая социальная структура марийцев

3.4. Вооружение и внешний вид марийских воинов

3.5. Особенности положения северо-западных, луговых и горных марийцев в составе Казанского ханства

4. Марийцы в системе русско-казанских отношений в 1521–1546 гг.

4.1. Московско-казанское противостояние в 1521–1534 гг.

4.2. Походы казанских войск на русские земли в 1535–1545 гг.

4.3. Начало Казанской войны (1545–1546 гг.)

5. Присоединение горных марийцев к России

6. Падение Казани и приведение к присяге русскому царю луговых марийцев

6.1. Попытки возвращения Горной стороны в состав Казанского ханства

6.2. «Казанское взятие»

6.3. Приведение к присяге Ивану IV луговых марийцев

7. Черемисская война 1552–1557 гг. и завершение присоединения Марийского края к Русскому государству

7.1. Начало I Черемисской войны

7.2. Разгром основных сил повстанцев на Арской и Побережной сторонах

7.3. Мамич-Бердей — предводитель лугомарийских повстанцев

7.4. Окончание I Черемисской войны

7.5. Черемисский феномен

7.6. Последствия присоединения Марийского края к Российскому государству

Заключение

Принятые сокращения

Карты

Иллюстрации

Примечания