Борис Антонов

1712 год – новая столица России

© Антонов Б. И., текст, 2019

© «Страта», оформление, 2020

Предисловие

Города, так же как и люди, переживают разные периоды своей жизни. У них, как и у людей, есть даты рождения, смерти; даты и периоды, оставляющие яркий след в истории. Этот след может порождать в памяти горожан и других людей позитивные или негативные восприятия. Есть в жизни города периоды, которые переоцениваются впоследствии. Иногда неоднократно. Такие вызывают, как правило, повышенный интерес не только у историков, краеведов, писателей, культурологов и других специалистов в различных областях науки и культуры, но и у многих местных жителей.

Санкт-Петербург принадлежит к тем городам мира, история которого небезразлична не только большинству его граждан, но и жителям других городов и стран. Многие знают такие периоды его истории, как жизнь революционного Петрограда или ленинградская блокада. Были в ней и другие – не только трагические, но и выдающиеся в разных смыслах периоды и события.

Выбрав отправной точкой в исследовании становления города столицей России 1712 год, поскольку считается, что именно с этого года Петербург стал российской столицей, автор рассматривает и предшествовавшие, и последовавшие события – как городские, так и проходившие за его пределами. Ознакомившись с текстом, читатель, возможно, по-новому посмотрит на некоторые события истории Петербурга, хорошо ему знакомые.

Прутский поход

Разгромив шведов под Полтавой, Петр I уверовал в силу и мощь своего войска и стал требовать у Турции, чтобы она выслала из своих владений шведского короля Карла XII, который после поражения скрылся в городе Бендеры. В ответ Турция 20 ноября 1710 г. объявила России войну. Но Петра это не столько испугало, сколько раззадорило, тем более что война со стороны Турции ограничилась зимним набегом крымских татар, вассалов Османской империи, на Украину.

Чтобы приструнить турок, Петр решил совершить глубокий поход до Дуная. К этому, по его мнению, был ряд предпосылок. Во-первых, в отличие от победоносной регулярной армии Петра, у турок не было регулярной армии. Сбор султанского ополчения составлял около полугода, а главная боевая сила его – янычары – занимались не столько боевой подготовкой, сколько мелкой торговлей в связи со скудостью содержания. Во-вторых, правители Валахии (часть современной Румынии) и Молдавии просили освободить их земли от османского ига и принять эти земли под протекторат России, обещая за это выделить в помощь России войска и обеспечить русскую армию продовольствием. Наслушавшись этих россказней, Петр писал Шереметеву: «Господари пишут, что, как скоро наши вой ска вступят в их земли, то они тотчас же с ними соединятся и весь свой многочисленный народ побудят к восстанию против турок; на что глядя и сербы (от которых мы такое же прошение и обещание имеем), также болгары и другие христианские народы встанут против турок, и одни присоединятся к нашим войскам, другие поднимут восстание против турецких областей; в таких обстоятельствах визирь не посмеет перейти через Дунай, большая часть его войска разбежится, а может быть, и бунт поднимут». Кроме того, Петр сильно надеялся на помощь своего союзника, польского короля Августа II.

В таком радужном настроении Петр стал готовиться к походу против турок. Он считал, что поход станет чем-то вроде приятной прогулки, поэтому решил взять с собой подругу, Екатерину Алексеевну, которую повелел именовать отныне государыней, то есть царской женой. Глядя на своего государя многие военачальники и офицеры также решили направиться в поход со своими женами и подругами.

17 января государь выехал из Петербурга в Москву и там подписал указ об учреждении нового государственного органа – «Определили быть для отлучек наших Правительствующий сенат, для управления».

6 марта 1711 г. Петр I выехал из Москвы к армии, которая под командованием генерал-фельдмаршала Б. П. Шереметева выступила с зимних квартир в Риге на театр будущих военных действий. 13 марта он в Слуцке встретился с Б. П. Шереметевым и генералом А. И. Репниным.

Первые сомнения по поводу целесообразности задуманного похода у Петра появились 29 мая, после встречи с польским королем Августом, который отказался от союза с русскими против турок. После перехода русских через Днестр выяснилось, что господарь Валахии Константин Брынковяну, обещавший русскому царю направить в помощь 30-тысячный корпус и обеспечить русскую армию продовольствием, узнав о выступлении турецкой армии навстречу русской, не решился встать на сторону Петра. Сербы и черногорцы при известии о приближении русской армии попытались развернуть повстанческое движение, но отряды их были малочисленны, плохо организованы и плохо вооружены. Правда, молдавский правитель Дмитрий Кантемир, заключивший еще 13 апреля секретный договор с Петром, привел около 6 тысяч своих солдат в русскую армию. Это была конница, вооруженная луками и пиками. Таким образом, расчет Петра на помощь союзников не оправдался.

От Днестра русская армия двумя отдельными частями двинулась в направлении реки Прут. Русским солдатам пришлось совершить 6-дневный переход по безводным, опустошенным саранчой местам, с изнуряющей жарой днем и холодными ночами. Как писал секретарь датского посланника Рамус Эребо, находившийся в составе русской армии: «Солдаты почернели от жажды и голода. Умирающие люди лежали во множестве по дороге, и никто не мог помочь ближнему или спасти его, так как ни у кого ничего не было». Когда после перехода произвели смотр, то оказалось, что русская армия недосчиталась 19 тысяч человек, да еще 14 тысяч пришлось оставить для охраны коммуникаций. В наличии имелось до 47 тысяч солдат.

Дойдя до реки Прут, русские прошли берегом до урочища Новые Станилешти и разбили лагерь. Утром 9 июля они увидели, что лагерь окружают турецкие войска, численность которых по оценке специалистов превышала 120 тысяч турецких солдат и 70 тысяч конницы крымских татар. Русская армия насчитывала около 37 тысяч человек, ибо 10-тысячный отряд генерала Ренне был отправлен в город Браилов, где у турок хранились запасы фуража и продовольствия.

За три часа до наступления темноты лагерь подвергся атаке янычар. Военный советник турок польский генерал Понятовский так описал эту атаку: «Янычары… продолжали наступать, не ожидая приказов. Испуская дикие вопли, взывая по своему обычаю к богу многократными криками „алла“, „алла“, они бросились на неприятеля с саблями в руках и, конечно, прорвали бы фронт в этой первой мощной атаке, если бы не рогатки, которые неприятель бросил перед ними. В то же время сильный огонь почти в упор не только охладил пыл янычар, но и привел их в замешательство и принудил к поспешному отступлению. Кегая (то есть помощник великого визиря) и начальник янычар рубили саблями беглецов и старались остановить их и привести в порядок».

На следующий день утром турки подвезли артиллерийские орудия и плотно обложили русский лагерь, в котором не хватало продовольствия. Ждать помощи было не от кого. В лагере плакало и выло множество офицерских жен, а сам государь, по словам Рамуса Эребо, «бегал взад и вперед по лагерю, бил себя в грудь и не мог выговорить ни слова».

Русские собрали военный совет, на котором было принято решение предложить командующему турецкой армией визирю Балтаджи Мехмед-паше начать переговоры о мире. Визирь, не ответив на предложение, приказал янычарам возобновить атаки. Однако янычары, изрядно побитые накануне русскими, атаковать отказались. Визирю пришлось вступить в переговоры.

Из осажденного русского лагеря к туркам отправился вице-канцлер П. П. Шафиров с переводчиками и с наказом Петра: «Ставь с ними на все, кроме шклафства (рабства)». На взятки великому визирю, сановникам и даже секретарям Шафиров получил огромную по тем временам сумму в 300 тысяч рублей.

Одновременно государь направил с гонцом письмо Сенату с указанием не выполнять никаких его указаний, которые он, возможно, будет отдавать, находясь в плену.

11 июля Шафиров вернулся из турецкого лагеря с условиями мира. В соответствии с ними Россия возвращала туркам крепость Азов, также срывала крепости Таганрог и Каменный Затон, отказывалась от содержания на Азовском и Черном морях военных кораблей, а уже построенные на воронежских верфях корабли надо было или сжечь, или продать туркам за бесценок. Кроме того, Россия обязана заявить о невмешательстве в дела Правобережной Украины и ликвидировать в Стамбуле свое посольство, что считалось тогда большим унижением. Единственной уступкой со стороны турок стало обещание выслать-таки из страны Карла XII. Для исполнения усло вий договора Шафиров и сын генерал-фельдмаршала Б. П. Шереметева полковник Астраханского полка Михаил Борисович должны были оставаться в Турции заложниками.

12 июля мирный договор был скреплен печатями, и русская армия выступила к Яссам со знаменами и пушками. Турки даже выделили свою кавалерию для защиты русской армии от разбойничьих набегов татар.

Визирь Балтаджи Мехмед-паша в ноябре того же года был отстранен от власти за коррупцию и впоследствии казнен. Он утверждал, что денег от русских не получал и всю привезенную для подкупа казну присвоил себе Шафиров. Последний тоже впоследствии (в 1723 г.) был приговорен к смертной казни (замененной ссылкой) за злоупотребления по почтовому ведомству.

Катеринушка

По прибытии в Петербург Петр решил наконец узаконить свои отношения с боевой подругой Катеринушкой (Екатериной Алексеевной), как ласково именовал ее в письмах. В тяжелейших боевых условиях Прутского похода она еще раз доказала ему свою любовь и преданность. О ее заслугах в период Прутского похода Петр I вспомнил в своем манифесте о коронации (тогда уже супруги) от 15 ноября 1723 г.: «Наша любезнейшая супруга государыня императрица Екатерина великою помощницею была, и не точию в сем, но и во многих воинских действах, отложа немочь женскую, волею с нами присутствовала и елико возможно вспомогала, а наипаче в Прутской кампании с турки, почитай отчаянном времени, как мужески, а не женски поступала, о том ведомо всей нашей армии…»

Существует легенда, что Екатерина Алексеевна, сопровождавшая Петра в Прутском походе, отдала на подкуп турок свои драгоценности. Правда, есть «исследователи», идущие в своих фантазиях еще дальше. Однако по заслуживающим доверия воспоминаниям участников событий, как русских, так и иностранцев, подобной жертвы она не приносила, но держалась достойно. Петр это оценил и 24 ноября 1714 г. торжественно возложил на свою супругу знаки вновь учрежденного в ее честь ордена Святой великомученицы Екатерины. Девизом ордена были слова «За Любовь и Отечество». Этот женский орден просуществовал в Российской империи до революции 1917 г.

Происхождение Екатерины весьма туманно, хотя написано об этом достаточно много. Сведения о ее семье и жизни до 1702 г. противоречивы и основаны на исторических анекдотах. Судя по ним, родилась она в крестьянской прибалтийской семье, при рождении была названа Мартой, рано потеряла родителей, воспитывалась в семье некоего пастора Глюка. В 17 лет Марту выдали замуж за шведского драгуна, который через два дня отправился в поход, и более его не видели.

Известно, что 25 августа 1702 г. русские войска под командованием генерал-фельдмаршала Б. П. Шереметева взяли шведскую крепость Мариенбург (ныне город Алуксне в Латвии), в которой находилась тогда Марта, и она стала пленницей русской армии. Вскоре ее приметил сам генерал-фельдмаршал, который взял Марту к себе в услужение. Почти год он владел юной полонянкой, но нашелся человек, который взял и просто отобрал эту игрушку у генерал-фельдмаршала. Человеком этим был наперсник царя Александр Данилович Меншиков.

Меншиков отправил Марту в свои московские хоромы, где она стала помогать вести хозяйство. Однажды в конце 1703 г. в гости к «любезному другу Алексаше» заехал сам государь, который заприметил аппетитный трофей Северной войны и проникся к нему явной симпатией. Меншикову пришлось уступить.

Вскоре между государем и Мартой начались отношения, которые привели к рождению у них в 1704 г. первенца, названного Петром, а в следующем году у них родился Павел (оба умерли в младенчестве). В разлуке они писали друг другу нежные письма, в которых Петр называл ее Катериной Василевской или просто Катеринушкой. В 1705 г. Катеринушка была отправлена в подмосковное село Преображенское, в дом любимой сестры государя, царевны Натальи Алексеевны. Здесь же жили невеста Меншикова Дарья Арсеньева, ее сестра Варвара, сестры Меншикова (Мария и Анна) и Анисья Толстая. В этой компании Марту называли Екатериной Трубачевой.

Через некоторое время, в 1707-м или 1708 г., Марта крестилась в православную веру и стала называться Екатерина Алексеевна Михайлова. Отчество она получила от крестного отца, коим стал сын Петра, цесаревич Алексей. Фамилию же она взяла ту, которую использовал государь, когда хотел оставаться инкогнито.

Екатерина не отличалась красотой и изяществом. Она была коренастая, загорелая, но при этом не лишенная привлекательности особа. Мужчинам нравились ее веселость, энергичность, немалая физическая сила и отменное здоровье. Эти качества помогали ей сопровождать государя в поездках и походах. При этом она регулярно рожала царю детей, большинство которых умерли в детском возрасте.

Голштинский граф Геннинг-Фридрих Бассевич писал: «Он любил видеть ее всюду. Не было военного смотра, спуска корабля, церемонии или праздника, при которых бы она не являлась… Екатерина, уверенная в сердце своего супруга, смеялась над его частыми любовными приключениями, как Ливия над интрижками Августа; но зато и он, рассказывая ей об них, всегда оканчивал словами: „Ничто не может сравниться с тобою“».

Иностранцы оценивали внешность Екатерины Алексеевны критически. Вот что писала старшая дочь прусского короля Фридриха-Вильгельма I, маркграфиня Вильгельмина Байерейтская, наблюдавшая ее во время поездки в Берлин в 1719 г.: «Она была мала ростом, толста и черна; вся ее внешность не производила выгодного впечатления. Стоило на нее взглянуть, чтобы тотчас заметить, что она была низкого происхождения. Платье, которое было на ней, по всей вероятности, было куплено в лавке на рынке; оно было старомодного фасона и все обшито серебром и блестками. По ее наряду можно было принять ее за немецкую странствующую артистку. На ней был пояс, украшенный спереди вышивкой из драгоценных камней, очень оригинального рисунка в виде двуглавого орла, крылья которого были усеяны маленькими драгоценными камнями в скверной оправе. На царице было навешано около дюжины орденов и столько же образков и амулетов, и, ко гда она шла, все звенело, словно прошел наряженный мул. Напротив, царь был человек высокого роста и красивой наружности, черты его лица носили печать суровости и внушали страх».

Екатерина отличалась спокойным и ровным характером. Она разделяла с Петром все заботы и тяготы его напряженной жизни. У него порой начинались приступы эпилептических припадков, сопровождавшиеся страшными судорогами. В этот момент только одна Екатерина становилась ему опорой и спасением. Голос ее как бы завораживал Петра, он ложился к ней на колени, она что-то тихо говорила ему, Петр засыпал, а через 3–4 часа просыпался, чувствуя себя совершенно здоровым, веселым и спокойным.

В минуты депрессии или гнева Петр становился страшен и опасен для окружающих. В эти минуты все в ужасе прятались от государя. Одна Екатерина могла в этот момент подойти к нему, произнести тихим спокойным голосом несколько слов, и вспыльчивый царь успокаивался. Многие из тех, на кого был обращен гнев Петра, сохранили свою жизнь и здоровье благодаря Екатерине. К ее заступничеству также обращались люди, которым по их поступкам грозила царская опала.

27 января 1708 г. у Петра и Екатерины родилась дочь, при рождении получившая родовое имя Романовых Анна. Так звали дочь старшего брата Петра, Ивана V. 6 марта 1711 г. Анну Петровну повелено было именовать царевной. По этому поводу ей пожаловали в Санкт-Петербурге значительный участок земли между нынешними набережной реки Фонтанки и Лиговским проспектом.

18 декабря 1709 г. Екатерина родила государю вторую дочь, которую назвали Елизаветой. В этот день Петр имел торжественный въезд в первопрестольную и намеревался праздновать здесь Полтавскую победу. Узнав о рождении младшей дочери, он сказал: «Отложим празднество о победе и поспешим поздравить с пришествием в этот день мою дочь!» Имя Елизавета ранее не использовалось в семье Романовых. Возможно, оно навеяно царю мыслями о недавно построенном им (в 1708 г.) на петербургской верфи по собственному проекту военном 16-пушечном судне «Лизетт». С 6 марта 1711 г. Елизавету Петровну, так же как и ее сестру, Анну Петровну, было повелено именовать царевной.

Наличие двух «царевен» от любимой женщины, не состоящей с государем в законном браке, было слишком даже для такого неординарного царя, каким был Петр Алексеевич. Поэтому он начал подготовку к организации церемонии бракосочетания. Для начала он решил изготовить собственными руками свадебный подарок для себя и для своей Катеринушки. Известно, что царь был мастером на все руки, таких на Руси называют «рукастыми».

Церковь Исаакия Далматского

Венчание Петра и Екатерины было назначено на 19 февраля 1712 г. в церкви Исаакия Далматского. Освящение этого храма тесно связано с днем рождения государя, который появился на свет 30 мая 1672 г., в день памяти святого преподобного Исаакия Далматского. Русская православная церковь почитает его пророческий дар и отмечает день памяти Исаакия трижды в году – 21 марта, 30 мая и 3 августа по юлианскому календарю.

Святой преподобный Исаакий Далматский жил в IV в. Он совершал монашеский подвиг в пустыне, а в царствование императора Валента (364–378 гг.) явился в Константинополь, чтобы поддержать молитвой и утешением православных, подвергавшихся там гонениям. За обличение ереси Исаакий был подвергнут императором Валентом заключению. После гибели Валента, предсказанной Исаакием, он был освобожден святым императором Феодосием Великим (царствовал в 379–395 гг.). Вельможи Сатурнин и Виктор построили для Исаакия в предместье Константинополя жилище, где стали собираться иноки. Так возникла обитель, духовным наставником которой стал Исаакий. Достигнув глубокой старости, он поставил во главе обители своего ученика преподобного Далмата, по имени которого стал называться монастырь. Скончался Исаакий Далматский в 383 г.

Храм во имя Святого Исаакия Далматского появился при Адмиралтействе в 1707 г. Здесь на верфях к тому времени жило и трудилось более 10 тысяч человек православных христиан. Им сложно было добираться на Городской остров, где функционировали православные храмы. Храм нужен был срочно, поэтому под церковь приспособили здание чертежного амбара. Оно располагалось примерно на месте нынешнего фонтана перед башней Адмиралтейства. Это было небольшое, крытое тесом деревянное строение с десятью слюдяными окошками. Каркас его был выполнен из бревен. Размеры здания в плане составляли 18 × 9 м, высота – 4–4,5 м. Фасад был обшит строгаными обрезными досками шириной 20 см.

Работы по перестройке здания проектного назначения под культовое сооружение выполнялись за счет Адмиралтейства под наблюдением главы Адмиралтейств-коллегии Федора Матвеевича Апраксина. В процессе перестройки, помимо отделочных и живописных работ, были выполнены также работы по покрытию кровли смоляным гидроизоляционным составом и устройству на коньке крыши небольшой луковичной главки и башенки со шпилем.

В 1707 г. новый храм освятили. Однако в 1709 г. его пришлось закрыть на реконструкцию, так как в процессе эксплуатации обнаружили, что гидроизоляция основания здания то ли нарушена, то ли вообще отсутствует, что приводило к появлению в храме повышенной влажности и пониженной температуры. Реконструкция закончилась в 1710 г., и здание вновь освятили.

Основными прихожанами нового храма стали жители Морской слободы, которая была застроена небольшими домиками в три длинных линии параллельно южному фронту Адмиралтейства. Из этих линий впоследствии образовались Большая и Малая Морские улицы. Жителями Морской слободы были в основном русские православные работники Адмиралтейской верфи. Иностранные специалисты, работавшие на Адмиралтейской верфи, жили в основном в Немецкой слободе, главной улицей которой была нынешняя Миллионная.

Через семь лет после реконструкции храма выяснилось, что он вновь требует полной реконструкции да к тому же расположен в зоне эспланады верфи-крепости, то есть зоны открытого незастроенного пространства. В связи с этим 6 августа 1717 г. неподалеку от того места, где ныне стоит Медный всадник, состоялась закладка новой (каменной) церкви в имя Исаакия Далматского. При этом присутствовал сам государь, который собственноручно заложил в основание храмового здания первый камень. Строительство этого храма в стиле петровского барокко началось под руководством и по проекту Ивана Степановича (Георга Иоанна) Маттарнови, прибывшего в Петербург по приглашению русского государя в 1714 г.

В ноябре 1719 г. Маттарнови скончался, успев только закончить устройство фундаментов. Продолжать работы по возведению храма стал Николай Федорович Гербель, внесший изменения в проект Маттарнови. Подрядчиком строительства стал каменщик Яков Неупокоев. После смерти Гербеля в сентябре 1724 г. работы продолжились под руководством архитектора Гаэтано Киавери, которому сразу же пришлось исправлять повреждения, возникшие в сводах храма, путем устройства металлических связей и сооружения наружных контрфорсов.

Государь Петр Алексеевич так и не увидел нового каменного храма в честь своего небесного покровителя. Его освятили 30 мая 1727 г., через две недели после кончины его вдовы Екатерины Алексеевны. Сразу же после этого разобрали деревянную церковь, в которой был освящен их брак.

На каменном храме в сентябре 1729 г. установили деревянный купол с фонариком, а храм выкрасили в белый цвет.

В апреле 1735 г. в шпиль храма попала молния, он выгорел полностью. Восстановление церкви поручили Пьетро Антонио Трезини, под руководством которого заново выложили своды, купол и обновили внутреннюю и наружную отделку. Работы продолжались девять лет, но проблемы целостности конструкций храма остались. Наконец, в 1758 г. провели экспертизу несущих элементов здания. Результат ее привел к неутешительному выводу: «Под тою церковью фундамент зделан слаб и узок, а паче без свай, а хотя под однеми углами и под средними четырьмя столбами сваи и побиты, но весьма редко, отчего стены и столбы садятся вниз, налишные же стены зделаны тонки и от зделанных сводов распирает врозь, отчего как стены, так и внутренние столбы пошатились розно на один вершок… Хотя для подкрепления и зделаны были прежде с боков контрфорсы, но и от того помощи мало, и все от стен отсели и перемычки разседались… колокольня хотя и подкреплена контрфорсами, токмо по слабости фундамента садитца вниз и от церкви имеет в стенах отделение». То есть фундаменты были выполнены некачественно, отсюда и проблемы с появлением трещин и просадок конструкций.

В 1768 г. по повелению императрицы Екатерины II началось строительство очередного храма во имя Исаакия Далматского на новом месте – там, где находится современное здание Исаакиевского собора. Строительство поручили архитектору Антонио Ринальди. Современник так описал церемонию закладки: «В июле 1768 года Ее величество императрица Екатерина II в присутствии всего Двора, иностранных министров и огромной толпы народа торжественно заложила камень в основание церкви святого Исаакия, которая должна строиться на Адмиралтейском лугу. Под закладной, или крае угольный, камень, где, собственно, будет сооружен алтарь, были положены различные монеты, чеканенные в правление Ее величества, а также особая, выпущенная по этому случаю медаль. Чертеж этой церкви исполнен государственным архитектором Ринальди, а осуществление постройки по изготовленной для этого модели возложено на сенатского архитектора Виста под главным надзором господина генерал-лейтенанта графа Брюса. Она должна стать самой большой и пышной церковью, какой никогда еще не было в Российском государстве». В соответствии с проектом Ринальди фасады нового храма должны были быть облицованы различными сортами русского мрамора.

Екатерина II скончалась, когда храм возвели лишь наполовину. Сменивший ее на троне сын Павел приказал забрать мрамор со стройплощадки храма для облицовки Михайловского замка и достроить храм в кирпиче без облицовки. В результате в городе появилось уродливое сооружение, которое петербуржцы назвали «памятником двух царствований».

Наличие в центре российской столицы столь неказистого здания привело государя Александра I к мысли создать на этом месте новый, величественный храм. Эту задачу он поставил перед архитектором Огюстом Монферраном. Торжественная закладка храма произошла 26 июня 1818 г., а освящение – только 30 мая 1858 г.

Ныне Исаакиевский собор радует своим состоянием петербуржцев и гостей города, которые в нем то любуются произведениями искусства, то молятся, но уже не убеждаются, что Земля вращается вокруг своей оси.

«Свадебные палаты»

Играть свадьбу Петра и Екатерины решили в новом каменном «Зимнем дому», который стали называть «Свадебными палатами» – это третье собственное жилье царя в новом городе.

Первым жильем был деревянный домик на набережной Городского острова. Эта набережная впоследствии получила название Петровской. Домик Петра сохранился. Он построен из тесаных сосновых бревен. Сени делят его на две части. Крыша покрыта деревянными пластинами – гонтом. Дом без печей, так как государь жил в нем только в теплое время года. Бревна здания с наружной стороны были стесаны и расписаны под кирпичную кладку, поэтому в петровское время здание в документах называлось «старыми красными хоромцами, что у двора Романа Вилимовича Брюса в роще» или просто «красными хоромами».

В 1723 г. вокруг домика по проекту Доменико Трезини построили каменную галерею, а после наводнения 10 сентября 1777 г. Екатерина II велела «оградить домик каменным чехлом на прочном фундаменте с крышей, покрытой кровельным железом». В 1844 г. этот каменный «чехол» полностью разобрали, затем построили по проекту Р. И. Кузьмина новый «футляр», разбили со стороны Невы сад, оградили его чугунной решеткой, а в 1875 г. установили перед домиком бронзовый бюст Петра Великого работы скульптора Пармена Забелло по модели скульптора Жилле.

В царствование дочери Петра Елизаветы в домике устроили часовню в честь Христа Спасителя. При советской власти часовню закрыли и на месте ее создали музей «Домик Петра I».

Первый «Зимний дом», или «хоромы», для Петра I построен в 1708 г. как частный дом корабельного мастера Петра Алексеева. За строительством следил владелец соседнего участка, корабельный мастер Федосей Скляев. Дом поставлен в глубине участка между Невой и современной Миллионной улицей – это двухэтажное здание «на голландский манер» с фасадом на Неву. В доме было шесть комнат общей площадью около 120 м. На втором этаже мезонин, где Петр строил модели кораблей.

Позже здесь прорыли канал (ныне Зимняя канавка), соединивший Неву и Мойку. На противоположном берегу канала – дом английского корабельного мастера Ричарда Броуна. Далее, в сторону Адмиралтейства, расположили свои дома обер-гофмейстер М. Д. Олсуфьев, вице-адмирал К. И. Крюйс, бригадир Г. П. Чернышев, капитан лейб-гвардии и генерал-адъютант П. И. Ягужинский, советник русского правительства по турецким делам С. Л. Рагузинский, адмиралтейский советник А. В. Кикин и, наконец, напротив Адмиралтейства – генерал-адмирал граф Ф. М. Апраксин.

В 1711 г. деревянный «Зимний дом» по приказу Петра разобрали и перенесли на Петровский остров. На освободившемся месте архитектор Доменико Трезини в 1711–1712 гг. построил каменный двухэтажный «Зимний дом» с мезонином на высоком подвальном этаже. С двух сторон к нему примыкали одноэтажные служебные флигели. Во двор вели две пары ворот с вычурными фронтонами, на которых стояли модели парусных кораблей. Это был первый царский Зимний дворец в Петербурге.

Второй, также небольших размеров, «Зимний дом» для Петра построили на месте современного Эрмитажного театра в 1716-1722 гг. по проекту архитектора Г. И. Маттарнови. Главный фасад его выходил на набережную Невы. Здание имело опять-таки «голландскую архитектуру», характерными особенностями которой являлись высокая крыша с изломом, фронтон с декоративной скульптурой, рустовка нижней части и пилястры между окнами на втором этаже. Старый дворец частично разобрали, оставив только шесть личных комнат государя (в одной из них он и скончался 28 января 1725 г.). Рядом с царским дворцом устроили небольшую гавань.

Царская семья полностью переехала сюда в октябре 1723 г., а в декабре того же года здесь состоялось обручение цесаревны Анны Петровны с герцогом Голштинским.

Этот дворец был перестроен по указу императрицы Екатерины I архитектором Д. Трезини. Архитектор втрое увеличил площадь здания, заново создал центральную часть с роскошным порталом, украшенным колоннами, поддерживающими карниз. После смерти Екатерины здание неоднократно перестраивали, но царской резиденцией оно быть перестало. Здесь стали жить придворные, а при Елизавете – Лейб-компания, отчего дворец стали именовать Лейб-компанским домом.

В 1783–1787 гг. на углу Дворцовой набережной и Зимней канавки по проекту архитектора Джакомо Кваренги построили Эрмитажный театр, частично используя конструкции старого Зимнего дворца, в котором жил Петр I. Произведенные в 1985 г. Эрмитажем раскопки и выполненные после этого реставрационные работы позволили открыть здесь музейную экспозицию «Зимний дворец Петра I». Однако Свадебных палат здесь увидеть нельзя, они не сохранились. Их разобрали в 1725 г., после смерти Петра, когда расширялся дворец.

Традицию Петра Великого по строительству зимних дворцов в Петербурге, но в более значительных объемах продолжили наследницы российского престола – племянница Анна Иоанновна и дочь Елизавета Петровна.

Приехав из Москвы после коронации, императрица Анна Иоанновна поселилась в доме адмирала графа Апраксина. К тому времени самого адмирала уже не было в живых, а свой дом бездетный граф завещал императору Петру II. Для размещения в нем императрицы с многочисленным двором архитектору В. В. Растрелли было повелено приступить к расширению его площадей. В 1732 г. начались работы по возведению пристройки к дому Апраксина с западной стороны. Кроме того, в дворцовый комплекс вошел дом Кикина.

Возведение Зимнего дворца стало первой серьезной работой Растрелли в Петербурге. Оно продлилось до 1735 г. В итоге зодчий создал достаточно крупный комплекс зданий причудливой конфигурации, усложненный всяческими пристройками и переходами. Главный фасад его обращен к Адмиралтейству. Это третий Зимний дворец Петербурга.

Растрелли писал: «В этом здании был большой зал, галерея и театр, также и парадная лестница, большая капелла, все богато украшено скульптурой и живописью, как и вообще во всех парадных апартаментах. Число комнат, которые были устроены в этом большом дворце, превышало 200».

Дворец прослужил 20 лет, на протяжении которых к каждому празднику заново отделывались некоторые интерьеры. Были куплены соседние дома Рагузинского и Ягужинского, где разместили дворцовые службы. При императрице Елизавете это был уже целый комплекс построек, который трудно назвать архитектурным ансамблем.

Четвертый деревянный Зимний дворец Растрелли построил в 1755 г. на углу Невского и Мойки. Главный фасад дворца выходил на Невский проспект и занял участок между набережной Мойки и современной Малой Морской улицей.

Описание дворца составил его архитектор: «Я построил большой деревянный дворец для зимней резиденции впредь до окончания каменного дворца, поскольку старый дворец, построенный по приказанию императрицы Анны, был снесен для того, чтобы там строить новый. Это здание состоит более чем из 156 комнат, с каменными погребами, большой галереей в середине фасада, выходящего прямо на большой проспект… Оно закончено и обставлено в течение 7 месяцев. Все парадные апартаменты, приемные, тронный зал, галерея и прочие были украшены лепным позолоченным орнаментом и несколькими плафонами, помещенными в главных апартаментах».

В этом дворце в 1761 г. скончалась императрица Елизавета. При Петре III царский двор переехал отсюда в Зимний дворец, существующий и поныне. Деревянный же Зимний дворец разобрали по распоряжению Екатерины II от 14 февраля 1767 г.

Пятый по счету каменный Зимний дворец был построен В. В. Растрелли в 1754–1762 гг. За строительство дворца архитектора пожаловали в кавалеры ордена Св. Анны и чином генерал-майора.

Это здание в стиле барокко на Дворцовой набережной под № 36 знают во всем мире. Фасады его обращены к Неве, Адмиралтейству и Дворцовой площади.

Свадьба государя

Оригинальность Петра проявлялась во многих делах, сказалась она и в юридическом оформлении свадьбы. Венчался монарх как шаутбенахт, то есть контр-адмирал флота. Этот чин он «заслужил» за Полтавскую битву. Вероятно, здесь не последнюю роль сыграли две причины – социальное происхождение невесты и наличие у русского царя законной супруги Евдокии Лопухиной, заточенной по указу царя в монастырь.

Ранним утром 19 февраля 1712 г. Петр продиктовал письма польскому королю Августу II, русскому послу в Дании князю Василию Лукичу Долгорукому и прусскому королю Фридриху I. При этом ни в одном из них он не обмолвился о предстоящем бракосочетании. Не известил он о предстоящей свадьбе и своего сына, рожденного в браке с Лопухиной, цесаревича Алексея.

В девятом часу утра Петр и Екатерина прибыли в адмиралтейскую церковь Исаакия Далматского, где состоялось венчание. После венчания молодые и гости переправились по льду через Неву на Васильевский остров, во дворец Александра Даниловича Меншикова, который был на этой свадьбе маршалом, то есть распорядителем. О цели визита во дворец Меншикова сведений не сохранилось, но пробыли они там недолго, ибо уже около 10 часов подъехали к Зимнему дворцу. В этот момент артиллерия Петропавловской и Адмиралтейской крепостей произвела залпы из всех имевшихся там пушек.

Приезд Петра и Екатерины ко дворцу описал английский посол в России Чарльз Витворт, находившийся среди гостей, встречавших новобрачных:

«Им предшествовали трубы и литавры, ряд слуг в богатых ливреях и несколько саней, запряженных шестернями. Князь Меншиков был „маршалом свадебного поезда“; вице-адмирал Крюйс сидел в одних санях с царем, по правую его руку, как отец. Государь вышел из саней с заметным нетерпением, немного не доезжая до дворцового подъезда, чтобы иметь время взять паникадило в шесть свечей из слоновой кости и черного дерева собственной работы и повесить его над столом в середине комнаты. Он рассказывал мне, что употребил около двух недель на эту работу, которой никто другой не касался. Вещь эта действительно замечательна по искусной отделке, так же как и по руке, ее создавшей».

Видимо, главной задачей Петра в то время было продемонстрировать собственный подарок всем присутствующим, потому что в его Походном журнале отмечено: «И пред обедом, пока еще не сели за стол, Его Царское Величество изволил в той палате, где сидели, посреди, против балдахинов, повесить точеное паникадило костяное, которое Сам изволил выточить».

Свадьба Петра и Екатерины игралась по русскому обычаю, со всеми традиционными персонажами – посажёными отцами и матерями, «сестрами», «братьями», «подружками» невесты и шаферами.

Посажёными отцами были командующий гребным флотом контр-адмирал Иван Боцис и командующий Балтийским флотом вице-адмирал Корнелий Крюйс.

Посажёными матерями были Катерина Крюйс, супруга вице-адмирала Крюйса, и царица Прасковья Федоровна, вдова царя Ивана Алексеевича.

«Братьями» Петр назначил корабельного мастера Федосея Скляева и кораблестроителя Ивана Головина, прозванного Басом.

В роли «сестер» выступили племянница Петра Анна Иоанновна, будущая императрица, супруга генерал-губернатора Дарья Меншикова, ее сестра Варвара Арсеньева и любимая сестра государя Наталья Алексеевна.

«Подружками», или «ближними девицами» Екатерины стали племянницы Петра, царевны Екатерина Ивановна и Прасковья Ивановна.

Шаферами, помогавшими распорядителю свадебных торжеств князю Меншикову, Петр назначил адмиралтейского советника Александра Кикина, генерал-адъютанта Павла Ягужинского, командора Мартына Госселера, поручика Яна Попега, поручика флота Ипата Муханова, капитана флота Захария Мишукова, морского подпоручика Ермолая Скворцова, корабельного мастера Тихона Лукина, кабинет-секретаря Алексея Макарова, денщика Прокопия Мурзина, подпоручика Никиту Вильбоа, прапорщика Семена Манукова.

По традиции того времени на свадьбе присутствовал «форшиндер», то есть придворный при невесте. Им был назначен сын канцлера, граф Михаил Гаврилович Головкин.

Наиболее значительными персонами среди гостей были канцлер граф Гаврила Иванович Головкин, сенатор князь Яков Федорович Долгорукий, обер-комендант Твери и Ярославля князь Григорий Иванович Волконский, петербургский обер-комендант Роман Вилимович Брюс, сибирский губернатор князь Матвей Петрович Гагарин, советник по турецким делам Савва Лукич Рагузинский, сенатор граф Иван Алексеевич Мусин-Пушкин.

Кроме того, на свадьбе присутствовали иностранные дипломаты: английский посол в России Чарльз Витворт, министр Польши Фридрих фон Экштедт Фицтум, его племянник саксонский дипломат барон Иоганн-Адольф фон Лоос (Лось), датский посол Юст Юль, а также полномочные представители Голландии и Венеции.

Из «духовных персон» «Всешутейшего и Всепьянейшего собора» на свадьбу были приглашены «князь-папа» Никита Зотов (учитель государя), «архиерей» Петр Бутурлин и «архидьякон Гедеон», князь Юрий Шаховской.

Среди прочих гостей на свадьбе можно было увидеть вице-губернаторов архангельского (А. А. Курбатова), петербургского (Я. Н. Римского-Корсакова), московского (В. С. Ершова), сухопутных и морских штаб-офицеров, представителей дворянства и духовенства, иностранцев разных чинов и званий.

Женская часть гостей состояла из жен и других родственниц приглашенных, а также придворных дам и девиц.

Всего гостей было около 160 человек, не считая шаферов, музыкантов и государевых певчих. Все они разместились в шести «палатах» первого этажа и одной «палате» верхнего этажа нового дворца.

Застолье продолжалось до пяти часов дня. Каждый тост сопровождался артиллерийским залпом из 11 пушек по сигналу распорядителя (маршала) Меншикова. Очередность первых тостов описал датский посол в России Юст Юль:

«За обедом маршал начал с чаши молодых, потом предложил здоровье ближних друзей невесты. Потом пили чашу маршала, за нею чашу шаферов и самою последней чашу форшнейдера. Далее чаши пились как попало».

Английский же посол Витворт сообщил в Лондон:

«Общество было блистательное, вино прекрасное, венгерское, и, что особенно было приятно, гостей не принуждали пить его в чрезмерном количестве».

После застолья начались танцы. Первым танцевали так называемый церемониальный танец. Вот как описывает его А. С. Пушкин в третьей главе «Арапа Петра Великого»:

«Во всю длину танцевальной залы, при звуке самой плачевной музыки, дамы и кавалеры стояли в два ряда друг против друга; кавалеры низко кланялись, дамы еще ниже приседали. Сперва прямо против себя, потом поворотясь направо, потом налево. Там опять направо и так далее… Приседания и поклоны продолжались около получаса…»

После церемониального танца последовал польский танец, который открыли Меншиков и Екатерина. Затем начался менуэт, на который приглашали дамы.

После церемониальных танцев начались живые, так называемые английские, танцы-игры – контрданс, англез и аллеманд. Под стать им был и немецкий гросфатер («дедушка»), где чередовались медленные и быстрые движения. Танцы продолжались до 10 часов вечера, а в начале одиннадцатого был зажжен фейерверк с огненной надписью vivat. На этом закончился первый свадебный день.

Назавтра, 20 февраля, все гости вновь прибыли в Зимний дворец в третьем часу дня. Они разместились за теми же столами, что и накануне. На столах стояли вазы с конфетами и фруктами. Застолье продолжалось до семи часов вечера, после чего начались танцы, продолжавшиеся до полуночи.

Утром 21 февраля Петр поехал в Адмиралтейство, где его свадебный «брат» корабельный мастер Федосей Скляев закладывал новый 60-пушечный корабль, названный в честь новобрачной «Екатерина». После торжеств на верфи Петр отправился во дворец Меншикова, где продолжились свадебные торжества. Последним их днем стала суббота, 22 февраля, когда прием дала посажёная мать, царица Прасковья Федоровна.

Гравюра А. Ф. Зубова

Свадьбу Петра и Екатерины запечатлел гравер Алексей Федорович Зубов, который прибыл в Петербург в 1711 г. из Москвы, где трудился в гравировальной мастерской Оружейной палаты. Родился он в 1682 г., в семье иконописца Федора Евтихиевича Зубова, и с 1699 г. обучался граверному ремеслу у голландского мастера Адриана Шхонебека. В Петербурге А. Ф. Зубов возглавил гравировальную мастерскую при типографии.

Одной из первых работ Зубова в Петербурге стала небольшая, размером 30 × 28 см, гравюра под названием «Свадьба карлика Якима Волкова Петра I», выполненная в 1711 г. На ней изображен Парадный зал в Посольском доме Меншикова, где за столами вдоль стен сидят приглашенные гости, а в центре, за семью маленькими столиками, пируют на потешной свадьбе карлики.

Гравюра Зубова с изображением свадьбы Петра и Екатерины названа им «Изображение Брака его Царского Величества Петра Первого Самодержца Всероссийского». На ней показана одна из «больших палат» дворца, где находятся молодые и их близкий круг. Столы составлены буквой «О».

На переднем плане изображены дамы спиной к зрителю, между которыми сидит Екатерина, обернувшаяся к своей придворной даме. Зубов, желая привлечь к ней внимание зрителя, изобразил ее лицо крупнее, чем у всех остальных. Справа от Екатерины сидят царица Прасковья Федоровна, княгиня Меншикова и ее сестра Варвара Арсеньева, слева – супруга Крюйса, царевна Наталья Алексеевна и царевна Анна Ивановна, напротив Екатерины – «форшиндер» граф Михайло Головин между ее «ближними девицами», или «подружками», царевнами Екатериной Ивановной и Прасковьей Ивановной. Дамы одеты по западноевропейской моде, в открытых платьях и с высокими прическами.

На противоположной стороне стола изображены мужчины в праздничных кафтанах и париках. Здесь в центре помещен Петр, а около него стоит свадебный распорядитель А. Д. Меншиков. В правой руке Меншикова – церемониальный жезл-трость с большим орлом и короной, увенчанной крестом. Этим жезлом он подает в окно сигналы артиллеристам, производящим залпы.

Рядом с Петром, слева от него, сидят Боцис, Скляев, английский и польский послы, Головкин, Долгорукий, Волконский, голландский и датский резиденты. Далее – княжна Мария Вяземская, с которой начинается дамская половина стола. Справа от Петра находятся Крюйс и Головин, а дамская половина начинается с супруги князя Гагарина. Петр что-то рассказывает соседям, жестикулируя при этом правой рукой. Его внимательно слушают.

В центре «палаты» стоит небольшой стол. За этим столом отдельно расположились представители «Всешутейшего и Всепьянейшего собора» – «князь-папа» Никита Зотов, «архиерей» Петр Бутурлин и «архидьякон» Юрий Шаховской.

По «большой палате» перемещаются 15 шаферов с подносами. У некоторых из них из разрезов кафтанов торчат шпаги. Все они отличаются от прочих гостей повязанным на левой руке белым бантом. Многих шаферов художник развернул левым плечом к зрителю.

В левом углу гравюры помещена группа из пятерых музыкантов. Не исключено, что на самом деле их было больше, просто все не поместились в этой «палате» и часть находилась по соседству.

В «палате» также присутствует значительное количество слуг с подносами, а через открытые боковые двери видны еще столы в соседнем помещении, за которыми сидят приглашенные гости.

Здесь необходимо заметить, что в «большой палате», где находились Петр и Екатерина, присутствовало не более 45 свадебных гостей. Зубов же поместил за столом более 110 персон, видимо, желая придать свадьбе больше пышности и блеска. К тому же рисунок с изображением свадьбы создавался накануне торжества, что в какой-то мере повлияло на историческую достоверность. В то же время гравюра не только передает дух эпохи, но и дает представление о характере интерьеров первого Зимнего дворца, который не сохранился до наших дней.

Несмотря на то что Зубов сознательно увеличил объем помещения для придания большей величественности и торжественности свадебной церемонии, на гравюре можно увидеть ряд особенностей интерьеров того времени. Здесь стены и потолок украшены гобеленами, зеркалами и многими другими деталями материальной культуры. Так, стены сплошь покрыты пейзажными шпалерами с вырезами для окон и дверей. Это не те произведения искусства, для создания которых требовались высококвалифицированные ткачи и дорогие материалы, стоившие больших денег, а так называемые «полотняные шпалеры». Технология их изготовления была проста и незатратна – бралась полотняная ткань, и на нее с помощью красок и аппликаций наносился рисунок.

В простенках между окнами фасадной стены помещены два больших зеркала в резных рамах, вероятно, золоченых.

На потолке расписан плафон с изображениями неба и разгоняющих облака ветров. В центральной части плафона помещены два элемента свадебного убранства – балдахины из декоративной ткани с растительным орнаментом. Между ними подвешено паникадило, над которым закреплен венок из листьев вечнозеленого букса (самшита), считавшегося в старину символом вечности. Венок со единен двумя лентами с венчальными коронами, а над ним помещено увеличенное изображение знака первого в России и единственного тогда ордена Святого апостола Андрея Первозванного.

Паникадило на гравюре совсем не то, которое Петр повесил перед началом свадебных торжеств и которое ныне хранится в Эрмитаже. На изображенном светильнике рожков вдвое больше, чем на изготовленном Петром. Это еще раз подтверждает, что рисунок создавался накануне свадебных торжеств, а не во время их проведения.

Кроме этого осветительного прибора в помещении есть и другие. На стенах у дверей и в оконных откосах установлены так называемые «стенники» – светильники, выполненные из листового металла методом холодной обработки и обильно декорированные орнаментом. Большие «стенники» у дверей подвешены на лентах с бантами, что придает им нарядный вид.

При изображении элементов интерьера Зубов не упустил даже такие подробности, как оконная расстекловка и сюжеты на иконах, помещенных в углах «большой палаты». Здесь ясно читаются справа икона Распятия, а слева – Вознесения.

Алексей Федорович проработал в Петербургской типографии до 1727 г., затем он начал обслуживать заказы Академии наук, но заказов было мало, и средств к существованию не хватало. Тогда в 1730 г. он покинул Северную столицу и вернулся в Первопрестольную. Там он работал по заказам церквей и богатых горожан, превратился в мастера народных лубочных картинок. Последние известные работы его датированы 1745 г.

Главными и наиболее известными работами Зубова стали его работы петербургского периода жизни. Особое место в произведениях этого периода занимает гравюра на меди «Панорама Петербурга», выполненная в 1716 г. на нескольких досках. Ее длина около 2,5 м, а ширина почти метр. Иеромонах Невского монастыря Гавриил (Бужинский) при поднесении этой гравюры царю назвал ее «первовырезанным на меди планом и фасадом Петербурга».

Зубов изобразил здесь постройки Васильевского острова, Петропавловскую крепость, здания Петербургской стороны, Литейной части и набережную реки Фонтанки. Главной магистралью является Нева, по которой плывут корабли. Детали их оснастки переданы с предельной точностью. Среди кораблей можно увидеть и бот самого Петра, где он изображен вместе с Екатериной. Благодаря удачно выбранным позициям мастер показал фасады лучших петербургских зданий того времени. Эти изображения он оживил бытовыми сценками, происходившими на набережной. При работе автор использовал чертежи и проекты зодчих того времени. Гравюра выражает дух петровских преобразований.

Свадебный маршалок и его дворец

Дворец Меншикова, куда поехали после венчания в церкви Святого Исаакия Далматского Петр и Екатерина, выглядел совсем не так, как он выглядит сегодня. Но прежде всего несколько слов о хозяине дворца.

В ряде источников, посвященных жизни и деятельности А. Д. Меншикова, говорится о том, что происхождение его неизвестно, что в юности он торговал пирожками с зайчатиной и был впервые замечен царем именно в таком качестве.

На самом деле имеются исторические документы, доказывающие, что отец Александра Даниловича был «потешным конюхом», а «потешные» были приближенными царя. Из них царь создал впоследствии свою гвардию. Известно место захоронения родителей Меншикова – при «церкви Святой Богородицы подмосковного сельца Семеновского».

Существует предположение, что род Меншиковых происходит из Литвы, так как родственники Данилы Меншикова жили в московской Мещанской слободе, где обычно селились выходцы из Литвы и Польши. Литовское происхождение в какой-то мере подтверждается и строками царского диплома на пожалование Меншикову титула князя Ижорского, где говорится, что он происходил «из фамилии благородной литовской… ради верных услуг в нашей гвардии родителя его… при дворе нашем взрастити удостоили».

Александр Данилович был любимцем государя. В 12 лет он занял при юном (13-летнем) царе Петре место камердинера и вскоре приобрел его дружбу и доверие. Меншиков принимал участие во всех потешных забавах государя, участвовал вместе с ним в Азовском походе 1696 г., сопровождал царя в заграничном странствии, где они осваивали науку строительства кораблей.

В 1698 г. Данилыч был пожалован чином сержанта Преображенского полка. В том же году Меншиков встретил в доме сестры государя Натальи Алексеевны свою единственную на всю жизнь любовь – боярышню Дарью Михайловну Арсеньеву, которая через восемь лет стала его женой.

Постепенно Меншиков стал не только верным слугой, но и другом, сподвижником государя, надежным помощником во всех государственных делах, а также активным участником царских забав и развлечений.

В 1700 г. он получил чин поручика Бомбардирской роты лейб-гвардии Преображенского полка, где сам Петр числился капитаном. В 1702 г. австрийский император Леопольд пожаловал его титулом графа Священной Римской империи. В том же году Александр Дани лович стал губернатором вновь отвоеванного Нотебурга (ныне Шлиссельбург).

В мае 1703 г., в один день с государем, он получил знаки ордена Святого Андрея Первозванного, а вскоре стал генерал-губернатором Санкт-Петербурга, при этом царь пожаловал ему огромную городскую территорию – Васильевский остров. Впоследствии, решив строить здесь центр Петербурга, Петр отобрал подарок у Меншикова.

В 1704 г. Меншиков принял участие в осаде Нарвы, во взятии Ивангорода, освобождении Ингрии и отражении нападения шведов на Петербург и Кронштадт. В итоге он стал генерал-поручиком, генерал-губернатором Ингрии, Карелии и Эстляндии, получив при этом значительные вотчинные пожалования. Более того, государь начал хлопотать перед австрийским императором о пожаловании своему любимцу титула князя Священной Римской империи, и в 1706 г. Меншиков получил желанный титул. Союзник Петра польский король Август II посвятил его в кавалеры ордена Белого Орла.

В 1707 г. Меншиков вновь стал князем, на этот раз российским – государь пожаловал его титулом светлейшего князя Ижорского. В 1708 г. участвовал в сражении при Лесной (это сражение Петр назвал «матерью Полтавской победы»), а затем захватил резиденцию украинского гетмана Мазепы Батурин. При этом он приказал не только сжечь гетманский дворец, но и перебить всех младенцев. Сражение под Полтавой принесло «светлейшему» чин генерал-фельдмаршала. Перед отправкой на театр военных действий государь вновь оказал ему свою милость, крестив первенца Меншиковых Луку-Петра.

По возвращении в Петербург Меншиков озаботился строительством хором, достойных его чинов и титулов. В 1710 г. на невском берегу Васильевского острова началось строительство сразу двух зданий – деревянного и каменного. Быстро возвести каменный дворец не представлялось возможным, так как не хватало ни материала, ни каменщиков. В то же время срочно требовалась представительская генерал-губернаторская резиденция. Поэтому в глубине участка в первую очередь стали строить деревянные хоромы, получившие впоследствии названия Посольский дворец, или Летний дворец Меншикова. Строительство его под руководством комиссара от строений У. А. Сенявина было закончено за один летний сезон. Это было двухэтажное П-образное в плане здание с высоким крыльцом в центре, ведущим сразу на второй этаж. Фасад его украшали пилястры с пышными капителями и балюстрада на крыше. Парадным подъездом к дворцу служил прокопанный от Невы канал с бассейном перед входом. Здесь, прямо в бассейне, 11 июля 1710 г. Меншиков принимал гостей, которые в течение двух часов сидели в нарядных платьях в воде и пили за здоровье «светлейшего».

Стены и потолки помещений дворца были обиты узорчатой тканью. Зал для приема гостей мог вместить одновременно более ста человек. Уже 31 октября здесь играли свадьбу племянницы царя Анны Иоанновны и герцога Курляндского. Во время застолья из двух больших пирогов, стоявших на столе, вышли карлик с карлицей и протанцевали между тарелок и кубков менуэт.

Через две недели, 14 ноября, государь устроил во дворце потешную свадьбу своего карлика Якима Волкова и одной из карлиц царицы Прасковьи Федоровны.

Петра осенила идея вывести в России породу карликов. На свадьбу собрали 80 карликов из разных уголков России. Были застолье и пляски, после чего государь лично отвез новобрачных в их жилище. Как и следовало ожидать, ничего хорошего из этой затеи не вышло. Молодая карлица забеременела, но родить не смогла и скончалась при родах. Яким с горя запил и скончался от этого. Его смерть дала повод царю устроить потешные похороны с участием карликов. Сам Петр с Меншиковым провожали похоронную процессию.

В 1710 г. началось строительство и каменной резиденции петербургского генерал-губернатора. Его возглавил швейцарский архитектор Д.-М. Фонтана, работавший в России с 1703 г. Осенью 1711 г. построен первый этаж, и 1 октября состоялось новоселье. Сам хозяин дворца в это время находился в Курляндии, затем отправился с королем Августом II в Померанию, но дворец уже начал функцио нировать. В нем в 1712 г. игрались свадьбы петровских вельмож Я. Ф. Долгорукова, Б. П. Шереметева и других, не имевших еще в Петербурге собственных дворцов и особняков.

В 1712 г. Д.-М. Фонтана уехал на родину, но работы по строительству дворца продолжались. В 1713 г. Меншиков нанял в городке Ансбеке под Гамбургом для продолжения работ по возведению дворца архитектора («мастера палатного и гипсового дела») И.-Г. Шеделя, который потом очень сожалел, что связался со светлейшим. Меншиков не только недоплачивал ему жалованье, но и не отпускал на родину, понуждая трудолюбивого немца (в России его звали Иван Иванович) к участию в строительстве и реконструкции своих дворцов в Ораниенбауме и Кронштадте.

Используя служебное положение, генерал-губернатор привлекал к строительству дворца на Васильевском острове и других известных архитекторов, работавших в Петербурге: Трезини, Растрелли, Маттарнови, Леблона. Не отказывался «светлейший» и от такой даровой рабочей силы, как рекруты. Когда в феврале 1714 г. Меншиков вернулся в Петербург, он въехал в трехэтажный особняк на цокольном этаже – нынешняя центральная часть здания. Это здание, было тогда самым высоким в Петербурге.

На гравюре А. Ф. Зубова, выполненной в 1714 г., помимо дворца можно увидеть мазанковую церковь Воскресения Христа с башней-шпилем и курантами, Посольский дворец и дом управляющего хозяйством Меншикова – гофмаршала Ф. А. Соловьева.

Посажёный отец Иван Боцис

Сидевший за свадебным столом слева от Петра посажёный отец – венецианский граф Иван Федосеевич Боцис – командовал Балтийским галерным флотом. Родом из Далмации, которая находилась на северо-западе Балканского полуострова, на территории современных Хорватии и Черногории. В IV в. в Далмации жил и был похоронен преподобный Исаакий Далматский. В период с 1420-го по 1797 г. Далмация находилась под властью Венеции. Первые галеры с VII в. появились в Венеции, затем получили распространение во всей Европе.

На русскую службу Боциса в 1702 г. завербовал русский посол в Константинополе Петр Андреевич Толстой. Представляя его царю, Толстой писал, что Боцис «породы греческой, служил в армаде венецианской, и зело человек в искусстве навигации славен, и во время войны многие чинил похвальные дела и был до ныне всего Архипелага комиссаром». Сам Боцис сообщал о себе:

«Начальствуя галерами и кораблями и не подчиняясь никому, кроме капитан-генерала и Сената, и за свою славную службу сделан был консулом на всех Архипелагских островах: что, будучи уроженец турский и вскормленик венецийский, он 17-летнею службою приобрел большие познания в галерном и корабельном деле и что, оставя жену, честь, вотчины, слуг и славу свою, приехал служить Его Царскому Величеству. Условий он никаких не заключал и во всем полагается на волю Государя».

В 1703 г. Боцис прибыл в Россию и был принят в русскую службу чином галерного шаутбенахта, то есть контр-адмирала, с жалованьем в 60 рублей в месяц. В 1704 г. его отправили на Олонецкую верфь, где 29 июля 1703 г. при участии государя была заложена первая галера Балтийского флота «Святой апостол Петр». Здесь, на Олонецкой верфи, Иван Федосеевич в течение года занимался постройкой и вооружением гребных судов, а также обучением их капитанов и экипажей.

В 1705 г. Боцис с построенными галерами пришел к Неве. Здесь он отогнал от Шлиссельбургской крепости приблизившиеся к ней неприятельские войска, а затем прибыл с судами к острову Котлин, присоединился к корабельной эскадре под командованием вице-адмирала К. Крюйса и принял участие в обороне Котлина.

В 1707 г. Боцис, командуя эскадрой галерного флота, совершил первые наступательные действия в Финском заливе и финляндских шхерах. Его отряды ходили к островам Бьёрке, Сескари и Гогланд, а также вдоль южного берега Финского залива, каждый раз возвращаясь «с добычею и пленными». В сентябре того же года гребные суда Боциса на Ладоге помогали сухопутным войскам очистить карельские берега от шведов.

В мае 1708 г. Боцис с отрядом из 18 судов неожиданно напал на финляндский берег и, высадив десант из 500 человек, разорил город Борг, собрал контрибуцию с окрестных сел, истребил неприятельский отряд, сжег 15 купеческих судов и вернулся к Котлину. Затем он был отправлен вверх по Неве, чтобы предотвратить переправу шведских войск. С поставленной задачей шаутбенахт не справился, так как не успел вовремя подойти к месту переправы. По этому делу учинили следствие, но виновным Боциса не признали.

В 1710 г. галерный флот под командованием Боциса принял участие в ледовом походе к Выборгу, а затем участвовал в осаде и взятии Выборга. После ухода корабельного флота под командованием царя к Котлину Боцис со своим гребным флотом остался в Выборгском заливе, прикрывая туда доступ с моря. В Выборге Боцис занялся строительством новых галер и подготовкой галерных команд. При этом ему пришлось силами галерных команд заготавливать лес и доставлять из Кексгольма и его окрестностей провиант, что осложнялось непрерывными ссорами с комендантом Выборга бригадиром Г. П. Чернышевым в условиях только что завоеванной страны, население которой относилось враждебно к завоевателям. При этом шведский флот находился рядом в Выборгской бухте. Боцис предложил своим офицерам сжечь шведский флот с помощью брандеров, но командовать брандерами никто не решился. Тем не менее к весне 1711 г. в Выборге было построено семь полугалер, которые пошли на замену пришедших в совершенную негодность.

Петр высоко ценил шаутбенахта за его мужество, бескорыстие, заботу о подчиненных. Это был образованный, энергичный, неутомимый работник. Трудно представить, что было бы с Балтийским галерным флотом, не будь у царя такого помощника. А без галерного флота на Балтике воевать было невозможно, учитывая мелководье, особенно в восточной части Финского залива, и наличие шхерных районов, стеснявших плавание крупных кораблей. Галерный флот просуществовал на Балтике до 1828 г.

Сохранилась переписка Боциса с царем, где Иван Федосеевич дает государю весьма ценные и мудрые советы. Однако, несмотря на уважительное отношение к нему Петра, у шаутбенахта было немало проблем на царской службе. Так, в рапорте на имя генерал-адмирала графа Федора Матвеевича Апраксина он жаловался, что людей, которых приучил с великим трудом служить на галерах, по окончании кампании у него отнимают и на другой год дают новых, неопытных; что флотские снабженцы не ведут учета материалов, не радеют о сбережении казенного имущества и даже не знают, что у них хранится на складах. Далее он советовал генерал-адмиралу не производить так часто в чины, ибо многие

«суть добры в боцманы, а не в поручики. Многие – в поручики, а не в капитаны. Можно сим людям прибавлять жалованье, а не переменять чином, ибо, когда произведешь хорошего поручика в капитаны, то поручика потеряешь, а капитана не выиграешь».

Еще одной проблемой шаутбенахта Боциса на службе были сложные взаимоотношения с командующим корабельным Балтийским флотом вице-адмиралом Корнелием Ивановичем Крюйсом (вторым посажёным отцом на свадьбе Петра и Екатерины). Официально Боцис не был подчиненным Крюйса, но Крюйс был старше по чину, к тому же Боцис часто зависел от Крюйса по разным причинам. Вот как описывает эту ситуацию царю Ф. М. Апраксин:

«Товарищи мои: вице-адмирал и шаутбенахт – великую между собой противность имеют; и был, Государь, такой случай, что показали друг другу свои шпаги. И если бы не случился тут я, а также не помогли другие офицеры мне, чтобы и был кому ущерб. А в делах, Государь, зело исправляются, чисто и осмотрительно; только, Государь, разводить их не изволь, донеже дело свое не исправят».

В Петербурге Иван Федосеевич поселился с семьей на берегу Невы, на том месте, где ныне расположен бывший дворец великого князя Владимира Александровича (Дворцовая набережная, д. 26). Рядом с ним проживали греки, португальцы, датчане и другие иностранцы, служившие на русском флоте. По распоряжению вице-адмирала К. И. Крюйса от 22 января 1710 г., «в доме шаутбенахта Боциса должны собираться все греки и итальянцы, служившие в русском флоте для принятия указов». В результате этого территория, прилегавшая к дому шаутбенахта, получила название Греческая слобода. Она ограничивалась современными границами – Миллионной улицей, Мошковым переулком, рекой Мойкой и Аптекарским переулком.

Надо заметить, что жили здесь и не только морские служители. Здесь, например, были дома генерал-адъютанта Антона Мануиловича Девиера и обер-коменданта Якова Виллимовича Брюса. В доме шотландца Александра Гордона, находившегося недалеко от начала нынешнего Аптекарского переулка, была построена первая в Петербурге католическая церковь. К юго-западу от нее вскоре появилась лютеранская кирха, а рядом возник Финляндский рынок, на месте которого теперь находится Круглый рынок. На углу нынешних Миллионной улицы и Аптекарского переулка стоял дом аптекаря Леекенса.

После свадьбы Петра и Екатерины Боцис вернулся к командованию галерным флотом. Сначала он принял участие в перевозке провианта с Котлина в Выборг. Затем, во время нахождения у Кроншлота шведской эскадры, он с отрядом из нескольких галер перебрался в шхеры, где взял у шведов три бота, краер и шняву. В 1713 г. Боцис принимал участие в бомбардировании Гельсингфорса (Хельсинки). 9 мая 1714 г. он скончался в Петербурге. За оказанные услуги жене его назначили пенсию по 300 рублей в год, а дочери до замужества по 500 рублей.

Змаевич – наследник Боциса

В конце 1712 г. в Петербург прибыл 32-летний венецианский дворянин родом из Далмации Матия Крстов Змаевич, который сразу же был переименован на русский манер Матвеем Христофоровичем. Это был представитель знатного рода Змаевичей (их герб украшал крылатый змей) из города Пераст в Которском заливе Адриатического моря (ныне в Черногории). Его дядя Андрия Змаевич был сербским писателем, архиепископом Бара и католическим примасом Сербии, а его брат Вицко Змаевич – архиепископом Задарским, доктором философии и автором латинских стихов.

До появления в Петербурге Матвей Христофорович получил образование в школе католического францисканского ордена. Затем он служил на венецианском флоте, где показал неплохие способности, став капитаном в 18-летнем возрасте. Возможно, он бы на этом флоте прослужил всю оставшуюся жизнь, но судьба распорядилась иначе. На него пало подозрение в убийстве мэра Пераста, венецианского графа Вицко Буйовича, человека жадного и высокомерного. Чтобы избежать виселицы, Матия Змаевич сбежал в 1709 г. в Дубровник, а оттуда в Стамбул. Там он познакомился с русским послом в Оттоманской империи Петром Андреевичем Толстым и поступил на русскую службу. Но время для службы у русских Змаевич выбрал неудачное. В ноябре 1710 г. началась Русско-турецкая война, и он оказался вместе с послом в одной тюремной камере Семибашенного замка Стамбула.

После того как узники освободились в 1712 г., желание Змаевича служить на русском флоте не пропало и он попросил сокамерника дать ему рекомендации для продолжения службы. Петр Андреевич в просьбе не отказал, и Змаевич с прекрасными рекомендациями отправился в Карловы Вары, где в то время находился русский царь. Здесь Петр устроил Змаевичу серьезный экзамен по военно-морскому делу. Об этом экзамене Матия сообщил в письме к брату Вицко: «Русский царь очень хорошо знает навигацию и ведение войны на море. Экзамен продолжался более двух часов, и в конце царь был удивлен моей подготовленностью, а я был счастлив, что так хорошо все закончилось». Что же касается царя, то он пожаловал Змаевичу чин капитана 1-го ранга с жалованьем в 30 рублей в месяц и направил служить на Балтийский галерный флот, под командование Ивана Федосеевича Боциса.

Матвей Христофорович оказался прекрасным галерным начальником. В 1713 г. он командовал в Финляндии отдельными галерными отрядами весьма успешно, его произвели в капитан-командоры и наградили золотой медалью.

В 1714 г., после смерти Боциса, Змаевич остался старшим начальником над галерным флотом, действовавшим в финляндских шхерах. 27 июля этого же года он принял деятельное участие в легендарном Гангутском морском сражении, находясь в подчинении генерал-адмирала Ф. М. Апраксина. Командуя правым крылом галер, Змаевич, действуя смело и решительно, в значительной степени способствовал успеху боя и взятию шведских фрегатов и галер. За это сражение Матвей Христофорович получил золотую медаль на золотой цепи, но при этом почему-то был вынужден вернуть медаль, врученную в предыдущем году. Еще за участие в Гангутском сражении государь подарил Змаевичу Андреевский флаг, который ныне хранится в музее города Пераста, на родине героя.

В период с 1715-го по 1721 г. Змаевич командовал Балтийским галерным флотом, вызывая симпатии государя. В 1716 г. Петр I даже обратится к Венецианской республике с письмом о ходатайстве простить Змаевича за побег и возвратить ему все движимое и недвижимое имущество, на что был получен ответ от венецианского дожа с уведомлением о том, что Змаевич, согласно желанию русского царя, прощен республикой.

В 1719 г. государь пожаловал Матвея Христофоровича чином шаутбенахта (контр-адмирала), а в 1721 г., по случаю торжеств при заключении Ништадтского мира, – чином вице-адмирала. В том же 1721 г. государь назначил Змаевича членом Адмиралтейств-коллегии и поручил ему строительство Галерной гавани в Санкт-Петербурге.

Галерная гавань находится в западной части Васильевского острова Санкт-Петербурга. Это прямоугольный водоем размерами примерно 540 × 150 м, который связан с Невской губой Шкиперским каналом. В настоящее время Галерная гавань является памятником федерального значения как объект фортификационного искусства первой половины XVIII столетия. Изначально Галерная гавань строилась по проекту Доменико Трезини для хранения судов Балтийского галерного флота в зимний период.

Змаевич возглавил работы по возведению этого сложного инженерного сооружения. В 1723 г. были готовы не только основные сооружения, но также у залива построены две деревянные дозорные башни (кроншпицы) с высокими флагштоками, служившими навигационными знаками. Перед кроншпицами установили пушки для обороны гавани. Осенью 1723 г. сюда перевели первые 94 галеры, а в 1724 г. еще 90 галер. К концу 1720-х гг. Галерная гавань приобрела современные очертания. По берегам ее Большого бассейна установили подъемные устройства для снятия с галер пушек. На его пологих берегах разместили стапели для ремонта судов. В 1729 г. территорию Галерной гавани обнесли палисадом из вертикального бревенчатого шпунта для защиты от наводнений. В период создания Галерной гавани под руководством Змаевича здесь были построены с участием мастера Депонтия – конная галера, мастера Франческо – венецианская галера, мастера Ефима Никонова – «подводное потаенное огненное судно», прообраз подводных лодок.

Работы по достройке и реконструкции Галерной гавани продолжались на протяжении всего существования этого объекта. В 1740-е гг. сюда перевели Галерную верфь. В 1744–1754 гг. проводились крупные работы по проекту архитектора С. И. Чевакинского, в том числе были перестроены деревянные кроншпицы в каменные. В 1808–1812 гг. по проекту архитектора А. Д. Захарова облицевали гранитом набережные канала со спусками к воде. С 1872 г. здесь ремонтировали и хранили первые русские миноносцы.

Что же касается вице-адмирала Змаевича, то в 1723 г. его отправили в Воронеж – готовить корабли на случай войны с Турцией. Однако войны не случилось, и вице-адмирала вызвали обратно в Петербург, куда он прибыл аккурат к церемонии погребения Петра Великого. На похоронах государя Матвей Христофорович нес его корону Казанского царства. В мае того же 1725 г. вице-адмирала Змаевича пожаловали знаками вновь учрежденного ордена Святого благоверного князя Александра Невского. Его также назначили командующим Балтийским галерным флотом и Санкт-Петербургским портом. Наконец, в 1727 г. Матвей Христофорович получил чин полного адмирала российского флота. Казалось бы, карьера в России оказалась успешной, но…

В 1728 г. подчиненные Матвея Христофоровича написали на него донос, где поведали о растрате казенных денег и злоупотреблении властью. Его предали суду, который приговорил Змаевича к смертной казни. Однако юный государь Петр II указал разжаловать его до вице-адмирала и отправить главным командиром в провинциальный город-порт Тавров, что неподалеку от Воронежа. Там Матвей Христофорович скончался 23 августа (3 сентября н. ст.) 1735 г. Согласно завещанию, Матия Змаевича похоронили в римско-католической церкви Москвы. Впоследствии Вицко Змаевич перенес прах брата в Задар, и его захоронили в церкви Святой Марии.

Галерный двор

В 1712 г. производство гребных судов военно-морского флота России перевели из Адмиралтейской верфи в устье реки Мьи (Мойки) на правый ее берег. Новое производство получило название Скампавейный двор.

В то время большие гребные суда именовались галерами, полугалерами и скампавеями. Принципиальных различий между ними не было. Иногда их классифицируют по размерам, но это не совсем верно. В документах петровского времени нередко одно и то же гребное судно называется то галерой, то скампавеей. Эти суда были вооружены небольшим количеством малокалиберных орудий и имели экипаж с десантом до 260 человек. Они могли ходить под парусами, но основным средством передвижения были весла.

К гребному флоту относились также бригантины и баркасы. Они были также парусно-гребными судами, но меньших размеров, чем галеры, полугалеры и скампавеи. Эти суда имели экипаж, не превышающий 70 человек, а использовались в основном для перевозки войск и грузов.

Флоты, состоявшие из такого рода гребных судов, назывались армейскими или галерными. Что же касается судов, входящих в их состав, то их просто именовали галерами, предоставив более углубленную терминологию профессионалам. Использовались галеры в основном для перевозки десанта, реже для захвата небольших парусных судов противника.

Наиболее эффективно действовали галеры в шхерных районах южного и юго-западного берегов Финляндии с их узкими извилистыми проходами и многочисленными подводными камнями, исключающими маневрирование парусного флота. Здесь русский гребной флот имел решающее преимущество, тем более что шведы не озаботились созданием своего галерного флота, и их парусники оказались беспомощным перед русскими у берегов Финляндии. Так, комбинированное наступление русских – сухо путной армии, галерного и корабельного (парусного) флотов – завершилось победой при Гангуте в 1714 г.

Основным движителем галер были весла. Их вес достигал 90 кг, а длина – 13 м. За каждым веслом сидели от трех до пяти гребцов, в зависимости от размеров судна. Опытные гребцы делали до 25 взмахов в минуту, что позволяло развивать скорость до 6 узлов (около 11 км / час).

В Оттоманской империи, Франции, Венеции, Швеции и других государствах гребцами обычно были каторжники. Кстати, само слово «каторжник» произошло от названия гребного судна «каторга». Гребцы экипажей русского галерного флота вначале комплектовались из каторжан и пленных, но вскоре Петр отказался от этой системы и стал сажать гребцами солдат пехотных полков. Во-первых, для сотен галер требовались десятки тысяч каторжников. Во-вторых, в бою каторжники представляли немалую опасность, ибо в любой момент могли учинить бунт или просто перестать грести. В-третьих, при абордаже гребцы могли участвовать в бою. В итоге нововведение Петра повысило боеспособность русского галерного флота и улучшило нравственный элемент его личного состава.

В период нахождения на галерах невольников их ночевка проходила непосредственно на рабочих местах, то есть между сиденьями. Солдаты же проводили ночь на галерах в редких случаях. Русские галеры в открытое море выходили редко. Они, передвигаясь днем среди финских шхер, вечером приставали к берегу. Здесь они устраивали ночевку, оставив на галерах караулы, изготавливали печи из неотесанных природных валунов, в первую очередь для выпечки хлеба. Многие из этих печей длиной 3 м, шириной 2 м и высотой 1 м можно увидеть вдоль Финского побережья, начиная от Березовых островов близ Выборга и далее к западу и на Аландских островах.

Основной базой галерного флота на Балтике стал Петербург. Кроме того, существовал ряд баз для галерного флота на берегах Финляндии.

Строительство русского галерного флота на Балтике было начато в 1702–1704 гг. на нескольких верфях, расположенных в устьях рек Сясь, Луга и Олонка. Гребная флотилия из 50 лодок, построенных на этих верфях, участвовала в осаде крепостей Нотебург (Орешек) и Ниеншанц. Первые 13 галер заложили на Олонецкой верфи 1 октября 1703 г. Длина их по килю составляла 17,4 м, по палубе – 22 м, ширина – 3,1 м. Суда имели одну мачту и 12 банок (сидений для гребцов). Впоследствии галеры на Балтике стали строить в Выборге, Петербурге, Або (шведское название финского города Турку). Всего в ходе Северной войны на Балтике было построено свыше 200 галер.

Русские галеры (скампавеи, полугалеры) строились трех типов – французского, венецианского и «турецкого маниру». Большинство галер было «турецкого маниру». Турецкие галеры отличала большая скорость и маневренность, однако недостатком была худшая мореходность, так как они имели низкие борта. В свежую погоду на Балтике ходить галерам «турецкого маниру» не рекомендовалось. Эти галеры представляли собой килевые суда с длинным и узким корпусом, имевшим небольшое возвышение над уровнем воды. Спереди у них был слегка приподнятый кверху носовой выступ, напоминавший таран. Он назывался шпирон. К нему крепился передний конец реи, державший парус мачты галеры. За шпироном в носовой части галер имелся помост, на котором помещались орудия самых больших калибров. Самое мощное орудие стояло в центре. Посередине галеры от носа к корме шел другой помост (куршея), служивший для быстрого передвижения людей вдоль галеры и перетаскивания грузов. От носа до кормовой надстройки слева и справа от куршейного помоста располагались скамьи для гребцов (банки). На корме возвышалась надстройка-каюта, образованная деревянными брусами или дугами, над которыми натягивалась палатка – тендалет. В 1720–1721 гг. в России начали строить 16-, 18-и 19-баночные галеры турецкой пропорции длиной 30–33,5 м, шириной 5,3–5,6 м.

С 1713-го по 1721 г. Скампавейный двор стали именовать Галерным двором, а затем Галерной верфью.

В 1717 г. между Невой и Мойкой прорыли канал Галерного двора, в результате чего образовался новый остров, который назвали Ново-Адмиралтейским. Канал впоследствии также стал Ново-Адмиралтейским.

В 1740 г. галерное производство перенесли на Васильевский остров, в район Галерной гавани. На месте Галерной верфи в 1800 г. построили Новое Адмиралтейство.

В 1720 г. между Адмиралтейской верфью и Галерным двором прорыли Адмиралтейский канал, соединивший оба производства с Новой Голландией, где находились склады корабельного леса. Параллельно каналу образовалась улица, которую в народе стали называть Галерной. В 1738 г. власти города присвоили ей наименование Ново-Исаакиевской, но жители именовали ее по-прежнему Галерной, и это название со временем стало официальным. В 1918 г. новые власти ее опять переименовали, на сей раз в Красную улицу. В 1991 г. ей вернули историческое название.

В 1712 г. на Скампавейный двор с Воронежской верфи прислали 2000 человек. Однако рабочих рук здесь не хватало, и галерное производство стало одним из мест отбывания каторжных работ. Здесь, «позади галерного двора», разместился в том же 1712 г. Каторжный двор, который затем перевели в район современной площади Труда, а оттуда в 1738 г. на Матисов остров. Впервые в Петербург каторжников из Москвы привезли в 1707 г., а затем регулярно стали присылать из разных частей России.

Сюда же отправлялись дворянские недоросли за неявку на смотр, за побег из школы, за укрывательство от службы, а также те, за кем числились недоимки. На подсобные предприятия Галерной верфи присылали часто и «винных (провинившихся) баб и девок».

Строительство галер – более простое производство, чем корабельное. Поэтому здесь использовался труд менее квалифицированных работников. Галеры строили сразу на 50 стапелях, собирая гребные суда из заранее изготовленных по шаблону частей. Труд был тяжелый, питание скудное, быт убогий.

Были часты случаи бегства с производства. Так, в том же 1712 г. недосчитались 250 плотников с Воронежской верфи.

Посажёный отец Корнелий Крюйс

Вторым посажёным отцом на свадьбе Петра и Екатерины был вице-адмирал Корнелий Крюйс, а одной из посажёных матерей – его супруга Катерина (Катарина) Крюйс, урожденная Фоогт. Вообще-то этого голландца, родившегося в Норвегии, звали Корнелиус, но в России к нему прикрепилось уважительное обращение – Корнелий Иванович. Необходимо отметить, что до 14-летнего возраста, когда он начал службу на голландском флоте, его вообще звали Нильсом Ульсеном. Сменил же он имя оттого, что для голландского флота «Корнелиус Крюйс» звучало более подходяще, чем природное датское.

В голландском флоте Корнелиус от матроса дослужился до капитана торгового судна. Он обошел на торговых кораблях, что называется, «полсвета», приобретя богатый мореходный опыт. При этом, среди прочего, ему приходилось заниматься даже работорговлей и каперством, что было характерным для многих торговых судов того времени. Кроме того, он участвовал в подъеме затонувших торговых кораблей.

В 1696 г. Корнелиуса пригласили на службу в амстердамское Адмиралтейство, где он получил должность унтер-экипажмейстера. В круг его обязанностей входили снаряжение и надзор за голландскими военными кораблями. Должность была временной, на период войны между Францией и Нидерландами, к тому же хлопотной. В период ее исполнения Корнелиус был и бит подрядчиками, и обвинен чиновниками в мошенничестве. Но главное то, что война (1688–1697 гг.) заканчивалась, и 42-летний моряк мог оказаться безработным.

Тут-то и свела судьба Корнелиуса с русским царем, который постигал тогда в Голландии искусство строительства морских судов. Петр предложил Крюйсу службу в России. После некоторых колебаний Корнелиус принял предложение, подписав соответствующий контракт 9 апреля 1698 г. Колебания были неслучайными. В Европе в то время существовало мнение, что Россия является «форпостом варварства перед европейской цивилизацией».

Однако условия службы были заманчивыми. В контракте отмечалось, что Крюйс, не имевший в Голландии никакого военного или военно-морского чина, принимается на русскую службу в чине вице-адмирала с ежегодным окладом 4000 рублей. Кроме того, ему положено 36 четвертей муки да 72 рубля на содержание денщиков, личный секретарь и личный переводчик с голландского. Здесь же отмечалось, что Крюйсу гарантируется получение прежней должности в амстердамском Адмиралтействе, если он не захочет продлить контракт с русскими властями через три года, а в случае захвата его в неприятельский плен русские власти обязуются его выкупить.

В сентябре Крюйс прибыл в Москву, где царь встретил его со всеми почестями. Началась его русская служба, которая продлилась до самой кончины. Для начала Крюйс составил первые правила морской службы, заимствуя их из уставов голландского и датского флотов. Затем Корнелий Иванович отправился на юг России, где принял участие в строительстве Адмиралтейства в Воронеже, Таганрогского порта и укреплений в Азове. При этом он составил атлас и описание реки Дон, а также карту Азовского моря.

Затем, в 1702 г., Крюйс отправился в Архангельск. Здесь он готовил город к обороне, ходил с Архангельской эскадрой в Белое море до Соловецкого монастыря и селения Нюхчи в Онежском заливе, а осенью отправился на иностранном купеческом судне в Голландию. Здесь он заведовал наймом иностранцев для русского флота и распределением по кораблям, портам и школам посланных с ним русских юношей для обучения их морскому делу и кораблестроительному мастерству. В эту поездку Крюйс принял к себе секретарем 19-летнего Генриха Остермана, ставшего впоследствии российским вице-канцлером, а также завербовал будущего полярного путешественника и российского адмирала Витуса Беринга. В Голландии Корнелий Иванович напечатал свою карту Азовского моря и устья реки Дон, пользуясь которой российские капитаны успешно проводили свои суда через мелководье Дона в Азовское море.

После возвращения в Россию летом 1704 г. Крюйсу было поручено сначала управление, а затем командование Балтийским флотом. Здесь он установил порядок в распределении команд по судам, дал инструкции по снабжению судов и Адмиралтейства всем необходимым, укрепил оборонительные сооружения острова Котлин. В итоге деятельности Корнелия Ивановича флот был приведен в боевую готовность. И вовремя.

В начале июня 1705 г. к Котлину подошел шведский флот под командованием адмирала Анкерштерна в составе 7 линейных кораблей, 6 фрегатов и многих мелких судов. Казалось, что судьба Санкт-Петербурга решена. Шведам достаточно было овладеть островом, свободно пройти в устье Невы и захватить строящийся город, воплотив идею своего короля Карла XII, который однажды сказал: «Пусть брат Петр строит, нам это пригодится». Однако благодаря грамотно организованной Крюйсом обороне малочисленного русского флота и укрепленного им острова враг вынужден был отказаться от амбициозных планов.

Кампания 1706 г. не была для Крюйса примечательной ничем, кроме серьезной ссоры вице-адмирала с шаутбенахтом Боцисом, за что вице-адмирал получил «неудовольствие» российского монарха. Видимо, Петр не зря поручил им одинаковые роли на своей свадьбе, пытаясь наладить контакт между этими непримиримыми морскими начальниками, одинаково ревностно служившими морской славе России.

После царской свадьбы Корнелий Иванович отправится с эскадрой на корабле «Рига» защищать Кронштадт от нападения шведов. 24 июля 1712 г. он упустил три шведских корабля, которые могли быть пленены или потоплены. За это его судили, но не строго. А вот в следующем, 1713 г., во время погони за шведскими судами, его корабли «Рига» и «Выборг» сели на мель, да так, что «Выборг» русские вынуждены были сжечь, чтобы не достался неприятелю. Новый суд с участием государя приговорил Крюйса к смертной казни, которую заменили ссылкой в Казань.

В 1715 г. Крюйса возвратили из ссылки, в 1717 г. назначили вице-президентом Адмиралтейств-коллегии, а по случаю заключения мира со шведами в 1721 г. произвели в адмиралы. Корнелий Иванович до самой смерти, наступившей 3 июля 1727 г., прослужил в Адмиралтейств-коллегии, редко в последние годы приезжая на службу, подписывая бумаги на дому. Российского адмирала похоронили в Амстердаме, а его вдова пожизненно владела деревнями, пожалованными супругу за службу в России.

Петербургский дом адмирала Крюйса был одной из первых построек на берегу Невы, на будущей Дворцовой набережной. Он находился на участке, занимаемом ныне южным павильоном Малого Эрмитажа и западной частью Нового Эрмитажа. Первые деревянные хоромы Крюйс построил в 1705–1706 гг. по собственному проекту. Это было одноэтажное здание на высоком цоколе с главным фасадом на Неву, от которого отходили два дворовых флигеля. Дом венчала высокая двускатная крыша, покрытая тесом.

В одном из помещений дома собиралась протестантская община Петербурга, а в 1708 г. во дворе дома построили деревянную лютеранскую церковь, которую возглавил пастор Вильгельм Толле, привезенный Крюйсом в Петербург в 1704 г. Храм освятили во имя Святого апостола Петра. При церкви работала немецкая школа. Впоследствии эта школа переехала на Невский проспект и получила название «Петришуле». В настоящее время школа является старейшим учебным заведением Петербурга.

В 1719 г. Крюйс начал строить на своем участке каменное здание по проекту и под руководством архитектора Маттарнови, который скончался осенью того же года. Руководство строительством, которое в основном закончилось к 1724 г., перешло к архитектору Н. Ф. Герблю. В этом новом каменном доме Крюйс провел остаток жизни, а после его смерти лютеранскую церковь Св. Петра перенесли на Невский проспект (ныне дом 22–24). Она с перестройками просуществовала до 1832 г., а затем архитектор А. П. Брюллов перестроил ее в камне.

Перед отъездом в Голландию вдова Крюйса продала дом казне за 4000 кусков парусины. Здесь сначала поселился граф Карл Скавронский, потом жили придворные. В конце 1750-х гг. дом оказался по соседству с Зимним дворцом, построенным Растрелли, и при Екатерине II здесь построили здание Эрмитажа.

Посажёная мать царица Прасковья Федоровна

Кроме супруги вице-адмирала Крюйса, посажёной матерью на свадьбе Петра и Екатерины была вдовствующая царица, 47-летняя Прасковья Федоровна, невестка государя. Родом она была из Салтыковых – знатной русской дворянской фамилии, представители которой с XIII столетия верой и правдой служили русским государям. Правда, не все так благостно было в этом роду. В частности, прадед Прасковьи Федоровны, боярин Михаил Глебович, по прозвищу Кривой, оказался предателем, служил самозванцам и променял русскую землю на польскую. Тем не менее род Салтыковых справился с этой бедой, вернулся в лоно родной земли, православия и продолжил службу русским государям.

В январе 1684 г. 19-летнюю Прасковью Федоровну выдали замуж за царя Ивана Алексеевича, который «был от природы скорбен главою, косноязычен, страдал цингой; полуслепой, с трудом подымал свои длинные веки, и на восемнадцатом году от рождения, расслабленный, обремененный немощью духа и тела, служил предметом сожаления и даже насмешек бояр, его окружавших». Не дай бог молодой здоровой красавице такого мужа, но это был династический брак, а здесь свои законы. Тем более свет не без добрых людей. Через пять лет после свадьбы дети стали рождаться регулярно, почти каждый год, в основном девочки. Всего родилось пять, но до взрослого возраста дожили только три. Кстати, одного из «доб рых людей», капитана Степана Глебова, Петр приказал посадить на кол, но не за обеспечение государя племянницами, а за связь со своей бывшей женой Евдокией Федоровной, урожденной Лопухиной.

После кончины мужа в 1696 г. Прасковья Федоровна поселилась с оставшимися дочерьми в подмосковном имении Романовых селе Измайловском. Биограф царицы Прасковьи М. И. Семевский так описывал отношения между ней и ее царственным деверем:

«Веровала она в авторитет свояка-государя, его слово – закон, его мнение – свято. С какой доверенностью предоставляла она ему распоряжаться судьбой дочерей, и он распорядился ими так, как этого требовали его планы и расчеты. Такую преданность, такое уважение к своей особе, такое послушание Петр находил в весьма немногих из своих теток, сестер и других женских лиц царской семьи, в знак признательности он был внимателен, любил и уважал Прасковью. Петр зачастую навещал невестку, отдыхал у нее со своею свитою, пировал в ее теремах и балагурил».

Действительно, Прасковья Федоровна, в отличие от других родственниц Петра, вела себя по отношению к нему с большим тактом, угождая ему во всем, в том числе и его не всегда благопристойных потехах. Участвуя в петровских празднованиях, царица Прасковья пристрастилась к спиртному, что впоследствии не лучшим образом повлияло на ее здоровье.

В 1708 г. семья и двор царицы Прасковьи, вместе с прочей царской родней, по указу государя переселились на постоянное проживание в Санкт-Петербург. Здесь Петр передал в собственность невестке дом на Петербургской стороне, рядом со своим домиком на берегу Невы. Тут же располагались дома А. Д. Меншикова, Г. И. Головкина, А. И. Остермана, П. П. Шафирова и других вельмож. Кроме того, вдовствующей царице был предоставлен участок на Петергофской дороге к западу от Лигова в 200 сажен. Со временем здесь появилось имение Иоанновское, включавшее в себя села Ново-Ивановское, Старо-Ивановское и просторный деревянный Ивановский дворец с девятью парадными комнатами-светлицами. Имение было названо в память о почившем в бозе супруге Иоанне Алексеевиче. После смерти царицы Прасковьи Федоровны имение принадлежало ее дочерям Прасковье и Екатерине.

Среди прочего царица Прасковья привезла на новое место жительства список особо почитаемой ею иконы Божией Матери Казанской, которая стала главной иконой одного из известнейших петербургских храмов.

Дом, подаренный царем, оказался вдовой царице тесноватым, и она начала строить более просторный в Литейной части города, рядом с особняком Я. В. Брюса. Этот район города вдоль нынешней Шпалерной улицы (дома 23–35) называли Русской слободой. Здесь стали селиться царские родственники – сестра Наталья Алексеевна, сын царевич Алексей Петрович, невестка царица Марфа Матвеевна (вдова царя Федора Алексеевича), невестка Прасковья Федоровна. Двухэтажный каменный дом, построенный здесь царицей Прасковьей, в 1720 г. передали одному из петровских «министерств» (Берг- и Мануфактур-коллегиям), которое разместило в нем Химическую лабораторию. Там производили исследования сырья, поступающего на петербургские предприятия, в том числе и на Литейный двор.

К тому времени Прасковья Федоровна проживала в роскошном двухэтажном дворце, построенном архитектором Киавери на Васильевском острове, рядом со Стрелкой (ныне Университетская набережная, 1 – Биржевая площадь, 2). После смерти царицы Прасковьи Федоровны, в царствование Екатерины I, дворец передали Академии наук. В 1825 г. в соответствии с проектом застройки Стрелки Васильевского острова архитектора А. Д. Захарова здание дворца начали разбирать. В 1832 г. здесь под наблюдением архитектора И. Ф. Лукини, используя стены дворца, построили южный пакгауз Биржи. Главный фасад его украсили 12-колонным классическим портиком. В 1895–1897 и 1910–1915 гг. здание было перестроено архитектором Р. Р. Марфельдом для нужд переведенного сюда в 1896 г. Зоологического музея.

Была в Петербурге у царицы Прасковьи Федоровны еще загородная усадьба. Она находилась на левом берегу Фонтанки, в районе современного Лештукова моста. Территория усадьбы простиралась от Фонтанки до современного Загородного проспекта. Здесь деревянный дворец стоял в окружении регулярного сада. В 1745 г. эту усадьбу императрица Елизавета Петровна подарила своему лейб-хирургу Лестоку (Лештуку). Для него Растрелли построил новый дворец.

Еще Петр подарил невестке в 1716 г. мызу в Петергофе и Крестовский остров, который затем поменял на остров Петровский.

С 1720 г. здоровье царицы Прасковьи Ивановны резко ухудшилось. Она стала ездить лечиться на воды, но это не помогало, она постоянно страдала разными недугами. М. И. Семевский писал:

«Она обрюзгла, опустилась, сделалась непомерно раздражительна, и под влиянием этих болезней являла иногда характер, как увидим ниже, в высшей степени зверский… Надо думать, что кроме лет, впрочем, еще не преклонных (58), болезнь ее развилась и от неумеренного употребления крепких напитков. Кто бы ни приезжал в привольное село Измайлово, либо в ее дом в Петербурге, кто бы ни являлся к хлебосольной хозяйке, он редко уходил, не осушив нескольких стаканов крепчайшего вина, наливки или водки. Царица Прасковья всегда была так милостива, что сама подавала заветный напиток, сама же и опорожняла стакан ради доброго гостя. Даже выезжая куда-нибудь, царица приказывала брать с собой несколько бутылок вина… Нельзя слишком обвинять в этой слабости старушку; она пила так же, как пили все или почти все аристократки петровского двора».

Скончалась царица Прасковья Федоровна 13 октября 1723 г., в день празднования Иверской иконы Божией Матери, на следующий день после своего 59-летия. Перед смертью она пожелала, чтобы в гроб ее положили портрет покойного мужа Иоанна Алексеевича, затем попросила зеркало и долго смотрелась в него, как бы прощаясь сама с собой.

Петр возвратися в столицу 16 октября и дал распоряжения о пышных похоронах. Похоронили царицу Прасковью 22 октября, в день празднования Казанской иконы Божией Матери. Церемония похорон прошла по проекту, разработанному петровским герольдмейстером графом Санти. Открытый гроб с телом царицы Прасковьи установили на катафалке под большим балдахином из фиолетового бархата. Во время шествия похоронной процессии раздавался звон колоколов всех храмов Петербурга. За катафалком двигался государь, члены царской семьи, знать, дамы – в каретах, мужчины – пешком. Гроб с телом покойной предали земле перед алтарем Благовещенской церкви Александро-Невского монастыря. Позднее рядом похоронили ее дочь Екатерину и внучку Анну Леопольдовну.

Свадебный брат Федосей Скляев

Изображенный на гравюре А. Зубова «Свадьба Петра с Екатериной» вторым слева от Петра свадебный брат Федосей Моисеевич Скляев был ровесником Петра. Его отец, уроженец Новгорода Великого, служил в подмосковном селе Преображенском царским конюхом. Кстати, другим царским конюхом в Преображенском был Данила Меншиков, отец будущего генералиссимуса, а еще одним конюхом там же – Авдей Меншиков, сын которого Гаврила стал, как и Федосей Скляев, знатным корабелом. Вот такие дети были у преображенских конюхов.

В 11-летнем возрасте Федосея Скляева записали в Преображенскую потешную команду, сформированную для воинских забав малолетнего царя, а в 16 лет Федосей помогал юному государю Петру Алексеевичу создавать потешную флотилию на Переяславском озере под руководством голландца Франца Тиммермана. При этом и государь, и его помощники из потешного войска с одинаковым упорством осваивали корабельное плотницкое искусство, приобретая и мастерство, и кровавые мозоли на руках. В этот период Петр отметил трудолюбие и способности своего потешного.

Весной 1696 г. Федосей Скляев трудился на Воронежской верфи, опять под руководством Тиммермана, где участвовал в выполнении плотницких работ при создании галеры «Принципиум». После окончания ее строительства Скляева зачислили на галеру матросом, командовал этой галерой в походе к крепости Азов сам государь. А уже на следующий год бомбардир Преображенского полка Федосей Скляев отправился волонтером в составе Великого посольства в страны Западной Европы обучаться корабельному строительному делу. Среди учеников там же был сам государь, скрывавшийся под псевдонимом Преображенского полка Петр Михайлов. Впрочем, все кругом знали, кто прячется под этим именем, но из уважения к государю делали вид, что общаются с простым смертным.

Вместе с царем и другими волонтерами Великого посольства Скляев работал на Амстердамской верфи Ост-Индской компании, где они совершенствовали плотницкие навыки. Затем Скляев и другие волонтеры посольства отправились продолжать обучение в Англию. Здесь Федосей Скляев изучал корабельную архитектуру, осваивал азы кораблестроительного черчения. Для сокращения сроков обучения он, проявив незаурядные способности, в короткий период изучил английский язык.

Затем в числе наиболее способных волонтеров Федосей Скляев был направлен государем в Венецию для обучения галерному кораблестроению. Там Скляев так же быстро освоил итальянский, что позволило ему серьезно изучить принципы венецианской школы строительства галер. В итоге он получил от венецианских мастеров аттестат, подтверждающий умение строить морские суда.

По возвращении в Россию Скляев сначала работал на Воронежской верфи, затем на верфях Ладоги, а в 1705 г. прибыл в Петербург, на Адмиралтейскую верфь. Корабли, построенные под его руководством, по качеству не уступали кораблям английских, голландских и прочих иностранных специалистов. В строительстве морских судов Федосей Моисеевич стал доверенным лицом государя, в отсутствие царя он решал все принципиальные вопросы, связанные с работой зарубежных мастеров. Петр, видя такие успехи своего помощника, указал выдать ему в 1707 г. «пас мастерский», то есть свидетельство о производстве Ф. М. Скляева в корабельные мастера.

В 1706 г. Скляев построил на берегу Невы (ныне участок дома 30 по Дворцовой набережной) деревянный дом. Вскоре по соседству начал строить зимний деревянный дом государь. Времени для наблюдения за этим строительством у него не было, поэтому государь попросил Скляева о «смотрении» за стройкой. Весной 1708 г. Скляев сообщил царю: «Ваш дом, что подле моего двора, так же, чаю, что в марте совершен будет». Отношения между царем и кораблестроителем сложились дружественно-соседские. Государь приглашал Скляева на обеды по случаю собственного тезоименитства, поздравил соседа с рождением дочери Натальи, присутствовал на ее крестинах.

В 1720-е гг. Скляев построил вместо деревянного каменный дом «длиною на девяти саженях, поперек на семи саженях и 5 футах вышиною, в два апартамента [этажа]». Перед домом он оборудовал пристань, которая, в соответствии с царским указом от 23 июня 1719 г., была приведена как образец для других владельцев домов на Неве. От этой пристани начинались парады «Невского флота» – первого в России спортивного общества, учрежденного Петром весной 1708 г. для приобщения жителей Петербурга к плаванию под парусами.

Против дома Скляева в петровское время ежегодно 6 января отмечался христианский праздник Крещения. Вот как описывал это событие в 1711 г. современник:

«На Неве-реке, покрытой толстым слоем льда, был поставлен, насупротив крепости, полк пехоты в виде большого каре, а посредине занятого им пространства было прорублено во льду еще накануне большое четвероугольное отверстие, окруженное решеткой на возвышенном рундуке. Над этим рундуком, который был обтянут алым сукном, возвышалась дощатая, крестообразной формы сень, а под нею висел на ленте деревянный голубь, изображавший, по всему вероятию, Святого Духа; внизу же у проруби стоял стол, или алтарь, для предстоящей церемонии.

По окончании богослужения в крепостной церкви все духовенство вышло оттуда в полном облачении и в сопровождении царя, министров и нескольких тысяч человек свиты и простонародья направилось к упомянутому рундуку, где по пропетии нескольких молитв первенствующий архимандрит совершил водосвятие, после чего окропил предстоявших, которым также подавалась вода в особых сосудах и для испития; в продолжение церемонии палили из пушек с крепости, и бывшее в строю войско стреляло из ружей».

После свадьбы Петра и Екатерины в 1712 г. Федосей Скляев заложил по своим проектам два линейных корабля в Санкт-Петербургском Адмиралтействе – 60-пушечную «Нарву» и 68-пушечный «Ревель». После их спуска на воду в 1716 г. он приступил к постройке своего третьего линейного корабля – 80-пушечного «Фридемакера». Этот корабль стал крупнейшим боевым кораблем в мире и первым отечественным трехпалубным кораблем с мощной артиллерией. Он находился в строю Балтийского флота более 15 лет.

В то же время Скляев помогал царю в разработке чертежей спроектированного государем 100-пушечного корабля «Петр I». После смерти Петра у Скляева возник конфликт с Адмиралтейств-коллегией, которая поручила достройку «государева» корабля англичанину Броуну. Скляев, считавший, что постройку этого корабля должны и заканчивать русские, отказался отдавать англичанину царские чертежи и добился у императрицы Екатерины I разрешения достраивать корабль силами отечественных корабельных мастеров во главе с ним самим.

Здесь уместно вспомнить, что Скляев был первым хранителем чертежей и моделей кораблей, спроектированных самим государем. Еще находясь в Воронеже, он по приказу Петра оборудовал так называемую Модель-камору – хранилище чертежей и моделей кораблей, строившихся на российских верфях. В 1709 г. Модель-камора была перевезена в Санкт-Петербургское Адмиралтейство. Впоследствии ее материалы стали основой при создании музея Военно-морского флота.

Помимо строительства Федосей Скляев занимался подъемом затонувших кораблей, проводкой судов через мелководье, комплектованием судов парусным вооружением и еще множеством дел, связанных с созданием российского военно-морского флота. Помимо звания корабельного мастера он получил в 1727 г. чин капитана-командора.

Скончался Федосей Моисеевич 10 мая 1728 г. на 57-м году жизни. На церемонию его похорон императрица Екатерина I выделила восемь годовых окладов капитана-командора (его годовой оклад составлял 1396 рублей). Организацию похорон в Александро-Невском монастыре возглавил его соратник и помощник Гаврила Меншиков.

Корабль «Полтава»

15 июня 1712 г. на Адмиралтейской верфи Петербурга проходил торжественный спуск на воду нового «государева» корабля под названием «Полтава». Название корабль получил потому, что закладка его произошла вскоре после Полтавской битвы, в которой была разгромлена армия шведского короля Карла XII. Этот 54-пушечный парусный линейный корабль 4-го ранга строился Федосеем Скляевым по проекту и под руководством самого государя. И царь, и корабел были участниками Полтавского сражения. Царь, полковник лейб-гвардии Преображенского полка, за участие в этом сражении принял по просьбе войска чин генерала, а корабел Федосей Моисеевич Скляев, поручик того же полка, получил чин капитана флота. Получил заслуженно, ибо командовал во время сражения ротой, был ранен, но не покинул поле боя.

На торжествах по случаю спуска «Полтавы» присутствовали не только участники строительства судна, здесь были иностранные дипломаты, русские вельможи, а также «царевны Екатерина Алексеевна, Наталья Алексеевна и все царской фамилии».

Закладка корабля при участии государя состоялась 6 декабря 1709 г. Вот как описывает это событие участник церемонии закладки, датский посол Юст Юль:

«Царь, как главный корабельный мастер (должность, за которую он получает жалованье), распоряжался всем, участвовал вместе с другими в работах и, где нужно было, рубил топором, коим владеет искуснее, нежели все прочие присутствовавшие там плотники. Бывшие на верфи офицеры и другие лица ежеминутно пили и кричали. В боярах, обращенных в шутов, недостатка не было, напротив, их собралось здесь большое множество. Достойно замечания, что, сделав все нужные распоряжения для поднятия форштевня, царь снял пред стоявшим тут генерал-адмиралом шапку, спросил его, начинать ли, и только по получении утвердительного ответа снова надел ее, а затем принялся за свою работу… С верфи царь пошел в гости на вечер к одному из своих корабельных плотников».

До закладки «Полтавы» на Новоладожской и Олонецкой верфях были заложены четыре 50-пушечных линейных корабля – «Рига», «Выборг», «Пернов» и один безымянный. Однако все они имели небольшую осадку и были плоскодонными. При проектировании «Полтавы» Петр использовал новейшие достижения мировой кораблестроительной практики.

Задолго до закладки корабля в Санкт-Петербургском Адмиралтействе стали комплектовать части корабельного корпуса из хорошо просушенного дуба, заготавливать запасы железа и других материалов, необходимых для строительства корабля. Делалось это во избежание перебоев при строительстве корабля. Однако простои случались, несмотря на личный контроль со стороны автора проекта. Так, генерал-адмирал Ф. М. Апраксин в июле 1710 г. в гневе писал одному из высокопоставленных снабженцев: «Пеньки здесь при адмиралтействе нет ныне ни единаго пуда, в чем имеем немалую нужду и терпим гнев немалый… а которая пенька от вас была прислана, вся сгнила и в дело не годится, да и той против указного числа половины не прислано». А в марте 1712 г. вице-адмирал Крюйс писал тому же Апраксину: «При адмиралтействе леса нет, от чего прошлого году и по ныне многие работные люди гуляют». В этих неполадках Крюйс обвинял адмиралтейского советника А. В. Кикина и петербургского губернатора А. Д. Меншикова.

Первоначально планировали спустить «Полтаву» на воду весной 1712 г., но в связи с вышеуказанными обстоятельствами спуск состоялся только в середине июня. На корабле подняли кормовой Андреевский флаг, а 24 августа корабль под руководством Ф. М. Скляева вывели через мели к Петергофу с помощью камелий (особых лодок, наклоненных вперед носом). Оттуда корабль собственным ходом достиг Кроншлота, где был окончательно достроен и оснащен всем необходимым. Корабль был признан не только российскими, но и иностранными специалистами одним из лучших судов данного класса того времени.

Корабль не только обладал хорошими маневренными и другими мореходными качествами, его художественное оформление прославляло победы русской армии над шведами. Часть поверхности корабля покрывала резьба высокого рельефа, выполненная резчиком Адмиралтейства англичанином Робертом Гейснелом. Скульптуры и другие элементы декора (знамена, пушки, копья и пр.) были зеркально-симметричными. В центре верхней части композиции в овальном картуше помещалось имя корабля. Картуш обрамляли пальмовые ветви. На картуш опирались полулежащие фигуры двух глорий (богинь славы), трубящих в трубы. Две наяды протягивали глориям лавровые венки. Среди деревянной скульптуры можно было также увидеть изображения двух фигур Георгия Победоносца и двух фигур падающего героя древнегреческой мифологии Фаэтона, под образом которого подразумевался шведский король Карл XII. На корме корабля помещался двуглавый орел, державший в клюве и лапах карты четырех морей, к которым Россия получила выход. На носу имелась фигура льва, державшего в лапах щит с изображением двуглавого орла.

В соответствии с регламентом экипаж корабля состоял из 350 человек. Среди них, помимо офицеров и матросов, в корабельный штат были включены еще многие специалисты. В списках корабельных чинов числились «лекарь, два лекарских ученика, два повара, добрый плотник, два плотника, писарь, провиантмейстер, шесть квартирмейстеров, два трубача, слесарь, 16 караульных солдат и профос (специалист по исполнению телесных наказаний)».

Первый выход корабля на боевую службу в составе эскадры вице-адмирала Корнелия Крюйса состоялся 2 мая 1713 г. под командованием капитана Хендрика Гельма. Во время выполнения боевых задач был период, когда на «Полтаве» свой флаг шаутбенахта держал государь. 25 июля корабль вернулся в Кроншлот.

В кампанию 1714 г. «Полтава» приняла участие в Гангутском сражении, где корабельному флоту была отведена вспомогательная роль по прикрытию операции галерного флота на левом фланге. Корабль также принял участие в кампаниях 1715–1717 гг., в которых «Полтава» находилась в Балтийском море в составе четырех объединенных флотов – русского, датского, английского и голландского. А в начале августа 1717 г. корабль сел на мель во время преследования шведского корабля и был отправлен на ремонт в Петербургское Адмиралтейство.

В апреле 1720 г. «Полтава» снова вступила в боевой строй, а 9 мая 1721 г. попала в сильный шторм, получила сильные повреждения и отправилась на ремонт в Кронштадт. На этом боевая служба корабля закончилась.

После завершения службы «Полтавы» это название получили еще семь кораблей российского военно-морского флота. Это четыре парусных линейных корабля постройки 1743, 1754, 1808 и 1829 гг., броненосец, транспорт Добровольного флота и дредноут.

Свадебный брат Иван Головин

Иван Михайлович Головин был представителем знатного боярского рода. Один из его родственников, Федор Алексеевич Головин, был до 1706 г. ближайшим сподвижником царя Петра – первым российским адмиралом, первым российским генерал-фельдмаршалом, первым кавалером первого российского ордена Святого апостола Андрея Первозванного. Свою службу Иван Михайлович начал комнатным стольником юного государя. Затем он сопровождал царя и в Азовских походах 1695–1696 гг., и в заграничном путешествии в составе Великого посольства 1697–1698 гг. Во время этого путешествия Петр определил Головина на работу в Амстердамской верфи, где некоторое время трудился и сам.

В 1701 г. государь послал И. М. Головина в Венецию, чтобы тот обучился галерному строению, ибо итальянцы в то время были лучшими строителями галер в Европе.

Иван Михайлович пробыл в Венеции в течение четырех лет, а по возвращении оттуда подвергся строгому экзамену со стороны государя. В результате выяснилось, что боярский сын не только не приобрел никаких знаний в области строительства галер, но и не удосужился изучить итальянский язык. Изумленному Петру только и пришло в голову спросить: «А что же ты там делал все это время?». На что он получил наивно-откровенный ответ: «Я там курил табак, пил вино, учился играть на басу». Этакое прямодушие настолько впечатлило государя, что он даже не прогневался, а принял в отношении незадачливого горе-ученика неординарное решение. Во-первых, царь указал написать парадный портрет Ивана Михайловича с курительной трубкой во рту, в окружении музыкальных инструментов и разбросанных как попало навигационных приборов. Во-вторых, Головина указано было именовать Басом, а басом назывался не только музыкальный инструмент, но и искусный корабельный мастер. В-третьих, царь объявил Головина главным корабелом Российского флота с жалованьем 60 алтын в год (алтын – 3 копейки). В-четвертых, с этими шутейными прозвищем и должностью Головин был записан в члены шутейного «Всешутейшего, Всепьянейшего и Сумасброднейшего собора».

С этого времени царь затеял с Головиным своеобразную игру, окружив его всеми внешними атрибутами власти. Он при всех величал Баса «высокородным господином», «высокопочтеннейшим учителем», «вторым Ноем». По ходатайству царя Головин жаловал производством в чины российских корабелов. При спуске каждого нового корабля Бас обязан был «прежде всех помазать немного киль дегтем, только после чего прочие корабельщики, в том числе и сам царь, следовали его примеру». Царь на каждом застолье поднимал бокал «за деток Ивана Михайловича».

В то же время И. М. Головин по прибытии в Россию поступил на военную службу, стал командовать армейским полком, участвовал с ним в Полтавском сражении, заслужил чин бригадира, участвовал в Прутском походе, а в 1712 г. ему был пожалован чин генерал-майора.

В 1713 г. Иван Михайлович поменял военный профиль с сухопутного на морской. Его назначили командовать отрядом галерного флота в составе 9 скампавей. С этим отрядом он принял участие в Гангутском сражении 27 июля 1714 г. Его отряд потерял 5 кораблей, 6 шлюпок и 74 человека убитыми. Сам же он показал чудеса храб рости.

Следующий, 1715 г. оказался для Ивана Михайловича неудачным – он попал в плен к шведам. Однако его вскоре обменяли на пленных шведских офицеров, и он продолжил службу, на сей раз кораблестроительную. В ноябре 1716 г. Иван Михайлович написал царю рапорт, свидетельствующий о его стараниях в кораблестроительном деле:

«Получил я, раб Твой, которое письмо… и против того Указа Твоего Царского Величества, принужден я, раб Твой, собрав у них, корабельных мастеров, рапорты такие, что при сем письме до Вашего Царского Величества посылаю. Я, раб Твой, их как возмог собрать к себе и был с ними в Сенате, и после того числа у них бываю и принуждаю, что плотников надлежит и работных людей, дабы толикое число было у мастеров при работах их в собрании в скором времени; и они, Г.г. Сенаторы принуждены иметь старание о том скорое… Еще Вашему Царскому Величеству доношу, что у которого мастера при корабельной работе сделано, и о том прилагаю рапорт же…»

Видя такое старание, государь назначил Ивана Михайловича в 1717 г. обер-сарваером, то есть главным инспектором строительства кораблей. Должность оказалась хлопотной настолько, что Головину даже пришлось в 1720 г. взять под личное управление Якорный завод. В дополнение к этому его в том же году назначили камер-советником в Адмиралтейств-коллегию. Таким образом, Иван Михайлович превратился из шутейного главного корабельного мастера во вполне профессионального специалиста в этой области.

В 1722 г. царь Петр взял Головина в Персидский поход. Иван Михайлович воспринял это как признание его заслуг в области кораблестроения и прощение царем его вины за венецианскую «учебу». Однако радоваться было еще рано. Во время плавания по Каспию Петр собственноручно бросил не умевшего плавать Головина в море, сказав при этом со смехом: «Опускается бас, чтоб похлебал каспийский квас!». Эта шутка будет встречена дружным смехом сопровождавших царя людей. Действительно смешно, ведь в каспийской воде много нефтепродуктов, отчего она имеет горький привкус. А вытащенный из воды Князь-бас понял, что до окончательного царского прощения еще далеко, если оно вообще когда-нибудь настанет. Правда, в 1723 г. император назначил Головина членом «Вышнего суда» для расследования и суда над бароном П. П. Шафировым, но назвать это прощением вряд ли возможно.

По достоинству Ивана Михайловича оценили при преемниках Петра Великого, после того как прекратили свое существование шутейные учреждения вроде «Всешутейшего, Всепьянейшего и Сумасброднейшего собора», а его прозвище Бас стало забываться. Императрица Екатерина I назначила Головина генерал-кригскомиссаром флота, пожаловала ему соответствующий чин вице-адмирала и кавалерские знаки вновь учрежденного в мае 1725 г. ордена Святого благоверного Александра Невского.

Императрица Анна Иоанновна в день своей коронации 28 апреля 1730 г. пожаловала Головину чин генерал-аншефа при отставке от службы. Однако через два с небольшим года, 18 августа 1732 г., Ивана Михайловича вновь пригласили на службу с переименованием в адмиралы и назначением его командующим Балтийским галерным флотом. В этой должности он служил до самой смерти в 1737 г.

Иван Михайлович был женат дважды. Первый раз на Марии Петровне Дорошенко, дочери гетмана П. Д. Дорошенко. От этого брака родился сын Иван, который дослужился до чина генерал-майора. Второй супругой Ивана Михайловича стала Мария Богдановна Глебова (родная сестра капитана Степана Глебова, посаженного по повелению царя Петра на кол). После восшествия на трон императрицы Елизаветы Петровны Мария Богдановна вошла в ее близкий круг за умение нежно почесывать пятки императрице. От брака с Марией Богдановной в семье родились дети – Наталья, Евдокия, Ольга и Александр. Евдокия вышла замуж за гвардейского сержанта Александра Петровича Пушкина и стала прабабушкой великого русского поэта. Дочь Ольга вышла замуж за князя Юрия Юрьевича Трубецкого, и их сын Дмитрий стал прадедом Льва Николаевича Толстого.

В Петербурге Иван Михайлович жил в собственном доме «в 53 покоя», вблизи Зимней канавки (ныне Миллионная улица, дом 25), построенном архитектором Н. Ф. Гербелем. Его сын, Александр Иванович Головин, унаследовал дом, стал адмиралом и устроил в здании домовую церковь, которую освятили в 1757 г. во имя Святого апостола Андрея Первозванного. Эта церковь просуществовала до кончины Александра Ивановича в 1766 г. Дом принадлежал потомкам Ивана Михайловича до начала XIX столетия. В 1913 г. его перестроили в стиле модерн по проекту архитектора И. А. Претро.

Кроме дома в городе Иван Михайлович Головин владел большим имением на Петергофской дороге. Ныне это участки домов 142–172 по проспекту Стачек в Дачном. После его смерти имение было продано наследниками.

Свадебные сестры – сестра и племянница царя

Родная сестра государя, царевна Наталья Алексеевна, была всего на год с небольшим моложе его. Они рано остались без отца и вместе воспитывались их матерью, Натальей Кирилловной, урожденной Нарышкиной, проживая летом в подмосковном Преображенском, а зимой в Москве. Наталья отличалась красотой, умом, воспитанностью. Она очень любила брата и с детства разделяла его увлечения западной культурой, ездила с ним в Немецкую слободу. Петр также любил сестру. Уже будучи царем, он после очередной победы спешил порадовать ее собственноручным письмом или поручал ближайшим соратникам уведомить и поздравить ее.

С 1698 г. Наталья Алексеевна воспитывала у себя в доме первенца Петра – царевича Алексея. Позже Петр поселил у нее в доме будущую супругу Марту Скавронскую. Здесь Марту крестили по православному обычаю с именем Екатерина, причем крестной матерью стала Наталья Алексеевна, а крестным отцом – царевич Алексей. В доме царевны Натальи проживали также другие близкие Петру женщины – Анна и Мария Меншиковы (сестры царского фаворита), Анисья Кирилловна Толстая, Варвара Михайловна Арсеньева и ее сестра Дарья, которая стала женой А. Д. Меншикова.

В Преображенском дворце царевна Наталья устраивала театральные представления. Там показывались инсценировки житий святых, переводных романов и пьесы на современные сюжеты. Декорации, театральные костюмы и тексты пьес для представлений во дворце царевны достались ей в наследство от немецкой труппы, гастролировавшей в Москве в начале XVIII столетия. Актерами стали приближенные и слуги Натальи Алексеевны.

В 1708 г. Наталья Алексеевна переехала на жительство в Санкт-Петербург. Здесь она сначала поселилась на Крестовском острове, который ей подарил брат. В 1711 г. началось строительство ее дворца на Береговой линии (ныне пересечение Шпалерной улицы и проспекта Чернышевского). Это был каменный дом с трех этажной центральной частью в шесть оконных осей и одноэтажными боковыми крыльями. От дома шел спуск-пристань к деревянной набережной Невы. Строительство дворца началось с возведения домовой церкви в северо-восточном углу участка, которая была освящена в том же 1711 г. во имя Воскресения Христова, отчего нынешний проспект Чернышевского и набережная впоследствии получили название Воскресенских. Главной реликвией церкви стала икона Божией Матери «Всех Скорбящих Радость». Эту икону Наталья Алексеевна привезла из Москвы.

Строительство дворца было завершено в 1714 г., и 2 мая этого года царь с сестрой отпраздновали новоселье. В своем дворце Наталья Алексеевна велела создать для брата специальный кабинет. В построенном рядом с каменным дворцом деревянном здании разместился театр Натальи Алексеевны, где с 1714 г. начались регулярные спектакли, даваемые силами 10 актеров и 16 музыкантов. Некоторые пьесы вышли из-под пера царской сестры.

Наталья Петровна скончалась в июне 1716 г. в возрасте 42 лет от неизвестного заболевания желудка. Петра в городе не было. Он распорядится не хоронить сестру до его приезда. Государь вернулся в Петербург только 10 октября 1717 г. К этому времени на берегу реки Монастырки в Александро-Невском монастыре построили каменную «палатку», которую освятили как церковь Святого Лазаря. Здесь и похоронили царскую сестру. В апреле 1719 г. рядом с ней похоронили сына государя, цесаревича Петра Петровича, а в 1723 г. останки родственников царя перенесли в только что построенную каменную Благовещенскую церковь.

После смерти Натальи Петровны Петр указал передать ее дворец со всеми постройками дому для приема «несчастнорожденных и бесприютных младенцев», то есть детскому приюту. Сюда, в специальный чулан, тайно приносили младенцев, которые воспитывались в приюте до 7 лет. После смерти Петра это учреждение прекратило существование. Ныне на участке, где находился дворец Натальи Алексеевны, находится церковь иконы Божией Матери «Всех Скорбящих Радость» (Шпалерная ул., 35а), которую построили по проекту архитектора Луиджи Руски и освятили 24 октября 1818 г. Икону царевны Натальи, в честь которой церковь освятили, после 1917 г. перенесли в Спасо-Преображенский собор, где она находится и поныне.

Племянница государя Анна Иоанновна родилась 28 января 1693 г. в Москве. Детство она провела в подмосковном Измайлове с матушкой и сестрами. Анна была замкнутым, молчаливым и необщительным ребенком. С ранних лет ее обучали грамоте, немецкому и французскому языкам, танцам и разным светским манерам. Читать и писать Анна с грехом пополам научилась, а иностранные языки, танцы и светские манеры неуклюжая и угрюмая царевна так и не освоила.

Из девочки царевна превратилась в девушку. О ее внешности можно было судить по описаниям современников. Граф Эрнст Миних, например, о ней писал:

«Станом была она велика и взрачна. Недостаток в красоте награждаем был благородным и величественным лицерасположением. Она имела большие карие и острые глаза, нос немного продолговатый, приятные уста и хорошие зубы. Волосы на голове были темные, лицо рябоватое и голос сильной и проницательной. Сложением тела она была крепка и могла сносить многие удручения».

А вот описание другой современницы, графини Натальи Борисовны Шереметевой: «Престрашного была взору, отвратное лицо имела, так была велика, когда между кавалеров идет – всех головою выше, и чрезвычайно толста». Прочие современники отмечали грубое лицо, высокий рост, смугловатую кожу, неуклюжесть, грубый мужской голос, неряшливость и еще ряд малопривлекательных черт.

В 1709 г. Петр решил выдать одну из племянниц за иностранного принца, а именно за курляндского герцога Фридриха-Вильгельма, племянника прусского короля Фридриха I. Петр обратился к царице Прасковье Федоровне за советом, кого из трех ее дочерей она предпочтет выдать за принца. Прасковья, которая видела принца и который ей страшно не понравился, указала на нелюбимую среднюю 17-летнюю дочь Анну.

Свадьба состоялась 31 октября 1710 г. в петербургском дворце Меншикова. Государь сделал все по своему вкусу: роскошный пир, на котором трезвых быть просто не могло. В начале 1711 г. Анна и герцог Курляндский отправились домой в столицу Курляндии город Митаву (ныне город Елгава в Латвии). На первой же остановке в 40 верстах от Петербурга на мызе Дудергоф, утомленный свадебными возлияниями, Фридрих-Вильгельм скончался. Анна овдовела через два месяца после свадьбы. Тело герцога повезли в Курляндию и предали земле в семейной усыпальнице, а заплаканная Анна вернулась в Петербург.

Петр, поразмыслив, приказал племяннице ехать в Митаву и править там. Понимая, что его не очень-то разумная племянница может не соответствовать интересам России в этом герцогстве, он послал вместе с ней обер-гофмейстера Петра Михайловича Бестужева-Рюмина. Перед этим человеком были поставлены три задачи: управлять скудными курляндскими вотчинами, быть резидентом, то есть информатором государя, и фаворитом, то есть любовником герцогини Курляндской.

На содержание двора племянницы Петр положил 40 тысяч рублей в год из курляндских доходов, «без чего прожить нельзя». Деньги были небольшие. Анне не хватало на поддержание приличного положения правительницы хоть и небольшого, но европейского владения. Она постоянно попрошайничала то у русского государя, то у его супруги. Иногда ей разрешали приехать в Петербург, и здесь она заискивала пред вельможами.

В 1730 г. Анну Иоанновну пригласили занять российский престол. Ее десятилетнее царствование запомнилось прежде всего так называемым «немецким засильем» в правлении страной, описанным в исторических романах.

Свадебные сестры – сестры Арсеньевы

Якутский воевода и стольник Михаил Афанасьевич Арсеньев был отцом двух сыновей – Василия и Андрея и четырех дочерей – Варвары, Дарьи, Аксиньи и Авдотьи. Девочки с детских лет находились в «комнатах» царевны Натальи Алексеевны. Род Арсеньевых восходил к знатному татарину Ослану-Мурзе Челебею, выехавшему в Россию из Золотой Орды и принявшему православное крещение с именем Прокопия в 1389 г. По родословной легенде, его крестным отцом был князь Дмитрий Донской. Родовым гнездом Арсеньевых в Москве была усадьба, находившаяся на месте нынешнего сада «Эрмитаж» (Каретный ряд, 3).

Дарья Михайловна Арсеньева познакомилась в доме царевны Натальи Алексеевны с денщиком Петра Александром Даниловичем Меншиковым. Между молодыми людьми возникли нежные чувства и романтические отношения. Они длительный период обменивались письмами и подарками. Во время боевых походов Меншиков писал ей письма почти ежедневно.

В октябре 1703 г., после возвращения Меншикова в Москву из похода, результатом которого стало основание Санкт-Петербурга, сестры Дарья и Варвара Арсеньевы переехали жить в его дом в Семеновской слободе (современный адрес: Большая Семеновская ул., 11). Дарье Михайловне очень хотелось быть как можно больше при возлюбленном, и она вместе с сестрой следовала за ним в его походах – под Нарву в 1704 г., в Витебск в 1705 г., в Нарву в 1706 г. Нако нец 18 августа 1706 г. Петр обвенчал молодых в Киеве и устроил им пышную свадьбу.

Дарья продолжала сопровождать мужа в походах и после замужества. Значительную часть пути она проделывала верхом, другую часть – в обозе. В походах она стала светлейшей княгиней, так как муж ее получил в 1706 г. диплом на княжеское достоинство Священной Римской империи, а в 1707 г., в день своего рождения, царь даровал Меншикову российское княжеское достоинство с городами Копорье и Ямбург. Для любимого мужа Дарья придумала свою награду. После Полтавского сражения она прислала Александру Даниловичу нарисованную звезду ордена с девизом «За любовь и Отечество». Этот девиз впоследствии Петр I использовал при учреждении ордена Святой Екатерины.

Между походами и боями Дарья Михайловна рожала детей: 10 февраля 1709 г. – Луку-Петра и 29 января 1710 г. – Самсона-Павла. Первенцу Меншиковых царь сам выбрал имя и произвел его в поручики лейб-гвардии Преображенского полка, одарив при этом деревней со 150 домами. Прожил этот преображенский поручик недолго, он скончался во время свадьбы карликов. Всего же Дарья Михайловна родила семерых детей.

К оседлой жизни Дарья Михайловна перешла в 1710 г., после появления нового дворца в Петербурге. Здесь она появилась 23 июня 1710 г., встретившись с мужем после возвращения его из взятого Выборга и вступления в Петербург с лейб-гвардии Преображенским полком. Отсюда она писала мужу трогательные письма, полные заботы о его здоровье, и получала от него ответы с уверениями, что он «обретается в добром здравии». Только в ноябре 1712 г. Дарья Михайловна получила от мужа 15 посланий.

С 1714 г. Александр Данилович стал жить главным образом в Петербурге, и судьба более не разлучала супругов до самой смерти княгини в мае 1728 г. в возрасте 46 лет. Ее смерти предшествовали дворцовые интриги князей Долгоруких и примкнувшей к ним «немецкой партии» Остермана. Результатом этих интриг стало обвинение Меншикова в государственной измене в пользу Швеции. В итоге Александра Даниловича арестовали, лишили чинов и состояния, а затем отправили в ссылку в сибирское село Березов вместе с семьей. По пути в ссылку Дарья Михайловна, не выдержав испытаний, свалившихся на ее семью, и потеряв зрение от бесконечных слез («выплакав глаза»), скончалась, не доезжая Казани за 7 верст. Похоронили ее в Верхнем Услоне, на местном кладбище. На надгробной плите, которая не сохранилась до наших дней, сделали надпись: «Здесь погребено тело рабы Божией Дарии – Sic transit gloria mundi».

Ее правнук, светлейший князь Александр Сергеевич Меншиков, позднее, в 1863 г., поставил над древним могильным камнем часовню, которую уничтожили при советской власти. В 1990-е гг. в селе Верхний Услон восстановили закрытый большевиками храм во имя Св. Николая Чудотворца, что на улице Советской, 28, а затем поместили в его ограде каменную доску в память о светлейшей княгине Дарье Михайловне Меншиковой.

Сестра Дарьи Михайловны Варвара была старше на шесть лет. Историк Н. И. Павленко написал:

«В отличие от своей сестры, женщины мягкой и сердобольной, с нежной и чувствительной душой, горбунья Варвара Михайловна была умной, начитанной, властной и желчной. Современники отмечали, что светлейший часто пользовался советами свояченицы и даже без ее благословения не принимал ни одного серьезного решения».

В письменных обращениях к Меншикову она всегда подписывалась: «Вашей светлости всенижайшая услужница». Она была фрейлиной Екатерины при жизни Петра, который относился к Варваре Михайловне с уважением, ценя ее образованность.

Говорят, что в ранней молодости Петр и Меншиков делили между собой благосклонность обеих сестер. В частности, исторический писатель К. Валишевский писал:

«Петр в это время избрал другую сестру, Арсеньеву Варвару, которую Меншиков надеялся сделать царицей, чтобы стать зятем царя. С этой целью он заботился об образовании новой фаворитки: „Для Бога Дарья Михайловна, – писал он Дарье Арсеньевой, – принуждай сестру, чтобы она училась непрестанно как русскому, так и немецкому ученью, чтобы даром время не проходило“».

Н. П. Вильбуа, адъютант Петра I, описывал Варвару дурнушкой, но очень умной и злой. Вот что он рассказывал о первых ее шагах к успеху:

«Петр любил все необыкновенное. За обедом он сказал Варваре: „Не думаю, чтобы кто-нибудь пленился тобою, бедная Варя, ты слишком дурна; но я не дам тебе умереть, не испытавши любви“. И тут же при всех повалил ее на диван и исполнил свое обещание. Нравы тогдашнего общества допускали правдоподобие этого рассказа. Я уже указывал на странные отношения того времени между любовниками; на дикое извращение чувств и смешение связей. Петр и Меншиков, по-видимому, то и дело сменяли друг друга или делили права, которые должны бы исключать всякий дележ».

После того как Дарья Михайловна вышла замуж за Меншикова, ее сестра Варвара стала жить при ней, ведя домашнее хозяйство и занимаясь воспитанием племянников. Кроме того, она была известной травницей-знахаркой и заботилась о здоровье всех членов семьи. Во вновь построенном в Петербурге Меншиковском дворце, несмотря на наличие у нее собственного дома на 1-й линии Васильевского острова, Варваре Михайловне отвели несколько комнат на половине князя, которые назывались Варвариными палатами. Они примыкали к детским комнатам.

После смерти Екатерины I, в соответствии с ее завещанием, во дворце Меншикова 22 мая 1727 г. состоялось обручение племянницы Варвары Михайловны, Марии Александровны Меншиковой, с государем Петром Алексеевичем. В этот день Варвару Михайловну пожаловали деревнями, возвели в достоинство обер-гофмейстрины с годовым окладом 2000 рублей. Ей также предоставили право «брать шаг после жен генерал-фельдмаршалов». 29 июня ее пожаловали знаками ордена Святой Екатерины, а 9 сентября того же года она лишилась и ордена, и должности, и свободы в связи с падением Меншикова. В Петербурге никто не сочувствовал ее горю, ибо непомерной гордостью она навлечет всеобщую ненависть, особенно у знатных дам, которым приходилось целовать ей руку как императорской тетке. После ее изгнания в городе появились пасквили и песенки не совсем приличного содержания в ее адрес.

После ареста Меншикова Варвара отправилась в ссылку вместе с его семьей. Однако в пути свояченицу Меншикова догнал царский указ о том, чтобы ее «послать в Белозерский уезд, в Горицкий монастырь и там ее постричь при унтер-офицере, который ее повезет, и велеть ей там по тому же быть несходно, а игуменье смотреть над нею, чтобы никто ни к ней, ни от нее не ездил и писем она не писала».

В этом монастыре ее постригли в монахини с именем Варсонофия, здесь она то ли скончалась в 1729 г. от горя, то ли дожила до царствования Елизаветы Петровны и приехала в Москву.

Свадебные подружки

Царевна Екатерина Ивановна, или Иоанновна, была старшей и любимой дочерью царицы Прасковьи Федоровны, которая именовала ее не иначе как Свет-Катюшка. Родилась она в Москве в 1691 г. и была крещена в Чудовом монастыре. Ее восприемниками от святой купели стали дядюшка Петр Алексеевич, будущий Петр Великий, и двоюродная бабка, царевна Татьяна Михайловна.

Детство ее, так же как и детство ее сестер Анны и Прасковьи, прошло в старой вотчине ее деда, царя Алексея Михайловича. Здесь ее и младших сестер обучали немецкому и французскому языкам, танцам и хорошим манерам. Их учителями были Иван Иванович (Иоганн-Христофор-Дитрих) Остерман (старший брат будущего вице-канцлера) и учитель-француз Этьен Рамбур. Однако, несмотря на усилия учителей-иностранцев, иностранными языками царевна Катерина, как звали ее окружающие, так и не овладела. По крайней мере не говорила, хотя и понимала сказанное по-немецки.

Судьба не наградила Екатерину Ивановну красотой, но на фоне своих сестер – угрюмой и необщительной Анны и вечно больной Прасковьи – она выглядела привлекательно. Историк М. И. Семевский так описывает Свет-Катюшку:

«Маленькая, преждевременно располневшая до чрезмерности, черноглазая, с черною косою, белолицая – она не была красавицей; но зато обращала на себя всеобщее внимание непомерною болтливостью, громким смехом, беззаботностью и особенною способностью говорить все, что только взбредет в ее ветреную голову. Она рано стала отличать в окружавших ее придворных – среди пажей, денщиков, секретарей и др. героев – красавцев; была к ним особенно внимательна, словоохотлива и зачастую отпускала остроты – настолько остроумные, что леди Рондо, ни слова не понимавшая по-русски, серьезно находила в ней „сатирический взгляд на вещи“. На ассамблеях и всякого рода пиршествах Свет-Катюшка танцевала гораздо больше, нежели ее хворые и скучные сестры; вертелась, хохотала, болтала, вызывала и отвечала на шутки впопад и невпопад – и звонкий смех ее постоянно оглашал низенькие, прокопченные табаком и пропахшие пивом и водкой танцевальные покои общественных собраний».

Голштинский камер-юнкер Фридрих-Вильгельм Берхгольц записал про Свет-Катюшку в своем «Дневнике»: «Катерина Ивановна женщина чрезвычайно веселая. Она постоянно говорит все, что только придет ей в голову, и потому зачастую выходят преуморительные вещи».

Через любимую дочь Катерину царица Прасковья Федоровна нередко обращалась со своими просьбами к государю и его супруге. Иногда, желая напомнить государю о своей любви и преданности к нему, сестры по наущению матери писали ему такие послания:

«Батюшка наш государь, дядюшка царь Петр Алексеевич! Здравствуй, радость наша и батюшка и душатушка, всякого от Бога блага и трудам твоим совершения доброго. По сем, батюшка и дядюшка, и свет и радость наша, здравствуй. Племянницы твои Катерина, Анна, Прасковья, припадая к твоим дорогим ножкам, и целуем твои перстики намерением сердечным, и премного челом бьем».

В 1716 г. Петр выдал Катерину замуж за неразведенного герцога Мекленбург-Шверинского Карла-Леопольда (герцог получил развод после брака с Екатериной Ивановной). Ему понадобились портовые города Мекленбурга в качестве стоянок русского флота в войне со шведами. В брачном контракте указали, что герцог обязывается обеспечить своей супруге и ее слугам православное вероисповедание и выплачивать ей ежегодно 6000 ефимков на личные расходы, а Россия отвоюет герцогу у шведов город Висмар, отошедший к Швеции по Вейстфальскому миру 1648 г.

Брак, несмотря на то что в нем в декабре 1718 г. родилась дочь Анна (будущая российская правительница Анна Леопольдовна), оказался неудачным. На следующий год герцог Карл-Леопольд стал свидетелем романтических отношений дядюшки Петра и его племянницы Катерины. Вот как описывает это историк М. И. Семевский:

«Герцогиня мекленбургская с мужем, прибывши из Шверина, чтобы повидаться с тестем и проводить его в Берлин, сделали государю ранний визит. Петр выбежал к племяннице навстречу, нежно ее обнял и повел в соседнюю комнату, где заботливо посадил на диван, оставив герцога и его свиту из передней следить за его ласками в растворенную дверь…»

Герцог обращался с супругой грубо и жестоко, к тому же он был жаден и скуп. Его любимой поговоркой было: «Старые долги не надо платить, а новым нужно дать время состариться». В итоге в 1722 г. Екатерина Ивановна с дочерью вернулась в Россию. Формального развода между супругами не было, но они больше не виделись. Свет-Катюшка скончалась в 1733 г., и ее похоронили рядом с матерью в Александро-Невском монастыре.

Младшая дочь царя Ивана Алексеевича и царицы Прасковьи Федоровны – Прасковья Иоанновна, или Ивановна, так же, как и старшие сестры, обучалась у тех же преподавателей тем же наукам и так же, как и сестры, не преуспела в них.

Сведения о ней весьма скупые и противоречивые. Испанский посол в России герцог де Лирия писал:

«Принцесса Параскевия, вторая сестра царицы, отличается способностями, очень дурна лицом и худощава, здоровья слабого. Прасковья глупа и имеет такую же склонность к мужчинам, как и сестра».

Голштинский камер-юнкер Берхгольц считал, что «она брюнетка и недурна собой», а леди Рондо незадолго до смерти Прасковьи Ивановны отметила, что она «все-таки еще красива».

В отличие от двух старших сестер государь так и не подыскал ей немецкого принца, и она долгие годы неотлучно находилась при своей суровой матери. После смерти царицы Прасковьи царевна Прасковья, которой к тому времени исполнится 30 лет, сама решила свои матримониальные проблемы. Она тайно обвенчалась с генерал-майором Иваном Ильичом Дмитрием-Мамоно вым.

Этот морганатический брак племянницы государь Петр Алексеевич признал. Во-первых, Иван Ильич происходил из древнего русского рода Рюриковичей, правивших Россией более семи веков. Во-вторых, Иван Ильич был старым боевым соратником Петра. В 1700 г. он поступил солдатом в лейб-гвардии Семеновский полк, в том же году стал поручиком полка, участвовал в трагическом для России Нарвском сражении, где два вновь учрежденных гвардейских полка покрыли себя неувядаемой славой. В 1708 г. Иван Ильич в чине майора гвардии уже командовал лейб-гвардии Семеновским полком. Впоследствии он принял участие в различных походах и выполнении поручений государя, а в 1724 г. Петр произвел его в поручики Корпуса кавалергардов, созданного для церемонии коронации Екатерины Алексеевны.

В Петербурге на берегу Мойки, там, где ныне расположены дома 94 (Юсуповский дворец) и 96, у супругов была усадьба с деревянным дворцом и необходимыми постройками, занимавшая территорию между нынешними набережной Мойки и улицей Декабристов. В 1726 г. Прасковья Ивановна с мужем передали этот участок лейб-гвардии Семеновскому полку для размещения там полкового двора. Гвардейцы занимали эту территорию до 1740-х гг.

После смерти Петра Великого положение царевны Прасковьи и Ивана Ильича еще более упрочилось. Екатерина I пожаловала Ивану Ильичу вновь учрежденный орден Святого Александра Невского, чины генерал-лейтенанта, подполковника лейб-гвардии Преображенского полка, а Анна Иоанновна – чин генерал-аншефа. У Прасковьи Иоанновны при Петре II появился свой двор, она стала получать из казны до 12 тысяч рублей в год, а при Анне Иоанновне и того больше. Оба супруга скончались в Москве, где их и похоронили, он – 24 мая 1730 г., она – 9 октября 1731 г.

Шафер Александр Кикин

Александр Васильевич Кикин, будущий адмиралтейский советник, родился в семье воеводы Василия Петровича Кикина и его супруги Марии Михайловны, урожденной Голохвастовой. С 13 лет служил в потешном войске царя Петра бомбардиром, а затем стал участником Азовских походов, в которых исполнял обязанности царского денщика. Петровские денщики были людьми, особо приближенными к государю, которым он часто доверял выполнение важных государственных задач.

В первом десятке Великого посольства он был отправлен волонтером в Голландию для обучения кораблестроению. Там он досконально изучил мачтовое дело, поэтому при возвращении в Россию был произведен в мачт-маркеры. Первоначально Александр Васильевич служил на Воронежской верфи, а затем был переведен на Олонецкую.

В 1706 г. принял участие в боевых действиях на Балтике, командуя отдельным корпусом, находившимся в курляндской столице Митаве, что в 42 км от Риги. Задача корпуса состояла в том, чтобы не дать соединиться войскам шведского короля Карла XII с корпусом его генерала Левенгаупта.

В следующем году Кикин прибыл в Петербург и вступил в управление адмиралтейскими и экипажными делами, получив должность адмиралтейца, которую до него исполнял Ф. М. Апраксин. Одновременно с этим Александр Васильевич был интендантом флота. В книге, изданной в 1713 г. в Лейпциге под названием «Описание Санкт-Петербурга и Кроншлота в 1710–1711 годах», отмечается, что «Кикин, родом русский и человек тонкого обращения, любит художников и просвещенных иноземцев, в особенности немцев. На него возложено все по вооружению судов».

Кроме адмиралтейских дел, государь давал ему также личные поручения: постройку дворца, посадку дубовой рощи и прочее. Будучи человеком острого ума и большой энергии, Кикин пользовался полным доверием царя, который в шутку называл его гросфатером, то есть дедушкой. Когда-то Кикин заведовал личным хозяйством царя и был введен в его домашнюю жизнь. Один из путешествовавших по России иностранцев, некий Корнилий де Бруни, даже назвал его в своем печатном труде «Путешествие через Московию» «главным дворецким и камергером его царского величества».

Разнообразная деятельность Кикина в Петербурге не помешала государю отправить «дедушку» в декабре 1707 г. с дипломатической миссией к Мазепе в Батурин. Были и другие командировки, но уже по адмиралтейским делам – на Олонецкую, Новоладожскую и Воронежскую верфи. С 1710 г. деятельность Кикина сосредоточилась только около Петербургского Адмиралтейства.

Помимо царской семьи, Александр Сергеевич был «своим человеком» в семье А. Д. Меншикова, хотя отношения между двумя царскими фаворитами виделись напряженными. Но это не мешало Кикину участвовать в буйных забавах государя и его наперсника. Близость же Кикина к государю вызывала заискивание перед ним многих вельмож и крупных чиновников.

Первоначально Кикин построил себе в Петербурге дом неподалеку от домика Петра на Городском острове в Дворянской слободе. Дом был деревянным и выходил фасадом на Большую Невку.

В 1707 г. Александр Васильевич стал владельцем дома олонецкого коменданта И. Я. Яковлева, который скончался в этом же году, 22 января. Это здание было пристроено к дому адмирала Федора Матвеевича Апраксина, находившемуся на месте северо-западного угла нынешнего Зимнего дворца. Дом Апраксина определил красную линию по набережной Невы, а дом Кикина обозначил северную границу нынешней Дворцовой площади.

В 1711 г. Кикин женился на родственнице петровского вице-канцлера Надежде Ивановне Шафировой. От этого брака родились две дочери – Наталья, которая впоследствии стала женой князя А. П. Долгорукова, и Матрена, ставшая впоследствии женой майора П. И. Матюшина.

В июне 1712 г. Александра Васильевича произвели в адмиралтейские советники, и вскоре он приобрел у полковника Ягана Фридриха Кола еще один дом в Петербурге. Он находился на набережной Невы на участке нынешнего дома 10 по Дворцовой набережной.

В 1714 г. в Петербурге в районе Смоляного двора (ныне Ставропольская ул., 9) началось, предположительно архитектором Андреасом Шлютером, строительство 2-этажных каменных Кикиных палат, которое закончилось только в 1720 г.

В конце того же года адмиралтейский советник Кикин заметил холодность государя к своей персоне. Тогда он приписал ее к гибели в море нескольких кораблей. Но в следующем, 1715 г. его арестовали за злоупотребления по службе. Кикин написал государю письмо, в котором покаялся в совершенном преступлении, и предложил за себя большой выкуп с просьбой разрешить ему жить в деревне. В результате его отправили «в ссылку» в Москву, но вскоре разрешили вернуться в Петербург.

Эти события привели к тому, что Кикин встал в оппозицию к Петру и его режиму. Существует легенда, будто Кикин решился на убийство государя и стрелял в него, но пистолет дал осечку, и Петр, предварительно поколотив своего любимца, простил его. На самом деле Александр Васильевич пошел другим путем, сделав ставку на наследника престола царевича Алексея Петровича, на которого он имел влияние и с которым сблизился. Кикин убеждал царевича принять монашество, уйти в монастырь и там переждать время болезни Петра до его кончины.

При встрече с царевичем Алексеем в Либаве в октябре 1716 г. Кикин убедил его скрыться от царя Петра в Австрии, где царствовали родственники жены царевича. Алексей последовал этому совету, но в феврале 1718 г. его вернули в Россию, и на первом же допросе он рассказал о роли Кикина в своем бегстве. Кикина подвергнули пыткам, во время которых он сознался во всем. Ему присудили смертную казнь.

После казни его дома и имения были отписаны в казну. В доме, примыкавшем к дому Апраксина, что напротив Адмиралтейства, разместили учрежденную в 1715 г. Морскую академию или, как ее еще называли, Морскую гвардию. Поскольку площадей здания для размещения этого учебного заведения оказалось недостаточно, в апреле 1718 г. возглавлявший его Ф. М. Апраксин указал: «…академический двор, что был Кикина, достроить». В 1727 г. Морскую академию выселили из дома Кикина, а в царствование императрицы Анны Иоанновны отец и сын Растрелли возвели на этом месте третий Зимний дворец.

Дом Кикина на Дворцовой набережной на протяжении XVIII столетия принадлежал различным частным лицам до 1798 г., когда он и находившиеся рядом здания были перестроены архитектором Кваренги по указу императора Павла Петровича для его фаворитки Анны Петровны Лопухиной.

Из всех петербургских домов Александра Васильевича до наших дней сохранились только Кикины палаты. Сам хозяин в них пожить не успел, но здание стало историческим по многим причинам. Во-первых, это одно из немногих каменных зданий петровского времени, сохранившихся в нашем городе. Во-вторых, здесь в 1919 г. открылся первый в России музей Кунсткамера, созданный на базе петровских коллекций и библиотеки. Для того чтобы приспособить Кикины палаты под музей, здание надстроили третьим этажом. В-третьих, в 1733 г. Кикины палаты стали административным зданием лейб-гвардии Конного полка. Здесь на первом этаже разместился склад оружия и арестантская комната, на втором – канцелярия, архив и караульное сооружение, а на третьем – полковые храм и госпиталь. Для этих целей Растрелли перестроил здание, украсив его крыльцом с колоннами и куполом над церковным помещением. В 1829–1830 гг. архитектор А. Е. Штауберт еще раз перестроил здание по заказу военного министерства, разобрав при этом крыльцо, уничтожив отделку фасадов и украсив третий этаж треугольными фронтонами. Довершили уничтожение первоначального архитектурного образа немецкие артиллеристы, разрушив здание почти полностью. В 1952–1953 гг. палаты восстановили по проекту архитектора И. Н. Бенуа в стиле петровского барокко.

Шафер Павел Ягужинский

Накануне свадьбы Петр отправил шаферов Александра Васильевича Кикина и Павла Ивановича Ягужинского приглашать гостей. Ягужинский был сыном бедного литовского органиста, приехавшего в 1686 г. в Москву и поступившего на службу в лютеранскую церковь в Немецкой слободе. О детских и отроческих годах Павла Ягужинского известно мало. По словам историка К. Валишевского, «Ягужинский начал свою карьеру чистильщиком сапог, соединяя это занятие с другими, о которых приличие не позволяет говорить». Известно также, что живой, общительный и обаятельный чистильщик сапог привлек к себе внимание могущественного вельможи Федора Алексеевича Головина, который приблизил его к себе, сделав Павла Ягужинского пажом.

В 1701 г. 18-летний Павел Ягужинский впервые встретился с государем, которого привлекли в нем не только красивая внешность и остроумие, но также умение быстро и толково составить любую деловую бумагу. Петр сразу же распорядился зачислить Ягужинского в лейб-гвардии Преображенский полк, а после производства в офицеры назначил своим денщиком, то есть лицом, исполнявшим функции личного царского адъютанта. После этого Ягужинский перешел из лютеранства в православную веру. Так началась его стремительная блестящая карьера, развитию которой способствовали знание нескольких иностранных языков, начитанность и природная ловкость. За верную службу царь 9 июля 1706 г. пожаловал своему любимцу в вечное владение целый остров на реке Яузе в Москве.

В 1710 г. Ягужинский был уже камер-юнкером и капитаном гвардии, а вскоре женился на представительнице старой московской знати Анне Федоровне Хитрово, что не только упрочило его положение в обществе, но и сделало одним из богатейших людей страны. На свадьбе, состоявшейся в московских хоромах князя М. П. Гагарина, присутствовал государь.

В 1711 г. Павел Иванович сопровождал царя Петра в Прутском походе, во время которого произведен в полковники, а по окончании похода назначен на вновь учрежденную должность генерал-адъютанта, хотя генерал-майорский чин он получил только спустя шесть лет, в 1717 г. Пожалование Ягужинского в генерал-адъютантскую должность было связано с тем, что он, рискуя свободой и жизнью, участвовал в переговорах с турками, закончившихся благополучно для государя.

В конце 1711 г. Ягужинский сопровождал царя в Карлсбад и Торгау на свадьбу царевича Алексея Петровича.

В июне 1712 г. Павел Иванович вновь отправился сопровождать государя за границу, который на сей раз решил проинспектировать русское войско, находившееся в Померании и осаждавшее крепость Штеттин. Ягужинский выехал из своего дома, располагавшегося на участке нынешнего дома 5 по Марсову полю, стоявшего тогда на берегу прорытого в 1711 г. Красного канала, соединявшего Мойку с Большой Невой. Впоследствии сын Павла Ивановича Сергей построил здесь двухэтажный особняк, выходивший фасадами как на Марсово поле, так и на Аптекарский переулок, а в советское время его надстроили третьим этажом.

Во время поездки Ягужинский в очередной раз проявил свои деловые способности, государь это оценил и пожаловал ему в 1713 г. 33 крестьянских дома, а также земли еще на 50 дворов в Копорском уезде. Большую часть этого года Ягужинский провел в Москве, а в ноябре был отправлен в Данию для поддержки русского посла В. Л. Долгорукова в деле привлечения этого государства к союзу с Россией против Швеции. Деятельность Ягужинского в Копенгагене закончилась неудачей из-за банальной непредусмотрительности – он не привез с собой денег для подкупа нужных лиц. В конце концов царь отозвал Павла Ивановича из датской столицы с припиской: «Авось по вашем отзыве лучше опамятуются».

Приискивая союзников в Европе, русский царь обратил внимание на прусского короля Фридриха-Вильгельма I, который был более дружески настроен к Петру, чем датский. Для начала Петр отправил к прусскому королю Ягужинского, который попросил прислать Фридриху-Вильгельму подарки – две овчинных, несколько черкасских лошадей и от 50 до 100 высокорослых гренадер, из которых прусский король составлял свою гвардию. Результатом переговоров Ягужинского стало подписание русско-прусского союза 1716 г., прусский король получил подарки, в том числе 55 высокорослых русских рекрутов, токарный станок и деревянный кубок, вырезанный лично русским царем.

Не остался без подарков и русский царь. Прусский коллега подарил ему Янтарный кабинет да в придачу роскошную прогулочную яхту «Либуринку». Петр и впредь одаривал своего союзника русскими великанами-гренадерами. Всего их отправили на прусскую службу 248 человек. Вернуть русских великанов на родину удалось только в царствование дочери Петра, императрицы Елизаветы Петровны.

За усердие, проявленное при подписании русско-прусского договора, царь указал построить Ягужинскому каменный дворец на берегу Невы за казенный счет. Проект здания принадлежит архитектору Маттарнови, а подряд на производство строительных работ без отделки получил Ф. Васильев, которому в июне 1716 г. выплатили задаток в сумме 1198 рублей. В соответствии с договором здание без отделки должно было украсить невскую набережную в конце 1716 г., но к концу года успели сделать лишь фундамент, который к весне пришел в полную негодность, пришлось начинать все сначала. Строительство закончилось только в 1721 г. Дворец просуществовал до 1754 г., когда он и стоявшие рядом здания были приобретены в казну, а затем разобраны для строительства пятого по счету Зимнего дворца, созданного по проекту Растрелли в 1762 г.

Ягужинский продолжал служить Петру и его преемникам – Екатерине I, Петру II, а затем Анне Иоанновне. Петр Великий назначил его генерал-прокурором Правительствующего сената, произвел в генерал-лейтенанты, назначил капитан-поручиком Кавалергардии, пожаловал в кавалеры ордена Андрея Первозванного. Екатерина I наградила его орденом Александра Невского, подарила Мишин остров, впоследствии известный как Елагин, пожаловала придворный чин обер-шталмейстера. При этом она лишила его по настоянию Меншикова должности генерал-прокурора, но назначила полномочным министром по делам престолонаследия в Курляндии.

Петр II произвел Ягужинского в генерал-аншефа, несмотря на то что тот давно не служил в армии. Анна Иоанновна присвоила Павлу Ивановичу чин подполковника лейб-гвардии Конного полка, затем назначила его вновь генерал-прокурором, удостоила графским титулом. Впрочем, в его карьере были не только взлеты, но и падения, как то: арест, лишения чинов и прочие испытания, характерные для многих вельмож на службе русскому престолу в XVIII столетии.

Когда в 1718 г. в Петербурге объявявили об учреждении ассамблей, Павел Ягужинский стал душой этих собраний. Ягужинский даже получил титул «царя всех балов», но не только за хореографические способности. По указанию царя он строго следил, чтобы ассамблеи посещали все, кому положено, а также за тем, чтобы на них обязательно танцевали и полностью осушали кубки при тостах. Последнее требование было тяжким бременем для многих посетителей ассамблей, ибо сильно подрывало их здоровье. Так называемые «нетчики» приговаривались Ягужинским к различным штрафам, самым страшным из которых был «Кубок большого орла» емкостью литр с четвертью, наполненный сивухой. Осушение его иногда приводило даже к смерти.

В 1723 г. Павел Иванович развелся с Анной Федоровной и вскоре женился на Анне Гавриловне Головкиной. От двух браков родились восемь детей, однако к концу XVIII столетия род Ягужинского прервался по мужской линии. Павел Иванович скончался 6 апреля 1736 г., его похоронили в Александро-Невском монастыре.

Важные персоны на свадьбе государя

Помимо канцлера графа Г. И. Головкина на свадьбе государя присутствовали еще несколько важных персон.

Одним из них был потомок шотландского королевского рода Роберт (Роман Вилимович) Брюс, которому в 1712 г. исполнилось 44 года. Его отец Вильям (Вилим) Брюс приехал в Россию в 1647 г., поступил на русскую службу и дослужился до чина генерал-майора. Скончался он в 1680 г., когда Роберту исполнилось 12 лет, а его младшему брату Якову 8 лет. После этого над братьями взял шефство лидер шотландской колонии в Немецкой слободе Патрик Гордон. В 1683 г. братья Брюс вступили в созданную юным царем Петром Алексеевичем Преображенскую потешную команду и с этого времени стали его ближайшими сподвижниками.

Роман Вилимович участвовал в Азовских походах, в заграничном путешествии царя 1697–1698 гг., в неудачном для русских сражении 19 ноября 1700 г. под Нарвой, в осаде и взятии Нотебурга в 1702 г. и Ниеншанца в 1703 г., в закладке крепости Санкт-Питербурх на Заячьем острове. Во всех делах он показал свое бесстрашие и верность идеям государя. Вероятно, поэтому государь назначил его 19 мая 1704 г. обер-комендантом Санкт-Петербурга.

Должность эта была весьма хлопотной, поскольку Роману Вилимовичу приходилось не только заниматься вопросами строительства и благоустройства города, но также его защитой, отражая нападения шведов, находившихся на довольно близком расстоянии от новорожденного города. Очевидно, Брюс весьма успешно справлялся с этими задачами, так как государь пожаловал его в 1705 г. чином генерал-лейтенанта, а после его участия в осаде и взятии крепостей Выборг и Кексгольм в 1710 г. – чином генерал-лейтенанта.

Помимо высоких воинских чинов государь жаловал Брюса имениями, среди которых была дача на Черной речке, известная в истории Петербурга как Комендантская. Ее территория впоследствии стала именоваться Комендантским полем, а еще позже – Комендантским аэродромом.

В 1710–1712 гг. Роману Брюсу построили дом со службами на Посольской (ныне Петровской) набережной, неподалеку от Домика Петра. Кроме того, у него имелась казенная квартира в Петропавловской крепости, так называемый Обер-комендантский дом, построенный в 1704 г. Первоначально дом был деревянным. Затем, в 1718 г., его перестроили. Нынешнее каменное здание Комендантского дома возвели уже в 1740-х гг.

Петербургский обер-комендант был женат на вдове полковника Вестгофа, Сарре-Элеоноре. В браке родились трое детей – Наталья, Доротея и Александр. Сам Роман Вилимович покинул этот мир в 1720 г. и был похоронен на территории крепости, у стены собора.

Представитель младшей ветви рода князей Волконских (Рюриковичей) князь Григорий Иванович в 1712 г. имел от роду 48 лет. К этому времени он занимал должность обер-коменданта Бежецка, Романова, Твери, Углича и Ярославля. Свою карьеру он начал в 1688 г. стольником при дворе государя. В 1703 г. князь уже занимал должность обер-коменданта города Ярославля и в 1706 г. сформировал здесь драгунский полк своего имени, получивший в 1708 г. название Ярославского драгунского полка. Этот полк в декабре 1761 г. получил название Лейб-кирасирский Его Величества полк, а в 1813 г. стал лейб-гвардии Кирасирским полком. Местом его дислокации до 1917 г. стало Царское Село. В 1707 г. Григорий Иванович сформировал еще один полк под названием Устюжский драгунский, который в 1712 г. переименовали в Ямбургский драгунский полк. Этот полк прослужил в составе российской армии до 1800 г.

В 1707 г. полковник князь Григорий Иванович был назначен воеводой в город Козлов. Здесь его главной задачей было охранять леса, годные к корабельному делу. В период воеводства ему пришлось также принять участие в событиях, связанных с Булавинским восстанием. При подавлении восстания он командовал двумя драгунскими ротами. После подавления восстания государь пожаловал князя Волконского в генерал-майоры, назначил обер-комендантом Твери и подарил ему земли в Воронежской губернии.

2 марта 1711 г. государь Петр Алексеевич учредил высший орган государственной власти и законодательства – Правительствующий сенат. Князь Григорий Иванович Волконский стал одним из первых девяти его членов, сенаторов.

В следующем, 1712 г., накануне своей свадьбы, царь Петр определил князя начальником реконструкции Тульского оружейного завода и пожаловал ему село Вздылицы Егорьевско-Вздылицкого погоста (ныне Дылицы (Елизаветино) Гатчинского района).

Осмотрев новое владение, его новый хозяин отправился в Тулу. Здесь он с жаром взялся за работу, и в 1714 г. завод выдал первую оружейную продукцию. Однако в конце этого же года в царскую канцелярию подбросили письма с доносом на вельмож – ставленников светлейшего князя Меншикова. Среди перечисленных особ оказался и князь Г. И. Волконский, которого обвинили в злоупотреблениях при реконструкции завода. В апреле 1715 г. князь Волконский вместе с другим сенатором, В. А. Апухтиным, был подвергнут публичному наказанию, во время которого им вырвали языки. Их имения отписали в казну. Скончался Григорий Иванович в 1718 г., а через несколько лет после смерти выяснилось, что он был оклеветан.

Князю Матвею Петровичу Гагарину из рода Рюриковичей в 1712 г. исполнилось 54 года. К этому времени им был уже накоплен богатый опыт государственной службы, которую он начал в 1686 г. в качестве царского стольника. Через три года он стал вторым воеводой в Иркутске, где первым воеводой был его родной брат, князь Иван Петрович, а еще через два года – воеводой в Нерчинске. Здесь он прослужил два года и затем был отозван в столицу для дачи показаний о своих злоупотреблениях по службе. Следствие велось долго, доказательств его вины не обнаружили, и тогда царь Петр в 1701 г. поручил Гагарину надзор за строительством каналов и шлюзов. В частности, в 1705–1706 гг. князь руководил работами по строительству Волго-Донского канала.

Царь высоко оценил службу князя и в мае 1707 г. назначил его московским комендантом. Здесь круг его обязанностей был весьма обширен. Под его руководством велись работы по укреплению Кремля и Китай-города на случай прихода шведских войск. В его обязанности входили размещение шведских пленных и прием их на русскую службу. Он наблюдал за изготовлением чертежей и гравюр для книг, издаваемых Московским печатным двором и даже участвовал в подготовке русской гражданской азбуки. Не забывал Матвей Петрович и свои интересы. В этот период итальянский мастер Д.-М. Фонтана построил ему в Москве четырехэтажный дворец в венецианском стиле с главным фасадом на Тверскую улицу (на месте нынешнего дома 4).

В марте 1711 г. М. П. Гагарин был пожалован званием сибирского губернатора, а в июне 1712 г. выехал из Москвы в Тобольск. Здесь его усилиями построили каменный кремль, первые каменные мостовые, три новые школы, в том числе для немецких и шведских детей. При нем возросли сборы налогов, а также начали развиваться дипломатические отношения с восточными странами. При нем же начались раскопки курганов по Тоболу, Иртышу и Енисею. В 1716 г. Гагарин отправил царю более ста золотых изделий из раскопанных курганов общим весом около 22 кг. Кроме этого, он регулярно посылал государю презенты: китайский фарфор, восточные ткани, драгоценные камни, редкие в европейской части растения и деревья для царского сада.

Однако все это не уберегло князя от царской расправы. В январе 1719 г. его уволили с должности и арестовали, обвинив в мздоимстве, сепаратизме и прочих грехах. Затем Гагарина привезли в Петербург, где приговорили к смертной казни. 16 марта 1721 г. его повесили под окнами Юстиц-коллегии, неподалеку от так и не достроенного им особняка на нынешнем участке дома 8 Петровской набережной. На казни присутствовал государь с придворными и родственниками казненного. После казни состоялся поминальный обед с оркестровой музыкой и пушечным салютом.

Князь Яков Федорович Долгоруков был одним из старейших гостей на свадьбе государя, ему в 1712 г. исполнилось 73 года. Он родился в семье окольничего князя Федора Федоровича и получил дома хорошее образование, освоив при этом латынь – язык европейской науки. Он начал службу в 1671 г. стряпчим при царском дворе, вскоре был пожалован стольником, а с 1676 г. ему было велено «писаться симбирским наместником». В этом звании он служил в 1680–1681 гг. воеводой Казанского дворца.

После смерти царя Федора Алексеевича Яков Федорович с братьями примкнул к сторонникам малолетнего царя Петра, который взял его к своему двору комнатным дьяком. Однако царевна Софья, опасаясь его влияния на сводного брата, отправила князя Федора Алексеевича в Испанию и Францию с дипломатическим поручением. По приезде в Москву Долгоруков возглавил Московский судный приказ. Во время заговора царевны Софьи в 1689 г. князь одним из первых явился к царю Петру в Троице-Сергиев монастырь и встал на его защиту.

Являясь главой Московского судного приказа, Долгоруков одновременно участвовал в военных учениях, маневрах, осадах, устраиваемых царем Петром. В 1695–1696 гг. он был в Азовских походах, командуя Белгородским разрядным полком. В марте 1697 г. государь повелел Долгорукову именоваться ближним стольником и воеводою с «вичем», а в июле пожаловал его в бояре.

В феврале 1700 г. царь поставил Якова Федоровича во главе приказа, который в следующем году стал именоваться Приказом военных дел. Во время битвы под Нарвой в ноябре того же года он заведовал всеми припасами русской армии, а после ее разгрома подготовил условия для капитуляции и вручил их шведскому королю. Король условия подписал, однако на следующий день велел арестовать князя в числе десяти русских генералов. В плену Долгоруков провел более десяти лет, а в 1711 г. совершил побег на родину.

Здесь государь поставил князя во главе вновь учрежденного Главного комиссариата с чином генерала-пленипотенциала-кригс-комиссара, а в 1712 г. назначил его сенатором. Царь высоко ценил Якова Федоровича за прямоту и независимость суждений. Он приказал построить для князя дом на набережной Большой Невки (ныне Петроградская набережная). В 1712 г. вдовый Долгоруков (его первой женой была Ульяна Ивановна, урожденная Наумова) вторично женился, на княжне Арине Михайловне Черкасской, сестре своего соседа Алексея Черкасского, который в 1740 г. стал российским канцлером. Был у князя еще один дом в Петер бурге – на 1-й линии Васильевского острова, напротив церкви Святой великомученицы Екатерины.

Яков Федорович скончался 8 ноября 1720 г. в Петербурге. Место его захоронения не установлено.

Графу Ивану Алексеевичу Мусину-Пушкину в 1712 г. исполнилось около 50 лет (разные источники указывают разные годы рождения). Родился в семье комнатного стольника Алексея Богдановича, который на досуге занимался историческими исследованиями и сочинил трактат под названием «Книга о славяно-русском народе, о великих князьях русских и ростовских, откуда призыде корень их». Отсюда можно заключить, что сын его Иван получил неплохое домашнее образование. С этим багажом он вступил в государственную службу стряпчим 25 декабря 1676 г.

В 1682 г. Иван Алексеевич получил окольничий чин, то есть второй (после боярина) чин Боярской думы. Через два года его определили вторым судьей Сибирского приказа, затем смоленским воеводой, а с 1693 г. он числился воеводой в Астрахани. Здесь он сумел добиться повышения государственных доходов путем упорядочения сборов, чем заслужил расположение царя Петра, который пожаловал его боярином. Это было последнее пожалование в боярство в XVII столетии (следующее произошло только через 12 лет). Кому-то показалось, что такое быстрое карьерное повышение неспроста, и тогда появилась полусплетня, полулегенда, что Иван Мусин-Пушкин – внебрачный сын царя Алексея Михайловича и, соответственно, приходится сводным братом государю. На самом деле такой карьерный взлет был итогом радетельной службы, большой работоспособности и умения угодить.

В 1701 г. был восстановлен Монастырский приказ, ведавший патриаршими, архиерейскими и монастырскими делами. Во главе его Петр поставил И. А. Мусина-Пушкина. Параллельно с этим Иван Алексеевич руководил Печатным двором, реконструировал оборонительные сооружения Москвы, руководил введением гражданского шрифта. Кроме того, он сопровождал царя в походах, надзирал за дворцовыми вотчинами царицы Екатерины, заботился о доставке книг государю и его родственникам. За верную службу Иван Алексеевич после Полтавской битвы получил чин тайного советника, в следующем году был пожалован графским достоинством, а в 1711 г. среди первых был назначен сенатором.

В 1690 г. И. А. Мусин-Пушкин женился на племяннице московского патриарха Иоакима (в миру Ивана Петровича Савелова) Мавре Тимофеевне Савеловой, женщине властной, но справедливой. Она родила мужу нескольких детей, из которых до взрослого возраста дожили Александр (убит в Полтавской битве), Платон (будущий сенатор), Аполлос, Эпафродит, Клеопатра (замужем за князем Ю. Н. Репниным), Елизавета (замужем за князем П. А. Голицыным). В Петербурге у них была усадьба на берегу Мойки (ныне участок дома 56).

Граф Иван Алексеевич пережил любимую супругу и скончался в Москве 21 июля 1730 г.

43-летний граф Савва Лукич Рагузинский-Владиславич был представителем сербского дворянского рода Владиславичей из Рагузы (ныне Дубровник). Отец Саввы занимался торговлей, и сын пошел по его пути, увлекшись торговыми операциями во Франции, Испании и Венеции. Находясь по торговым делам в Стамбуле, Савва Лукич вошел в контакт с русскими дипломатами В. В. Голицыным и Е. И. Украинцевым и стал их тайным агентом.

В 1702 г. он явился с товарами в Азов, а в 1703 г. приехал в Москву, где царь Петр выдал ему жалованную грамоту для льготной торговли на территории России сроком на 10 лет. Эта грамота повелевала всем должностным лицам оказывать Рагузинскому содействие во всех его торговых делах. Главная торговая контора его находилась на Украине, в городе Нежине. В Европе Рагузинский имел репутацию надежного партнера. Пользуясь большими связями, в том числе и в Стамбуле, он следил за состоянием дел в Турции и передавал сведения о них российским представителям, в частности и гетману Мазепе. В 1708 г. вместе со сведениями стратегического значения Рагузинский прислал в Москву трех малолетних арапов, одного из которых звали Абрам Ганнибал.

Государь высоко оценил деятельность Саввы Лукича. В 1709 г. пожаловал ему три села на Украине, конфискованных у Мазепы, и чин надворного советника. В 1708 г. Рагузинский получил двор в Москве на Покровке, а в 1709 г. государь указал ему строить дом на берегу Невы, поблизости от собственного Зимнего дома. На родине Рагузинского-Владиславича тоже оценили – в 1710 г. правительство Рагузы выдало ему диплом на получение графского достоинства.

В 1711 г. Савва Лукич не только поддержал идею Прутского похода, но и принял в нем активное участие. Он разделял стремление государя освободить славян Балканского полуострова от турецкого ига и помог в составлении текста царского обращения к ним с призывом поддержать Россию в войне с Турцией. На протяжении всего похода граф Рагузинский-Владиславич находился в штабе войск под командованием Б. П. Шереметева в качестве консультанта «для советов в тамошних делах».

Впоследствии Рагузинский принес еще немало пользы в дипломатических контактах России с различными странами, в том числе и с Китаем. Совмещая дипломатические миссии с коммерческой деятельностью, он также приобретал по просьбе царя произведения искусств. Благодаря его стараниям в Петербург были доставлены многие мраморные статуи Летнего сада, в том числе и Венера Таврическая.

Савва Лукич скончался 17 июня 1738 г. в имении Матокса (ныне деревня во Всеволожском районе). Его похоронили в Алесандро-Невском монастыре, в крипте Благовещенской церкви, с наивысшими почестями. В 2011 г. в Шлиссельбурге ему установили памятник.

«Всешутейший, Всепьянейший и Сумасброднейший собор»

Это одна из сумасбродных затей царя Петра, целью которой было опорочить христианскую церковь. За это, как и за многое другое, государь получил в народе прозвище царь-Антихрист.

Это шутовское общество, созданное по принципу орденских организаций, но с явно сатирическим уклоном, главной целью ставило проведение карнавальных увеселений силами царских единомышленников. Учитывая не слишком высокий уровень этих единомышленников, как и самого царя, что соответствовало уровню развития общества того времени, главным атрибутом веселья было неумеренное пьянство. Этот «Собор» просуществовал значительный период царствования Петра – с 1690-х до середины 1720-х гг.

Идея создания подобной организации, вероятнее всего, появилась в период ранней юности русского государя, когда он проводил время в московской Немецкой слободе. Здесь, в среде протестантской культуры с ее праздниками-ассамблеями, сопровождавшимися пьянством и развратом, не характерными для культуры православной, у Петра возникла мысль приучить православных к этой культуре. Ему здесь нравилось все, особенно свобода нравов в отношениях между полами. Его увлекали европейские дамы, способные зажечь кавалера и интересной беседой, и умением танцевать, и кокетством, и доступностью, и еще многим из того, о чем он ранее даже и не подозревал. Все эти познания из области европейской культуры русский царь приумножил и закрепил во время заграничных путешествий.

Что же касается подражания европейцам, то оно получилось неуклюжим и отталкивающим. О том, как это выглядело, сохранилось достаточное количество письменных источников – уставов и списков «Собора», инструкций по проведению различных мероприятий, а также свидетельств современников.

В начале 1690-х гг. царь Петр написал устав «Собора». Это был подробный документ, в котором определялись чины «Собора», способы их избрания и «рукоположения» по принципу церковной иерар хии. Чинов было много – 12 «кардиналов», «епископы», «архимандриты», «иереи», «диаконы», «протодиаконы». Были также «всешутейшие матери-архирейши» и «игуменьи». Возглавляли «Собор» «князь-папа», он же «патриарх», и «князь-кесарь». Сам государь здесь числился как «протодиакон Петр Михайлов». «Князем-кесарем» Петр поставил князя Федора Юрьевича Ромодановского, а первым «князем-папой» избрали окольничего Матвея Филимоновича Нарышкина, двоюродного деда царя.

Князь Федор Ромодановский, бывший на 32 года старше царя, возглавлял Преображенский приказ, ведавший розыскными делами, – учреждение, внушавшее ужас современникам. Государь называл его не только «князем-кесарем», но также «королем», «пресветлым царским величеством» и «генералиссимусом». Во время потешных церемоний царь Петр всегда целовал ему руку. В период отъезда государя с Великим посольством за границу Федор Юрьевич управлял Москвой, он же «жаловал» Петру воинские чины (в 1706 г. – полковника, в 1709 г. – генерал-поручика и т. д.). После смерти князя в 1717 г. титул «князя-кесаря» перешел к его сыну, князю Ивану Федоровичу, чья жена Наталья (сестра царицы Прасковьи Федоровны) стала разыгрывать роль древней русской царицы, облачаясь в костюм старинного русского покроя.

Все члены «Собора» имели облачения церковных чинов, на собраниях исполняли молитвословия и песнопения по церковному порядку и при этом соблюдали главное требование своего устава: «быть пьяным во все дни и не ложиться трезвым спать никогда». К тому же все они носили клички, «которые, – по словам историка В. О. Ключевского, – никогда, ни при каком цензурном уставе не появятся в печати».

В состав «Собора», помимо всякого придворного сброда, входили также серьезные государственные деятели – Г. И. Головкин, Т. Н. Стрешнев И. А. Мусин-Пушкин, Ф. М. Апраксин. Отказаться от «чести» войти в состав потешной компании, созданной царем, было чревато серьезными последствиями.

Члены «Собора», или «соборяне», имели штат обслуги и штат смехачей. В штат смехачей входили 12 «грозных заик», 12 «папиных поддьяков плешивых», 24 «весны», подражавших голосам птиц, а также музыканты, шуты, «дураки» и лица, изображавшие Бахуса.

Свои сборища «соборяне» называли «заседаниями». Проходили они по-разному, но в основе своей это были пародии на христианские праздники. На Святки ежегодно устраивалось «славление». В этот день «соборяне» разъезжали по городу, заходили в дома состоятельных жителей и там пели пародии на духовные стихи с использованием ненормативной лексики. После этого они требовали угощения, а получив его, заставляли пить хозяев и домочадцев дома, доводя их до состояния сильнейшего опьянения. При этом жители дома подвергались оскорблениям и насилию со стороны гостей.

На первой, строгой неделе Великого поста «соборяне» устраивали так называемую «покаянную процессию». Она проходила в виде карнавального шествия в масках, в вывернутых наизнанку шубах и полушубках. Участники его перемещались на ослах, волах или в санях, запряженных свиньями, козлами или медведями. При этом они были сильно навеселе и опять-таки орали матерные песнопения.

Подобным же образом проводились и другие «заседания» по самым разным поводам – пародирование церковных традиций, «освя щение» дворца в честь Бахуса, карнавальные шествия по случаю побед русского оружия или церковных праздников, свадьбы членов «Собора». На «заседаниях» зачастую должны были присутствовать члены семьи соборян.

Историк К. Валишевский писал:

«Шутовским кардиналам строго воспрещалось покидать свои ложа до окончания конклава. Прислужникам, приставленным к каждому из них, поручалось их напаивать, побуждать к самым сумасбродным выходкам, непристойным дурачествам, а также, говорят, развязывать им языки и вызывать на откровенность. Царь присутствовал, прислушиваясь и делая заметки в записной книжке».

В речи «соборян» присутствовало значительное количество сленга. Так, пьянство на их языке именовалось «Ивашкой Хмельницким», разврат – «Еремкой» и прочее. Кроме того, как уже было отмечено, их речь пестрела ненормативной лексикой, то есть отборным русским матом.

Многих исследователей петровского времени интересовал и не перестает интересовать вопрос: а зачем русскому царю был нужен этот дикий «орден»? Ведь государи никогда ничего не делают просто так. На этот вопрос в разное время были даны многие ответы, а какой из них правильный – решать читателю. Вот некоторые из них.

1. Для царя Петра «Собор» был механизмом отбора и сплочения наиболее преданных лиц, так как во время «заседаний» они проходили проверку на послушание и демонстрировали свои творческие способности и фантазию.

2. Петр хотел показать столичным жителям, как непривлекательно пьянство и воспитать презрение к пьянству и распутству.

3. Деятельность «Собора» была пародией на допетровское русское общество с византийской традицией разделения священства и царства, и Петр готовил общество к упразднению патриаршества.

4. Дикие оргии «Собора», по словам историка Ключевского, нужны были царю Петру для того, чтобы «преодолеть неуверенность и страх, снять стресс, выплеснуть необузданную разрушительную энергию».

«Соборяне» на царской свадьбе

Учителю царя Петра Никите Моисеевичу Зотову в 1712 г. исполнилось 68 лет. Подьячий Сыскного приказа Зотов начал обучение будущего государя, когда царевичу исполнилось 5 лет. В течение неполных трех лет он обучал мальчика грамоте, а также читал ему церковные книги: Часослов, Псалтырь, Евангелие и рассказывал о деяниях русских князей и царей, иллюстрируя свои рассказы специально написанными для этой цели картинками.

Затем Зотов был отстранен от учительской деятельности при царевиче и продолжил свою чиновничью службу в различных ведомствах. В 1689 г., в период обострения борьбы между Петром и правительницей Софьей Алексеевной, он был первым думным дьяком, прибывшим к царю в Троице-Сергиев монастырь. В 1695–1696 гг. Никита Моисеевич сопровождал Петра в Азовских походах в должности «ближнего советника и ближней канцелярии генерал-президента». Службу он исполнял исправно и в 1696 г. получил вотчину в 40 дворов, кафтан на соболях, кубок и еще кое-что по мелочи.

Далее служба проходила тоже неплохо. Зотов трудился в комиссии по расследованию Стрелецкого бунта 1698 г., исполнял службу думского дворянина и печатника. В 1703 г. Петр поручил ему возведение одного из бастионов Петропавловской крепости, получившего название Зотова бастиона. К этому времени он владел уже 446 крестьянскими дворами, а в Петербурге приступил к строительству собственного дома на Городском острове, при слиянии Невы и Большой Невки. Впоследствии он построил дом на острове Котлин.

Живя в Петербурге, Зотов получал письма на имя Петра, а затем переправлял их адресату в особой сумке со своей печатью. После Полтавской битвы царь пожаловал ему свой портрет, а в следующем году произвел в графское достоинство, правда, без передачи титула потомкам, которые получили его только в царствование государя Александра Павловича. В 1711 г. одним из царских указов было повелено считать Никиту Моисеевича Зотова одним из «верховных господ» в государстве, наравне с А. Д. Меншиковым, Ф. М. Апраксиным, Г. И. Головкиным и П. П. Шафировым. В том же году князь Зотов был назначен государственным фискалом с чином тайного советника.

И этот государственный человек играл важную роль в деятельности «Всешутейшего, Всепьянейшего и Сумасброднейшего собора». Здесь он с 1 января 1692 г. носил титулы «князя-папы», «архиепископа прешпурского, всея Яузы и Кокуя патриарха», а также «святейшего и всешутейшего Иоаникиты».

В 1714 г. царь решил женить Зотова (тот был вдовцом и имел от первого брака троих сыновей) на вдове Анне Еремеевне Стремоуховой, урожденной Пашковой. Потешную свадьбу назначили в доме Г. И. Головкина 16 января 1715 г.

В день свадьбы, после трех пушечных выстрелов, мужчины съехались в дом графа Головкина, а женщины с императрицей и другими царственными особами – в дом «князь-игуменьи» Дарьи Гавриловны Ржевской, находившийся по соседству с домом жениха. Оттуда шествие направится в церковь. Знатные особы поехали в санных экипажах, обрученная чета шла пешком, поддерживаемая четырьмя старцами. Впереди, в качестве «скороходов», выступали четыре тучных и неповоротливых мужика.

Жених был в кардинальском одеянии, гости обряжены в одеяния лютеранских пасторов, католических епископов, рыцарей, рудокопов, китоловов, рыбаков, скороходов и пр. Также были представлены одеяния китайцев, американцев, японцев, армян, лопарей, турок и т. д. Сам царь шел в матросском платье. Вся эта публика играла на барабанах, дудочках, медных тарелках, флейтах, свирелях, трещотках и разных подручных инструментах. Весь этот шум сливался с колокольным звоном. Для венчания выписали из Москвы 90-летнего священника Архангельского собора.

Из церкви тем же порядком шествие направилось в дом новобрачного князя-папы, который усердно потчевал присутствующих спиртным. На улицах выставили для народа бадьи с вином и пивом.

Историк С. М. Соловьев так оценил эту свадьбу:

«Свадьба Зотова заслужила особенное внимание: одни вооружаются против неприличия этого торжества, другие стараются оправдать его и вообще хотят видеть здесь насмешку над патриаршеством, желание унизить сан, который хотелось уничтожить. Но мы знаем, что это была просто игра в короли, папы и патриархи, игра, понятная при тогдашнем состоянии юного общества. Зотов назывался Кокуйским патриархом еще тогда, когда настоящий патриарх был в Москве, когда, по всем вероятностям, не западала еще мысль об уничтожении патриаршества; теперь этот Кокуйский, шутовской патриарх вздумал жениться и свадьбу его отпраздновали приличным его званию образом. Если предположить, что Петр хотел насмеяться над патриаршеством, то надобно предположить, что он хотел насмеяться и над своею собственною царскою властию, потому что у него был и шутовской Пресбургский король, впоследствии кесарь; со смертию старика Зотова шутовское патриаршество упразднилось, но остался князь-папа в соответствие князю-кесарю».

Через два года «князь-папа» граф Никита Моисеевич Зотов скончался. В память о нем сохранились московские палаты (Кремлевская наб., 1 / 9).

Дряхлый и тучный тайный советник Петр Иванович Бутурлин в 1712 г. носил в «Соборе» титул «всешутейшего, всепьянейшего митрополита Санкт-Петербургского, Ижорского, Кроншлотского, Ингерманландского». В Петербурге он жил в собственном доме на Городовом острове на берегу Большой Невки, воспитывая рано осиротевшего племянника, будущего генерал-фельдмаршала и графа Александра Борисовича Бутурлина. Еще у дяди с племянником имелась дача на 11-й версте Петергофской дороги.

Однажды, находясь на этой даче, царь Петр узнал об очередной победе над шведами и повелел построить там деревянный храм во имя Святого Петра митрополита Московского на участке нынешней улицы Лени Голикова, дом 3. В 1780-е гг. церковь перестроили в камне, а во время блокады она была разрушена.

В 1712 г. Петр Иванович женился на Евдокии Федоровне Шанской, урожденной Шаховской, и государь перевел его из стольников в бояре, а также подарил ему еще одну дачу – под названием Старые Мёдуши – в 47 верстах от Петергофа.

После смерти «князя-папы» Зотова царь Петр обратился от лица «Собора» к «князю-кесарю» И. Ф. Ромодановскому с просьбой: «Великий государь Князь Цесарь Иван Федорович! Известно вашему величеству, что отец ваш и богомолец в. князь-папа, всешутейший Аникита от жития сего отъиде, и наш сумасброднейший собор остави безглавен; того ради просим в. в. призрети на вдовствующий престол избранием Бахусо-подражательного отца». Затем прошли выборы с соответствующей церемонией, и новым «князем-папой» стал Петр Иванович Бутурлин.

В 1720 г. Бутурлин овдовел, и царь Петр решил женить его на вдове Зотова Анне Еремеевне, несмотря на ее протесты. Эта потешная свадьба состоялась 10 сентября 1721 г. Венчание произошло в Троицком соборе. «Князь-папа» скончался 22 августа 1723 г., его похоронили 28 августа на кладбище при церкви Святого Сампсония Странноприимца. Историк Н. И. Костомаров написал: «Он окончил свою жизнь вполне достойно своему званию: умер вследствие своего обжорства и пьянства».

Диверсионные «неприятности» Петербурга

22 января 1712 г. английский посол Чарльз Витворт составил донесение своему шефу статс-секретарю по иностранным делам Генри Сент-Джону. Он сообщил, что «шведские отряды из Карелии были недавней неприятностью в этих окрестностях: два дня назад они были в десяти английских милях отсюда, и дома открыты для всякого нападения; но все солдаты, которых удалось быстро собрать, были посланы по той дороге наблюдать за их передвижением и сдерживать их». Четыре месяца спустя Витворт вновь обратился к своему адресату с подобной информацией, сообщив, что «между тем маленькие шведские отряды действуют смело и несколько дней назад были в четырех английских милях от этого места». То, что английский дипломат называл «неприятностью», было не только для жителей Петербурга, но и для других русских людей, находившихся на территории Ингерманландии, серьезной проблемой.

Вступив на приневские земли в начале Северной войны, русская армия и все, кто пришел вслед за ней, оказались на территории далеко не дружественной. Уже в мае 1703 г. русский главнокомандующий Борис Петрович Шереметев написал своему царю: «… чухна не смирны, чинят некия пакости и отсталых стреляют, и малолюдством проезжать трудно…». Это несмотря на то что годом раньше государь указал русским войскам «не жечь» в этих местах дома и другие постройки местных жителей, представителей финно-угорских народов, которых русские называли чухной, или чухонцами. Правда, в указе не было запрета грабить местное население и брать его представителей в плен. Зато в армии шведской солдатам под страхом смертной казни было запрещено не только жечь дома, но также уничтожать сено, хлеба, грабить местных крестьян. Шведы надеялись отвоевать Ингерманландию, и им нужно было лояльное население.

На территории Ингерманландии проживало и достаточно много русских людей, ведь еще около ста лет назад значительная часть этих земель входила в состав России и была отделена от нее в соответствии с русско-шведским мирным договором, подписанным 27 февраля 1617 г. в деревне Столбово близ Тихвина. Однако главнокомандующий Шереметев в том же письме отмечал, что «и русские мужики к нам неприятны; много число беглых из Новгорода, и с Валдай, и ото Пскова, и добры они к шведам, нежели к нам». Судя по словам Шереметева, русские здесь проживали в основном беглые и их совершенно не радовало появление на этой земле русской армии и русской администрации. Потомки же проживавших здесь когда-то русских людей успели ассимилироваться, ибо шведское правительство за переход православных в лютеранство освобождало от подушной подати на 60 лет. Те же, кто не хотел переходить в лютеранство, получали возможность переместиться на территорию, подконтрольную России, а их земли занимали финские крестьяне лютеранского вероисповедания из восточной Финляндии.

Жители Ингерманландии, не особо обремененные шведским правлением, считали свою землю относительно свободной и не имели желания переходить под оккупацию российских властей. Тем более, их не устраивало ведение на их территории боевых действий со всеми вытекающими явлениями: грабежа, разорения и насилия. При появлении русских войск, в коих местные жители видели прежде всего завоевателей, они прятали продовольствие и фураж, отказывались снабжать ими русских воинов, а при случае помогали шведскому командованию, выступая в роли лазутчиков и разведчиков и добывая ему ценные разведывательные данные.

Сразу после основания Санкт-Петербурга финские крестьяне, проживавшие на этих землях, стали добровольными проводниками шведских диверсионных отрядов, проникавших в окрестности строящегося города и нападавших на русские заставы, а также захватывавших в плен русских работных людей, заготавливающих лес.

Бывали проникновения диверсантов и в сам город. Наиболее дерзкий набег на строящийся город произошел в декабре 1711 г. Тогда отряд из двадцати шведских диверсантов ночью пробрался в слободу Батальона городовых дел на Выборгской стороне и схватил трех солдат в качестве «языков». Нападение оказалось столь стремительным, что солдаты не успели вовремя среагировать на создавшуюся ситуацию. По следам диверсантов отправили казаков, которые сумели захватить только двух диверсантов, остальные ускользнули вместе с пленными. Такого рода случаи происходили в городе регулярно, и без участия аборигенов здесь не обходилось.

Помимо проводниково-разведовательной деятельности и саботажа снабжения русских войск продовольствием и фуражом, местные крестьяне также вступали на путь вооруженного сопротивления русским. Они собирались группами по сто и более человек и нападали на небольшие русские отряды, используя методы партизанской борьбы. Русские в своих документах называли их «шишами». Так в Смутное время называли русских партизан, действовавших против польско-литовских оккупантов. Эти «шиши» также снабжали шведскую армию продовольствием и фуражом, предоставляли шведским отрядам необходимую информацию и ресурсы. Особо этим отличались жители Копорского уезда.

Здесь надо заметить, что подобная форма партизанской войны не имела широкого распространения до того времени, когда шведский король Карл XII обратился к своему командующему в Ингерманландии с повелением истреблять как можно больше имущества неприятеля в разных местах оккупированной им территории. Исполняя волю монарха, шведское командование начало создавать специальные диверсионные отряды, получившие название «кивикесов», или «кивиков».

Свое название отряды получили от имени то ли ингерманландского крестьянина, то ли шведского офицера по имени Кивекяс, которому в 1710 г. выдали патент на чин майора шведской армии и поручили создать систему партизанско-диверсионных отрядов. Эти отряды возглавляли шведские офицеры, а в составе отрядов находились как профессиональные военные, так и представители местного населения, пострадавшие от русских войск.

«Кивики» нападали на небольшие воинские команды русских войск, на курьеров, везущих важные сообщения, на русские обозы. Отряды «кивиков» пользовались поддержкой местного населения. Они были неуловимы и добирались до русских постов через леса и болота, ведь местные жители хорошо знали все леса и дороги, могли пройти узкими болотистыми тропами.

7 сентября 1708 г. Ф. М. Апраксин писал государю: «…вчерашняго дня поймали из копорских чухон 4 человека да из кикиевой станицы одного шпионов, которых я велел повесить по дорогам в разных местах». В этом донесении обращает на себя внимание то, что Апраксин разделяет «шишей» («копорских чухон») и «кивиков», не смешивая их в одну систему. Впрочем, русские и тех, и других просто называли разбойниками. Здесь же надо отметить, что не только в этом, но и во многих других донесениях русских военачальников встречается словосочетание «кикиева станица». Однако речь идет не о населенном пункте, где собирались «кивики», а о первоначальном значении слова «станица», то есть отряд конной разведки.

«Кивики» были головной болью русских военачальников и администраторов. Их деятельность влияла не только на ход военных операций, но и на взаимоотношения местного населения с русской администрацией, призванной обеспечивать на завоеванных территориях спокойствие и порядок. Населению же от деятельности «кивиков» тоже приходилось тяжко. Русские власти боролись с партизанами самым жестоким образом. Сжигались не только деревни сочувствующих «кивикам», но и прилегающие к ним леса, чтобы лишить партизан убежища.

Русские власти обещали за поимку разбойников щедрое вознаграждение. Так, выборгский комендант Г. П. Чернышев распространил среди местного населения свой указ от 16 августа 1710 г.: «Объявляю сим Выборгского уезду мызникам и всяким обывателям: ежели кто услышит про неприятельских или про воров кивиковой станицы людей, чтоб в Выорхе или которые будут отправлены в партию, тотчас объявили; за что ко оным будет государева милость, а именно денежное жалованье». За недонесение грозило наказание. В борьбе с партизанами у русских были и победы, и поражения. Все закончилось после подписания Ништадтского мира в 1721 г.

Петропавловский собор

Стремясь усилить главенствующее положение Петербурга среди городов России, государь задумал построить новый храм, высота которого превышала бы высотные постройки Москвы, такие как колокольня Ивана Великого и Меншикова башня. 8 мая 1712 г. в крепости на Заячьем острове состоялась закладка каменного собора во имя Святых первоверховных апостолов Петра и Павла. После этого сразу же начали копать траншею и бутить фундамент вокруг уже существовавшего деревянного храма.

Существует легенда, что первая деревянная церковь в крепости заложена в день ее основания, то есть 16 мая 1703 г. Легенда гласит о том, как в этот день царь Петр под шум крыльев парящего над Заячьим островом орла, «взяв у солдата багинет и вырезав два дерна, положил дерн на дерн крестообразно и, сделав крест из дерева», водрузил его в дерны, сказав при этом: «Во имя Иисус Христово на сем месте будет церковь во имя верховных апостолов Петра и Павла». На самом деле деревянная церковь действительно была заложена в центре крепости в 1703 г., только 29 июня – в день празднования памяти святых апостолов Петра и Павла. В этот же день крепость официально получила название Санкт-Питербурх. Предположительно крепость строилась по проекту государя. Освящение храма, которое провел митрополит Новгородский Иов, состоялось при пушечном салюте 1 апреля 1704 г., во время этого торжества храм поименован собором.

По описанию современника, деревянная церковь была «видом крестообразная и о трех шпицах, на которых по воскресным и праздничным дням подымали вымпелы, расписана была под каменный вид желтым мрамором». Она имела высокую башню, увенчанную шпилем в голландском стиле. На площадке под шпилем расположили несколько колоколов и часы-куранты, изготовленные московским мастером Никифором Архиповым. Впрочем, часы простояли недолго, так как в описании храма, относящемся к 1710–1711 гг., о курантах уже не говорится, а упоминается только о ручном звоне колоколов, на которых несколько человек разыгрывали некую мелодию.

Через полтора месяца после освящения в крепостном соборе состоялось первое крупное богослужение. 14 мая здесь провели благодарственный молебен в честь победы генерал-фельдмаршала Б. П. Шереметева над шведскими судами при впадении реки Амовши в Чудское озеро. После молебна произвели артиллерийский салют.

Другой торжественный молебен по поводу победы над шведами произвели в крепостном соборе 23 июня 1710 г. в связи со взятием русскими войсками крепости Выборг. В этот день в собор внесли 58 шведских трофейных знамен, оставленных здесь на вечное хранение. Этим было положено начало новой традиции, существовавшей в России до самой революции.

В 1704 г. рядом с православным крепостным собором, с его северной стороны, построили лютеранскую кирху, освященную во имя Святой Анны. Это связано с тем, что среди первых петербуржцев было много лютеран – пленные шведы, иност ранные специалисты разных профессий, приезжие купцы и прочий иностранный люд лютеранского вероисповедания. В 1710 г. кирху перенесли к Мытному двору на Городовом острове. В 1720-х гг. ее опять перенесли, на сей раз к 5-й линии Литейной части (ныне Кирочная улица), а в 1735 г. окончательно разобрали из-за ветхого состояния и построили на этом месте новый храм по проекту архитектора Петра Еропкина. В 1779 г. кирху перестроили по проекту архитектора Юрия Фельтена, и почти в таком виде она сохранилась до наших дней.

После начала строительства каменного Петропавловского собора деревянный храм оказался в центре новой стройки. Он продолжал действовать до 1719 г. Затем деревянное здание разобрали и перенесли в Солдатскую слободу, на место нынешнего садика на пересечении нынешних Большой Пушкарской и Ленина (Широкой) улиц. Здесь храм освятили во имя святого апостола Матфия. В 1732 г. при ней открыли кладбище, просуществовавшее более 30 лет. В конце XVIII столетия здание церкви пришло в ветхое состояние, и ее перестроили в камне по проекту ученика Баженова архитектора Л. И. Миллера. Освящение состоялось 1 октября 1800 г. Летом 1932 г. ее взорвали, и на месте взрыва осталось возвышение от обломков здания.

Каменный Петропавловский собор начали строить по проекту итальянского архитектора Трезини, который создал не только чертежи, но также модели и собора, и всей крепости (к сожалению, не сохранились до наших дней). До этого таких православных храмов в России не строили, храм по форме напоминал храмы Северной Европы. Несмотря на это в его архитектуре сохранились не только европейские, но и русские традиции.

По приказу Петра I строительство началось с многоярусной башни-колокольни, которая примыкает к собору. В 1715 г. царь написал главе Канцелярии городовых дел князю Алексею Черкасскому: «Колокольню, которая в городе, как можно скорее отделать, дабы в будущем 1716-м возможно на оной часы поставить, а церковь делать исподволь». Однако к указанному сроку колокольню не построили. Из-за нехватки рабочих рук, бегства крестьян и недостатка рабочих материалов строительство закончили только в 1720 г. К этому времени на ней установили часы с боем, купленные в Голландии за 55 тыс. руб. и смонтированные часовым мастером Форзеном.

Шпиль колокольни высотой 112 м (что на 32 м выше колокольни Ивана Великого), обшитый впоследствии листами золоченой меди, был выполнен бригадой под руководством голландского мастера Германа ван Болеса. В эту бригаду вошли 10 русских плотников во главе с Матвеем Карамышевым и 14 пленных шведов во главе с Улофом Вало. Однажды бригадир ван Болес остался на ночь в башне колокольни, а придя домой, рассказал теще, что «вечером видел сверху в пыточном каземате головы каких-то людей». Ту информацию пустили в тираж, и вскоре бригадир вместе с женой и тещей оказались в крепостном каземате, проведя там не самые лучшие две недели своей жизни. К счастью для них, все закончилось благополучно, но прививку от болтливости они получили серьезную.

Финалом работ по созданию башни стала установка на шпиле колокольни позолоченной фигурки ангела-флюгера из листовой меди. Первоначально за эту работу взялись в 1722 г. крестьянин Иван Меньшой и «серебряных дел мастер» Лазарь Задубский, которые запросили за труд 170 руб. Но предъявленный результат их труда забраковал зодчий Трезини. Работу поручили рижским мастерам Штейнбесу и Эбергарту, их работу оценили в 412 руб. и приняли в мае 1723 г.

Весь собор достроили только к 1733 г., уже после смерти Петра I. Внутри собора создали резной деревянный барочный иконостас в виде огромной триумфальной арки. Его вырезали в Москве резчики Т. Иванов и И. Телега под руководством И. П. Зарудного. В соборе его собрали и покрыли червонным золотом. Также в соборе устроили кафедру для произнесения проповедей и царское место, на котором во время богослужения стоял император. На годы Петропавловский собор стал главным храмом Санкт-Петербурга. Там хранились трофейные знамена, ключи от взятых русскими войсками городов и крепостей. В начале XX в. эти реликвии передали в Эрмитаж.

В Петропавловском соборе стали хоронить российских императоров и императриц, а также членов их семьи. Долгое время он оставался самым высоким зданием Петербурга, изображение которого стало одной из его эмблем.

Архитектор Доменико Трезини

Строитель Петропавловского собора Доменико Андреа Трезини родился около 1670 г. в небогатой семье итальянских дворян, проживавшей в швейцарском селении Астано, где до нашего времени сохранился трехэтажный домик, в котором он появился на свет. Архитектурному делу Доменико Трезини обучался в Венеции. Обзаведясь в 1698 г. семьей, он начал поиски работы, благодаря которой смог бы семью достойно содержать. Поиски были длительными и не всегда успешными до того времени, пока судьба не свела Трезини с русским послом в Дании Андреем Измайловым, который, помимо всего прочего, занимался подбором квалифицированных кадров для работы в России. В 1703 г. Андрей Измайлов пригласил Андреа Доменико на службу к царю Петру с жалованьем «по 20 червонных золотых в месяц» (сумма, весьма значительная по тем временам), сроком на один год. Затем, как сказано было в договоре, если русский климат окажется «зело жесток и здравию его вредный», то воля его будет ехать, «куда он похощет».

Оставив жену в родительском доме, Андреа Доменико отправился к месту новой службы. В июне 1703 г. он прибыл в Архангельск, оттуда уехал в Москву, а в марте 1704 г. прибыл в Петербург с еще непривычным для себя именем Андрей Якимович Трезин, хотя некоторые аборигены предпочитали именовать его Андреем Петровичем. Имя Доменико осталось для историков.

Свою построечную деятельность Трезини начал с укрепления форта Кроншлот близ острова Котлин. Когда летом к Котлину подошла шведская эскадра, форт выдержал ее атаки, не дав эскадре приблизиться к Петербургу. После этого Трезини занялся восстановлением фортификационных сооружений, не только воссоздав крепостные стены, но и соорудив триумфальные ворота в Нарве после ее взятия русскими войсками.

В конце лета 1705 г. Трезини прибыл в Петербург и прежде всего озаботился строительством собственного жилья. Оно появилось вскоре в виде деревянного дома на левом берегу реки Мойки, на участке нынешнего дома 12, напротив Греческой слободы, жители которой избрали его своим старостой. Дом без хозяйки показался Трезини неуютным, а так как его швейцарская жена в Петербурге так и не появилась, то в 1708 г. он привел в дом жену новую (но не последнюю). Дом использовался не только как жилье, но и как учебное заведение, где Трезини обучал архитектурному искусству своих русских учеников, ставших его верными помощниками. Одним из таких учеников стал Михаил Григорьевич Земцов.

В Петербурге Трезини возглавил Канцелярию городовых дел, которая первоначально была создана для надзора за строительством Петропавловской крепости, а затем и за строительством всего города. Строительство Петропавловской крепости стало главной заботой нового главы Канцелярии. Первоначально, с момента закладки крепости, работами в ней руководил инженер Иоганн Кирхенштейн, который скончался, проработав здесь чуть более двух лет, от тягот местных жизненных условий. Трезини начал с перестройки земляной крепости в каменную. Помимо укреплений строились также Петровские ворота, казармы, погреба и прочие объекты, а с 1712 г. началось сооружение каменного крепостного собора. Работами по сооружению крепости Трезини руководил до 1733 г.

Петропавловская крепость – не единственная забота Трезини, в 1710 г. он заложил каменный Зимний дворец царя Петра на месте нынешнего Эрмитажного театра. Почти одновременно с этим он вел строительство Летнего дворца в «царском огороде».

Активное каменное строительство в Петербурге привело к дефициту кирпича, направлявшегося в первую очередь на строительство Адмиралтейства, которое было не только верфью, но и крепостью, Петропавловской крепости и острова Котлин. В связи с этим Трезини поручили разработать проекты типовых гражданских зданий, возводимых фахверковым способом. Суть способа заключалась в следующем: изготавливали деревянный каркас здания, стены которого обмазывали глиной, которая при высыхании обеспечивала гидроизоляцию помещений. При этом внешне здание выглядело как каменное. Способ оказался далеко не идеальным, ибо не обеспечивал ни прочностных, ни теплоизоляционных эксплуатационных свойств зданий, зато давал возможность строить быстро и без больших капитальных затрат. В 1712 г. Трезини построил этим методом дома члену коллегии кардиналов «Всепьянейшего собора» Андрею Матвеевичу Апраксину (Бесящему) и его сестре царице Марфе Матвеевне (вдове царя Федора Алексеевича). Массовое строительство мазанковых зданий началось с 1714 г. на Троицкой площади Городового острова, где возвели таким методом здания Коллегий и Сената. Затем этот опыт распространили на другие объекты города.

В 1712 г. Трезини создал проект каменного двухэтажного дома на берегу Невы для генерал-адмирала графа Федора Матвеевича Апраксина, выполнил макет Александро-Невского монастыря. Впоследствии он создал проекты застройки городских районов – Васильевского острова с расположением Галерной гавани и зданием Двенадцати коллегий; Партикулярной верфи на берегу реки Фонтанки; части Московской стороны с современными улицами Кирочной, Фурштатской, Чайковской, Захарьевской, Шпалерной.

Размах деятельности Трезини поражает своей многофункциональностью и разносторонностью. У него в работе одновременно находилось большое количество объектов. Так, например, в своем журнале под названием «Описание работ, где, что надлежит по указу делать и у тех работ кто мастеры и надзиратели и какими людьми та работа управляется», заполненном в 1721 г., он записал:

«В больверк царского величества фазы и фланки поднять до верха, також и стены каземат поднять до верха. В церкви Петра и Павла столпы и своды делать, также и кровлю на нее. Подъемный мост новый при фортификации. На ворота городские орел свинцовый отлит и вычищен. Госпиталь на Выборгской стороне разобрать. На том фундаменте, где стояли решетки, сделать госпиталь каменный. Пороховой погреб на острову каменный. Около хором старых царского величества на Городском острову сделать сарай кровлею».

В другом документе, под названием «Журнальный реестр разным работам, которые указом е.и.в. приказаны мне», за декабрь 1724 г. Трезини перечислил объекты: Петропавловскую крепость и все сооружения на ее территории; пороховые погреба, укрепления берегов; госпиталь на Выборгской стороне; строительство Мытного и Гостиного дворов на Васильевском острове; здание 12-ти коллегий; дом для академиков; сооружение Галерной гавани; завершение Исаакиевской церкви; строительство Главной аптеки и еще ряд объектов, в том числе в Кронштадте и Шлиссельбурге.

В деятельность Трезини входили не только проектирование объектов и руководство их строительством, но также контроль сроков поставки строительных материалов, их запасы, стоимость материалов и работ. К тому же в его обязанностях была подготовка архитектурных помощников. Справиться одному со всем этим было невозможно, поэтому с Трезини работали люди, имена которых дошли до нас: И. Гаврилов, В. Зайцев, И. Клеров, П. Кормалин, Т. Култашев, И. Людоговский, Н. Назимов, Г. Несмеянов, О. Чепкирин. Располагались помощники в четырех помещениях в Петропавловской крепости и в пяти помещениях на Васильевском острове. Здесь хранились чертежи, модели, деловая документация, а также жили столяры, токари, резчики с необходимыми станками и инструментами. Для перемещения на строящиеся объекты за Трезини была закреплена казенная лодка с гребцами.

После 1714 г. Трезини переселился с Адмиралтейской стороны на Васильевский остров, на 2-ю линию (ныне участок дома 45). Указом царя Петра, датированным сентябрем 1721 г., было повелено построить для Трезини «образцовый» каменный дом «галанским маниром» на набережной Невы (ныне Университетская наб., 21). Это двухэтажное здание с длиной по фасаду 10 саженей (21 м) построено в 1727 г., но архитектор так в него и не въехал. После его смерти дом принадлежал «полковнице Трезиной» – последней супруге Марии Карлотте, родившей зодчему четырех сыновей и дочь. Скончался Доменико Трезини 19 февраля 1734 г., он похоронен у стены Сампсониевского собора.

Летний дворец Петра

17 апреля 1712 г. государь переехал в новый каменный Летний дворец, построенный в Летнем саду, предположительно по его же проекту. Впрочем, не исключено, что соавтором стал архитектор Д. Трезини.

Строительство этого дворца, расположенного в северо-западной части Летнего сада, началось в 1710 г. 13 января того года Петр дал распоряжение А. Д. Меншикову:

«Палаты зделать двойные вверх по чертежу. Також гавань вывести камнем же, а другие палаты на месте нынешних хором, буде не поспеют будущим летом, то хотя б фундамент зделать, а хоромы перенесть в новое место, что близ Калинкина».

Работа закипела, и в «Походном журнале» появилась запись от 18 августа 1710 г.: «…в Петербурге на Летнем дворе Его Величества почали бить сваи под каменное здание».

Каменный Летний дворец появился не на пустом месте. Там до появления русской армии на невских берегах жил отставной шведский морской офицер Эрих-Берндт фон Конау, имевший деревянный дом и прилегающую к нему усадебную территорию. Правда, дом Конау располагался значительно западнее Летнего дворца. В этом доме первоначально и поселился русский царь, указавший в 1706 г. перенести его на место будущего каменного Летнего дворца. Это был небольшой домик «голландского фасада, пестро раскрашенный, с золочеными оконными рамами и свинцовыми переплетами». В 1708 г. на месте этого дома возвели двухэтажные деревянные хоромы с мансардой, которые при строительстве каменного дворца перенесли в основанную при Калинкинской деревне усадьбу Екатерингоф, где царский дворец просуществовал до 1925 г., когда, пережив два пожара, был разобран на дрова, несмотря на протесты ученых, требовавших его восстановления.

Одновременно со строительством Летнего дворца вдоль Фонтанки построили двухэтажные каменные «Людские покои», соединенные с дворцом каменной крытой галереей. Это здание было в три раза больше, чем царский дворец, в нем насчитывалось более чем сорок комнат. Там находилась канцелярия кабинет-секретаря А. Макарова, покои князя Ф. Прозоровского, ведавшего имуществом Екатерины, помещения караульных солдат, матросов, портных и прочих людей, обслуживавших царскую резиденцию. Здесь же хранились произведения искусства (в частности, Янтарный кабинет – подарок прусского короля Фридриха), коллекции Кунсткамеры (в 1718 г. их перевезли в Кикины палаты), токарные станки, библиотека государя (более 2000 томов), платье, посуда и еще множество ценных вещей, необходимых царю и его супруге в повседневной жизни.

В галерее, соединявшей дворец с Людскими покоями, были размещены жилые комнаты, в которых в летнее время жили дочери царя – Анна и Елизавета, а позже его внуки – Петр и Наталья. После смерти Петра I в 1725 г. в Людских покоях жил Петр II, позднее там разместится архив Придворной конторы. В 1780 г. Людские покои разобрали в связи со строительством гранитной набережной Фонтанки.

К дворцу от Фонтанки прорыли канал, окружив здание с трех сторон водой, а перед крыльцом устроили небольшую бухту – Гаванец – размером 12,5 × 25,5 м. Таким образом, во дворец можно было попасть прямо из лодки или небольшого судна.

В 1712 г. внутреннюю отделку дворца еще не закончили, она продолжалась в 1713–1714 гг. под руководством берлинского архитектора-скульптора Андреаса Шлютера, приехавшего по приглашению царя в Петербург в 1713 г. Ему же поручили создание барельефов, украсивших скромный фасад дворца.

Дворец невелик и прост по планировке. Его размеры 25 × 15,9 м, высота 8,1 м. Небольшое количество комнат дворца высотой по 3 м (по восемь на первом и втором этажах) было рассчитано только на личные потребности царя и его семьи. Нижний этаж занимал сам государь, а верхний – его супруга. Петр каждое лето жил с семьей во дворце с 1712-го по 1724 г. Зимой здесь жить было невозможно, так как толщина стен первого этажа составляла два кирпича, а второго – всего полтора, в то время как толщина стен зданий в Петербурге в соответствии с теплотехническими расчетами требовала не менее двух с половиной кирпичей.

Летний сад

В 1712 г. в Петербург прибыл выписанный из Голландии садовник Ян Роозен. Ему царь Петр решил поручить разбивку молодого Летнего сада. Еще будучи в Голландии, государь полюбил ее регулярные сады, которые, в отличие от французских, делились на несколько самостоятельных частей с собственной композицией. Другой их отличительной чертой было ассиметричное расположение садового дворца. Таким хотел видеть государь и свой парадный сад.

К тому времени в Летнем саду выполнили значительные работы. Первый регулярный сад Петербурга заложили по плану государя, как принято считать, ранней весной 1704 г. Этот сад, который царь Петр называл своим «огородом», был цветочным. А поскольку сад первоначально насаждался только однолетними цветами, так называемым «летником», то и название он получил – Летний сад. Первоначально сад был очень скромных размеров и занимал площадь, не превышающую четвертой части современной территории.

Постепенно сад разрастался. Первоначально работы по обустройству сада поручили бомбардиру Ивану Матвеевичу Угрюмову (Ивану Матвееву). Под его руководством осушили территорию, распланировали сад, посадили деревья. В 1704–1706 гг. определилась система прямых перпендикулярных аллей, сохранившаяся до наших дней. В 1706 г. в сад из Гамбурга привезли и посадили каштановые деревья, а из Любека – кусты сирени и цветочные семена.

В том же году Иван Матвеев приступил к сооружению первых в России фонтанов. Из Пскова и Нарвы доставляли аспидный сланец для фонтанных «лоханей», устанавливали водоподъемные механизмы, обеспечивавшие подачу воды из Безымянного ерика, ставшего речкой Фонтанкой. Элементы фонтанов облицовывали мрамором, пудостским камнем, тосненской плитой, ракушечником и туфом. Много проблем первоначально было с давлением воды в системе водоснабжения фонтанов, так как их струи получались весьма невысокими. Впоследствии эту проблему решили путем устройства Лиговского канала.

После смерти Матвеева в 1707 г. работы продолжились под руководством А. В. Кикина с привлечением европейских архитекторов Я. Кинтлера и Г. Фонболеса.

Первые скульптуры появились в Летнем саду в 1707 г. Через три года датский посланник Юст Юль написал в своем «Дневнике», что в Летнем саду стоят уже более 30 больших мраморных статуй, «в том числе бюсты покойного короля Польского Собесскаго и его жены».

В 1708 г. инженер и гравер Блекланд начал землеустроительные работы в части территории сада, примыкающей к реке Мойке, называвшейся тогда Мьей. В том же году в сад прислали из Львова южные плодовые деревья, посадили 60 дубов и построили большую деревянную оранжерею.

В 1709 г. наблюдение за работами в саду было поручено А. Д. Меншикову, который принял на службу садовника Иоганна Эфмана (по документам – Ивана Яковлева), прослужившего в саду до 1731 г. В этом же году из Москвы в Петербург была доставлена группа молодых людей для обучения садовому ремеслу. Двое из них – С. Лукьянов и И. Сурмин – после учебы начали работать в Летнем саду.

Приехавший в 1712 г. в Петербург голландский садовник Ян Роозен возглавил работы по развитию Летнего сада и проработал здесь до 1726 г. В 1713 г. он составил план Летнего сада, в основе планировочной схемы которого легла центральная продольная аллея. На нее выходили квадратные цветники с цветами, высаженными в виде архитектурных орнаментов. Каждый из цветочных квадратов пересекался диагональными дорожками, посреди которых построили беседку с пышной архитектурной отделкой («люстгауз», что в переводе с немецкого означает «веселый домик»). За цветниками расположились участки, засаженные молодыми липами. Параллельно центральной проложили еще две продольные аллеи. Восточная дорожка отделяла жилую часть сада, где разместился дворец с пристройками. Западная дорожка проходила вдоль Лебяжьего канала, прорытого в 1711–1716 гг. для осушения территории и отделявшего боскеты Летнего сада от Потешного луга (ныне Марсово поле). Эта дорожка представляла собой сплошной зеленый трельяж (тонкая решетка для вьющихся растений) от построек в северной части сада до Карпиева пруда, отрытого в 1714–1716 гг. В саду преобладали деревья, кроны которых подстригли в виде геометрических фигур – куба, шара или пирамиды. Вдоль прямых аллей сада протянулись зеленые стены из посаженных шпалерами деревьев с нишами, в которых установили скульптуру.

С 1716 г. в Карпиевом пруде, расположенном в южной части сада, начали разводить карпов для царского стола, отчего пруд и получил свое название. В центре пруда поставили многоструйный фонтан. Пруд для проживания облюбовал ручной тюлень.

В том же году сад разделили на две части Поперечным («Поперешным») каналом от Лебяжьей канавки и почти до Фонтанки. Появились названия сада – 1-й Летний сад (северная часть) и 2-й Летний сад (южная часть). 1-й Летний сад еще называли Парадным, а 2-й Летний сад – Красным или Хозяйственным.

На границе 1-го и 2-го Летних садов построили каменные оранжереи, где выращивали южные растения – апельсины, лимоны, ливанские кедры, тропические молочаи и тюльпаны. Летом эти растения выставляли в кадках в садовые аллеи. На мостике через Поперечный канал устроили фонтаны-шутихи. В том же 1716 г. соединили каналом Фонтанку и Мойку, таким образом, Летний сад стал островом.

На территории 1-го Летнего сада вырыли овальный пруд с островком посередине. На островке поставили беседку, купол которой завершался резным фонарем и флюгером в виде золотого дракона. Здесь государь уединялся. На берегу пруда разместили деревянные домики для птиц, обитавших в пруду, – птичьи палаты.

На углу Невы и Лебяжьей канавки построили баню. В 1726 г. на этом месте возвели Летний дворец с галереей для императрицы Екатерины Алексеевны по проекту архитектора Стефана ван Звитена.

На берегу Фонтанки построили садовый павильон «Грот», стены которого отделали серым туфом и большими раковинами из Средиземного моря, природным камнем и толченым стеклом. Павильон разделили на три помещения, в каждом из которых устроили поющие фонтаны.

У Летнего дворца появилась дубовая роща с фонтаном в центре, а на месте Чайного домика, построенного в 1827 г. Л. И. Шарлеманем, возникла липовая роща. В саду росло много любимых государем елей.

Во 2-м Летнем саду, который также называли «огородом», росли фруктовые деревья и ягодные кустарники. Здесь же разместили цветочные оранжереи и теплицы. Между деревьями на грядках сажали «поваренные травы». К ним относились петрушка, морковь, свекла, пастернак, горох, бобы и прочее.

К 1725 г. М. Г. Земцов устроил во 2-м Летнем саду «Лабиринт» – сложную систему дорожек, окруженных стенами из кустов. Дорожки оборудовали фонтанами, украшенными скульптурными персонажами басен Эзопа, отлитыми из свинца.

Фонтанка

В 1712 г. в Петербурге впервые появился новый топоним – Фонтанная река, или Фонтанка. Так стали называть водоток Безымянный ерик. Ериком на Руси назывался водный проток, вытекающий из реки и в ту же реку впадающий. Безымянный ерик вытекал из Невы у Летнего сада и впадал в Неву к северу от нынешнего Гутуевского острова, огибая нынешние Адмиралтейский, Спасский, Покровский и Коломенский острова. Это была болотная речка, образующая в своем течении острова и заводи. Название «Фонтанка» появилось у этой речки после того, как из нее стали подавать воду к фонтанам Летнего сада.

Государь Петр Алексеевич не представлял своего парадного сада без фонтанов. Уже в начале декабря 1705 г. он повелел Ивану Матвееву (Угрюмову) соорудить

«колесо великое (которое, например, в диаметре футов 20 аглинских высоты) …сие надобно для возведения воды к фонтанам, и чтобы весною перебить ту речку, которая идет мимо моего двора (которому мнению своему посылаю чертеж при сем), и сие все приготовь, также и чего сам можешь прибавить, а в реке до меня делать не начинай».

На это повеление исполнительный Матвеев уже в конце декабря сообщил: «…по письму твоему, государь, в Санкт-Петербурхе для возведения воды к фонтанам великое колесо и два с четырьмя шестернями делать почал, сто свай с пазами, другое сто без пазов изготовил же (для шпунтовых стенок)».

К сентябрю 1706 г. «речку, что шла мимо царского двора», перекрыли плотиной, в центре которой установили большое водовзводное колесо с черпаками для подачи воды в фонтаны сада. Вскоре рядом установили еще два колеса, поменьше. Однако устройство плотины для увеличения скорости движения воды сильно затруднило речное судоходство. Тогда конструкцию разобрали, а новое водовзводное колесо поставили на левом берегу. Его приводили в движение с помощью лошадиных сил и системы шестеренчатых передач. С колеса вода попадала на акведук, переброшенный на противоположный берег и соединенный с водонапорной башней. Из бассейна башни вода по подземным трубам поступала в фонтаны.

В 1718 г. конную тягу заменили первой в России «огнедействующей машиной», то есть пароатмосферным насосом, созданным французским инженером Т. Дезагюлье. Насос установили на правом берегу Фонтанки в одном из помещений «Грота». Однако высота струй садовых фонтанов не стала значительнее.

В 1718 г. ученый-механик и по совместительству обер-прокурор Сената Г. Г. Скорняков-Писарев разработал проект Лиговского канала для питания фонтанов Летнего сада. Работы по его устройству начались в том же году и продлились до 1721 г. Воду в него забирали из реки Лиги (ныне Дудергофка), которая вытекает из Дудергофского озера, расположенного на 24 м выше территории Летнего сада. Канал длиной 23 км, шириной от 2 до 4 м и глубиной от 1 до 2 м заканчивался искусственным бассейном, устроенным на углу современных улицы Некрасова (бывшей Бассейной) и Греческого проспекта. От бассейна проложили трубы к фонтанам Летнего сада, которые пересекали Фонтанку по мосту-акведуку на месте современного Пантелеймоновского моста. После петербургского наводнения 10 сентября 1777 г. фонтаны Летнего сада перестали функционировать, и канал начали засыпать.

Фонтаны Летнего сада, выполненные по мысли государя Петра Алексеевича, вызвали восхищение современников и оставили это восхищение в памяти потомков. Первыми в 1708 г. были открыты два фонтана на Главной аллее сада, третий появился в 1709 г., украсив собой Карпиев пруд. Затем стали появляться остальные фонтаны и каскады. Почти все они имели названия, до нас же дошли лишь некоторые из них.

Фонтан «Царицын», названный так в честь супруги государя, находился на первой от Невы площадке. Голштинский камер-юнкер Ф.-В. Берхгольц отметил в своем «Дневнике» в 1721 г.:

«От этой галереи начинается самая широкая аллея, в которой устроены красивые высоко бьющие фонтаны. Вода в них накачивается большою колесною машиною из канала в особые бассейны, и потому ее всегда достаточно. У первого фонтана – место, где обыкновенно бывает царица со своими дамами».

Фонтан «Гербовый» находился на второй площадке Летнего сада. Название свое он получил от резных дубовых двуглавых орлов, размещенных в центре. Их выполнил в 1721 г. резчик Кондрат Ган и украсил морскими раковинами.

Фонтан «Пирамида» разместился на четвертой площадке Главной аллеи. Первоначально он был квадратным. Однако уже вдова Петра Великого и самодержавная императрица Екатерина Алексеевна повелела: «Чертеж фантаны четверогранной… переделать, чтобы была наподобие пирамиды». Указ выполнили, и в саду появился фонтан соответствующей формы и названия.

Фонтан «Коронный», располагавшийся в северо-западной части 1-го Летнего сада, был многоструйным. Свое название он получил за то, что струи его создавали композицию, производившую впечатление царской короны.

Во 2-м Летнем саду, в Фабульной роще, располагался «Яблоневый», или «Яблошный», фонтан. Его струи были расположены так, что создавали впечатление яблоневых ветвей.

В «Гроте» имелся фонтан под названием «Фараон». В соответствии с описью, составленной после его демонтажа, он представлял собой «фонтанную свинцовую фигуру… Фараона с воинством».

В Дубовой роще сада находился фонтан «Нарцисс», украшенный изображением одноименного героя древнегреческой мифологии, который задумчиво вглядывался в свое отражение в чаше фонтана.

Перед «Гротом» с одной стороны находился фонтан «Фаворитка», а с другой стороны – фонтан «Лакоста». Круглый фонтан «Фаворитка» назвали в честь любимой собачки Екатерины I. Это копия фонтана с таким же названием в Петергофе, устроенного в Летнем саду в 1728 г. Фонтан оборудовали специальным горизонтальным колесом, которое приводилось в движение специальной водяной турбиной. На колесе поместили четыре медные уточки и собачку, которая безуспешно «догоняла» птиц. При этом собачка «лаяла», а уточки «крякали».

Во 2-м Летнем саду в 1723 г. архитектор М. Г. Земцов устроил сооружение под названием «Лабиринт». Он представлял собой сложную систему дорожек, окруженных стенами из кустов. В «Лабиринте» разместились более трех десятков фонтанов, украшенных скульптурными персонажами басен Эзопа из позолоченного свинца, а перед входом в «Лабиринт» установили скульптуру горбатого баснописца, выполненную из того же материала. Всего в Летнем саду насчитывалось более 50 фонтанов.

Фонтанка же в 1737 г. получила свое официальное название. В 1743–1752 гг. ее расчистили и укрепили деревянной набережной, а свои современные очертания она получила после повторной расчистки и углубления в 1780–1789 гг. Тогда же ее берега облицевали гранитом и устроили гранитные спуски к реке с пологими съездами-пандусами для выгрузки товаров по проекту архитектора А. В. Квасова. Работами по сооружению гранитной набережной длиной в 3000 саженей руководили инженеры Ф. Бауэр, И. Борисов и К. Модерах. Это было «предприятие гигантское и достойное истиной благодарности потому, что с сего времени большая часть города снабжена довольно чистою водою и сама Фонтанка стала удобною для сплава барок».

В 1785–1787 гг. через Фонтанку построили по проекту архитектора Ж.-Р. Перроне семь однотипных трехпролетных каменных мостов – Симеоновский, Аничков, Чернышев, Семеновский, Обуховский, Измайловский и Старо-Калинкин. До настоящего времени из них сохранились только два – Чернышев и Старо-Калинкин.

С 1730-х гг. до середины XVIII столетия Фонтанка служила южной границей Петербурга.

Перузина

В 1712 г. Петр I повелел устроить на территории Перузины, местности, расположенной между нынешними Фонтанкой и каналом Грибоедова, южнее Мойки, резиденцию для своей супруги Екатерины Алексеевны. Здесь, на том месте, где ныне расположен павильон Росси в Михайловском саду, построили небольшой деревянный дворец под названием «Золотые хоромы» и разбили сад во французском стиле.

В отделке дворца преобладало золото, отсюда и название. Опись дворца, относящаяся к 1736 г., гласит:

«По реке Мойке хоромы деревянные, которые именуются золотой зал, в том зале стены обиты доверху золочеными кожаными листами, потолок подбит живописным холстом, токмо оный холст ветх. В том же зале вокруг по стенам для пригожства панельные рамы сосновые выкрашены».

Высокий шпиль этого дворца украсила оригинальная композиция – домик в окружении четырех деревьев.

К 1768 г. «Золотые хоромы» Екатерины I пришли в ветхое состояние и по повелению императрицы Екатерины II были разобраны.

Сад назвали Шведским, так как при шведах здесь находились охотничьи угодья шведского феодала. Еще сад станут называть Садом ее величества или Царицыным. Окончательно же за садом закрепилось название 3-й Летний сад. Его территория простиралась почти до Невского проспекта, хотя никакого проспекта тогда еще не было, а была достаточно широкая просека под названием Першпективная дорога.

Специальным царским указом было повелено: «…наловить соловьев в Московской губернии 50, в Псковской и Новгородской тоже по 50 и перевезти их за добрым присмотром в Санкт-Петербург, где и пустить их в 3-й летний сад».

В саду посадили фруктовые деревья – яблони, груши, сливы и ягодные кусты. Южнее «Золотых хором» вырыли пять прямоугольных прудов «для содержания живой рыбы, привозимой к царскому столу». Восточнее «хором» разместились «фряжские итальянские погреба», где хранили вина и другие припасы для царского стола. Южнее «фряжских погребов» протянулись овощные огороды. Здесь находился участок, отведенный под «поварские и аптекарские травы». На территории, где ныне располагаются здание Русского музея и площадь Искусств, были конюшни, сараи для фуража, а также домики служащих конюшенного ведомства, садовников и их учеников. На территории, ныне занимаемой Этнографическим музеем, построили грунтовые сараи и теплицы, в которых садовник Эклибен выращивал «шпанские» вишни, абрикосы, персики, бананы и ананасы. К хозяйственным постройкам от дворца вели аллеи в виде зеленых коридоров. Наплавной мост через Мойку соединил 3-й Летний сад с остальными.

Для ухода за садом государь пригласил в 1718 г. ганноверского садовника Гаспара Фохта. Чтобы заполучить его, Петру пришлось привезти в Петербург всю семью Фохта. Ганноверский садовник привез с собой барбарисовые семена, кусты роз из Данцига, заказал кедры из Соликамска, яблони из Швеции, грабы из Киева. Садовые дорожки Фохт обсадил сибирским гороховником, таволгой и зеленицей.

В царствование императрицы Анны Иоанновны овощной огород перевели на другой берег Фонтанки в Итальянский сад, а на его месте устроили «Ягд-гартен» – сад для загона и отстрела диких животных. В 1737 г. Анна Иоанновна повелела устроить на месте нынешней Манежной площади Слоновый двор для размещения там слона, подаренного ей персидским шахом. Видимо, слонов у шаха было много, потому что в 1741 г. он подарил государыне четырнадцать. Государыня их так и не дождалась, так как скончалась еще в октябре 1740 г. Правительница Анна Леопольдовна долго думала, куда бы пристроить этот подарок. На территории нынешнего Зимнего стадиона пришлось строить огромный амбар для содержания этих экзотических животных. На Фонтанке устроили специальный настил для купания слонов, а место рядом со слоновым амбаром, где они прогуливались, стали называть Слоновой площадью.

На территории, где размещались «фряжские итальянские погреба», 24 июня 1741 г. архитектор В. В. Растрелли начал строительство деревянного Летнего дворца для Анны Леопольдовны. Пожить в нем правительнице так и не удалось, ибо через полгода ее арестовали и вместе с семейством отправили в ссылку. В 1745 г. во вновь построенный Летний дворец въехала новая хозяйка России, императрица Елизавета Петровна.

Параллельно со строительством дворца Растрелли занялся перепланировкой сада. В результате сад получил регулярную планировку с крестообразными аллеями, обрамленными фигурно стриженными деревьями, фигурными прудами, клумбами, цветниками, павильонами. Северо-восточная часть сада, где находился дворец, стала парадной. От Невской першпективы (Невского проспекта) к дворцу провели аллею каштановых деревьев, которая упиралась в ворота с кованой решеткой и золоченым орнаментом. За оградой усроили площадь, окаймленную дворцовыми корпусами, среди которых большой партер с трельяжной беседкой и фигурным бассейном с фонтаном. Его украшали позолоченные барельефы, вазы, мраморные скульптуры.

На берегу Мойки построили императорскую баню. В центре сада установили качели, карусели, горки для зимнего и летнего катания. В южной части сада находились оранжереи и боскеты с плодовыми кустами крыжовника, смородины и вишни. На территории нынешней площади Искусств вырыли большой прямоугольный пруд. На территории Слонового двора устроили «Лабиринт» – систему запутанных дорожек, окруженных высокими боскетами.

В 1797 г. Летний дворец Елизаветы Петровны сломали и начали строительство Михайловского замка, которое закончилосьв 1800 г. Замок с юга и запада окружили рвами с водой. Со стороны южного, Воскресенского фасада устроили площадь Коннетабль, в центре которой установили памятник Петру Великому работы Растрелли. На площади проводили плац-парады и разводы караулов. В ансамбль замка вошли Манеж, Конюшенный корпус и два павильона, построенных на территории «Лабиринта». С южной стороны территорию замка обнесли каменной оградой с тройными полукруглыми воротами. Третий Летний сад станет частью резиденции императора Павла Петровича, который каждое утро прогуливался здесь верхом.

В 1817 г. архитектор К. И. Росси получил заказ на строительство дворца для праправнука Петра I, великого князя Михаила Павловича, который получил название Михайловский дворец. Место для строительства выбрали в южной части 3-го Летнего сада, там, где находились оранжереи и хозяйственные постройки. Одновременно Росси получил заказ на перепланировку всей территории, прилегающей к 3-му Летнему саду. В результате осуществления проекта Росси в 1819–1830-х гг. были засыпаны рвы, окружавшие Михайловский замок (к тому времени он уже назывался Инженерным замком), продлена почти до Невы Садовая улица, проложена вдоль фасада Михайловского дворца Инженерная улица, а южнее ее – Итальянская.

Михайловский дворец построен в 1819–1825 гг. Перед его главным фасадом разбили Михайловскую площадь (ныне площадь Искусств), отделенную от дворца высокой оградой строгого рисунка, которую соединили с Невским проспектом Михайловской улицей. В усадьбу Михайловского дворца включили часть 3-го Летнего сада.

Дворцовый сад по замыслу Росси в 1822–1826 гг. создал архитектор А. А. Менелас. При сохранении элементов регулярной планировки саду придали пейзажный характер. В центре сада со стороны северного фасада дворца устроили большой английский луг. На берегу Мойки, где когда-то находились «Золотые хоромы» Екатерины I, по проекту Росси построили Павильон-пристань.

Александро-Невский монастырь

Основав в устье Невы новый город и решив сделать его городом столичным, Петр I озаботился его идеологически-духовной составляющей. Прежние русские столицы – Киев и Москва – имели глубоко почитаемые народом национальные святыни: Киево-Печерскую лавру и Троице-Сергиев монастырь. Здесь, на берегах Невы, государь решил создать еще одну святыню – монастырь «Живоначальныя Троицы и Святого благоверного великого князя Александра Невского».

Идея создания монастыря и место его расположения появились у государя еще весной 1704 г., когда он прибыл на место впадения Черной речки (ныне Монастырка) в Неву, где, по преданию, произошло историческое сражение 15 июля 1240 г., когда новгородцы разгромили вторгшееся в пределы Руси войско шведского ярла Биргера. Правда, знаменитая битва произошла не в устье Черной речки, а в устье реки Ижоры, 40 верстами выше по Неве, но легенда существовала. Вероятно, основанием для нее послужила другая битва – 18 мая 1301 г., когда новгородцы, которых вел сын Александра – князь Андрей, вновь разгромили шведов и разрушили построенную ими в 1300 г. крепость Ландскрону, стоявшую близ тех мест, где сейчас находится Александро-Невская лавра.

Возможность воплощения идеи постройки монастыря появилась лишь в 1710 г., после взятия русскими войсками Выборга, когда была обеспечена безопасность Петербурга с севера. В июле этого года государь вновь посетил место впадения Черной речки в Неву и принял окончательное решение о создании здесь монастыря. Современное название этой речки появится после того, как в 1829 г. Обводный канал разделил Черную речку на две самостоятельные части, наименованные Монастыркой и Волковкой.

В день посещения государем сего места архимандрит Феодосий (Яновский), назначенный впоследствии настоятелем монастыря, водрузил на избранном месте два креста – один на правой стороне Черной речки, а другой на левой. На кресте, водруженном на правой стороне, сделана была надпись: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, повелением Царскаго Пресветлаго Величества на сем месте имеет создатися Монастырь». На левой же стороне надпись на кресте гласила: «Что сей крест образует, обонполный то сказует».

Во второй день собственной свадьбы, 20 февраля 1712 г., государь указал архимандриту Феодосию, дабы начинал на осмотренном месте строить монастырь. Через день, 22 февраля 1712 г., вице-губернатор Петербурга Я. Н. Римский-Корсаков также получил царский указ о начале строительства монастыря «Живоначальныя Троицы и Святого благоверного великого князя Александра Невского», который стали называть проще – Александро-Невский монастырь.

Для материального обеспечения ко вновь возводимому монастырю были приписаны Иверский монастырь со всеми вотчинами и доходами, от Новодевичьего монастыря село Ояцкое с принадлежащими ему деревнями и угодьями и половина монастырских вотчин Олонецкого уезда. Всего к Александро-Невскому монастырю было приписано около 40 тысяч крестьян со всеми оброчными платежами и повинностями. Для управления монастырскими вотчинами были откомандированы офицеры лейб-гвардии Преображенского и Семеновского полков.

Работы по строительству Александро-Невского монастыря начались в середине июня 1712 г. по плану Доменико Трезини. Первоначально на левом берегу Черной речки заложили деревянную церковь с часовней, вокруг которой началось «партикулярное» строительство Предмонастырской слободы.

Церковь, представлявшую собой квадратное здание, увенчанное барабаном со шпилем и крестом, освятили в присутствии государя «во имя Благовещения Пресвятыя Девы Богородицы» 25 марта 1713 г. После освящения «Царское Пресветлое Величество, со всеми при нем обретающимися, в новом Монастыре изволил пировать». С постройкой храма в монастырь стали приезжать из города богомольцы.

Предмонастырскую слободу окружили палисадом с пушками. В ней построили деревянные «архимандричьи» кельи, мазанковые братские кельи, амбары, погреба, кузни, устроили «гошпиталь». При слободе завели лесопильни и кирпичный завод. Близ Невы поставили высокую звонницу с часами и шпилем.

Когда обитель обстроили, здесь было решено собрать лучшие монашеские силы России. Для этого настоятелем монастыря архимандритом Феодосием были составлены списки, по которым царским и сенатским указами из монастырей всех епархий стали вызывать в Александро-Невский монастырь монахов.

В 1715 г. Доменико Трезини закончил проект возведения Александро-Невского монастыря и вскоре изготовил по нему модель, по которой художник А. Ф. Зубов выполнил первую гравюру из серии «Панорама Петербурга». Через год государь утвердил этот проект, и архитектор получил следующее распоряжение:

«Указ господину архитектору Трезину. По указу Его Царского Величества велено… в монастыре святого Александра Невского начать построение ныняшнего лета, а по доношению архимандрита Феодосия, что к заложению в начале церкви архитектора не имеет, и того ради предлагаем, что надлежит… ехать в упомянутый монастырь Вам и по предложению вышереченного архимандрита Феодосия церковь заложить… апреля 28 дня 1717 года».

Почти сразу же после этого распоряжения началось каменное строительство на правобережье Черной речки, руководить которым поручили А. Д. Меншикову. Осуществлять же архитектурный надзор за строительством стал Д. Трезини, но вскоре его сменил саксонский архитектор Кристоф Конрат. После отъезда Конрата в Москву 1 июля 1720 г. строение монастыря поручили Теодору Швертфегеру, который внес изменения в проект Д. Трезини.

В 1717–1723 гг. вместо деревянной Благовещенской церкви в северо-восточном углу монастырского каре построили каменный храм по проекту Доменико Трезини. Он является сейчас самой древней постройкой на территории Александро-Невской лавры. 30 августа 1724 г. на втором этаже храма освятили придел во имя Святого благоверного князя Александра Невского. В этот же день здесь установили раку с мощами святого князя Александра Невского. Его мощи были перенесены из Владимира с соблюдением пышного церемониала, разработанного государем, при его активном участии.

Первый этаж храма первоначально предназначался для монастырской трапезной, однако 25 марта 1725 г. его освятили во имя Благовещения Пресвятой Девы Богородицы. Еще в 1720 г. в полу будущего храма начали строить усыпальницу для членов царской семьи и именитых вельмож. Первое захоронение здесь сотоялось 24 октября 1723 г., когда предали земле прах царицы Прасковьи Федоровны. Сюда же перенесли останки сестры государя Натальи Петровны и его сына царевича Петра Петровича. В 1783 г. к юго-восточной части храма пристроили так называемую «Палатку», где были погребены представители знатных российских родов, в том числе и генералиссимус А. В. Суворов.

Строительство монастырского комплекса продолжалось до конца XVIII столетия. После Швертфегера здесь в разное время трудились зодчие П. М. Еропкин, М. Д. Расторгуев, И. Е. Старов.

В 1720 г. здесь появилась типография, первой выпущенной книгой стала «Поучение в день святого Александра Невского».

В 1721 г. при монастыре была основана Славянская школа, в 1788 г. ее преобразовали в Главную семинарию, получившую в 1809 г. современное наименование – Санкт-Петербургская духовная академия.

18 декабря 1797 г. по повелению государя Павла Петровича монастырь получил статус лавры.

Дорога к Невскому монастырю

В 1712 г. от Предмонастырской слободы Александро-Невского монастыря монахи по высочайшему повелению начали прокладывать дорогу к Новгородскому тракту, проходившему примерно по трассе нынешнего Лиговского проспекта. Это инженерное сооружение получило название «Першпективная дорога к Невскому монастырю». Сначала через Черную речку соорудили наплавной мост, который через два года перестроили в подъемный.

Строительство дороги проходило через дремучий заболоченный лес, населенный разного рода дикой живностью. Здесь, среди прочего, можно было встретить как охотничью дичь в виде тетеревов, рябчиков и прочего пернатого деликатеса, так и хищников – медведей, рысей и волков. Технология строительства не отличалась оригинальностью. Лес валили, пни корчевали, вдоль трассы рыли каналы для осушения поверхности. Затем поверхность ровняли, укладывали в основание фашины (связанные пучки хвороста) и засыпали их песком.

Работа была тяжелой, и монахи, которых в монастыре тогда еще было немного, запросили подмоги. Государь услышал этот крик о помощи и указал Софийскому архиерейскому дому отправлять работных людей и беглых из архиерейских волостей «на новопроложенную санкт-петербургскую дорогу».

Точного срока окончания строительства этой дороги история города не сохранила. Однако 2 октября 1718 г. последовал царский указ о взимании платы с тех, кто по новой дороге ездит. Цены за проезд определили следующие: с верхового – 3 коп., с телеги – 5 коп., с кареты, в зависимости от числа лошадей, от 10 до 30 коп. По поводу пешеходов в указе было сказано: «…а с богомольцев, приходящих в монастырь, и не имущих прохожих пеших ничего не брать».

Дорога постепенно благоустраивалась. Монастырское начальство, заинтересованное в прибавлении прихожан, регулярно проводило работы по осушению заболоченных участков и укреплению проезжей части дороги.

В 1713 г., после начала строительства дороги от Александро-Невского монастыря к Новгородскому тракту, началась прокладка от Адмиралтейства к Новгородскому тракту Большой першпективной дороги. Здесь корчевали болотистый лес, рыли осушительные канавы, подсыпали и мостили дорогу пленные шведы.

В 1715 г. солдаты подполковника М. О. Аничкова построили на этой трассе первый деревянный мост, название которого сохранилось до наших дней. В 1716 г. на Большой першпективной дороге появился второй деревянный мост, который впоследствии получил название Казанский, а в 1718 г. через речку Мью (нынешнюю Мойку) построили третий деревянный мост, ставший впоследствии Зеленым. Вдоль всей трассы посадили четыре ряда берез. Один из иностранцев, прибывших в Петербург в июне 1721 г., отметил в своих записках:

«…с самого начала мы въехали на длинную широкую аллею, вымощенную камнем и по справедливости названную проспектом. Она проложена только за несколько лет и исключительно руками пленных шведов. Несмотря на то что деревья, посаженные по сторонам в три или в четыре ряда, еще невелики, она необыкновенно красива по своему огромному протяжению и чистоте, в которой ее содержат (пленные шведы каждую субботу чистят ее), и делает чудесный вид, какого я никогда не встречал…».

Большая першпективная дорога, получившая название Невская першпектива, так же как и Першпективная дорога к Невскому монастырю, вышла на Новгородский тракт, связывавший Петербург с остальной Россией, но в другом месте. Таким образом, обе дороги не стали единой магистралью. Это не устроило государя, который в 1723 г. указал проложить «от соборной церкви к Адмиралтейству дорогу першпективно». В данном случае речь шла о трассе, напрямую соединяющей два здания – Адмиралтейство и Троицкий собор Александро-Невского монастыря, строительство которого началось в 1722 г.

Этому проекту не суждено было осуществиться. Однако в 1730-е гг. начали прокладывать новую дорогу от Новгородского тракта к монастырю. Дорога прошла по трассе нынешних улиц Гончарной и Тележной. Ее назвали Новой першпективной дорогой к Невскому монастырю. В связи с этим проложенная ранее дорога получила название Старой першпективной дороги. В 1760-е гг. Невскую дорогу продлили до соединения со Старой. В результате образовалась единая магистраль, которая получила название Невский проспект. Необходимость в новой дороге к Невскому монастырю отпала. Участок же Невского проспекта от Знаменской площади (ныне площадь Восстания) до Александро-Невской лавры получил у петербуржцев неформальное название Староневский проспект.

Большая першпективная дорога (будущий Невский проспект) действительно стала большой по своим размерам. Длина ее достигла около 4 верст (4,5 км), а ширина – 9 саженей (около 20 м).

В царствование Петра Великого застройка Большой першпективной дороги была незначительной. За пределами гласиса (свободного пространства) Адмиралтейской крепости здесь построили несколько жилых домиков, в которых проживали работники Адмиралтейской верфи.

На берегу реки Мьи справа от дороги (на месте нынешнего дома 15 по Невскому проспекту) в 1716 г. начали возводить по проекту архитектора Маттарнови Мытный двор, где стали брать «мыт» (пошлину с товаров) и торговать. Неподалеку от Мытного двора разместится большой кабак под названием «Большое кружало».

На противоположном берегу Мьи, там, где ныне находится Строгановский дворец, разместили соляные амбары.

На противоположной стороне дороги, примерно на месте нынешнего здания Голландской церкви, в 1723 г. построили «Комедианский дом», то есть театральное здание, где проходили публичные выступления актеров. Это здание простояло здесь до 1733 г.

Далее с левой стороны дороги, между речками Кривуша (ныне канал Грибоедова) и Фонтанкой, проходила южная граница Перузины, местности, подаренной в 1712 г. государем супруге.

Справа от дороги на участке, ныне занимаемом Казанским собором, поставили неказистые постройки госпиталя. За госпиталем и березовой рощей, тянувшейся до нынешнего Гостиного двора, разместились деревянные домики «переведенской слободы», где жили переведенные в строящийся Петербург из разных частей России работники разных профессий.

На участке, где ныне расположен Аничков дворец с прилегающим к нему садом, обустроил свою усадьбу первый петербургский генерал-полицмейстер Антон Мануилович Девиер.

По трассе нынешнего Лиговского проспекта прорыли канал для питания фонтанов Летнего сада водой. Далее по направлению к монастырю территория еще долгое время оставалась покрыта лесом, и дорога к нему не была застроена. Лишь около монастыря после прокладки дороги стали отводить землю «в линию, что по першпективной дороге», служителям монастыря. Вскоре их участки с домами и приусадебными постройками появились вдоль построенной дороги.

Невская першпектива со временем стала главной улицей города. Через 100 лет литератор А. Башуцкий написал: «Невский проспект – главная артерия Петербурга, от которой стремятся другие, поменьше, питающие различные члены столичного тела…»

Анненский храм

Отправляясь в марте 1711 г. в Прутский поход, государь Петр Алексеевич повелел объявить своих дочерей Анну и Елизавету царевнами, то есть законными своими детьми. Одновременно с этим он подарил своей старшей дочери Анне участок земли во вновь строящемся Петербурге. Участок располагался за рекой Фонтанкой, в районе современного моста Белинского в сторону Новгородского тракта.

В 1712 г. государь указал построить на этом участке деревянный храм во имя Симеона Богоприимца и Анны Пророчицы, которая являлась небесной покровительницей его дочери. Строительство храма велось «тщанием и попечением государя цесаревича Алексея Петровича» – сводного брата владелицы этого земельного участка. В 1714 г., примерно на углу современных улиц Моховой и Белинского, появился храм, который освятили 3 февраля, в день тезоименитства царевны Анны Петровны.

После принятия Петром I титула императора его дочери Анна и Елизавета с 23 декабря 1721 г. стали именоваться цесаревнами. В мае 1725 г. Анна Петровна сочеталась браком с герцогом Карлом Фридрихом Гольштейн-Готторпским, а в июле 1727 г. они с супругом покинули Петербург и уехали в Гольштейн, на родину герцога. В феврале 1728 г. Анна Петровна родила сына Карла Петера Ульриха (будущего российского императора Петра III) и вскоре скончалась. Ее прах погребли в Петропавловском соборе Петербурга, рядом с могилой отца.

В феврале 1735 г. герцог Голштинский в память о своей супруге учредил династический орден Святой Анны, девизом которого стало «Любящим правду, благочестие и верность». В июне 1739 г. герцог Карл-Фридрих скончался, и гроссмейстером ордена стал его сын, Карл Петер Ульрих. В феврале 1742 г. он переехал в Россию и стал там наследником российского престола, приняв православие с именем Петр Федорович. После убийства Петра Федоровича гроссмейстером голштинского ордена стал его сын Павел Петрович, будущий император Павел I.

Между тем деревянная церковь Святых Симеона Богоприимца и Анны Пророчицы ветшала. В 1728 г. Синод принял решение перестроить храм, сместив его ось к западу на 11 саженей (1 сажень = 2,13 м). После этого начали закладывать фундамент, который вывели на проектную отметку к октябрю 1729 г. Затем работа застопорилась, как всегда, из-за отсутствия финансирования. В царствование императора Петра II объекты Петербурга считались неперспективными, ибо юный государь чувствовал себя в Москве весьма комфортно и не собирался возвращаться в столицу, построенную дедом.

Императрица Анна Иоанновна, которая взошла на российский престол в 1730 г., наоборот, чувствовала себя в старой столице неуютно. Московские вельможи имели основание относиться к ее семье и, соответственно, к ней с пренебрежением. Поэтому в начале 1731 г. она вызвала к себе генерал-фельдмаршала графа Бурхарда Кристофа фон Миниха, заявила ему о своем желании переехать на постоянное место жительства в Петербург и повелела ему ехать в Северную столицу для подготовки ее переезда. Среди первоочередных задач она поручила Миниху строительство нового каменного храма во имя Святых и праведных Симеона Богоприимца и Анны Пророчицы, которая была и ее небесной покровительницей.

Строительство нового храма поручили архитектору М. Г. Земцову по его же проекту. Через два года церковь была «каменным строением вчерне зделана», а также «стропила и купол с лантернинами (архитектурными фонарями. – Б. А.) плотничною работаю зделаны ж кроме колокольни, а на колокольню досталная плотничная работа заготавливаетца». В мае 1732 г. приступили к штукатурным работам внутри и снаружи. В октябре 1732 г. начали заготавливать белое железо для кровельных работ.

В августе 1734 г. под руководством голландского мастера Германа ван Болеса приступили к монтажу шпиля, увенчанного первоначально ангелом с крестом. Шпиль собирали из отдельных элементов на земле, а затем с помощью системы блоков и противовесов поднимали на колокольню. Через три года на колокольне установили отремонтированные часы-куранты, снятые с церкви Вознесения Христа, находившейся на территории усадьбы Меншиковского дворца на Васильевском острове. Эту церковь разобрали за ветхостью и построили на ее месте Манеж для Сухопутного шляхетного кадетского корпуса, а церковь для кадет устроили в здании дворца. Для игры курантов мастер Петр Леклер отлил 25 колоколов по моделям колокольного английского мастера Ферстера.

В соответствии с проектом М. Г. Земцова, фасады и интерьеры церкви были обильно украшены деревянной скульптурой и резными изделиями. Канцелярия от строений приказала работы по их изготовлению и установке «исполнять резного дела мастеру Конраду Гану того художества с подмастерьями и учениками».

Среди работ Конрада Гана особо выделялся четырехъярусный иконостас, созданный по идее преосвященного Феофана Прокоповича и по рисунку Земцова; 20 образов для иконостаса написали московские живописцы Андрей Матвеев и Василий Василевский, также написавшие образа и для Петропавловского собора.

Внутренние помещения храма покрыли живописными росписями, стены расчленили пилястрами композитного ордера.

Освящение главного престола храма состоялось 29 января 1734 г. в присутствии императрицы. В освящении приняли участие архиереи Феофан Прокопович, Питирим, Иларион, Варлаам, Гавриил, Роман и Иосиф (два последних – грузинские).

В 1797 г. император Павел Петрович включил в состав Российского кавалерского ордена орден Святой Анны, и храм станет орденским. Поскольку орден Святой Анны в быту назывался Анненским орденом, то и храм именовали Анненским.

Итальянский дворец

В 1712 г. государь сделал своей супруге еще один подарок. Это участок земли за Фонтанкой между современным домом 34 на набережной Фонтанки и Невским проспектом, и до Лиговского проспекта, общей площадью около 11 га. Здесь, на участке современного дома 36 по Фонтанке, построили деревянный двухэтажный дворец для Екатерины. Его назвали Итальянским, потому что, по словам одного из ранних историков Петербурга А. И. Богданова, «оной италианским маниром как снаружи, так и изнутри убранством состроен имеется». Видимо, строили его итальянцы, имена которых до нас не дошли. Особенность этого дворца в том, что, по словам того же А. И. Богданова, «сей Дом построен только для одного временного приезду Их Императорских Величеств». Об этом деревянном дворце неизвестно ничего, кроме факта его существования.

В 1717 г. дворец перестроили в камне, крышу покрыли черепицей. Весной 1718 г. приступили к отделочным работам. В отделке интерьеров обильно применяли лепку, живопись, дорогие сорта дерева и позолоченную резьбу. Снаружи дворец окрасили в желтовато-зеленоватый цвет. В 1719 г. перед дворцом на набережной Фонтанки для укрепления берега забили 500 свай. В 1721–1723 гг. дворец расширили за счет двухэтажных каменных флигелей, соединенных с дворцом застекленными одноэтажными галереями.

Автор проекта этого дворца не установлен, так же как и его архитектор-строитель. Однако в исследованиях петербургских краеведов встречаются предположения, что автором проекта могут быть М. Земцов, Т. Усов, Н. Микетти или Д. Трезини.

К 1723 г. дворец не был построен окончательно. Как гласит архивный документ, датированный маем этого года: «…изволили быть их величества император и императрица на новоселье, в ранжереях изволили кушать». Из этого единственного документального подтверждения посещения дворца императором и императрицей можно сделать вывод, что парадные залы дворца еще не были готовы, поэтому царской чете пришлось кушать в оранжерее.

О том, что строительные работы будут продолжаться во дворце и после смерти государя, свидетельствует указ императрицы от 15 мая 1726 г., где говорилось, что «помянутый архитектор Земцов в нынешнее во все лето в том Итальянском доме был только два раза, от которого его несмотрения в работе была немалая остановка, и для того ее императорское величество имела приказать вместо его, Земцова, для надзирания при том доме работ быть архитектору Усову». Тем не менее Земцов, несмотря на большую загруженность на других объектах, в 1730 г. построил на территории усадьбы Итальянского дворца оранжерею «по линии ко двору Шереметева».

Параллельно строительству дворца произвели работы по устройству дворцового сада, получившего название Итальянский сад. Правда, первоначально многие жители Петербурга станут именовать его 4-м Летним садом, поскольку 3-й Летний сад расположен на противоположном берегу Фонтанки. В 1713 г. сад, простиравшийся от Фонтанки до Новгородского тракта, разделили на две неравные части вновь прорубленной просекой, соединившей Большую першпективную дорогу с Литейной и Пушкарской слободами. Эта просека затем преобразовалась в Литейную першпективу, ныне именуемую Литейным проспектом. Первая часть сада, примыкавшая к дворцу, именовалась Первым Итальянским садом и стала парадной. Здесь вырыли фигурный пруд. Вторая часть сада, за Литейной першпективой, получила название Красный сад и стала хозяйственным садом. Здесь находились огороды, теплицы, оранжереи, были посажены кустарники и плодовые деревья. В этом саду, помимо традиционных для Петербурга ягод, фруктов и овощей, стали выращивать (в оранжереях) экзотические для нашего региона плоды – дыни, лимоны, апельсины и прочее.

О том, как выглядели в XVIII столетии Итальянский сад и Итальянский дворец, можно узнать из записок иностранцев, посетивших Петербург в разные периоды этого столетия. Из документов польского посольства, посетившего Петербург в 1720 г. и приглашенного государем в Итальянский сад 30 мая, в день своего рождения:

«После обеда мы отправились в Итальянский сад, где видели разные украшения, фонтаны и клумбы, между которыми стояли большие фарфоровые сосуды. Здесь в разных местах давали много вина, а именно шампанское, бургундское. Также наставили столов, где только было удобно. Этот сад от своей закладки насчитывает всего 5 лет, но каждый может признать, что такого, как тут, не увидит и через 20 лет у самого большого господина. В этом саду были выложенные камнем пруды, в которых плавали индийские гуси, морские утки и много [иных] птиц. Построена там и голубятня, в которой помещается 16 видов голубей; есть при них и смотритель. Имеется также несколько белых аистов (ведь аистов в здешних краях не увидишь), несколько журавлей, кабан и большой еж с колючками длиною в четверть. Другой сад засажен плодовыми деревьями, и в нем только открытые галереи и шпалеры. Так мы гуляли в этом саду до 11 часов вечера, пока не зажгли фейерверк. Пускали разные огни, били из пушек и пускали ракеты до двух часов ночи».

Дворец и сад дали название двум петербургским магистралям. Одна из них носит название Итальянская улица (хотя в ее истории были и другие названия). Расположена она на противоположной стороне Фонтанки, в створе дворца. Свое название она получила в 1739 г. Другая Итальянская улица появилась в Петербурге в 1751 г. Она стала северной границей Итальянского сада. В разное время она называлась Садовая-Итальянская, Садовая, Малая Итальянская, а с 1902 г. получила современное название – улица Жуковского. Первыми жителями ее левой стороны (от Литейной першпективы) стали чины лейб-гвардии Преображенского полка, а правой – садовники Итальянского сада.

В 1796 г. по указу императора Павла Петровича в Итальянский дворец перевели из Гатчины Военно-сиротский дом, который находился здесь до 1800 г. Затем в Итальянском дворце разместился вновь образованный Екатерининский институт благородных девиц. К тому времени здание дворца изрядно обветшало. Поэтому архитектор Джакомо Кваренги получил заказ на проектирование и строительство нового дворца на этом участке. Строительство нового здания Екатерининского института закончилось в 1807 г. Здесь, на втором этаже северного дворового флигеля, освятили церковь во имя Святой великомученицы Екатерины. В 1845 г. храм по высочайшему повелению стал орденским храмом ордена Святой Екатерины, учрежденного Петром Великим 24 ноября 1714 г. в память заслуг своей супруги в перид Прутского похода.

Остатки же Итальянского сада можно наблюдать сейчас вокруг корпусов Мариинской больницы (Литейный пр., 56), за Новым Пассажем (Литейный пр., 57), у Института нейрохирургии (ул. Маяковского, 12) и гимназии № 209 (ул. Восстания, 8).

Екатерингоф

9 мая 1712 г. государь Петр Алексеевич составил чертеж с пояснительной запиской по устройству усадьбы Екатерингофского дворца. Участок под усадьбу был выделен еще в 1710 г. Он располагался на берегу впадения Невы в Финский залив, напротив того места, где 7 мая 1703 г. русскими гвардейцами на лодках, под командованием государя А. Д. Меншикова, были атакованы и захвачены два шведских корабля, вошедших в устье Невы. В 1711 г. сюда перенесли деревянный дворец из Летнего сада. В 1712 г. государь подарил этот участок супруге, и тот стал именоваться Екатерингофом, то есть двором Екатерины.

План государя, который начал претворяться в жизнь в том же 1712 г., предусматривал устройство нескольких цветников, а также многочисленных каналов, необходимых для осушения заболоченных участков Екатерингофской усадьбы, и насыпей, защищавших от наводнений.

Владелица усадьбы с супругом уже 22 мая 1712 г. лично прибыли в Екатерингоф, дабы убедиться в исполнении работ. Они пробыли здесь пять дней. В письме от 26 мая 1712 г. английский посланник Ч. Уитворт сообщит своему руководству:

«Он (Петр I. – Б. А.) теперь начал небольшой курс лечения, поэтому в видах удобства и большего уединения 22-го выехал в Калинку, небольшой загородный дом в красивой местности, милях в трех от Петербурга, поближе к морю, но вчера знатные лица обоего пола и иностранные министры приглашены были провести вечер с ним».

Работы выполняли пленные шведы, лагерь которых был разбит поблизости. В отчете о сделанных в 1712 г. в соответствии с вышеуказанным проектом работах сказано:

«В Санкт-Катерингофе по апрису вал земляной в три ряда до деревни зделан. Место под цветники ровно з другою зделано. Каналы вдоль по болоту выкопаны малые. К ним копают кругом хором канал, который будет под землею со сводом, отделываем кирпичом. Слюза каменная и другая при мелнице зделаны, а мелница будет готова в октябре месяце по перспективе. До первого мосту в каналах плетнем заплели и другие дела по указу и по апрису делают».

Вскоре здесь появилась загородная усадьба, включавшая двухэтажный дом, у крыльца которого плескались воды ковша подъездного канала, партерный сад в «голландском вкусе», небольшой зверинец и хозяйственные постройки. Сразу за дворцом находился лесной массив с просекой, примыкавшей к Петергофскому шоссе. Таким образом, в усадьбу можно было попасть как водным, так и сухопутным путем.

Летом царица Екатерина Алексеевна с дочерьми Анной и Елизаветой подолгу жила в своем загородном имении. Здесь она родила в сентябре 1714 г. еще одну дочь – Маргариту (к огорчению родителей, малышка вскоре покинула этот мир). Для дочерей Петр указал построить неподалеку от усадьбы два небольших деревянных дворца с миниатюрными садиками – Анненгоф и Елизаветгоф. 3 мая 1714 г. в его «Походном журнале» отмечено: «Его Величество… приехал в Катерингоф, и кушал тут, и гулял по рощам, и был в доме Ее Величества и в доме царевны Анны Петровны, и чистили место под дом, ночевал». На следующий день государь опять «был на новом месте и чистили лес», то есть царская семья закладывала ансамбль Елизаветгофа.

Сам государь часто наведывался в усадьбу, где летом отдыхало его семейство. В роще накрывали большой стол, за которым вперемежку с трапезой, под звуки труб и валторн, решались разные дела, в том числе и государственные. Рядом бродили ручные олени, лани и лоси. После трапезы Петр осматривал усадебное хозяйство – хозяйственный двор, крупяные и маслобойные мельницы, а также находившиеся поблизости Шпалерную мануфактуру и Бумажную фабрику.

Иногда у государя появлялось желание уединиться, и он отправлялся на небольшой островок у слияния Екатерингофки и Фонтанки, где наблюдал за судами, входящими в устье Невы или покидающими город. Здесь он указал построить двухэтажный каменный дворец. Проект дворца выполнил архитектор С. ван Звитен, а в 1723 г. построил архитектор Ф. де Вааль. Первоначально дворец назывался «Палатами в Екатерингофе на острову», а затем «Подзорным». В 1728 г. дворец надстроили восьмигранной башней со шпилем, а в 1731 г. М. Г. Земцов перестроил его в стиле загородных голландских домов. Остров соединили с берегом дамбой и подъемным мостом. В середине XVIII столетия Подзорный дворец переоборудовали в тюрьму, а затем стали использовать как склады.

6 сентября 1714 г., после победы при Гангуте, государь прибыл в Екатерингоф со своей семьей и провел там три дня, пока в Петербурге готовились к триумфу. Затем отсюда торжественно отправился в столицу с трофейными шведскими судами.

Территория Екатерингофа, несмотря на валы и другие устройства, при наводнениях продолжала затапливаться водой. Наибольшие разрушения в первые годы существования усадьбы принесло наводнение 1715 г. В следующем году Петр указал архитектору Леблону устроить бассейны для понижения уровня воды при наводнениях. В результате по бокам подъездного канала появились два круглых в плане пруда. Однако проблемы это не решило. Интерес у царской семьи к Екатерингофу значительно уменьшился. Теперь здесь чаще всего собирались в майские дни в память о первой морской победе Петра. Впрочем, как гласит легенда, Екатерина Алексеевна появилась здесь однажды поздней осенью одна. Это было 16 ноября 1724 г., в день казни ее любовника Вилима Монса.

После смерти Петра Екатерина больше в Екатерингоф не ездила. Посетивший в 1726 г. Петербург французский путешественник де ла Мотрэ написал: «Близ устья Невы расположен Екатерингоф – увеселительный дом, построенный для императрицы; он приятен, но не более того. Дом целиком выстроен из дерева, апартаменты в нем низкие и узкие, сад весьма запущен, наводнения, которым подвержена река, видимо, часто уничтожали труд садовников и не позволяли привести сад в более или менее сносный порядок».

Императрица Елизавета Петровна в память о своем счастливом детстве решила возродить Екатерингоф. По ее указанию в 1747-1750 гг. мастер «шпицного» и столярного дела Г. ван Болес и его помощник Иван Сляднев расширили дворец за счет пристройки боковых флигелей. Кроме того, по обе стороны дворца на берегу канала поставили еще два флигеля. Для этого используют части разобранного в Летнем саду дворца Анны Иоанновны. Вокруг дворца построили открытую террасу с балюстрадой, соединенную с террасами флигелей, стоящих у гавани.

В целях сохранения памяти о родителях Елизавета Петровна указала сохранить часть комнат дворца в том виде, в котором они находились при Петре и Екатерине. Здесь хранились многие вещи Петра Великого – боевой мундир, английские часы с музыкой, собственноручно изготовленная сосновая кровать, постельное белье и многое другое.

Газета «Санкт-Петербургские ведомости» от 10 мая 1745 г. сообщила:

«Сего месяца 1 числа Ея Императорское Величество, наша Всемилостивейшая Государыня, при нынешнем весеннем времени в провожании Их Императорских высочеств… и 9 шлюпок с дамами и кавалерами изволили для гуляния ездить по Неве реке в увеселительное место Екатерингоф. В Екатерингофе изволила Ея Императорское Величество под богатыми палатками за столом с двадцатью и более персонами ужинать…»

Так было положено начало ежегодным первомайским гуляньям в Екатерингофе. Сначала это были гулянья в честь победы 7 мая 1703 г., а затем просто по поводу прихода в город весны и начала лета.

Дворец царевича Алексея Петровича

В 1712 г. по указу государя в Петербурге на участке, где ныне находится дом 29 по Шпалерной улице, построили дворец для его старшего сына, царевича Алексея Петровича. Сам царевич в это время находился за границей, выполняя отцовские поручения по организации обеспечения российских войск в Польше и Померании. Незадолго до этого, а именно 14 октября 1711 г., Алексей Петрович женился на принцессе Шарлотте Христине Софии Брауншвейг-Люненбург-Вольфенбюттельской, родной сестре супруги австрийского императора Карла VI. Свадьба состоялась в королевском замке саксонского города Торгау, в присутствии государя Петра Алексеевича. 15-летняя супруга царевича принимать православие не захотела и осталась протестанткой. В начале ноября молодые супруги расстались, Алексей отправился по поручениям отца, а Шарлотта, попутешествовав по германским княжествам, в начале 1712 г. поехала в Россию. Алексей Петрович приехал в Петербург в начале августа 1713 г. Здесь супруги начали семейную жизнь в новом дворце.

Дворец был мазанковый, одноэтажный, с высоким мезонином, крытый черепицей. Здание имело 32 м в длину, в нем было 36 комнат, разделенных на половины царевича и его супруги. На своей половине Алексей Петрович по московской традиции устроил множество полутемных клетушек.

Рядом с дворцом царевича находилась церковь Божией Матери «Всех скорбящих Радость». По соседству с ней располагался дворец его тетки, царевны Натальи Алексеевны, которая воспитывала его в детстве. С другой стороны дворца царевича стоял дворец вдовствующей царицы Марфы Матвеевны, урожденной Апраксиной. За дворцом Алексея Петровича, в глубине усадьбы, размещался дом его учителя, князя Никифора Вяземского, которого ученик в свое время таскал за волосы и бил палкой, чтобы не докучал с уроками. По словам современника, члены царской фамилии жили в этой части города «из-за прекрасного местоположения и здорового воздуха… так как этот участок не подвержен наводнениям подобно другим частям города».

В 1714 г. царевичу построили еще один мазанковый дворец – в деревне Кайкуши на берегу Невы (нынешняя Леснозаводская улица в Невском районе). Помимо этого Алексею Петровичу в Петербурге принадлежали запасный двор на 2-й линии Васильевского острова, усадьбы в Петергофе и в деревне Купчино, а также ряд имений в Петербургской губернии.

Доходов с имений в семье царевича постоянно не хватало несмотря на то, что Алексей Петрович старался управлять ими рачительно, тщательно вникая в отчеты управляющих, составляя наказы и ведомости по имениям.

Шарлотта постоянно выражала недовольство, о чем писала своей родне. Алексей Петрович нервничал и для поправки здоровья отправился в 1714 г. на курорт в Карлсбад, не простившись с супругой и оставив ее одну на целый год. Когда Алексей Петрович вернулся в Петербург, то обнаружил, что финансовые дела Шарлотты пришли в полное расстройство.

Отношения между супругами стали натянутыми. Тем не менее Шарлотта выполнла свой долг, родив династии в новом дворце двух потомков: 12 июля 1714 г. – дочь Наталью и 15 октября 1715 г. – сына Петра, будущего русского императора. Последние роды стали для принцессы Шарлотты смертельными. После ее смерти появилась легенда о том, что она сбежала от побоев мужа в Северную Америку и вышла там замуж за красавца француза, затем переехала в Европу и скончалась в Брюсселе.

Через 16 дней после рождения сына царевича Алексея в семье государя тоже родился сын, которого тоже назвали Петром. Со стороны близких государю людей, прежде всего супруги, Екатерины Алексеевны, и ближайшего сподвижника А. Д. Меншикова, начались интриги в пользу объявления наследником престола новорожденного царевича Петра Петровича. Главным аргументом в пользу этого стало нежелание царевича Алексея активно участвовать в государственных делах. Результатом интриг стало объяснение государя со старшим сыном, во время которого государь потребовал от царевича Алексея ответа на прямо поставленный вопрос: или сын начинает активно сотрудничать с ним в государственных делах, или принимает монашеский постриг. Алексей Петрович выбрал монашество. На том и порешат.

Однако, когда в 1716 г. государь Петр Алексеевич поехал в Данию, царевич Алексей Петрович убежал в Австрию, к императору Карлу VI. С ним отправилась его возлюбленная угро-финского происхождения, крепостная князя Никифора Вяземского Евфросиния Федоровна. Там, в Австрии, Алексей Петрович решил с ней обвенчаться (влюбленные ожидали появления на свет плода их любви).

Когда государь узнал о побеге сына, он направил на его поиски своего сподвижника П. А. Толстого. Толстой задачу выполнил, и 31 января 1718 г. Алексея Петровича с Евфросинией Федоровной доставили в Москву. Здесь Алексей Петрович отрекся от престола в пользу сводного брата, царевича Петра Петровича. Затем государь потребовал от сына выдать своих сообщников. Началось следствие по делу царевича Алексея. В марте 1718 г. царский двор переехал в Петербург, и там следствие продолжилось. В результате открылся заговор против государя. Заговорщиков казнили. Верховный суд из генералитета, сенаторов, членов Синода и офицеров гвардии, назначенный государем, также приговорил Алексея Петровича к смертной казни. 26 июня 1718 г. царевич Алексей Петрович скончался в Трубецком бастионе Петропавловской крепости при невыясненных обстоятельствах.

После смерти царевича Алексея Петровича государь забрал его детей в царский дворец, а дворец Алексея Петровича перешел в дворцовое ведомство. Со временем дворец превратился в здание для хозяйственных нужд царского двора. Автор книги «Описание Санкт-Петербурга 1749–1751» А. И. Богданов отметит: «Дворец Бывшей Государя Алексея Петровича, называемой Дворец Царевичев, в котором ныне варят про Дом Ея Императорского Величества меды, квасы, полпива и прочее; строен из мазанок». То есть к тому времени дворец будет перестроен под производственное помещение для приготовления различных напитков, подаваемых к царскому столу.

Федор Матвеевич Апраксин

Письмом от 7 марта 1712 г. государь потребовал от находившегося в Азове генерал-адмирала графа Федора Матвеевича Апраксина прибыть в Петербург. Летом того же года 50-летний граф прибыл на берега Невы. Он принял главное начальство над отвоеванными у шведов провинциями – Эстляндией, Ингерманландией и Карелией.

Это был представитель старинного дворянского рода, который возвысился после того как сестра Федора Матвеевича Марфа Матвеевна вышла замуж за государя Федора Алексеевича, сводного старшего брата царя Петра I. С 1681 г. Федор Матвеевич состоял комнатным стольником при Федоре Алексеевиче, а после его кончины поступил в том же звании к юному царю Петру. Находясь при нем, он участвовал в потешных забавах юного царя в селах Преображенское и Семеновское, где Петр создавал будущие гвардейские полки. Это предопределило его дальнейшую судьбу – он стал сподвижником Петра Великого.

В 1693 г. государь назначил его двинским воеводой и архангельским губернатором, называя его «мейн герр губернатор Архангел». В этом звании Апраксин руководил постройкой первого казенного торгового корабля на Соломбальской верфи, ведь Архангельск в то время был единственным торговым портом России. После постройки торгового судна Апраксин снарядил его российскими товарами и отправил за границу, чем доставил большую радость государю.

В 1696 г. Федор Матвеевич принял участие в Азовском походе русской армии, результатом которого стало взятие крепости Азов и создание российского военно-морского флота с базой в этой крепости. Ближайшим к Азову центром судостроения была Воронежская верфь, руководить которой государь поручил Апраксину, произведя его в полковники. В 1700 г. Федора Матвеевича назначили главой Адмиралтейского приказа и губернатором крепости Азов. До 1706 г. он проводил почти все время попеременно то в Азове, то в Воронеже, где у него был собственный дом, то на Азовском море, где обследовал фарватер. При этом основал город Таганрог, построил верфь в Таврове и пушечный завод в Липцах. С 1706 г. управлял Оружейным и Ямским приказами, а также Монетным двором.

В 1708 г. Апраксин прибыл на Балтику, где в сентябре и октябре успешно оборонял Петербург от нападения шведских войск под командованием генерала Г. Либекера. За это он получил графский титул, в его честь выбили медаль. В 1710 г. командовал войсками, которые содействовали взятию Выборга, за что пожалован знаками ордена Андрея Первозванного.

После Прутского похода, по заключении мира с турками, Федор Матвеевич вновь вернулся в Азов. На сей раз ему пришлось уничтожать все, что было сделано им с такими усилиями пять лет назад, – разрушить крепость и уничтожить корабли. Азовский флот в соответствии с мирным русско-турецким договором подлежал уничтожению. После этого Апраксин и прибыл в Петербург, где принял начальство над сухопутными войсками, назначенными для действий в Финляндии. Государь, находившийся тогда в Карлсбаде, отправил в Сенат указ от 30 октября 1712 г., где говорилось: «Понеже для важных дел приедет к вам господин адмирал, по которого предложению неотменно все исправьте, понеже зело нужно».

В 1712 г. Апраксин во главе армейского корпуса предпринял поход в Финляндию. В 1713 г., используя Галерный флот, захватил города Борго и Гельсингфорс, чем лишил противника маневренной базы в Финском заливе. Затем силами армейского корпуса разгромил войска шведского генерала Армфельдта при реке Пялькане.

В июле 1714 г., командуя Галерным флотом, Апраксин у полуострова Гангут (Ханко) одержал победу над шведским флотом под командованием контр-адмирала Эреншельда. После этой победы Балтийское море перестало быть «шведским островом». Государь повелел в честь этой победы выбить специальную медаль и построить в Петербурге храм у Фонтанки (Пантелеймоновская церковь). Однако для Апраксина радость победы омрачилась обвинениями в растрате казенных средств в период похода, хотя он был невиновен. Государь подверг его штрафу за злоупотребления подчиненных ему лиц. Позже, желая вознаградить Апраксина за эти потери, государь в 1716 г. подарил ему поместья, оставшиеся после смерти его сестры царицы Марфы Матвеевны.

В конце 1717 г. Федора Матвеевича назначили президентом вновь учрежденной Адмиралтейств-коллегии. Эту должность он занимал до конца жизни. В этом же году он получил звание сенатора.

В 1719 г. Апраксин сопровождал государя на Олонецкие минеральные воды. Его назначили ревельским губернатором, и в этом звании он, начальствуя Галерным флотом, из Аландских шхер перешел в Стокгольмские, высадил десант на берег Швеции, произведя разорение на всем протяжении от Гевеля до Нючёпинга, угрожая самому Стокгольму, к которому русские войска подойдут на 15 верст.

В 1720 г. Апраксин руководил укреплением Кронштадтской крепости и вооружением корабельного флота, во главе которого стал выходить в море, держа флаг на корабле «Гангут». После заключения Ништадтского мира Апраксин получил разрешение от царя носить на этом корабле кайзер-флаг.

В 1722 г. Федор Матвеевич принял участие в персидском походе, командуя морскими силами Каспийского моря. После возвращения в Петербург он возглавил Балтийский флот, который к тому времени состоял из 24 линейных кораблей и пяти фрегатов. Во время торжественного вывода на Котлинский рейд петровского ботика («дедушки российского флота») 11 августа 1723 г. генерал-адмирал Апраксин занял в экипаже почетное место.

В самом начале 1725 г. Апраксин посетил смертельно больного государя Петра Алексеевича, и тот напутствовал его на проведение экспедиции через Ледовитое море к далеким камчатским берегам. Экспедиция под руководством капитан-командора Беринга вскоре отправилась в путь.

После смерти государя Федор Матвеевич продолжил командовать Балтийским флотом и пользоваться влиянием. 21 мая 1725 г. он присутствовал на свадьбе царевны Анны Петровны с герцогом Голштинским в качестве посажёного отца невесты. Новая императрица Екатерина I даровала ему 30 августа 1725 г. орден Александра Невского.

В 1726 г. Федора Матвеевича назначили во вновь учрежденный Верховный тайный совет, который фактически руководил государством.

В 1727 г., тяготясь разгоревшимися дворцовыми интригами, граф Апраксин отошел от государственных дел и переехал в Москву, где скончался в возрасте 67 лет. Его похоронили в Златоустовском монастыре.

В 1712 г. генерал-адмирал Федор Матвеевич Апраксин перестроил свой деревянный дом в каменный двухэтажный. Его деревянный дом построили в июне – июле 1705 г. на берегу Невы, в северо-западном углу нынешнего Зимнего дворца. Выбор места строительства соответствовал нормам «фортификационной эспланады», то есть допустимому расстоянию между стенами Адмиралтейской крепости и объектами городской застройки, которое составляло не менее 200 саженей. С южной стороны к дому Апраксина примыкал дом олонецкого коменданта И. Я. Яковлева, руководившего возведением Адмиралтейской верфи и заготовкой материалов для строительства самой крепости-верфи и морских судов. После смерти Яковлева в 1707 г. его участок занял А. В. Кикин.

Каменный дом, построенный в 1712 г. Апраксиным по проекту Доменико Трезини по соображениям пожарной безопасности, недолго удовлетворял хозяина в плане комфорта. Приехавший в 1716 г. в Петербург знаменитый архитектор Ж.-Б. Леблон в ноябре того же года согласится сделать проект двухэтажного дворца Апраксина «на французский манер». Строительство закончилось к 1723 г. Специально для нового дворца Апраксин заказал римским художникам несколько новых картин, а в Гааге оригинальные водостоки в виде змеиных голов. При дворце построили два больших флигеля, разбили прекрасный сад, устроили оранжерею и галерею, где можно будет принимать гостей в хорошую погоду на свежем воздухе.

Ф. В. Берхгольц в своем «Дневнике» отметил, что дворец Апраксина «самый большой и красивый во всем Петербурге, притом стоит на Большой Неве и имеет очень приятное местоположение… Дом весь меблирован великолепно и по последней моде, так что и король мог бы прилично жить в нем…».

Дворец Апраксина, или, как его еще называли, «Адмиральский дом», обозначил красную линию застройки Верхней набережной, или Набережной линии, как тогда именовалась нынешняя Дворцовая набережная. Здесь селились царские любимцы – С. В. Рагузинский, П. И. Ягужинский, Г. П. Чернышев, К. Н. Крюйс, И. Д. Олсуфьев и Броун.

Не имея наследников, генерал-адмирал все свое имущество завещал родственникам, а дворец на берегу Невы – малолетнему императору Петру II. Этот государь так и не воспользовался подарком, уехав из Петербурга навсегда в Москву, ставшую столицей. Императрица Анна Иоанновна вернула в 1732 г. городу столичный статус, вернувшись в Петербург на постоянное место жительства с двором и правительством.

В Петербурге у новой императрицы возник вопрос: где жить? Старый Зимний дворец Петра и Екатерины ее не устроил из-за маломерности и, соответственно, тесноты. Тогда она обратила внимание на дворец Апраксина и указала архитектору Растрелли перестроить его под свои нужды.

Реконструкции подверглись не только дворец Апраксина, но также прилежащие к нему дома – дом Морской академии (бывший дом Кикина) и выкупленные у владельцев участки домов Рагузинского и Ягужинского. На реконструкцию дворца было выделено 200 000 руб. Главный фасад нового дворца обратился в сторону Адмиралтейства. В конце 1733 г. императрица Анна Иоанновна уже поселилась во дворце. Об этом творении В. В. Растрелли впоследствии написал:

«По своем прибытии императрица Анна велела мне построить большой каменный Зимний дворец в четыре этажа, не считая погребов и мезонинов. Это здание было возведено рядом с Адмиралтейством, против большой площади, так что жилой корпус выходил на реку Большую Неву. В этом здании был большой зал, галерея и театр, также и парадная лестница, большая капелла, все богато украшенное скульптурой и живописью, как и вообще во всех парадных апартаментах. Число комнат, которые были устроены в этом большом дворце, превышало 200, кроме нескольких служебных помещений, лестниц и большого помещения для караула, дворцовой канцелярии и пр.».

На втором этаже дворца Растрелли расположил театральный зал на тысячу мест, получивший несколько названий – «Комедиантский зал», «Комедия-опера», «Зимний большой театр», «Оперный дом». Интерьер зрительного зала размером 24,5 × 22 м, выполненный по эскизам Растрелли под руководством столярных дел мастера Иоганна Геринга, был украшен живописью и архитектурными деталями.

Обстановку зрительного зала можно легко представить по описаниям иностранцев, проживавших в Петербурге в царствование Анны Иоанновны. Вот что напишет английская гувернантка Элизабет Джастис: «Театр просторен и величествен. Он хорошо отапливается восемью печами. Декорации очень хороши; одежды актеров богаты…» Ее дополнил ученый швед Карл Рейнхольд Берк:

«Дом комедии. Он большой и устроен хорошо. Театр имеет хорошую глубину, красивые ширмы и достаточную освещенность. Ложи не разделены, лишь на обоих этажах и вокруг партера спереди сделаны в виде аркад и украшены масками, фестонами и т. д., что придает превосходный вид и уподобляет древним амфитеатрам… Государыня и принцессы чаще всего садятся в партере, а позади них придворные, иностранные министры и сановники. По бокам – места для офицеров и иной почтенной публики, которой дозволено сюда входить. Первые ложи предназначены лишь для знатных дам, но другие могут занимать также горничные и мелкие придворные служащие… На жалованье и театральные костюмы этой компании ежегодно тратится значительная сумма, в которую те, кто посещает спектакли, не вносят ни единой копейки».

29 января 1736 г. в «Оперном доме» Зимнего дворца состоялось выступление итальянской оперно-балетной труппы под руководством композитора и дирижера Франческо Арайи, приуроченное ко дню рождения императрицы. В этот день итальянцы дали оперу «Сила любви и ненависти». Спектакль стал важным событием в театральной жизни Петербурга. Считается, что этим спектаклем было положено начало оперному и балетному театру в России.

Следы дворца Апраксина исчезли после постройки пятого Зимнего дворца в царствование императрицы Елизаветы Петровны.

Генерал-фельдмаршал Б. П. Шереметев

14 апреля 1712 г. в Петербург торжественно, под звуки салюта с Петропавловской крепости, въехал первый русский генерал-фельдмаршал Борис Петрович Шереметев. Государь встречал его еще на подъезде к городу.

Борис Петрович – представитель славного рода, который имел общих предков с династией Романовых со времен Дмитрия Донского в лице московских бояр Андрея Кобылы и сына его Федора Кошки. Будущий фельдмаршал родился в семье боярина Петра Васильевича Шереметева и его супруги Анны Федоровны, урожденной Волынской. С юных лет он начал государеву службу комнатным стольником у царя Алексея Михайловича, впоследствии служил воеводой и тамбовским наместником, а в возрасте 30 лет пожалован в бояре. В 1686 г. возглавил посольство, отправленное в Речь Посполитую для ратификации «Вечного мира». В Варшаве проявил галантность, испросив аудиенцию у королевы, чем польстил ее самолюбию и заручился ее поддержкой. После Варшавы Шереметев отправился в Вену, где отстаивал на дипломатическом уровне интересы России. С 1688 г. Борис Петрович охра нял южные рубежи России от набегов крымских татар.

В 1697–1699 гг. Шереметев совершил путешествие по Западной Европе, побывав в Польше, Австрии, Италии, на острове Мальта, выполняя поручение Петра I найти союзников России против Турции. На Мальте за желание сражаться против турок его посвятили в рыцари ордена Иоанна Иерусалимского. Таким образом, он стал первым российским рыцарем Мальтийского ордена. Возвращение Бориса Петровича из этой поездки в «немецком платье», со знаками почитаемого в Европе ордена вызвало у русского царя восторг.

Государь Петр Алексеевич высоко ценил военные и дипломатические способности Шереметева, жалуя его званиями, наградами и титулами. Знаками Андреевского ордена и чином генерал-фельдмаршала Борис Петрович пожалован за победу над шведскими войсками под командованием генерала Шлиппенбаха в 1702 г. при лифляндской деревне Эрестфер. Это первая победа русских в Северной войне. Графское достоинство вместе с 2400 дворами крепостных Шереметеву пожаловано за усмирение бунта в Астрахани в 1706 г.

Сказать, что Б. П. Шереметев был выдающимся русским полководцем, можно с большой натяжкой. Знал он не только победы, но и поражения: так, дворянская конница, предводимая им под Нарвой 19 ноября 1700 г., бежала с поля боя и потоплена в реке Нарове. Победы добывал не уменьем, но числом, рисковать не любил. При этом он оставался любим солдатами, так как берег их.

Петр I относился к Шереметеву с большим уважением. Борис Петрович был освобожден от «Кубка большого орла», которым наказывались за несоблюдение петровского этикета в ассамблеях. Он имел право входа к царю без доклада. Государь называл его своим «Боярдом» и «Тюренем», всегда встречал и провожал до двери своего кабинета.

Бориса Петровича уважали не только государь и солдаты. Английский посланник в России Витворт писал: «Шереметев – самый вежливый человек в стране и наиболее культурный».

Считалось за честь попасть в вечерние собрания Шереметева, где встречались иностранные министры и ученые. Ключевой фигурой в этих собраниях был генерал-фельдцейхмейстер Я. В. Брюс – крупный ученый, которого в России считали алхимиком. Застолья в доме Бориса Петровича отличались изысканностью блюд и отсутствием излишеств, характерных для собраний «птенцов гнезда Петрова». Здесь уместно вспомнить характеристику Пушкина, данную Борису Петровичу: «Шереметев благородный».

По прибытии в Петербург в 1712 г. 60-летний генерал-фельдмаршал Шереметев заявил государю о своем желании удалиться на покой и принять монашеский постриг в Киево-Печерской лавре. Царю не хотелось лишаться такого военачальника и дипломата. Он решил по-своему облагодетельствовать графа, сказав, что женит его на своей молоденькой родственнице А. П. Нарышкиной и жалует участок земли на Фонтанке с указанием строить здесь «хоромное дворовое строение». Государю было необходимо привлечь в новую столицу и поселить здесь близких ему людей.

Вдовцу графу Шереметеву, одному из богатейших людей России, не нужен был ни участок в новой столице, благо у него этих «хоромных строений», причем обжитых и благоустроенных, и так хватало, ни 24-летняя жена. Однако отказываться от царских милостей не принято.

Свадьба Шереметева состоялась 18 мая 1712 г. во дворце Меншикова. Со вторым браком Шереметеву, видимо, повезло. Анна Петровна, вдова дяди царя Льва Кирилловича, урожденная Салтыкова, родила в течение шести лет двух мальчиков и трех девочек.

Приступил граф и к строительству усадьбы на участке, смежном с Итальянским дворцом Екатерины I. Вскоре здесь построили «по чертежу каменное и деревянное строение». Собственно, одно из строений было не каменным, а мазанковым, но смотрелось оно вполне прилично – двухэтажное, с треугольным фронтоном и высокой кровлей. Второе здание было бревенчатым на полуподвалах и с балюстрадой. Строительство велось под наблюдением графских управляющих, которым хозяин давал письменные указания из дальних мест. Во вновь построенном доме он так и не успел пожить.

Борис Петрович умер 17 февраля 1719 г. в любимой им Москве. Он завещал похоронить себя в Киево-Печерской лавре, рядом с могилой старшего сына Михаила. Однако государь рассудил иначе. Петр повелел хоронить своего фельдмаршала в новой столице.

После смерти графа усадьба на Фонтанке перешла по наследству к его вдове Анне Петровне, а после ее смерти в 1728 г. к их сыну графу Петру Борисовичу. В начале царствования Елизаветы Петровны он построил на месте старого дома каменный одноэтажный дворец на невысоком цокольном этаже по проекту неизвестного архитектора.

В начале 1750-х гг. архитектор С. И. Чевакинский и его крепостной коллега Ф. С. Аргунов надстроили второй этаж. Расположенное в глубине участка здание, построенное в стиле русского барокко, одним фасадом выходило на Фонтанку, а другим – в огромный парк, тянувшийся до Литейной першпективы. Здание дворца состояло из трех частей: центрального корпуса с мезонином и двух флигелей. Во втором этаже размещались парадные апартаменты из двух анфилад – одна вдоль Фонтанки, другая вдоль садового фасада. В северном флигеле находились «Старая зала» (Танцевальный зал), Столовая, Буфетная и Бильярдная с «аглицким» бильярдом красного дерева.

Домовая церковь, освященная во имя небесной покровительницы хозяйки дворца святой великомученицы Варвары, расположилась в южном флигеле. Здесь, среди старинных икон в золотых окладах, украшенных драгоценными камнями, хранился образ Тихвинской иконы Божией Матери, сопровождавший генерал-фельдмаршала Шереметева в походах и сражениях.

Генерал-адъютант Девиер

В июле 1712 г. в Петербурге состоялась свадьба генерал-адъютанта Антона Мануиловича Девиера и Анны Даниловны Меншиковой. Невеста – родная сестра ближайшего друга царя, а жених был выбран государем из ближайшего окружения.

Жених изначально звался Антонио Эмманюэль Де-Виейр, родом он был из семьи евреев-сефардов, приехавшей из Португалии в Голландию в 1673 г. Там Де-Вийеры приняли христианство, там же появился на свет Антонио Эмманюэль 22 февраля 1682 г. Его отец Мануэл Де-Вийер был торговцем, рано умер и не успел обучить сына торговому ремеслу. Поэтому мальчик в отроческом возрасте поступил юнгой на военный корабль.

В 1697 г., во время пребывания государя Петра Алексеевича в составе Великого посольства в Голландии, амстердамские власти устроили для него в заливе Эй учебно-показательное морское сражение под командованием адмирала Схея. Русский царь сначала с большим интересом наблюдал за развивавшимся перед ним действом, затем увлекся, подошел на своей яхте к одному из голландских кораблей, взобрался на его борт и стал подавать команды на голландском языке.

Во время «сражения» Петр Алексеевич обратил внимание на юнгу, который быстро, ловко и очень толково исполнял корабельные работы, «яко обезьяна» лазая по вантам. Все это государю понравилось, и он, по окончании учений, подозвал к себе отрока, похвалил, подарил ему талер и спросил, кто он и откуда. Юнга рассказал о себе и получил от русского царя предложение поступить к нему на службу. Предложение было принято. Уже бывший голландский юнга был зачислен в Великое посольство пажом и отправился с ним в длительное путешествие по Европе.

В конце августа 1698 г. Великое посольство вернулось в Россию, а с ним и царский паж. В российских документах Антонио, сын Мануэла, записали как Антона Мануиловича, а фамилию Де-Виейра записали как Девиер.

Сначала Антон Девиер продолжал служить царским пажом, затем стал царским денщиком и сопровождал государя в военных походах. Не обладая большим умом, он был исполнителен, неутомим, честен, обладал живым, веселым характером. Всем этим он заслужил расположение государя и его семьи, что способствовало росту его карьеры. В июле 1708 г. Девиер стал ротмистром, осенью того же года его повысили в чине до майора, а еще позже – до подполковника. 3 августа 1711 г. он вместе с Павлом Ивановичем Ягужинским получил чин генерал-адъютанта (этот чин учредили специально для них).

Освоившись с обычаями новой родины и войдя в круг людей, приближенных к государю, Девиер решил упрочить свое положение женитьбой на представительнице высшего российского общества. В качестве объекта для достижения поставленной цели он избрал сестру царского любимца Меншикова Анну Даниловну. Он обольстил эту некрасивую и не очень-то молодую по тем временам особу (ей к тому времени уже стукнуло 22 года) и пришел к Меншикову просить руки сестры. Меншиков, не любивший Девиера, был сильно разгневан случившимся. Он не только собственноручно избил новоявленного «жениха», но также приказал своей челяди вышвырнуть его из дворца. Побитый, с расквашенной физиономией и порванной одеждой красавчик Девиер побежал жаловаться государю. Тот принял страдания «влюбленного» близко к сердцу, призвал к себе Меншикова и повелел в течение трех дней обвенчать сестру с Девиером. Меншикову ничего не оставалось, как подчиниться воле государя. Однако он затаил к Девиеру непримиримую ненависть.

Венчание молодых состоялось в установленные государем сроки, а свадьба – лишь после отъезда Меншикова из Петербурга на театр военных действий. Брак оказался удачным. Анна Даниловна родила дочь Екатерину и трех сыновей – Петра, Александра и Антона Антоновичей.

В 1715 г. государь отправил Девиера в Ревель руководить строительством морского порта, а после возвращения его в Петербург назначил первым петербургским генерал-полицмейстером. В этой должности он принял участие в следствии по делу царевича Алексея Петровича и наряду с другими подписал смертный приговор.

Генерал-полицмейстер российской столицы ведал всеми вопросами городского хозяйства. Формально он подчинялся Сенату и генерал-губернатору Меншикову. Зная о личном неприязненном отношении генерал-губернатора к генерал-полицмейстеру, все недовольные Девиером бежали жаловаться к Меншикову, но царь, которому фактически подчинялся генерал-полицмейстер, всегда в этих спорах был на стороне Девиера.

Штат петербургской полиции (в других российских городах полиции в то время еще не было) состоял из десяти офицеров, двадцати унтер-офицеров, 160 «солдат добрых», одного дьяка и десяти подьячих. Дьяк и подьячии обслуживали канцелярские нужды. Форма полиции состояла из кафтана, брюк и картузов василькового цвета с алыми обшлагами, зеленых камзолов, шпаги на лосиной перевязи и ружья с патронной сумкой.

Полиция не только боролась с городским криминалом и обеспечивала покой обывателя, но также занималась благоустройством. Первым распоряжением Девиера было издание правил мощения улиц, где, в частности, говорилось: «Каждому… против своего двора посыпать песком и камнем мостить гладко…» Стали строго наказывать тех, кто сваливал в Неву и другие городские водотоки мусор. За это не только били кнутом, но и особо злостных нарушителей ссылали на каторгу. С 1721 г. в городе стали устанавливать осветительные фонари. Освещение производилось конопляным маслом. Что же касается наказаний за нарушение правил, то здесь испытанными средствами были кнут, кошки, батоги. Запрещалось многое – просить милостыню, петь песни на улицах, играть в азартные игры, пьянствовать и прочее. Полиция вела многофункциональную деятельность, вплоть до организации ассамблей и контроля розничной торговли.

Незадолго до смерти государя Петра Алексеевича, 6 января 1725 г., Девиера произвели в генерал-майоры. Екатерина I, за передачу власти которой после смерти супруга Девиер активно выступал, оценила это и пожаловала ему знаки ордена Александра Невского, графское достоинство и чин генерал-лейтенанта.

Но вот 24 апреля 1727 г. к тяжело больной императрице явился светлейший князь А. Д. Меншиков, которому императрица очень доверяла, и сообщил ей, что есть данные о причастности Девиера к некоему заговору против нее. Возмущенная императрица тут же приказала арестовать Девиера, который во время ареста попытался заколоть Меншикова шпагой.

Начнется следствие, главным аргументом которого стали дыба и плети. Обвиняемый пыток не выдержал и признался во всем, что ему предъявили. Обвинительный приговор по делу Девиера и его сообщников (а таковых тоже нашли) императрица подписала в день своей смерти. В соответствии с ним петербургский генерал-полицмейстер был лишен дворянства и титула, чинов и имений, бит кнутом и отправлен в сибирскую ссылку в Жиганское зимовье, в 800 верстах от Якутска.

Его усадьба на берегу Фонтанки, на территории нынешнего Аничкова дворца, была конфискована и передана под полковой двор лейб-гвардии Преображенского полка.

Девиер провел в Жиганском зимовье 12 лет. В 1739 г. его назначили начальником Охотского порта. Здесь он закончил снаряжение Второй Камчатской экспедиции Беринга, завершил строительство порта и стал основателем Мореходной школы, преобразованной впоследствии в Штурманское училище сибирской флотилии.

Императрица Елизавета по восшествии на престол подписала указ об освобождении Девиера. Ему возвратили графский титул, ряд поместий, пожаловали генерал-аншефом и назначили генерал-губернатором Петербурга. Скончался он 24 июня 1745 г. и был похоронен на Лазаревском кладбище Александро-Невского монастыря.

Дом князь-игуменьи всешутейшего, Всепьянейшего и Сумасброднейшего собора

В 1712 г. на набережной Невы (теперь это южная сторона Шпалерной улицы) был построен один из первых кирпичных жилых домов Петербурга. Дом, как ни странно, сохранился до наших дней, хоть и в сильно перестроенном виде. Он расположен на пересечении Шпалерной улицы с проспектом Чернышевского под номером 37 / 4.

В 1712 г. здесь поселились супруги Голицыны – 54-летний князь Иван Алексеевич и 47-летняя княгиня Настасья Петровна, урожденная Прозоровская. Супругами они стали в 1684 г. и воспитывали двух сыновей – 12-летнего князя Федора Ивановича и 5-летнего князя Алексея Ивановича.

Впрочем, князь Иван Алексеевич в петербургском доме почти не жил. Получив в 1684 г. чин комнатного стольника царя Ивана Алексеевича, он службу почти не нес, а после кончины государя и вовсе оставил ее. Хотя мог бы сделать неплохую карьеру, так как был родным братом воспитателя Петра I Бориса Алексеевича Голицына и известного дипломата Петра Алексеевича Голицына. Но князь Иван Алексеевич был человеком тихим, робким, богомольным и всячески сторонился службы при дворе. Его любимым занятием было строительство храмов в своих подмосковных вотчинах, где он проводил большую часть времени.

Фактической хозяйкой дома на набережной Невы стала княгиня Настасья Петровна. Она принадлежала к семейному клану высшего московского общества – родилась в семье боярина Петра Ивановича Прозоровского и Анны Федоровны, урожденной Ртищевой, и была наследницей большого состояния старшей ветви князей Прозоровских и ближнего боярина Федора Ртищева. Ее отец по назначению государя Алексея Михайловича состоял наставником малолетнего царевича Ивана Алексеевича, а дед по материнской линии, окольничий Федор Ртищев, был любимцем этого царя. Близкие отношения ее семьи с царской еще более укрепились после того, как брат царицы Прасковьи Федоровны, Василий Федорович Салтыков, женился на родной сестре Настасьи Петровны, княжне Аграфене.

На свадьбе Настасьи Петровны с Иваном Алексеевичем Голицыным присутствовала царевна Софья Алексеевна, которая и позже покровительствовала этой чете. Во время конфликта царя Петра Алексеевича со сводной сестрой правительницей Софьей Алексеевной княгиня Настасья Петровна приняла сторону Петра, войдя таким образом в его ближайший круг. Впоследствии она подружилась с его супругой Екатериной Алексеевной и присутствовала на их свадьбе, где удостоилась чести сидеть за столом невесты. Во время путешествий царственной четы княгиня Голицына часто сопровождала их или находилась с ними в переписке. В своих письмах княгиня называла государя «батюшкой», а он ее – «дочерью» или «дочкой-бочкой», вероятно намекая на ее дородность или способность употреблять единовременно большое количество напитков. В случае путешествия государя без супруги Настасья Петровна находилась при ней, письменно извещая его о состоянии его «любезной Катеринушки».

Настасья Петровна проявила себя как активная участница петровских забав, включая деятельность Всешутейшего, Всепьянейшего и Сумасброднейшего собора. Государь и прочие участники его развлечений ценили княгиню за умение хорошо выпить и пошутить с использованием ненормативной лексики. Благодаря этим талантам княгиня Настасья Петровна в декабре 1717 г. сменила Дарью Ржевскую на посту князь-игуменьи Всешутейшего, Всепьянейшего и Сумасброднейшего собора. Дом княгини Голицыной на набережной Невы, построенный частично на средства, выделенные государем Петром Алексеевичем, стали называть домом князь-игуменьи.

Вид этого удивительного по своей архитектуре дома сохранился на изображении Московской части города гравированной Панорамы Петербурга, выполненной А. Ф. Зубовым в 1716 г. Дом был большой, двухэтажный, с высокой многопрофильной кровлей, придававшей ему некоторое сходство с теремом. Три фасадных стены его (повышенная центральная и две боковые) завершались лучковыми фронтонами.

Между тем в 1718 г. над владелицей дома сгустились тучи. В период пребывания княгини при государыне Екатерине Алексеевне в Копенгагене ее срочно вызвали в Москву, как выяснилось, для допроса по делу царевича Алексея Петровича. Здесь ее обвинили в «недонесении слов, сказанных растригою Демидом – и в перенесение слов из дома царского к царевне Марии Алексеевне».

Приговором суда, утвержденным 18 марта 1718 г., она была признана виновной и приговорена к ссылке на прядильный двор. Это наказание царь Петр заменил поркой. 28 марта 1718 г. в Москве при стечении множества людей княгиня Голицына была бита батогами, после чего отправлена к мужу. Но супруг вернул ее в дом отца. Писатель и историк Казимир Валишевский писал: «…княгиня Анастасия Голицына, дочь князя Прозоровского, большой друг Петра, с которой он общался, как с сестрой – пока не велел публично отстегать плетьми на дворе Преображенского приказа. Она обвинялась в сообщничестве с Алексеем, за которым ей было поручено следить и подсматривать. Она вернула себе царскую милость, согласившись занять место г-жи Ржевской». Если учесть, что княгиня Голицына еще до суда была назначена князь-игуменьей Всешутейшего, Всепьянейшего и Сумасброднейшего собора, то «царская милость», заключавшаяся в замене каторжного труда на публичную порку, просто была признанием определенных заслуг княгини на поприще государевых забав.

В 1720 г. скончался отец Настасьи Петровны, князь Петр Иванович Прозоровский, начальник Оружейной палаты и председатель Приказа большой казны, слуга твердый и верный, которого царь Петр уважал за его заслуги, невзирая на отвращение его от нововводимых иностранных обычаев. После смерти отца княгиня Голицына получила в наследство огромное состояние, включая три дома в Петербурге. В 1722 г. она была возвращена к царскому двору и вновь поселилась в своем доме на набережной Невы. В этом же году «скончался в уединении» ее муж.

В 1724 г., во время коронации императрицы Екатерины I, княгиню Голицыну пожаловали первой статс-дамой в России, и она стала носить на груди портрет Петра Великого на голубой Андреевской ленте, украшенный бриллиантами. Камер-юнкер Берхгольц в своем «Дневнике» отметит, что только княгиня Настасья Петровна и княгиня Дарья Михайловна Меншикова пользовались при дворе титулом «светлости». По неизвестной причине княгиня Голицына отсутствовала при погребении Петра Великого.

В 1725 г. она породнилась с императорской семьей, женив, 22 августа, своего старшего сына Федора Ивановича на двоюродной сестре царя Петра I – Марии Львовне Нарышкиной. 22 мая 1727 г., через несколько дней после смерти императрицы Екатерины I, Настасья Петровна была уволена на покой в Москву.

В петербургском доме Голицыных на набережной Невы как минимум до середины XVIII столетия проживали их потомки. Старший сын, князь Федор Иванович Голицын, дослужился до чина генерал-майора. После смерти супруги Марии Львовны, урожденной Нарышкиной, в 1727 г. он женился на Анне Петровне Измайловой. Младший сын, князь Алексей Иванович Голицын, взял в жены княжну Дарью Васильевну Гагарину.

Затем на протяжении веков дом принадлежал различным владельцам и неоднократно перестраивался. Первоначальный облик его исказился, и ничто не напоминало о его первоначальных хозяевах. В конце ХХ столетия петербургские краеведы установили факт принадлежности дома семье Голицыных. Как писал один из них: «Об этом говорило сопоставление точных планов Петербурга, выполнявшихся со времен Анны Иоанновны. Внешний осмотр только укреплял уверенность. Местами из-под облупившейся штукатурки в нижней части стен проглядывала характерная петровская кладка с тонким пережженным кирпичом».

В 2001 г. дом был включен КГИОПом в «Перечень вновь выявленных объектов, представляющих историческую, научную, художественную или иную культурную ценность». В 2009 г. дом реконструировали под офисный особняк, который отличает выгодное местоположение в историческом центре Петербурга.

Дела кирпичные

Создавая новый город и планируя учредить здесь новую столицу Российского государства, Петр I ориентировался на застройку европейских столиц, где в строительстве зданий преобладала каменная кладка. В отличие от деревянных строений, характерных для русских городов того времени, каменные здания имели ряд преимуществ, прежде всего огнестойкость и долговечность. До строительства кирпичного дома Голицыных в 1712 г. в новостроящемся городе уже возвели ряд кирпичных сооружений. Так, первым жилым кирпичным домом в Петербурге считаются палаты адмиралтейского советника Кикина, построенные в 1707 г. В 1710 г. появился дом канцлера Г. И. Головина на Троицкой площади, в 1711 г. построили в кирпиче дом сестры государя Натальи Алексеевны, в 1712 г. Зимний дворец царя Петра. С 1710 г. начал строиться кирпичный дворец А. Д. Меншикова.

Кирпич стал использоваться не только при строительстве жилых и парадных зданий. В день рождения государя Петра Алексее вича 30 мая 1706 г. торжественно заложили первый каменный бастион Петропавловской крепости, обращенный в сторону Троицкой площади. Вместо земляных сооружений стали возводить более прочные бастионы и куртины (стены между бастионами) из кирпича. В 1712 г. началось строительство каменного Петропавловского крепостного собора.

Поскольку инженеры и архитекторы создавали все новые проекты с использованием кирпича, появилась проблема поставки кирпича в Петербург. Сначала ее попытались решить путем приобретения кирпича за границей. Материал завозили морем через Любек, но это оказалось слишком дорого. Тогда в Петербург стали приглашать голландских мастеров, которые должны были наладить производство кирпича на месте. Эксперимент также оказался затратным. Оставалось одно: создавать собственные отечественные кирпичные предприятия поблизости от возводимых объектов, то есть рядом со строящимся городом. По этому поводу в 1704 г. государем издан специальный указ «О заведении новых кирпичных заводов близ Санкт-Петербурга». Судя по названию указа, какие-то кирпичные заводы близ Петербурга уже существовали. Первым петербургским создателем и владельцем кирпичного завода, по утверждению знаменитого петербургского краеведа М. И. Пыляева, стал заводчик Столбенский, организовавший кирпичное производство в селе Рыбацком. Известно также о раннем производстве кирпича в Тосно и Шлиссельбурге.

Для частных кирпичных заводов земля предоставлялась бесплатно, под обязательство производить определенное количества кирпича в год. Кирпич с частных заводов шел только на частное строительство, казенные стройки обеспечивались кирпичом с казенных заводов.

Однако заводов было явно недостаточно. При этом в наличии были исходные материалы – глина, вода, дрова. Имелись и производственные площади. Технология приготовления кирпича была примитивной, но состояла из операций трудоемких. Сначала шла добыча глины. Из нее вручную формовали кирпич-сырец, который затем сушили. Эта операция выполнялась только летом. Обжиг кирпича производился в напольных печах-времянках, которые выкладывались из высушенного кирпича-сырца. Такая технология использовалась до середины XIX столетия.

Для выполнения указа о строительстве в достаточном количестве кирпичных заводов (в основном казенных) в Петербурге и его окрестностях необходимы были денежные средства и специалисты. Денежные средства стали получать за счет целевых налогов, которые выплачивали российские губернии. Специалистов же в соответствии с царским указом стали поставлять те же губернии в виде так называемых переведенцев, то есть мастеров, переводимых на постоянное жительство в Петербург. Переведенцы ехали во вновь строящийся город неохотно, поскольку своим мастерством могли достичь благополучия и у себя на родине. Чтобы у мастеров кирпичного дела появился стимул переехать в новую столицу, государь 20 октября 1714 г. издал указ о запрете каменного строительства во всем государстве, кроме Петербурга. Указ действовал до 1741 г. Это дало положительный результат, производство кирпича в Петербурге достигло 10 млн штук в год. Вместе с производителями кирпича в город хлынули и каменщики, профессионалы, востребованные и в современном строительстве. Искусство кирпичной кладки совсем не изменилось с древних времен. Современные кладочные инструменты и материалы остались такими же, изменился только способ подачи материалов на рабочие места каменщиков.

До царского указа о запрете каменного строительства в других городах России, кроме Петербурга, каменное строительство здесь шло темпами, которые царя не устраивали. Чтобы ускорить их, предпринимались различные меры. Например, было указано всем въезжающим в город в качестве платы отдать привезенный с собой кирпич. Существует версия, что Кирпичный переулок назван так потому, что на этом месте складировался «кирпичный налог» за въезд в город. В целях экономии кирпича толщину стен петербургских зданий старались уменьшить, несмотря на суровый климат.

Указом 1710 г. запрещалось срывать работу кирпичных заводов, в противном случае «без рассмотрения персоны, без всякой пощады будет повешен». Строго следили за качеством кирпича. Одним из самых простых способов проверки качества кирпича – свалить с телеги всю привезенную на стройку партию, и если разбивалось более трех штук, то всю партию браковали. В середине XVIII столетия появился еще один вид контроля качества кирпичного производства: владельцев кирпичных заводов обязали клеймить кирпич, чтобы было легко выявить бракоделов.

Встречались «специалисты», которые, желая угодить государю, строили обычный деревянный дом, наносили на стены тонкий слой глины, который раскрашивали «под кирпич». Без внимательного рассмотрения невозможно было отличить раскрашенный дом от дома кирпичного.

Однако, несмотря на все меры, кирпича в городе не хватало. В 1712 г. кирпичные подрядчики били челом государю, чтоб освободил их от поставок на будущий год, так как они еще не расплатились за два прошлых. Запрет на строительство деревянных домов пришлось отменить. Временно прекратили строительство каменных домов на Адмиралтейской и Московской сторонах (этот запрет не касался набережной Невы). Результатом этого явилось оживление каменного строительства на Васильевском острове.

Каменное строительство было доступно далеко не всем петербургским застройщикам. Поэтому с 1712 г. «недостаточным» жителям Петербурга предписали строить так называемые мазанки – здания с деревянными каркасами, стены которых плелись из прутьев, оштукатуривались глинистым раствором, а затем белились. Для распространения опыта строительства такого рода зданий на Городском острове построили «образцовые мазанки».

Мазанковое строительство просуществовало недолго, ибо здания-мазанки оказались и холодными, и непрочными. Тогда Канцелярия городовых дел, в которой под руководством архитектора Д. Трезини трудился целый штат чертежников, разработала ряд «образцовых», то есть типовых проектов домов с учетом «персональности и пожиточности» застройщиков. Было создано три основных типа домов. Домики «для подлых», то есть не имевших чина и положения, – одноэтажные, с тремя-четырьмя окнами по фасаду, имели две комнаты, кухню и сени. Дома «для зажиточных», тоже одноэтажные, с небольшим мезонином над центральной частью, имели по фасаду 14 окон и входную дверь по центру. Эти дома предписывалось возводить не из круглых бревен, а из брусьев. Затем поверхность стен штукатурилась и расписывалась «под кирпич» или обшивалась тесом. В целях борьбы с пожарами крыши крылись черепицей (которая изготавливалась на кирпичных заводах) или дерном. Печи в домах устанавливались на отдельном фундаменте, и выводились высокие трубы. Дома «для именитых» полагалось строить из кирпича, на подвалах, с высокой крышей «с переломом».

Сделать Петербург городом исключительно каменных домов царю Петру при жизни так и не удалось.

Канцелярия городовых дел

В 1712 г. решением Сената в Петербург «для науки архитектурных и других к городовым строениям приличных дел» было направлено 10 учеников Московской математической школы. Они должны были пройти при Канцелярии городовых дел курс обучения для дальнейшей работы в этом органе управления, занимавшемся вопросами архитектуры и строительства нового города на берегах Невы.

Канцелярия городовых дел, предшественник нынешнего Комитета по градостроительству и архитектуре Администрации Санкт-Петербурга (пл. Ломоносова, 2), учрежденная в 1706 г. для постройки крепости, сначала стала ведать вопросами строительства крепостных сооружений, а затем и прочим городским строительством.

В России к тому времени уже имелся опыт организации крупных строительных работ и существовало специальное учреждение, которое ими занималось, – это Приказ каменных дел, созданный еще при Иване Грозном. В его распоряжении находились «подмастерья каменных дел», «подвязчики», «обжигальщики кирпича», «записные каменщики» и «кирпичники», жившие в разных городах страны и обязанные являться на работы по требованию Приказа. Производство строительных материалов также находилось в ведении Приказа каменных дел, который имел в своем подчинении несколько кирпичных заводов. В 1700 г. Приказ каменных дел ликвидировали. К этому времени в его штате числилось «подмастерьев каменных дел» – 7 человек, «подвязчиков» – 11 человек, квалифицированных каменщиков, проживавших в Москве и находившихся на жалованье, – 40 человек.

Первые три года в истории Санкт-Петербурга специальной организации, которая руководила бы ходом строительства в городе, не было. Этим занимался только комендант Петропавловской крепости полковник Р. В. Брюс, надзиравший за возведением крепости на Заячьем острове, а также за постройкой «двора адмиралтейского». Он организовывал привлечение рабочей силы, заготовку и доставку строительных материалов.

Учрежденная в 1706 г. Канцелярия городовых дел имела в своем распоряжении большую часть «работных людей», ежегодно прибывавших из разных губерний на строительство Петербурга. Она также располагала кадрами мастеровых людей, переселенных в Петербург на постоянное местожительство, распоряжалась всеми денежными средствами, собираемыми государством на строительство новой столицы, ведала производством строительных материалов, заключала договоры с подрядчиками на производство различных работ, заботилась о подготовке кадров мастеровых людей и технического персонала. Архитекторы и мастера Канцелярии руководили важнейшими строительными работами, составляли проекты и сметы новых построек. Здесь надо отметить, что строительством Петербурга занимались и другие организации, например Адмиралтейство, но все же в вопросах городского строительства Канцелярии городовых дел принадлежала ведущая роль.

Во главе Канцелярии городовых дел был поставлен обер-комиссар, или «директор над санкт-петербургскими строениями», Ульян Акимович Синявин (брат известного вице-адмирала Наума Акимовича Синявина), сама же Канцелярия разместилась в одном из двух его домов на Городовом острове, близ Троицкой площади. Этот дом находился на левом берегу Большой Невки. Главным архитектором Канцелярии стал Доменико Трезини. Они хорошо дополняли друг друга. Синявин и Трезини стали главными советниками Петра I по строительным делам. Трезини уважительно называл Синявина «отцом», который был душой всего дела в Канцелярии городовых дел, обладая блестящими организационными способностями. В конце каждого года Ульян Акимович подавал государю перечень объектов со списком необходимых работ. Государь рассматривал эти бумаги и утверждал смету расходов. Помимо Петербурга Канцелярия вела работы в Петергофе, Стрельне, в Дубках, Шлиссельбурге и Кронштадте. Руководство деятельностью Канцелярии осуществлялось царскими и сенатскими указами, предписаниями и распоряжениями.

Канцелярии городовых дел подчинялся батальон солдат численностью более 500 человек, учрежденный в 1709 г. Батальон занимался доставкой припасов, надзором за работными людьми, несением караулов в установленных начальством местах и охраной стоявших рядом складов-магазинов. Он размещался на противоположном берегу Большой Невки, на Выборгской стороне, неподалеку от Сампсониевской церкви, и неофициально назывался «Синявинским». Память об этом батальоне сохранилась в названии Батальонного переулка, находящегося в месте расположения «Синявинского» батальона.

При канцелярии также имелась школа, в которой получали первоначальное образование будущие архитекторы, которым один из архитекторов Канцелярии преподавал черчение, математику, строительное искусство. Здесь же готовили мастеров строительного дела и специалистов «огородной науки».

В 1714 г. Канцелярию городовых дел возглавил князь Алексей Михайлович Черкасский, при котором У. А. Синявин продолжал службу в Канцелярии. Князь, по отзывам современников, был «несмел», «весьма посредственен разумом, ленив, не знающ в делах, одним словом, таскающий, а не носящий свое имя», что не помешало ему впоследствии стать кабинет-министром и канцлером при императрице Анне Иоанновне.

С 1716-го по 1719 г. обязанности главного архитектора Канцелярии городовых дел исполнял французский архитектор Ж. Леблон, которому государь подчинил всех архитекторов, работавших в Петербурге. Он же, в свою очередь, назначил из числа строительных мастеров начальников по видам работ – слесарных, столярных, литейных, камнерезных. Им же были учреждены Школа лепки и художественной резьбы по дубу и Архитектурная школа, а также открыты 19 мастерских по производству разных видов строительных и отделочных работ.

В 1720 г. князя А. М. Черкасского назначили сибирским губернатором, и У. А. Синявин вновь возглавил Канцелярию городовых дел. В этой должности он пробыл до 1735 г.

В том же 1720 г. к Канцелярии причислили Живописную команду художников, украшавших здания и другие объекты. Это были универсальные мастера, которые расписывали триумфальные ворота, изготовляли садовые украшения, знамена, театральные декорации, костюмы, писали иконы и прочее.

В 1720 г. в управленческом штате Канцелярии городовых дел числилось 38 человек. Помимо руководителя Канцелярии, управляли ею еще двое так называемых «судей». Таким образом, управление Канцелярией, то есть рассмотрение всех вопросов и принятие решений по ним, было коллегиальным. Кроме того, в штате Канцелярии находились два дьяка и 24 подьячих, занимавшихся оформлением документов, и 9 комиссаров, курировавших строительство объектов. Каждый комиссар вел несколько объектов, как правило, расположенных недалеко друг от друга. Кроме наблюдения за ходом строительства, комиссары распределяли денежные средства, отпущенные на строительство объектов, обеспечивали работников провиантом, заключали подрядные договоры.

В 1723 г. Канцелярию городовых дел преобразовали в Канцелярию от строений. Общая численность сотрудников составила 2225 человек, в число которых, помимо конторских, вошли также архитекторы, гезели (архитектурные помощники), мастера, подмастерья, ученики, мастеровые люди и прочие работники.

Вскоре Канцелярия переместилась из дома Синявина в каменные палаты покойной царевны Натальи Алексеевны в Литейной части Петербурга. Здесь расположились не только Контора, но и ряд мастерских. Канцелярия под разными названиями существовала до 1797 г., а затем вошла в состав Гоф-интендантской конторы.

Первые планы застройки Петербурга

До 1712 г. Петербург застраивался без определенного плана, стихийно. К этому времени размеры города достигли 12 км^2, а население около 8 тысяч человек. В 1712 г. государь решил упорядочить строительство города на основе регулярных принципов, то есть с соблюдением определенных правил. Главным советником государя в этом вопросе стал архитектор Доменико Трезини, под руководством которого стали создаваться проектные генеральные планы отдельных частей Петербурга. В то время еще не было единого генерального плана города. Эти отдельные генеральные планы можно условно сложить в единый генплан всей территории будущего города.

С 1712 г. государь начал вводить новый принцип застройки Петербурга с помощью указов, в которых говорилось, что улицы должны быть не кривые, а прямые и широкие. Ведь первоначально некоторые петербургские улицы были узкими, шириной 1,5–2 м, как в Париже. Указом же 1712 г. самым узким переулкам назначена ширина в 6 м, а главным улицам – в 15–25 м. При прокладке таких улиц, что называется, «резали по живому», невзирая на существующую застройку. Царскими указами также было введено правило «прямоугольных кварталов». Если же прямоугольность не получалась, то кварталам придавались иные четкие геометрические формы.

Указ 1712 г. предписывал, что дома надо строить на «красной линии», без отступов внутрь участка, «а не посередь своих дворов», «как в старину делали». С этого времени дом, а не забор стал формировать улицу.

К 1715 г. указами были определены размеры ширины фасадной части здания – в пределах от 3 до 15 осей. С этого времени до 1930-х гг. количество осей (т. е. окон и дверей в пределах этажа) на фасадах петербургских домов оставалось нечетным. Окна при этом всегда были вертикальными, а простенки шире самих окон (окна и простенки равной ширины появятся только в начале ХХ в.). Основным правилом русской дореволюционной архитектуры стал принцип, по которому площадь остекления не должна превышать 50 % площади фасадной стены.

В январе 1712 г. был разработан генеральный план застройки острова Котлин (финский Ретусаари), расположенного в 30 км от Петербурга. Длина острова составляет около 12 км, максимальная ширина – менее 3 км. Здесь еще в 1704 г. построили укрепления (форт Кроншлот), включавшие в себя две батареи для перекрытия главного фарватера, ведущего к устью Невы. На генплане показана прямоугольная сеть улиц и каналов, образующих жилые и общественные кварталы. Почти одновременно с появлением генплана появился указ государя о принудительном заселении острова дворянами, состоятельными купцами и ремесленниками, где, в частности, говорилось: «Им жить на Котлине острове по окончании сей войны».

Чтобы быстро исполнить волю государя, не хватало геодезистов и геодезических приборов для разбивочных работ на местности. Поэтому 16 февраля 1712 г. начальнику Школы математико-навигацких наук, расположенной в Москве, Л. Ф. Магницкому из Морского ведомства был направлен приказ о выделении учеников Школы для отправки их в Петербург «к архитектурным делам». Государь же 23 февраля указал Сенату отправить из Москвы геодезиста Юрия Копсана с квадрантом (угломерным инструментом) в Петербург.

Второй генплан 1712 г. разработан на застройку Московской стороны, расположенной на левом берегу Невы, примерно от нынешнего Литейного проспекта до Таврического сада. Эта прямоугольная планировка первого регулярного района Петербурга прослеживается до сих пор в расположении нынешних улиц и проспектов. К ним относятся Шпалерная, Захарьевская, Чайковского и Фурштатская улицы, а также перпендикулярные им проспекты Чернышевского и Литейный и улицы Потемкинская и Таврическая.

Третий генплан разработан в 1714 г., когда работы по реализации первых двух генпланов подошли к своему завершению. Это проект застройки окраинной Выборгской стороны. Однако он не был осуществлен.

Четвертый генеральный план, разработанный Д. Трезини для застройки Васильевского острова, государь утвердил 1 января 1716 г. До этого из значительных объектов здесь находилась только усадьба А. Д. Меншикова с дворцовыми постройками, садом и огородами. Новый проект предусматривал строительство портовых сооружений, здания Двенадцати коллегий, Кунсткамеры и других крупных объектов. Разработчик проекта стремился воплотить идею государя о создании на Васильевском острове центра города.

Проект предусматривал создание длинного канала, пересекающего остров с запада на восток по оси нынешнего Большого проспекта и 62 поперечных каналов-линий, а также нескольких бассейнов для разворота судов. В северной части острова автор проекта обозначил огромный парк и наметил площади. Для защиты острова от вражеского нападения было предусмотрено создание 56 бастионов. Роль торгового и административного центра отвели Стрелке Васильевского острова, где предполагалось создание большой торговой площади.

В 1716 г. в Петербург приехали два маститых европейских архитектора. Один из них – итальянец Бартоломео Карло Растрелли – прибыл зимой со своим сыном, будущим знаменитым зодчим Петербурга Бартоломео Франческо Растрелли, получившим на новой родине имя Варфоломей Варфоломеевич. Другой зодчий – француз Жан-Батист Александр Леблон – приехал летом со своей семьей и подмастерьями. На француза государь возлагал большие надежды и назначил его главным архитектором города. Он пожаловал Леблонучин генерал-архитектора с окладом в 5000 рублей в год (жалованье Трезини не превышало одной тысячи) и подчинил ему других архитекторов, включая Трезини.

Леблон получил указание разработать еще один генеральный план Петербурга. Государь пожелал из двух проектов, Леблона и Трезини, выбрать наилучший или взять из них лучшие решения для разработки третьего проекта.

В феврале 1717 г. Леблон представил свой первый генплан строительства Петербурга. В его основе лежала та же идея государя размещения на Васильевском острове политического и торгового центра города. Он предложил создать территорию города-крепости в форме эллипса, в соответствии с градостроительной традицией французской и итальянской архитектуры. Внутри крепостных стен Леблон предусмотрел каналы-линии, площади, парки, дворцы, храмы и прочие городские объекты жизнедеятельности. За стенами снаружи он предложил поселить «подлый народ», а также разместить огороды и кладбища.

Леблон предполагал ансамблевый принцип строительства, разделив зоны жилой и общественной застройки. В центре он отвел места для элитной застройки, разработал набор объектов для создания центральной городской площади – ратушу или здание Сената, обелиски, памятники. Леблон также ввел правило брандмауэров, то есть застройку парадных улиц домами, стоящими вплотную друг к другу, без промежутков для въездов.

Однако, чтобы по этому генплану строить город, окруженный крепостными валами с бастионами, пришлось бы снести значительную часть уже возведенных зданий, обратно засыпать и перепланировать многие каналы. Поэтому проект Леблона не утвердили и продолжили застраивать его по проекту Трезини. Тем не менее при этом был использован ряд идей Леблона, в частности формирование пяти административных частей – Санкт-Петербургского острова, Адмиралтейского острова, Васильевского острова, Московской стороны и Выборгской стороны.

После кончины государя Петра Алексеевича в январе 1725 г. застройке Васильевского острова стали уделять все меньше внимания, и общегородской центр начал складываться на Адмиралтейской стороне.

Кронштадт

13 февраля 1712 г. капитаны четырех кораблей, находившихся в Петербурге, получили письменный указ государя, где, в частности, говорилось: «Понеже мы ныне отъезжаем отсель, того ради долженствует ваше радение учинить и на мели стоящие корабли переволочь, не отговариваясь малою водою…» То есть капитаны обязывались построенные на Адмиралтейских верфях в Петербурге корабли перегнать в бухту на острове Котлин. Проблемой Петербурга было то, что полноводная Нева с достаточно глубоким фарватером в пределах города при впадении в Финский залив была мелководной. Поэтому большие корабли со значительной осадкой могли пройти из Петербурга к острову Котлину только с помощью специальных плоскодонных судов, называвшихся камелами. Таким образом, построенные в Петербурге корабли переправлялись к Котлину, а там уже довооружались и комплектовались такелажем. Подобная проблема существовала и для больших торговых судов. Они разгружались на острове Котлин, а оттуда товар доставляли в Петербург на мелких судах. Для стоянки военно-морских судов на острове Котлин в ноябре 1709 г. начали строить бухту, а в 1712 г. указано строить также бухту купеческую для крупных торговых судов.

Остров, который финны называли Ретусаари, а шведы Рейтшер, русские люди переименовали в остров Котлин, от слова «котел». Существует легенда, согласно которой шведы при высадке на остров русских поспешно бежали, оставив на костре котелок. Этот легендарный котелок и изобразили впоследствии на гербе Кронштадта.

Остров стал осваиваться русскими с первых лет строительства Петербурга. В 1703 г. на отмели в южной части острова заложили форт и дали ему голландское название Кроншлот, то есть Коронный замок. 7 мая 1704 г. форт освятили, и над ним взвился российский флаг. Эта дата считается днем рождения Кронштадта. Коменданту крепости Тимофею Трейдену государь дал наказ: «Содержать сию цитадель с Божиею помощью аще случится хотя до последнего человека и когда неприятель захочет пробиться мимо оной, тогда стрелять, когда подойдет ближе, и не спешить стрельбою…» Форт Кроншлот перекрыл главный фарватер, ведущий в устье Невы. За все время существования форта мимо него не прошел ни один вражеский корабль.

Строительство оборонительных сооружений на этом не закончилось. К 1706 г. на острове Котлин появилось еще пять артиллерийских батарей. В западной части острова построили три батареи – Александровскую (святого Александра Невского), Толбухина и Островского, а на южной стороне, напротив форта Кроншлот, две – Ивановскую (святого Яна) и Лесную (Петровскую). В 1712 г. в крепости на острове Котлин находились 231 пушка и три мортиры. Комендант острова – бригадир Василий Иванович Порошин, которому подчинялись полковники Федот Семенович Толбухин (Толбугин) и Григорий Григорьевич Островский (Астровский). Численность гарнизона острова составляла 2500 человек.

С размещением на острове людей здесь стали строить казармы для солдат, домики армейских и флотских начальников, различные хозяйственные объекты. Все постройки, включая домик государя, не сохранившийся до нашего времени, были деревянными. Постройки находились преимущественно на берегу моря. К 1710 г. возведено около 80 жилых домов.

16 января 1712 г. государь повелел Сенату «объявить шляхетским тысячи домам, купетским лучшим пятистам, средним пяти же стам, рукомесленным всяких дел тысячи домам (из которых половина те, которые заводы имеют, яко кожевенники и проч.), что им жить на Котлине острове по окончании сей войны, и даны им будут дворы готовые за их деньги, а шляхетству дворы и земли под деревни (последние без денег), и кой час будет, даст Бог, мир, тотчас будут переведены и для того сказывают заранее, чтобы никто неведением не отговаривался и для того кто хочет, чтоб на первой приезд в Петербурхе строили себе некоторое строенье, сей выбор людей надлежит без поманки выбрать под потерянием живота, чести и пожитков, кто недостойных в сей перевод напишет». В августе того же года Сенат составил список 1212 именитых дворян и бояр, которые должны поселиться на острове Котлин по окончании войны. Государь решил основное население Петербурга разместить на Котлине, а на берегах Невы оставить работающих на предприятиях, войска гарнизона и гвардейские полки.

Для претворения в жизнь плана застройки острова ввели особые налоги «на строительство домов на Котлине», а также налог на содержание определенных к строительству мастеровых. Также на острове построили кирпичный завод. Руководить заводом поставили князя Юрия Щербатова.

23 января 1712 г. государь подписал указ Сенату «о высылке из всех губерний работных людей для строительства укреплений и жилья на острове Котлине».

В 1713 г. в Петербург приехал специально приглашенный для ведения работ на Котлине немецкий архитектор Андреас Шлютер. К сожалению, его творческий путь здесь был очень короток, в следующем, 1714 г. он скончался от тифа и был похоронен на иноверческом кладбище при Сампсониевском соборе (могила не сохранилась). Главной работой Шлютера в Петербурге стал проект города-порта на острове Котлин. Согласно этому проекту, по главной оси должен был проходить канал, над которым планировалось возвести маяк высотой, в два раза превышавшей Петропавловский собор. Кроме того, Шлютер разработал проекты каменных типовых секционных домов, получивших название «губернских», поскольку финансирование их строительства велось за счет российских губерний.

Эти трехэтажные здания возводились в несколько рядов в глубь острова под руководством сенатора М. М. Самарина, при наблюдении архитекторов И. Браунштейна и Х. Конрада. Таких зданий, построенных из-за экономии кирпича вплотную друг к другу, было возведено 70, и 47 из них дожили (в несколько измененном виде) до наших дней. Губернские дома предназначались для заселения прежде всего ближайшими сподвижниками государя – адмирала Крюйса, князя Ромодановского, канцлера Головкина, вице-адмирала Гордона, генерал-адъютанта Апраксина, генерал-прокурора Ягужинского и прочих. Также дома заселялись офицерами, купцами и знатными мастерами разных ремесел.

Продолжалось строительство крепостных сооружений. В 1715 г. приступили к возведению крепости «Новый Кроншлот» под руководством капитана Эдварда Лейна. Государь внимательно следил за ходом строительства на острове. В 1715 г. он побывал здесь 14 раз. Форт «Новый Кроншлот» окончательно построили только в 1724 г. В 1721 г. начали строить форт «Цитадель» против Ивановской батареи, с целью защитить построенные гавани и усилить защиту фарватера.

В 1717 г. на острове был основан морской госпиталь. В январе 1733 г. при нем открыли госпитальную лекарскую школу – первое военно-морское медицинское учебное заведение страны. В 1719 г. в основном окончили строительство гаваней и начали строительство канала и дока. К 1723 г. остров Котлин имел на вооружении 358 пушек, 11 гаубиц и 19 мортир. Его гарнизон составил 2700 человек. По своей мощи остров Котлин превосходил все русские крепости.

В 1723 г. на острове заложили центральную крепость. Это мероприятие государь провел весьма торжественно. 3 октября к острову подошла большая флотилия с вельможами, иностранными послами, полководцами, флотоводцами и их дамами. Вся эта пестрая компания высадилась в котлинской гавани, чтобы принять участие в торжестве по случаю закладки крепости. Однако проливной дождь и сильный ветер помешали провести церемонию. Тогда последовала команда государя укрыться от ненастья и переждать его. Ждать пришлось три дня. Наконец 7 октября дождь с ветром поутихли и «во втором часу пополудни» состоялась закладка крепости, «которая заключала бы в себя весь город и все портовые сооружения, и служила бы делу обороны со всех сторон». Крепость во время молебна назвали Кронштадт, что означает «Коронный город». После молебна «наперед сам Его Величество изволил положить три дернины, потом Ее Величество Государыня Императрица изволила положить три дернины, после того прочие все по одной дернине…».

Попова мыза

Наиболее быстрым и безопасным путем из Петербурга на остров Котлин был сухопутный путь по южному берегу Финского залива до Поповой мызы, расположенной в 29 км от Петербурга, а оттуда на плавсредстве коротким путем до острова. Название «Попова мыза» появилось оттого, что здесь находился двор капеллана лютеранской церкви прихода Тюрис (нынешнее Мартышкино). Поблизости на берегу построили пристань, светлицы для государя («хоромецы»), небольшую деревянную Благовещенскую церковь, ряд других построек и разбили небольшой сад. В 1708 г. государь повелел интенданту флота А. В. Кикину «маленький погребок сделать у тех хоромец в Поповой мызе… и везде по погребам пива наварить». В 1710 г. государь повелел «у Поповой мызы на гавани сделать хоромцы против приложенного чертежа». Таким образом, здесь появился еще один путевой деревянный царский дворец.

У этой местности появилось еще одно название – Петергоф, то есть, в переводе с немецкого языка, Петров двор. Это название впервые зафиксировано в «Походном журнале Петра I» записью от 13 сентября 1705 г.

В 1712 г. государь получил заказанную во Франции «модель саду версальскому». При осмотре модели у государя возникло желание создать нечто подобное в строящемся Петербурге. Чтобы создать сад, подобный версальскому, необходимо было прежде всего иметь деревья определенных сортов. И государь 25 апреля 1712 г. написал дипломату князю Б. И. Куракину в Гаагу: «Господин подполковник. Понеже в Галандии около Гарлема есть липовые деревья от семен (а не из диких) в песочных местах, которые не продают, а отвозят в Штокхольм и протчия нордские места, и о таких потрудитесь, дабы достать тысячи две, толщиною в 6 дуймов вкруг, или в 3 дуйма в диаметр и чтоб от корени отсечены были вверх 10 футов. И, посадя с коренем на корабль в песок, которой для баласту кладется, и прислать в Петерсбург тою же осенью, а лучше сам осведомся, когда лутче. И для того надобно у Статов исходатайствовать пас тому шипору, которой на карабле с теми деревьями поедет, чтобы свободно оной от неприятеля мог доехать до Санкт-Петерсбурга. Буде же в Санкт-Петерсбург привесть невозможно, то хотя б в Ревель, по самой нужде».

В том же году из Амстердама в Петербург доставили 1300 лип. Помимо лип на берега Невы прибывали каштаны, буки, вязы, кедры, грабы, лиственницы. Дубы пересаживали из окрестных лесов. Для пересадки деревьев нужны были специалисты, поэтому в том же 1712 г. государь писал генерал-фельдцейхмейстеру Я. В. Брюсу, который разъезжал по германским княжествам для вербовки разного рода специалистов: «…Також постарайтесь, дабы нанять огородника, который в Потсдаме и в других королевских огородах пересаживает большие деревья, которому имя Мартын Гендер».

Одновременно с этими распоряжениями государь повелел выслать работных людей из архиерейских и монастырских вотчин в Попову мызу на разбивку сада и другие работы. Таким образом, в 1712 г. в Петергофе началось активное строительство дворцового комплекса. Работами руководила Контора Петергофского строения во главе с комиссаром унтер-офицером лейб-гвардии Преображенского полка С. Павловым. Общее руководство было возложено на У. А. Синявина – помощника директора городовых дел, а архитектурный надзор на первом этапе работ предположительно осуществлял архитектор Фонтана, возводивший дворец в Ораниенбауме.

За два первых года строительства повысили уровень земли на территориях будущих Нижнего парка и Верхнего сада. В этот же период заложили основу их планировки: прорыли Большой канал и «канальцы», отводившие в залив почвенные воды, для защиты от наводнений построили со стороны моря земляной вал, укрепили массивными откосами из валунов и булыжников мыс. Одновременно подвезли плодородную землю и начали посадку деревьев на аллеях.

Основание Петергофу как парадной резиденции было положено в 1714 г. В «Походном журнале Петра I» за этот год отмечено, что 17 мая он заложил в Петергофе «палатки» (ныне дворец Монплезир, что по-французски значит «мое удовольствие»). В том же году заложили Верхние палаты, затем Большой грот с каскадами и ряд других сооружений Нижнего парка. Ведущим архитектором Петергофа определили Иоганна Фридриха Браунштейна – ученика немецкого зодчего и скульптора А. Шлютера. Шведский король Карл XII, узнав о большом строительстве на берегах Невы и Финского залива, сказал: «Пускай сосед Петр строит города, которые будут взяты шведами».

В середине сентября 1716 г., через месяц после приезда в Россию, в Петергоф впервые прибыл архитектор Леблон. С его именем связан второй этап начального формирования петергофского ансамбля. Оценив уже сложившуюся в основных чертах композицию, Леблон переработал проект, придав фасадам и интерьерам царского дворца большую парадность. Кроме того, он укрепил изготовленные фундаменты и проложил параллельно им подземную дренажную галерею из кирпича. Два леблоновских интерьера сохранялись во дворце до прихода туда немцев в 1941 г. – Дубовая лестница и Кабинет Петра Великого, декорированный дубовыми резными панно по эскизам Н. Пино.

По проекту Леблона приехавшие с ним европейские мастера выполнили внутреннее убранство Монплезира. С его именем также связано расширение Монплезирной аллеи, увеличение размеров и изменение очертания ковша Большого канала, строительство пятиарочного грота и средних уступов на Большом каскаде.

Леблон скончался в 1719 г. К тому времени на строительстве Верхних палат были возведены стены и устроена высокая кровля. Двухэтажное здание имело два ризалита и центральную часть, выделенную фронтоном. Выполнение работ в палатах по чертежам Леблона поручили И. Ф. Браунштейну, общее руководство петергофским строительством – архитектору Н. Микетти. В период с 1719-го по 1723 г. он завершил сооружение и декор Большого каскада, а также создал проекты фонтанов и каскадов, трельяжных беседок и оград. Большинство фонтанов сохранилось до нашего времени.

После пожара 1721 г. Верхние палаты восстанавливали по проекту Н. Микетти, расширившего здание пристройкой симметричных флигелей, соединенных с главным корпусом галереями.

Летом 1723 г. Микетти попросил у государя 3000 рублей на покупку мраморной скульптуры для Стрельнинского дворца и уехал в Италию, захватив с собой чертежи недостроенного дворца. Больше его в России не видели.

Между тем архитектор И. Ф. Браунштейн не только продолжил строительство различных объектов, но и сам создал проекты дворца Марли и павильона Эрмитаж по мысли государя. Впрочем, заслуги Браунштейна были дискредитированы его интригами и корыстолюбием. В 1725 г. его отстранили от работы в Петергофе, а в начале 1728 г. вообще исключили из русской службы, и он уехал на родину.

В августе 1720 г. государь лично обследовал родники в Ропше и принял решение об устройстве в Петергофе самотечного водовода.

В 1721 г. водовод для снабжения фонтанов Петергофа построили по проекту инженера-гидравлика Василия Туволкова. На его 40-километровой трассе расположились 18 прудов-хранилищ, занимающих площадь почти 100 га и вмещающих более 1,3 млн кубических метров воды. На сооружении водовода были заняты около 4000 человек.

Фонтаны Петергофа, водометы которых действуют по принципу сообщающихся сосудов, начали работать с 9 августа 1721 г., но это был только пробный пуск. После этого продолжилась наладка, во время которой государь запретил кому-либо приезд в Петергоф без его позволения. Таким образом он готовил сюрприз к 15 августа 1723 г., когда произошло торжественное открытие петергофских фонтанов. Спустя 12 лет посетители Петергофа впервые увидели самый знаменитый петергофский фонтан «Самсон», который установили в честь 25-летия Полтавской победы.

В 1724 г. закончились работы по возведению Верхних палат, которые получили окончательную декоративную отделку, в том числе Центральный зал с французскими шпалерами и картинами. В 1749-1751 гг. Верхние палаты полностью перестроил В. В. Растрелли, они получили название Большого Петергофского дворца.

Гостиный двор и Биржа

В мае 1712 г. на Троицкой площади началось строительство мазанкового Гостиного двора. Эта площадь, располагавшаяся на Березовом (Городовом, Санкт-Петербургском) острове, являлась центральной площадью Петербурга и располагалась напротив парадного входа в Петропавловскую крепость. Место ее расположения под защитой крепости в условиях войны было идеальным с точки зрения безопасности. Название площадь получила по возведенному здесь в 1703–1710 гг. храму, освященному во имя Святые и Живоначальные Троицы, именовавшимся просто Троицким собором, или собором Святой Троицы. Были у этой площади и другие названия – Большая (на плане 1717 г.) и Петровская (встречалось в справочнике 1836 г.), но они не закрепились в городской топонимике.

Первый историк Петербурга А. И. Богданов писал: «…сперва за Гостиный двор почитались просто ряды, в которых продавались товары всякие смешанные» прямо под открытым небом. Здесь же, внутри Гостиного двора, неподалеку от Троицкой пристани, с 1704 г. собирался «первоначальный сход купечества для коммерческих сделок» – это первая в России биржа.

В 1705 г. в северной части Троицкой площади построили одноэтажный деревянный Гостиный двор в плане в виде четырехугольника. Рядом разместился продовольственный рынок, названный жителями Обжорным. Сюда приходили не только для покупки продуктов, но и чтобы узнать городские новости. Вообще на площади было интересно. Здесь можно было увидеть корабли, стоявшие на Неве, послушать оглашавшиеся указы, регламентирующие городскую жизнь, или поглазеть на казни преступников.

С постройкой нового Гостиного двора, состоявшего из нескольких сот грубо сколоченных деревянных лавок, было сооружено особое одноэтажное здание с большим внутренним двором и единственными воротами. В этом здании по распоряжению государя установили время с 11 до 13 часов для ежедневного собрания купцов, которым предписывалось обязательно присутствовать на этих собраниях и даже повелевалось их «приневоливать ходить на биржу».

28 июня 1710 г. деревянные Гостиный двор, здание Биржи и Обжорный рынок, подожженные злоумышленниками, сгорели дотла. Огонь даже перекинулся на стоявшие у причала суда. Слава богу, что товары купцы держали в казематах крепости. Тем не менее ущерб был значительным. Злоумышленников нашли и повесили прямо на пепелище. Остатки продовольственного Обжорного рынка перенесли на северо-запад, за Кронверк Петропавловской крепости, где он существует до настоящего времени под названием Сытный рынок.

Новое, мазанковое здание Гостиного двора строили силами пленных шведов на месте сгоревшего деревянного. В 1713 г. здесь появилось двухэтажное строение с галереей и черепичной кровлей. Оно получило название Нового Гостиного двора. Через его внутреннюю территорию проходил канал, по которому завозился товар. На территории Гостиного двора находились Биржа, Таможня, Аукционная камера и Ратуша. На первом этаже Гостиного двора разместились лавки. В январе 1714 г. здесь открылась первая в городе книжная лавка, единственная до 1760 г. Второй этаж здания использовали для хранения товаров. Среди владельцев лавок были не только русские купцы, но и иностранцы. Поскольку здание Нового Гостиного двора принадлежало Казне, его охрану обеспечивали солдаты гарнизонных полков.

В связи с тем что Биржа находилась в составе комплекса зданий Нового Гостиного двора, у него появится также ряд названий, связанных с этим, – Биржевой Гостиный двор, Гостиный двор при Бирже или просто Биржевой двор.

Между тем в 1724 г. по распоряжению государя архитектор Доменико Трезини построил напротив Нового Гостиного двора отдельно стоящее деревянное здание Биржи, которая к тому времени уже публиковала ведомости с ценами на товары в крупных торговых центрах России и за ее пределами.

В 1720-х гг. государь решил сместить административный центр города ближе к морю, на Васильевский остров. В связи с этим поступило распоряжение перенести туда порт со всеми портовыми сооружениями, в том числе и «собранием для торговли и купечества», то есть Таможней. Портовую пристань разместили в северо-западной части Васильевского острова, на берегу Малой Невы. Против пристани в 1722 г. начали строить каменный Гостиный двор по проекту архитектора Доменико Трезини. Строительство его окончили только в 1736 г. и назвали Портовый Гостиный двор – склад экспортных товаров. Здесь не было розничных лавок, так как торговля в нем носила оптовый характер. Это сооружение с обширными складскими помещениями, занимающее целый квартал. Помимо наименования «Портовый Гостиный двор» это сооружение называлось Кладовым Гостиным двором и Мытным двором. Кроме складов здесь же разместили две таможни – Главную таможню при Санкт-Петербургском порте и Внутреннюю таможню.

В начале 1910-х гг. это громоздкое здание разобрали, а освободившуюся территорию застроили. Сохранилась небольшая часть сооружения (ныне дом 1 по Тифлисской улице, где размещается библиотечный фонд Библиотеки Академии наук).

В 1731 г. Биржа переместилась с Троицкой площади на территорию нового Санкт-Петербургского порта. Один из иностранных гостей Петербурга, шотландец Джон Кук, так описывал ее: «Биржа – не что иное, как очень большой деревянный помост, половина его построена на том рукаве Невы, который омывает восточный берег острова. Помост примерно 300 шагов в длину и соразмерно в ширину. Рядом с биржей стоит в высшей степени величественный склад для хранения товаров. Он построен квадратом из кирпича и имеет только одни ворота, или вход. Здесь денно и нощно несет караул сотня солдат, дабы купеческим товарам не был причинен никакой ущерб. Купец может иметь (здесь. – Б. А.) очень просторное помещение, платя 10 шиллингов в месяц. У ближайшей к реке стороны помоста на протяжении летнего сезона красиво стоят в ряд малые грузовые суда, обеспечивающие большое удобство в ведении дел». В целях противопожарной безопасности Сенат издал указы от 14 мая 1735 г. и 9 августа 1739 г., где, в частности, сказано «отвести вдаль» от Гостиного двора и от Биржи «все трактиры и вольные дома».

С января 1721 г. Биржа работала по документу, утвержденному государем и названному «Регламент, или Устав Главного магистрата», где в разделе «О биржах или схожих местах» говорилось: «Такожде надлежит в больших приморских и прочих купеческих знатных городах со временем же в удобных местах недалеко от ратуши, по примеру иностранных купеческих городов построить биржи, в которых бы сходились торговые граждане для своих торгов и постановления векселей». Там же приводились нормы по упорядочению биржевой торговли, а также устанавливались права и обязанности участников торгов. По этому «Регламенту» российские купцы торговали более 150 лет.

Первое каменное здание Биржи построили в 1745 г. Оно оказалось недостаточно комфортным. Купцы жаловались, «что во время дождя, а особенно же в осеннее и зимнее время, во вьюжные и ненастные дни, на бирже для торговых их дел быть им, купцам, никак не возможно…». Здание в 1759 г. перестроили, но в Комиссию о коммерции поступила «Записка о разных неудобствах и недостатках по здешней торговле требующих мероприятий», где было отмечено: «Торги здешнего государства множатся… а… биржа так тесна, что в хороший торговый день купечество никак не может в ней измещаться». В «Записке» предлагалось «построить вновь биржу приличную и сходную с знатностью города и порта его».

Только в 1783 г. Дж. Кваренги приступил к строительству нового здания Биржи, которое закончилось в 1803 г. Здание же Биржи Тома де Томона было построено только в 1816 г., при праправнуке Петра Великого.

Корабль из Кенигсберга

Из «Походного журнала Петра I» явствует, что 29 апреля 1712 г. к Кроншлоту прибыл один корабль с товарами из прусского города Кенигсберга. Казалось бы: что здесь выдающегося и почему этот факт отражен в царском документе? Дело в том, что корабли с товарами из Европы приходили в Петербург в то время крайне редко. За период с 1703-го по 1712 г. их количество можно было пересчитать по пальцам, не считая 12 судов, которые вошли в Неву в 1703 г. за лесом, заготовленным еще шведами.

После взятия 1 мая 1703 г. шведской крепости Ниеншанц на Неве газета «Ведомости» объявила, «чтобы впредь все товары, которые к Риге, к Нарве и к Шанцу приходили, тамо (в Санкт-Петербурге. – Б. А.) пристанище имели, такоже бы персидские и китайские товары туда же приходили». Правда, ждать новоявленным петербуржцам персидских и китайских товаров пришлось долго.

Первый европейский купеческий корабль «Дева Анна», под голландским флагом, прибыл в Петербург в ноябре 1703 г. Приведший его шкипер Ян Хиллебрантс (Гилбрант, Гилебрант), как и члены его команды, «Ведомостей» не читали. Скорее всего, они прочитали «Амстердамскую газету» от 5 июля (н. ст.) 1703 г., где говорилось, что «московиты заложили около Нюеншанца со стороны моря новую крепость, при которой работают 10 000 человек». После этого они просто привезли вино и соль, чтобы выяснить условия торговли, и приятно удивились. Шкипер был принят в доме генерал-губернатора Ингерманландии А. Д. Меншикова. Здесь во время застолья он получил «за приход» в подарок от государя 500 золотых, а каждый из членов команды по 300 талеров (ефимков). После этого шкиперу заявили, что тот, кто приведет в Петербург второй корабль с товарами, получит 300 золотых, а кто третий – 150 золотых. Все товары, привезенные голландцами, продали по хорошей цене, и они, довольные, отправились в обратный путь, в Амстердам, куда благополучно прибыли 25 декабря 1703 г. По дороге домой шкипер Хиллебрантс зашел с судном в портовый город Данциг (Гданьск), где поместил в местной прессе известие о своем удачном вояже на берега Невы.

9 июля 1704 г. к Кроншлоту у Котлина, а затем на следующий день в Петербург прибыло английское торговое судно. На его борту находился экипаж в составе 9 человек, две небольшие пушки и груз с недорогим сукном, табаком, пивом, сыром и оливками. В обратный путь судно загрузилось смолой, присланной в Петербург с Олонецкой верфи. При возвращении на родину судно подверглось нападению и было захвачено.

Этот факт заставил задуматься европейских купцов над вопросом: стоит ли так рисковать, посещая новый порт на Неве? И, несмотря на то что русский государь и по дипломатическим каналам, и в личных беседах с послами и другими компетентными лицами предлагал торговым людям из Европы везти товары в Петербург, обещая даже отмену пошлины и другие торговые льготы, европейские купцы активизировать торговлю с Россией через Петербургский порт не спешили. Следующее торговое судно из Европы пришло в Петербург только 2 сентября 1710 г. Как отметил один из иностранцев, некий Геркенс, находившийся в то время в Петербурге: «Осенью 1710 года, туда (в Петербург. – Б. А.) отважился зайти один-единственный корабль – английский из Лондона; он тотчас же разгрузился и отправился в Англию». Этот корабль, принадлежавший английскому купцу А. Стейлсу и построенный «по имянному царского величества указу» в 1709 г. в селении Вавчуга, что на берегу реки Северной Двины, в 13 верстах от Холмогор, «ходил куды указанно». Из Петербурга он взял курс на Туманный Альбион, но туда так и не прибыл. На сей раз шведы были ни при чем – корабль попал в шторм, его «волею Божию разбило и кинуло на берег датской земли».

К 1711 г. шведская морская блокада Петербурга ослабла, и 21 апреля 1711 г. в Петербургский порт прибыл голландский галиот. Его привел уже хорошо известный в Петербурге шкипер Ян Хиллебрантс, побывавший здесь в 1703 г. Он сумел установить непосредственные контакты с русским государем и А. Д. Меншиковым. В 1721 г. Хиллебрантс скончался в Петербурге, так и не успев получить обещанный ему государем корабль.

Основных причин, по которым государь усиленно приглашал европейцев со своими товарами в Петербургский порт, было две. Первая заключалась в том, что государь хотел сделать этот порт главным портом России. Торговля через Архангельск хоть и была отлажена за многолетний период своего существования, но имела ряд недостатков, прежде всего удаленность и длительность замерзания акватории порта. Такие же порты на Балтике, как Рига или Нарва, не были прочно закреплены за Россией и не имели достаточных мощностей, а также требовали серьезного финансового обеспечения.

Вторая причина – желание государя быстрее получать из Европы «столовые припасы», заказанные для него, поскольку русский царь предпочитал привозные продукты и вина, а также «другие дворовые надобности». Это желание государя было столь настоятельным, что осенью 1712 г. он пытался договориться со шведским правительством о разрешении пропуска в Петербург хотя бы одного в год торгового корабля из Голландии с товарами, необходимыми лично государю и его двору. Для переговоров государь решил привлечь первого шведского министра и тайного советника короля Карла XII графа Карла Пиппера и шведского генерал-фельдмаршала и тайного советника графа Карла-Густава Реншильда. Этих шведских графов русские войска взяли в плен под Полтавой, и они находились в России.

Переговоры поручили Сенату, который получил по этому поводу указ государя от 28 октября 1712 г., написанный в Карлсбаде (Карловых Варах), где он в то время проходил курс лечения.

Впрочем, вскоре все изменилось. Летом 1713 г. русская армия и флот заняли южную часть Финляндии с городами Гельсингфорс (Хельсинки) и Або (Турку). Русский флот подошел к Ревелю (Таллину). Уже к концу мая в Петербург пришел голландский торговый корабль «с питьем и со всякими овощами». 25 июля бросили якоря в котлине три английских и три голландских торговых судна, а 27 июля два голландских торговых корабля встали напротив Летнего дворца государя. В тот же день обрадованный царь написал А. Д. Меншикову: «Третьего дня пришли сюда шесть кораблей торговых голландских и аглинских, из которых галиот и гукор ко мне причалились, то есть к самым моим палатам… чего я отроду не видал, чтоб у двора моего такия суда были. Боже, дай милость свою».

На следующий день, как повествует «Походный журнал Петра I» за июль 1713 г., «Господин контр-адмирал (государь. – Б. А.) пошел из Питербурха на большом буере и дошел до торгового галанского корабля, который за вехами стоял… тут изволил кушать, а при приезде господина контр-адмирала на том корабле и как за обедом, пили про здоровье и стреляли из пушек».

С 1713 г. Петербургский порт начал развиваться на регулярной основе, поскольку шведская морская блокада новой столицы России пошла на убыль, а затем и вовсе прекратилась. В 1714 г. в порт пришло уже 16 европейских торговых судов, а до конца Северной войны Петербург посещало в среднем по 54 купеческих корабля из стран Европы. Окончание войны в 1721 г. полностью обезопасило пути коммерческих судов на Балтийском море, ведущие в Петербург. В 1722 г. сюда пришло уже 120 европейских торговых судов, а в 1723 г. – 383.

Петербургский порт стал также развиваться как исходный пункт морской торговли России с зарубежными странами с использованием собственных судов. 6 сентября 1717 г. от Котлина отошел линейный корабль «Армонт» и взял курс на Венецию. На борт судна погрузили как казенные, так и купеческие товары: канаты, воск, юфть, прутовое железо и жидкую смолу. По прибытии в порт назначения все товары продали «с добрым барышом». Обратно к Котлину корабль прибыл 17 мая 1719 г.

Первый частный коммерческий корабль, принадлежавший ладожскому купцу П. И. Барсукову, вышел из Петербургского порта в Копенгаген в 1718 г. В последующие годы морская торговля на собственных судах российских купцов активно росла. На первом этапе в ней участвовали петербургские, ладожские и ярославские купцы, а затем к ним присоединились купцы из других российских регионов.

Прошло сравнительно немного времени, и Петербургский порт стал крупнейшим в России, обогнав по количеству товарооборота и Архангельск, и Ригу, и Нарву.

Пушечный литейный двор

В условиях Северной войны Петербургу в первую очередь требовалось производство вооружения. В связи с этим в 1711 г. на левом берегу Невы (на месте современного въезда на Литейный мост) началось строительство Пушечного литейного двора. Это достаточно высокое место, не подверженное наводнениям, было выкуплено казной у стольника Бутурлина за 150 рублей. Вначале подготовили площадку под строительство производственных мощностей будущего промышленного предприятия и проложили просеку до Большой Першпективной дороги (ныне Невский проспект), которая впоследствии получила современное название – Литейный проспект.

В 1712 г. строительством Пушечного литейного двора руководил подполковник Вилим Иванович Геннин. При нем построили бревенчатый Литейный амбар со шпилем. Здесь находились литейные печи, сушильня, формовочная мастерская, отделение для калибровки снарядов. Помимо этого, рядом с Литейным амбаром начали строить чертежную, кузницу с горном, мастерскую для изготовления лафетов и ящиков, слесарную, токарную, паяльную и другие мастерские. В это же время началось строительство слобод для рабочих. 13 сентября 1712 г. государь писал Сенату: «Ежели еще с Москвы не посланы в Питербурх мастеры, которые льют пушки, то ныне отправьте их немедленно».

Подполковник Геннин, будучи прекрасным инженером и организатором производства, практически за один год создал в Петербурге производство артиллерийских орудий. Уже 15 января 1713 г. Литейный цех начал работать, и вскоре были отлиты первые медные пушки. В сентябре 1713 г. Геннина назначили начальником Олонецких железоделательных заводов в Петрозаводске, и он уехал из Петербурга. Верховное наблюдение за петербургским Пушечным литейным двором возложили на генерал-фельдцейхмейстера Я. В. Брюса.

В 1714 г. на восточной стороне Литейной просеки, на том месте, где ныне находится так называемый Большой дом (Литейный пр., 4), построили деревянный Пушечный двор для хранения готовой продукции, а также артиллерийских «достопамятностей», то есть трофейных пушек и знамен. С 1720 г. он стал именоваться Арсеналом. Сюда же перевезли оружие из цейхгаузов и гевергаузов Петропавловской, Адмиралтейской и Кронштадтской крепостей. Со временем к зданию Арсенала пристроили промышленные и административные здания, а также казармы, жилые помещения и прочее. Весь комплекс арсенальных строений занял территорию между нынешними Литейным проспектом и проспектом Чернышевского, улицей Чайковского и набережной Невы.

Против Пушечного двора через Литейную просеку к 1715 г. сосредоточилось основное производство Пушечного литейного двора. Здесь построили Новый пушечный двор с Деловым двором, на котором складировали материалы и готовые изделия. Здесь же построили здание Артиллерийской канцелярии, а в 1721 г. – здание Артиллерийской школы. Этот комплекс расположился на территории между Литейной просекой и рекой Фонтанкой. Кроме того, Пушечному литейному двору отвели на Выборгской стороне место для полигона, где производили испытания произведенных орудий и обучение артиллерийской стрельбе.

До 1714 г. на производстве медных пушек трудилось 37 человек. В том же году из Москвы на Пушечный литейный двор перевели литейщиков, кузнецов, лафетчиков, станочников, медников, токарей, слесарей, шорников и представителей других профессий (всего 25 специальностей). Кроме них, сюда направили пленных шведов и каторжников для выполнения тяжелых неквалифицированных работ. В итоге количество работающих на предприятии увеличилось до 200 человек. В 1716 г. в Петербург «на вечное жилье» перевели 50 тульских оружейников, пополнивших ряды работников Пушечного литейного двора. Кроме того, в течение XVIII столетия на работу сюда направляли солдат и других работников, ввели производственное обучение необходимым на предприятии профессиям. В результате к концу века здесь трудилось до 300 и более человек.

Условия работы на Литейном дворе были очень трудными (плавка длилась до 12 часов). Работников подвергали высоким штрафам и жестоким наказаниям. Оплата труда не соответствовала затратам труда работников. Мастера здесь получали до 100 рублей в год, а подмастерья – до 84 рублей (корабельные мастера и подмастерья зарабатывали до 200 рублей в год). Правда, лицам с заработком меньше 30 рублей в год назначали добавку хлебом и солью. Среди работников пушечного производства появилось значительное количество беглых. В результате работников Пушечного литейного двора начали клеймить раскаленным металлом, чтобы было легче отыскать их.

Основным назначением Литейного двора стало производство медных пушек. До 1717 г. их отливали в формах со ствольным каналом. Однако несовершенная техника плавки и отливки металла не позволяла внутренней части ствола быть достаточно ровной и гладкой, это влияло на качество стрельбы. Поэтому начали отливать «глухие пушки» с последующим сверлением ствольного канала. Для сверления использовали конский привод. Эта технология производства медных пушек была разработана мастером Андреем Нартовым. Впоследствии конный привод заменили водяным. Для этого от Невской пристани Литейного двора до Фонтанки в 1719–1720 гг. прорыли Косой Дементьевский (по фамилии строителя) канал. В 1765 г. канал засыпали, на его месте образовался Косой переулок, так как он проходил под косым углом к соединенным им магистралям. В 1974 г. его переименовали в улицу Оружейника Федорова, автора первой автоматической винтовки.

Помимо пушек на Литейном дворе также отливали колокола, изготавливали деревянные пушечные лафеты и зарядные ящики, жестяные манерки для пороха, кожаную конскую упряжь, пушечные фитили.

По соседству с производственными зданиями Пушечного литейного двора образовались Пушечная и Литейная слободы. Здесь же, вблизи Литейного двора на берегу Невы (примерно на территории дома 25 по нынешней Шпалерной улице), в 1713 г. построил дом главный начальник Пушечного литейного двора генерал-фельдцейхмейстер Яков Вилимович Брюс – каменный дом с подвалом и высоким первым этажом в 11 осей. Второй этаж будет не сплошной, а разбитый на три мезонина. Во дворе дома возвышалась башня, увенчанная куполом и фонариком, здесь расположилась первая в Петербурге обсерватория, где хозяин дома проводил астрономические наблюдения.

Вскоре после постройки дома у Литейного двора Брюс возвел загородный дом на Петергофской дороге (ныне территория у Руинного моста в парке Александрино). Здесь главное двухэтажное здание в 9 осей также завершалось обсерваторией.

Ночные бдения Брюса в обсерваториях, где допоздна горел свет, а также чтение книг на непонятных окружающим языках и постановка химических опытов, в результате которых вещества меняли цвет, кипели, взрывались, приобретали необычные запахи, превратили Брюса в глазах обывателей в колдуна и чернокнижника. Таковым он и остался в памяти многих поколений. Уже много лет спустя после его смерти по городу ходили слухи, что Яков Брюс владел книгой, которая открывала владельцу все тайны, прежде всего по поводу нахождения кладов. Якобы эта книга принадлежала когда-то самому царю Соломону. Другая легенда уверяла, что он умел воскрешать мертвых, а иногда во время жаркого дня замораживал какой-нибудь водоем и с удовольствием катался на коньках…

Со временем все артиллерийское хозяйство Пушечного литейного двора стало называться «Арсеналом». В 1851 г. Литейный проспект получил выход к Неве.

Пороховые заводы

В 1712 г. инженер В. И. Геннин, живший тогда в собственном доме на набережной Невы рядом с домиком Петра, достраивал не только Пушечный литейный двор, но и первый в Петербурге Пороховой завод. В условиях Северной войны со шведами Петербургу требовались не только пушки, но и порох, который в основном привозили из Подмосковья. Там было три крупных пороховых производства – завод «иноземца Родиона Мейера» на реке Яузе, завод «иноземца Андрея Стельса» на реке Клязьме и завод отставного кузнеца Родиона Аникеева на реке Яузе. В принципе они могли обеспечить потребности армии и флота в пороховых припасах, но, во-первых, были удалены от театров военных действий на Балтике, а во-вторых, владельцы этих негосударственных предприятий могли завышать цены на свою продукцию. Кроме того, качество пороха на частных предприятиях не всегда оставалось на должном уровне. Поэтому в 1710 г. и приняли решение о строительстве в Петербурге крупного казенного завода по изготовлению пороха, который в ту пору назывался зельем.

Пороховой, или Зелейный, завод начали строить на участке, расположенном в северо-западной части Березового острова, который также назывался Фоминым, Городовым, Городским, Троицким и Петербургским, а теперь именуется Петроградским. Заводской участок находился на берегу Малой Невки, напротив Крестовского острова, на месте въезда на современный Крестовский мост со стороны набережной Адмирала Лазарева. Он занимал обширную территорию, обнесенную палисадом.

От Петропавловской крепости к Зелейному заводу проложили дорогу, которая получила название Зелейная. С 1777 г. участок этой дороги между Зелейным заводом и Малой перспективой (ныне Малый проспект Петроградской стороны) стал именоваться Зелейной улицей, которую в 1798 г. переименовали в Большую Зелейную. К началу XIX столетия слово «зелье» применительно к пороху исчезло из употребления. В справочнике 1820 г. улица Большая Зелейная именовалась Большой Зелёной, а с 1849 г. установилось современное название – Большая Зеленина улица. После закрытия завода в 1801 г. эта улица стала дорогой на Крестовский остров с его загородными дачами и увеселительным садом. В конце XIX столетия по улице начала курсировать конка, а в 1920-х гг. – трамвай. С 1890-х гг. на Большой Зелениной появились доходные каменные дома.

На Зелейный завод из Москвы прислали мастера и 17 учеников. Жалованье им по сравнению с Москвой повысили на четверть «для петербургского житья», так как цены в Петербурге были выше, чем в древней русской столице. Мастер-голландец прибыл из Москвы вместе с женой, которую звали Елена де Воль. Вскоре она здесь овдовела, и ее пришлось взять на службу в качестве мастера порохового производства, так как покойный супруг передал ей перед смертью все секреты профессии.

С 1710-х гг. на заводе работал мастеровым первый петербургский краевед Андрей Иванович Богданов, родившийся в семье мастера порохового дела. Андрей Иванович работал здесь до 1719 г., когда по указу государя его определили «в службу к типографскому художеству». В 1752 г. он закончил свой главный краеведческий труд под названием «Историческое, географическое и топографическое описание Санкт-Петербурга от начала заведения его, с 1703 по 1751 год», который напечатали с сокращениями только в 1779 г., и он стал исходным материалом для краеведов Петербурга. Этот труд актуален в петербургском краеведении до настоящего времени.

Пороховой завод на Березовом острове начал изготавливать порох в 1714 г. Первоначально производство состояло в том, что старый испорченный порох «омолаживали» по специальной технологии. Основными технологическими операциями при этом стали «толчея» пороха с использованием конной силы и «кручение», выполнявшееся вручную. Производительность завода составляла 2000 пудов в год.

В 1718 г. Петербургский пороховой завод под руководством мастера П. Шмидта перевели на изготовление пороха улучшенного качества «по голландскому маниру». На заводе установили 12 пар жерновов, которые приводились в движение конной тягой. Это увеличило производство пороха вдвое. Постепенно мощности завода нарастали. В 1727 г. на заводе уже работали 564 человека вместо 65 в первые годы после пуска завода в эксплуатацию.

Однако к середине XVIII столетия производственный процесс выпуска пороха на этом заводе начал постепенно сокращаться. Его производственные мощности передали на Охтенский (ныне принято писать «Охтинский») пороховой завод. К 1748 г. количество работающих на Петербургском пороховом заводе составило всего 85 человек. Здесь осуществляли переработку некачественного пороха для фейерверков, а также производили селитру для Охтенского завода и на экспорт. Производительность завода составила до 3500 пудов пороха в год. В 1788–1789 гг. на Петербургском пороховом заводе произвели последнюю реконструкцию, во время которой установили семь новых пороховых мельниц исключительно для производства пороха для «потешных огней».

Затем производственные мощности завода опять начали сворачиваться, а 13 апреля 1801 г. это предприятие ликвидировали. Строения Порохового завода продали на снос, а его оборудование и работников перевели на Охтенские пороховые заводы. К тому времени городская застройка в районе первого в Петербурге порохового завода уплотнилась настолько, что завод стал представлять для нее реальную опасность да к тому же препятствовать дальнейшему развитию города. Территорию же, на которой располагался завод, подарили придворному гардеробмейстеру государя Павла Петровича Геслеру, по имени которого позже назвали переулок – Геслеровский (ныне Чкаловский проспект).

Завод, куда перевели производственные мощности Петербургского порохового завода, был основан по воле государя в 1715 г. на реке Охте, от которой он и получил свое название. В 1716 г. строительство завода в основном закончилось, и сюда прислали из Москвы двух мастеров и 28 учеников, а в 1717 г. произвели первые 800 пудов пороха. Общее количество работающих на казенном Охтенском пороховом заводе составило 60 человек.

Благодаря деревянной плотине, построенной на реке Охте, завод был в достаточной мере обеспечен водной энергией. Это позволило заводу стать одним из наиболее крупных предприятий в своей отрасли. Кроме того, здесь построили ряд подсобных предприятий, использующих ту же энергию, – Молотовую кузницу, а также лесопильное и мукомольное производства.

К 1721 г. на Охтенском пороховом заводе работали 90 человек и производилось по 5000 пудов пороха в год. В XIX в. Охтенский завод стал самым крупным в России предприятием в своей отрасли. Здесь производили самые разные сорта пороха как для армии, так и для флота. С Охтенским заводом сотрудничали выдающиеся русские ученые – Д. И. Менделеев, П. Н. Яблочков, И. А. Вышнеградский, Р. Э. Классон, В. Н. Чиколев и др.

С 1922 г. завод перешел на производство химических изделий и с 1931 г. стал называться Охтинским химическим заводом. Память о «пороховом» прошлом завода сохраняет неофициальное название района – Пороховые.

Адмиралтейство

Самым первым и самым крупным производством в Петербурге стала Адмиралтейская верфь, или Адмиралтейство. Для успешной деятельности этого предприятия в 1712 г. часть уездов Петербургской и Архангельской губерний приписали «к Адмиралтейству для всякой корабельной работы». Сюда относились города Олонец, Каргополь, Белоозеро, Устюжна, дворцовая волость Чаронда и «волость Сермакс с иными волостьми» Новгородского уезда.

Место для строительства крепости-верфи Адмиралтейства выбирал сам государь. Сначала он вместе с А. Д. Меншиковым осмотрел все бухты, заливы и проливы дельты Невы. После этого решил, что место на левом берегу Невы напротив Васильевского острова наискосок от Петропавловской крепости, где находилась небольшая русская деревенька Гавгуево, является для строительства наиболее подходящим. Государь исходил из того, что обе крепости при поддержке огня артиллерийской батареи на Стрелке Васильевского острова смогут надежно перекрыть проникновение неприятеля в Неву.

Закладка Адмиралтейства состоялась 5 ноября 1704 г. В связи с этим в «Журнале Петра I» появилась запись: «Заложили Адмиралтейский дом и были в остерии и веселились, длина 200 сажен, ширина 100 сажен». Вместе со строительством крепости началось строительство эллингов и мастерских для строительства кораблей. Таким образом, с первых лет своего существования Петербург стал крупным центром судостроения, которое на долгие годы стало ведущей отраслью его промышленности.

К концу 1705 г. Адмиралтейство окружал земляной вал с пятью земляными же бастионами, на которых установили 100 пушек. Перед валом вырыли глубокий ров. С южной, западной и восточной стороны вырубили все деревья, устроив таким образом эспланаду – свободный от построек луг для обзора местности, который простирался до речки Мьи (Мойки), на случай внезапного нападения противника.

Главное здание верфи построено буквой «П» в плане. Главный фасад его имел длину 425 м, а боковые стены – 213 м, двор обведен внутренним каналом. У невского берега устроили эллинги – сооружения для постройки или ремонта судна и его спуска на воду. Также на территории находились вспомогательные производственные сооружения – кузницы, сараи и прочее. Большая же часть вспомогательных сооружений находилась за пределами Адмиралтейства, это были «чертежные анбары», кузницы, а также производства – прядильное, канатное, парусное, блоковое, мачтовое. В некотором отдалении от них расположились смолокурни, лесопильни и прочие производства. Остров между Невой и Мойкой стал называться Адмиралтейским.

Первый корабль с Адмиралтейской верфи спустили на воду 29 апреля 1706 г. Это было 18-пушечное бомбардирское судно, построенное по собственному проекту корабельным мастером Ф. М. Скляевым. Первыми судостроителями Петербурга стали работные люди с Олонецкой верфи. Всего на верфи в начале ее деятельности работали свыше 500 человек.

Условия работы на верфи были крайне тяжелыми. Указом 1708 г. рабочий год здесь разделили на две половины – «светлую», с 25 марта по 15 сентября, и «темную», соответственно с 16 сентября по 24 марта. Продолжительность рабочего дня с обеденным перерывом для «светлой» половины составляла 14 часов, для «темной» половины – 12 часов. В субботние дни продолжительность рабочего дня сокращалась.

Оплата за труд тех работников, которые были принудительно мобилизованы для работ на верфи, составляла 3 копейки в день. К этому добавляли хлеб и соль. Наемные рабочие получали до 3 рублей 50 копеек в месяц. При этом существовала система штрафов и телесных наказаний. За отсутствие на рабочем месте в течение часа удерживалось дневное жалованье. Если же работник отсутствовал целую смену, то у него вычитали семидневное жалованье. За этим внимательно наблюдали специально нанятые фискалы, которым платили четверть штрафа, а три четверти штрафа шли в казну.

Существовали также наказания телесные. В основном они распространялись на работников, не получавших фиксированную плату. Чаще всего это были солдаты, направляемые для работы на верфь в качестве наказания за провинности. Наиболее тяжкими провинностями считались побеги солдат с царской службы. В 1710 г. государь повелел сыскивать беглых солдат, вешать каждого четвертого из пойманных, а остальных присылать в Петербург на работы. Еще одна категория провинившихся граждан, которых также оправляли на верфь в качестве наказания, – это «винные бабы и девки». Слово «винные» не имело отношения к вину, а заменяло слово «провинившиеся». В чем заключались их провинности, можно лишь догадываться. Эти «винные» особы работали, как правило, не на верфи, а на подсобных предприятиях Адмиралтейства.

Многие работники не выдерживали тяжести труда и бежали с производства и вообще из города, несмотря на суровые последствия. Наказания за такие проступки были жестокими, вплоть до смертной казни. А еще в 1707 г. издали указ, где говорилось: «…взамен бежавших… брать отцов их и матерей, жен, и детей или кто в доме их живет, и держать в тюрьме, покамест те беглецы сысканы, и в Санкт-Петербург высланы будут».

У мастеров и подмастерьев корабелов, несмотря на относительно высокую оплату труда (до 200 руб. в месяц), тоже было много проблем. Им запрещалось переводить рабочих из одной профессии в другую. За их производственной деятельностью внимательно наблюдали специальные «дозорщики», перед которыми они ежемесячно отчитывались в расходе материалов. В случае недостачи мастера и подмастерья несли полную материальную и уголовную ответственность. К тому же техническим работникам докучало введенное в Адмиралтействе полувоенное положение, вплоть до ношения формы.

Самые большие зарплаты получали на Адмиралтейской верфи иностранцы, прежде всего голландцы и британцы – наиболее квалифицированные кораблестроители Европы. Известно, что после сообщения английского шпиона Джеффериса своему правительству о том, что «корабли строятся здесь (в Петербурге. – Б. А.) не хуже, чем где бы то ни было в Европе», был подписан указ английского короля, требовавший возвращения британских корабельных мастеров из России на родину. Однако оплата британских мастеров в России плюс положенные им по договору льготы оказались сильнее королевского указа. Британцы его не исполнили.

С 1712 г. на Адмиралтейской верфи стали ежегодно закладывать по нескольку больших кораблей. 21 февраля 1712 г. корабельный мастер Федосей Скляев заложил здесь 60-пушечный корабль, а через полгода, 17 августа, еще один корабль. Корабельный мастер Ричард Броун также заложил здесь 60-пушечный корабль 29 июля 1712 г. Наконец, корабельный мастер Ричард Козенс заложил в этом же году 30 октября сразу два 64-пушечных корабля.

Предприятию не хватало специалистов, поэтому государь еще 14 февраля 1712 г. писал Сенату: «Також писали мы на Воронеж о присылке сюда корабельных мастеров, плотников и кузнецов, и когда оные к Москве приедут, то немедленно их сюда отправте». В том же году с Адмиралтейской верфи сбежало 250 плотников, присланных из Таврова на работы, многие скрылись еще по пути в Петербург. В 1713 г. Сенат постановил «набрать 1000 плотников, самых добрых, лучших» и выслать в Петербург в распоряжение Адмиралтейства на «вечное житье». Помимо плотников прислали на постоянную работу также кузнецов, резчиков, прядильщиков и работников других профессий. Все они приехали в Петербург с семьями. Однако принудительно набранных работников не хватало, и тогда прибегли к вольному найму, а также стали отбирать специалистов из рекрутов. К 1715 г. число работных людей на Адмиралтейской верфи достигло 10 000 человек.

С 1718 г. в здании Адмиралтейства разместилась Адмиралтейств-коллегия (с 1802 г. – Министерство морских сил). До 1811 г. Адмиралтейство официально считалось не только верфью, но и крепостью, а корабли здесь строили до 1844 г.

Флот

После неудачного Прутского похода 1711 г. Россия была вынуждена подписать договоры, в соответствии с которыми передавала туркам крепость Азов в полной сохранности, в том числе с 60 пушками, взятыми русскими войсками в качестве трофеев в 1695 г. Кроме этого, Россия должна была ликвидировать свои крепости, созданные на побережье Азовского моря, и флот, построенный на верфях Воронежского адмиралтейства. В итоге построенные крепости срыли, а остатки Азовского флота продали туркам за 26 167 венецианских дукатов, что соответствовало пяти годовым жалованьям российского генерал-фельдмаршала. Это были два линейных корабля «Гото-Предестинация» и «Ластка», а также две шнявы «Мункер» и «Лизетт» со 108 пушками и всем снаряжением. Остальные суда к тому времени находились в разрушенном, полуразрушенном или недостроенном состоянии, продать их было невозможно, если только разобрать на дрова. В результате Россия вновь лишилась выхода к Черному морю, завоеванного в 1696 г. ценой огромных усилий.

Центр боевых действий Северной войны переместился на Балтику. Мысль русского государя о том, что «всякий потентат [т. е. правитель], который едино войско сухопутное имеет, одну руку имеет, а который и флот имеет, обе руки имеет», стала воплощаться в создании на Балтике военно-морской базы. Ее опорным пунктом стал Санкт-Петербург. Первые, наспех построенные небольшие корабли, выполнявшие задачу защиты крепости в устье Невы от шведских кораблей, к 1712 г. в массовом порядке разбирались за ветхостью. Теперь ставилась более масштабная задача – создать на Балтике мощный современный флот.

Мощности Петербургской Адмиралтейской верфи, а также других верфей, строивших корабли для Балтийского флота, было недостаточно для решения этой задачи. Поэтому в 1712 г. в Англии, Голландии и Гамбурге закупили 50-пушечные линейные корабли «Рандольф», «Билинбрук», «Виктория», «Оксфорд», «Страфорд», фрегаты «Сант-Якоб», «Эсперанс», «Святой Николай». Путь их в Россию оказался непрост. Так, линейный корабль «Билинбрук» на пути к месту дислокации захватили шведы. Впрочем, построенные на российских верфях корабли также несли потери на пути к порту приписки. На Ладоге разбился 50-пушечный корабль, шедший в Петербург с Олонецкой верфи, а на Балтике – 26-пушечный фрегат «Святой Илья», который перегонялся с Архангельской верфи в Ревель.

Для построенных на верфях и приобретенных за границей кораблей требовались профессиональные экипажи. Поэтому 11 марта 1712 г. государь написал азовскому генерал-губернатору графу Ф. М. Апраксину: «Господин адмирал. По получении сего извольте с Воронежа из других мест матрозов выслать сюда в Санкт-Петербург; а там оставте самое малое число, без чего пробыть невозможно. Петр». В результате в Петербург в 1712 г. прислали 731 матроса из Воронежа, Азова и Троицкого.

Морские экипажи состояли из матросов, пушкарей (артиллеристов) и солдат. Матросы несли судовую службу, а солдаты – караульную, а также участвовали в абордажном бою и высаживались в десантах. Первоначально матросов делили на старых (имевших опыт морской службы) и молодых (новобранцев). Затем в порядке старшинства им дали звания матросов 1, 2, 3 и 4-й степени, но к 1712 г. оставили только две степени – 1-ю и 2-ю.

Обмундирование солдат, служивших на кораблях, было таким же, как и у солдат сухопутных. Матросы одевались в голландские костюмы, состоявшие из матросской шляпы, фризового бострога (типа пальто), коротких штанов, чулок и башмаков. Эту одежду они должны были приобретать за свой счет, выплата составляла от 2 рублей 50 копеек в месяц. Однако из-за нерегулярности выплаты жалованья и желания матросов сэкономить на шитье платья на кораблях часто наблюдалась картина, описанная в январе 1711 г. в письме князя Юрия Долгорукова Ф. М. Апраксину: «Солдаты и матросы, которые на фрегатах гораздо без одежды, так что на редком рубашки есть, а платье мне им сделать нет за недостатком денег».

Морские адмиральские чины в 1712 г. – генерал-адмирал, адмирал, вице-адмирал, контр-адмирал (или шаутбенахт, или арир-адмирал); старшие морские офицерские чины – капитан-командор и капитан; младшие – капитан-поручик (капитан-лейтенант), поручик (лейтенант) и подпоручик (унтер-лейтенант). Капитаны различались только по жалованью, с 1713 г. ввели чины капитана 1, 2, 3 и 4-го ранга, а в 1717 г. чин капитана 4-го ранга упразднили.

Морских офицеров на Балтике также не хватало, поэтому их вызывали с окончившего свою деятельность Азовского флота в Санкт-Петербург, где они получали новые назначения. Одним из таких офицеров, прибывших в Петербург в 1712 г. за новым назначением, стал 31-летний выпускник Амстердамского кадетского корпуса Витус Ионассен Беринг. После окончания корпуса он служил в Ост-Индской компании, а по возвращении в Амстердам был завербован К. И. Крюйсом на русскую службу. В 1704 г. он прибыл в Петербург. Сначала доставлял лес из Петербурга в Кронштадт и следил за передвижением шведских кораблей на Финском заливе, затем был направлен на Азовский флот.

В 1713 г. Беринг женится на дочери выборгского коммерсанта Анне-Кристине Пюльзе (в русских документах – Пилсе). Свадьба состоялась 8 октября в Выборге. Тесть Беринга – уроженец города Ниена, на месте которого построили Петербург. В 1703 г. он поселился в тогда еще шведском Выборге, в большом каменном доме, который сохранился до наших дней (ныне Северный вал, 3). Вскоре после свадьбы Беринг попал в плен, откуда ему удалось бежать осенью 1714 г.

На Балтике Беринг прослужил до 1724 г., 14 августа этого года он получил чин капитана 1-го ранга, а в декабре его назначили начальником экспедиции на Камчатку. Цель экспедиции – узнать, соединены ли Азия и Америка или разделены проливом. 5 февраля 1725 г. Беринг со своими помощниками, лейтенантами А. И. Чириковым и М. П. Шпанбергом, выехади из Петербурга. Эта 1-я Камчатская экспедиция не дала окончательных результатов исследования. Беринг вернулся в Петербург 1 марта 1730 г. Его пожаловали чином капитан-командора и вручили награду в 1000 рублей.

В 1733 г. было принято правительственное решение о подготовке 2-й Камчатской экспедиции, которую также возглавил Витус Беринг. На сей раз с ним в экспедицию отправились его супруга Анна-Кристина (Анна Матвеевна) и двое младших детей – Антон и Анна. Двое старших сыновей, Йонас и Томас, остались в пансионе Ревельской гимназии. Помимо детей, капитан-командорша, как называли в отряде Анну Матвеевну, взяла столовое белье, серебряную и фарфоровую посуду, клавикорды, много других нужных, по ее мнению, в сибирской глухомани вещей.

В 1740 г. Беринг отправил семью домой, в Петербург, а сам в июне 1741 г. отправился в свой последний поход. На сей раз он достиг берегов Америки, но на обратном пути скончался на острове, который назвали его именем.

С 1700 г. всеми морскими делами в России ведал Приказ адмиралтейских дел, или Адмиралтейский. Он подчинялся адмиралу графу Ф. А. Головину, а после его смерти в 1706 г. – Ф. М. Апраксину. В 1712 г. вместо Приказа адмиралтейских дел, находившегося в Москве, в Петербурге была создана Воинского морского флота канцелярия, а в Москве осталась Московская адмиралтейская контора, деятельность которой имела преимущественно хозяйственный характер. Воинского морского флота канцелярию возглавил обер-комиссар Адмиралтейства И. А. Тормасов.

В декабре 1717 г. создали Адмиралтейств-коллегию, которую возглавил генерал-адмирал Ф. М. Апраксин. Эта коллегия разместилась в центральной части комплекса зданий Адмиралтейства. Воинского морского флота канцелярия вошла в ее состав и занималась кадровыми вопросами, а в 1723 г. в связи со структурными изменениями в коллегии была упразднена.

С 1712 г. на флоте учредили Андреевский флаг, который носят современные корабли России.

Пленные шведы

Во время Северной войны с обеих противоборствующих сторон, естественно, были пленные. Часть пленных со шведской стороны находилась в Петербурге. Первое документальное подтверждение этому относится к 1712 г., хотя, вероятно, пленные находились в строящемся городе и ранее. Тем более что пленными становились не только военные, взятые в плен во время сражений, но также некоторые жители земель и городов, освобожденных русскими войсками.

Пленные шведы представляли собой разные социальные прослойки. Сын шведского военнопленного Б. А. Эннес так описал положение шведских офицеров и рядовых, находившихся в российском плену:

«С пленными офицерами в России вообще обращались хорошо; они пользовались большою свободою, если только вели себя тихо и порядочно, оставаясь в тех городах, куда были посланы или на время отпущены ‹…› Унтер-офицеры и рядовые находились совершенно в других местах, где должны были исправлять тяжкие работы, – особенно в сибирских рудниках и при построении Петербурга. Из них одни умерли, другие принуждены были вступать в русскую военную службу или перекреститься, так что очень немногие возвратились в отечество».

Тем военнопленным шведам, кто попал в армию, имея гражданскую специальность, удалось устроиться весьма неплохо. Они занимались ремеслами, например военные врачи (лекари) вели медицинскую практику, некоторые офицеры даже смогли попасть на гражданскую службу, работать в русских предприятиях или открывать свои лавочки. Так, пленный швед Шредер разбивал сад вокруг Золотого дворца супруги государя, стоявшего на месте нынешнего Павильона Росси в Михайловском саду. В 1714 г. шведские пленные ювелиры основали цех золотых и серебряных дел мастеров.

Шведы хорошо усвоили урок, преподнесенный им в России. В конце XVIII столетия шведский кадетский корпус принимал делегацию русских гардемаринов. Наши соотечественники сильно удивились наличию в шведском корпусе множества мастерских, где будущих офицеров обучали ремеслу столяров, слесарей, резчиков по дереву, переплетчиков, оружейников, золотых и серебряных дел мастеров и прочим неморским профессиям. На вопрос одного их русских гардемаринов, для чего это делается, получили ответ:

«Во время войны может случиться, что иной офицер попадет в плен. И чтобы не унижаться и не выпрашивать себе кусок хлеба, всякий шведский офицер должен хорошо знать какое-нибудь ремесло. Тогда во всякой стране, куда бы ни занесла его война, он сможет собственным трудом добыть себе содержание до освобождения из плена».

Однако были в шведской армии и такие, кто, кроме как воевать, ничего больше не умел и, более того, считал ниже своего достоинства (особенно офицеры) заниматься чем-то другим.

Эта категория всецело зависела от того денежного содержания, которое присылал шведский король, а средства поступали с большим опозданием, нерегулярно, и русским пришлось кормить шведов за свой счет. Государь Петр Алексеевич оказался рачительным хозяином и не хотел, чтобы шведы ели русский хлеб бесплатно. В своем письме-предписании, направленном из Гистроу в Москву в декабре 1712 г., он указал: «Шведам полонным, которые есть на Москве и в других губерниях, велите работать, чтоб они не даром кормовые деньги брали…»

В Петербург пленные прибывали либо из Финляндии, либо из внутренних губерний России, где находились на различных хозяйственных и строительных работах. Большая часть их трудилась на строительстве сооружений на острове Котлин, на предприятиях Адмиралтейства, на каменной отделке бастионов Петропавловской крепости. В 1712 г. пленные шведы вместе с монахами Александро-Невского монастыря и русскими солдатами прокладывали Невскую першпективу – будущий Невский проспект. В том же году пленные шведы начали строительство мазанкового Гостиного двора на Троицкой площади.

Большинство пленных в Санкт-Петербурге проживали в казармах, построенных неподалеку от объектов, на возведении которых работали. В одной казарме содержалось по 20–30 человек.

Шведы, занятые на работах, где не требовался квалифицированный труд, обеспечивались хлебным и соляным (2 фунта соли на одного человека в месяц) жалованьем. Размер хлебного жалованья шведов-мастеровых был на 17 кг ржаной муки в месяц больше, чем у их товарищей по плену, трудившихся разнорабочими. Хлебное жалованье пленным отпускалось регулярно в надлежащих размерах. Кроме того, пленным солдатам и унтер-офицерам выплачивалось денежное жалованье в виде кормовых денег, по одной копейке на человека в день. Для военнопленных шведских офицеров были установлены следующие размеры «поденного корма»: подполковникам, майорам и провиантмейстерам – 4,5 копейки в сутки, капитанам и поручикам – 2,5 копейки, всем остальным обер-офицерам – 1,5 копейки. Для того чтобы определить, много это или мало, можно привести цены на ряд продуктов того времени в России. На 1 копейку можно было купить 40 куриных яиц, или 6 цыплят, или 4 зайцев, а за 7–8 копеек – молодого барана. Надо заметить, что цены в Петербурге были выше.

Раненых пленных шведов лечили в госпитале за государственный счет. Там они получали фунт ветчины на четырех человек и каждый по 146 г крупы и 818 г сухарей в сутки; кроме того, через доктора им выдавались еще пиво, уксус и хлебное вино. По их просьбе пленным вместо сухарей стали выдавать муку для выпечки свежего хлеба.

Часть захваченных пленных содержалась в Шлиссельбургской крепости и на адмиралтейских Каторжных дворах, при этом пленники, как и их охранники, получали одинаковое хлебное и соляное жалованье.

Если пленные из нижних чинов шведской армии в целом были удовлетворены хлебным и денежным довольствием в России, то офицерам денежного довольствия не хватало, чтобы вести привычную жизнь. Многие из них нуждались в дополнительных средствах. Например, попавший в плен в период Гангутского морского сражения 1714 г. контр-адмирал Н. Эреншёльд вынужден был одолжить 100 рублей «на карманные расходы» у светлейшего князя Меншикова. И это несмотря на то, что обедал за царским столом и получал у русского царя жалованье русского вице-адмирала – 2160 рублей в год. Впрочем, в декабре 1717 г. его уличили в шпионаже, отправили из Петербурга в Москву и отлучили от царского стола.

Среди работавших в Петербурге пленных шведов часть из них, являвшихся наиболее квалифицированными работниками, находилась «на паролех». Они работали и жили не подвергаясь надзору. С них брали «парольное письмо», в котором они обязывались не бежать из плена, не вступать в тайную переписку и прочее. Это письмо заверяли своей подписью несколько иностранцев, беря, таким образом, данного субъекта на поруки.

23 июля 1721 г. Синод издал указ «О разрешении пленным шведам жениться на русских девках и вдовах». Для заключения венчанного брака пленнику не нужно было менять веру, ему будет достаточно быть христианином. Это подтвердит синодский указ от 18 августа 1721 г., именуемый «Послание к православным о беспрепятственном вступлении в брак с иноверцами».

Значительная часть пленных шведов после войны по различным причинам осталась в России. Они компактно проживали в районе Конюшенной площади, и в городе появится топоним – Шведский переулок.

Описание Петербурга пленным шведом

В июне 1712 г. шведский офицер Ларс Юхан Мальм выкупился из плена (оказывается, было возможно и такое). Этот 24-летний молодой человек до 1707 г. учился в университете города Або (Турку), в начале 1708 г. поступил аудитором на службу в финляндскую армию, которой командовал генерал Г. Любеккер. Служба его проходила в гарнизоне крепости Выборг, которую русские войска взяли в июне 1710 г. Так Мальм стал пленным. До начала 1711 г. он находился в Петербурге, а затем его отправили в Москву. Здесь и произошел его выкуп из плена (детали выкупа неизвестны). После этого Ларс Юхан снова прибыл в Петербург, где ожидал возможности выехать в Швецию. В Стокгольме он появится только в 1714 г.

Находясь в плену, Мальм, для того чтобы скоротать время, а также представить своему правительству комплекс сведений о России, составил рукопись под названием «Записки о нынешней силе и мощи Русского государства – численности населения, плодородия земли, устроенных мануфактурах, торговле, государственных доходах, имеющейся теперь сухопутной и морской милиции и некоторых иных основаниях, указанных в седьмой книге, – составлены в плену в 1710–1713 годах Л. Ю. Мальмом». Этот труд, находящийся ныне в Государственном архиве Швеции, состоит из предисловия и семи глав, посвященных разным сторонам российской жизни. После седьмой главы в качестве приложения помещен раздел под названием «Описание города Петербурга, вкупе с несколькими замечаниями».

По возвращении в Швецию Л. Ю. Мальм поступил на службу личным секретарем президента Кансли-коллегии (Канцелярской коллегии Его Королевского Величества) Арвида Горна (Хорна, Хурна). Получению столь высокой должности достаточно молодым человеком во многом способствовала его рукопись, посвященная России.

В 1719 г. автор рукописи был пожалован дворянским достоинством и получил фамилию Эренмальм, под которой он и стал известен как автор рукописи. Впоследствии Ларс Юхан Эренмальм стал известным общественным и политическим деятелем и даже занимал некоторое время пост ландсхёвдинга (губернатора) лена (губернии) Або-Бьернеборг. В 1747 г. он закончил свою государственную и политическую деятельность, а в 1774 г. скончался.

Раздел рукописи Л. Ю. Эренмальма под названием «Описание города Петербурга, вкупе с несколькими замечаниями» является одним из наиболее ценных источников по истории Санкт-Петербурга 1710–1713 гг. Однако в нем дается и достаточно глубокая военно-политическая оценка Петербурга, поэтому ниже предлагается несколько цитат из рукописи Эренмальма «Описание города Петербурга…».

«Надо еще лишь в нескольких словах упомянуть об ущербе, который несет Швеция вследствие уступки этой местности царю. Швеция должна через это терпеть большой урон в торговле, ибо известно, что в мирные времена, когда Ингерманландия и Лифляндия не были отторгнуты от Швеции, все товары, не вывозимые через Архангельск, направлялись в ингерманландские и лифляндские торговые города, где русские должны были их продавать или же везти в самоё Швецию. Шведские подданные могли торговать этими товарами как в Швеции, так и за ее пределами, благодаря чему увеличивались королевские таможенные сборы и шведские подданные обогащались. Всему этому приходит конец, и лифляндские города также вынуждены терпеть большой ущерб, поскольку царь запретил возить туда какие-либо товары из своего государства, особенно с Украины и из Пскова. Кроме того, Швеции следует опасаться, что русская торговля благодаря этому преимуществу достигнет немалого процветания и таким образом увеличатся ее сила и богатство. Ибо из Петербурга, учитывая текущие сюда судоходные реки и удобства самого местоположения, попадающие в Россию товары могут быть легче, чем из Архангельска, вывезены в другие страны Европы. Кроме того, очевидно, что сюда придет также персидская, китайская и часть индийской торговли, благодаря чему со временем Петербург станет одним из превосходнейших городов на Балтийском море, особенно благодаря произведенным в русском государстве товарам (учитывая плодородность этой страны) и товарам иных упомянутых выше стран. Этих дорогих и ходовых товаров может быть вывезено через Петербург очень много, а также большая часть таких, в которых необходимо нуждаются за границей и не могут получить из других стран. Торговля в Петербурге должна также весьма утвердить свободное отправление религиозных обрядов, которое дозволяется здесь иностранцам».

«Здесь большое количество народа, и оно с каждым днем возрастает вследствие присутствия царя, его резиденции, двора, Сената, знатнейших людей страны, царского флота и всей морской милиции, а также большой части ландмилиции. Здесь есть корабли, строится и содержится сильный флот, создается дорогостоящая и очень удобная торговая гавань, которую царь в эти последние годы приказал построить в Кронштадте и так оборудовать, чтобы самые большие корабли с полным грузом могли туда входить без труда и безопасно».

«Наибольший же ущерб, если Петербург отойдет к России и останется в руках царя, понесет безопасность Швеции, поскольку она подвержена опасности нападения с моря со всех сторон. Нынешний царь, у которого, помимо прочего, беспокойный нрав, станет для удовлетворения своего честолюбия пытаться чинить Швеции сильнейшие препятствия своими предосудительными и несправедливыми намерениями. Кроме того, и Дания, не упускающая случая навредить Швеции, пожалуй, не преминет по-прежнему сеять неуверенность, беспокойство и страх перед новой враждой и при случае или при какой-либо важной перемене склонить Россию к нападению на Швецию объединенными силами и особенно флотом. Это приведет к жестокому вторжению, если шведский флот не окажется в состоянии доказать свое превосходство на Балтийском море обоим противникам – России и Дании. Однако если сделать этого не удастся, то войска обоих сговорившихся врагов вполне могут высаживать десанты в самой Швеции, захватить лежащие за ее пределами и отделенные морем провинции, перерезать все коммуникации и снабжение, беспрепятственно вторгнуться в саму страну. Более чем ясным доказательством этого их намерения является то, что царь, который еще с недавнего времени имеет Петербург, с самого начала, строя свой флот, всячески стремится войти в Балтийское море для соединения с датским флотом, дерзнуть высадиться в самой Швеции, где произвести неслыханное: уничтожить шведские рудники, разрушить флот, опустошить страну, посеять вредные волнения, вызвать раздор между подданными и их государем и оставить там вечные следы и знаки своего жестокого, враждебного и насильственного оружия. Тот, кто знает о проводимых в 1710, 1711 и 1712 гг. в Петербурге конференциях и совещаниях с датским министром о том, каким образом и Дании и России напасть с моря на собственно Швецию, для чего царь предложил предоставить несколько сот малых судов, помимо находящихся в Петербурге военных кораблей, провианта, боеприпасов и свыше 2000 человек, если и Дания тоже не захочет поберечь свой флот, – тот без труда поймет, какой большой угрозой для безопасности Швеции может стать Петербург в случае начала военных действий. Царь со всей серьезностью стремился выполнить этот свой план…»

«В продолжение всей этой зимы и нынешней весной в Выборге велись большие приготовления и оснащение значительной армии и бесчисленных судов, а также заготовка больших запасов провианта. Этим летом, наконец, надеются перейти шведскую границу, объединиться с датским флотом и с кораблями, закупленными царем в Голландии и Англии, осуществить давнишний план приближения к Стокгольму, завоевать господство на море и в конце концов вынудить Швецию согласиться на условия, которые царь ей предлагает. Из этого хорошо видно, какой вред может быть Швеции от Петербурга, если он останется в руках царя. Финляндия, по-видимому, также понесла за эти годы от царского флота огромный урон, пока, наконец, вся не была его армией завоевана и наводнена, как потоком. Это, как уже говорилось, показывает ясно как день, насколько мало Швеция и подвластные ей приморские провинции могут чувствовать себя в безопасности, покуда это разбойничье гнездо находится в пределах границ России и держит в своих руках Выборг».

Приказ артиллерии

В январе – феврале 1712 г. в Сенате проходили заседания, посвященные военным вопросам. В них принимал участие и обер-комиссар Приказа артиллерии Ефим Прокопьевич Зыбин, который привез из Москвы на утверждение штат Приказа.

К началу царствования государя Петра Алексеевича Артиллерийское ведомство было представлено Пушкарским приказом, управление которого размещалось в Московском Кремле. Сюда поступали царские указы, заявки и запросы различных организаций и начальствующих лиц, а также челобитные прошения. Начальник Пушкарского приказа и ему подчиненные дьяки по согласованию с государем определяли необходимое количество орудий и боеприпасов, наличие артиллерийских начальников, обеспечивали снабжение артиллерии и подготовку артиллерийских кадров. При этом начальники Приказа сменялись часто, а дьяки, которые хорошо знали свое дело, служили подолгу. Помощниками дьяков были подьячие, делившиеся на статьи – «большой», «средний» и «меньшой».

Петр I, хорошо изучивший за рубежом практический курс артиллерии и получивший там диплом «огнестрельного мастера», понимал, что во главе Артиллерийского ведомства должен стоять профессионал. Поэтому после смерти в 1700 г. генералиссимуса Алексея Семеновича Шеина, который возглавлял Пушкарский приказ, он повелел назначить главой Пушкарского приказа и писать его генерал-фельдцейхмейстером 27-летнего царевича Александра Арчиловича Имеретинского, который хорошо изучил артиллерийское дело за границей. Вскоре после этого Пушкарский приказ переименовали в Приказ артиллерии.

Однако во время сражения под Нарвой 19 ноября 1700 г., где русская армия потерпела поражение, новоиспеченного генерал-фельдцейхмейстера взяли в плен шведы и он находился в плену до самой смерти, наступившей в январе 1711 г. Временно исполнять обязанности руководителя Пушкарского приказа поручили думному дьяку А. А. Виниусу. Но он был прежде всего чиновник, а государю на этом месте нужен был профессиональный артиллерист. К тому же в 1703 г. Виниуса отсранили от государственной службы по обвинению в хищениях. Поэтому в 1704 г. государь поручил исполнять обязанности главного артиллерийского начальника русской армии опытному артиллеристу Якову Вилимовичу Брюсу, которому в 1711 г., после смерти царевича Имеретинского, он пожалует чин генерал-фельдцейхмейстера.

Так как Брюс значительную часть времени находился в походах, при нем создали вспомогательный орган управления артиллерией, в итоге получивший наименование Походная артиллерийская канцелярия, секретарем которой стал канцелярист Антон Тамилов.

Приказ артиллерии находился в Москве, и в отсутствие Брюса его делами распоряжались также глава Преображенского приказа (органа политического сыска и суда) князь Ф. Ю. Ромодановский, командир гвардейской бригады генерал М. М. Голицын и легендарный бомбардир В. Д. Корчмин (ему установлен памятник на 7-й линии Васильевского острова). Такое многовластие запутывало делопроизводство Приказа, что способствовало злоупотреблению служебным положением дьяков и подьячих. Для упорядочения работы Приказа артиллерии разработали штат, регламентирующий должностные обязанности его служащих, который и привез в Петербург на утверждение Ефим Панкратович Зыбин, который в 1711–1714 гг. был судьей, а затем обер-комиссаром Артиллерийского приказа.

Брюс еще в декабре 1707 г. поставил Зыбина во главе Приказа артиллерии на период своих отлучек для уменьшения влияния приказных дьяков. С этого времени Зыбин стал управителем Приказа артиллерии. Задачи его Брюс сформулировал следующим образом:

«Почтеннейший господин обер-комиссарий. Об отъезде моем отсель, ведать вам приказ артиллерии и смотреть как в оном, так и на пушечном дворе, дабы никакого воровства и блуден не было и ничего б без вашего ведома не токмо что приход и расход деньгам и артиллерийским всяким припасам и всяким делам делалось, но и в приказе о всяких делах памяти и прочие указы, грамоты не отпускались, а в больших делах и во всех уговорах подписывать вам самим своею рукою. А ежели хотя самые малые блудни усмотришь, о том, ничего не скрываючи, писать ко мне немедленно. Також и прошлых лет всякие дела вам у дьяков спрашивать и их смотреть и буде какую неправду увидишь, о том писать же ко мне».

Помимо этого, Я. В. Брюс неоднократно предупреждал дьяков и подьячих Приказа о возможных печальных для них последствиях в случае обнаружения в их среде случаев казнокрадства и принятия ими доли в казенных подрядах. Однако его сотрудники эти предупреждения проигнорировали.

Летом 1713 г., когда обер-комиссар Зыбин еще находился в Петербурге, а генерал-фельдцейхмейстер Брюс – в действующей армии, Приказ артиллерии подвергся фискальной проверке. 28 июня 1713 г. в помещения Приказа ворвались фискалы с солдатами, опечатали ящики с документами, амбары с материальными ценностями и арестовали часть старослужащих сотрудников. Затем в Расправной палате начался ежедневный допрос с пристрастием.

Розыск о хищениях и злоупотреблениях в Приказе артиллерии продолжался несколько лет. Его возглавил адъютант государя майор лейб-гвардии Преображенского полка Андрей Иванович Ушаков – будущий глава Канцелярии тайных розыскных дел. А через два года появится еще один донос на служащих Приказа артиллерии. В итоге часть подьячих была подвергнута штрафу, другая часть – телесным наказаниям, третья лишилась должности. Один из подьячих, Иларион Докукин, видимо, тронулся умом и стал открыто выступать против лишения царевича Алексея Петровича права на престол. Результатом этих выступлений стало его колесование в феврале 1718 г. на Красной площади в Москве. Дьяки Приказа сохранили свои должности.

Между тем в начале 1713 г. государь отправил из Петербурга Я. В. Брюсу письмо, где было сказано:

«Понеже здесь всем делами заводиться надо, где и ваша артиллерия имеет быть, того ради половину мастеровых людей немедленно вышли сюда… и сам к празднику приезжай».

Таким образом, Я. В. Брюс переселился на постоянное место жительства в Петербург и Приказ артиллерии в Москве лишился его личного присутствия.

В Петербурге Брюс на базе своей Походной артиллерийской канцелярии создал Санкт-Петербургскую артиллерийскую канцелярию, в итоге Приказ артиллерии утратил свое прежнее значение. В его ведении остались только московские учреждения – три Пушечных двора, Деловой двор, Лаборатория, склады и Оружейный завод в Туле. В ведение Санкт-Петербургской артиллерийской канцелярии вошли Литейный дом, Старый и Новый пушечные дворы, Оружейный двор, Пороховые заводы, Лаборатория, склады и Колесная слобода в Сольцах. Такое положение сохранилось до окончания Северной войны.

В соответствии с утвержденным государем Уставом воинским 1716 г. обязанности генерал-фельдцейхмейстера определены следующим образом: «…глава артиллерии называется генерал-фельдцейхмейстер, который от главного или от шефа войска зависит, и должен он полную и подлинную роспись иметь всем вещам и особам, которые при артиллерии обретаются. Також де надлежит ему знать по намерению государя своего и состоянию войска, какие и сколько пушек, також де амуниции и припасов на весь поход потребно…»

Артиллерийская школа

В подчинении генерал-фельдцейхмейстера Я. В. Брюса, помимо Санкт-Петербургской артиллерийской канцелярии и Приказа артиллерии, находился также Артиллерийский полк. В марте 1712 г. при этом полке, находившемся в то время в Петербурге, создана Артиллерийская школа. Начальником школы стал командир полка генерал-майор Иван Яковлевич Гинтер.

Уроженец Данцига Иоганн фон Гюнтер служил «в пушкарях и бомбардирах» в армии Голландии. В 1698 г. произошла его встреча с русским государем, находившимся в Нидерландах, который пригласил Иоганна и его родного брата Якоба к себе на службу «быть первыми бомбардирами и огнестрельными мастерами». Ознакомившись с условиями контракта (24 рубля жалованья в месяц), братья подписали его.

В России, на службу которой он поступил в чине артиллерийского капитана, Иоганн фон Гюнтер стал именоваться Иваном Яковлевичем Гинтером и под этим именем вошел в ее историю. Начал он службу в Бомбардирской роте Преображенского полка, который с 22 августа 1700 г. стал именоваться лейб-гвардией. Служил Гинтер исправно и за Нарвский поход 1700 г. получил чин артиллерийского майора, а за взятие Нотебурга (ныне Шлиссельбурга) в 1702 г. – подполковника артиллерии. Дальнейшие участия в сражениях при взятии Ниеншанца, Нарвы, Митавы принесли ему чин артиллерийского полковника, а командование полевой артиллерией в армии Б. П. Шереметева на Украине и сражения при Головчине и Лесной – чин генерал-майора от инфантерии, пожалованный в 1708 г.

Перед Полтавской битвой Гинтер получил от царя задание переодеться в казацкое платье и произвести разведку в шведском тылу. Задание оказалось рискованным, ибо в случае поимки сыну шведского поручика Иоганну фон Гюнтеру грозила смертная казнь через повешение. Но все обошлось благополучно. Во время Полтавской битвы Иван Яковлевич руководил войсками (6 пехотных полков), охранявшими укрепленный лагерь русской армии, за что награжден нагрудным портретом царя на Андреевской ленте. В Прутском походе командовал полками прикрытия артиллерии.

В 1712 г. Гинтер решил, что заслужил уже очередной чин генерал-лейтенанта, и стал его домогаться. Государю это очень не понравилось, и он решил отправить назойливого просителя в отставку. Этим бы все и кончилось, если бы не заступничество генерал-фельдмаршала Б. П. Шереметева, который убедил государя не увольнять отличного боевого артиллериста. В результате Гинтер остался служить в качестве командира Артиллерийского полка.

Чин генерал-лейтенанта Гинтер получил только после смерти Петра Великого, в 1726 г. В следующем, 1727 г. он стал полным генералом, а в 1728 г. император Петр II утвердил его в звании российского генерал-фельдцейхмейстера с содержанием 3600 рублей в год. Скончался Иван Яковлевич в 1729 г. в Москве.

Артиллерийский полк, которым командовал Гинтер в 1712 г., был создан в 1703 г., однако четкую штатную структуру и название свое получил только в феврале 1712 г. Эта структуризация положила начало полевой артиллерии в русской армии. Полк состоял из одной бомбардирской роты, шести канонирских рот и одной минерной. Кроме того, в полку были две команды – инженерная и понтонная. Бомбардиры обслуживали мортиры и гаубицы, стрелявшие бомбами, а канониры – пушки, стрелявшие картечью, гранатами и ядрами.

Созданная при Артиллерийском полке Артиллерийская школа – не первое учебное заведение такого рода в России. Еще в 1698 г. при Бомбардирской роте Преображенского полка, созданной в 1695 г., открыли Артиллерийскую школу. По поводу ее существования в архивах Пушечного приказа за 1701 г. сохранилась запись:

«Велено на новом пушечном дворе построить деревянные школы и в тех школах учить пушкарских и иных посторонних чинов людей детей их словесной и письменной грамоте и цыфири и иной инженерной наукам, и будучи им в тех школах, учиться вышеписанным наукам с прилежанием, а выучась без указу с Москвы не съехать, также в иной чин, кроме артиллерии, не отлучаться, и кормить и поить их в вышеписанных же школах, а на корм положено им по 2 деньги человеку на день, и из тех денег из половины покупая хлеб и харч: в постные дни рыбу, а в скоромные мясо и варить кашу или щи, а по другой деньге – на обуви и на кафтанишки и на рубашенки. И учащим, и переимчивым будет государево особливое жалованье и дача, смотря по учению».

Первыми учителями в этой школе стали преображенцы, товарищи государя по Бомбардирской роте, которых он отправлял обучаться в Берлин. Сам государь принял на себя звание капитана Бомбардирской роты. Он регулярно контролировал процесс обучения в школе, требуя от ее начальника Г. Г. Скорнякова-Писарева ведомости о результатах обучения. Особо его интересовало качество зачетных чертежей лиц, обучающихся в школе. Государь часто присутствовал на экзаменах, оценивая знания и способности учащихся, а также определял их дальнейшую судьбу. «Бомбардирские ученики» занимались не только в аудиториях, учебных классах и на полигонах. Они участвовали и в боевых сражениях, исполняя обязанности гантлагеров (помощников наводчика орудия). Однако в силу различных причин число учеников в этой школе к 1710 г. значительно сократилось. В то же время потребность в артиллерийских кадрах резко возросла.

Созданная в марте 1712 г. при Артиллерийском полке по инициативе И. Я. Гинтера Артиллерийская школа первоначально разместилась в отдельном двухэтажном доме на Литейном дворе. Ее первыми слушателями стали 20 молодых дворян из гвардейских Преображенского и Семеновского полков.

В программе обучения преобладали математические науки, необходимые для усвоения расчетов по наводке орудий, по определению углов прицеливания на разных высотах орудия и объектах обстрела, а также по определению расстояний до целей геометрическими и тригонометрическими способами. Кроме того, изучались химия и физика для освоения технологий конструирования и отливки орудий, изготовления боеприпасов. Также обязательным было изучение типов и свойств различных артиллерийских систем и их материальной части, приемов зарядки и способов ведения огня из них различными боеприпасами. При этом тактика ведения боя не изучалась. По окончании школы выпускникам присваивалось звание бомбардира, которое давало право на получение офицерского чина при наличии вакансии.

В 1721 г. в Петербурге была основана особая школа на 30 человек, где повышали квалификацию состоявшие на службе артиллеристы. В 1730 г. в Петербурге создали Артиллерийскую арифметическую школу на 60 человек для детей от 7 до 15 лет. Она разместилась в Литейной слободе, напротив Артиллерийского двора. В 1735 г. в Петербурге начала работать Чертежно-артиллерийская школа, куда приняли 30 дворянских детей для выпуска в войска унтер-офицеров. В конце того же года на базе существовавших в Петербурге артиллерийских ученых заведений создали единую Санкт-Петербургскую Артиллерийскую школу. Артиллерийская школа разместилась на даче генерал-фельдцейхмейстера (сменившего на этом посту И. Я. Гинтера) президента Военной коллегии графа Бурхарда Кристофа Миниха, располагавшейся на территории нынешних домов 12–14 по улице Красного Курсанта.

Рядом с Артиллерийской школой разместилась Инженерная школа, она выпускала сержантов в Инженерную роту и мастеровых для Арсенала.

В 1758 г. обе школы объединились в одно учебное заведение, ныне именуемое Военным инженерно-космическим университетом имени А. Ф. Можайского.

Профессиональное обучение

Строящемуся Петербургу были необходимы специалисты многих профессий. Приглашать их из-за границы было накладно, создавать кадры профессионалов через специализированные учебные заведения – долго. Кадры требовались здесь, сейчас и без больших затрат. В отрасли, задачей которой стояло быстрое и качественное строительство города, проблему решали путем обуче ния русской молодежи прямо на рабочих местах. То есть помощников архитекторов (с прицелом на то, что со временем они заменят приглашенных из-за рубежа специалистов) стали готовить прямо в Канцелярии строений. Возглавил это обучение Доменико Трезини, у которого в то время было уже четыре ученика: Михаил Земцов, Иван Протопопов, Григорий Несмеянов и Никита Дедин.

В начале 1712 г. в команду Трезини пришел «для науки архитектурных и других к городовым строениям приличных дел» первый из десяти присланных по указанию Сената из Московской школы математико-навигационных наук ученик – Василий Зайцев, ставший пятым его учеником. Затем появились и другие. Ученики были не только у Трезини, но и у других петербургских архитекторов. Как правило, они жили в домах своих наставников. Теоретические занятия проходили в мастерских Канцелярии строений – на Московской стороне или на Адмиралтейском острове.

Обучение будущих архитекторов начиналось с изучения книги итальянского зодчего XVI столетия Джакомо да Виньолы (основателя архитектурного стиля барокко) под названием «Правило пяти ордеров архитектурных», вышедшей в свет в 1562 г. По этой книге на протяжении 300 лет все европейские архитекторы изучали ордерную систему. На русском языке этот трактат впервые издали в 1709 г., а в 1712 г. переиздали. В библиотеке государя хранились шесть экземпляров этой книги. По его повелению в России также издали на русском языке книги «Новое крепостное строение на мокром и низком горизонте…» барона фон Кугорна (1710), «Архитектура воинская гипотетическая и еклектическая, то есть верное наставление…» Л. К. Штурма (1709) и «Новая манера укрепления городов, учиненная через господина Блонделя, генерала порутчика войск короля французского…» (1711).

Каждый будущий архитектор обязан был знать ординацию (проектирование), диспозицию (планирование), эвритмию (гармонию), симметрию (соразмерность), декорум (пристойность) и дестрибуцию (распределение, то есть смету). После усвоения теории ученика допускали к выполнению чертежей, а после достижения успехов в этом искусстве ему разрешалось копировать чертежи своего наставника.

Теоретические занятия с учениками проводились в вечернее время, а с утра они вместе с наставниками выходили на строительные объекты, где на практике закрепляли теоретические знания, полученные накануне. Там будущие архитекторы знакомились с технологией производства работ, называвшейся строительным искусством. Они учились распознавать качество строительных материалов, доставляемых с различных предприятий и карьеров. Там же им предстояло научиться организационным методам, применяемым в зависимости от различных обстоятельств, таких как погодные условия, бытовые условия рабочих и других. Через несколько лет ученикам, наиболее отличившимся в постижении архитектурных премудростей, поручалось самостоятельно руководить работами на строительных объектах.

Денежное содержание ученика зависело от аттестации его наставника. В среднем ученик получал от 3 до 5 рублей в месяц. Величину зарплаты определяли как прилежание ученика, так и его взаимоотношения с наставником.

Отношения эти складывались порой очень непростыми. Например, в 1723 г. ученик Трезини Василий Зайцев обратился в Канцелярию с просьбой перевести его к другому наставнику. Он мотивировал это тем, что Трезини несправедлив в своих требованиях, «от которых ево архитекторских неправых обит и от нетерпимого истязания с начала прошлого 722 году пропали и доднесь безвестно два его архитекторских ученика, а наших бывших товарищи Иван Степанов сын Баженов да Андрей Матвеев сын Шубинской». На это обвинение зодчий ответил, что «Баженов и Шубинский бежали не от палок, но каждый из них от своего непостоянного житья и непотребных дел и неприлежания к наукам же, по непотребным делам своим опасаясь наказания…».

Таким образом выяснилось, что Баженов и Шубинский были биты наставником (характерный метод воспитания и обучения того времени) за нерадение к учебе и некие «непотребные дела». Недовольство же Зайцева своим наставником возникло из-за того, что наставник публично негативно высказался о профессиональной несостоятельности своего ученика, потому что тот прислал ему некачественный чертеж («без меры и росписей на плане»).

Как бы то ни было, примерно лет этак через десять ученик получал звание архитектурного гезеля, то есть помощника архитектора, с окладом 15 рублей в месяц. После этого он имел право держать экзамен перед специальной экзаменационной комиссией на звание архитектора.

Профессиональное обучение производилось также в промышленном производстве. Так, в 1712 г. на Петербургской Адмиралтейской верфи существовала школа генерал-адмирала Ф. М. Апраксина. Сведений об этой школе до нас дошло не много. Известно, что здесь готовили старших плотников, десятников, корабельных комендоров и чертежников.

Указом 1714 г. об организации цифирных школ было положено начало систематическому начальному образованию в России. В этих школах получали общее образование «дворянские и приказного чина дьячих и подьячих детей от 7 до 15 лет». Здесь преподавали чтение, письмо, арифметику и «некоторую часть геометрии». В связи с дефицитом преподавателей для этих школ государь указал «взять из школы господина Апраксина таких, которые географию и геометрию выучили, и послать во всякую губернию по два человека для науки молодых ребяток из всех чинов и людей».

Правда, учить «молодых ребяток из всех чинов» долго не пришлось. В 1716 г. от обучения в цифирных школах освободили дворянских детей. В 1722 г. стены этих школ покинули дети духовенства для пополнения архиерейских школ. В итоге учащимися цифирных школ остались дети приказных и солдат. Обучение строго контролировалось. Нежелающих учиться в них отправляли на военную службу или переводили в податное состояние. Более того, молодым людям, не окончившим цифирную школу, запретили вступать в брак. Лица, окончившие их, имели право поступать в учебные заведения более высокого уровня. Цифирные школы существовали в России до 1744 г.

В 1715 г. в Петербурге открыли еще одно учебное заведение, которое вошло в историю петербургского образования под названием Русская школа, или Школа словесной науки. Здесь обучали чтению, письму, а с 1717 г. и арифметике «плотничных, матросских, кузнеческих и протчих людей, детей и братей и свойственников их, которые явятся ниже шестнадцати лет» для определения их в мастеровые и ученики Адмиралтейства.

Правительствующий Сенат

В «Журнале Петра I» за 1712 г. отмечено: «В апреле месяце приехали из Москвы в Санкт-Петербурх генерал-фельдмаршал граф Шереметев и несколько сенаторских персон. И с того времени сенатори жить и сенаторское правительство началось быть в Санкт-Петербурхе».

Частые отъезды государя мешали ему заниматься текущими делами управления. Это побудило его создать высший государственный орган с широкими полномочиями. 19 февраля 1711 г., накануне отправления в Прутский поход, он подписал указ об учреждении Правительствующего Сената. В указе государь определил круг обязанностей его членов:

«Суд имеет нелицемерный, расходов напрасные отставить; денег как можно больше собрать; дворян собрать молодых; вексели исправить; а соли стараться отдать на откуп; торг китайский и персидский умножить; армян приласкать; учинить фискалов».

По сути, это первые задачи, поставленные перед новой государственной организацией.

После этого государь приступил к составлению документа под названием «Должность Сената», в котором определялись задачи и регламентировалась деятельность Правительствующего Сената. Этот документ, который государь перерабатывал в течение шести лет, определил, что Сенат является коллегиальным органом, охра няющим государственные интересы, и что все члены его равны при решении вопросов. Без общего согласия Сената ни один из указов не мог вступить в действие.

Правительствующий Сенат действовал только по поручению государя, не ограничивая его власть. В то же время Сенат отвечал за все перед государем в соответствии с указом от 22 февраля 1711 г., где сказано: «И ежели оной Сенат через свое ныне перед Богом принесенное обещание неправедно, что поступить… и тогда будет нами суждено, и виновный жестоко будет наказан».

Первоначально в состав Сената вошли девять человек: граф Иван Алексеевич Мусин-Пушкин, боярин Тихон Никитич Стрешнев, князь Петр Алексеевич Голицын, князь Михаил Владимирович Долгоруков, стольник Григорий Андреевич Племянников, князь Григорий Иванович Волконский, стольник Михаил Михайлович Самарин, генерал-квартирмейстер Василий Андреевич Апухтин и судья Военного приказа Назарий Петрович Мельницкий. При Сенате была учреждена канцелярия во главе с обер-секретарем Анисимом Яковлевичем Щукиным.

Связь с губерниями Сенат осуществлял с помощью особых губернских комиссаров (по двое от каждой губернии), состоявших при губернском столе сенатской канцелярии, «для спроса и принимания указов». Комиссары не только принимали указы, но и следили за их исполнением, доставляли Сенату необходимые сведения, исполняли на местах его поручения.

В апреле 1714 г. государь принял решение о строительстве на восточной границе Троицкой площади здания пяти коллегий, где также было предусмотрено разместить и Правительствующий Сенат. В результате последовал указ, где говорилось: «На Городовом острову построить шесть канцелярий прусским новым буданктом против чертежа архитектора… Трезина, который он объявил… длиною каждая по 11, поперек по 8 сажен».

Здесь надо заметить, что коллегии тогда еще только планировались. Первую попытку учредить Торговую коллегию сделали в 1712 г., и для этого начали вербовать в Европе опытных юристов. Сама же система коллегий сложилась только в конце 1717 г.

Тем не менее к концу 1714 г. на восточной стороне площади, перпендикулярно к Неве, возвели двухэтажное мазанковое здание из шести корпусов по одной оси длиной 104,4 м и шириной около 13 м. Оформление фасадов и интерьеров этого здания поручили офицеру Матвею Витверу. На западной части площади разместились дома служителей Сената и коллегий.

В апреле 1714 г. государь запретил жаловаться ему на несправедливые решения Сената под страхом смертной казни, хотя до этого были разрешены жалобы на любое государственное учреждение.

После окончания Северной войны государь начал все больше внимания уделять вопросам внутреннего управления, запретил Сенату чинить «генеральные определения», то есть издавать от своего имени общегосударственные законы.

В 1722 г. во главе Сената государь поставил генерал-прокурора П. И. Ягужинского, которого представил перед членами Сената следующим образом:

«Вот око мое, коим я буду все видеть. Он знает мои намерения и желания; что он заблагорассудит, то вы и делайте».

В 1722 г. при Сенате создали должности герольдмейстера и генерал-рекетмейстера с соответствующими конторами. Герольдмейстер следил за прохождением военной службы дворян, представлял их на гражданские должности, надзирал за образованием молодых дворян, вел дворянские списки, а также составлял дворянские гербы. Генерал-рекетмейстер принимал челобитные на неправильные решения и волокиту в коллегиях, рассматривал их и докладывал Сенату.

В итоге Сенат из высшего органа управления превратился в высший орган надзора за управлением. Помимо всего прочего, государь в 1722 г. подписал указ «О свидетельствовании дураков в Сенате». Согласно этому закону тому, кого Сенат признает дураком, нельзя будет не только занимать какую-либо государственную должность, но даже жениться, поскольку «доброго наследия к государственной пользе надеяться не можно».

В 1718 г. здание на Троицкой площади, в котором размещался Правительствующий Сенат, сгорело. Господа сенаторы со своим штатом служащих на долгое время остались без постоянного помещения, поскольку у государя, что называется, до этого «не доходили руки». Постоянный адрес Сенат обрел только в 1742 г. в здании Двенадцати коллегий на Васильевском острове, откуда в 1763 г. переехал на противоположный берег Невы.

Фискалы

Подписав 19 февраля 1711 г. указ о создании Правительствующего Сената, государь приписал к утвержденному тексту: «Учинить фискалоф во фсяких делех, а как быть им, пришлетца известие», а через три дня при Сенате была учреждена фискальная служба. Руководил ею обер-фискал, который поддерживал связь с фискалами через Фискальный стол канцелярии Сената. Обер-фискалом был назначен стольник М. В. Желябужский.

Обязанность фискалов: «…над всеми делами тайно надсматривать» и обличать в суде «всякие преступления, взятки, кражу казны и прочее, також и прочие безгласные дела, иже не имеют челобитника при себе». Иными словами, фискал должен доносить обо всех преступлениях, наносивших вред государству, – о нарушениях законов, взяточничестве, казнокрадстве и прочем. Эти доносы рассматривала и ежемесячно докладывала Сенату Расправная палата, образованная при нем в 1712 г., которая состояла из четырех судей и двух сенаторов. Для обеспечения эффективной деятельности фискальских органов указом от 16 января 1712 г. устанавливалась полная независимость фискалов от местных административных и судебных органов.

Окончательный статус, полномочия и круг обязанностей фискальной службы закрепили законом от 6 марта 1714 г. В соответствии с этим указом был установлен срок давности по преступлениям – 1700 г. Фискальная служба стала первым органом общего надзора за соблюдением законности. С ее учреждением пресекалась тянувшаяся со времен Киевской Руси традиция, по которой государство самоустранялось от выявления преступлений.

Жалованья фискалы не получали. За справедливые доносы им поступали вознаграждения, равные половине судебного штрафа с уличенного ими должностного лица. За несправедливые доносы фискал до 1714 г. не наказывался. Известен только один случай, когда 25 ноября 1718 г. особое судебное присутствие приговорило к смертной казни фискала И. Д. Тарбеева за необоснованное возбуждение уголовного дела (взяточничество) против генерал-майора Г. П. Чернышева.

17 марта 1712 г. в Успенском соборе Московского Кремля местоблюститель патриаршего престола митрополит Стефан Яворский в торжественный день тезоименитства царевича Алексея в проповеди осудил фискальство. Отношение к фискалам в России было неоднозначное. У должностных лиц, привыкших к безнадзорности, они вызывали недовольство и пользовались мрачной репутацией. Крестьяне же и посадские люди часто поддерживали фискальную службу, помогая ей собрать информацию о нарушениях закона со стороны чиновников и персон власть имущих. С целью повышения качества работы фискалов кадры их комплектовались из людей самых разных сословий.

По фискальным донесениям возбуждались самые разнообразные дела – по поводу не явленного в таможню товара, по поводу небрежного хранения запасов провианта, по поводу взяточничества государственных служащих, по поводу укрывательства от службы дворянских недорослей, по поводу подпольной торговли медикаментами и др. Только за 1712–1714 гг. фискалы выявили преступные деяния государственных служащих в Мундирной канцелярии, Военном приказе и Санкт-Петербургской губернской канцелярии. Ими были вскрыты злоупотребления белозерского коменданта В. Н. Римского-Корсакова и архангельского обер-комиссара Д. А. Соловьева.

Дореволюционный историк М. М. Богословский отметил, что

«присутствие фискала ощущалось административным персоналом как присутствие постороннего тела в организме, которое раздражало и тревожило, потому что лишало властную руку возможности с прежней развязностью совершать оба ее обычных движения, как для нанесения удара, так и для получения взятки».

Вскоре после создания фискальная служба вступила в противостояние с Сенатом. Неприязнь к фискалам доходила до того, что сенатор Племянников называл их «уличными судьями», а сенатор Долгоруков – «антихристами и плутами». Неприязнь фискалов к этим сенаторам привела к их донесению о хищении Григорием Племянниковым двух артиллерийских орудий в Воронеже и отправке их в одно из своих имений. Что же касается сенатора князя Якова Долгорукова, то он в результате фискального расследования был выявлен замешанным в многочисленных эпизодах «повреждения государственного интереса». Ему инкриминировали покровительство нечистых на руку предпринимателей и чиновников, расхищение выморочного имущества боярина А. С. Шеина, регулярное получение взяток и прочие грехи.

Впрочем, Племянникова от наказания спасла смерть, наступившая 7 июля 1713 г., а Долгорукова – государь, который не только не лишил его звания сенатора, но и сохранил за ним пост президента Ревизион-комиссии, осуществлявшей финансовый контроль во всей России. Сам же Яков Долгоруков скончался 20 июня 1720 г., его торжественно похоронили в присутствии государя в Александро-Невском монастыре.

Инициатором расследования дел сенаторов Племянникова и Долгорукова стал состоявший при обер-фискале провинциал-фискал Алексей Яковлевич Нестеров, бывший холоп думного дворянина Ф. Г. Хрущева. Он отличался высокой служебной активностью. Только в июле – октябре 1713 г. из 107 уголовных дел, возбужденных фискальной службой Сената, по данным, собранным Нестеровым, возбудили 62 дела.

Нестеров особо отличился расследованием грандиозной «подрядной аферы», фигурантами которой стал А. Д. Меншиков, а также сенаторы В. А. Апухтин и Г. И. Волконский. Дело оказалось настолько громким, что расследование его государь взял под свой личный контроль. При этом он сам допрашивал подследственных под пыткой. Итогом следствия стала экзекуция на Троицкой площади 6 апреля 1715 г., так описанная в Походном журнале Петра I:

«И приведши их на площадь, где положена была плаха и топор, объявлен указ: сенаторам двум, Волконскому и Апухтину за вины их (что они, преступая присягу, подряжались сами чюжими имянами под правиант и брали дорогую цену, и тем народу приключали тягость) указано их казнить смертью, однако от смерти свобожены, толко за лживую их присягу обожжены у них языки, и имение их все взято на государя…»

На следующий день, 7 апреля 1715 г., государь подписал указ, согласно которому А. Я. Нестеров занял пост обер-фискала. После этого он еще более активизировал работу фискальной службы, проведя ряд крупных расследований. Однако и он сам не устоял против искушения: его уличили во взяточничестве и казнили вместе с тремя его коллегами в 1724 г. В ту пору ему было 72 года, а фискальная служба продолжала свою деятельность, которая закончилась при государыне Анне Иоанновне в 1730 г.

Главная дворцовая канцелярия

В 1712 г. из Дворцовой канцелярии, находившейся с 1705 г. в составе Ингерманландской (также Ижорской и Семеновской, учрежденной в подмосковном селе Семеновском в 1703 г.) канцелярии была создана Дворцовая походная канцелярия, которую впоследствии переименовали в Главную дворцовую канцелярию.

Это центральное государственное учреждение, подчиненное непосредственно государю, до 1728 г. находилось в Петербурге. Затем вместе с государем Петром II переехало в Москву, оставив в Петербурге Дворцовую контору. В конце 1720-х гг. Главная дворцовая канцелярия перешла в подчинение Сената. В Петербург она вернулась вместе с государыней Анной Иоанновной в 1732 г., а с 1737-го по 1746 г. снова находилась в Москве. В 1743 г. государыня Елизавета Петровна указала вернуть Главную дворцовую канцелярию в свое подчинение, а в 1746 г. – в Санкт-Петербург. Здесь находилась до конца своего существования, подчиняясь последние 12 лет (1774–1786 гг.) Сенату.

Главная дворцовая канцелярия осуществляла заготовку продуктов и «разных мелочий», покупку новых имений для Двора государя, а также ведала эксплуатацией царских дворцов. Во главе ее стоял главноуправляющий (обер-гофмейстер, судья). Кроме него в состав Присутствия входили несколько советников. В Канцелярии служили секретари, канцеляристы и копиисты. Здесь же имелись протоколист, бухгалтер, регистратор и архивариус. Помимо этого, числились счетчики, сторожа и переплетчик.

Заготовкой и закупкой продуктов для двора занимались специальные комиссары, а также ключники и подключники (кладовщики), хранившие припасы. Часть припасов – водка, спирт, свечи, выпечка и ряд других продуктов и изделий – изготавливалась на собственных дворцовых производствах.

Для эксплуатации зданий и других дворцовых объектов в составе Главной дворцовой канцелярии имелись архитектор, а также столяры, печники, трубочисты и прочие работники различных профессий.

Для проведения церковных служб в домовых храмах в Канцелярии был штат священнослужителей. Для перемещения по водным путям царственных особ и сопровождавших их лиц существовали гребные команды. Лечения служащих и обслуживающего персонала Канцелярии обеспечивали лекарь, подлекарь и цирюльник, который умел не только брить и стричь, но также и пускать кровь (один из самых популярных способов лечения при различных недугах в XVIII столетии).

В состав Канцелярии входил также воинский контингент численностью около 50 человек. Он охранял склады и другие объекты, находившиеся в ведении Канцелярии.

Помимо всего вышеперечисленного, в состав Главной придворной канцелярии входили дворцовые конторы, находившиеся в разных губерниях, так или иначе связанных с деятельностью государя. В каждой из них были свои администрация и штат обслуживающего персонала, имевших представителей в провинциях и уездах.

Финансовое обеспечение деятельности Главной дворцовой канцелярии осуществлялось из казны. Иногда эти средства поступали непосредственно из дворцовых имений.

Служба Канцелярии в царствование государя Петра Великого была весьма хлопотной. Вот один из примеров. В апреле 1712 г. государь в письме к Сенату указывал: «Англичанину Якову Спелману велите ныне дать на покупку вин и протчих всяких запасов денег десять тысяч рублев в зачет указанного числа, что даетца в Дворцовую канцелярию». Английский купец Яков Вельяминов Спелман получил указанные деньги, приобрел товар и отправил его в Петербург через Ригу. Однако из Риги в Петербург товар доставить невозможно. Вот что сообщила по этому поводу Дворцовая канцелярия в донесении Сенату:

«По именному указу велено иноземцу англичанину Якову Шпельману вывезть на кораблях из Риги виноградных вин и пряных зелей и сахаров, и овощей, и других запасов ныне будучим летом по письму, каково ему дано в Санкт-Петербурге… из-за моря в Ригу торговым кораблям ни с чем пропуску от свейских кораблей не было, и за таким опаством те припасы доставлены к городу Архангельску».

Отправкой царского груза из Риги в Петербург через Архангельск пришлось заниматься Главной дворцовой канцелярии. В результате государевы «вина и протчие всякие запасы» прибыли в Петербург только в самом конце 1712 г., когда его самого уже в городе не было.

В период царствования Петра Великого Главную дворцовую канцелярию возглавлял маршалок (с 1722 г. обер-гофмейстер) Матвей Дмитриевич Олсуфьев (Алсуфьев). Представитель старинного дворянского рода, восходящего к XVI в., получивший, по некоторым данным, образование за границей. Службу при Дворе государя Петра Алексеевича он начал с 1700 г., с этого времени почти неотлучно находился при нем, сопровождая государя в поездках и по России, и за границей. Государь, полностью доверяя Олсуфьеву, нередко поручал ему ответственные задания. Так, например, в 1714 г. Матвей Дмитриевич разыскивал в Лифляндии родственников супруги государя Екатерины Алексеевны.

За верную службу государь награждал своего царедворца имениями и земельными участками, среди которых был участок в Петергофе. Здесь Олсуфьев построил дачу, а его вельможными соседями стали придворный доктор Р. К. Арескин, граф И. А. Мусин-Пушкин, генерал-аншеф И. И. Бутурлин и светлейший князь А. Д. Меншиков. Во второй половине XIX столетия на месте участков этих вельмож архитектор А. И. Штакеншнейдер построил усадебный комплекс для сына государя Николая Павловича, великого князя Михаила Николаевича. Усадьба получила название «Михайловка» (ее современный адрес: Петергоф, Санкт-Петербургское шоссе, 109 Б).

Помимо управления Главной дворцовой канцелярией Матвею Дмитриевичу также поручили управлять коннозаводством и собственными делами императрицы Екатерины Алексеевны, которая по восшествии ее на престол пожаловала Олсуфьева знаками вновь учрежденного ордена Святого Александра Невского. Однако вскоре после этого его сместили с должности главноуправляющего Главной дворцовой канцелярии, и он отправился на покой в Москву, сохранив за собой чин обер-гофмейстера Высочайшего двора.

Окончательно внутреннее устройство и порядок работы Главной дворцовой канцелярии были определены Генеральным регламентом 1720 г. В соответствии с ним Канцелярия осуществляла назначение управляющих царскими имениями и принятие мер к повышению доходности этих имений. В ее компетенцию входили вопросы развития на территориях царских владений скотоводства, птицеводства, пчеловодства, садоводства, огородничества и других направлений сельскохозяйственного развития. Также проводилась работа по совершенствованию и доходности царских предприятий – винокуренных, кирпичных, стекольных, бумажных, текстильных и прочих. Канцелярия взяла под свой контроль деятельность соляных и рыбных промыслов. Вообще почти вся бытовая составляющая царской жизни обеспечивалась деятельностью Главной дворцовой канцелярии. При этом под ее контролем находилась масса людей, обслуживающих царскую жизнедеятельность, – дворцовые крестьяне, работные люди, чиновники, военные и прочий люд.

Свои функции Главная дворцовая канцелярия утратила в соответствии с Губернской реформой 1775 г., в 1786 г. была упразднена и передала свои функции Придворной конторе.

Медицинская канцелярия

В 1712 г. в Петербурге был создан новый высший государственный орган медицинского управления – Аптекарская канцелярия. Существовавший до этого Аптекарский приказ, известный по документам с 1632 г., продолжал оставаться в Москве. Некоторое время обе структуры действовали параллельно, но постепенно Аптекарский приказ утратил свое значение и перестал существовать.

Вновь созданную Аптекарскую канцелярию первоначально разместили в Петропавловской крепости. Возглавил Канцелярию лейб-медик Роберт Арескин. На ее содержание, покупку врачебных материалов и жалованье врачам ассигновали по 50 тысяч рублей в год.

Главной обязанностью Аптекарской канцелярии был высший надзор за деятельностью медицинских учреждений страны – госпиталями, аптеками и медицинскими учебными заведениями. Поскольку медицинских учреждений в стране было недостаточно, перед Канцелярией ставилась задача – увеличить их количество, как государственных, так и частных. В результате решения этих задач ожидалось значительное уменьшение количества «повальных и заразительных» болезней.

Наиболее остро стояла проблема с аптеками. Эту проблему начали решать с учреждения в Петербурге Главной аптеки, и Аптекарская канцелярия стала называться Канцелярией Главной аптеки. Вскоре после этого в городе появились несколько частных аптек и две полевые (в 1716 г.). В аптеках, помимо аптекаря и двух его помощников, обязательно работали не менее четырех учеников.

31 января 1712 г. государь подписал указ, где предписывалось:

«Учинить гошпитали для самых увечных, таких, которые ни в чем работать не могут, ни стеречь, также и зело престарелых… также прием незазрительной и прокормление младенцам, которые не от законных жен рождены, дабы вящего греха не делали, сиречь убийства…».

Таким образом Петр Великий проявил заботу о тех, кто был не в состоянии выжить без помощи государства. На строительство инвалидных госпиталей для увечных воинов и богаделен для бедных Канцелярии Главной аптеки выделялось ежегодно по 14 тысяч рублей. Одну из частных богаделен начали создавать в Петербурге в 1712 г.

Что касается медицины, эта область деятельности привлекала государя давно. Еще во время путешествия по Европе в 1697-1698 гг. в Амстердаме он посетил анатомический кабинет профессора Рюйша. Там государь не только слушал лекции знаменитого ученого, но также с большим интересом наблюдал за бальзамированием трупов. До нас дошла история про то, как русский государь, восхищенный сохранением трупика четырехлетней девочки с улыбкой на устах, пришел в такой восторг, что поцеловал его. В нидерландском городе Лейдене государь в анатомическом театре сам принимал участие во вскрытии трупов. Это его увлечение анатомией послужило впоследствии причиной создания первого в России музея – Кунсткамеры.

В Амстердаме государь также освоил искусство удаления зубов. Однажды на рыночной площади он увидел, как местный цирюльник удаляет желающим гнилые зубы. Государь долго любовался искусством профессионала, а когда очередь к нему иссякла, пригласил мастера в ближайшую таверну, там угостил его и уговорил, чтобы цирюльник обучил его своему мастерству за определенную плату. После нескольких занятий государь неплохо освоил приемы и стал постоянно носить при себе футляр с медицинскими инструментами. Обычно узнав о том, что кто-либо из приближенных мается зубной болью, он тут же предлагал свои услуги, возражения, как правило, не принимались. Бывали случаи, когда государь удалял и здоровые зубы в виде наказания или внушения.

Государя также привлекала хирургия. Если в госпитале предстояла интересная операция, то врачи обязаны были известить его об этом. Государь прибывал к операции в присутствии старого опытного хирурга Ивана Термонта и часто ассистировал.

Термонт обучил в свое время государя рассекать трупы, пускать кровь, вскрывать нарывы, делать хирургические протезы и перевязывать раны. Так что при случае его ученик мог оказать вполне квалифицированную медицинскую помощь. Есть свидетельства очевидца и в оказании государем такой помощи пациентам. Голштинский камер-юнкер Берхгольц в своем «Дневнике» сообщил о том, что у полотняного фабриканта Тамсена появилась в паху большая опухоль, причинявшая ему страдания. Для определения способов избавления фабриканта от этих мучений собрали консилиум врачей, среди которых находился и государь. Врачи нашли, что выполнение хирургической операции в данном случае будет представлять большую опасность, и рекомендовали терапевтический метод лечения. Тогда государь взял скальпель, разрезал опухоль и удалил из полости раны гнойные выделения. Вскоре после этого пациент пошел на поправку, к большой радости оператора. В другом случае государь уговорил жену купца Борсте, страдавшую водянкой, позволить ему выпустить из нее воду. Операция по удалению воды прошла успешно. Государь откачал из пациентки более двадцати фунтов воды, и она почувствовала облегчение.

В то время как государь открывал больницы и аптеки, приглашал иностранных врачей и сам оказывал медицинские услуги, его подданные предпочитали народные средства, относясь к европейской медицине с большим недоверием. Поэтому государь издал указ, в соответствии с которым лечение в Петербурге стало для всех его жителей обязательным – под страхом жестокого наказания. В указе сказано, что каждый хозяин дома, в котором кто-либо заболеет, обязан немедленно известить об этом полицию, которая пришлет врача по указанному адресу.

Для лечения военных и морских чинов в Петербурге открыли госпитали: Генеральный сухопутный в 1717 г. и Генеральный адмиралтейский в 1719 г. Они разместились на Выборгской стороне, около современного Литейного моста, в мазанковых зданиях, построенных по проекту Д. Трезини. При госпиталях производилось обучение лекарей и учеников. При Генеральном сухопутном госпитале создали Хирургическое училище, где 50 царских стипендиатов обучались латинскому языку, медицинским наукам и рисованию.

В 1721 г. государь поручил лейб-медику И. Л. Блюментросту составить проект преобразования медицинской службы в России с целью учредить государственные аптеки во всех крупных городах, а также увеличить число врачей. В составленном проекте Блюментрост предложил «учредить Коллегиум медикум», то есть Медицинскую коллегию. Однако вместо нее в том же году высшим органом медицинского дела в стране учредили Медицинскую канцелярию. Возглавил ее и начал реорганизацию медицинской службы России 45-летний архиатр (руководитель медицинской службы страны) Иван Лаврентьевич Блюментрост. Он поселился в Гатчинской мызе, приписанной в 1716 г. к Аптекарскому приказу, сменив старого хозяина, архиатра Роберта Карловича Арескина, скончавшегося в 1718 г. В Петербурге Блюментрост жил в Немецкой слободе, в одном доме с братом Лаврентием, тоже лейб-медиком, будущим первым президентом Российской Академии наук.

Медицинская канцелярия в 1763 г. была реорганизована по образу и подобию других коллегий, получив название Медицинской коллегии. В 1804 г. с учреждением министерств Медицинская коллегия вошла в состав Министерства внутренних дел как Экспедиция государственной медицинской управы.

Аптекарский остров

Созданной в 1712 г. Аптекарской канцелярии и учрежденной при ней Главной аптеке в полное распоряжение передали целый остров. Он располагался в северной части дельты Невы и имел площадь около 2 гектаров. Называли его по-разному – Корписаари, что по-фински означает Остров глухого леса, Еловый, Дикий, но наиболее распространенным к тому времени было название Вороний остров. Этот остров сыграл важную роль в обороне Петербурга. Здесь, в районе нынешней Песочной набережной, в июне 1704 г. русские войска под командованием Романа Брюса дали достойный отпор шведам, которые вели наступление со стороны Каменного острова.

На острове стали размещаться хозяйственные объекты Аптекарского приказа и Главной аптеки, а указом 11 февраля 1713 г. государь повелел разбить в юго-восточной части острова Аптекарский огород для выращивания лекарственных трав, потребных армии и флоту.

К 1714 г. остров уже стали называть Аптекарским, а на его высоком песчаном берегу располагалось иноверческое кладбище, поскольку значительную часть служащих медицинского ведомства в то время составляли немцы, которые хоронили здесь своих соотечественников. При этом возникали проблемы, так как, по словам современника,

«часто их снова выкапывают из-за савана, грабят и так бросают, пока кого-то опять будут хоронить или же (возможно, спустя долгое время) родственники об этом не узнают и им придется еще раз погребать тело. По этой причине некоторые немцы хоронят своих мертвых на своих дворах, особенно детей, а тот, кто располагает средствами, выставляет на некоторое время собственную охрану в Аптекарском саду до тех пор, пока не сочтет, что о покойнике с его саваном забыли… Воры через два дня после похорон хотели выкопать тело немецкого придворного музыканта и уже разломали заступами и другими орудиями в земле гроб, но, поскольку они неправильно ухватились за тело, намереваясь вытащить его за ноги, то не успели управиться с работой и удалились. Утром люди увидели торчащие из могилы ноги, и некоторые старые русские женщины определенно подумали, что мертвые хотят воскреснуть».

В 1719 г. рядом с Аптекарским огородом Аптекарская канцелярия построила «Инструментальную избу» – мастерскую для изготовления медицинских инструментов (ныне Завод медицинских инструментов). На острове возникла Аптекарская слобода, где селились только служители и работные люди Медицинской канцелярии, учрежденной в 1721 г. взамен Аптекарской канцелярии. В слободе, кроме русских, проживали также немцы, голландцы и французы, нанятые на службу в Медицинскую канцелярию. Все проживавшие на Аптекарском острове подчинялись начальнику Медицинской канцелярии, являвшемуся смотрителем острова. Без его разрешения жителям запрещалось покидать остров, а также заключать браки. Однако это не помешало в 1718 г. без ведома смотрителя открыть на острове торговую баню и кабак.

К 1721 г. Аптекарским огородом, который вскоре стал именоваться Медицинским садом, изготавливалось около 160 наименований лекарств и лечебных препаратов, кроме того, здесь варили пиво, входившее в качестве противоцинготного средства во флотский рацион.

Посетивший в 1726 г. Аптекарский остров французский путешественник Обри де ла Мотре писал:

«Медицинский сад весьма богат не только теми растениями, какие можно найти и какие известны в западной, восточной и южной частях Европы, но даже растущими в более северных ее частях, открытыми благодаря поощрению, содействию, какие оказывал Петр I приглашенным им способным ботаникам; также еще и растениям с наиболее отдаленных берегов Азии, Персии и Китая; они, в том числе названные последними, чувствуют себя словно в своем естественном климате. Ананасы растут здесь до созревания, их снимают и подают на стол. (Все это обязано большому искусству.) Об этом участке и том месте, где стоят пивоварни и склады, я должен сказать, что они менее всего обижены природой, а кроме того, являются самыми высокими местами в окрестностях Петербурга и, следовательно, наименее подвержены наводнениям. В нижней части этого сада, к юго-западу, находится аптекарский дом, дающий имя острову; это довольно хорошее здание, в нем хранится множество всевозможных лекарств… Остров настолько велик, что даже обширный сад занимает не более чем его маленький уголок».

Неподалеку от Медицинского сада, напротив нынешней улицы Льва Толстого, на острове с 1732 г. было место для выпаса скота и лошадей с подворья епископа Феофана Прокоповича. Сам епископ любил прогуливаться по Медицинскому саду. Остальная, большая часть Аптекарского острова была покрыта еловым лесом.

Посетивший в царствование императрицы Анны Иоанновны Петербург датский путешественник Педер фон Хавен писал: «Особенность этого Аптекарского острова и сада, наряду с местоположением, такова, что на протяжении всего лета это самое приятное и веселое место во всем Петербурге. Посему туда ежедневно плавают на судах развлекаться прогулками многие из знати».

Впрочем, называть это место «веселым» можно с большой натяжкой. Тот же Хавен далее писал:

«Одно из мест, где в Петербурге производится казнь, тоже находится на Аптекарском острове… Преступника обычно сопровождает к месту казни капрал с пятью-шестью солдатами, священник с двумя маленькими одетыми в белое мальчиками, несущими по кадилу, а также лишь несколько старых женщин и детей, желающие поглядеть на сие действо… Как только пришедший с ними судебный чиновник зачтет приговор, священник осеняет осужденного крестом, осужденный сам тоже несколько раз крестится со словами „Господи, помилуй“, и затем несчастный грешник предает себя в руки палача и так радостно идет навстречу смерти, словно бы на великий праздник. Палач, являющийся в сем действе главной персоной, часто исполняет свои обязанности очень неторопливо и жалостливо, как плохая кухонная девушка режет теленка. Вообще же достойно величайшего удивления то, что, как говорят, никогда не слыхали и не видали, чтобы русский человек перед смертью обнаруживал тревогу и печаль. Это, без сомнения, отчасти объясняется их верой в земное предопределение и его неизбежность, а отчасти – твердым убеждением, что все русские обретут блаженство, и, наконец, отчасти великими тяготами, в которых они живут в сем мире».

В 1735 г. Медицинский сад возглавил приглашенный немецкий ботаник и врач И. Сигизбек. С этого времени здесь занимались научными исследованиями, а также подготовкой и переподготовкой фармацевтов. Был издан каталог растений Медицинского сада, в который включили 1275 видов произраставших здесь растений. Но главной задачей сада осталось производство лекарств. Для расширения их ассортимента на острове попытались создать заячий питомник. В то время считалось, что лодыжки и сало этих животных обладают необычайными лечебными свойствами. Специальным указом крестьянам Псковской, Новгородской и Петербургской губерний повелевалось поставлять на Аптекарский остров живых зайцев. Затея эта успеха не имела, так как местные жители нещадно истребляли «косых», а при наступлении морозов зайцы разбегались с острова.

В царствование Елизаветы Петровны ботанические научные исследования в Медицинском саду были прекращены. Сигизбека уволили, а сад возглавил провизор или садовник. Помимо изготовления лекарств они выращивали «курьезные и красивоцветущие» растения, а также свежие фрукты и плоды южных стран для царского стола.

В 1765 г. директором Медицинского сада назначили ботаника И. Фалька. Главной задачей сада осталось изготовление лекарственных препаратов, в том числе спирта. В то же время в саду появилось Ботаническое отделение, где проводились занятия по ботанике со студентами Хирургического училища.

В 1823 г. сад преобразовали в Императорский Ботанический сад, а в 1830 г. подчинили Министерству Императорского двора. С этого времени сад утратил свои фармакологические функции и начал превращение в научно-исследовательский центр. Он получил те границы, в которых существует и по настоящее время.

Благотворительность

Указ государя от 31 января 1712 г. «Об учреждении во всех губерниях гошпиталей», в котором предписывалось «учинить гошпитали для самых увечных, таких, которые ничем работать не смогут», предусматривал создание системы благотворительных светских заведений («гошпиталей») не только на государственные средства, но и на частные пожертвования. При этом государь, подавая пример подданным, сам жертвовал на эти цели до трети своего жалованья.

Первой этот указ поддержала любимая сестра государя, царевна Наталья Алексеевна. В том же 1712 г. она занялась устройством в своем петербургском доме богадельни для престарелых женщин. Для этого рядом с дворцом царевны стали строить небольшие деревянные здания. В 1713 г. богадельню открыли, здесь поселились первые престарелые и убогие женщины, которых царевна приняла на свое иждивение.

В 1715 г. здесь же открыли и детский приют, где воспитывались сироты и незаконнорожденные подкидыши. К дому пристроили специальный чулан, куда любой мог принести новорожденного, не объявляя имен родителей. Иногда в приют приносили своих детей крепостные, ибо ребенок, воспитанный в приюте, считался свободным человеком. В соответствии с указом государя воспитанников приютов почему-то записывали в художники. До 7-летнего возраста детей воспитывали женщины, призираемые в богадельне. После смерти царевны Натальи Алексеевны в 1716 г. это благотворительное заведение финансировалось из государственных источников. Например, в царствование императрицы Елизаветы Петровны, племянницы учредительницы этого учреждения, богадельне ежегодно отпускали по 1000 рублей в год.

В 1715 г. по указу государя начали открываться «гошпитали» при церквах. Сюда младенцев также (по примеру западноевропейских стран) сдавали тайно. Содержались они не только на церковные, но также на городские средства и частные пожертвования. Выросших мальчиков отдавали для обучения какому-либо ремеслу, а девочек выдавали замуж.

До начала царствования Петра Великого организацией богаделен для нуждающихся в оказании помощи людей занимались монастыри и храмы. Их странноприимные дома давали приют и спасали от голода немощных и обездоленных. При Петре I эти функции возложили на земские управы и городские магистраты. Однако долго еще большая часть требующих попечения стариков, детей и инвалидов распределялась по монастырям. Например, лишь в 1724 г. городские магистраты получили право назначать опекунов сиротам и контролировать их деятельность. Считая себя не просто правителем, но также покровителем и защитником всех своих подданных, государь в конце жизни попробовал провести в России перепись нуждающихся в опеке людей для контроля распределения направляемых на благотворительность средств, однако не успел осуществить это намерение.

Новой формой организации благотворительности со времен Петра I стало учреждение им орденов – Святого апостола Андрея Первозванного и Святой Екатерины, или Свобождения (Освобождения). Это были почетные корпорации, объединявшие кавалеров и дам большого креста и кавалерственных дам, имевших определенные заслуги перед государем и Отечеством. Получив кавалерские знаки (цепь, крест, ленту и звезду) за определенные заслуги, эти люди принимали на себя дополнительную ответственность и долг, продолжая усердно служить Отечеству и государю, в том числе и на ниве благотворительности. В проекте Устава ордена Святого апостола Андрея Первозванного, собственноручно написанном государем, отмечено:

«Пошлины и статутные деньги, которыя каждый кавалер при его принятии внесть должен, составят Орденскую Казну. Из доходов вышеупомянутого капитала и других денег должно… некоторую сумму денег, смотря по обстоятельствам, на выкуп пленных, на содержание и призрение инвалидов; в пользу посольств для обращения неверных к Христианской вере; на снабдение обедневших дворянских детей и на прочее».

В Уставе же ордена Святой Екатерины, или Свобождения, находившегося под патронатом государыни Екатерины Алексеевны I, написано: «Должность каждой дамы большого креста и каждой дамы кавалерственной имеет быть: освобождать одного Христианина из порабощения варварского, выкупая за свои собственные деньги».

Традиция благотворительности под покровительством государя или государыни, заложенная Петром Великим, продолжалась и после его смерти. В 1733 г. строительство богаделен при храмах было поручено Канцелярии от строений. Видимо, состояние богаделен оставалось отнюдь не блестящим, поэтому 17 апреля 1758 г. последовал указ Елизаветы Петровны о постройке их «в укромных местах, а не на главных проспектах».

В 1772 г. по предложению И. И. Бецкого в Петербурге открыли Императорский Воспитательный дом, устроенный по образцу Воспитательного дома, открытого в 1763 г. в Москве. Первоначально Воспитательный дом находился в Рождественской части Петербурга, рядом с Приютом для беременных бедных женщин и Повивальным училищем. В начале XIX столетия его перевели в Адмиралтейскую часть, на набережную реки Мойки (ныне дом 52). Здесь воспитывали незаконнорожденных детей и подкидышей, после их передавали в крестьянские семьи, в которых девушки находились до 20 лет, а юноши – до 24-х. Обучались воспитанники в сельских школах, созданных Воспитательным домом. По окончании их девочки могли продолжить обучение в Училище нянь при Воспитательном доме, а способные мальчики – в Учительской семинарии в Павловске, учрежденной в 1863 г. (с 1883 г. – Мариинская учительская семинария имени принца П. Г. Ольденбургского).

В ходе губернской реформы в 1775 г. были созданы новые государственные органы общественного призрения – Приказы. В их ведении находились школы, богадельни, приюты, больницы, сиротские дома, а также смирительные рабочие дома, в которые отправляли беглых крепостных, бродяг и воров, содержа здесь до тех пор, пока те не отработают украденную сумму.

В 1780 г. в Петербурге открылась Градская богадельня с отделениями для инвалидов, «хилых» и частично трудоспособных. Возведенная по инициативе правительства возле недостроенного Смольного собора, богадельня призревала несколько сотен человек, нуждавшихся в помощи, – это самая большая богадельня в городе. Одновременно с ней в Петербурге существовали богадельни при храмах, а также частные, устроенные с разрешения городских властей.

Богадельни создавали не только православные храмы Петербурга. Так, в 1780-х гг. при лютеранской кирхе Святого Петра на Невском проспекте учредили благотворительную больницу. При этом лечили здесь и представителей других вероисповеданий, не только лютеран. В другом лютеранском храме – церкви Святой Екатерины на Большом проспекте Васильевского острова – примерно в то же время была организована «казна для смертных случаев». В нее всякий желающий мог вносить любые суммы денег для накопления средств на собственные похороны.

Супруга государя Павла Петровича, Мария Федоровна, 2 мая 1797 г. приняла под свое покровительство московский и петербургский Воспитательные дома со всеми их заведениями. Это повлекло за собой создание впоследствии мощной благотворительной организации, патронируемой царской семьей, под названием Ведомство учреждений императрицы Марии, известное так же как IV отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Это Ведомство опекало не только воспитательные дома, приюты, богадельни, лечебные учреждения (в частности, Мариинскую больницу на Литейном проспекте), но также многие учебные заведения. Среди учебных заведений необходимо отметить Смольный, Александровский, Екатерининский, Павловский и Повивальный институты, Коммерческое училище, Училище глухонемых. Всего же в учебных заведениях Ведомства обучалось одновременно 20 500 детей по всей России. В начале 1900-х гг. бюджет Ведомства составил свыше 20 миллионов рублей.

Нищие

31 января 1712 г. государь подписал указ «Об учреждении во всех губерниях гошпиталей», где под страхом жестокого наказания запрещалось просить милостыню. За десять дней до этого, 21 января 1712 г., был подписан указ «О воспрещении нищенства в Москве, о распределении нищих по монастырям и богадельням и о разсылке не приписанных ни к каким богоугодным заведениям на прежние их жительства с наказанием». Этот указ требовал, чтобы нищих обоего пола, «бродящих по Москве и по миру», отлавливали и приводили в Монастырский приказ. Судя по тому, что два царских указа по одному и тому же вопросу вышли в свет через столь короткий промежуток времени, проблема в государстве с нищенством стояла серьезная.

Долгое время нищенство в России свободно развивалось и пустило глубокие корни в нравах и взглядах русского народа. Впервые на эту проблему обратил серьезное внимание государь Иван Васильевич Грозный, который на Стоглавом соборе 1551 г. сказал, что в каждом городе должны быть построены богадельни и больницы. Собор, в свою очередь, отметил чрезмерный рост нищенства и тунеядства и высказался за организацию призрения людей, нуждающихся в помощи. Средства на эти цели должны были поступать от частных лиц, а контролировало расходы духовенство и целовальники (должностные лица).

Однако количество мест в созданных богадельнях было недостаточным, да и многие из помещенных в них нищих продолжали «христарадничать» (попрошайничать) за пределами богаделен. Правительство усмотрело в нищенстве государственное зло и стало искоренять его крутыми мерами. Главным образом эти меры относились к «гулящим людям» и обманщикам, вымогавшим «Христа ради» «притворным лукавством», то есть выставлением напоказ мнимого убожества. Иногда в правительственных указах говорилось, что нищие – это воры «чуть не все».

Предшественники Петра Великого много, но безрезультатно с этой проблемой боролись. Борис Годунов впервые для борьбы с нищенством стал использовать общественные работы. Предшественник Петра Великого на троне и его сводный брат государь Федор Алексеевич незадолго до своей кончины в 1682 г. предписал собрать в Москве всех нищих, выделить из них действительно нетрудоспособных и поместить в богадельни и госпитали или раздать по монастырям, а «здоровым лентяям дать работу чтобы впредь по улицам бродящих и лежащих нищих не было». Составители указа упомянули также о мерах предупредительных – создании школ и заведений, где подростки могли бы обучаться разным наукам и ремеслам.

В царствование Петра Великого вышло около 20 указов против нищенства. Первый указ по этой проблеме подписан им 30 ноября 1691 г. и назывался «О забирании нищих, притворяющихся увечными, и о наказании их». В соответствии с этим указом, «ленивых прошаков, лукавцев» велено было бить батогами и кнутом, водворять к месту жительства, а вновь возвращавшихся к нищенскому промыслу ссылать в дальние сибирские города на каторжные работы. Как правило, здоровых нищих мужчин отправляли на работы в «смирительные дома», женщин – в «шпингаузы» (прядильные дома), детей – на суконный двор и мануфактуры.

Следующий указ о нищих вышел в 1694 г. Он касался «нищенствующих духовного звания и гражданских лиц», которых необходимо было ловить и отправлять в Стрелецкий приказ «для разбора». После этого «разбора» пойманных нищих было велено «отсылать по принадлежности в их ведомства».

Указ государя 1700 г. запрещал нищим переходить из одного города или уезда в другой, указ 1705 г. гласил о телесном наказании нищих и штрафах людям, милостыню подающих. Указ 31 января 1712 г. обязывал нищих жить в богадельнях, однако многие из них регистрировались там лишь формально, а сами продолжали жить в своих домах, просить милостыню и тунеядствовать. Синодальные власти констатировали, что такие люди не только сами не приносят обществу никакой пользы, но «к тому ж и детей своих при себе держат в таком же тунеядстве, а в службы и науки не производят, от чего государству вред деется».

Какие только меры не предпринимались государем против нищенства до конца его царствования! В 1722 г., например, был издан указ о наложении штрафов на лиц, дающих приют трудоспособным нищим, занимающимся бродяжничеством. Царев указ потребовал

«милостыни отнюдь не давать; а ежели кто похочет дать милостыню, и им отсылать в богадельню; а буде которые люди станут таким нищим милостыню подавать, имать у них штрафу, первый раз по пяти, другой по десяти рублей».

Оные суммы являлись весьма значительными по тем временам. Для исполнения этого в городах создавали специальные штаты «нарочных поимщиков». С их помощью устанавливали лиц, в чьем ведении находились побирающиеся здоровые нищие, – помещиков, старост и вотчинников как гражданских, так и духовных.

Среди указов подобного рода появился указ в отношении нищих в Санкт-Петербурге. Там сказано: «…нищим при Санкт-Петербурге не ходить, и милостыни им не давать, а давать милостыню в указанных местах», то есть в богадельнях и приютах.

В Петербурге появление нищих, помимо российских традиционных причин, обусловливалось еще спецификой города. Здесь жили и работали люди, оторванные от своих привычных мест обитания. При определенных жизненных обстоятельствах (болезнь, ограбление, лишение имущества и прочее) они не могли воспользоваться помощью своих родных и близких, в результате чего вынуждены были просить помощи у посторонних, переходя в разряд нищих. Каждый из живущих в этом городе находился под угрозой смерти от голода и болезней из-за высоких цен на продукты (в 1716 г. они были в три раза выше, чем в Москве), дрова и другие жизненно необходимые товары. В 1721 г. начальник Канцелярии городовых дел У. А. Сенявин написал в полицейское ведомство, что люди, работавшие в Летнем саду, «сегодня привеликим криком кричали, что помирают голодною смертию».

От такой жизни люди подавались не только в нищие, но и в разбойники. В 1723 г. генерал-майор П. Б. Лефорт написал своему королю:

«Шайка из девяти тысяч разбойников, с атаманом, отставным полковником, забрала в голову сжечь адмиралтейство и другие учреждения Петербурга и избить иностранцев. Из них тридцать шесть были захвачены, посажены на кол и повешены за бок… Мы накануне какой-нибудь неприятной катастрофы; нищета увеличивается с каждым днем; улицы полны родителей, стремящихся продать своих детей. Приказано не подавать ничего нищим; куда же им деваться, как не идти грабить по большим дорогам».

При таких условиях жизни политика Петра Великого, направленная на сокращение нищенства, не привела к желаемому результату. Карательные меры против тунеядцев оказались неэффективными. Преемники государя на троне продолжали его политику, и результат оказался таким же. Только в царствование государыни Екатерины Алексеевны II под влиянием распространившихся в Европе просветительских и гуманных идей взгляд правительства на нищенство изменился. Изменился и характер направленных против него законодательных мер.

7 ноября 1775 г. были обнародованы так называемые «Учреждения для управления губерний Всероссийской империи». Согласно этому документу, в каждой губернии создали Приказы общественного призрения – систему государственной помощи, осуществлявшую всю социальную политику в стране. Все эти учреждения создавались для больных и не способных к труду нищих. Для здоровых нищих строили работные дома, мотивированные следующими словами:

«Между тем оказывается в здешнем городе множество молодых ленивцев, приобвыкших лучше праздно шататься, прося бесстыдно милостыню, для таковых, дабы прекратить им средства к развратной праздности, устроить работный дом под ведением здешней полиции».

То есть «ленивцы» кормились собственным трудом под надзором полиции до 1917 г., но нищенство не исчезло до наших дней.

Население

В 1712 г. в Петербурге трудилось до 150 тысяч работных людей, которые рубили лес, осушали болота, рыли каналы, забивали сваи и тому подобное. К работам в городе привлекались также солдаты и матросы. Но по расчетам для успешного ведения работ в городе не хватало порядка 40 тысяч рабочих рук. Поэтому в губернии отправили указы о посылке в 1712 г. во вновь строящийся город на Неве работников для строительства. Московская губерния обязана была поставить 1192, Петербургская – 1052, Киевская – 190, Смоленская – 342, Архангельская – 703, Казанская – 799, Азовская – 285, Сибирь – 342 человека. Для содержания людей губернии обязаны также выделить денежные средства: Московская губерния – 2942, Петербургская – 2604, Смоленская – 846, Архангельская – 1739, Казанская – 1974, Азовская – 705, Сибирь – 846 рублей. Впрочем, Сибири заменили отправку работников денежной компенсацией из расчета по 10 рублей за каждого работника, поскольку путь из Сибири был не ближний и по дороге работники терялись в большом количестве.

Большинство работных людей были так называемыми подкопщиками, то есть землекопами невысокой квалификации. Они приходили в Петербург на одну смену, продолжавшуюся два месяца. Всего в году было три смены в период с 25 марта по 25 сентября. По пути в Петербург подкопщики питались своим хлебом, а по прибытии в город начинали получать хлебное и денежное довольствие из расчета 50 копеек в месяц. Правда, хлебное довольствие выдавалось с перебоями, а на денежное довольствие рассчитывать было трудно из-за высоких цен в Петербурге. Один из современников, немец Бюйсен, писал:

«…бедным людям очень трудно пропитаться, так что они употребляют в пищу большие коренья и капусту, хлеба же почти в глаза не видят».

Большими кореньями немец называл репу.

Ежегодно в Петербург из губерний требовали 40 тысяч подкопщиков, но приходило не более 12–18 тысяч. Значительное количество их пропадало в пути. Частью подкопщики оказывались несовершеннолетними или, наоборот, престарелыми людьми (престарелыми считались те, кому уже было за сорок), пользы от которых было мало. Таких работников отправляли обратно, требуя взамен трудоспособных, или отправляли на работы вместе с остальными. Такой контингент (несовершеннолетние и престарелые) недолго выдерживал тяжелые условия работы и быстро погибал.

В 2014 г. в Петербурге на месте будущего строительства бизнесцентра на Петроградской стороне (на углу Сытнинской и Кронверкской улиц) археологи наткнулись на массовое захоронение петровского времени. Всего были найдены останки 253 человек. После исследования останков сотрудники Отдела антропологии и этнографии РАН сделали следующие выводы:

1. все погребенные мужчины;

2. основная часть погребенных людей является представителями населения Волжско-Камского региона России;

3. средняя длина тела 161–165 сантиметров, средний вес 63–64 килограмма, пропорции тела средней величины;

4. следы травм на скелетах имеют производственно-бытовые происхождения;

5. среди погребенных много людей в возрасте 15–19 лет и старше 40 лет;

6. на скелетах нет травм и увечий, ставших причиной смерти, по всей видимости, причина смерти погребенных людей – общее ослабление организма от голода, холода, болезней и тяжелого труда.

Жили подкопщики в землянках, шалашах или под навесами. Работали от восхода до заката, что при условии белых ночей было мучительно. Многие из них страдали дизентерией и цингой, единственным средством от которых оказалась дорогая водка, настоянная на еловых шишках. Желая сохранить свою жизнь, подкопщики массово бежали из Петербурга. Их ловили, жестоко наказывали, но это людей не останавливало. Такой вид труда оказался неэффективным, и трудовую повинность в 1712 г. отменили. Ее заменили более крупным налогом, который губернии стали отчислять на строительство Петербурга. Таким образом, на строительство города привлекали людей по вольному найму.

В большинстве случаев по вольному найму работали крепостные крестьяне, которых помещики отправляли на оброк. Полученные крестьянами «покормежные письма» дали им право уходить на отхожие промыслы в Петербург, где всегда были востребованы рабочие руки. Сюда же, в Петербург, на заработки приходили и беглые крестьяне, так как при дефиците рабочей силы здесь на их статус «смотрели закрыв глаза».

Помимо подкопщиков, в строительстве Петербурга принимали участие мастеровые люди, имевшие хорошую профессиональную подготовку. К ним относились каменщики, плотники, столяры и другие профессионалы строительного производства. Только в 1712 г. в Петербург выслали 2500 плотников и каменщиков. По указу государя они приезжали в Петербург с семьями, принудительно, на вечное жительство. Назывались они переведенцами, поскольку переводились сюда из разных уголков России. В Петербурге эти мастера получали от казны на год по 12 рублей и по 10 рублей на продукты (хлеб, мука, крупа, соль). Деньги на мастеровых людей в виде налогов собирались по губерниям и направлялись в Петербург. Среди мастеровых было мало желающих переезжать в новостроящийся город, поэтому указы государя о присылке их сюда выполнялись не полностью.

Помимо мастеровых людей, при строительстве города требовались профессионалы для работы на промышленных предприятиях. В первую очередь мастеровые требовались на судостроительных и оружейных предприятиях. Их также переводили по указу государя из внутренних областей России, на тех же условиях, что и мастеровых для строительных работ. В 1712 г. только на Галерный двор прислали 2000 человек с Воронежской верфи, правда, 250 человек из них сразу же сбежали.

Подкопщиков и работных людей Петербургу катастрофически не хватало, поэтому в городе к работам активно привлекались военнослужащие армии и флота, а царским указом от 31 мая 1712 г. для работ в Петербурге, Кронштадте и Стрельне прислали 1100 шведских военнопленных. Многие шведы выполняли достаточно квалифицированные работы, а некоторые еще подрабатывали в Петербурге преподаванием бальных танцев. Еще до учреждения в 1718 г. официальных ассамблей в городе уже проводились подобные мероприятия с бальными западноевропейскими танцами, и государь поощрял умение русских людей танцевать.

В принудительном порядке в Петербург привлекались также ремесленники и купцы. Так, царские указы 1712 и 1714 гг. предусматривали переселение сюда 300 гостей, то есть купцов с крупным капиталом, торговавших не только в России, но и за границей. Для них строили хорошие дома стоимостью от 500 до 1000 рублей. Оплачивать постройку стали посады Московской, Киевской и Архангельской губерний, к которым были приписаны переселяемые купцы. К 1719 г. принудительное переселение этой категории граждан в столицу было приостановлено, так как иногороднее купечество начало прибывать сюда «своей охотой». Тем же купцам, которые не захотят оставаться в Петербурге, разрешили покинуть город.

Еще одной категорией жителей новостроящегося города стали ямщики. Государев указ об их массовом переселении сюда появился в 1713 г. Там, в частности, было сказано, чтобы в Петербург переводили «ямщиков лучших и семьянистых и лошадиных добрых и прожиточных». Здесь, в окрестностях города, вокруг деревень Купчино и Волковой, им дали землю под пашни и луга для покоса.

В 1712 г. был расформирован Оружейный приказ, и в Петербурге появилась большая группа уникальных мастеров, ранее служивших в этом приказе. Оружейный приказ создан в Москве еще в 1511 г. великим князем Василием III. Он заведовал изготовлением оружия. Его мастера изготавливали не только огнестрельное ручное и холодное боевое, но также и охотничье оружие. Помимо этого, они трудились над изготовлением церковной утвари и предметов царского обихода. В Петербурге эти мастера стали работать на Пушечном дворе и верфях, занимаясь резьбой и росписью корабельных корпусов, отделкой кают-компаний, литьем пушек, изготовлением навигационных приборов и многими другими художествами, требовавшими высокой квалификации.

Дворянство

В 1712 г. государь утвердил список в 1212 человек из числа бояр, окольничих, думных людей, дворян, дьяков и прочих представителей шляхетства, которые обязывались вместе с семьями и дворней переселиться в Петербург. Здесь они были «обязаны строиться вверх по реке от царского дворца по тому же берегу до местности против Ниеншанца из бревен и извести по драни на староанглийский манер…». Первыми в этом списке записаны сенаторы.

Слово «шляхетство» стало употребляться в России с 1711-1712 гг., заменяя в указах и других правительственных документах такие ранее привычные в России выражения, как дети боярские, служилые люди и прочее. Это слово было заимствовано из Польши, где оно было переделано из немецкого слова Geschlecht – род. В России это слово оказалось предпочтительнее слова «дворянство», обозначавшего сравнительно невеликий чин, да еще и перекликавшегося с термином «однодворец», который к понятию дворянства вообще не имел никакого отношения. Слово «шляхетство» стало в России официальным обозначением дворянства до царствования Екатерины II.

В указах Петра Великого все служивое сословие именовалось шляхетством, то есть дворянством. Обязанностью дворян стала служба в армии, на флоте и в гражданской службе в административных и судебных учреждениях. По Военному ведомству в феврале 1712 г. вышел указ государя, в соответствии с которым дворян, не служивших в гвардии нижними чинами, не производили в офицеры. Два гвардейских полка, Преображенский и Семеновский, стали кузницей офицерских кадров для русской армии. На военную службу при Петре Великом дворянин зачислялся с 15-летнего возраста рядовым, а на гражданскую – коллегии юнкером или унтер-шрейбером в гражданское учреждение. Служили дворяне до конца своей жизни. При этом военной службе, ее чинам отдавалось преимущество. Так, в 1712 г. государь подписал указ, гласивший:

«…сказать всему шляхетству, чтобы каждый дворянин во всяких случаях, какой бы фамилии ни был, почесть и первое место давал каждому обер-офицеру… а ежели кто против сего не почтит офицера, положить штраф – треть его жалованья».

Шляхетство особо и не рвалось на гражданскую службу, памятуя нелюбовь в России к гражданским служащим, коих с древних времен именовали «крапивным семенем». Тем более что на этой службе находилось большое количество так называемых «подьяческих детей», общаться с которыми дворяне гнушались. Зная это, государь предписывал шляхетству «не ставить в укоризну» прохождение этой службы людям знатных шляхетских фамилий. В 1724 г. он указал «в секретари не из шляхетства не определять, дабы потом могли в асессоры, советники и выше происходить», из подьяческого же звания в чин секретаря производить лишь в случае исключительных заслуг. В итоге статская служба стала так же почетной для дворянина, как и военная.

Среди 1212 дворян, указанных в списке, утвержденном государем для переезда в Петербург в 1712 г., были и придворные чины. Таким образом, в новостроящийся город переселялись члены Царского двора. Наличие с 1712 г. в Петербурге царской семьи, Царского двора и Сената привело к указу о вознесении на ектениях (род молит венных прошений) моление «о царствующем граде Санкт-Петербурге».

Дворяне обязаны были обзаводиться в новой столице домами и усадьбами и считать себя ее коренными жителями. Расставаться со своими вотчинами в глубине России дворянам очень не хотелось, но перечить государю и пренебрегать его указами они боялись.

Дворянские дети до 15 лет обязывались проходить обучение, оно могло быть заграничным или полученным в государственных образовательных учреждениях (которых в то время было мало), но чаще всего домашним. В результате дворянин отправлялся на службу (военную или гражданскую) более или менее образованным. Дальнейшее его образование проходило в условиях службы. Для повышения образования дворянина школы появились при полках, а также в столичных коллежских и сенатских канцеляриях.

Время от времени государь устраивал смотры всех взрослых дворян, состоявших и не состоявших на службе, а также дворянских «недорослей», как именовались не достигшие узаконенного для службы возраста дворянские дети.

На этих смотрах, производившихся в Москве и Петербурге, государь иногда лично распределял дворян и недорослей по полкам и школам, собственноручно ставя в списках «крыжи» против фамилий тех, которые годились на службу. Так, в 1704 г. государь сам пересмотрел в Москве более 8000 созванных туда дворян. Разрядный дьяк выкликал дворян по именам, а царь смотрел по тетради и ставил свои отметки.

На смотрах дворян назначали на службу по их «годности», по внешнему виду, по способностям и по состоятельности каждого, причем была установлена известная пропорция службы в военном и гражданском ведомствах: из каждой фамилии на гражданских должностях могла состоять лишь 1/3 наличных ее членов, записанных на службу. Сделано это было для того, чтобы «служилых на море и на суше не оскудить».

Дворяне неохотно посещали эти смотры, поэтому приходилось принимать строгие меры. Так, в 1703 г. объявили, что дворяне, не явившиеся на смотр в Москву к указанному сроку, а также и воеводы, «чинящие им поноровку», будут без пощады казнены. Однако смертных казней не последовало, и правительство, как в этот раз, так и позднее, за неявку отбирало только имения. В 1707 г. с не явившихся на смотр дворян брали штраф. Затем им назначали последний срок явки, после которого было приказано тех, кто не явился, «бить батоги, сослать в Азов, и деревни их отписать на государя».

10 июня 1712 г. в Канцелярии Сената в Петербурге прошел смотр 73 дворянских недорослей и школьников, из них 29 человек решили отправить на учебу в Голландию, 22 человека – в Ревель для изучения немецкого языка, 14 человек записать в солдаты в лейб-гвардии Преображенский полк.

При направлении на службу или учебу учитывались пожелания недорослей. Так, адмирал Апраксин писал 20 июня 1712 г. в Сенат, что И. А. Щербатой и И. И. Протопопов, назначенные в лейб-гвардии Преображенский полк, «били челом» о посылке их «за море», а М. Д. Стрелков и И. М. Мякишев, «определенные за море», просят записать их в солдаты, так как у них нет денег для поездки за границу. Просьбы этих молодых людей были удовлетворены.

Из школьников, направленных в Ревель для обучения немецкому языку, князь Борис Григорьевич Юсупов после обучения продолжил образование в Тулонском училище гардемаринов. Впоследствии он занимал ряд высоких государственных постов – московского генерал-губернатора, сенатора, камергера, президента Коммерц-коллегии, главного директора Ладожского канала, директора Сухопутного шляхетского корпуса.

Среди недорослей, явившихся на смотр в 1712 г., московскими генерал-губернаторами стали в разное время также князь Петр Борисович Черкасский и князь Сергей Алексеевич Голицын. Большинство из них сделали в будущем хорошую военную, морскую, гражданскую или придворную карьеру.

Слободы Адмиралтейского острова

В 1712 г. на Адмиралтейском острове Петербурга возникли сразу десять слобод для «переведенцев» – мастеровых людей с семьями, присланных из разных концов России в Петербург «на вечное житье». В каждой слободе поселились мастера разных профессий, в связи с чем слободы получили соответствующие названия – Большая и Малая Морские, Большая и Малая Пушкарские, три Шневенских (названных так по фамилии командира расквартированных тут морских солдат Шневенца), Прядильная, Кузнечная и Офицерская. Слободы представляли собой линии с проездом только по одной стороне из деревянных или мазанковых домов (с 1720 г. строительство деревянных домов здесь запретили). Строились дома на средства переселенцев, выделенные сельскими или посадскими общинами, из которых переселенцы прибыли.

Большинство проживавших в этих слободах имело непосредственное отношение к службе в Адмиралтейской крепости и производству Адмиралтейской верфи.

В слободах было сравнительно чисто. Каждый домовладелец обязался против своего дома подметать мостки (тротуары) и поправлять мостовую. Делать это предписывалось рано утром или поздно вечером, когда по улицам ни езды, ни ходьбы. За неисполнение этого правила взыскивался штраф. Строго запрещалось сваливать мусор в реки и каналы. За такую вину у знатных людей наказывали служителей, а незнатные домовладельцы сами должны были быть биты кнутом и ссылаемы на вечную каторжную работу. Городские отбросы вывозились на свалки, на далекие окраины города.

На территории нынешнего Главного штаба располагался Морской рынок, где, помимо съестных припасов, можно было купить сено и дрова. На границе рынка, почти у юго-восточного угла Адмиралтейства, находился кабак, получивший название «Петровское кружало». Территория рынка утопала в грязи и пыли. В соответствии с «Регламентом Адмиралтейской верфи» запрещалось «харчевникам и другим продавцам ходить в Адмиралтейскую крепость», поэтому торговцы старались разместить свои шалаши как можно ближе к Адмиралтейству. Торговля велась также на Зеленом мосту через Мью (Мойку), затрудняя проезд и проход по нему. В результате «проезд по улице был затруднен и случались часто жестокие драки».

Был на Адмиралтейском острове еще один рынок – Шневенский, располагавшийся в конце нынешней Галерной улицы у берега Невы, что облегчало подвоз товаров к нему. Рынок этот просуществовал до 1725 г. Здесь велась оживленная торговля съестными припасами.

Государь лично следил за состоянием торговых точек. В одном из указов он отмечал, что «иные рыночные торговцы делают свои палатки из заплатанного холста, что человеческому глазу мерзко». Со временем по указу императора следить за порядком на рынках было поручено полиции. Ее представители наблюдали, чтобы «все торговцы ходили в белом мундире по указу, а мундиры бы делать по образцу, как в мясном и рыбном рядах у торговых людей». Виновных в неисполнении этого правила штрафовали, а их товар полиция отбирала «на великого государя».

На острове также процветала торговля вразнос «носячим товаром». Городские власти запрещали торговать на улицах и в прочих «неуказных местах». Однако подобного рода торговля неистребима до настоящего времени. Для упорядочения торговли на Адмиралтейском острове в соответствии с указом от 21 июня 1720 г. в Морской слободе на берегу Мьи у Зеленого моста построили Гостиный (Мытный) двор. После этого Морской и Шневенский рынки ликвидировали. Гостиный двор на берегу Мьи, возведенный архитекторами Г. И. Маттарнови и Н. Ф. Гербелем, сгорел при пожаре 1738 г. Восстанавливать старое строение не стали, а новый Гостиный двор построили на том месте, где он находится и по сей день.

К 1712 г. начали складываться многие из улиц этой части города, сохранившие свои наименования от слобод, по которым они проходили: Большая и Малая Морские, Галерная, Миллионная улицы, Кирпичный переулок. Одновременно начала складываться многолучевая планировка улиц, ориентированных на башню Адмиралтейства. Первым лучом стала Миллионная улица, затем Невский проспект. Началась застройка этих магистралей. Так, на Невском проспекте, помимо Гостиного двора на берегу Мойки, было построено двухэтажное здание подворья Александро-Невского монастыря на месте пересечения нынешнего Кирпичного переулка и Малой Морской улицы.

На восточной части Адмиралтейского острова находились слободы, в которых селились иностранцы и знатные россияне. Наиболее крупной из них была Немецкая слобода. Она занимала пространство от Потешного (ныне Марсово) поля до современной Дворцовой площади и от Верхней (ныне Дворцовой) набережной до набережной Мьи. Находившийся в Петербурге в 1712 г. пленный шведский офицер Ларс Юхан Мальм (Эренмальм) так описал Немецкую слободу:

«В этой слободе находятся два больших дома царя, в одном из которых царь живет летом, а в другом зимой… В этой немецкой слободе живут также генерал-адмирал Апраксин, вице-адмирал Крюйс, надвор ный советник Савва, адмиралтейств-советник Кикин, все морские офицеры, шлюпочные матросы, маринеры и большинство придворных служащих царя, иностранные министры, немецкие купцы и ремесленники».

Ему вторил немецкий путешественник Геркенс, который также побывал в Петербурге в 1712 г.: «Немецкая слобода, называемая иначе Адмиралтейским островом, где в мое время жили по большей части только немцы и голландцы, занимающиеся флотом, а также иностранные послы и многие русские».

Главная улица слободы неоднократно меняла свое название – Немецкая, Большая Немецкая, Греческая, Большая Греческая, Большая Миллионная, Троицкая, Миллионная. В советский период ее назвали в честь боевика Степана Халтурина, уничтожившего взрывом 11 солдат лейб-гвардии Финляндского полка, которые несли караульную службу в Зимнем дворце. С 1991 г. улица вновь стала называться Миллионной.

Кварталы слободы вдоль Немецкой улицы стали формироваться в первые годы ее существования. Семь кварталов (четыре с южной стороны улицы и три с северной) включали в себя самые разные постройки. Здесь можно было увидеть и скромные деревянные домики простых обывателей, и царские дворцы.

Впоследствии здесь появились молитвенные дома европейских религий. Финский лютеранский молельный дом, расположенный в деревянном здании, находился на четной стороне Немецкой улицы, а католический молельный дом – в начале Потешного поля, на нечетной стороне. В 1720 г. деревянный католический молельный дом перестроили в камне.

Вскоре после учреждения в Петербурге Медицинской канцелярии созданная ею Главная аптека разместилась в Немецкой слободе. От нее возник петербургский топоним – Аптекарский переулок.

Помимо Большой Немецкой слободы, на Адмиралтейском острове существовала Немецкая прядильная слобода, где иностранцы обучали русских мастеров изготовлению канатов, парусов и прочим предметам корабельной оснастки. Располагалась эта слобода в районе современной Сенатской площади. Уже в первой четверти XVIII в. слободу перевели в район современной улицы Декабристов, и она дала название речке Пряжке.

Рядом с Немецкой слободой располагались Греческая слобода и слобода под названием «Финские шхеры». Греческая слобода занимала территорию в границах современных Миллионной улицы, Аптекарского и Мошкова переулков, а также набережной Мойки. Здесь селились капитаны, боцманы и прочие моряки из портов Средиземного моря, а также гребцы из Генуи, Венеции и Греции. По словам современника, «под домами здесь понимаются и совсем крохотные, которые за два часа могут быть разобраны и поставлены на другом месте». На рыночной площади Греческой слободы находились постройки «Харчевного рынка».

Слобода Финские шхеры располагалась между современными Марсовым полем, Аптекарским переулком, Миллионной улицей и набережной Мойки. Здесь селились выходцы из Скандинавии, преимущественно ремесленники, а также жители разоренного вой ной Ниеншанца.

Охрана природы

В ноябре 1712 г. государь издал указ, запрещавший рубку толстого (более шести вершков) соснового леса ближе чем в 10 верстах от берегов рек в уездах Новгородском, Старорусском, Луцком и Торопецком. Речь шла о лесах вблизи рек Мста, Свирь, Паша, Волхов, Шелонь и Пола, а также их притоков, служивших важнейшими сплавными путями к Санкт-Петербургу. Чтобы довести этот указ до наиболее широкого круга заинтересованных лиц, по прилегающим к этим рекам селам и берегам было приказано поставить столбы с прибитыми копиями указа. В документе же можно было прочитать о том, что за нарушение указа виновных будут ссылать на вечную каторгу. Для неграмотных эту информацию распространяли через храмы во время очередной службы. Контроль исполнения указа поручили специальным представителям (вальдмейстерам) из местных дворян, а охрану деревьев – лесным сторожам. Управлять всей этой системой стала Адмиралтейская канцелярия, поскольку деревья, охраняемые данным указом, предназначались для постройки новых кораблей. Другим нововведением в области охраны природы 1712 г. стал указ государя о сохранении почвенного покрова при рубке лесов.

До начала царствования Петра Великого природоохранная деятельность русских государей сводилась к сохранению отдельных заповедных лесных участков, охране мест гнездования ловчих птиц, защите прав собственности на бортные деревья (сбор дикого меда), охране бобровых поселений, ограничению пользования местами царской охоты и тому подобное. В результате такого рода деятельности в заповедных местах сохранялись нужные человеку животные, птицы, растения, грибы и прочее.

Реформаторская деятельность Петра Великого расширила круг природоохранительной деятельности государства. Исследователи этой стороны деятельности государя сообщают о появлении в его царствование от 60 до 200 законодательных актов, посвященных вопросам охраны природы. В первую очередь законодательство Петра Великого касалось вопросов, связанных с использованием, охраной и воспроизводством корабельных лесов, а также с переработкой корабельного леса (например, лесопиление вместо вытесывания досок из бревна). На один военный корабль шло до 3 тысяч отборных стволов, в основном дуба и сосны.

Для нужд флота объявили заповедными несколько лесных массивов, повсеместно были взяты под защиту отдельные виды деревьев (дуб, вяз, сосна), причем деревья охранялись в целях не только кораблестроения, но и восстановления леса. Указ от 1 февраля 1703 г. требовал описания всех лесов заповедных пород, к которым отнесены: дуб, клен, сосна, вяз, карагач, лиственница. Леса необходимо было описать «от больших рек в стороны на 50 верст, а от средних и малых рек, которые в те большие реки впали, а плавному ходу по ним можно, по 20 и по 30 верст…».

Этим же указом за срубку деревьев, предназначенных для казенных нужд, полагалась смертная казнь. Через два года указ в этой части был смягчен, теперь смертная казнь предусматривалась только за самовольную порубку дуба, а за другие заповедные породы – ссылка на каторгу и денежный штраф. Причем наказанию подлежали не одни порубщики, но и те, кто их туда послал: «Также, кто рубить прикажет, помещик или прикащчик: и тех самых, вырезав ноздри и учиня наказание, посылать в каторжную работу».

Вскоре после этого указа обнародовали еще ряд указов – «О нерублении добраго леса на дрова», «О нерубке годнаго на корабельное строение леса», «О нерубке на дрова лесу толще пяди» и другие. В 1705 г. государь издал указ, на основании которого с лиц, использующих дуб для бытовых целей, взималась пошлина в казну в трехкратном размере от действительной стоимости древесины дуба.

Рубка дубового леса запрещалась не только в заповедных и государственных, но также и в частных лесах, даже для изготовления гробов. Дубовые гробы имели в то время широкое распространение среди помещиков, заводчиков, офицеров и других представителей правящих классов, которые, как могли, обходили государевы указы.

Заповедные леса вокруг Петербурга разделили на пять районов и назначили для надзора за ними десять дворян, обязанных нести службу по полгода. Эти люди назывались комиссарами и имели в подчинении несколько драгун и солдат.

Первоначально лес для петербургского судостроения заготовляли по берегам Невы и ее притокам. Но источники скоро стали иссякать. За розыск мачтовых деревьев начали выдавать вознаграждение в размере от 1 до 5 рублей. Все деревья корабельного леса в Петербурге и его окрестностях состояли на учете. Так, в 1718 г. на Васильевском острове состояло на учете 88 деревьев корабельного леса, а на Петроградской стороне – 302 дерева. В ряде случаев под Петербургом были высажены корабельные рощи, например, рощи лиственниц на Карельском перешейке. Тем не менее своего корабельного леса не хватало, и с 1710-х гг. корабельный лес в Петербург стали доставлять из Казанской губернии.

Государь лично показывал петербуржцам примеры сохранения и разведения дубов в городе. После взятия 1 мая 1703 г. крепости Ниеншанц в устье реки Охты он посадил на могиле русских солдат дубовое деревце, которое петербуржцы могли видеть в год 200-летия города. В Кронштадте государь лично обнес перилами два старых дуба, поставив под ними стол и места для сидения. В Сестрорецке на берегу Финского залива государь посадил в 1717–1719 гг. целую дубовую рощу. Почти 300 лет петербуржцы, потом петроградцы, а затем ленинградцы любовались дубом Петра Великого на Каменном острове. Дубы государь сажал рядом с местом проживания – в Летнем саду, в Петергофе, в Стрельне, а также на пути в загородные резиденции – вдоль Петергофской дороги.

В самом Петербурге государь заботился не только о корабельных лесах, но и о других деревьях, украшавших город и придававших ему уютный, чистый и здоровый вид. Так, при застройке городских участков он требовал максимального сохранения росших на них деревьев, в частности берез, запрещая их рубку без особой нужды.

В 1712 г. в районе современной Казанской улицы было построено шесть так называемых переведенских слобод, где поселились переведенные из разных мест в Петербург мастеровые люди. По соседству со слободами имелась березовая роща, производить рубку деревьев в которой было категорически запрещено. Однако поселенцы тайком вырубали деревья. Узнав об этом, государь «тотчас повелел оных рубящих переловить и во всех обывательских домах того леса отыскивать». Каково было наказание провинившимся, горожане узнали из следующего печатного документа, датированного 1 марта 1720 г.:

«Уже давно издаются приказы о нерубке рощ при Санкт-Петербурге, но по тем указам учинилось преступление, а именно – тем рощам порубка, о чем и разыскивано, по которому розыску не токмо из простонародья, но из офицеров говорили, что они те рощи рубить посылали смотря на других… За несмотрение петербургский воевода Феофелатьев и подьячий адмиралтейства и мастеровые люди приговорены к смертной казни, но помилованы: наказаны кнутом, запятнаны и в каторгу сосланы; за порубку двое офицеров – капитан Дурной и корабельный секретарь Сомов сосланы на пять лет на галерные работы, а поместье и вотчины у всех отписаны, а другие биты кнутом и морскими кошками, а иные гоняты шпицрутен».

Наказали злоумышленников прямо на свежих пнях, оставшихся от самовольной порубки берез. Что же касается смертной казни, то ее отменили по просьбе государыни Екатерины Алексеевны.

Заботили государя не только вопросы сохранения и восстановления деревьев. Еще в 1704 г. он подписал «Устав о рыбной ловле», в соответствии с которым запрещалось ловить рыбу хищническими способами – заколами, крючьями без наживки (поддев) и прочими. В 1714 г. последовал указ в защиту лося, которого было запрещено «стрелять и бить», а с нарушителей «взят штраф большой, да им же будет учинено жестокое наказание». Указами 1718–1721 гг. укрепление берегов рек от размывания возложили на население, ввели запреты на переработку древесины по берегам рек, «чтобы от тех щеп и сору оные речки не засаривались».

В результате этих и многих других указов, инструкций и распоряжений Петра Великого в России была создана основа природоохранного законодательства.

Типография

9 января 1712 г. в первой петербургской типографии отпечатали в одном экземпляре поэтическое приветствие государю Петру Алексеевичу. Это стихотворение сочинил директор типографии 30-летний Михаил Петрович Аврамов. Таким образом, в России появилось первое напечатанное поэтическое произведение.

Типография находилась в доме Аврамова на Троицкой площади. Здесь в 1712 г. впервые в Петербурге напечатали книгу. Она называлась «Краткое изображение процессов или судебных тяжеб, против римско-цесарских и саксонских прав учрежденное от Эрнста Фридриха Кромпейна». В этой книге автор осветил вопросы военного законодательства с изложением правил военного судопроизводства. Первоначально напечатали 100 экземпляров. Но вскоре государь повелел напечатать еще 400 экземпляров – тираж по тем временам весьма значительный.

История первой петербургской типографии началась с того, что в 1710 г. в Петербург из Москвы вместе с печатным станком отправили четырех наборщиков, двух печатников и двух накладчиков краски на матрицы. Их задачей было обеспечить в Петербурге тиражирование официальных государственных указов и гражданской литературы. Возглавить эту работу поручалось директору Оружейной палаты М. П. Аврамову, который по совместительству стал директором типографии, он же – редактор первой русской газеты «Ведомости», напечатанной в петербургской типографии в 1711 г. (приложение к московской газете), а его дом стал «офисом» газеты. Необходимо отметить, что в создании этой газеты и подготовке ее к печати принимал участие сам государь.

20 июня 1712 г. сенатор И. А. Мусин-Пушкин получил от государя письмо, в котором говорилось: «Дабы отпущенных из Москвы в свои земли через город Архангельский печатного дела мастеров велел, догнав, возвратить и доставить в Петербург для привидения в наилучший порядок заведенной типографии».

20 августа 1712 г. по указу государя и по приказу сенатора И. А. Мусина-Пушкина в Петербург из Москвы выслан «грыдорованных дел мастер» (гравер) Гендрик Демит. В декабре 1712 г. сюда же из Москвы были направлены с разными «книжными припасами» «к книжному тиснению» голландский словолитец Антон Демей и наборщик Индрик Силбах, печатник Яган Фоскол.

20 декабря 1712 г. М. П. Аврамов сообщил Мусину-Пушкину: «Именным царского величества указом зделана здесь книга всех завоеванных городов и бывших баталей с шведами». Это была «книга Юрналов, описующих взятия фортеций и баталей бывших в швецкой войне», изданная тиражом в 100 экземпляров, которая впоследствии переиздавалась после очередных русско-шведских сражений. Она получила название «Книга Марсова или воинских дел от войск Царского Величества Российских во взятии преславных фортификаций, и на разных местах храбрых баталий учиненных над войсками Его Королевского Величества свейского». По сути это было собрание реляций и описание боевых столкновений, относящихся к событиям Великой Северной войны. Издание было иллюстрировано гравюрами. Для первого варианта, вышедшего из печати 1 января 1713 г., А. Ф. Зубовым гравированы фронтиспис – «Портрет Петра», несколько таблиц и виньетка титульного листа «Санкт-Питербурх».

В 1713 г. типографию перевели в новое мазанковое помещение около въезда в Петропавловскую крепость, где она разместилась в нескольких комнатах. Ганноверский резидент в Петербурге Фридрих-Христиан Вебер, находившийся здесь с апреля 1714-го по январь 1717 г., так описал место, где находилась типография, и саму типографию в своем труде под названием «Преображенная Россия»:

«У самого моста в крепость, слева от входа, расположен наилучший кабак, или пивная, где на счет его царского величества продают вино, карты, пиво, водку и табак, поскольку торговля этим по всей стране принадлежит ему одному. По правую руку стоит новая типография, что для этой страны редкость, так как почти никаких русских книг за деньги не достать. А поскольку старые русские литеры очень трудночитаемы, с их многочисленными сокращениями и диковинными знаками, то великими заботами его царского величества это теперь значительно изменено: вместо прежнего плохого введен чистый и легко читаемый шрифт, которым напечатаны Библия и очень многие другие полезные книги».

Первый историк Петербурга А. И. Богданов так описал начало истории первой петербургской типографии: «Начало первое Типографии возимелося быть при сем Царствующем Граде в 1711-м году, толко один станок с неболшими к тому мастеровыми людьми, и имелося в партикулярном доме. Но 1712-го году по указу Государя Петра Великаго построены были, близ Петровскаго Мосту, неболшие мазанки образцовые, и в те мазанки переведена была оная Типография. В 1714-м году взято из Москвы в прибавку еще три стана и церковные литеры. Потом 1719-го году, для размножения оной же Типографии, в прибавку вновь зделано еще три стана, и к ним вновь несколко мастеровых людей прибавлено».

Андрей Иванович Богданов знал о первой петербургской типографии не понаслышке, он сам в 1719–1727 гг. работал там печатником. После этого в течение 30 лет он служил помощником библиотекаря, а затем хранителем русского фонда Библиотеки Академии наук, будучи прекрасным архивариусом, библиографом и лингвистом. Свой труд под названием «Описание Санкт-Петербурга 1749–1751» Богданов посвятил 50-летию со дня основания города.

В 1713 г. петербургская типография напечатала «Календарь на 1714 год», где были приведены сведения о времени восхода и заката солнца, о продолжительности дня и ночи на каждый день года. Эти данные вычислили в соответствии с меридианом, на котором расположен Санкт-Петербург.

В царствование Петра Великого в Петербурге открылись типографии при Сенате и при Морской академии. В 1721 г. первая петербургская типография была передана в ведение Святейшего Синода. Она разместилась в Александро-Невском монастыре и начала печатать узаконения по Духовному ведомству, а также духовные книги.

В 1727 г. типографию перевели в состав Академии наук. Она называлась «Казенная типография Академии наук» и располагалась на Васильевском острове, неподалеку от Кунсткамеры, в бывшем дворце царицы Прасковьи Федоровны (ныне здание Зоологического музея). В 1728 г. в связи с отъездом императора Петра II в Москву типография отправила часть своего печатного оборудования в древнюю столицу России.

Несмотря на это типография выполняла свое предназначение «для печатания исторических книг, которые на российский язык переведены». Здесь с 1728 г. организовали издание газеты «Санкт-Петербургские ведомости». В газете публиковали российские и иностранные известия, придворную, криминальную и светскую хронику. Из газеты петербуржцы получали известия о торгах, информацию о подрядах и продажах, о выходе новых книг и о театральных спектаклях. К газете прилагался так называемый «суплемент» с официальными материалами: манифестами, указами, реляциями.

В 1825 г. Академическую типографию перевели в особняк на углу Большого проспекта Васильевского острова (дом 28) и 9-й линии (дом 12). В память же о первой петербургской типографии в год 300-летия со дня ее основания в Петербурге 27 августа 2011 г. открыли памятный знак. Это гранитная плита размером 4×4 м с зеркальным изображением букв гражданского шрифта и надписью: «300 лет Петербургской журналистике, типографскому и издательскому делу. 11 мая 1711 года. Союз полиграфистов Санкт-Петербурга, компания „Берег“».

Библиотека

В 1712 г. из царской библиотеки в Московском Кремле в Петербург по указу государя привезли книги и рукописи из его собрания. В том же году в Петербург из Москвы была перевезена библиотека Аптекарского приказа. Оба эти книжных собрания разместили в одном из помещений «Людских покоев» Летнего дворца, где вскоре началось комплектование первой в Петербурге общественной библио теки.

Если книги из библиотеки Аптекарского приказа имели преимущественно медицинское содержание, то книги из собрания государя отличались разнообразием тем. Государь всю жизнь проявлял огромный интерес к книгам. И в России, и за границей он старался приобретать нужную ему литературу, не жалея денег.

Первая потешная книга была изготовлена для будущего государя еще в 1673 г., когда ему исполнился всего один год. Затем потешные книги сменились книгами познавательными. В 1685 г. по распоряжению 13-летнего государя на русский язык перевели немецкий учебник по артиллерии и пиротехнике. Во время поездки за границу в составе «Великого посольства» государем приобретались книги самого разного содержания, поскольку интерес его был весьма разнообразен. Значительные приобретения для книжного собрания государя по его заказу сделал в 1704-1710 гг. во Франции и Голландии Петр Постников. Значительную часть книг преподнесли государю его ближайшие сподвижники, а также деятели культуры и представители духовенства. Среди книг государева собрания можно увидеть книги с пометами киевского губернатора князя Дмитрия Михайловича Голицына, канцлера графа Гаврилы Ивановича Головкина, писателя Федора Поликарповича Поликарпова-Орлова, гетмана левобережной Украины Яна Степановича Мазепы-Колединского и многих других известных людей того времени. Также значительную часть книжного собрания государь получил в наследство от отца, сводного брата Федора Алексеевича, сводной сестры Софьи Алексеевны и других родственников. При этом государь внимательно следил за новинками литературы.

Говоря о библиотечном собрании государя, надо иметь в виду, что в его составе, помимо книг, имелись также в большом количестве рукописи, карты, чертежи и гравюры.

Государево книжное собрание делилось на церковную и светскую части. В светской части преобладала естественно-научная литература, преимущественно посвященная кораблестроению, военному делу и технике. Среди иностранных книг по кораблестроению были самые новейшие для того времени издания – иллюстрированные книги К. Алларда «Новое голландское корабельное строение…» (1705), а также книги Поля Госта «Теория кораблестроения» (Лион, 1697) и К. ван Ика «Искусство нидерландского кораблестроения» (Амстердам, 1697). В собрании также имелись новейшие для того времени книги по устройству и организации военно-морского флота – «Морской устав» Людовика XIV (Париж, 1689), «Голландские морские артикулы» (Гравенгага, 1690), «Указ принца Оранского о соблюдении дисциплины во флоте» (Гравенгага, 1674), «Книга, учащая морского плавания…» (Амстердам, 1701).

Среди книг, посвященных военному делу, в собрании государя большая часть относилась к вопросам артиллерии и фортификации. Кроме этого, здесь также можно было найти воинские уставы и трактаты по военному искусству.

Техническая литература была представлена книгами по строительству каналов, устройству шлюзов, а также изданиями и чертежами с описанием различных механизмов для подъема воды (особенно при устройстве фонтанов), ветряных и водяных мельниц, механизмов с лошадиной тягой, пожарных труб. Здесь же можно было найти книги по другим областям техники, рудному делу, пиротехнике и прочему. Отдельные разделы составляли книги по физико-математическим наукам, геодезии, астрономии и географии.

Если книги по биологическим наукам и медицине были в собрании государя немногочисленны, так как все печатались на латыни, которой не владел русский царь, зато книги по архитектуре и садово-парковому делу представлены широко. По ним можно было познакомиться с описаниями и изображениями многих дворцов, храмов и других зданий, а также садов и парков, представлявших собой памятники архитектуры и садово-паркового искусства. Здесь же имелись описания беседок, художественных решеток, книги по садоводству и цветоводству и альбомы с художественными иллюстрациями.

Отдельный раздел собрания составляли книги исторического содержания, ибо государь всегда интересовался вопросами истории. Среди книг этого раздела необходимо отметить 36-томную историю Византии в роскошном переплете. Она написана на латинском и греческом языках. Значительную часть раздела составили древние рукописи.

Помимо всего вышеуказанного, в книжном собрании государя можно обнаружить лексиконы, грамматики, книги юридического и политического содержания, книги нравоучительного характера, отдельные издания по верховой езде, охоте, фехтованию, музыке, токарному делу и прочее. Особо следует отметить наличие в этом собрании изданий научной периодики – 10 томов «Acta eruditorum» («Акты ученых», первый научный журнал на немецком языке), выпущенных в свет с 1700-го по 1710 г. в Лейпциге ученым Отто Менке. Была в книжном собрании государя и художественная литература, правда, в небольшом количестве. Примерно половина государевых книг издана на русском или славянском языках, остальные книги – на иностранных.

К 1714 г. из книг, находившихся в «Людских покоях» Летнего дворца, доктор медицины и философии Р. К. Арескин сформировал библиотеку, в фондах которой находилось около 2000 экземпляров книг, рукописей и других печатных и рукописных источников. В этом же году библиотека начала выдачу книг читателям.

С этого времени библиотека активно пополнялась. Вскоре здесь появились собрания герцога Голштинского, герцога Курляндского, царевны Натальи Алексеевны, царевича Алексея Петровича, а также книги, конфискованные у опальных вельмож, и выморочные книжные собрания.

Ганноверский резидент Ф.-Х. Вебер в 1716 г., когда в библиотеке насчитывалось около 5000 томов, сделал следующую запись:

«Если будет продолжаться постоянное приращение и теперь уже драгоценной библиотеки, то в немного лет она станет наряду с важнейшими европейскими не по числу, но по достоинству находящихся в ней книг».

Первыми читателями библиотеки стали сподвижники государя – Феофан Прокопович, Я. В. Брюс, архимандрит Афанасий Кондоиди, вице-канцлер А. И. Остерман, цесаревна Анна Петровна, лейб-медик царя Л. Л. Блюментрост.

В 1718 г. библиотеку и Кунсткамеру перевели из Летнего дворца в Кикины палаты (ныне Ставропольская ул., 9). Когда П. И. Ягужинский предложил государю установить плату за пользование библиотекой и посещение Кунсткамеры, как это было принято в Западной Европе, то получил ответ:

«Я еще приказываю не только всякого пускать сюда даром, но если кто придет с компанией смотреть редкости, то угощать их на мой счет чашкою кофе, рюмкою вина или водки либо чем-нибудь иным в самых этих комнатах».

На угощение государь указал выделять ежегодно по 400 рублей – сумма по тем временам значительная.

В 1724 г. библиотеку и Кунсткамеру передали в ведение создаваемой государем Академии наук. К тому времени библиотека насчитывала около 11 000 томов. В 1728 г. эти научные учреждения переехали в новое здание, построенное по проекту Г. И. Маттарнови для размещения Академии наук на Васильевском острове (ныне Университетская наб., 3). Академия наук размещалась здесь до 1787 г., библиотека до 1924 г., а Кунсткамера находится здесь и поныне. Новое здание библиотеки построили по проекту Р. Р. Марфельда в 1911–1914 гг. на Биржевой линии Васильевского острова, дом 1, его открыли для посетителей в 1925 г.

Проект учреждения Петербургской Академии наук

В августе 1712 г. саксонский ученый, основатель и президент Берлинской Академии наук Готфрид Вильгельм Лейбниц передал русскому послу при ганноверском дворе барону Г.-Х. Шлейницу, ехавшему на свидание с русским государем в Грейфевальд, проект учреждения в России Академии наук, а также учреждения университетов в Москве, Петербурге, Киеве и Астрахани. Проект очень заинтересовал государя, который через Шлейница передал автору проекта о своем желании встретиться с ним и побеседовать на эту тему в Карлсбаде.

Русский государь и саксонский ученый были знакомы друг с другом давно. Во время путешествия по Европе «Великого посольства», в составе которого под именем бомбардира Петра Михайлова находился государь Петр Алексеевич, состоялась его первая встреча с 51-летним выдающимся немецким ученым Г. В. Лейбницем. Встреча оказалась случайной, произошла она в ганноверском замке Коппенбрюк. Еще до встречи Лейбниц получил о русском государе информацию от будущей прусской королевы Софии-Шарлотты, находившейся с ним в научной и личной переписке, которая сообщила, что

«царь высок ростом, у него прекрасные черты лица и благородная осанка; он обладает большой живостью ума, ответы у него быстры и верны. Но при всех достоинствах, которыми одарила его природа, желательно было бы, чтобы в нем было поменьше грубости. Это государь очень хороший и вместе очень дурной… Если бы он получил лучшее воспитание, то из него вышел бы человек совершенный, потому что у него много достоинств и необыкновенный ум».

Лейбниц был уже в ту пору маститым ученым, имя которого гремело по всей Европе, и его обуревала идея найти в Европе «просвещенного монарха», который бы взялся в соответствии с его идеями поднять уровень общества и науки на новую ступень. Судя по всему, на Лейбница юный русский государь впечатления не произвел. Он решил, что более перспективным в плане реализации его идей является шведский король Карл XII. Поэтому после разгрома русской армии под Нарвой 19 ноября 1700 г. войсками шведского короля Лейбниц сочинил в честь победителя стихотворение, в котором выразил надежду, что Карл XII выиграет Северную войну и раздвинет шведскую границу «от Москвы до Амура».

Впоследствии немецкий ученый разочаровался в шведском короле, который был равнодушен к науке и которого занимали только военные походы. Впрочем, эти походы у него закончились после Полтавского сражения.

Россия интересовала Лейбница давно. Еще в конце 1690-х гг. он одним из первых занялся проблемой происхождения правящей русской династии. Изучая историю Романовых, Лейбниц взялся и за исследование вопроса о появлении Древнерусского государства. В результате научных исследований он пришел к выводу, что легендарный Рюрик – датчанин, а русские и немцы имели общее происхождение и древние исторические связи. Впоследствии эти теории были подвергнуты критике.

Новое свидание русского царя и немецкого ученого произошло в октябре 1711 г., во время торжеств, посвященных свадьбе наследника русского престола Алексея Петровича с представительницей правящего Ганноверского дома, принцессой Брауншвейгской Христиной Софией. С этой встречи началась их настоящая дружба. Лейбниц постарался увлечь государя Петра Алексеевича своими идеями и нашел в нем человека, с пониманием относящегося к этим идеям. Между ними возникла переписка, а встречи приобрели регулярный характер. В своем письме русскому канцлеру Г. И. Головкину от 16 января 1712 г. Лейбниц написал:

«Я не различаю ни наций, ни Отечества, я предпочитаю добиваться большего развитая наук в России, чем видеть их средне развитыми в Германии. Страна, в которой развитие наук достигнет самых широких размеров, будет мне самой дорогой, так как такая страна поднимет и обогатит все человечество. Действительные богатства человечества – это искусства и науки. Это то, что отличает больше всего людей от животных и цивилизованные народы от варваров».

В том же году Лейбниц отправил письмо государю, где, в частности, написал: «Я был бы счастлив возможности способствовать осуществлению великого и прекрасного замысла Царя обеспечить расцвет наук и искусств в его громадной империи…»

1 ноября 1712 г. Лейбниц прибыл в Карлсбад и получил царскую аудиенцию, а затем в течение двух недель был спутником государя от Карлсбада в Теплицы, из Теплиц в Дрезден, где государь пробыл до 15 ноября. В этот период Лейбниц подробно изложил свой план создания и развития искусств и наук в России. План включал семь пунктов:

1. Создать общее учреждение для наук и искусств.

2. Привлечь способных иностранцев.

3. Привести иностранные предметы, кои того заслуживают.

4. Заставить подданных ездить за границу с необходимой осмотрительностью.

5. Обучать народ у себя дома.

6. Узнать достоверно нужды своей страны.

7. Дополнить то, чего ей не хватает.

Во главу угла Лейбниц ставил организацию Академии наук с университетом в Петербурге, создание университетов в Москве, Киеве и Астрахани, а также учреждение ряда средних учебных заведений.

В период двухнедельного общения в 1712 г. государь и ученый обсудили множество вопросов, касающихся российских науки и образования, в том числе вопроса, соединяется ли непосредственно Азия с Америкой или же существует пролив, что привело впоследствии к созданию экспедиции Беринга.

Во время этой встречи государь подписал указ:

«Мы, Петр Первый Царь и Самодержец Всероссийский, изобрели Мы за благо всемилостивейше курфирстского и княжего брауншвиглюнебургского тайного юстицрата (советника юстиции. – Б. А.) Готфрида-Вильгельма фон Лейбница: за его нам выхваленные и от нас изобретенные изрядные достоинства и искусства также в наши тайные юстицраты определить и учредить, чтоб нам понеже Мы известны, что он ко умножению математических и иных искусств и произыскиванию гистореи и к приращению наук много вспомощи может, его ко имеющему нашему намерению, чтоб науки и искусства в нашем государстве в вящей цвет произошли, употребить, и мы для вышеупомянутого его чина нашего тайного юстицрата годовое жалованье по тысячи ефимков ему определить изволили, которые ему от нас ежегодно исправно заплачены, быть имеют и к чему мы надлежащие указы дать изволим, а его служба начинается с нижеписанного числа; во уверение того сие за нашим собственным рукописанием и государственной нашей печатью дано в Карлсбаде, 1 ноября 1712 года. Петр. Граф Головкин».

В последний раз Лейбниц встретит государя в 1716 г., незадолго до своей смерти; об этом свидании он напишет: «Я воспользовался несколькими днями, чтобы провести их с великим русским монархом; затем я поехал с ним в Герренгаузен подле Ганновера и был с ним там два дня. Удивляюсь в этом государе столько же его гуманности, сколько познаниям и острому суждению».

Многое из того, что советовал Лейбниц, было реализовано русским императором, так, например, 11 июня 1718 г. на докладе, представленном Генрихом Фиком, в котором был разработан план организации высшей коллегии наук по подобию того, который много раз предлагал Лейбниц, государь написал: «Сделать Академию».

13 января 1724 г. государь подписал в Сенате «Определение об Академии», а 20 января он получил от лейб-медика Блюментроста проект организации Академии, который и стал ее первым уставом.

Перед Академией поставили не только теоретические, но и практические цели, помимо научной работы здесь предполагалось готовить будущих российских ученых. Для этого при Академии учредили Университет и Гимназию.

Официальное открытие Петербургской Академии наук состоялось 27 декабря 1725 г. На ее содержание выделялось 124 912 рублей в год. Штат Академии состоял из 11 профессоров и нескольких адъюнктов. Первые академики, среди которых были математик Я. Герман, астроном Ж. Н. Делиль, физиолог, математик Д. Бернулли и другие, приехали в Россию из Европы. Первым отечественным академиком стал Михаил Васильевич Ломоносов.

Город

Петербург 1712 г. – это город, построенный без всякого плана. К 1712 г. здесь насчитывалось 750–800 домов и около 8 тысяч человек населения. Строительство города началось с Городового острова, первые улицы его – безымянные, получившие впоследствии названия Большая и Малая Дворянская, Посадская, а также смежные с ними. Дома номеров не имели и различались по фамилиям владельцев. Эти дома были деревянными, низкими, без дворов. Входили туда прямо с улицы.

Центром застройки стала Троицкая площадь, посреди которой возвели деревянную церковь, освященную во имя Святой Троицы. Рядом с крепостным мостом располагалась «Торжественная Австерия четырех фрегатов» (кабак), куда государь заходил иногда выпить рюмку водки. Троицкая площадь была местом проведения городских торжеств. В дни годовщин викторий русской армии торжественный молебен служили в шатре, разбитом напротив храма. Вокруг храма выстраивались гвардейские полки. Здесь же, на площади, производились казни преступников в назидание криминалу.

Южная часть Троицкой площади выходила к корабельным причалам, где стояли корабли с товарами, привезенными в Петербург. К востоку от причалов располагались дома вельмож. Первым от Троицкого храма располагался одноэтажный деревянный домик самого государя. Его в мае 1703 г. срубили за три дня солдаты лейб-гвардии Семеновского полка. Улица, образованная этими строениями, получила впоследствии название Большой Дворянской (ныне улица Куйбышева). На территории нынешнего Сытного рынка стояли два ряда лавок. Здесь продавались как продуктовые товары, так и предметы быта – одежда, обувь, посуда и прочее. Далее был частокол, отделявший жилую часть острова от его лесистой части, где водились и дикие звери, и лихие люди.

Л. Ю. Эренмальм писал: «…в русской слободе (на Городовом острове. – Б. А.) живут только русские и финны, но не иностранцы, разве что иностранные министры или пленные, которым пришлось перебраться сюда из немецкой слободы». Современник же Эренмальма шотландец Питер Генри Брюс отмечал, что «все купцы» селятся на Городовом острове, севернее же «живут азиатские купцы, а именно армяне, персы, турки, татары, китайцы и индусы».

На Васильевском острове между Большой Невой и Малой Невой велась застройка усадьбы А. Д. Меншикова, от которой по трассе нынешнего Большого проспекта к заливу вела широкая просека.

На Выборгской стороне дома стояли только по течению Невы. Рядом с деревянным Сампсониевским собором находилось первое в Петербурге христианское кладбище.

На левом берегу Невы стояло Адмиралтейство, окруженное земляным валом. На участке нынешнего здания Сената в 1706 г. построили Австерию, постоянными посетителями которой стали служители Адмиралтейства. На месте нынешнего Александровского сада находился пустырь, отведенный под городское пастбище. На части пустыря начали строительство деревянного собора, освященного в память Святого Исаакия Далматского. Далее располагались дома служащих Морского ведомства и жилища иностранцев. Большинство домов было построено из тонких бревен, обмазанных глиной (мазанки), крыши которых покрывались дерном. Далее, за речкой Мьей, начинался лес, и лишь вдоль трассы, ведущей к Московско-Новгородскому тракту (ныне Лиговский проспект), встречались отдельные группы деревянных строений.

П. Г. Брюс писал, что рядом с Адмиралтейством имеют жилища лишь «люди занятые на строительстве кораблей, а также офицеры и матросы флота», а вверх по Неве «выше Адмиралтейства находится Иноземная слобода, или иностранный город, где живут все иностранцы из Европы; тут есть несколько протестантских и один католический молитвенный дом».

Одной из главных проблем города тогда было снабжение его продовольствием, в первую очередь хлебом. Ведь Петербург располагался на разоренной войной окраине государства, на большом расстоянии от районов, производивших хлеб. Доставка хлеба сюда услож нялась наличием порогов (Мстинских, Свирских, Волховских, Невских и прочих), а также бурями на Ладожском озере, где погибала значительная часть шедших с продовольственными грузами судов. Поэтому цены на продовольствие в Петербурге были высокими, а запасы хлеба для выдачи его казенным людям доходили до критической отметки. Датский посланник Юст Юль писал в 1710 г.: «…в Петербурге все было дорого, а съестных припасов порой и вовсе нельзя было достать… Большого труда и издержек стоило мне добывать необходимое на каждый день продовольствие». И это пишет дипломат высокого ранга. А что же происходило с людьми, менее обеспеченными финансово?

Все это происходило на фоне отвратительного климата и общей неустроенности. Вот как описывал эту ситуацию немец (человек далеко не южный) Гебенс в 1710 г.:

«Климат этой местности и зимой, и летом очень суров, холоден, с ветрами, туманами, дождем или снегом и вследствие многочисленных болот весьма нездоров. Обыкновенно свыше полугода длится постоянная морозная зима (обычную для Германии зиму в сравнении с нею можно было бы счесть настоящим летом), а в остальное время, помимо июня и июля, по большей степени стоит апрельская и осенняя погода. Поэтому жителям приходится одеваться в теплые одежды или шубы и сапоги. Ведь если один только день идет дождь, то пешком уже нигде не пройдешь, повсюду застреваешь в грязи».

Впрочем, Гебенс не описал еще одной климатической особенности места, на котором заложили Петербург, – наводнений. Существует предание, что перед основанием города на Неве некий финский крестьянин отговаривал государя от этой идеи: «Государь, вы не должны строить здесь город. Рано или поздно, если не сами вы, то наследники ваши раскаются в этом. Через каждые десять или по большей мере двадцать пять лет в этом месте бывают такие страшные наводнения, что после них не остается в целости ни одно строение».

Перебои с продуктами, некомфортный климат, тяжелые условия труда – все это породило миф о «городе, построенном на костях». Прежде всего о создании этого мифа позаботились иностранцы. Так, швед Эренмальм написал, что при строительстве Петербургской крепости в 1703–1704 гг. «было погублено свыше 50–60 тысяч человек». Датчанин Юст Юль отметил, что при сооружении Петропавловской крепости «от работ, холода и голода погибло, как говорят, 60 000 человек». Француз Обри де ла Мотрэ в 1726 г. написал, что в Петербурге погибло 80 000 строителей. Немец Фридрих-Христиан Вебер сообщил, что в первые годы строительства Петербурга «погибло едва ли не сто тысяч человек». Много негативной информации на эту тему выдали и петербургские переселенцы-новоселы, которых сорвали с насиженных мест и заставили осваивать пустынные невские берега. Как правило, цифры погибших при строительстве Петербурга людей не подтверждались никакими документами, и со временем появилось определение «как известно, при возведении Петербурга погибло множество народа». Однако до сих пор не опубликованы архивные сведения о высокой смертности среди жителей города в первые годы его существования (если они вообще существуют). Так же нет сведений о массовых захоронениях (отдельные братские могилы встречаются) людей в тот же период существования города от ученых, производивших археологические раскопки на территории города. По мнению некоторых исследователей, за период с 1703 по 1717 г. в Петербурге погибло не более 4–5 тысяч человек.

Столица

Почти во всех публикациях, посвященных ранним годам Санкт-Петербурга, датой становления города столицей России указывается 1712 г. При этом не сообщается источник, на основе которого делается это утверждение. Встречаются публикации, в которых указано 19 мая 1703 г., когда Петербург якобы был провозглашен российской столицей, опять-таки без указания на исторические источники. В широко известном замечательном труде В. В. Мавродина под названием «Основание Петербурга» сказано: «Временем окончательного признания Петербурга столицей России следует считать 1712 год». При этом не даны аргументы, на базе которых строится это утверждение.

М. Томчин, автор очерка под названием «Здравствуй, новая столица», помещенного в сборнике «Россия в эпоху Петра Великого. Путеводитель путешественника во времени», пишет:

«После полутора лет раздумий в мае 1712 года Петр окончательно переносит свой двор в парадиз, который теперь на всех картах, схемах и указателях именовался не иначе, как „столичный град Санкт-Питербурх“».

Здесь опять встречается майская дата без указания источника. Но главное, не дано пояснение, что собой представлял этот двор. По сути, двора к 1712 г. как такового у государя Петра Алексеевича не было. Двор в общепринятом понятии этого слова создавался после 1721 г., когда государь стал императором. Представители царского двора, доставшегося ему от предшественников, государю в Петербурге были не нужны. Называть же новый город столицей из-за того, что сюда прибыли несколько придворных чинов, исполнявших функции слуг, государь вряд ли стал бы.

Дореволюционный автор книги «Очерки из истории Петра Великого и его времени» С. Князьков следующим образом объяснял, почему Петербург стал столицей в 1712 г.: «Петр решил, что новый город будет его столицей. В 1710 г. в Петербург приехала гостить семья царя; с 1712 г. она живет там постоянно». Другой, тоже дореволюционный автор книги «Сказ о Санкт-Питербурхе» М. А. Гусева вторила ему:

«В 1712 году царская семья переселилась из Москвы в Петербург и стала принимать участие в торжествах, так что, несмотря на ограниченность заселенного пространства, на разбросанность города на отдельных островах, Петербург уже имел вид столицы».

Таким образом, авторы считают, что с началом постоянного проживания в городе членов царской семьи город получил статус столичного города. Здесь, конечно, желательно было бы знать, кого авторы относят к членам царской семьи, так как многие родственники государя уже прибывали в Петербург до 1712 г. и жили здесь продолжительное время.

Историк Н. И. Павленко в своей книге «Петр Великий» пишет: «Самое серьезное основание считать 1712 год временем превращения Петербурга в столицу государства дает „Гистория Свейской войны“. В ней под 1712 г. имеется следующая запись: „В апреле месяце приехали из Москвы в Санкт-Петербург генерал-фельдмаршал граф Шереметев и несколько сенаторских персон и с того времени Сенаторы и Сенаторское правительство началось быть в Санкт-Петербурге“».

«Гистория Свейской войны» – ценнейший памятник истории правления Петра Великого. Здесь представлены расположенные в хронологическом порядке сведения о военных, внешнеполитических событиях, об экономическом и внутриполитическом состоянии государства периода Северной войны. Основу этого труда составляет «Журнал, или Поденная записка, блаженныя и вечнодостойныя памяти Государя Императора Петра Великаго с 1698 года до заключения Нейштатскаго мира», напечатанная «с обретающихся в Кабинетной архиве списков, правленных собственною рукою Его Императорскаго Величества».

Документы, составляющие «Записку», представляют собой походные журналы, рапорты, донесения и прочие исторические источники, подписанные самим государем. Этот труд начал создаваться еще при жизни государя, при его авторстве и редактуре. Впервые «Поденная записка Петра Великого» опубликована в 1770 г. при Императорской Академии наук. Учитывая, что любые записки, распоряжения, указания и прочие документы, подписанные государем, являлись законодательным актом, можно считать (с определенной натяжкой) апрельскую запись 1712 г. о прибытии в Петербург сенаторов документом, подтверждающим столичный статус Петербурга.

Другим источником официального подтверждения столичного статуса города на Неве стоит признать информацию М. А. Гусевой в книге «Сказ о Санкт-Питербурхе» (1903): «В 1712 же году велено возносить на ектениях моление „о царствующем граде Санкт-Петербурге“». Здесь автор не раскрывает источника, скорее всего, он находится или находился в архивах Русской православной церкви. Вряд ли это придумка автора или чья-либо фантазия. В начале ХХ в. подобная информация была доступной, и ее легко можно было проверить. Повеление же молиться о «царствующем граде» могло исходить только от самого государя.

В то же время формальной отмены столичного статуса для Москвы не последовало. Москва продолжала величаться «стольным градом». Там оставались центральные правительственные организации – приказы. Более того, в Москве формировались и новые учреждения государственного управления – коллегии, за исключением Иностранных дел, Военной и Адмиралтейской. И это несмотря на то, что Москву государь недолюбливал. Вот как писал Пушкин в своем «Путешествии из Москвы в Петербург»:

«Петр не любил Москвы, где на каждом шагу встречал воспоминания мятежей и казней, закоренелую старину и упрямое сопротивление суеверия и предрассудков. Он оставил Кремль, где ему было не душно, но тесно, и на дальнем берегу Балтийского моря искал досуга, простора и свободы для своей мощной и беспокойной деятельности».

Центр политической жизни России перемещался из Москвы на Балтику, в Петербург, и появление здесь центра не было связано с любовью государя к этому месту или нелюбовью к старой российской столице. Превращение Петербурга из небольшой крепости на завоеванной у шведов территории в столицу Российского государства было обусловлено стратегическим значением места и возможностью решать важные государственные задачи оперативно.

Поскольку в публикациях на данную тему отсутствуют ссылки на документы, подтверждающие провозглашение Петербурга столицей России в 1712 г., рассмотрим косвенные факты, позволяющие считать Петербург столицей именно с этого времени.

С 1712 г. пребывание государя Петра Алексеевича в Петербурге перестало именоваться в официальных документах традиционным для царских выездов из Кремля словом «поход».

В 1712 г. в Петербурге состоялось бракосочетание государя. В ряде случаев эту свадьбу пытаются представить потешной, мол, женился не государь, а шаутбенахт. Однако эта свадьба дала возможность взойти на престол сначала вдове государя, а впоследствии его дочери Елизавете Петровне и внуку Петру Федоровичу. Такой важный акт, как свадьба государя, мог состояться только в столичном городе.

В 1712 г. в Петербурге начали строить храм, в котором погребены все российские императоры, кроме Петра II. Такой храм мог воздвигаться только в столице.

В 1712 г. в Петербурге построены первый каменный Зимний и первый каменный Летний дворцы для царя. Таким образом, в городе появились зимняя и летняя резиденции главы государства.

В 1712 г. в Петербурге началось строительство одного из главных монастырей России – Александро-Невского. Здесь впоследствии хоронили членов царской семьи, а также выдающихся деятелей русского народа. Представить создание подобного пантеона вне столицы нереально.

В 1712 г. в Петербург переехали из Москвы члены Правительствующего сената. Этот высший государственный орган страны, созданный в предшествующем году, обладал широкими полномочиями, и его присутствие в Петербурге было крайне необходимо для решения государственных задач.

В 1712 г. в Петербурге создана Главная дворцовая канцелярия – центральное государственное учреждение, подчиненное лично государю и обеспечивавшее оперативное управление всеми бытовыми вопросами, связанными с жизнедеятельностью государя, его семьи и придворного штата.

Наконец, в 1712 г. состоялось повеление во всех храмах России молиться о «царствующем граде Санкт-Петербурге».

Content

Борис Антонов
1712 год – новая столица России

Предисловие

Прутский поход

Катеринушка

Церковь Исаакия Далматского

«Свадебные палаты»

Свадьба государя

Гравюра А. Ф. Зубова

Свадебный маршалок и его дворец

Посажёный отец Иван Боцис

Змаевич – наследник Боциса

Галерный двор

Посажёный отец Корнелий Крюйс

Посажёная мать царица Прасковья Федоровна

Свадебный брат Федосей Скляев

Корабль «Полтава»

Свадебный брат Иван Головин

Свадебные сестры – сестра и племянница царя

Свадебные сестры – сестры Арсеньевы

Свадебные подружки

Шафер Александр Кикин

Шафер Павел Ягужинский

Важные персоны на свадьбе государя

«Всешутейший, Всепьянейший и Сумасброднейший собор»

«Соборяне» на царской свадьбе

Диверсионные «неприятности» Петербурга

Петропавловский собор

Архитектор Доменико Трезини

Летний дворец Петра

Летний сад

Фонтанка

Перузина

Александро-Невский монастырь

Дорога к Невскому монастырю

Анненский храм

Итальянский дворец

Екатерингоф

Дворец царевича Алексея Петровича

Федор Матвеевич Апраксин

Генерал-фельдмаршал Б. П. Шереметев

Генерал-адъютант Девиер

Дом князь-игуменьи всешутейшего, Всепьянейшего и Сумасброднейшего собора

Дела кирпичные

Канцелярия городовых дел

Первые планы застройки Петербурга

Кронштадт

Попова мыза

Гостиный двор и Биржа

Корабль из Кенигсберга

Пушечный литейный двор

Пороховые заводы

Адмиралтейство

Флот

Пленные шведы

Описание Петербурга пленным шведом

Приказ артиллерии

Артиллерийская школа

Профессиональное обучение

Правительствующий Сенат

Фискалы

Главная дворцовая канцелярия

Медицинская канцелярия

Аптекарский остров

Благотворительность

Нищие

Население

Дворянство

Охрана природы

Типография

Библиотека

Проект учреждения Петербургской Академии наук

Город

Столица