Олег Александрович Курбатов

Тихвинское осадное сидение 1613 г.

Оборона Тихни на от шведских войск в 1613 г. давно и прочно вошла в пашу церковную историю, как воспоминание о чуде Тихвинской иконы Богоматери. Духовный смысл этого события выражен в прекрасных славословиях Русской Православной церкви, посвященных празднованию этого образа, а иконописцем Родионом Сергеевым еще в 1650-х гг. было записано Сказание об осаде Тихвинского Успенского монастыря шведами в 1613 году — своеобразная словесная икона, памятник заступничеству Пресвятой Богородицы. Между тем, «Тифинское осадное сидение» — это и важная страница истории Государства Российского и его армии. Данная работа призвана осветить военно-историческую сторону событий 1613 г. вокруг Тихвина — насколько это позволяют доступные источники и исследования отечественных и шведских авторов. Поскольку войны, особенно в эпоху смут и гражданских войн, это не столько соревнование военных машин, сколько противостояние духа борющихся сторон, большое внимание уделено духовной стороне конфликта и морали воинских коллективов, вовлеченных в единоборство.

Россия в 1613 г.

Подмосковные «таборы» и Новгородское государство

Накануне событий 1613 г. Новгородская земля почти целиком оказалась захвачена шведами, которые — в лице главнокомандующего Якоба Понтуса Делагарди— сумели искусно воспользоваться обстановкой Смуты и гражданской войны в России. Этот молодой военачальник впервые появился в Новгороде в 1609 г. в качестве союзника царя Василия Ивановича (Шуйского): он привел 5-тысячное шведское войско в помощь против армии Лжедмигрия II, осадившей Москву. Помощь эта была оказана в обмен на уступку города Корелы с уездом, но шведы изначально имели тайные инструкции об овладении остальными приграничными московскими крепостями — под видом борьбы со сторонниками Самозванца. Впрочем, первое время русские и шведы действовали, как союзники, и их совместный поход под началом прославленного полководца князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского закончился победой над Лжедмитрием и развалом его «Тушинского лагеря». Но вскоре все резко изменилось: Скопин-Шуйский был отравлен, иноземные войска в Клушинской битве 1610 г. перешли на сторону поляков, а русские вообще отказались сражаться за непопулярного царя Василия.

Якоб Понтиус Делагарди. Шведский генерал-губернатор Новгорода в 1613 г.

Вместо него бояре пригласили на русский трон польского королевича Владислава, что означало разрыв союза со шведами, поскольку Речь Посполитая находилась в состоянии затяжного конфликта со Швецией начиная с 1600 г.

Вернувшись из-под Клушина под Новгород, Делагарди открыл враждебные действия, двинув войска на Ладогу и Корелу, но встретился с жесточайшим сопротивлением; и если Корелой в конце 1610 г. шведам удалось овладеть, го захваченную было Ладогу после 4-месячной обороны пришлось снова отдать (8 января 1611 г.). Между тем, вокруг самой Москвы в начале 1611 г. вспыхнуло освободительное восстание против польского владычества. К тому времени польский король явно обнаружил свои планы овладеть Россией — отказом прислать на царский трон своего сына, продолжением осады Смоленска и созданием оккупационного правительства, отстранившего от власти знатных бояр. По призыву Патриарха Гермогена соединились некогда непримиримые противники — сторонники Василия Шуйского и бывшие «тушинцы», подданные недавно убитого Лжедмитрия II. Разногласия относительно кандидата на царский трон ушли в прошлое, и борьба началась за сохранение самого святого — православия, а также целостности государства. Как тогда говорили: «Земля соединилась, и бои у всех людей Московского государства с литовскими людьми за веру».

В конце марта 1611 г. земские рати и казачьи станицы сомкнули свои укрепленные обозы на пепелище сожженной врагами столицы, блокировав поляков в стенах Кремля и Китай-города. Здесь, в Подмосковных таборах, образовалось временное правительство, «Совет всея земли», который и принял на себя общее руководство делами в стране до избрания нового Государя. О чем-то ином, чем восстановление самодержавия, русские люди того времени не помышляли: только с установлением «праведной» царской власти они связывали прекращение всех бедствий и смут, и только «Государевым счастьем» можно было одержать победу над иноземными врагами и возродить величие Московского государства. В торжественных крестных целованиях городов обычной стала фраза: «И стояти на том крепко до тех мест, кого… даст Бог па Московское государство Государя» и выбирать царя «всей землей», и служить тому, «кто будет на Московском государстве». Боярское же правление однозначно воспринималось как несчастье и наказание русских людей «по их грехам», и с ним мирились лишь как с временной мерой «в безгосударное время».

В этой обстановке Делагарди по собственной инициативе предложил «Совету всея земли» кандидатуру шведского королевича Густава Адольфа, а когда последний занял трон в 1611 г. после смерти своего отца Карла IX, — принца Карла Филиппа. Полководец подкрепил свои претензии силой оружия, вновь перейдя с 5-тысячным корпусом границу и подступив к Новгороду. Обнаружив здесь слабость русской администрации, он в ночь на 15 июля с помощью измены штурмом овладел древним городом, который с самого своего основания еще не испытывал иноземного владычества. После штурма был утвержден новый договор, приглашавший, от имени «Новгородского государства», одного из шведских принцев на русский престол, и объявлявший Швецию «покровителем» Московского государства. Таким образом, Новгородская земля была отторгнута от общеземского освободительного движения и оккупирована шведами.

Вместе с тем, провозгласив «союз» новгородцев и шведов во имя избрания на царство королевича, Якоб Делагарди оставил на месте прежние власти Новгорода, во главе с боярином кн. Иваном Никитичем Одоевским и митрополитом Исидором, и приложил все усилия для удержания завоеванной земли мирными способами. Управление осуществлялось по русским законам новгородской администрацией, которая только дублировалась «немецкими» чиновниками. Налоги, собиравшиеся но писцовым книгам, были поначалу невелики, а деньги на жалованье наемникам стали добывать путем т. н. «порчи монеты» — чеканки облегченных денег на Новгородском монетном дворе. Симпатии новгородских помещиков привлекались путем щедрых земельных пожалований от имени королевича, причем их стали активно привлекать к боевым действиям в составе шведских войск.

В обстановке неопределенности и паники после падения Новгорода даже белозерский воевода приготовился «к немцам встречу с почестью учинити» и отвел ратных людей от лесных завалов-засек. Такое предательское поведение воевод и угроза военного захвата вынудили в конце 1611 г. Ладогу, а следом — и Тихвин «целовать крест» Карлу Филиппу и впустить шведские гарнизоны. К декабрю 1612 г. осадный корпус генерала Эверта Горна принудил к сдаче на таких же условиях большинство крепостей Северо-запада России, за исключением Пскова. Поскольку кандидатура принца встретила поддержку ряда видных деятелей Земского освободительного движения, у обоих Ополчений, несмотря на захват Новгорода, установилось со шведами молчаливое перемирие. Новгородцам же, которые и не помышляли о принятии королевича в качестве Государя без обязательного перехода его в православие, сотрудничество с интервентами могло показаться даже выгодным: ведь «немецкие» солдаты с успехом бились со всякого рода разбойниками, прорывавшимися в новгородские земли (запорожцами, «лисовчиками» и русскими «ворами-казаками»).

«Дайте нам на Росию Царя-Государя, кому нам служить…»

Основными участниками обороны Тихвина, или, как говорили в те времена, «тихвинского осадного сидения», стали отряды так называемых «вольных казаков». Устроенные по образцу «настоящего», донского казачества, они в период 1611–1615 гг. составляли существенную и довольно боеспособную часть русского войска.

Их зарождение относится к самому началу Смутного времени, когда служилые люди степной окраины, а также многочисленные беглые холопы поголовно переходили на сторону «доброго Государя» Дмитрия Ивановича (Лжедмитрия I) и, вступая в его армию, вливались в ряды донских и украинских казаков. Нередко к ним присоединялись и шайки настоящих разбойников, число которых, внутри страны, резко увеличилось в голодные 1602–1604 гг. Впоследствии казаками становились и вконец разоренные дети боярские, и служилые татары, поселенные в Поволжье и Мещерской земле, и, наконец, мирные жители городов и деревень Русской земли. Одних в казачью службу вела вера в «истинного Государя Дмитрия Ивановича», других — стремление нажиться или просто выжить в огне гражданской войны, третьих же забирали в станицы насильно. Причем, казачьи отряды можно было встретить не только у «Тушинского вора» и иных самозванцев, но и на стороне царя Василия Шуйского или среди защитников Новгорода от шведов (1611 г.); стоило полякам оказаться в Кремле, как все они откликнулись на призыв патриарха Гермогена и объединились в рядах Земского (Первого) ополчения. Вообще, в то время не нашлось в стране более принципиальных противников любого иноземного владычества, чем казаки!

Однако какой бы высокий идеал не отстаивали бы эти ратники, сами но себе они оказались страшным бедствием для своей родины, своего рода воплощением Смуты. Опьяненные примером жизни разгульной вольницы, нахлынувшей с окраин Дикого поля, и порвавшие с вековым укладом жизни предков, многие из них быстро теряли нравственные ориентиры и превращались в настоящих разбойников. Правда, в целом уход из обычной общественной жизни вел не к полному отрыву от всяческих традиций, а к резкой их перемене. Большинство вольных казаков 1610-х гг. никогда нс бывали на Дону или Волге, что не мешало им придерживаться принесенного оттуда внутреннего уклада жизни и организации своих новых семей — «станиц». Из казачьих отрядов, как с Дона, «выдачи не было»; существовали они за счет грабежа или поборов с мирного населения (т. н. «приставств»), жалованья от того или иного государя или, в крайнем случае, ремесла и рыбной ловли — при запрете на обработку земли и отказе от семейной жизни. Последнее, впрочем, соблюдалось уже не строю, и в 1613–1614 гг. казаков в походах нередко сопровождали их «венчальные» и «невенчальные» жены.

Военная организация была довольно проста: во главе станицы стоял выбранный казаками атаман, власть которого в походе была непререкаемой; в помощники себе тот назначал «войскового есаула» из опытных воинов, а знамя вручал знаменщику или хорунжему. Иногда эти отряды делились на десятки, члены которых были объединены круговой порукой; у многих кашков имелись т. н. «помощники» — «чуры», из молодых, насильно взятых в станицы людей, не имевших права голоса на общем казачьем «круге». Численность станиц колебалась от десятков до сотен; в «земской», а затем — и в царской службе несколько отрядов составляли «воеводский полк» какого-либо знатного дворянина, а в случае самовольного ухода со службы — «войско» во главе с походным атаманом.

Казачий образ жизни, вполне оправданный и жизнеспособный в Диком поле, в пределах охваченной Смутой страны привел к диким насилиям и жестокостям. И в 1611–1612 гг. вольные казаки, казалось бы, защищавшие великое «земское дело» и само православие, безжалостно разоряли и убивали крестьян и помещиков, грабили на дорогах и нс щадили зачастую даже Божьих церквей и монастырей. Именно «очищение Московскою государства от воров» провозгласили своей главной задачей вожди Второго ополчения ки. Дмитрий Михайлович Пожарский и Козьма Минин, что сразу привлекло к ним симпатии и мирных, и служилых людей. Летом 1612 г. вольные казаки отступили перед силой «всея земли», причем одни из них перешли в полки Пожарского, другие заняли выжидательную позицию в «полку кн. Трубецкого» (остатки Первого ополчения), а третьи с атаманом Заруцким и последним самозванцем («Иваном Дмитриевичем») откатились на юг страны. И все же, после очищения Москвы от поляков организованная и сплоченная масса этих воинов осталась весьма грозной силой — силой, которая не замедлила заявить свой взгляд на судьбу Московского государства на Земском соборе в феврале 1613 г.

Сыновья шведского короля Карла IX Густав-Адольф и Карл-Филипп

Во многом под их напором делегаты собора заранее целовали крест на том, чтобы не присягать никому из иноземных претендентов на престол, включая шведского принца, а также «не хотеть» па царство Ивана Дмитриевича и других самозванцев. Когда совещания затянулись, казаки решительно потребовали от бояр и церковных властей: «Дайте нам на Росию Царя-Государя, кому нам служить!», — и отказались выступить в новый поход, пока не решится вопрос с избранием царя. И это понятно — ведь, по общему убеждению современников, не могло быть победы без «Государева счастья». Так что, хотя «обирание на царство» Михаила Федоровича Романова произошло по единодушному решению «всей земли», поддержка его вольным казачеством сыграла важную роль[1].

Столь активное участие казаков в выборе Государя показывает, что и они в массе своей жаждали прекращения Смуты. К тому же, после 1611 г. «в казачьей службе» находилось немало жителей разоренной Москвы. Только часть вольных людей продолжала бесчинства по давней порочной привычке: остальные же были вынуждены обирать население, чтобы самим не умереть с голоду и остаться в строю. Выход из этого положения заслуженные атаманы и казаки видели в признании их государевыми служилыми людьми и назначении «справедливого, полного» жалования. Яснее всего они высказали эти требования митрополиту Крутицкому Ионе (патриаршему местоблюстителю в период отсутствия патриарха) в начале февраля 1613 г.: «Дай нам, митрополит, Царя-Государя на Росию, кому нам поклонитися и служити, и у ково нам жалованья просити, и до чево нам гладною смертию измирати!»[2]. Со своей стороны, вольные люди были готовы верой и правдой служить истинному Государю и не замедлили подтвердить это делом: многие из казачьих отрядов выступили в поход, едва присягнув юному Михаилу (в марте 1613 г.), а большинство отправилось к западным границам России после его торжественного венчания на царство.

Военная ситуации весной 1613 г.

Вкратце, военно-стратегическая обстановка в России в это время была следующей. В Новгородской земле шведы продвинулись на восток до линии Ладога — Тихвин — погост Усть-река — погост Удомля (ок. 100 верст к северу от Торжка); на юге они вошли в соприкосновение с литовцами гетмана Гонсевского, занимавшими Торопец и Невель. Таким образом, Псков был отрезан от центральной России литовцами и шведами. На западе власть Сигизмунда простиралась от Смоленска на Вязьму и Дорогобуж, а затем на ряд крепостей Северской земли. Впрочем, после начала османской агрессии на Речь Посполитую (с 1612 г.) угрозу с этой стороны представляли лишь отряды украинских казаков — «черкас», которые силами до шести тысяч чел. в конце 1612 г. ушли «воевать» северные русские земли. Именно к этому войску принадлежал отряд, пытавшийся захватить Михаила Романова под Костромой. Против черкас к Вологде и Кирилло-Белозерскому монастырю были отправлены полки из Ярославля и Романова. Возвращавшееся из вологодских мест войско Наливайки было атаковано под Старицей полком кн. В. А. Черкасского и откатилось, в числе четырех тысяч, в новгородские пределы. Шведы, которые занимали «острожки» по р. Мете, поначалу очистили их и отступили к Тихвину (конец декабря 1612 г.)[3]; только 1 марта Горн разбил одну ватагу черкас, неосторожно «задевшую» его войска около Старой Руссы. Части Горна с января 1613 г. вели боевые действия против Пскова, после неудачных приступов перейдя к тесной блокаде города[4].

Однако главную заботу московских властей составлял в это время Иван Заруцкий, который поднял знамя нового самозванца — «Ивана Дмитриевича» — на окраинах Рязанской земли. Именно туда были брошены основные силы поместной конницы — дворян и детей боярских ряда Замосковных (центральных) и Украинных уездов и Рязани. Только уничтожение последнего «лже-царевича» могло окончательно угасить огонь Смуты, чем и объясняется несоразмерное, казалось бы, распределение сил; ведь у Заруцкого было всего зри тысячи воинов. Чтобы не подвергать испытанию верность бывших «тушинцев», на юг не стали отправлять вольных казаков — их предпочли использовать против иноземных противников на западе.

Шведский план штурма Новгорода 1611 г.

Войска противоборствующих сторон и их полководцы

Сбор воеводского полка князи С. В. Прозоровского

Известие об избрании Земским собором на престол Михаила Романова должно было достичь Новгорода в конце февраля, и тогда стоявший во главе Новгородскою правительства митрополит Исидор сделал свой выбор — отправил «на Москву и по городам» двух монахов с вестями военного характера. 17 марта те сообщили в Устюжне, что Делагарди рассылает всюду лазутчиков из «детей боярских и всяких русских людей, которых прикормил», отправил Горна «с болшими людми» на Псков, а полковника Франса Стрюйка «с немецкими людми» — «за Онег, а итти ему под Белоозеро и под Кириллов монастырь и под Устюжну». Михаил Федорович получил эти тревожные известия в Ярославле 3 апреля, а московские бояре, должно быть, чуть пораньше: прямая связь у воевод была налажена тогда с правительством Ополчений, а не с государевой ставкой[5].

Царь Михаил Федорович (1613–1645 гг.)

Власти в первую очередь озаботились выручкой Пскова, для чего сразу же назначили девять казачьих станиц, ранее принадлежавших к «полку князя Дмитрия Трубецкого» (к остаткам Первого ополчения), а зимой 1612–1613 гг. направленных на север против черкас. Узнав о результатах Земского собора, казаки этого отряда 19 марта написали из Бежецкого Верха с просьбой принять и у них присягу новому царю и назначить па государеву службу. По шведским сведениям, они потребовати не только «привести их ко кресту» Михаилу Федоровичу, но и разрешить отправиться в Новгородскую землю «совершать набеги»: ее мало разоренные области давно привлекали внимание вольных людей. Однако бояре приняли решение отправить их подальше — во Псков; в Москве понимали, что это вряд ли придется по вкусу казакам, и возникла большая трудность в назначении воеводы: «Никто из знатных бояр не хотел идти с ними за начальника»[6]. Поэтому, сперва привес ти войско ко кресту и идти с ним во Псков поручили простому дворянину Владимиру Аничкову, и только через месяц, в Неделю жен-мироносиц (18 апреля), уже сам Государь назначил в этот поход более знатного человека — своего сверстника, стольника кн. Семена Васильевича Прозоровского. Князю с его полком было приказано «проходить во Псков»; поскольку прямой путь, через Торопец и Великие Луки, был занят поляками, маршрут его лежат севернее, через Устюжну и Устьрецкий погост, укрепления которого недавно очистили и шведы, и черкасы. Заодно, при угрозе от шведов, можно было скорее защитить северные города.

Подобно иным знатным дворянам, кн. Семен Васильевич Прозоровский начинал свою службу стольником, бывал рындой, а затем даже чашником и кравчим у царя Василия Шуйского. В 1608 г. был «поезжанином» на царской свадьбе, а затем впервые отличился в бою — с отрядом из Москвы выручил от «тушинцев» Коломну, через которую проходила единственная связь с верной Шуйскому Рязанью. Через год князь ездил в Касимов к воеводе Федору Шереметеву, передать «Государево милостивое слово» за победы и — одновременно — царский выговор за нерадение, что со своей «низовой ратью» слишком «неспешно» идет на выручку Москвы. Вместе с тем, стольник принял у воеводы 12 тысяч «ефимков» (иоахимсталеров), собранных в поволжских городах на жалование наемникам Делагарди, и отвез их во Владимир[7]. Важность и деликатность всех этих поручений указывает на особую близость Прозоровского к царю Василию.

Западноевропейские рейтары начала XVII в.

После смещения Шуйского с престола бояре назначили князя воеводой в Торопец, но вскоре он присоединился к Земскому ополчению и получил под команду станицы вольных казаков, расположенные в окрестностях Ростова и Углича. В ноябре 1611 г. воевода «с несколькими стами всадников» активно противодействовал полякам московского гарнизона, вышедшим к Ростову для сбора кормов; вместе с тем, «казаки князь Семенова полку Прозоровского» своими грабежами сами довершили опустошение окрестных уездов — после «литвы и черкас»[8]. Весной 1612 г. Второе ополчение достигло Ярославля, и князь Семен — возможно, со своим отрядом — перешел на его сторону, а затем по приказу кн. Пожарского занял Углич.

В «товарищи» к Прозоровскому был определен молодой представитель московскою боярского рода Леонтий Андреевич Вельяминов. Тог также начинал службу в рындах и стольниках при Василии Шуйском, а в начале лета 1611 г. с отрядом новгородцев сражался под Старой Руссой против русско-польских войск правительства «Семибоярщины». Получив известие о взятии Новгорода шведами, Леонтий «пошел на Романов и многие уезды опустошил»[9]: видно, его полк, помимо новгородских помещиков, также составляли какие-то казачьи отряды, так что с Прозоровским они были, что называется, «два сапога — пара». Очевидно, столь живые связи обоих воевод с казаками, а Вельяминова — еще и с новгородцами — и послужили причиной их назначения во главе новой рати весной 1613 г.

Вместе с Прозоровским из Ярославля выступили казачьи станицы атаманов Ивана Микулина, Добрыни Степанова и Максима Чекушникова. Из Белоозера к ним в сход были направлены казаки Федора Аршина и Ивана Анисимова, а из Москвы — Астафия Петрова. Все эти станицы Второго ополчения («полка князя Пожарского») должны были составить необходимый противовес тому своевольному отряду, что ожидал их в Бежецком Верхе, и опору для царских воевод. С июля 1612 г. станицы атаманов Ф. Аршина и И. Анисимова (около 200 чел.), а также И. Микулина и Д. Степанова от имени Второго ополчения защищали Белоозеро[10], а какие-то прежде, по-видимому, входили в «княж Семенов полк Прозоровского».

Замечательной личностью среди названных атаманов был Максим Чекушников, состоявший в рядах правительственных сил начиная со времен Василия Шуйского, при котором участвовал в обороне Москвы от Болотникова или Лжедмитрия II и бился на острове Бальчик под Астраханью в рядах «низового войска» Федора Шереметева (1606–07 гг.). Не исключено, что уже в те времена судьба свела его с князем Прозоровским. В 1611 г. атаман вступил в ряды Первою земского ополчения и сражался под Москвой; в апреле 1612 г в бою под Угличем вместе с тремя другими ат аманами решительно перешел на сторону кн. Пожарского, после чего был направлен со станицей в Ярославль, а оттуда со всей ратью ходил на Москву и бился с Ходкевичем[11].

Отрывочные и приблизительные данные о численности казачьих станиц «тихвинских сидельцев», найденные в документах о боевых действиях в феврале — марте 1614 г., все же позволяют представить себе структуру этого войска[12]. Отметим, что с созданием Казачьего приказа, который брал на себя вопросы обеспечения вольного казачества жалованием и «кормом», станицы превращались в постоянные подразделения — ведь их снабжали в соответствии со списками личного состава, хранившимися в приказе. Хотя вопрос избрания атамана и есаула оставался прерогативой каждой станицы, после занесения в списки они превращались в привилегированных членов служилого сословия, имевших право на увеличенное жалование: так, казакам полка Прозоровского было велено брать во Пскове жалование в размере 10 руб. атаманам, 8 руб. есаулам и 6 руб. рядовым. Вскоре этот порядок породил такое явление, как «атаманы без станиц» — даже лишившись подчиненных (из-за бунта или дезертирства), они не теряли своего чипа и оклада. В общем, станицы «тихвинских осадных сидельцев» тоже можно рассматривать как постоянные подразделения — хотя бы до весны 1614 г.

Станицы из «полка кн. Д. М. Пожарского» (Второго ополчения)

Станицы из «полка кн. Д. Т. Трубецкого» (Первого ополчения)

Атаманы Иван Анисимов, Евстафий Петров, Яков Грог и Иван Бунков больше нигде не упоминаются после апреля 1613 г.: по-видимому, они выбыли из строя в последующих боях; Ерема Порошин, названный тогда же на Бежецком Верхе, предположительно — Ермола Терентьев. Помимо них, среди «тихвинских осадных сидельцев» упоминаются со своими станицами Иван Алексеев, находившийся в ноябре 1612 г. в Угличе[13], и Третьяк Иванов сын Астраханец, у которого в феврале 1614 г. было «астараханских казаков 70 ч.». Хотя далекая Астрахань с 1605 по 1614 гг. оставалась во власти сторонников различных самозванцев, в Москве к 1613 г. находились юртовские татары и астраханские стрельцы — возможно, и казаки прибыли с ними на помощь ополчениям. Однозначно атаманами «тихвинских сидельцев» в начале 1614 г. называются Василий Неелов и Онтоп Колос: должно быть, они пришли на емену своим выбывшим из строя предшественникам из Первого или Второго ополчений.

Всего, таким образом, собралось не менее 15 станиц казаков — свыше полутора тысяч бойцов[14]. Одни отряды были конными, другие — пешими[15], е самым разнообразным снаряжением: известно, что в них состояло немало служилых татар и «поляков» (в основном. бывших тушинцев). Большинство из этих бойцов было вооружено «вогненным боем» (самопалами или «самострелами»), однако некоторые стремились приблизиться к нормам «дальней конной службы» дворянского войска: «одвуконь», «в саадаке»[16], с саблями и кошевыми холопами-чурами[17]. Реестр снаряжения, утраченного «войсковым казачьим есаулом» Тимофеем Сергеевым при его пленении под Смоленском 8 января 1614 г., прекрасно показывает, что одежда вольного казака могла быть подчеркнуто нетрадиционной — со многими элементами литовского, татарского или иного иноземного костюма, нередко пограбленного и даже снятого с бывших владельцев. В частности, в него входили «конь рыж пятнадцать рублев с полтиною, да самострел три рубля, да сабля два рубля… дылся черчата литовская[18], барашки под нею сряжены, дана три рубли; да шапка кумыкская[19] рубль… да девять золотых червонных, да денег пятнадцать рублев, да крест золотой»[20]. Православный крест изображали и на шелковых знаменах казачьих станиц. Как правило, он был вшивной, «осьмиконечный» (с тремя перекладинами), контрастного цвета с основным полем знамени.

Вместе с тем, к Прозоровскому отрядили и «природных» служилых людей, выживших в огне гражданской войны. Для помощи Пскову многочисленной конницы не требовалось, к тому же, большую часть дворян и детей боярских замосковных городов Государь направил против Заруцкого. В итоге, князь Семен получил в свое распоряжение помещиков из Новгородской земли, Кашина, Бежецкого Верха и захваченной поляками крепости Белой; среди пожалованных за оборону Тихвина упоминаются «углицкие татары Ахмаметь Ахманов со товарищи» (шесть чел.), что может говорить об участии в походе всей угличской корпорации. Дети боярские из Пошехонья и Романова, которые также не упоминаются в разрядах иных «служб» за апрель— сентябрь 1613 г.[21], скорее всего, остались на службе под Ярославлем. Среди будущих «тихвинцев» было и несколько служилых иноземцев — видимо, помещиков назначенных к Прозоровскому служилых «городов». В целом, численность замосковных корпораций полка превышала 300 человек (не считая какого-то числа белян), хотя выступить в поход смогла едва ли половина. Боевых холопов имели только воеводы и в лучшем случае несколько богатых дворян, кошевых же, как правило, приходилось по одному на несколько помещиков.

Данные о численности городовых служилых корпораций[22]

Из новгородских детей боярских в полк вошли участники Первого и Второго ополчений, «отъехавшие» в 1611–1613 гг. из владений Якоба Делагарди (в т. ч. с Л. А. Вельяминовым); среди них было немало ратников, которые за свои прежние боевые заслуги «были пущены в Четь» — т. е., наделены ежегодным жалованьем из московских финансовых приказов-«четвертей». В целом, документы содержат имена полусотни таких «четвертчиков», в основном из Бежецкой пятины[23] — иные новгородцы продолжали служить «Карлу Филиппу» (т. е., шведам), отъехали во Псков и Торжок, а в большинстве случав попросту отсиживались в поместьях или прятались по лесам. Скорее всего, новгородцы Бежецкой пятины, включая новокрещенов из татар, вливались в полк Прозоровского по пути. Кроме того, Михаил Федорович передал Прозоровскому бывших слуг своего отца, Филарета Никитича Романова — «детей боярских ростовского митрополита»; в 1604 г. их числилось 54 чел.[24], и в походе 1613 г. они составили заметный отряд, которому первым довелось пролить кровь за своего Государя.

Изображение русских охотников 1-й половины XVII в. Примерно так могли выглядеть  и  русские казаки Смутного времени

Подобно казакам, большинство этих воинов имело на вооружении «езжую» пищаль и саблю — луки сохранялись в основном у татар; защитное вооружение и в XVI столетии было достоянием лишь знатных всадников, а в ходе Смуты почти вся рать превратилась в «сермяжную», малоконную и нищую. Впрочем, дворяне, вошедшие в состав рати Пожарского, в 1611–1612 гг. были обеспечены небывало высоким жалованием — от 30 до 45 рублей, что позволило им обновить вооружение и конский состав. Эта выплата, месячные кормовые деньги и раздача новых поместий «за службы» создали благоприятный моральный климат в войске, удерживая его от мародерства на своей же земле — не случайно казаки Подмосковных таборов с завистью называли ратников Пожарского «богатими». Бежецкий сын боярский Леонтий Плещеев, который в 1613 г. по древнерусскому или по польскому обычаю бился копьем в конном строю, должен был иметь и крепкую броню — хороший шлем-шишак, а также бахтерец или юшман.

«Езжая» пищаль и пистоль с кремневыми замками. Начало XVII в.

Из помещиков удалось сформировать несколько конных сотен, выделявшихся не только хорошим снаряжением, но и более высокими нравственными качествами. На этих «природных государевых холопов» воеводы могли положиться в гораздо большей степени, чем па казаков (обоих ополчений), которые продолжали бесчинствовать и после выступления в поход: «Те казаки… едучи дорогою, по нашему указу кормы емлют, а сверху кормов воруют, проезжих всяких людей на дорогах и крестьян по селам и по деревням бьют и грабят, из животов (чтобы добыть имущество — Авт.) на пытках пытают и огнем жгут и ламают и до смерти побивают…». Узнав о преступлениях станичников в Подмосковье, Михаил Федорович даже прервал свое шествие к столице и оставался у Троице-Сергиева монастыря с 23 по 29 апреля — пока воеводы и сами атаманы и казаки не приняли мер к прекращению бесчинств[25].

Среди сотенных голов полка Прозоровского упоминаются Д. Е. Воейков и Л. Арцыбашев; кроме того, жалование «за головство» получили У. И. Лупандин, Ф.  Я. Коротнев и Б. А. Ефимьев. Под началом дворянских голов воеводы нередко объединяли и несколько казачьих станиц, посланных с отдельным заданием («в посылку»). Всего, с учетом вольных казаков, дворян и детей боярских и служилых татар, численность войска можно оценить примерно в две тысячи человек. По обычаю, все отряды были распределены между воеводами на два полка; из числа знатных дворян Прозоровский выделил к себе «для чести» нескольких «завоеводчиков» (ординарцев) и «голов» при Государевом знамени — если последнее было ему выдано.

Армия Якоба Делагарди[26]

Желание идти на Великий Новгород подогревалось у казаков известиями о крайней слабости там шведских войск — якобы, не более тысячи человек. Действительно, на протяжении почти всего 1612 г. основные силы шведов были сосредоточены вне новгородских стен, занимаясь осадой русских крепостей по северо-западной границе. Один за другим капитулировали на имя Карла Филиппа города Орехов, Ямы, Копорье, Гдов, Порхов и Ивангород. Здесь под началом Эверта Горна находилось не менее трех тысяч солдат, тогда как Делагарди, действительно, одно время располагал всего тысячей воинов — своими конной и пешей Лейб-кампаниями и полком Рейхенберга. Еще свыше полутора тысяч человек, в основном, финской пехоты, несли гарнизонную службу от Корелы и Выборга до Старой Руссы и Нарвы. Особо серьезные потери понесли шведы под Гдовом, в т. ч. из-за бунта шотландских и английских наемников полковника Коброна: его полк пришлось отвести в Финляндию для переформирования.

Между гем, с наступлением зимы, после взятия Ивангорода, Делагарди прервал боевые действия и отвел всю финскую кавалерию в Новгород, чтобы обезопасить его от возможного набега черкас, а затем, возможно, для собственного похода к Белоозеру или Устюжнс. Сказочно обогащавшийся за счет разорения некогда богатого Новгородского края, Делагарди тогда же отправил своих доверенных офицеров за море, в Германию и Францию — навербовать пехоту «за собственный счет» — и к началу лета рассчитывал на ее прибытие. Ведь очередная цель шведской короны — захват Пскова — требовала дополнительной подготовки, усиления пехоты и, желательно, летнего времени. Пока же неутомимый Горн довольствовался блокадой крепости.

Избрание на престол в Московском государстве Михаила Романова означало крах проектов молодого вельможи о династической унии России и Швеции. Скорое столкновение с основными силами московского войска стало реальной перспективой. Ввиду этого, Делагарди поспешил уже в марте 1613 г. обратиться за помощью к королю и, не удовлетворившись присылкой «плана» переброски подкреплений в Новгород (6 тысяч чел. только в первом эшелоне), направил самого Горна в Швецию и Финляндию для руководства сбором и отправкой новых формирований.

Шведские полки и роты армии Делагарди

Великий Новгород

Пехотный полк Рейхенберга — Веламссона. После назначения полковника наместником в Ладогу, полк принял его заместитель Якоб Веламссон. Две роты полка, сведенные в одну Лейб-кампанию Веламссона, состояли из шведов, жителей Морланда, две другие — из финнов Остерботтнии. С момента взятия Новгорода полк нес в нем гарнизонную службу ив 1613 г. насчитывал около 650 чел.

Пехотный Лейб-регимент главнокомандующего. Первоначально, с 1611 по июнь 1613 гг., существовала только лейб-кампания (livfanika) Делагарди, под началом Даниэля Хепбёрна, которая участвовала в штурме Новгорода. Хепбёрн на средства своего начальника нанял в Германии и Франции 700 солдат, которые прибыли в Новгород в конце июня 1613 г., составив уже целый полк. В мае 1613 г. их численность была следующей (см. табл.).

Пехотный Лейб-регимент Я. Делагарди

Финская конница. Вся кавалерия, находившаяся в распоряжении Делагарди до июля 1613 г., была с ним начиная с 1611 г., со штурма Новгорода. В 1612 г. большая часть ее сражалась в войсках Э. Горна, а затем была переброшена на восток. Роты или знамена (fana) финской конницы формально не объединялись в полки, хотя в 1612–1613 гг. один из ее ротмистров, Ф. Стрюйк, именуется в русских источниках полковником, а после его гибели финны действовали под общим командованием Роберта Мюра (Moor), которого шведский историк Ю. Видекинд именует «старшим квартирмейстером». В чине капитана Роберт участвовал еще в осаде Корслы в 1610 г., а затем, в 1611–1612 гг., возглавлял одну из рот полка С. Коброна. После бунта полка он становится ротмистром бывшей конной роты Р. Розенкранца, назначенного в Ладогу комендантом.

Финская конница ротмистра Р. Мюра

Надо сказать, что рота Ф. Стрюйка не упоминается в расписании на весну 1613 г.: этот ротмистр погиб в бою при Усть-реке; ее численность приведена по данным 1612 г. В любом случае, финская конница Делагарди превышала весной 1613 г. численность в 1000 человек.

Генерал Эверт Горн. Один из старших военачальников армии Я. Делагарди

Ладога

Гарнизон Ладоги составляли четыре розы финской пехоты (более 700 чел.), которая так же, как и кавалерия, не объединялась в полки. После сдачи «на имя Карда Филиппа» в городе остались стрельцы местного гарнизона; однако, ввиду их враждебного настроя они были выведены из каменной крепости (кремля), которую с сотней солдат занял капитан Зигфрид Ларссон. Только 50 стрельцам было позволено жить «в избушках близ вала», остальных же перевели на посад.

Порхов и Старая Русса

Помимо стрельцов, их занимали две роты финской пехоты, 200 человек, и рога французской конницы Бургиньона де Коробелла (110 коней), расположенная в Порхове. В начале июля в Старую Руссу, которой стали угрожать казаки, была направлена рота Юста Клодта из Лейб-регимента Делагарди, а также 100 финских всадников из рот Горна и Андерсона, которых затем отозвали под Тихвин.

Помимо перечисленных гарнизонов, входящие в подчинение Делагарди роты финской пехоты занимали Орехов (Нотебург), Корелу (Кексгольм), Выборг, Ниеншанц, Ям, Копорье, Нарву, Ивангород и Гдов — всего 14 рот (3250 чел.). В Финляндии же находилось еще три роты конницы (442 коня).

Подкрепления из Швеции и Финляндии

Пехотный полк Мёнихгофена. Характеризуется, как нидерландский, по поскольку армию Нидерландов составляли наемники преимущественно из протестантских государств Европы, это скорее говорит не о национальности воинов, а о том, что они были наняты с голландской службы — похоже, целым подразделением. Этому способствовало завершение, в 1609 г., войны Нидерландов с Испанией: уже к 1608 г. численность голландской пехота уменьшилась на 12 тысяч чел. И первым «покупателем» этих наемников стал шведский король. От вербовки отдельных рот в 1606–1607 гг. он перешел к целым полкам: есть известия о найме в 1608 г шотландского полка и французского в тысячу чел. (со швейцарцами и валлонами)[27] — после чего еще немало «солдат удачи» привез собой в 1609 г. вернувшийся с голландской службы Я. Делагарди.

Полк участвовал в неудачной для Швеции т. н. «Кальмарской войне» с Данией (1611–1613 гг.), а по окончании боевых действий, зимой 1612–1613 гг., его солдаты особенно отличились бесчинствами и убийствами на постое в Швеции, почему их и поспешили одними из первых выслать в Россию.

Впрочем, из-за неуплаты жалования и по другим причинам полк очень сильно сократился: сам полковник остался в Выборге со своей ротой, и дальнейший поход возглавил его подполковник. Перейдя границу Новгородской земли 20 июля, Беттиг (или Брутти, как его называет Видекинд), привел к Тихвину всего 900 солдат своего полка. Правда, при этом их подкрепляли кавалеристы Коброна.

Конные роты полка Самуэля Коброна. После бунта полка в 1612 г. его конные роты сосредоточились в Корельском уезде, откуда через Выборг прибыли в Ниен в июле 1613 г. К этому времени к двум шотландским ротам — Рутвена и Вакопа — прибавилась новая, Сазерлэнда. Она, скорее всего, также состояла из шотландцев, а также из англичан и, возможно, ирландцев.

20 июля эти роты присоединились к полку Мёнихгофена и двинулись на Тихвин.

Полки Делагарди, внешне схожие по организации, сильно различались вооружением и тактикой — особенно в пехоте. Национальная пехота представляла собой традиционные для Восточной Европы отряды стрелков, вооруженных легкими ружьями типа аркебуз. В это время фитильный замок у них активно заменялся на ударно-кремневый: перебои со снабжением нередко оставляли действующие части без фитиля. Роты шведов и финнов прекрасно подходили для гарнизонной службы и действий в лесистой местности, но были беззащитны перед гусарской конницей поляков. После ряда безуспешных попыток снарядить необходимое число пикинеров они приняли на вооружение рогатки, за которыми и оборонялись от кавалерии в открытом поле. Вообще, обучение и снаряжение пикинера требовало дополнительных усилий, а при осадах крепостей и в гарнизонах такие солдаты становились бездельниками. Наемная пехота представляла собой полки нидерландского образца, на одну треть состоящие из пикинеров, с мушкетерами, вооруженными фитильными мушкетами; благодаря этому, свежие полки Делагарди и Мёнихгофена все еще могли построиться в классические нидерландские батальоны из пикинеров и мушкетеров. Кроме того, наемники, прошедшие боевую школу Морица Оранского, были более способны к ведению осадных работ с использованием новейших эффективных методов и приспособлений.

Голландские мушкетер и пикенер, около 1608 г. Так могли выглядеть иностранные наемники Делагарди

Кавалерия, по указу 1609 г., должна была иметь на вооружении пистолеты, однако, судя по источникам, и карабины не были полностью отменены. Финская конница была нередко вооружена не шпагами, а саблями — подобно прочим восточноевропейским всадникам. Доспехи, должно быть, широко не использовались, ввиду сложностей с их приобретением; точно гак же и лосиные колеты, обычная одежда рейтар на Западе, в рядах шведов получили распространение не ранее 1630-х гг. Вместо этого и пехота, и конница носили суконную одежду, и сукно обязательно выдавалось в качестве жалования войскам. Причем, только иностранные либо отборные шведские части имели «одежду, приличную для солдата» — костюм западноевропейского покроя (как в Голландии и Германии): национальные же, в особенности финские, были одеты наподобие крестьян, в длинные куртки и штаны. И даже в середине XVII ст. вместо широкополых шляп в зимнее время многие пехотинцы носили опушенные мехом шапки (наподобие русских). Начальники финской кавалерии сильно нс отличались от своих подчиненных, и в 1635 г., по словам французского очевидца, более напоминали конюхов, чем офицеров[28].

Черкасы полковника Сидора

Озабоченный слабостью своих войск, Делагарди, при продлении перемирия с Гонсевским, предложил поступить к нему на службу «с грошей» (в наемники) отрядам черкас украинских казаков, недавно покинувших польскую службу из-за неуплаты жалования. В конце мая 1613 г. в погост на Белую прибыл целый полк полковника Сидора, сразу включившийся в боевые действия на стороне шведов.

Русские источники того времени называют черкас «литовскими людьми», и не думая уточнять, что украинские казаки также являлись православными христианами. Ситуацию довольно точно охарактеризовал исследователь запорожского казачества Д. И. Яворницкий: «Различие в исторической судьбе, различие в культуре, языке, костюме, общественном строе, отчасти в обрядностях веры сделали южноруссов, в особенности запорожских казаков, во многом несхожими с великороссами. И по внешним приемам, и по внутренним воззрениям южноруссы скорее имели сходство с поляками»[29]. Запорожские казаки воспринимались современниками как своеобразная часть ратных «польских и литовских людей». В Смуту число «запорожцев» резко возросло за счет украинской бедноты и разного сброда (т. н. «солдат удачи»): на призыв русских самозванцев, а затем и самого польского короля откликнулись десятки тысяч казаков (тогда как их «реестровая» численность равнялась шести тысячам). Желая «заслужить королевскую милость» и жалование, черкасы бились искусно и упорно, захватили несколько русских городов и жестоко расправились с их защитниками. За юды Смуты они выработали особые приемы борьбы с московскими крепостями — как путем внезапных нападений («изгона»), так и приступами с применением зажигательных веществ и т. н. «штюрмов» (установленных на телегах или санях срубов), из которых действовали меткие стрелки[30].

Личный состав черкасских полков был в то время довольно пестрым: кроме малороссов, «черкасскую службу» несли и белорусы, и мелкие шляхтичи из Литвы и Полыни, и вообще представители всех сословий Речи Посполитой. Большинство казаков исповедовало Православие, правда, не особо отличая его на бытовом уровне от униатства, но встречались и католики, и протестанты («ариане»), и мусульмане (в частности, из литовских татар); одного московского пленного запорожец несколько лет держал даже «в своей жидовской вере»[31] — впрочем, для православного человека это могла быть и какая-то ветвь протестантизма.

Запорожский казак XVII в.

Перемещаясь по просторам Восточной Европы верхом, черкасы в целом представляли собой «крепкую пехоту», вооруженную «вогненным боем». Многие брали с собой в поход жен и детей, а после удачною набега почти каждый заводил себе «чуру» или «пахолка» — пленного крестьянина или паренька, который выполнял за хозяина всю грязную бытовую работу. Соответственно, и боевая ценность этих подразделений не соответствовала их численности[32]. Так, в декабре 1612 г. три сотни полка К. Пясецкого включали 600 чел. с пахолками, «а бойца де в них оградного человек з двесте»[33]; через год на 1200 человек полков Сидора и Барышпольца приходилось «бойцев… триста человек с долгими пищалми на литовских бахматех» (степных боевых копях) остальные же имели саадаки или «пулгаки[34] малые», т. е. пистолеты[35].

Несколько тысяч черкас Наливайки летом 1612 г. присоединились к войску гетмана Ходкевича, которое шло выручать польский гарнизон Москвы, однако, судя по описанию боя с ратью Пожарского, особой помощи своим соратникам они не оказали. Зато йогом по приказу гетмана запорожцы двинулись на Русский Север, внезапным нападением разорили Вологду (22 сентября) и другие места; в декабре части из войска Наливайки приступали к Каргополю и Кириллову. Похоже, именно от них и отделились черкасы, перешедшие па службу к Делагарди. Согласно показаниям пленных «Сидоркова полку», под Москвой они входили в полк полковника Хвостовца, который весной 1613 г. откликнулся на призыв гетмана Гонсевского (тот пообещал казакам жалование) и пришел на службу к последнему под Торопец. Здесь черкасы Хвостовца и, видимо, других полков войска Наливайки стояли «на поле таборами недели с четыре», но «грошей» не дождались. Тогда «ис-под Торопца собралось их охочих людей тысячи с полторы, и выбрали себе полковником Сидорка», и «пошли было с Сидорком на чату. И к ним прислали немцы, чтобы шли к ним служить с грошей». Откликнувшись на призыв Делагарди, черкасы «шли все волостьми, не займуя городов, и к городом нс приступали нигде и изгоним не прихаживали» — пока не соединились со шведским походным войском.

Личность самого Сидора неизвестна, и даже имя его являлось одновременно прозвищем: «Сидор, а чей слывет — не знаю», — предупредил один из черкас недоумение дьяка на допросе в русском плену. Его полк, состоявший из 1500 черкас, не считая «чуров» (шведы оценивали его в 1500–2000 чел.), делился на 8 «прапоров» или сотен во главе с сотниками и есаулами. Каждая сотня, таким образом, состояла из двухсот бойцов, разделенных на десятки (среди черкас встречаются «десятники»). Внутри сотен существовали и иные подразделения: об одном «камчатом»[36] прапоре «Сидоркова полку», присланном в 1614 г. в Разрядный приказ, пленные сообщили, «что то знамя было черкашенина Ивана Князева, хаживал на чату, а с ним хаживало под тем знамянем человек с 60». Скорее всего, оно было трофеем одного из турецких походов запорожцев: выцветшее лазоревое полотнище, опушенное «рудо-желтой» камкой, несло на себе изображения «половины месяца» и четырех звезд того же контрастного цвета. Иные черкасские знамена, должно быть, имели более христианскую символику, почему два из них посчитали возможным взять для своих станиц атаманы Федор Бронников и Максим Чекушников (точнее, сменивший его Ермола Семенов)[37].

Литовская конница

Помимо запорожской «ездящей пехоты», с 1612 г. в составе шведско-новгородских войск действовала еще и настоящая польско-литовская конница — 300 поляков, литовцев и черкас, которые ушли от Ходкевича в 1611 г. по окончании ливонских кампаний — также из-за неуплаты заслуженного жалования. Делагарди не только стал выплачивать им «корм», активно используя в боевых действиях — эти литовцы стали получать от него поместья в Новгородской земле, выморочные или же изъятые у «изменников». По роду службы это были, скорее всего, и легковооруженные всадники («казаки»), и копейщики — «пятигорцы» и «гусары»: польско-литовская конница того времени состояла из этих бойцов почти в равной пропорции. Под Тихвином одну конную розу возглавлял ротмистр Холаим Иванов[38].

Новгородские дворяне, дети боярские и новокрещены

В марте 1613 г. в Новгороде была собрана сводная из представителей всех пятин сотня кн. Федора Черного-Оболенского, которая должна была принять участие в походе Эверта Горна в Старую Руссу — против возможных набегов черкас[39]. Через три месяца русские подданные шведского королевича были брошены и под стены Тихвина. Многих из них Делагарди искусно ввел в заблуждение, представив царя Михаила очередным безвольным ставленником казаков; от служилых людей требовалось делом показать верность Карлу Филиппу, прибытие которого в Выборг ожидалось со дня на день. Кстати, 7 августа, уже из Выборга, принц и сам потребовал «над теми воры-изменники, которые на Тихфине… поиск учинити»[40]. Дворяне и дети боярские (до 300 чел.) выступили в поход во главе с самим боярином кн. Одоевским. Среди них выделялся небольшой отряд новгородских новокрещенов — потомков казанских и иных татар, которых со времен Ивана Грозного русские цари селили в Новгороде. Вместе с тем, стрельцы, остававшиеся на службе Новгородского правительства, как правило, использовались лишь в гарнизонах — в их верности шведы испытывали большие сомнения.

Польский гусарский ротмистр 1-й четв. XVII в.

* * *

Итак, с обеих сторон воевали профессионалы с немалым боевым опытом; каждый отряд отличался своим особенным образом действий, но в целом ни один из них не выделялся каким-то превосходством, связанным с присущими только ему вооружением и тактикой. Зато великая разница существовала в моральном настрое войск. По образному выражению К. Ф. фон Клаузевица, на войне «физические явления подобны деревянной рукоятке, в то время как моральные представляют подлинный отточенный клинок, выкованный из благородного металла»[41]. Мало того, что армия Делагарди являла собой многоязычный сброд, выдающийся по разнообразию объединявшихся в ней конфессий (православные, униаты, католики и протестанты всевозможных типов) — это были подданные разных государей. Одни уже с большими сомнениями шли в бой за шведского кандидата на царский трон, другие верно служили Густаву Адольфу, а третьи, уйдя от польского короля к шведскому, с такой же легкостью были готовы вновь поменять сюзерена. Польских и западноевропейских наемников роднил общий моральный кодекс, в котором главной мотивацией честной службы выступало аккуратно выплачиваемое высокое жалование и богатая добыча.

Нельзя утверждать, что к корыстным целям не стремились и многие ратники князя Прозоровского. В 1613 г. русской рати было далеко до старого войска с его дисциплиной и стойкостью — ведь станичниками по большей части были недавние мирные жители, чуждые наследственным традициям государева служилого человека. Из обихода еще не вышли общие советы воевод со своими подчиненными, на которых вольные люди отстаивали свое мнение; принятое решение в обязательном порядке подтверждалось авторитетнейшими атаманами, а в состав гонцов за помощью и «сеунщиков» включались, наряду с дворянами, доверенные «от всего войска» казаки. В критические моменты битв воеводам приходилось взывать не к «чести» и «породе» былых царских ратников, а к ценностям, более присущим простым людям — чаще всего, напоминать о присяге Государю и прежней «службе» и вновь приводить к «крестному целованию» на верность своим сотоварищам и, в случае с обороной Тихвина — «Дому Пречистой Богородицы».

И все же, хотя сердца русских воинов страшно огрубели за годы братоубийственной войны, полные преступлений и предательств, в них уже зажглась великая вера в победу, выстраданная в последних боях на пепелище Москвы. Всех, от воевод до последних казаков царской рати, объединяла память о былом величии Московского царства и надежда на его возрождение — надежда, которая только что воплотилась в юном Государе Михаиле Феодоровиче Романове. Они верили, что с таким праведным царем, от истинного «царского корня» (т. е., родственником угасшей династии), можно вновь уповать на Божью помощь и «Государево счастие», чего русской рати не хватало со времен блаженной памяти Федора Иоанновича. Коренное различие в моральном состоянии противников, в конце концов, и определило исход Тихвинской эпопеи.

Первая победа царя Михаила Федоровича

Военные действия на Северо-Западе России в 1613 г.

«Война — область случайности… Недостоверность известий и предположений — постоянное вмешательство случайности — приводит к тому, что воюющий в действительности сталкивается с совершенно иным положением вещей, чем он ожидал»[42]. С этой жизненной аксиомой скоро пришлось столкнуться и князю Прозоровскому. Впрочем, именно поэтому главным наказом воеводе, традиционном для такого рода инструкций, было промышлять над неприятелем «прося у Бога милости, сколько Бог помощи подаст, и смотря по тамошнему делу» — иными словами, иметь в первую очередь «заботу о благочестии и справедливости и стремиться посредством этого снискать благоволение Бога, без чего невозможно успешно завершить ни одно начинание, даже если замысел кажется разумным, и невозможно одолеть врагов, даже если они признаются слабыми, потому что все находится в Провидении Божьем»[43].

Самовольный поход казаков Плещеева и битва на Удомле

В конце зимы 1613 г. — видимо, когда в городах стало совсем голодно, — нс менее 170 казаков ушли из своих станиц и двинулись в сторону Новгородской земли. Как уже отмечалось, подобное стремление проявилось в ту пору у значительной части вольных людей, Значительную долю в этом отряде составляли не старые заслуженные воины, справедливо ожидавшие наград и жалования от нового Государя, а всякий сброд. Таким был казак Смирной Иванов, чья судьба вообще характерна для эпохи Смуты. Холоп «служки» Троице-Сергиева монастыря[44], он попал в плен к «тушинцам» в 1608 г. при легендарной защите обители. В качестве слуги польских панов жил в Тушинском лагере, затем перебрался в Калугу, а к 1611 г. оказался уже в Новгороде, где некоторые поляки поступили на службу к шведам. Оттуда «Смирка» выехал в Москву с послом «Новгородского правительства» Л. Бутурлиным, а затем примкнул к казакам — к станице атамана Ивана Алексеева, расположенной в Угличе[45]. Возможно, что именно недавнее знакомство с поляками, шведами и новгородцами подвигло Смирного зимой 1613 г. присоединится к самовольному «походу за зипуном», а позже даже привело его к измене.

Стрельба из-за острожного тына

Достигнув Торжка, эти казаки предложили возглавить их самовольный поход «на немцев» сыну боярскому Леонтию Степановичу Плещееву. Представитель сильно размножившегося, а потому и несколько обедневшего знатного боярского рода Леонтий с товарищем только что прибыл в Торжок в надежде вступить во владение вновь пожалованными им в Бежецком Верхе поместьями, по встретил препятствие со стороны местною воеводы — «для того, что теми поместьями владел он сам». Прежде, в Смуту, Плещеев почти год находился в плену в Тушинском лагере[46], так что казаки, скорее всего, хорошо знали и его, и его родственников — воевод различных самозванцев. Леонтий принял их приглашение и 3 марта повел отряд на север, к занятой шведами Удомле — волости в Бежецкой пятине недалеко от границы с Новоторжским уездом.

Волость Удомля включала в себя несколько погостов (приходов, объединявших окрестные деревни), а также два небольших монастыря. Скорее всего, казаки укрепились на месте одного из них, омываемом с трех сторон водами озер Удомля и Песьво. При монастырях существовали дворы и «рядки», а озера были богаты рыбой, что давало возможность прокормиться, не нарушая казачьей заповеди па крестьянский труд. Как вольным людям, осаждавшим Москву, стало известно о выгодах этого места, может прояснить история этих земель.

После присоединения Новгородского государства к Москве Удомля, конфискованная у новгородского архиепископа, долгое время была «черной волостью», оброк с которой шел на содержание наместника. Однако, с отменой наместничеств (1556 г.) все эти земли пошли в поместную раздачу, причем значительную часть испомещенных составили астраханские татары и новокрещены: Иван Грозный активно использовал служилых татар в Ливонской войне 1558–1583 гг. Такая перемена нанесла жесточайший улар по местному населению волости, которая к концу войны практически запустела. Этому способствовала и частая смена личного состава помещиков, первая — при опричном погроме Новгорода (1570 г.), а вторая — в конце Ливонской войны. В 1583 г. после поражения от Стефана Батория и эвакуации русского населения «ливонских городов», на земли волости были переведены татары-новокрещены из-под Юрьева Ливонского и конные «говейские казаки»[47]. Последние представляли собой отряд вольных людей, которых в 1578–1579 гг. царские воеводы прибрали в гарнизон крепости Говье (Адзель, ныне пос. Гауйена в Латвии) нести конную службу за счет завоеванных деревень и денежного жалования[48]. Поскольку подобные «приборные» казаки и прочие разные люди старой службы, вообще, занимали видное место в станицах вольных людей Смутного времени, кто-то из них, по всей видимости, и привел ватагу Плещеева на Удомлю.

Русские пушкари в остроге

Должно быть, шведы не ожидали нападения: по словам Плещеева, новоторжцы давно уже «с немцами ссылались и всякими товары торговали без ведома бояр». Изгнав их из Удомли, казаки, по обычаю Подмосковных ополчений, соорудили полевое укрепление из вала и частокола («острожек») и принялись за «сбор кормов» и прочие привычные реквизиции «в пользу ратных людей». При всех мерах обороны, они явно не думали, что окажутся в эпицентре военных событий.

Первым озаботился прекращением разбоев и защитой крестьян новоторжский воевода, который известил московских бояр, что Плещеев бежал из Торжка, «прибрал к себе воров и стал в острошке в Новгороцком уезде… и крестьян грабят, и насильства чинят великие». Бояре уже 18 марта распорядились выслать на Удомлю карательный отряд — «дворян, и детей боярских, и стрельцов — а велели б» этих воров, «переимав, к себе привести» и посадить в тюрьму. Правда, положение Торжка был слишком опасным, чтобы ослабить гарнизон хоть на время, и станичники продолжали «приставничать» в окрестностях, «побивая», где можно, «немецких людей» еще больше месяца. В конце апреля князь Прозоровский, прослышав об отряде Плещеева, решил привлечь его к себе. С этой целью воевода направил к казакам, пожалуй, самого авторитетного и надежного атамана своей рати — Максима Чекушникова. Атаман успешно справился с поручением, причем на казачьем кругу ему пришлось действовать не только убеждением, но и угрозами: по словам Смирного Иванова, Максим вместе с казаком своей станицы Лёвкой Золотовым «силой» привели их отряд к присяге Михаилу Федоровичу[49].

Вскоре после этой присяги, если верить хронологии позднейшей челобитной Леонтия Плещеева, его острожек на Удомле был атакован войсками «неметцких воеводок Френцрука да Ирика Берса». В указанных военачальниках нетрудно узнать полковника Франса Стрюйка и Эрика Бёрьессона, командира личного корнета Делагарди. Их части уже в начале 1612 г. обосновались в Усгь-реке, приведя к присяге Карлу Филиппу окрестное население, а 25 февраля участвовали в разгроме полковника Наливайки при Боровичах[50]. В марте 1613 г. полковник Стрюйк во главе своего прежнего отряда отправился из Новгорода в поход «за Онег», но вынужден был повернуть к Удомле. Роты Стрюйка и Делагарди насчитывали 450 всадников — втрое больше, чем у Плещеева, — так что в ходе жестоких приступов казаки едва «отсиделись» в своем острожке от шведов. С приближением Прозоровского шведы были вынуждены отойти к Усть-реке, оставив в волости какой-то отряд для наблюдения за казаками[51]. Итак, весьма похоже, что планы Делагарди по продвижению на восток были сорваны неожиданным для всех появлением этой самовольной казачьей ватаги, привлекшей к себе направленный было «за Онег» отряд. С подходом царского войска Леонтий Плещеев был вынужден поступить под начало воеводы Прозоровского, хотя впоследствии он заносчиво писал, что это «князь Семен и Левонтей[52] сошлись со мною в Усть-реке»…

Битвы при Усть-реке и Никольском погосте

Князь Семен, присоединяя назначенных в его полк каюков и помещиков, двигался с 18 апреля из Ярославля через Кашин, Углич, Бежецкий Верх, Устюжну Железнопольскую и далее на запад. В начале мая субботним вечером, «яко мало зайти солнцу и вечеряти»[53], он достиг Усть-реки — волости Бежецкой пятины, более 100 верст к западу от Устюжны. Здесь царских ратников скрытно ожидали финские всадники Стрюйка, уже неплохо освоившие местность. Надо сказать, что в течение предыдущих десяти лет финские рейтары из дурной кавалерии немецкого образца переродились в неплохую конницу, способную бороться с легкими всадниками Восточной Европы. Если в 1600 г. они просто разбегались при виде польских гусар, то в 1609 г., под Тверью, решительной атакой разбили «три главные хоругви» поляков-«гушиицев»[54]. В последующие годы рейтары Делагарди приучились смело и решительно действовать против разного рода разорявших Новгородскую землю разбойников; как правило, они внезапно нападали на их стан, искусно пользуясь своей сплоченностью и дисциплиной. Так и теперь, на рассвете воскресного дня (видимо, 9 мая) финны вброд, «безбедно», перешли р. Уверь и обрушились на стан царских ратников со страшным кличем «Hakkau paalle!» («Кромсай на куски!»)[55]; удар пришелся на ростовских помещиков, которые, похоже, находились в ертоуле (отборном передовом отряде). Однако, на сей раз рейтары столкнулись не с черкасами или «тушинцами», а с порядочно устроенным войском: они уже торжествовали победу над митрополичьими детьми боярскими, как подоспели главные силы русской рати. В жестокой сече был изрублен сам Франс Стрюйк, а многие «немцы» попали в плен и были отправлены в Москву.

Западноевропейские рейтары ведут стрельбу «караколем»

Конные аребузиры начала XVII в.

Оставшиеся в живых бежали к Белой, но Прозоровский не стал их преследовать, не прояснив обстановки и нс зная местности. Судя по всему, целью царского воеводы был выход к Крестцам, где проходил главный тракт, соединявший Москву с Новгородом (через Бронницы), и откуда же лежал путь к Старой Руссе и Пскову. Для этого надо было выйти на большую дорогу к Крестцам от Тихвина, однако, шведы перекрыли ее, расположившись «в рядку на Белой» при переправе через р. Мету. Обход через Боровичи, если там и существовала другая переправа, тоже становился рискованным: над флангом и тылом нависало вражеское войско неизвестной еще численности, с сильной кавалерией, которая могла снова атаковать на переправе или на марше.

Именно поэтому князь Семен предпочел двинуться прямо к устью Белой, в чем ему неожиданно помогли «мужии новгородския с началными людми» — какой-то отряд местных помещиков, который глухой ночью после битвы прибыл к нему в стан. Те провели царское войско меж озер и болот к шведским позициям и указали удобное для «табора» место. Переправа через Мету находилась в устье реки Белой, в районе погостов Прокопьевского и Богородицкого (ныне Любытино) с селением-«рядком»; далее к востоку тихвинская дорога продолжалась вдоль р. Белой еще 15 км, до Никольского погоста в Шереховичах. Именно сюда и выдвинулся Прозоровский, выйдя к дороге немного поодаль от селения. Согласно шведским данным, произошло это около середины мая[56].

Русские позиции у Никольского летописец называет «табором», но по шведским данным, они были усилены тремя острожками из частокола. Возведение подобных укреплений — по образцу «блокгаузов» Морица Оранского— с 1609 г. было правилом для ратников Скопина-Шуйского, ас 1611 г. — и во всех «земских ратях». В походе за войском перевозились готовые колья, позволявшие быстро соорудить заграждение от вражеской конницы, после чего укрепление усиливалось рвами, валами и частоколами. Все эти приемы были перенесены из Нидерландов офицерами корпуса Делагарди[57], и теперь русские с большим успехом обернули их против своих недавних «учителей».

Поначалу ратники Прозоровского имели явное преимущество над противником, так что жаркие стычки, которые то и дело завязывались между «подъезщиками» обеих сторон, заканчивались, как правило, в их пользу. Вместе с тем, стало ясно, что шведские позиции им «нс по зубам», и они отказались от дальнейшего наступления, заняв выжидательную позицию. Именно тогда к царским воеводам прибыл сын боярский с грамотами от властей Тихвина с предложением сдать город «на Государево имя», и с этой целью на север пришлось срочно отправить четыреста лучших всадников.

В последние дни мая на подкрепление ведам неожиданно прибыли черкасы-волонтеры полковника Сидора, что вызвало воодушевление у врага. На рассвете передовой отряд «литвы» атаковал русские укрепления и даже ворвался в них, вызвав смятение в казачьем стане. Однако, воеводам удалось «устроить полки» и не только отбить атаку, по и самим перейти в наступление. В поле перед Шереховичами они столкнулись уже с главными силами противника, и завязалась «сеча злее первыя»; но и тут царские ратники одолели. Литве и немцам пришлось отойти уже к самой деревне, «у исходь» которой высился деревянный храм святителя Николая Чудотворца. Последний составлял ключ их обороны: «А на тоя поляне за храмом таим Николой стояше сила супротивная». Причем, часть немцев засела в самой церкви, открыв оттуда эффектную стрельбу по наступающей рати (похоже, прямо из алтаря — на восточную сторону). Столь бесцеремонное обращение солдат лютеран с храмом Божиим поразило даже видавших виды царских ратников. Придя в некоторое замешательство, они стали совещаться с воеводами: «Мнозии бо от мужей отрицаше убийству во храме бытии». Однако, Прозоровский и Вельяминов присоединились к мнению, что лучше уж биться, чем «от немцев разоряему и осквернену быти дому Божию», и начали новый приступ. Шведы, вынужденные оставить храм, подожгли его, что вызвало ярость у казачьей рати. К ночи противник был вынужден оставить селение.

Соединение щитов гуляй-города под прикрытием конных разъездов

Потери с обеих сторон были ужасны: «Яко стояше православное воинство на костех»[58]. Одной из причин успехов царской рати могли быть низкие качества запорожского войска, которые шведы поначалу переоценили. Однако после боя Прозоровский вновь оставил селение. Его самое пристальное внимание привлекали события, стремительно развивавшиеся в Тихвине.

Тихвинское восстание 25 мая 1613 г.

Тихвинский храм Успения Пресвятой Богородицы, основанный на месте явления в 1383 г. чудотворной Тихвинской иконы Божьей Матери, поначалу находился на пустом болотистом месте, известном как «волок па Тихвине» (река Тихвина или Тихвинка — приток реки Сясь, впадающей в Ладожское озеро); однако, в XVI веке церковь была отстроена в камне рачением великого князя Василия III (к 1515 г.), а после его паломничества в Тихвин в 1526 г., предпринятом Государем Московским с просьбой о даровании наследника, икона обрела известность общерусской святыни, особо почитаемой великокняжеской, а затем царской семьей. Вскоре Успенский погост превратился в значительный торгово-ремесленный центр Новгородской земли. В 1560 г. по указу Ивана Грозного здесь был основан монастырь, а каменный Успенский собор и монашеские келии окружены земляным валом с деревянным палисадом, тремя шатровыми башнями и «тайником», ведущим к реке. Посад Тихвина, из соображений благочестия, был перенесен на две версты к югу от монастыря. С этого времени город приобрел значение стратегически важной крепости, прикрывавшей северо-западные рубежи России со стороны Ладожского озера. Вскоре на другом берегу Тихвины, к северо-западу от «Большого» мужского монастыря, был основан женский монастырь Введения во храм Пресвятой Богородицы («Введенский» или «Малый»). К 1613 г. настоятельницей женской обители уже много лет являлась «старица царица Дарья Алексеевна», несчастная четвертая жена Ивана Грозного[59], почему монастырь еще назывался «Царицыным» — это название особенно предпочитали казаки Прозоровского. Впрочем, во время тихвинских событий насельницы перебрались в Устюжну Железнопольскую[60], подальше от шведской оккупации.

Наконечники начала XVII в.

После сдачи «на имя Карла Филиппа» в городах в знак «союза» шведов и новгородцев, продолжали действовать воеводы из новгородских дворян, особо преданных новой власти. Они начальствовали над местными русскими ратниками, но в своих полномочиях сильно ограничивались шведскими офицерами. В Тихвине русскую часть администрации представляли игумен Онуфрий — настоятель Успенского монастыря, которому и принадлежал Тихвинский посад, — и воевода Андрей Григорьевич Трусов. Последнему весной 1613 г. был подчинен сильный отряд ратных людей, собранный в Тихвине для поддержки шведского войска. Помимо местных помещиков — детей боярских Обонежской и Бежецкой пятин — в город были введены две сотни приказа ивангородских стрельцов головы Ивана Герасимовича Ушакова, под началом сотников Ивана Шипилова и Петра Уварова. Отряды городовых стрельцов Новгородской земли были сильно обескровлены и перемешаны в ходе долгой войны, и в число 200 пятидесятников, десятников и рядовых, помимо ивангородских, входили еще стрельцы из Ладоги и Орехова[61]. Гарнизон Ивангорода сдался на имя Карла Филиппа только 3 декабря 1612 г. из-за крайнего истощения, сражавшись со шведами более трех лет, и можно представить себе настрой выведенных из него стрельцов. Шведский комендант Йоханн Делакумбе («Иван Лакумбов» русской летописи) разместил своих солдат внутри укреплений Успенского монастыря-всего 120 чел. по русскому источнику или 60 по рапорту Делагарди королю[62].

Получив известие о приходе царского войска в Усть-реку, русские власти Тихвина задумали сдать ему город: волость находилась всего в 130 верстах от монастыря, и дорога туда была хорошо известна местным ремесленным и торговым людям[63]. Жители города активно вели борьбу против «тушинцев». а затем против шведов, участвуя в осаде Ладоги (1610 г.); и посад, и монастырь сильно пострадали после сдачи на имя королевича (в 1611–1612 гг.), так что каких-то оснований для приверженности новой власти у тихвинцев не было. Настоятель Успенского монастыря (который до 1611 г. фактически руководил борьбой местных жителей со шведами) довольно неожиданно встретил поддержку и у назначенного из Новгорода русского воеводы. Трусовы принадлежали к верхушке нов-I городских служилых людей «по отечеству», занимая видные места в войске и местной администрации. Василий Иванович (двоюродный брат воеводы), дворянин Водской пятины, бился во главе сотни новгородцев с Болотниковым под Тулой (1607 г.); Ларион и Богдан Трусовы упоминаются как головы «земских ратных людей» Каргополя и Белоозера (1609 г.)[64]. Сам Андрей Григорьевич, дворянин Обонежской пятины, до назначения в Тихвин числился воеводой в Устюжне. В «безгосударное время» Трусовы поначалу присягнули Карлу Филиппу и закрепились в первых рядах местной администрации: Василий Иванович был даже назначен главным судьей по сбору пошлин. Однако, известие об избрании на царство Михаила Романова изменило их дальнейшую судьбу. Дело в том, что и они, и их предки издавна состояли в каких-то тесных отношениях еще с Федором (Филаретом) Никитичем и даже с дедом Государя боярином Никитой Романовичем и хорошо помнили их «давную милость и взыскание». Предположительно, некоторые из Трусовых начинали службу в боярских свитах Захарьиных-Юрьевых[65].

Свою «службу» новому царю Трусовы начали единодушно, всем родом: если Василий Иванович вместе с дьяками воеводской приказной избы стали регулярно сообщать в Москву «тайные вести» о происходящем в Новгороде, то Андрей Григорьевич задумал передать в руки нового Государя Тихвин. В середине мая, узнав о приходе его полков к Усть-реке, он отправил к Прозоровскому своего подчиненного, новгородца Бежецкой пятины Микиту Кулибакина с несколькими грамотами — видимо, не только от воеводы, но и от игумена и иных тихвинцев. Микита с честью выполнил опасное поручение[66].

Прозоровский поспешил немедленно известить Государя об упорстве шведов под Усть-рекой и что «им во Псков от немецких людей пройти немочно, потому что стоят немецкие люди в Устретсцких волостях, в Удомленском погосте и в рядку на Белой». Сообщение о возможности занять Тихвин, скорее всего, было отправлено им устно, чтобы противник не смог перехватить эти сведения. В ответ царь изменил задание своим воеводам, поручив им уже не прорываться к Пскову, а атаковать шведов в Новгородской земле: «Идти на немецких людей в Устьретецкие волости и к Тихвину, и промышлять над немецкими людьми»[67] — одобрив, таким образом, замысел своего воеводы.

Шлемы русской поместной конницы XVI — 1-й половины XVII вв.

Однако, дело было слишком срочное и опасное для тихвинцев, так что князь Семен и не стал дожидаться этого ответа из Москвы[68], а немедленно снарядил в поход отборный конный отряд во главе со стряпчим Дмитрием Баимовичем Воейковым (дети боярские, казаки и служилые татары под началом Вейкова и Арцыбашева — по данным летописи, 400 чел.). Второму сотенному голове отряда, Леонтию Арцыбашеву, было поручено «тайным обычаем» пробраться в Тихвин, чтобы согласовать совместные действия. Для столь рискованного дела Прозоровский вновь выбрал наиболее подходящего человека: имея поместье в окрестностях монастыря, Леонтий хорошо знал его обитателей, а Андрею Трусову приходился давним сослуживцем, поскольку сам являлся видным дворянином Обонежской пятины[69].

Крестоцелование — присяга московских людей

В Тихвине Арцыбашев условился о восстании сразу после больших православных праздников — Дня Святой Троицы и Понедельника Святого Духа — во вторник (25 мая). По древнему русскому обычаю, договор скрепили крестным целованием: тихвинцы поклялись, что выступят против шведов, а Леонтий, от имени царского войска, — что ратные люди, в основном казаки, не причинят никакого вреда посадским людям. Надо отметить, что предстоящее дело в глазах обитателей Тихвина было связано с огромным риском. Все дни перед восстанием они «скорбели», боясь предательства, и к удивлению и насмешкам шведов провели в единодушной молитве вечер и ночь на вторник.

Сомнения тихвинцев чуть было не оправдались на следующий день. Когда на второй час после рассвета часть «немцев» была перебита и поймана на караулах, выяснилось, что полк Воейкова «замешкался». Только через час, как некое знамение, показались царские воины «от восточныя страны, от Московского государства» (т. с., на Московской дороге), что вселило в восставших уверенность в победе. Они открыли огонь из пушек по «светлице» внутри укреплений Успенского монастыря, где засел Делакумбе, и сломили упорство остатков его отряда. Сам «немецкий воевода» и еще несколько шведов были взяты в плен и отправлены в Москву, а город сдан голове царского отряда. Монахи во главе с настоятелем монастыря принесли благодарение перед чудотворной Тихвинской иконой Богоматери, и при стечении всего народа впервые прозвучали молитвы «о христолюбивом Царе и великом князе Михаиле Феодоровиче всея Русии, да подаст ему Господь Бог свыше победу на вся враги его»[70].

Набег шведов на тихвинский посад и последний бой в Усть-реке

Немедленно после занятия Тихвина царские ратники принялись за укрепление Успенского монастыря. Деревоземляные укрепления, устроенные еще при его основании, ко времени Смуты пришли в упадок. С 1610 г. деятельный игумен Иосиф силами посадских людей и монастырских крестьян восстановил острог и выкопал ров, а в мае 1613 г. новый глава обороны — Дмитрий Воейков — стал не только чистить ров и чинить острог, но и «рубить тарасы», т. е. возводить более мощную стену.

Крепостная стена, рубленая «в тарасы»

Вместе с тем, посад монастыря, отнесенный из соображений благочестия на две версты от его стен (к югу), остался беззащитным. Получив весть о событиях в Тихвине, ротмистр Роберт Мюр из устья р. Белой отправил сильный отряд для скорой мести его жителям. Летописец называет их «немецкими ратными людьми», гак что, скорее всего, это была финская конница: прибытие на шведскую службу запорожцев позволяло шведам несколько ослабить свои главные силы. На рассвете 5 июня противник «изгоном», т. е., внезапно ворвался в посад и начал избиение мирных жителей. Погибли тогда сотни людей, включая женщин и детей[71]. Ратники Воейкова выехали на вылазку и прогнали неприятеля, но то был только его передовой отряд: вечером с юга подошли оставшиеся части, и шведы снова заняли посад. На следующий день они начали жестокий приступ к монастырю, однако с большими потерями были отброшены. Надо сказать, что иноки монастыря сразу же стали деятельно участвовать в обороне: они непрерывно, всю ночь и день, служили молебны, перед вылазкой игумен ограждал воинов крестным знамением, а утром 8 июня «весь освященный собор» монастыря с молебным пением понес чудотворную икону Одигитрии по стенам. Уже вскоре стало видно, как противник спешно поджигает уцелевшие мирские и церковные постройки, явно готовясь уходить — и действительно, на рассвете следующего дня «осадные сидельцы», выйдя из острога, «не обретоша ни единаго супостата». Воейков поспешил сообщить обо всем случившемся Прозоровскому.

Между тем, от царского воеводы не укрылся уход значительной части шведов к Тихвину, почему на рассвете 4 июня он поспешил перейти в наступление из своих таборов. По красочному описанию летописи: «Паки полки христианския устремляются на противниц… и бысть паки сеча зля яко от восхода солнца и до вечера, и посрамлении быша супротивная и бегоша, силою бо Божию гонимыя от места того, и убита их православнии множество». Кстати, в этом сражении «с неметцкими и с литовскими людми» под Усть-рекой приняли участие и станичники Леонтия Плещеева, которые подошли накануне, причем сам Плещеев, согласно его послужному списку, «Государю служил, убил мужика» (т. е., неприятельского солдата)[72]. Трудно сказать, насколько велик был успех этой вылазки — главное, что поспешное отступление шведов от Тихвина в ночь на 9 июня могло быть вызвано известиями об этой битве. И тем не менее, для православных защитников монастыря неожиданное бегство противника явилось одним из первых чудес, явленных тогда от иконы Богоматери Тихвинской.

Первый сеунч нового царствования

По обычаям того времени, воеводы отправили к Государю гонцов с «сеунчем» — радостной вестью о победе. Такие гонцы — «сеунщики»— выбирались из отличившихся в битве знатных воинов, и государево пожалование «за сеунч» было в то же время чествованием этих героев. Известие о взятии Тихвина привезли Михаилу Федоровичу дети боярские, белянин Елизарий Васильевич Голохвастов (от Прозоровского) и новгородец Обонежской пятины Иван Парфеньевич Унковский (от Вельяминова).

Хотя Прозоровский успел предупредить Государя о возможности своего похода к Тихвину, столь быстрый успех явился в Москве полной неожиданностью. Войско из таких ненадежных ратников, коими считались вольные казаки, отправленное попросту для усиления псковского гарнизона, внезапно и без потерь овладело важным пунктом в Новгородской земле — городом, еще недавно занятым главными силами шведов и расположенным далеко в стороне от пути на Псков. Несомненно, благочестивый и набожный Михаил Федорович отнесся к этому событию как к знаку Божьей милости для своего царства и покровительства Пресвятой Богородицы: как сообщает летописец, с тех пор он «велию веру и любовь стяжа» к чудотворной Тихвинской иконе. «Радостная весть» из Тихвина предварила сообщения о победах царского войска в других концах страны — на литовском рубеже, под Псковом и на границах Дикого поля.

Вдохновителю восстания — Андрею Трусову — Михаил Федорович поспешил послать грамоту с «государевым жаловальным милостивым словом» за службу; он пожаловал и самого воеводу, и остальных бывших с ним дворян, велел им «быти к себе к Москве, видеть государевы очи» (т. е., удостоил личного приема). Похоже, такой же чести удостоился и игумен Успенского монастыря Онуфрий, который примял участие в торжествах венчания Михаила Федоровича на царство (11 июля 1613 г.). А 30 июля в Кремле состоялось первое массовое награждение за сеунчи: кроме Голохвастова и Унковского, были пожалованы деньгами сын боярский из Северской земли и шестеро служилых людей, «пригнавших» из-под Воронежа с известием о полном разгроме войск атамана Заруцкого[73]…

Две случайности изменили весной 1613 г. весь ход войны в Новгородской земле: самовольный уход на Удомлю казаков Леонтия Плещеева спровоцировал выступление шведского войска, которое успело преградить путь рати км. Прозоровского ко Пскову, назначение на воеводскую должность в Тихвине одного из рода Трусовых, имевших давние связи с Романовыми, позволило тихвинцам уничтожить шведский гарнизон и сдать город царскому войску. Закономерности этих событий, конечно, неявны и неочевидны. Однако, в целом, в эпоху крайнего религиозного напряжения, вызванного событиями Смуты начала XVII столетия, обстоятельства первой победы войска Михаила Федоровича явились для русских людей несомненным свидетельством его «Государева» ратного «счастия», а место этого успеха — новым знаком покровительства Московской державе самой Царицы Небесной.

Тихвинское осадное сидение

Известия от Воейкова о последних тихвинских событиях, а также разрешение Государя занять Тихвин основными силами, Прозоровский получил не позднее середины июня. В то же время выяснилось, что непосредственная угроза Пскову миновала: все наличные силы Делагарди были скованы в Усть-реке, и псковичи вскоре сами перешли в контрнаступление. Разорение же шведами Тихвина тем более необходимо было предотвратить ввиду высокого значения, которое играл монастырь и сама чудотворная икона Одигитрии в жизни предыдущей царской династии. Несомненно, у воеводы существовали и духовные мотивы спешить к Тихвину: в Смуту уже нс раз случалось, что русские люди не столько защищали стены православных обителей, сколько сами получали благодатную помощь от их небесных покровителей и «одоление на супостаты». Кстати, и сам Прозоровский со своим прежним полком базировался у Борисоглебова монастыря под Ростовым (в ноябре 1611 г.), где мог видеться с преподобным Иринархом — прозорливым монахом, чье благословение на брань весьма ценили князья М. В. Скопин-Шуйский и Д. М. Пожарский. В итоге, было принято решение занять Тихвин монастырь всеми силами царской рати — тем более, что и войска противника начали уходить из Белой к селу Грузине и далее на Тихвин.

Царская рать достигла тихвинского посада 24 июня, на Рождество Иоанна Предтечи. Для защиты большего, Успенского монастыря Прозоровский выделил особый гарнизон во главе со своим товарищем Леонтием Вельяминовым, войско разместил «па посаде, на многих местех», а сам с частью ратников стал возводить острог у Девичьего монастыря на северном берегу р. Тихвины. Судя по всему, он заложил какое-то грандиозное укрепление, постройка которого не была завершена даже через две недели.

Указанное расположение сил было обусловлено тем, что в царском войске было много всадников, и для выпаса коней использовались заливные луга в окрестностях Тихвина; большой же монастырь, окруженный болотами, в этом отношении был неудобен. Чтобы обеспечить ратников продовольствием, избежав при этом грабежа мирного населения, воеводы отправили по окрестностям самых надежных казаков. Лёвке Золотову из станицы Чекушникова выпало ехать «для казачьих кормов на погост па Пашу на Кожолу»[74] — в ту легендарную местность в 20 верстах к северу от монастыря, где, как он должен был знать, плывущая по воздуху икона Одигитрии явилась последний раз перед своей остановкой на Тихвине.

С присоединением тихвинцев общая численность полков Прозоровского могла возрасти до 2,5 тысяч человек[75]. Находившиеся в монастыре стрельцы, монастырские слуги, посадские и даточные люди отличались от казаков князя Семена более высоким ратным духом, а также знанием местности. Кроме того, царское войско продолжало усиливаться за счет местных помещиков, которые «складывали с себя крестное целование» шведскому королевичу и «отъезжали в полки к московским людям»: гак, «из Новагорода от немцев на Тихвину» выехал новокрещен Яков Иванович Бахтеев (его отец, крещеный казанский татарин, имел поместье на Удомле); к войску присоединились и другие «татары», как называли помещиков-новокрещенов местные крестьяне[76]. Ближайшим родственникам тихвинского воеводы Андрея Трусова пришлось наспех, бросив имущество и семьи, бежать из Новгорода от репрессий Делагарди — хотя Василий Трусов сумел сохранить свое положение и отъехал к Михаилу Федоровичу гораздо позже[77].

Вообще, события в Тихвине послужили сигналом для противников шведского владычества по всей Новгородской земле. Уже в июне служилые и посадские люди Гдова во главе с псковским торговым человеком Федором Федуловым подняли восстание, выбили шведов из крепости и взяли в плен их командира; подобные же события повторились и в Порхове, когда большая часть его гарнизона отправилась осаждать Тихвин — правда, там захватить цитадель восставшим не удалось[78].

Засыпная тыновая ограда

В силу этого вполне понятна та энергия, с которой Делагарди принялся за «наказание изменников». С наступлением лета началась переправка в Новгород из Швеции солдат, которые в 1611–12 гг. были наняты для войны с датчанами и остались без дела после заключения мира в январе 1613 г. За зиму 1612–13 гг. наемники стали невыносимыми в самом королевстве из-за требований жалования и насилий, чинимых над мирными жителями, но молодой король Густав Адольф решил не увольнять их со службы, а отправить в Россию — воевать с Московским государством или Польшей. Однако, вместо похода на Псков или «за Онег» долгожданные подкрепления приходилось направлять против восставших. Туда же направлялись солдаты, нанятые самим Делагарди для своего Лейб-регимента, а также «охотники»-черкасы. Собрав все эти части. Делагарди смог начать активные боевые действия против Тихвина уже в июне. В течение же последующих месяцев 1613 г. из Швеции морем через Нарву, а также сушей из Ливонии и Финляндии была переброшена вся армия Густава Адольфа: по шведским источникам, около 10 тысяч человек. Как обычно, подданные шведской короны (шведы, финны и немцы из Прибалтики) дополнялись в ней наемниками самых разных национальностей: немцами, валлонами, ирландцами, шотландцами, французами[79]. Передовая часть этой многоязычной рати также приняла участие в походе на Тихвин.

Бои под Девичьим монастырем

Введенский Тихвинский девичий монастырь (по плану 1678 г.)

Сборным пунктом шведских войск стало село Грузино, расположенное на р. Волхов в 120 верстах от Тихвина. Первоначально общее командование отрядом приняли Даниэль Хепбёрн и Роберт Мюр, и на первых порах он имел следующий состав:

• Лейб-регимент Делагарди (Д. Хепберн) 7 рот (922 чел.);

• финская кавалерия (Р. Мюр) 5 рот и 2 отряда (1032 коня);

• польская конница (Холаим и др.) несколько рот (ок. 300 коней);

• новгородские помещики (кн. Н. И. Одоевский) всего ок. 300 чел.;

• черкасы (Сидор) 8 сотен, 1500–2000 чел.

В общей сложности, уже первоначальную численность войска можно оценить не менее чем в четыре тысячи человек, поскольку, сверх указанных, в него вошли отдельные гарнизонные части из Порхова и, возможно, из Ладоги и самого Новгорода.

Впереди всех была направлена конница из финнов и литовцев, а также черкасы. Запорожцам запомнилось, что пришли они в окрестности монастырей «в Негров пост» — т. е., еще до 29 июня, почти одновременно с ратью Прозоровского. Первым делом «литовские люди» напали на ратников, собиравших продовольствие и фураж для тихвинского отряда: в частности, в Егорьевском погосте на Паше попал в плен к ротмистру Холаиму казак Лев Золотов. Мирных жителей окрестностей, не успевших спастись «в осаду», вражеские всадники просто секли саблями, где застанут, либо брали в полон; дворы их сжигались, та же участь постигла и древний «Беседный» монастырь, расположенный неподалеку. 29 июня произошел первый бой со вражеским авангардом уже под самим Тихвиным[80]. Узнав от «языков» приближении крупного вражеского войска, Прозоровский отправил к Государю старца Успенского монастыря Игнатия с просьбой о срочной присылке подкреплений[81].

В начале июля основные силы шведов, в сопровождении некоторого количества артиллерии, выступили к Тихвину. Прозоровский с большей частью своего отряда (до 2 тысяч чел.) встретил их в трех верстах от посада и К) июля принял неравный бой. Его войска были воодушевлены недавними победами на Белой и рвались в бой с уже знакомым противником. По-видимому, они рассчитывали на успех внезапной атаки, с опорой на засеку; или традиционный «обоз» — «гуляй-город». Однако, основу боевого порядка (кордебаталь) шведов составлял Лейб-регимент Делагарди, окруженный многочисленной кавалерией; русская конница была подавлена превосходством противника, а укрепления могли быть легко взяты или «разорваны» немецкой и запорожской пехотой. В итоге, царские полки, потеряв «множество много», нс смогли удержаться на сожженном посаде и едва отошли за р. Тихвину. Шведы отбили 5 знамен, которые с торжеством отправили в Выборг — к приезду королевича Карла Филиппа; заняв посад, они укрепились на нем острогом и вскоре открыли артиллерийский огонь через реку по русским позициям.

Князю Семену пришлось «сесть в осаду» в недостроенном «малом» остроге у Введенского («Царицына») монастыря. Однако, некоторые казаки, деморализованные поражением, не захотели садиться в осаду и ушли на восток, к Белоозеру: уже через несколько дней эта разбойная ватага захватила денежную казну, собранную местными крестьянами на содержание белозерских стрельцов и пушкарей[82].

Первое время бои сохраняли полевой характер: 15 июля, видимо, шведы переправились через Тихвину, а 1 августа должны были произвести первый мощный приступ к русским позициям[83]. При этом, орудийным обстрелом, в том числе брандскугелями, и частыми атаками они препятствовали царской рати завершить постройку укреплений. Одновременно черкасы попытали счастья под Успенским монастырем, сделав ночной приступ, по своему обычаю, «с огненными подметы и прочими кознодействы» — т. е., с возами, набитыми смолой и соломой и, возможно, «штюрмами». Вельяминов сумел со стен «большего острога» нанести противнику потери и отстоять укрепления. Оборона облегчалась тем, что шведы долго не могли блокировать Малый острог, и его защитники сохраняли прямое сообщение с Успенским монастырем (вдоль правого берега р. Тихвинки) и вообще с внешним миром. Поэтому многие из ратников, как Леонтий Плещеев, продолжали выходить на бой в конном строю.

После присоединения самовольного плещеевского отряда к рати Прозоровского Государь указал зачислить его казаков в воеводские полки (возможно, в станицу Ф. Бронникова, выделявшуюся в 1614 г. своей многочисленностью), а самого Плещеева, похоже, по просьбе влиятельных родственников, отозвал к Москве — тот, однако, остался при воеводах под предлогом ранения и начавшейся осады[84]. У Леонтия Степановича были свои счеты с противником — а точнее, с «литовскими людьми». Пятью годами раньше, во время осады Москвы «Тушинским вором», его семья направлялась из столицы в новгородское поместье — подальше от ужасов Смуты. Однако, по дороге на обоз Плещеевых напали черкасы, которые убили его брага Тимофея и дворовых людей, забрали с собой сестру, а мать бросили на дороге[85]. И теперь, под Тихвином, Леонтий раз за разом вызывал себе сопротивников из запорожского стана и «перед воеводы и перед полками с литовскими людьми бился на поединках». Потомок древнего боярского рода, Плещеев выезжал на бой по старинному обычаю: верхом на коне и с копьем, — поразил троих врагов на поединках и четверых во время общих схваток, потеряв двух лошадей и получив пулевую рану навылет[86].

Закрепившись у стен Царицына монастыря, шведы перешли уже непосредственно к осадным работам, которыми на первых порах руководил майор (overstevaktmastaren) полка Делагарди Арциан (или Арриан) Курц. Последний имел опыт подведения петард и минных работ при взятии Новгорода, при атаках Пскова и под другими русскими крепостями; Видекинд даже именует его командиром петардной роты. Орудия постепенно подводились как можно ближе к стенам под прикрытием плетеных туров и валов: вскоре такие батареи появились с юга и востока от русского острога. Отразив первый приступ (15 июля), ратники Прозоровского выдержали многодневную бомбардировку огненными ядрами из укреплений, поставленных уже с северной стороны от малого монастыря, и «отсиделись» во время второго большого штурма, который продолжался с утра до вечера (1 августа). Со времени печально знаменитой обороны Кром атаманом Лжедмитрия I Корелой (1604–1605 гг.), «осадное сидение» для вольных казаков было, что называется, «за обычай». Врывшись в землю и производя частые жестокие вылазки, они в то же время мастерски сооружали «слухи» — ямы и подземные ходы для противодействия возможным подкопам.

В первые дни августа к Тихвину подошли подкрепления из Швеции: голландский полк Мёнихгофена (4 роты, ок. 900 чел.), усиленный шотландской конницей Коброна (3 роты, 486 коней). Кроме того, Делагарди продолжал посылать туда более мелкие подкрепления: по показаниям пленных, в осаде приняла участие рота некоего «Каптемира» или «каптелима Вилима»[87], со «швейскими немцами» (шведами) в своем составе: в нем с оговорками можно узнать капитана Веламссона, командира Лейб-кампании полка Рейхенберга — единственной роты шведов, имевшейся до осени 1613 г. у Делагарди (340 чел.). Таким образом, численность осадного корпуса приблизилась к шести тысячам человек. В качестве заместителя Делагарди начальство над войском принял молодой талантливый подполковник полка Мёнихгофена Пауль Беттиг, недавно, на датской войне, произведенный в этот чин «благодаря своей предприимчивости».

Под его руководством 11 августа шведы перекопали шанцами дорогу к северу от Малою острога, полностью блокировав его. Этот успех противника, вкупе с приходом к нему сильного подкрепления и неизвестностью относительно собственной выручки, вверг многих русских ратников в уныние. В такой ситуации в царском войске нашлось несколько предателей. Летописец называет только некоего Гаврилку Смольянина, однако, по документам известны еще двое казаков — Кузьма Неворов из станицы Микиты Маматова (из бывших войск князя Трубецкого) и уже упомянутый выше Смирной Иванов (из отряда Плещеева). Активно участвуя в земляных и контрминных работах, они «выведали на Тифине слухи и всякие крепости», после чего переметнулись во вражеский стан. Смирка Иванов, видимо, сразу нашел давних знакомых в рядах польской роты Холаима; увидев среди слуг ротмистра пленного казака Лёвку Золотова, он «стал доводить» на него, что тот на Удомле склонил казаков Плещеева к присяге Михаилу Федоровичу. Ротмистру с трудом удалось спасти своего пленника от расправы.

По утверждению Прозоровского, «подвод» этих изменников помог «немцам» взять Царицын монастырь[88], но по данным и русской летописи, и шведской хроники, до третьего штурма дело не дошло. Само известие об измене столь осведомленных казаков вызвало в войске «мятеж велик»: одни казаки стали настаивать на немедленном отходе, другие же призывали держаться с воеводой до конца. Как бы то ни было, 17 августа гарнизон острога в смятении выступил в поле и двинулся на прорыв к Успенскому монастырю. Неожиданное наступление удалось, но в возникшей неразберихе войско Прозоровского понесло большие потери; в частности, шведы отбили у него небольшую пушку. В плен попали не только казаки, но и знатные дворяне: так, в руки к запорожцам угодил младший брат воеводы князь Матвей Прозоровский. Правда, достойно удивления, что и войско противника оказалось фактически обезглавлено: на поле боя пали подполковник Беттиг и майор Курц: видимо, готовя колонны к штурму, они оказались на северных шанцах во время внезапного наступления казаков. Похоже, тогда же погиб и лейтенант Маттс Якобсон Браксен, командир отряда финских всадников из бывшей роты Л. Андерсона (60 коней); он был похоронен 31 августа в Выборге, а остатки отряда раскассованы[89]. Командование должен был вновь принять подполковник Хепбёрн.

Русский стрелец XVII в.

Защита Успенского монастыря и поражение Сунбулова

Воины из отряда Вельяминова, оборонявшие Успенский монастырь, при виде разгрома своих товарищей поддались общей панике и стали седлать коней. Увидев это, другие ратники — пришедшие с князем Семеном или, быть может, старые защитники Тихвина (стрельцы и посадские люди) — напали на малодушных, стали «у них на конех седла розсекати и самих их грабити», не позволяя выйти за ворота. При их помощи воеводы, которые сами были «велми ужасни» от случившегося, сумели прекратить мятеж; затем, как не раз уже случалось в годы Смуты, вся рать принесла на кресте присягу: «На том, что у Пречистей Богородицы всем в дому померети заедино». В этот важный момент совет держался не только между начальниками, но и со «всем войском», и после крестного целования было решено отправить к Государю виновников самой первой победы — игумена Онуфрия (он недавно только прибыл из Москвы), Андрея Трусова и Дмитрия Воейкова, а также, по обычаям той эпохи, выборных «атаманов и казаков разных станиц».

Пара «шотландских» седельных пистолетов конца XVI в.

17 августа и началось то последнее, крайнее по своей напряженности противостояние, которое было воспринято «осадными сидельцами» как непрерывное проявление Небесного заступничества. Как сухо отметили об осаде большого монастыря авторы «Sverige krigen», «Оказалось, однако, что укрепления вокруг него — ров и двойной палисад — которые оборонялись 800 казаков, обладали слишком большой способностью к сопротивлению»[90]. Скорее всего, ратников оставалось все же раза в полтора — два больше, исходя из численности их станиц в начале 1614 г., так что в стенах острога сосредоточилось еще вполне боеспособное войско, которому по мере сил помогали сотни женщин и детей — сбежавшихся из окрестных селений и богомольцев. Духовенство ободряло всех крестными ходами и молебнами; многие «сидельцы», по давнему ратному обычаю, «держали обет к Соловецким чюдотворцом помолитца» — то есть, если останутся живы, совершить паломничество в Соловецкий монастырь[91]. Они защищали свою последнюю крепость с большим мужеством, отвечая вылазками на каждое новое «кознодейство» противника, будь то установка новых батарей или возведение иных укреплений. В частности, Плещеев вновь геройски сражался в конном строю с копьем 20 и 25 августа. В таких условиях противнику приходилось действовать с большой осторожностью: основной осадный лагерь (т. н. «Сиверскую крепость»), куда свезли почти вес орудия, они поставили напротив монастыря, оградившись от вылазок рекой[92]. Вообще, они настолько перекопали траншеями местность, что монашеской братии пришлось потом просить о пожаловании новых земель взамен утраченных угодий.

Тем временем, игумен Онуфрий со спутниками встретили вспомогательную рать всего в 80 верстах от монастыря. Это был полк Исая Никитича Сунбулова, составленный из нескольких казачьих станиц и служилых татар во главе со своими мурзами; по местническим соображениям, воевода вел их «к одному» князю Прозоровскому, без Вельяминова. Характерно, что Исай (или Исак) Сунбулов еще года два назад считался изменником «земского движения» и от имени королевича Владислава предводительствовал отрядом черкас на Рязанщине против Ляпунова и Пожарского. Однако в 1613 г. он присягнул Михаилу Федоровичу и без ущерба вернулся в состав Государева двора; давние его связи с казаками и некоторый авторитет в военном деле теперь должны были сослужить службу новому Государю. К несчастью, рать его была немногочисленной. В июле, когда поступила просьба о помощи из Тихвина, одно царское войско еще не вернулось из похода за Заруцким, а другое стали срочно формировать для снятия литовской угрозы Калуге и Можайску. «На проход на Тихвин на выручку» пришлось собирать разрозненные отряды, еще оставшиеся на севере: в одном из источников войско характеризуется как «Белозерская и вологодская сила, Аршин с казаки»[93]. Похоже, что важная роль в организации этой выручки принадлежала атаману Федору Аршину, станица которого оставалась в осажденном монастыре. Из Москвы Сунбулов должен был привести станицы, которые еще в конце июня собирались самовольно пойти к Тихвину[94]. Выступление войска произошло в начале августа.

«Исаев полк Сунбулова» в начале 1614 г.

С учетом того, что в таблице перечислены не все атаманы, находившиеся с Сунбуловым в Веине остроге, полк изначально насчитывал не менее 12 станиц, численностью до 1500 казаков, что точно подтверждается шведскими разведывательными данными[95].

Узнав, что войска, к которым они идут на помощь, 17 августа были наголову разгромлены, ратники Сунбулова пали духом и продолжили поход в большом расстройстве. Их неуверенность основывалась нс только на численной слабости отряда, но и низком качестве вооружения. Па исходе Смуты полное отсутствие доспехов, нехватка «добрых» боевых коней и необходимого оружия делало русских ратников, в особенности татар и казаков, практически бессильными в чистом поле против своих западных противников. Чтобы избежать открытых столкновений, знаменитый полководец князь Михаил Скопин-Шуйский еще в 1609 г. разработал особый способ походного марша «с большим береженьем»: пока основные силы под защитой укреплений готовились к переходу, вперед отправлялись особо доверенные дворяне, которые тщательно выбирали выгодное место для следующего стана, а затем ставили привезенные с собой надолбы (тын и рогатки) и укреплялись «совсем накрепко».

Только после этого остальные ратники выходили в путь под обязательным прикрытием разъездов, с тем, чтобы как можно скорее добраться до нового подготовленного к обороне места («острожка»)[96]. Таким же образом стал продвигаться к Тихвину из Устюжны и отряд Сунбулова.

В конце августа, выиграв стычку с вражескими разъездами, его казаки «пришли на Турково», в 5 верстах от Тихвина, и стали готовить очередное укрепление. Но на беду, и среди них нашелся изменник — некий Федька Переславец, хорошо осведомленный о положении своих станиц (шведы сообщают, что это был курьер), который попал к «немцам» и «поведа им все по ряду про Государевых людей». Надо сказать, что, не смотря на потери, шведское войско представляло собой грозную силу: сверх двух тысяч солдат, осаду обеспечивало две тысячи конницы и столько же черкас (к последним недавно подошло значительное подкрепление). Почти очистив остроги на посаде и при малом монастыре и отведя осадный корпус в Сиверскую крепость, шведы бросили всех своих всадников против Сунбулова.

«Немцы» и запорожцы воспользовались тем, что царское войско оказалось разделенным между несколькими «острожками», и 28 августа разгромили его по частям — в незаконченных укреплениях и по дороге к ним. Многие ратники погибли и попали в плен (среди пленных оказался и игумен Онуфрий), а остальные бросились в реку и спаслись в укреплении за 15 верст от Тихвина; в качестве трофеев, по заявлению Видскинда, шведам досталось 22 русских знамени[97]. Сунбулову ничего не оставалось, как отвести свое упавшее духом войско на Валдай, где казаки укрепились острогом и, по своему обычаю, стали разорять окрестности.

С торжеством вернулись враги в прежний свой лагерь, но здесь их ждало разочарование. Еще накануне, когда тихвинцы заметили подготовку к выступлению против Сунбулова, шведам пришлось временно прервать осаду и отвести войска к укреплениям. Прозоровский умело воспользовался этим, и 28 числа его ратники, пройдя узким путем среди болот на юг от крепости, внезапно атаковали и сожгли вражеские остроги на посаде и у Девичьего монастыря, рассеяв занимавшие их отряды и захватив три пушки (в том числе одну потерянную 17 августа). Блокада в тот день была практически снята, поскольку атаман Иван Микулин смог отправиться в Москву[98] — сообщить о состоянии полка и передать сведения от «языков», — а несколько новокрещенов уехали в свои дальние деревни. Впрочем, главные осадные средства противника, собранные в Сиверской крепости, уцелели, а сама она осталась неприступной: возможно, именно под ней пострадал Леонтий Плещеев, который «Государю служил, убил немчина копьем», однако в конце боя был тяжело ранен двумя пулями в ногу и выбыл из строя до конца осады. Один из служилых татар привел с собой «языка», от которого воеводы узнали о ведущемся к острогу со стороны Северской крепости подкопе[99]. В общем, когда окрыленные победой шведы и черкасы, показав осадным сидельцам пленного игумена, прокричали, что надеяться больше не на что, и предложили сдаться, им ответили сначала бранью, а затем стрельбой.

Тихвинский Успенский монастырь в 1678 г.

Однако, вскоре положение тихвинцев резко ухудшилось. Пока шведы вели новый подкоп, черкасы вновь, в ночь на 7 сентября, попытались поджечь острог с помощью своих «приметов». Осаждавшие отбивались уже камнями: боеприпасы были на исходе. Следующей ночью шведы поставили осадные туры вблизи западных стен города — на расстоянии броска камня, а затем стали валить высокий вал для обстрела внутреннего пространства острога. Казалось, что последние дни обороны уже сочтены: после вражеского приступа, потеряв всякую надежду на успех, изменили Государю казак Тяпка и сын боярский Ростовского митрополита Мурат Пересветов. Последний донес, что в крепости кончается и продовольствие, и порох.

В этих условиях осадные сидельцы обратились к последнему средству спасения русских людей той эпохи — к покаянию. Если уже в Древней Руси военные неудачи и прочие бедствия воспринимались как наказания за собственные грехи, то ратная история царского периода знает примеры вполне практических мер религиозно-нравственного характера для «отвращения от себя гнева Божия» и исправления ситуации. Так, причинами поражений царских войск и мятежа в Казани зимой 1551–1552 гг. митрополит Макарий назвал безнравственное поведение самих русских ратников и призвал их немедленно исправиться под угрозой царской опалы и отлучения от церкви[100]. Через полвека царь Василий Иванович и патриарх Гермоген призвали защитников Москвы от болотниковцев к посту и покаянию (ноябрь 1606 г.). Точно также и в 1611–1612 гг. строжайший трехдневный пост соблюдали земские ратники и вообще все православные, которые находились в Подмосковных таборах и осаждали поляков в Москве: «Был пост три дня и три ночи, не только что старые и юные, но и младенцам, которые у сосцов материнских, не давали есть, так что многие младенцы помирали с того поста». Нередко осадные сидельцы вспоминали и такой благочестивый обычай, как постройка обетной «обыденной» церкви: к примеру, в Троице-Сергиевом монастыре освещение престола во имя Николая Чудотворца в Успенском соборе повлекло за собой прекращение цинги (1609 г.)[101].

Согласно летописной повести, в критический момент осады некая «боголюбивая жена Иулиания» передала воеводам грозное предупреждение Пресвятой Богородицы о скорой гибели монастыря, если святое место, паперть Успенского собора, не будет очищена от скопившихся там беженцев, которые во время долгого нахождения в осаде не гнушались «многого блужения и поганства». Ясности ради отметим, что паперть этого храма была расположена вдоль всего западного фасада и представляла собой крытое одноэтажное помещение с каменными сводами — т. е., фактически являлась продолжением церковного здания. Видимо, гам и нашли приют не только беженцы, но и многочисленные «невенчальные жены» вольных казаков, сопровождавшие их в походах[102]. Ужаснувшись пророчеству, ратные люди по инициативе самого князя Прозоровского немедленно освободили паперть от всех «бездельных людей, мужчин и женщин», выслав их к острогу для крепостных работ, а затем «своими руками» отгребли навоз и сор от церкви, вычистили совершенно паперть и установили вокруг нес временные заграждения, чтобы больше никто возле стен собора не ночевал. «И оттоле нача милость Божия быти и Пречистые Богородицы всем православным христианом», — заключает летопись.

Вся первая половина сентября оказалась отмечена для шведского войска чередой неудач, на первый взгляд даже мало связанных с деятельностью осажденных. Ярким примером можно считать неудачу с подкопом под крепость — в подземной галерее, подведенной под стены, шведам не удалось поджечь заложенный для взрыва порох (авторы «Sverige krigen» сетуют на неумение минеров после гибели майора Курца…). Посчитав, что этого им не позволяет сделать затхлый воздух из-за большой протяженности хода, минеры стали рыть «более короткий» ход под ворота. Но «язык», взятый 28 августа, сообщил о подкопе, и осажденные сумели принять контрмеры: в углубленных «слухах» поставили бубны для лучшей акустики, стали копать рвы и вбивать во дно сваи. Одновременно позади первой стены с помощью мирных жителей началось возведение второго острога. В итоге, осадным сидельцам удалось обнаружить подкоп и разрушить его, подведя встречный ход.

Затягивание осады имело для разноплеменной рати Делагарди фатальные последствия. Началось все с черкас, в стан которых после взятия «Нижнего» (Девичьего) монастыря, где-то около 25 августа, прибыл новый полк «охотников». Им командовал полковник Барышполец, бывший сотник полка Трофимова из войска Наливайки, находившийся летом 1613 г. под Смоленском. Полковник Сидор написал этим черкасам о сходе, и на его призыв откликнулось 600 человек, организованных в четыре «прапора» (сотни). Их путь лежал сначала за Волгу мимо Осташкова, от которого они были отбиты (при попытке ворваться изгоном), а затем «большой дорогой на Волдай», откуда уже напрямую к Тихвину. Черкасы Барышпольца могли принять участие в разгроме Сунбулова (они стояли под Тихвином 10–14 дней), но окончательно выяснив, что «немцы грошей заслуженных не дадут», вместе с сотоварищами начали уходить из стана. В этом видна чисто польская привычка отслуживать «четверть»: по истечении трех месяцев или четверти года, не получив положенных денег, наемники со спокойной совестью и без всякой вражды покидали лагерь, больше не интересуясь дальнейшим ходом событий[103]. Уже после боя 28 августа около 300 человек «литвы и черкас» самовольно пошли «воевать Белозерские места», а 12 сентября, после последнего неудачного штурма, оба черкасских полковника заявили о своем отказе от дальнейшей службы и увели своих людей на Вытегру — «для корму и опочиву»[104].

Потеря подполковника Беттига и майора Курца, ответственных за дисциплину в своих полках, гибель ротмистра финского «Дворянского знамени» К. Хансеона, ранение боярина кн. Н. И. Одоевского и многих других начальных людей вызвали падение дисциплины в остальных частях. Полк Мёнихгофа настолько небрежно стал вести себя при осадных работах, что во время одной вылазки гарнизона потерял разом около 200 человек; после этого, около 10 сентября, он взбунтовался «из-за неправильной выплаты жалования» и покинул позиции практически в полном составе, за исключением какой-то полусотни солдат. Дезорганизованная толпа, увлекая с собой командиров, двинулась к границам Финляндии, грабя все на своем пути[105]. Большие потери понесли и другие части: так, из 300 коней в польской коннице осталось всего 60, а из более чем тысячи финской — всего 900, не смотря на подходившие летом подкрепления. Что касается новгородских помещиков, то вряд ли к концу осады их отряд представлял собой сколь-нибудь значимую единицу. В итоге, после ухода голландцев и черкас остатки шведских войск сосредоточились в «Сиверской крепости» и в остроге у Девичьего монастыря.

Вылазка 14 сентября и снятие осады Тихвина

Развязка событий оказалась стремительной, неожиданной и, по мнению всех тихвинцев, несомненно чудесной. Упорство осажденных и уход половины собственного войска, вкупе с наступлением холодной осени и известиями о приближении новых русских полков, привели шведское командование к решению о снятии осады, о чем Делагарди написал королю 14 или 17 сентября[106]. Подробности этого плана не известны, но подготовка к отходу и общее положение дел не могли укрыться от русских воевод, и в ночь на 14 сентября, перед славным праздником Воздвижения Честнаго Креста Господня[107], они произвели мощную вылазку за р. Тихвинку, на основной осадный лагерь. Ратники захват или там несколько пушек и барабанов и привели с собой языков. Тем временем, по обычному монастырскому порядку, началось заутреннее пение, во время которого соловецкий слуга Мартемьян Поспел-Гора удостоился видения Пресвятой Ботродицы и святых Николая Чудотворца, Варлаама Хутынского и Зосимы Соловецкого. Из его слов следовало, что святитель Николай передал ему повеление Божьей Матери «без сомнения на немецкия люди, и на дворы и на туры их изыти на выласку, чтоб с порогу моего свиней срыли».

Конечно, настрой победного православного праздника и слух о чудесном видении должны были воодушевить «осадных сидельцев», но вряд ли это был единственный мотив их действий. Прекращение штурмов, ослабление обстрела, резкое ослабление противника и подготовка к уходу были видны со стен города, и в настроении тихвинцев произошел общий перелом. Воеводы также имели более основательные и «земные» мотивы для своих действий, нежели видение — более того, в той напряженной ситуации они были просто обязаны сохранять трезвость. Однако, и по всем правилам военного искусства, обстановка сворачивания осадного лагеря — это самый удачный момент для вылазки и нанесения противнику серьезных потерь. В этом положении Прозоровский решил в полной мере воспользоваться подъемом духа своих подчиненных.

В Успенском монастыре закончилась литургия, и под колокольный звон духовенство с богомольцами совершили молебен перед чудотворной Тихвинской иконой за царя Михаила Федоровича и о победе над врагом. В шестом часу дня (т. е., после полудня) все «осадные сидельцы» от мала до велика сосредоточились во рву крепости, призвали на помощь Богородицу и двинулись на приступ осадных позиций шведов. Вначале они овладели «турами» вокруг крепости, «без остатка» перебив их защитников: предание со слов пленных сообщает, что те при начале вылазки «тмою покровени быша» и нс смогли организовать сопротивления. Отразив слабую контратаку противника, тихвинцы на его плечах захватили саму Северскую крепость. Здесь в их руки попала вся осадная артиллерия, а также «знамена и языки многие». Арьергард шведов был «побит наголову»; остатки его откатились к острогу у Введенского монастыря, а царские ратники, разрушив и срыв батареи, землянки и подкопные рвы, с торжеством вернулись в город.

На следующий день Прозоровский потревожил шведов внезапным нападением у «малого острога», после чего его полки вышли «в поле» и простояли до конца дня на виду у неприятеля, не вступая в бой. Тем не менее, летописная повесть вспоминает о большом смятении, в котором шведы уничтожали остатки своего осадного лагеря: разные отряды схватились между собой, приняв друг друга за русских; говорят, их устрашило видение русского подкрепления в виде конного отряда с пятью сияющими знаменами[108]. Согласно сеунчу Прозоровского, эти «достальные немногие утеклецы побежали розными дорогами, не займуя Великого Новагорода, к Невскому устью»; позже подтвердилось, что шведы «Каптемира», действительно, ушли из-под Тихвина в Ладогу[109]. От внимания тихвинцев не могло укрыться, что бегство противника произошло на память святого воина-мученика Никиты — но прозванию «Бесогон».

Военные действия в 1614 г.

Подсчитав потери и трофеи, князь Семен отправил с донесением о победе особо отличившихся воинов — детей боярских, новгородца Угрима Ивановича Лупандина и белянина Ондреяна Львовича Койсарова, а также вышедшего из плена есаула Федора Горецкого и казака Петра Кувшинова. Эти сеунщики не застали царя в Москве: Михаил Федорович, возобновляя по примеру прежних московских Государей обычай ежегодных богомолий к мощам Сергия Радонежского, отправился в свой первый «Сергиевский поход» ко дню памяти преподобного 25 сентября. Гонцы погнали следом, и 24 числа прямо перед самым монастырем, в селе Воздвиженском[110], обрадовали царя своей победной вестью. Получив такой драгоценный подарок от великого чудотворца, Михаил Федорович смог уже вечером принести благодарственные молитвы за победу и избавление Тихвина монастыря в стенах прославленной Троице-Сергиевой обители.

Пехотные каски-«морионы». Конец XVI–XVII вв.

Сеунщики Прозоровского были пожалованы по-царски: мехами (по «сороку» куниц), шелками (по 8 аршин камки) и ценными сосудами (ковшом и чаркой) — не считая положенных придан к окладам[111]; казаки же получили но «портищу» сукна[112], как впоследствии прочие их сотоварищи — «тихвинские сидельцы». По примеру прежних царей, Михаил Федорович послал ратникам Прозоровского наградные «золотые» — подобие привычных для нас боевых медалей. В столичные приказы были отданы распоряжения, каким образом жаловать в дальнейшем рядовых участников героической обороны, а но всем городам разосланы грамоты с извещением о победе.

«Тихвинские сидельцы» в боях 1613–1614 гг. и завершение русско-шведской войны

Тихвинские сеунщики в столице оказались в настоящем круговороте событий, связанных со службой их полка. В связи с возвращением главного войска из степи, после разгрома Заруцкого, война за «Государевы вотчины» — Великий Новгород и Смоленск — вступила в решающую фазу. Почти сразу после Сунбулова к Тихвину направились дворяне, дети боярские и татары «розных городов» под командой воеводы Федора Плещеева; известие о победе Прозоровского застало их в Устюжне. В конце августа «государева служба в Новгород» была сказана боярину кн. Дмитрию Трубецкому — давнему предводителю казаков Первою ополчения. Вместе с ним и воеводой кн. Д. И. Мезецким с сентября в Торжке собирались 4500 ратных людей, включая 1045 казаков (11 станиц); впрочем, мобилизация разоренных войной помещиков затянулась, и поход пришлось отложить до следующего года. Наконец, в сентябре в Новгородскую землю был направлен воевода Андрей Палицын, также в прошлом видный предводитель казаков-«тушинцев»; новгородские помещики и казаки четырех станиц его полка возвели под Старой Руссой известный в недалеком будущем Рамышевский острог[113].

Прозоровский и Вельяминов сдали командование над своими полками Федору Плещееву и в декабре вернулись в Москву, где были щедро награждены Государем: каждый получил по дорогому серебряному, позолоченному кубку «немецкой работы» и по роскошной шубе[114], не считая придан к поместным и денежным окладам. Из казаков «тихвинских сидельцев» был сформирован отряд под командой головы Ильи Наумова для следования «в сход» к боярину Трубецкому; на смену им к Тихвину был прислан полк Ба-рай-мурзы Алеевича Кутумова — 200 татар-«казаков» самого ногайского мурзы, испомещенных в Романовском уезде, и с 700 вольных людей, в основном, бывших «сунбуловских казаков». Уже в ноябре казаки обоих пожов начали набеги за Волхов и блокировали Ладогу, а иные направились в Заонежские уезды на Корелу и Олонецкий погост.

Уходить из-под Тихвина на зиму казаки Наумова не пожелали, и эта задержка привела их к еще одной громкой победе. В конце января 1614 г. появились известия о возвращении из Поморья крупного черкасского войска — тех самых полков Сидора и Барышпольца, что после Тихвина по совету Делагарди ходили в набег на Холмогоры. Отбитые ото всех острогов и «несолоно хлебавши», пришли запорожские казаки на Олонец, намереваясь вновь поступить на службу к шведам. Однако, «тихвинские сидельцы» и Барай-мурза действовали молниеносно. Они соединили свои силы (всего около 1800 казаков и татар) и внезапно атаковали черкас, у которых, усталых и обносившихся, из 1500 чел. оставалось всего с 300 «конных добрых». Едва всполошенные подъездчики по тревоге подняли лагерь, на их плечах, за два часа до рассвета 6 февраля, нагрянули «Государевы ратные люди…, конные пошли прямо на них, а с сторон обошли лыжники». Сотни запорожцев, не имевших возможности бежать, были взяты в плен, другие посечены в многоверстном преследовании; впрочем, казни подверглись и почти все пленники, одни в Заонежье, а другие, после допроса, — в Москве[115].

Остатки черкас, около 700 человек, в 1614 г. еще послужили шведам под Бронницами, но вскоре окончательно покинули их ряды. В марте 1615 г. полковник Сидор Острожский, заменивший погибшего в прошлом зимнем походе Сидора, склонился на увещевания русских казаков и выехал со всем своим полком «на царское имя». Государь пожаловал черкас за этот выезд, но затем предусмотрительно отправил их в Поволжские города, где Острожский влился в ряды казанских служилых иноземцев, а его подчиненные были разделены и поселены в многочисленных местных гарнизонах[116]. Таким образом, большая часть запорожцев, оставшихся в живых после боев 1613–1614 гг., в конце концов оказалась на царской службе.

После победы под Олонцом большинство «тихвинских сидельцев», узнав о голоде в окрестностях Тихвина, покинули своих голов и воевод и отправились «кормиться» в Заонежье, Белоозеро и даже в Кемь, еще мало разоренные войной. Только часть «казаков разных станиц» во главе со старым атаманом полка кн. Прозоровского Иваном Микулиным сразу присоединилась к ратникам Трубецкого. Прочие же тихвинские атаманы и казаки, Ми кита Маматов со товарищи, вернулись па службу в тот же полк только в конце мая 1614 г., проведя зиму на севере. Можно констатировать, что с этого времени особое войско «тихвинских осадных сидельцев» прекратило свое существование.

Тихвинские события 1613 г. стали переломным пунктом в ходе борьбы со шведской интервенцией. В стратегическом плане, овладение Успенским монастырем открыло доступ во внутренние районы Новгородской земли и облегчило выход на шведские пути сообщения. В 1614–1617 гг. Тихвин стал центром настоящей народной войны, развернувшейся в Новгородской земле. В моральном плане, по признанию авторов «Sverige krigen», победа под Тихвином сняла ореол непобедимости с войск шведского короля, заслуженный ими в предыдущие несколько лег. Зимой 1613–1614 гг. полки Делагарди страдали от холода и голода и стремительно таяли от дезертирства. Положение еще более ухудшилось после эпической защиты Рамышевского острога в марте-апреле 1614 г., под которым крупные потери понес двор саксонского герцога Юлия Генриха и другие новоприбывшие части. Только поражение рати Трубецкого под Бронницами (на р. Мете) и вспыхнувшие после этого казачьи мятежи позволили противнику оправиться, а вскоре вновь перейти в наступление на Псков. Неудача самого Густава Адольфа под этой неприступной русской твердыней и общее истощение сил вынудили стороны уже в начале 1616 г. пойти на мирные переговоры.

Панорама Ладоги в 1-й половине XVII в.

Не случайно, что царские послы, назначенные на «посольские съезды», в первую очередь обосновались именно в Успенском монастыре, а список с чудотворной Тихвинской иконы Божьей Матери сопровождал их переговорах, завершившихся Столбовским мирным договором (1617 г.), и предшествовал им при мирной сдаче Великого Новгорода шведами. Конечно, «вечный мир» на условиях утраты Корелы, Орехова, Ижорской земли и Ивангорода был очень тяжелым, но в условиях подготовки нового польскою похода на Москву был воспринят как несомненный успех: послы известили Государя сеунчем о добровольном оставлении шведами Новгорода, Старой Руссы, Ладоги, Порхова и Гдова.

Судьбы участников тихвинских событий

Наиболее видные участники тихвинских событий продолжали и после первых наград ощущать на себе государеву милость и жалование. Так, игумен Тихвинского монастыря Онуфрий, освобожденный при обмене пленных, в феврале 1615 г. был назначен архиепископом Астраханским и Терским[117]. Бывший тихвинский воевода Андрей Трусов долгое время пробыл воеводой в Романове, а затем в Устюге, где в 1619 г. и сложил свою голову в боях с последними «воровскими» отрядами. Малолетние дети его были записаны в царские жильцы, а затем — в стольники и стряпчие, прочно утвердившись в рядах Государева двора[118].

Леонтий Плещеев, вернувшись в столицу, был пожалован в «большие дворяне» (т. н. «дворяне московские») и уже в этом чине принял участие в последних боях русско-польской войны. Кстати, в 1618 г. из польского полона вернулась его сестра Анастасия, но не одна, а со своим законным супругом — черкашенином Микитой Маркушевским, который вывез Анастасию в Киев и венчался с ней в православном храме. Обеспокоенный появлением столь «бесчестной» для него новой родии, Леонтий попытался оспорить законность этого брака. Однако, патриарший местоблюститель принял Микиту в лоно Русской Православной церкви, и Плещееву пришлось смириться с этим решением[119]. Былой славный «поедишцик» больше не отличился нигде на ратном поприще, а превратился в ловкого приказного дельца, «сильного в московских столпех» человека. В 1648 г. во время «Соляного бунта» Леонтий вместе со столь же ненавистными, как он, дьяками Петром Траханиотовым и Назарием Чистым был растерзан толпой.

Из вольных казаков — рядовых участников тихвинских событий — многие продолжили службу в своих станицах до конца войны, причем одни сгинули в ходе многочисленных мятежей и в боях с врагами, а другие обрели статус городовых казаков или даже поместных атаманов — т. н. «белозерцев». Однако, некоторые гораздо раньше оставили свои станицы, променяв казачью службу на более спокойное положение. Такую судьбу избрал себе один из видных участников похода кн. Семена Прозоровского — атаман Максим Чекушников. После победы на Олонце он прибыл в Москву во главе сводной станицы из наиболее отличившихся казаков, примерно в 40 человек «розных станиц», которые привезли с собой сорок «языков» да 7 знамен. В качестве награды за долгую и верную службу он испросил государеву грамоту на поступление в слуги Ярославского Спасского монастыря.

Четверо бывших станичников Максима тогда же стали участниками одного случая, связанного с судьбой «тихвинских сидельцев». Находясь в Ярославле (видимо, они сопровождали прибывшего к себе домой князя Прозоровского), они встретили бывших черкасских пленников, которые следовали из Холмогор в Москву, и среди них неожиданно узнали двоих изменников — казаков Смирного Иванова и Кузьму Неворова (13 февраля 1614 г). Те перебежали к ратникам царского гарнизона Холмогор, выдав себя за русских пленников из-под Тихвина. Неожиданная встреча с «тихвинскими сидельцами», среди которых находился Лев Золотов (он «вышел из полона» в середине декабря), решила судьбу предателей: по их «извету», подтвержденному самим Прозоровским, оба были пытаны на дыбе, а затем «бояре приговорили посадить их в тюрьму на смерть»[120].

Главному герою тихвинских событий, князю Прозоровскому, в 1614 г. при размене пленных удалось освободить своего брата Матвея, после чего воевода отправился на запад и возглавил царское войско под Смоленском. Вообще, помимо многих иных царских служб, князю Семену довелось принять участие во всех трех попытках отбить у поляков этот знаменитый город-крепость: в 1614–1617, 1632–1634 и в 1654 гг. Вторая осада чуть было не стала для него роковой: русское войско, окруженное под Смоленском польской армией Владислава IV, было вынуждено капитулировать. За позорные условия этой сдачи, гордость и «нерадение государеву и земскому делу» главнокомандующие этой рати, воеводы Шеин и Измайлов, были казнены в Москве. Подчиненным им воеводам, в том числе Прозоровскому, грозила та же участь, но единодушное заявление всех ратных людей, включая наемных иноземцев, об особом мужестве, храбрости, «службе и раденье к Государю» князя Семена в боях с поляками избавили его от смерти. Алексей Михайлович вскоре после своего воцарения пожаловал Прозоровского в бояре, а в 1654 г. он, в качестве второго воеводы Большого полка, принял участие в победоносном Государевом походе на Смоленск.

Не смотря на все эти перипетии, Семен Васильевич до конца своих дней помнил о тех чудесных событиях, которые ему довелось пережить во время «Тихвинского осадного сидения». Он стал одним из выдающихся благотворителей Тихвинского Успенского монастыря, а незадолго до смерти, после 1657 г., принял в нем монашеский постриг под именем Сергия. Скончался он в схиме в 1660 г. 14 сентября (в день окончания тихвинской осады) и был погребен в паперти Успенского собора, а потомки его продолжали делать ценные вклады на помин его души[121].

Nachsatz

Настоящая книга продолжает серию иллюстрированных научно-популярных брошюр издательства «Цейхгауз», объединенных темой «Войны Московскою государства» и выходящих и серин «Фонд военного искусства».

Когда завершились бои на пепелище Москвы, и «последние люди Московскою государства» избрали на царство Михаила Федоровича Романов», вспыхнула новая война — война за возвращение отторгнутых шведами Новгородских земель. Бывшим ратникам земских ополчений пришлось с столкнуться с уникальной по своему составу армией Якоба Делагарди — шведскою губернатора Новгорода. Героическое Тихвинское осадное сидение 1613 г. — незаслуженно забытая страница отечественной военной истории ХVII в.

Примечания

1

Станиславский А. Л. Гражданская война в России XVII в. М., 1990. Гл. 3.

2

Повесть о Земском соборе 1613 года. // Хроники Смутного времени. М., 1998. С. 458.

3

Сухотин Л. М. Четвертинки Смутного времени. М., 1912. С. 60, 318: Дополнения к Актам историческим, собранным и изданным Археографической комиссией. Т. I. СПб., 1846. С. 30. 3-311.

4

Видекинд. Ю История десятилетней шведско-московитской войны. М, 2000. С. 273, 274.

5

Дополнения к Актам историческим… Т. И. СПб., 1846. С, 3, 4 (JS9 2).

6

Дворцовые разряды, по высочайшему повелению изданные… СПб., 1850. Т. 1. Стб. 1051–1056; Арсеньевские шведские бумаги // Сборник Новгородского общества любителей древности. Новгород, 1911. Вып. V. С. 23, 24.

7

Акты времени правления царя Василия Шуйского (1606 г. 19 мая–17 мая 1610 г.). М., 1914. С. 152.

8

Любомиров П. Г. Очерки истории Нижегородского ополчения 1611–1613 гг. М., 1939. С. 71, 291; Новый летописец. С. 326, 332; Акты Подмосковных ополчений и Земского собора 1611–1613 гг. М., 1911. С. 66, 67 (№ 53); Акты юридические, или собрание форм старинного делопроизводства. СПб., 1838. С. 84, 85 (№ 36).

9

Новый летописец. С. 362.

10

Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археоірафической экспедицией Императорской Академии Наук. СПб., 1836. Т. II. С. 278.

11

Новый летописец. С. 369; РГАДА. Ф. 210. Разряд. Дополнительные описи. Оп. 17. № 8. Ст. 2. Л. 112.

12

Таблицы и комментарии составлены на основании следующих документов: Дворцовые разряды… Стб. 1051–1056; Приходно-расходные книги Казенного приказа // Русская историческая библиотека. Т. 9. СПб., 1884. С. 1–381; РГАДА. Ф. 210. Разряд. Дополнительные описи. Он. 17. № 8. Ст. 2, 3, 4.

13

Станиславский А. Л. Указ. соч. С. 84;; Акты Московского государства, изданные Императорской Академией Наук. СПб., 1890. Т. 1. С. 91, 92 (№ 56).

14

А. Л. Станиславский оценивает их численность в тысячу.

15

Так, в декабре 1612 г. станица А. Шилова собирала кормы на казаков и лошадей, тогда как отряд Я. Мокиева только на казаков (Акты Археографической экспедиции. Т. II. С. 275, 276).

16

Саадак представлял собой комплект из лука со всеми необходимыми принадлежностями для стрельбы.

17

Веселовский С. Б. Белозерский край в первые годы после Смуты. // Архив русской истории. М., 2002. Вып. 7. С. 288, 289; Станиславский А. Л. Указ соч. С. 191.

18

Дылея — зимний литовский кафтан с широким отложным воротником и разрезными рукавами; «черча-тая» — красная.

19

Видимо, род кавказской папахи.

20

Акты Московского государства… С. 132.

21

Разрядные книга 1598–1638 гг. М., 1974. С. 243–266.

22

Станиславский А. Л. Труды по истории Государева двора в России XVI XVII веков. М., 2004. С. 366–420; Козляков В. Н. Служилый «город» Московского государства XVII века (от Смуты до Соборного уложения). Ярославль, 2000. Табл. 1; Книги разрядные, по официальным оных спискам… СПб., 1853. Т. 1. Стб. 117, 118.

23

Сухотин Л. М. Указ, соч.; Народное движение в России в эпоху Смуты начала XVII века, 1601–1608: Сб. документов. М., 2003. С. 243–274.

24

В обеих повестях они называются просто ростовскими помещиками или детьми боярскими, но данная корпорация в августе 1613 г. в полном составе, включая иноземцев-помещиков, была разряжена в полк кн. Д. Т. Трубецкого — в самый разгар осады Тихвина (Разрядные книги 1598–1638 гг. С. 261); но сведениям сотрудника РГАДА В. А. Кадика, Пересветовы, к которым относился бежавший к шведам «ростовский помещик», служили нс с городом, а у ростовского владыки.; численность этих детей боярских дана по: Станиславский А. Л. Труды… С. 385.

25

Дворцовые разряды… Стб. 1161, 1162 и далее.

26

Видекинд Ю. Указ. соч. С. 224–300; Sverige krigen. Sth., 1936. Bd. 1. Danske och Ryska krigen. S. 101–103, 431–438, 586–600.

27

Ten Raa FJ. II, De Bus F. Hct staatsche leger 1568–1795. Breda, 1918. Deel II (1588–1609), b. 86, 87, 197, 198, 366–369.

28

Brzezinski R. The Army of Gustavus Adolphus. Ldn., 1993. Vol. 1,2.

29

Яворнщький Д. I. Історія запорозьких козаків: У 3 т. К., 1990. Т. 2. С. 141.

30

Русский аналог назывался «турусы на колесах» (Акты Московского государства… С. 91, 93 (№ 56)).

31

Опарина Т. Украинские казаки в России: единоверцы или иноверцы? (Микита Маркушевский против Леонтия Плещеева) // С’ОЦІУМ. Альманах соціальноі іеторі'і. В. 3. 2003 р. С. 21–44.

32

Видекинд Ю. Указ. соч. С. 240; Станиславский А. Л. Гражданская война в России XVII в. М., 1990. С. 179, 183, 192.

33

Дополнения к Актам историческим… Т. I. С. 299. 300 (№ 168).

34

Пулгак или булгак, от польск. polhac архаичное название любого короткоствольного огнестрельного оружия.

35

Акты Московского государства… С. 91–93 (№ 56).

36

Камка — вид одноцветной шелковой ткани с рельефным рисунком.

37

РГАДА. Ф. 210. Разряд. Дополнительные описи. Оп. 17. № 8. Ст. 2. Л. 10, 22, 30, 35, 41.

38

Видекинд Ю. Указ. соч. С. 243; Акты Московского государства… С. 88 (№ 55).

39

Кобзарева Е. И. Новгородское дворянство на службе у шведов в период оккупации города (1611–1615 гг.) // Россия и Швеция в средневековье и повое время. М., 2002. С. 103–118.

40

Дополнения к Актам историческим… Т. II. С. 10 (№ 6).

41

Клаузевиц К. фон. О войне. СПб., 2002. Т. 1. С. 234.

42

Клаузевиц К. фон. Указ. соч. С. 78, 79.

43

Отратегикон Маврикия / Изд. подг. В. В. Кучма. СПб., 2004. С. 62.

44

Служки или слуги монастырей, подобно детям боярским архиереев, должны были нести военную службу государственную повинность церкви за владение землями — а в мирное время служить чиновниками администрации. Нередко происходили из захудалых «боярских» родов; на службу выступали с холопами — как в остальной дворянской коннице.

45

Станиславский А. Л. Указ соч. С. 84; Акты Московского государства… С. 91, 92 (№ 56).

46

Опарина Т. Украинские казаки в России: единоверцы или иноверцы? (Микита Маркушевский против Леонтия Плещеева) // СОЦІУМ. Альманах соціальноі іеторі'і. В. 3. 2003 р. С. 23.

47

Неволин А. К. О пятинах и погостах Новгородских в XVI веке. Спб., 1853 (Записки Ими. Русского географического общества. Кн. VIII). С. 199–201, 332–336.

48

Памятники истории Восточной Европы: Источники ХV–ХVІІ вв. Т. III. Документы Ливонской войны 1571–1580 гг. М. — Варшава, 1998. С. 92, 93.

49

Лукичев М. П. Документы о национально-освободительной борьбе в России в 1612–1613 гг. // Лукичев М. П. Боярские книги XVII века: Труды по истории и источниковедению. М., 2004. С. 226, 231–233; Акты Московского государства… С. 89 (№ 55).

50

Sverige krigen… S. 388–391,400, 401.

51

В мае 1613 г. Прозоровский писал, что «стоят немецкие люди в Устьретецких волостях, в Удомленском погосте и в рядку на Белой» (Разрядные книги 1598–1638 гг. С. 243).

52

Леонтий Андреевич Вельяминов — второй воевода царской рати, «товарищ» князя Прозоровского.

53

Описание боев при Усть-реке и Белой дается на основании летописной повести и комментариев, приведенных в статье АЛО. Иванова (Иванов А. Ю. К событиям 1613 г. в Среднем Помостье // Прошлое Новгорода и Новгородской земли. Великий Новгород., 2000. Ч. 1. С. 12–18).

54

IlerbstS. Wojna Inflancka 1600–1602. Warszawa, 1938; Видекинд Ю. Указ. соч. С. 70.

55

В Тридцатилетнюю войну в Германии поражающих своей жестокостью финнов но этому боевому кличу прозвали «Hackapeliter» (Brzezinski R. The Army of Gustavus Adolphus. Ldn., 1993. Vol. 2. P. 8.).

56

Sverige krigen… S. 431.

57

Бибиков Г. Н. Опыт военной реформы 1609–1610 гг. II Исторические записки. М., 1946. Т. 19. С. 3–16.

58

B 1994 г. в тылу шведских позиций, у Бродов, была найдена большая братская могила того времени (у кургана VI–VIII вв.), а на болотах к востоку от русских позиций существует т. н. «шведское кладбище».

59

Царь, покаявшись перед «всем освященным собором», сочетался браком с Анной Алексеевной Колдовской в 1572 г, но уже через три года насильно постриг ее монахини с именем Дарьи и отправил в Тихвин.

60

Книга об иконе Богоматери Одигитрии Тихвинской. СПб., 2004. С. 41–54, 192–202, 219.

61

РГАДА. Ф. 210. Разряд. Дополнительные описи. Оп. 17. № 8. Ст. 4. Л. 3, 4.

62

Видекинд ІО. Указ. соч. С. 256; Sverige krigcn… S. 434.

63

Сербина К. Н. Очерки из социально-экономической истории русского города: Тихвинский посад в XVI–XVII вв. М.-Л., 1951. С. 145, 239.

64

Акты исторические. СПб., 1841. Т. 2. С. 175 (№ 150); Народное движение… С. 267.

65

Эскин Ю. М. Местническое дело К. А. Трусов — князь Ф. Ф. Волконский как источник по истории Тихвинского восстания 1613 г. // Российское государство в XIV XVII вв.: Сборник статей, посвященный 75-летию со дня рождения Ю. Г. Алексеева. СПб., 2002. С. 300–307.

66

«За посылку, как был послан ко князю Семену Прозоровскому с Тихвины з грамоты», он получил прибавку к поместному окладу в 50 четей, да 2 рубля денег четвертного жалования — сверх награды за последующее «тихвинское осадное сидение» (Народное движение… С. 248).

67

Дворцовые разряды… Стб. 90; Разрядные книги 1598–1638 гг. С. 243.

68

По «повести» об избавлении Тихвина в 1613 г., посылка отряда Воейкова состоялась по решению самого Прозоровского, а не по особому государеву указу: последнее летописец не преминул бы отметить.

69

Помещики одного уезда, как правило, выступали в поход «всем городом» (или пятиной), причем наиболее заслуженные и знатные дворяне возглавляли их «сотни» и занимали иные командные посты при воеводах.

70

Новгородские летописи. Рязань, 2002. Кн. 2. С. 358–360; 410–414.

71

Книга об иконе Богоматери… С. 224.

72

РГАДА. Ф. 210. Разряд. Столбцы Приказного стола. № 1. Л. 269.

73

Книга об иконе Богоматери… С. 217; Памятники истории Восточной Европы. Источники XV XVII вв. Т. I. Книга сеунчей и документы Разрядного приказа о походе Лисовского. М., — Варшава, 1995. С. 19, 20.

74

Акты Московского государства… С. 88–90 (№ 55).

75

Пo шведским данным, в июне 1613 г. Тихвин заняли 3 тысячи «русских казаков» (Видекинд. Ю. Указ. соч. С. 276); как общее число ратников это показание вполне вероятно.

76

Дополнения к Актам историческим… Т. II. С. 11.

77

Народное движение… С. 253; Эскин Ю. М. Указ соч. С. 306.

78

Видекинд Ю. Указ. соч. С. 276, 606.

79

Книга об иконе Богоматери… С. 219, 220; Видекинд Ю. Указ. соч. С. 276.

80

Акты Московского государства… С. 91, 92 (№ 56); РГАДА. Ф. 210. Разряд. Столбцы Приказного стола. № 1. Л. 269, 270.

81

Просьба была получена в столице 7 июля (Дворцовые разряды… Стб. 95), а 17 июля старец Игнатий получил из Государевой казны 2 рубля «за сукно доброе» (Приходно-расходные книги… С. 2).

82

Станиславский А. Л. Гражданская война… С. 104.

83

Новгородские летописи. Рязань, 2002. Кн. 2. С. 364, 365, 422, 423; даты событий предположительно устанавливаются по послужному списку Леонтия Плещеева (Лукичев М. П. Указ. соч. С. 213).

84

Лукичев М. П. Указ. соч. С. 232.

85

Опарина Т. Указ. соч. С. 23.

86

РГАДА. Ф. 210. Разряд. Столбцы Поместного стола. № I. Л. 268а, 269.

87

РГАДА. Ф. 210. Оп. 17. № 8. Ст. 2. Л. 115, 120. Ст. З. Л. 36.

88

Акты Московского государства… С. 88–93 (№ 55, 56).

89

Sverige krigen… S. 600.

90

Op. cit. S. 438.

91

По государевым указам были отпущены па Соловки казак Василий Ефтифеев и есаул Федор Горетцкий; последний «держал обет» в плену (РГАДА. Ф. 210. Оп. 17. № 8. Ст. 2. Л. 115, 116).

92

Сербина К. Н. Указ. соч. С. 34. 35.

93

Дополнения к Актам историческим… Т. II. С. 12 (№ 7).

94

Арсеньевские шведские бумаги… С. 24.

95

Sverige krigen… S. 437; РГАДА. Ф. 210. Разряд. Дополнительные описи. Оп. 17. № 8. Ст. 2. Л. 12, 81, 118.

96

Бибиков Г. II. Опыт военной реформы… С. 3–16; Книги разрядные… Т. 1. Стб. 56.

97

Новгородские летописи. Рязань, 2002. Кн. 2. С. 367, 424, 425; Видекинд Ю. Указ. соч. С. 287.

98

Он первым получил жалование за «тихвинское осадное сидение». 15 сентября (Приходно-расходные книга… С. 158).

99

Дополнения к Актам историческим… Т. II. С. 11 (№ 7).

100

Полное собрание русских летописей. СПб., 1904. Т. 13 (первая половина). С. 180–183.

101

Новый летописец. С. 363; Сказание Авраамия Палицына. М.-Л., 1955. С. 177.

102

Станиславский А. Л. Указ. соч. С. 133.

103

С конца мая, когда Сидор привел свой полк к шведам, до начала сентября как раз прошла «четверть года».

104

Дополнения к Актам историческим… Т. II. С. II (№ 6); РГАДА. Ф. 210. Разряд. Дополнительные описи. Оп. 17. № 8. Ст. 2. Л. 14, 22, 30, 31, 38.

105

Sverige krigen… S. 438.

106

Op. cit.

107

По поздней редакции повести, вылазка состоялась в третьем часу ночи (т. е. около полуночи) с 12 на 13 сентября. а через сутки была произведена другая с большим успехом.

108

Силу отряда противника в те времена нередко определяли количеством знамен, каждое из которых осеняло в среднем не менее сотни ратников.

109

Акты Археографической экспедиции. Т. III. С. 14 (№ 12); РГАДА. Ф. 210. Оп. 17. № 8. Ст. 2. Л. 115, 120, Ст. 3. Л. 36.

110

Дворцовые разряды…Т. I. Стб. 91.

111

Памятники истории… Т. I. Книга сеунчей. С. 21.

112

Портище — отрез сукна на кафтан, как правило, четыре аршина без четверги.

113

Станиславский А. Л. Указ. соч. С. 105, 106; Дворцовые разряды…Т. I. Стб. 95, 104, 115.

114

Приходно-расходные книги… С. 213, 214.

115

РГАДА. Ф. 210. Разряд. Дополнительные описи. On. 17. № 8. Ст. 2.

116

Станиславский А. Л. Указ. соч. С. 107, 108, 133, 134.

117

Книга об иконе… С. 217.

118

Эскин Ю. М. Указ. соч. С. 301; Книга об иконе… С. 216; Боярская книга 1627 г. М., 1986. С. 47, 48, 61.

119

Опарина Т. Указ. соч. С. 21–44.

120

Акты Московского государства… С. 88–90.

121

Книга об иконе… С. 214; Русский биографический словарь. СПб., 1910. Т.: Притвиц — Рейс. С. 27–29.

Content

Олег Александрович Курбатов
Тихвинское осадное сидение 1613 г.

Россия в 1613 г.

Подмосковные «таборы» и Новгородское государство

«Дайте нам на Росию Царя-Государя, кому нам служить…»

Военная ситуации весной 1613 г.

Войска противоборствующих сторон и их полководцы

Сбор воеводского полка князи С. В. Прозоровского

Армия Якоба Делагарди

Шведские полки и роты армии Делагарди

Подкрепления из Швеции и Финляндии

Черкасы полковника Сидора

Литовская конница

Новгородские дворяне, дети боярские и новокрещены

Первая победа царя Михаила Федоровича

Самовольный поход казаков Плещеева и битва на Удомле

Битвы при Усть-реке и Никольском погосте

Тихвинское восстание 25 мая 1613 г.

Набег шведов на тихвинский посад и последний бой в Усть-реке

Первый сеунч нового царствования

Тихвинское осадное сидение

Бои под Девичьим монастырем

Защита Успенского монастыря и поражение Сунбулова

Вылазка 14 сентября и снятие осады Тихвина

«Тихвинские сидельцы» в боях 1613–1614 гг. и завершение русско-шведской войны

Судьбы участников тихвинских событий

Nachsatz

Примечания