АБУЛЬКАСИМ ЛАХУТИ

ВЕТЕР УТРА

АБУЛЬКАСИМ ЛАХУТИ

(1887–1957)

Он умер вдали от родного Ирана, умер в стране, которую называл второй родиной, — в Советском Союзе. Советские люди похоронили его на кладбище, где они хоронят самых знаменитых своих ученых, полководцев, деятелей культуры. На его долю выпало то, что мало кому могло и может выпасть в нашем веке, — еще при жизни он стал классиком двух литератур, основоположником пролетарской поэзии Ирана и советской поэзии Таджикистана. Его жизнь и его поэзия слиты воедино, и недаром на его надгробии слова «поэт» и «революционер» стоят рядом, как передающие нерасторжимое двуединое понятие.

Уже восемнадцатилетним юношей Абулькасим Ахмед-заде Лахути, только что приехавший из родного города Керманшаха в Тегеран для продолжения образования, принимает участие в самых первых событиях иранской революции 1905–1911 годов как член добровольческих вооруженных отрядов. С тех пор на многие годы жизнь его становится бурной и беспокойной, полной опасностей и лишений. Приговоренный к смертной казни накануне первой мировой войны, он эмигрирует в Багдад, но в 1915 году нелегально возвращается в Иран, вступает в контакт с большевиками, находившимися в составе русских оккупационных войск в Иране, и издает в Керманшахе газету революционно-демократического направления «Бисотун». Вскоре, однако, в декабре 1917 года, с началом оккупации Ирана английскими войсками, Лахути эмигрирует в Турцию — путь в Советскую Россию был отрезан белогвардейцами. Он много пишет, в 1921 году выпускает в Стамбуле журнал «Парс» на персидском и французском языках, но на 6–7 сдвоенном номере журнал запрещается. Вскоре Лахути переходит турецко-иранскую границу, чтобы в январе — феврале 1922 года возглавить еще одну вспышку иранского национально-демократического движения, развивавшегося под влиянием революционных событий в России, так называемое второе тавризское восстание, или «восстание Лахути-хана».

После подавления восстания Лахути эмигрирует в Советское Закавказье. Так начинается новый этап в его жизни и в его творчестве. Работая в Центральном издательстве народов СССР в Москве, он в 1924 году вступает в ряды Коммунистической партии, едет в Таджикистан, где активно участвует в борьбе с басмачами, в государственном и культурном строительстве. После Первого съезда писателей СССР Лахути в течение ряда лет работает ответственным секретарем Союза писателей. С тех пор и до конца своих дней он живет в Москве, но почти ежегодно подолгу бывает в Таджикистане.

Первые опубликованные стихи Лахути относятся к 1907–1908 годам. В досоветский период творчества он выступает как поэт ярко антиимпериалистической, демократической направленности, отчетливо осознающий, против чего следует бороться, но гораздо менее отчетливо представляющий себе свою положительную программу. Уже в это время он выступает с поисками новых строфических форм, искусно использует традиционные приемы и преобразует их, выступая одним из создателей политической газели.

В стихах 20-х годов, написанных поэтом в Советском Союзе, по-прежнему наиболее сильно звучит тема отрицания уходящей действительности прошлого, тема «борьбы против», но уже начинает выкристаллизовываться и тема «борьбы за», тема созидающейся действительности нового мира.

В значительной части стихотворений этих лет Лахути выступает уже не только как иранский поэт, живущий в СССР, но и как поэт Советского Таджикистана и, шире, всего Советского Союза. Наряду со стихами, в которых основной является иранская тема, он создает и многочисленные стихи на таджикские темы, и стихи широкого интернационального звучания.

Обогащается новыми красками его творческая палитра — он смело вводит в поэзию новые, часто уникальные строфические формы, создает новые размеры, построенные не на традиционном для классической поэзии и во многом сохраняющем свои позиции и сейчас арузе — чередовании долгих и кратких слогов, а на основе фольклорной просодической системы.

Тридцатые годы и годы Великой Отечественной войны — время наибольшего творческого расцвета Лахути. Поэзия его становится по преимуществу поэзией «борьбы за», поэзией утверждения этики и эстетики новой действительности. Разоблачение фашизма становится своего рода подтемой, приобретшей особенно сильное звучание в годы Великой Отечественной войны. Основное место в этот период занимают в его творчестве поэмы, хотя он по-прежнему весьма активен и в малых жанрах лирики — гражданской, философской, любовной. Многие стихотворения посвящает он теме дружбы народов нашей страны. Раскрывается эта тема многообразно — в стихах в честь Шевченко, Руставели, Косты Хетагурова, в стихотворных посланиях советским писателям, в стихах во славу Азербайджана и Узбекистана. Громко звучит в его гражданской лирике и тема сплочения прогрессивного человечества перед лицом фашистской угрозы: он пишет о сражающейся Испании, о Шаллаи и Фюрсте, казненных в венгерском застенке, о Георгии Димитрове… В своей интимной и философской лирике Лахути выступает истинным продолжателем великих лириков Ирана и Таджикистана. Газель, насчитывающая тысячу лет существования, звучит у него свежо, искренне, лапидарны и по-настоящему философичны многие его четверостишия.

Развивая традиции персидско-таджикской классической притчи-аллегории (масаль), Лахути создает в условно-аллегорической манере ряд поэм, посвященных героике созидательного труда, возвеличению народа-созидателя, героизму советских воинов на фронтах Великой Отечественной войны. Для большинства такого рода поэм Лахути характерны не только значительность и актуальность идеи, но и художественно совершенное раскрытие ее в избранных условных формах аллегории. Интересный опыт сочетания в одном произведении условной и реальной манер письма представляет поэма «Путешествие в Европу», созданная в 1935 году под впечатлением пребывания во Франции в составе советской делегации на Международном конгрессе защиты культуры.

В новаторской форме поэтического репортажа написана им поэма «Корреспонденция», связанная с работой поэта в газете «Правда». По своей основной теме — преобразование таджикского кишлака и сознания таджикского дехканина — «Корреспонденция» тесно смыкается с самой известной из поэм Лахути этого времени — «Корона и знамя», удачной попыткой создать советский героический эпос, противостоящий классическому героическому эпосу по теме, но в то же время использующий в творчески преображенном виде те приемы и средства классики, которые остаются жизнеспособными и при художественном решении проблем новой действительности. Поэма, написанная метром «Шах-наме» Фирдоуси, пользующаяся приемами яркой контрастности, гиперболизации образов героев, ретардации действия и т. п., характерными для классического эпоса, рассказывает о героике труда таджикских хлопкоробов, трудящихся на том же поле, где некогда убивали друг друга герои Фирдоуси. Один из самых ярких эпизодов эпопеи Фирдоуси, рассказывающий о народном восстании под руководством кузнеца Каве (Кова) против тирана Заххака, лег в основу единственного опыта Лахути в области драматургии — драматической поэмы «Кузнец Кова», использованной А. Баласаняном как либретто для одноименной оперы.

Скупыми и строгими красками, в суровой и лаконичной манере написано Лахути одно из лучших произведений советской поэзии о Зое Космодемьянской — поэма «Победа Тани». Одно из стихотворений Лахути стало текстом гимна Таджикской ССР (положено на музыку С. Юдаковым).

Однако наряду с яркими художественными достижениями, сделавшими Лахути ведущим поэтом Советского Таджикистана и одним из самых известных представителей многонациональной советской поэзии предвоенных и военных лет, в его творчестве того периода имелись слабости и просчеты и прежде всего риторичность ряда стихотворений, воспринимающаяся сейчас как следование традициям средневекового одописания, а также надуманность аллегорических построений некоторых поэм.

Неудачное использование условно-аллегорического приема привело к неудаче интересного по замыслу, большого его произведения послевоенных лет — поэмы «Пери счастья» (1947), где борьба народов царской России за свободу и Октябрьская революция уподобляются поискам и обнаружению легендарной пери счастья. Однако деловая и дружелюбная критика поэмы была фактически подменена «проработкой», а отдельные критики вообще объявили условно-аллегорическую манеру письма «чуждой социалистическому реализму». Тем самым была поставлена под своего рода идеологическое подозрение значительная часть творчества поэта, а вслед за тем стали ретроспективно рассматриваться как слабые, неудачные и даже «порочные» и отдельные произведения Лахути, положительно оценивавшиеся прежде читателями и критикой, начали квалифицироваться как «порочные» и некоторые черты его творчества в целом.

Несколько лет после этого произведения Лахути публиковались сравнительно редко, но интенсивная творческая деятельность поэта не прекращалась — в эти годы он создал цикл небольших поэм об иранской революции 1905–1911 годов и национально-освободительном движении 1920–1921 годов в Иране, цикл стихов о современном Иране, стихи о движении в защиту мира, о войне в Корее, о Таджикистане.

В последние годы жизни Лахути усиленно работал над книгой автобиографического характера, в которой прозаические разделы должны были перемежаться стихотворными. Книга эта не была завершена.

Поэтическое наследие Лахути многообразно: поэмы, притчи, гражданская, интимная, философская лирика, замечательные переводы поэтических и драматургических шедевров русской и мировой классики… И во многом, очень многом из этого наследия Лахути живет своей новой, второй жизнью — жизнью истинной поэзии, над которой не властна физическая смерть ее творца.

М. Занд

СТИХОТВОРЕНИЯ

ИСПОЛНЕННОЕ ОБЕЩАНИЕ

Удар повстанцев грянул сверху, снизу.

Осадный корпус быстро отошел.

И сотни арб из самых дальних сел

Подвозят хлеб голодному Тавризу[1].

С ним жизнь влилась в кровавый этот склеп,

Едят бойцы — растут и крепнут силы…

И женщина вдруг стала у могилы:

Глаза в слезах, сжимают руки хлеб.

Она мне изваяньем скорби мнится.

Безмолвная, глядит на холмик тот

И на него свой скромный хлеб кладет —

Сурова, величава, будто львица.

«Сын! Голод, жизнь твою стремясь отнять,

Соперничал с твоею раной алой.

Ты, верно, думал: я плохая мать,

Коль для тебя я хлеба не достала.

Но совесть видит: нет подвала, где б

Я не искала хлеба, сын мой милый!..

И я клялась — хоть на бугор могилы,

Но я снесу тебе свой первый хлеб.

Спи, сын мой! Нам в борьбе успех достался.

Вот хлеб тебе, и радостная весть,

И моего благословенья честь —

За то, что жизнь ты отдал, но не сдался».

Тегеран, 1909

Иран мой разорен, — когда он расцветет, как сад,

не знаю.

Муслим[2] или гяур в беде народа виноват, не знаю.

Твердят на разные лады все о любви своей к отчизне,

Но любят или о любви лишь на весь мир кричат, не знаю.

Кто родину мою спасет — вельмож почтенное собранье

Или безжалостный к врагу отточенный булат? —

Не знаю.

На шее бедняка — петля дурманящего душу рабства,

Но крест ли на петле, иль там нанизан четок ряд,

не знаю.

Крестьянин в нищете живет, а кто к страдальцу

равнодушней —

Мечети ль ревностный слуга, владелец ли палат, не знаю.

Несчастная страна! Забыл визирь твой о служенье

верном

Иль подло предает тебя бесчестный депутат, не знаю.

Слыхал не раз я, что меджлис бесстыдно родиной

торгует, —

Но правду или ложь уста людские говорят, не знаю.

Визирь и богатей-векиль — изменники, скажу открыто!

Воздаст петлею иль мечом за это мне джаллад[3] не знаю.

О Лахути! Идешь на смерть, но что скорей тебя погубит —

Дар вдохновенья или твой правдолюбивый склад, не

знаю.

Тегеран, 1909

О, свет и ясность летних дней Востока,

Очарованье гор, полей Востока!

Едва глаза сомкну, душа моя

Стремится птицей вдоль путей Востока.

Где краше сад цветет, где соловьи

Нежней поют, чем соловей Востока?

Востока солнце — ласковая мать,

Но черен путь иных детей Востока!

Торгаш, продавший родину врагу,

Что купишь ты, скажи, ценней Востока?

Сплотись, родной народ, и поднимись

На чузежемных палачей Востока!

Увижу ли прекрасный тот рассвет,

Когда взовьется стяг, алей Востока?

Восток — в беде! Отдай, о Лахути,

Всю жизнь во имя светлых дней Востока!

Багдад, 1914

Один богам Эллады, Рима служит,

Другой святым Ерусалима служит,

Кто Мекку чтит, кто ни во что не верит

Иль божеству любому мнимо служит.

Кто целится, коварный, в грудь Востока,

Всю жизнь охоте той извечной служит,

Купцам заморским продает отчизну

И воле их бесчеловечной служит.

Для притесненья трудового люда

Кто лжезаконам, кто Корану служит,

Кто, ни о чем другом не помня в мире,

Блестящей лире и туману[4] служит.

Иной, любя Иран слепой любовью,

Покорно шаху, шейхам[5], ханам служит…

А Лахути спроси — он беззаветно

Всю жизнь рабочим и дехканам служит.

Керманшах, 1916

Верно милой, не лукаво сердце.

Честь, хвала тебе и слава, сердце!

Ни на миг покоя не даешь,

Сладу нет с тобою — право, сердце!

В бездну черных глаз влечешь меня,

Враг мой — сердце, злого нрава сердце!

Сотни раз просил: любовь забудь!

Разве станет мыслить здраво сердце?

Другу свой последний вздох отдаст —

Твердо сердце, величаво сердце!

Еле бьется, бедное, в груди…

Говорил я, страсть — отрава, сердце!

Говорил, от локонов беги!

Каково в сетях кудрявой, сердце?

Поздно звать рассудок. Где любовь —

Для рассудка там застава, сердце!

Вечно не в ладу вы. Кто же прав:

Ты ли, Лахути?.. Иль право сердце?

Стамбул, 1918

Лишь мотылек, свечой палимый,

всю боль души моей изведал,

Мою тоску — гнезда лишенный,

плененный соловей изведал.

Могу ль не плакать от обиды:

меня жалеют и чужие;

Родная гонит, как чужого.

О, сколько мук я с ней изведал!

Хотел излить печали сердцу —

оно смеется надо мною:

«И ты, безумец, неизбежность

невидимых цепей изведал!»

Я умираю от сомненья:

ты видишь, как тебя люблю я?

Благословляю даже муку,

что по вине твоей изведал.

Кудрями черными, как мускус,

сердца влюбленные ты губишь,

Их счел по волоску твой гребень,

всю бездну их страстей изведал.

Советчик, не толкуй о средствах

для исцеленья от недуга,

В одной любви я все лекарства

от всех моих скорбей изведал.

Стамбул, 1918

«Слабым я щит, — говоришь ты, — и враг угнетенья».

Слаб я, зачем же мои умножаешь мученья?

Кажутся сном мимолетным цветник мне и роза,

Стерли их в памяти долгие дни заточенья.

Я гиацинта забыл разметенные кудри,

Помню я только царившее в сердце смятенье.

Знай, на базар не отнес меня ловкий охотник

Лишь потому, что я слаб, — он не знал сожаленья.

К самым устам подступила душа: недостойный

Дар преподнес бы я другу, но полон смущенья.

Люди не спят до утра — так я громко стенаю!

Как же любимой мое неизвестно томленье?

О Лахути, пусть хоть тысячу казней ты примешь,

Твердыми вечно пребудут твои убежденья.

Стамбул, 1918

Мой грех — любовь. Людской закон таков.

Недуг, которым я сражен, — таков.

Вокруг меня построились печали,

Я — царь печалей; знай, мой трон таков.

Я — нива бед. Лелею всходы горя.

Мой урожай, обилен он, таков.

От моего дыханья тает камень —

Мой тяжкий вздох, мой жгучий стон таков.

Я — море горя. Кровь моя в волненье.

Покой, что в буре воплощен, таков.

Снег на висках. Конец кромешной ночи,

Что подошла со всех сторон, — таков.

И все ж я жив. Со смертью поединок,

В котором я не побежден, — таков.

Возврата нет. Мой путь к заветной цели,

Хоть стрелы мечут мне вдогон, — таков.

Стамбул, 1918

Взял я душу, сердце, веру, чтоб путем любви пойти

Сердце, веру я утратил, смог лишь душу унести:

На ристалище, где даже сам Рустам[6] был побежден,

Сердце без щита, безумец, я решился принести.

Милая просила дара — жизнь посмел ей предложить.

Я отвергнут: у красавиц дар подобный не в чести.

Прогоняя, рассмеялась: «Что осталось у тебя?»

Я ответил: «Будет память собеседником в пути».

Усомнившись, попросила доказательства любви —

Я израненное сердце поспешил ей поднести.

Без конца мечом разила — ближе я придвинул грудь,

Чтобы руку беспощадной от усталости спасти.

Року на ее причуды слал я жалобы, глупец, —

Против дочери защиту у отца хотел найти.

Я с ее очами свыкся, ангел смерти — спутник мой.

Бесконечного терпенья ты пример, о Лахути!

Стамбул, 1918

Небо мстит мне за правдивость. Разве праведное дело

Разбивать живое сердце, не подвластное обману?

Небо на скрижалях мира уничтожить хочет имя

Тех, кто дал обет священный: «Правды чтить не

перестану».

Солончак для гиацинта не приют. Кругом — неправда.

И не раз еще злодеи нанесут мне в сердце рану.

Но принять любые муки я готов во имя правды,

Ведь недаром ненавистен стал я вражескому стану.

Верю в правду. И упорным и решительным я буду,

И под гнетом злого мира, знаю, слабым я не стану.

Стамбул, 1919

Поласковей взгляни — душа томится,

Приюта жаждет и к тебе стремится.

Пускай ты взглянешь только по ошибке —

И от ошибки сердце исцелится.

Ты, видно, поклялась ласкать лишь редко,

А грустью друга вдоволь насладиться.

О сердце, ты смеялось над страданьем, —

Так плачь теперь! Мой час настал глумиться.

Как ты могло сразиться с целым войском?

Смертельны стрелы черные — ресницы.

Стамбул, 1919

— Кто создал себе кумир, прекрасный лицом, как я?

«Безумец, — сказал я, — в мир пришедший певцом, как я».

— Что клада любви моей хранилищем может стать?

Послышался сердца вздох: «Разрушенный дом, как я».

— Кто выдержит пламень мой, какой мотылек ночной?

Метнулась душа: «Такой, что к свету влеком, как я».

— К горящему лбу уста, — спросил я, — приложит кто?

Сказала: «Мой бедный, та, что схожа с цветком, как я».

Стамбул, 1919

Соловей глядит из клетки, понимает он меня.

Он тоскует, край родимый в нежной памяти храня.

Пусть ему сломали крылья, не о том тоскует он:

Сад любимый он не видит — что́ ему сиянье дня!

Славен кровь свою отдавший, тот, к которому в бою

Смерть пришла, землей чужбины белый саван ́.

Смерти день, как день рожденья, надо праздновать тому,

Кто в тот день о милой вспомнит, все иное отстраня.

Сердце так любимой жаждет, что и в горький смерти час

К ней взывать с надеждой будет, преисполнено огня.

О красе твоей не грезить разве может Лахути?

В нем живет она всечасно, дух и тело полоня.

Стамбул, 1919

Товарищи мои отправились домой,

А мне отрезан путь к отчизне дорогой.

Уходит караван, лишь пепел остается…

Один остался я, испепелен тоской.

Весь груз души моей увозишь ты с собою,

Иди, мой караван, да будет мир с тобой!

Ты блага не нашел в стоянках чужеземных…

Спеши, мой караван, спеши к земле родной.

О соловьи! Когда в счастливый день свиданья

Своих возлюбленных вы встретите весной,

Вы вспомните того, чье сердце так тоскует,

Кто потерял гнездо в глубокой тьме ночной.

О розе я грущу среди шипов колючих,

Гонимый столько лет жестокою судьбой.

Судьба, я разгадал, зачем со мной ты споришь.

Чтобы моя душа была твоей рабой!

Эй, небо, не грози: я тверже, я сильнее!

Эй, жребий, покорись: я выиграю бой!

Ты можешь поразить меня мечом печали,

Ты можешь мне грозить погибели стрелой —

Я не боюсь тебя, защитница презренных!

Судьба, я не мишень твоей насмешке злой!

Судьба, ты хищница, ты пожираешь падаль,

Твоей добычею не стану я — живой!

Я меч. А для меча нет в наготе позора.

Я лев. И пусть в плену — свободен я душой.

Ты не гляди, что я убог и беден с виду:

Мои сокровища — дар вдохновенный мой!

Кто ясен разумом, заискивать не станет —

Он должен действовать, дышать и жить борьбой!

Стамбул, 1920

Я пламя горькое печали

узнал с тобой в разлуке.

Я на костре печали жгучей

пылал с тобой в разлуке.

Мой взор, твоим клянусь я взором,

иной красы не видел,

Хотя я сотни луноликих

встречал с тобой в разлуке.

Меня красавицы прельщали

и негой и лукавством,

Но верь, я одинокой жаждой

сгорал с тобой в разлуке.

О, сколько слез и крови сердца,

моя луна, я пролил,

О, сколько перлов и рубинов

собрал с тобой в разлуке!

Купцы богатые стремились

купить мои товары,

Я лишь тебе души богатства

вверял с тобой в разлуке.

Меня терзали, но в мученьях

любви не предавал я,

Науку верности я сердцем

познал с тобой в разлуке.

Стамбул, 1920

Горю, в тебя влюбленный,

если не знаешь, узнай!

Люблю, тобой сожженный,

если не знаешь, узнай!

Что мне судьбы жестокость,

соперников коварство?

Сломлю я все препоны,

если не знаешь, узнай!

Не слушай злоречивых,

я чту любви обеты,

Я чту любви законы,

если не знаешь, узнай!

Умру я — к изголовью

ты встанешь — я воспряну,

Тобою оживленный,

если не знаешь, узнай!

Ты локоном летучим

привязываешь сердце,

Я — раб завороженный,

если не знаешь, узнай!

Сопернику на зависть

тебя я поцелую,

Всегда неутоленный,

если не знаешь, узнай!

О, разве ты не знаешь,

что Лахути — скиталец,

Твоим лицом плененный?

Если не знаешь, узнай!

Стамбул, 1920

О, как мне хочется скорей увидеть милую мою,

Увидеть милую мою, отдать ей голову свою.

Давно я с нею разлучен, и тысячи меж нами верст,

Но аромат ее волос я по ночам блаженно пью.

Охвачен пламенем любви, что сам, безумец, я разжег,

Оставив пепел свой ветрам, сгорю я здесь, в чужом краю.

Боюсь, не суждено мне вновь увидеть милый мой цветник,

В постылой клетке заточен, я злой недуг в груди таю.

Я сердцем в школе бытия постиг свободу и любовь, —

Иная мудрость мне чужда, иных я песен не пою.

Стамбул, 1921

Друга утратив, покоя найти не могу, —

Жалоб иных на судьбу принести не могу.

Я услыхал, что друзей предают и казнят,

И запылал, но свернуть я с пути не могу.

Друга душою клянусь: коль злорадствует враг,

Груз бытия своего я нести не могу.

Что мне владыка вселенной, когда на земле

Даже могилы, увы, обрести не могу!

Нет, не надеюсь я на справедливость владык —

К шейху, муршиду[7] и шаху прийти не могу.

Много я россказней слышал про рай и про ад —

У суеверия жить взаперти не могу.

Ты посмотри, как простой меня любит народ,

Что за беда, что в дворцах быть в чести не могу!

Пусть не с мечом я — с пером против гнета пошел

Не говори, что борьбу я вести не могу.

Не удивляйся, что жизнью пожертвовал я,

Вообразить не таким Лахути — не могу.

Стамбул, 1921

Я не ропщу, хоть жребий мой жесток[8]

И путь мой полон бедствий и тревог.

С зарей от зноя укрываюсь я —

Ногтями рою пламенный песок…

Лишь день в колодец запада падет,

Вновь предо мной дорога без дорог.

Мне буря — опахалом от жары.

Всю ночь иду я… Путь еще далек…

Всю ночь иду я, молнией ведом,

А мрак густой пустыню обволок…

Но вот блеснул восхода алый меч —

Убежища искать приходит срок.

И вновь ногтями рою я нору.

Едва дышу… устал я, изнемог…

Быть может, сам Кухкан[9], любя Ширин[10],

Дела, что я свершил, свершить не мог!

Стамбул — Тебриз, 1921

Даны нам две руки могучие —

Оковы разорвем гремучие.

Доколе розы — господам,

А нам — одни шипы колючие?

Доколь бесстыдным торгашам

Сбывать нас, как товар по случаю?

Уж меркнет свет в очах у нас,

Доколе слезы лить горючие?

В единстве силы обретем —

Оно оружье наше лучшее.

Пора железным строем встать

Под знамя алое, летучее!

Кто нас рассеет, разметет,

Коль двинемся грозовой тучею?

Борьба победу нам сулит,

Врагам — погибель неминучую.

Пусть угрожает горлу сталь,

Не охладим сердца кипучие.

Мы помощи не ждем ничьей —

Даны нам две руки могучие.

Тебриз, 1921

Ханжи, молитвы ни к чему, пусть бог придет сюда,

Всю боль я вымещу на нем, — я мучился года!

Земля, низвергнувшая гнет, — отечество для всех.

Не бога — руки наши чтит религия труда.

Взгляни, изнежена жена злодея богача,

Ее коснется лепесток, и все кричат: «Беда!»

Зато работающий люд просолен до костей,

Рубаха к телу, пропотев, прилипла навсегда,

Она же — саван бедняка, его схоронят в ней, —

Ведь проработавший весь век ограблен без стыда.

Пусть жизнь отравят богачам газели Лахути,

Для всех, кто трудится, мой стих — как средь песков

вода.

1922

Пью за радостные вести залпом красное вино —

Солнце красное восстанья на Востоке зажжено!

Пью за миг, когда от крови исступленных палачей

Будет море бед народных красной пеной вспенено.

Близок час, когда за горло схватит выродка народ,

Час, когда петлею красной будет сдавлено оно.

Кровь раба ты льешь сегодня… Завтра красное копье

Будет над твоей, насильник, головой занесено!

Знать предатели хотели, что их ждет? — Я поднял меч,

Вот каков ответ наш красный всем, кто с ними заодно!

Слезы красные крестьянин, голодая, льет рекой,

Между тем у хана вдоволь красных вин припасено.

Да прольется кровь тиранов, должен мир омыться в ней,

В красной книге революций так записано давно.

1922

Годами в поисках правды по свету скитался я[11],

Но тщетно в закрытые двери с надеждой стучался я:

Увы, ни в едином доме не мог я правду найти, —

И к новому шел порогу и вновь омрачался я.

Врагом обернулся каждый, кого я другом считал,

Предатель скрывался в каждом, кому доверялся я.

Все выгод своих искали, и я отшвырнул их прочь,

Рабочим лишь и крестьянам быть другом поклялся я.

Я ложь полумесяца[12] понял и тотчас поставил крест

На всех религиях мира, от них отказался я;

Оковы свои разбил я и вырвался из тюрьмы, —

Под гордым стягом свободы с врагами сражался я.

Тиранам пером и оружьем раны я наносил,

С друзьями отважными рядом в атаку бросался я.

А если на поединок меня вызывал мой рок —

Я туго затягивал пояс, и в бой устремлялся я.

В рабочих рядах против гнета пойду я, поэт Лахути, —

И скажут все, что за правду борцом оказался я.

1922

От любви к ней погибаю — как тяжел мой рок, не знает.

Сердце в жгучий пламень ввергнув — как огонь жесток,

не знает.

Прядь, что вьется гиацинтом, вдруг арканом

обернулась, —

Столько хитростей змеиных ни один силок не знает.

Хоть давно твержу я сердцу: «Выбери иное дело!» —

Путь любви оно избрало и других дорог не знает.

Милая моя ночами в сладкой нежится дремоте,

Что из глаз моих струится слез кровавый ток —

не знает.

Только милой и любовью Лахути тетради полны,

В них иного откровенья ни один листок не знает.

1922

Врач, в лицо мое взглянув,

ничего не сказал,

Пульс пощупав и вздохнув,

ничего не сказал.

Я про то, что о тебе,

дочь Ирана, скорбел,

Глаз до света не сомкнув,

ничего не сказал.

Дервиш, перед кем рассказ

я о радио вел,

Балахон свой запахнув,

ничего не сказал.

Обессиленный бедняк,

умирая, стонал —

Сытый, глазом не моргнув,

ничего не сказал.

Поглядел мастеровой

на ковры богача,

Взором сумрачным сверкнув,

ничего не сказал.

Речь с хозяином завел

о трудящихся я —

Он, из чаши отхлебнув,

ничего не сказал.

Я страницы Лахути

перед шейхом раскрыл —

Он, в мечеть улепетнув,

ничего не сказал.

1923

Ты, празднующий свадьбу с милой,

разлуки тяжкий гнет поймешь ли?

Ты, встретившийся с верным другом,

тоску, что сердце жжет, поймешь ли?

Как под ярмом живет крестьянин,

как тяжко трудится рабочий,

Ты, толстосум, привыкший к лени,

не знающий забот, поймешь ли?

Ты совесть променял на деньги,

ты счета золоту не знаешь, —

Что «означает слово совесть,

ты, праздный живоглот, поймешь ли?

Ты, хан, ссыпающий в амбары

весь урожай дехкан кабальных,

Как дорог хлеб тому, кто беден,

кого нужда грызет, поймешь ли?

Богач, живущий в теплом доме,

закутанный зимою в шубу,

Ты наготу, и лютый холод,

и тысячи невзгод поймешь ли?

Ты, преданный отцовской вере,

о труженик благочестивый,

Как подло расставляет сети

святош презренный сброд, поймешь ли?

В стадах у шаха не исчислишь

волков на должности овчарок, —

Когда он верен, этот пастырь,

когда он предает, поймешь ли?

Ты, сердцем с Лахути не схожий,

противник мой и соглядатай,

Как беден труженик Ирана,

как страшно он живет, поймешь ли?

1923

Шейх сказал: «Две истины борются в небе».

Шейх сказал: «К чему нам заботы о хлебе?

Бедность нужна для мира, богатство нужно

для мира —

Будем ждать, какой нам выпадет жребий.

Слава завоевателям, кровью залившим мир!

Слава и вам, рабы, вскормившие мир!»

«Лживый, хитрый старик! — отвечал я шейху. —

Вырвать бы твой язык! — отвечал я шейху. —

Все, что есть на земле, — дело крестьян и рабочих.

Славный их подвиг велик! — отвечал я шейху. —

Труженик нужен для мира; стяжатель не нужен.

Правда — одна, другой нам правды не надо.

Если б не мы, никогда бы никто не увидел

Лондона, Басры, Парижа, Багдада.

Мы говорим: работа наша полезна.

Если служит она народному делу.

Труд не всякий может трудом называться:

Трудится разве палач, кромсающий тело?

Этот скверный мир — мастерская гнета,

Кузница рабства, бурдюк злобы и жира —

Должен пасть под грозную песнь пулемета

В твердой руке батраков и рабочих мира.

Время пришло! Рука класса окрепла.

Новый мир — без классов — взойдет из пепла!

Я, Лахути, полон неслыханной страсти!

Что мне, шейх, посулы рая и ада?!

Страсть к борьбе с врагом жжет мое сердце, —

Жжет сильней, чем любовь сердце Фархада».

1924

Я не из робких! Пусть судьба

мне будет злейший враг —

Я твердо знаю: ей меня

не одолеть никак.

Пускай не хвалится своим

всевластьем небосвод —

Он рухнет, стоит мне поднять

восстанья алый стяг.

И милости не надо мне —

я собственной рукой

Добуду счастье, путь к нему

держа сквозь глушь и мрак.

С моей дороги я смету

и мулл и богачей —

Я дал обет вести борьбу

за тех, кто сир и наг.

Не верю в провиденье я,

не верю в силу звезд, —

Мне одинаково смешны

и звездочет и маг.

Пускай в небесный рай закрыт

мне доступ — рай земной

Стократ милее мне, к нему

свой направляю шаг.

1924

ЕДИНЕНИЕ

По знойной дороге идет он пешком,

Измучен, нестрижен, небрит;

Обмотаны ноги тряпьем,

Лохмотьями жалкими еле прикрыт,

Рубашка истлела на нем.

К садам Тегерана дорога бежит.

За пленником едут солдаты верхом.

Но кто ж он, идущий пешком в Тегеран?

Босой, полуголый, в цепях,

А крепок, как видно, закал!

Ему незнакомы усталость и страх,

Он холод и голод знавал,

Не ждал, что помилуют шейх или шах,

Боролся за счастье рабочих, крестьян.

«Эй, малый, открой преступленья свои,

Когда провинился и в чем?» —

Окликнул его верховой

И тронул без злобы легонько хлыстом.

Он гневно тряхнул головой

И молвил: «Мое преступленье лишь в том,

Что я из рабочей семьи.

Вскормленный, вспоенный рукой трудовой,

Спросил я: доколе страдать?

Трудом созидается мир,

Но в нем тунеядцам одним благодать.

Нам — труд, а богатому — пир.

Мы сеем, но жатву не можем собрать…

Иной я не знаю вины за собой».

Конвойный другой отвечает ему:

«Но ты, говорят, бунтовщик,

Безбожник, погрязший во лжи,

Поносит законы страны твой язык.

Не путай и прямо скажи:

Иль ты от свободы настолько отвык,

Что любишь изгнанье, побои, тюрьму?..»

«И ты предпочтешь их, коль правду поймешь,

Так вымолвил узник в ответ, —

Закон ваш — трудящихся враг.

В шелка даже пес во дворце разодет,

А труженик голоден, наг.

У знатных людей справедливости нет,

Их добрые речи — приманка и ложь,

Слова в позолоте! И кто их поймет,

Тот многое в мире поймет.

Законы господ — нам беда,

Трудящимся рабство закон ваш дает,

Свободы не даст никогда.

Трудящихся лишь единенье спасет,

Низвергнет навеки насилье и гнет!..»

1924

Цели желанной без друга добиться трудно.

Жить без тебя, моих мыслей царица, трудно.

Можно и льва разъяренного встретить бесстрашно,

Только с очами-нарциссами биться трудно.

Миг с тунеядцем не думай пробыть без ущерба, —

С волком, людей пожирающим, сжиться трудно.

«Крови рабочих не лей!» — богачу закричал я.

Он же: «Без этого мне обходиться трудно».

Шейх одноцветен снаружи, внутри же он пестрый,

С этим ханжой лицемерным водиться трудно.

Тот, в чьей крови заструилась отравою вера, —

Мертв, а известно: от смерти лечиться трудно.

Если ты тверд, Лахути, станет трудное легким.

Лишь недостойный вопит, что трудиться трудно.

1924

ЛЕНИН ЖИВ

По всем дорогам, что вели к столице,

Из деревень

Шагали дети, женщины, мужчины —

Всю ночь, весь день.

А в этот день стоял жестокий холод…

И скорби тень

Легла на землю и людские лица.

Не описать народного смятенья…

Потрясены

Все горестною вестью — и слезами

Глаза полны.

Не в силах примириться с этой смертью

Душа страны.

Боль глубока. Безмерно возмущенье.

Народной скорбью о великом друге

Дышала тьма.

От поступи рабочих, ты сказал бы,

Дрожат дома.

Так скорбно и сурово шли колонны,

Что смерть сама,

Увидев их, отпрянула б в испуге.

Никто в тот день не оставался дома.

И лишь один

Дремал старик, давно не замечавший

Своих седин.

Пустым увидя дом, он вышел в страхе,

Его причин

Не ведая, тревогою ведомый…

Сев у дверей, не все он понял сразу,

Но увидал,

Что в мире небывалое случилось.

Народный вал

Внезапно замер, хор гудков раздался, —

И старец встал,

Послушен сердца тайному приказу.

На пять минут мир преклонил колени…

Но вот затих

Хор голосов фабричных. У прохожих

Спросил старик:

«Скажите, что случилось?» И услышал

Он в тот же миг:

«Как, ты еще не знаешь? Умер Ленин!»

Старик заплакал и упал на землю,

Едва дыша.

От страшной боли, помутившей разум,

Рвалась душа.

Но, видя, что равняют строй партийцы,

Чеканя шаг, —

Воспрянул духом, поступи их внемля.

Гремел оркестр. Бойцы побатальонно,

Плечо к плечу,

Вливаясь в фабрик стройные колонны,

Шли к Ильичу,

Все, движимые волей непреклонной,

Шли к Ильичу…

И колыхались красные знамена.

Увидя буквы РКП на стяге,

Совсем седой

Старик расправил согнутые плечи,

Как молодой.

Услышал он «Интернационала»

Напев родной —

Забилось сердце, полное отваги!..

Он видел молодое поколенье —

Отчизны цвет.

Он видел, старый труженик, надежду

Грядущих лет.

Народ единым и сплоченным видя,

Он крикнул: «Нет!

Ильич не умер… Жив великий Ленин!»

1925

РАБОЧИЙ И ДЕХКАН

Я рабочий, ты дехкан,

горе мне, беда тебе.

Роют яму шейх и хан

вечно мне, всегда тебе.

Грабят среди бела дня

и тебя, брат, и меня:

Плач и стон достались мне,

голод и нужда тебе.

Бог и царь для бедняков —

только тяжкий груз оков,

Зла от них немало мне,

муки и вреда — тебе.

Если их мы не сметем,

кровь сосущих день за днем, —

Не стереть обиды мне,

не избыть стыда тебе.

Если не сплотимся мы,

с горем не сразимся мы —

Счастье не слетит ко мне,

не блеснет звезда тебе.

Знай, трудами наших рук

все сотворено вокруг.

Все возьмем: заводы — мне,

поле и вода — тебе.

Угнетателей на суд

всенародный призовут;

Сгинуть им — воспрянуть мне,

Ликовать тогда тебе.

Быть свидетелями нам,

нашим трудовым рукам;

Воспевать, о Лахути,

грозный день суда — тебе.

1925

ЧЕГО ЖЕ ЛУЧШЕ!

Шейх сказал: «Увы, нет больше веры!»

Я в ответ: «Чего же лучше!»

Шейх сказал: «Народ бунтует серый».

Я в ответ: «Чего же лучше!»

Шейх спросил: «Победу кто одержит?»

Я в ответ: «Рабочих миллионы!»

Шейх сказал: «Падут теперь короны!»

Я в ответ: «Чего же лучше!»

Шейх спросил: «Что будет в ханском замке?»

Я в ответ: «Там будет дом Совета».

Шейх сказал: «Мне горше смерти это!»

Я в ответ: «Чего же лучше!»

Шейх спросил: «Кто сделал мир прекрасным?»

Я в ответ: «Коль не рабочий, кто же?»

Шейх сказал: «Забыли бога, боже!»

Я в ответ: «Чего же лучше!»

Шейх спросил: «Что даст поэт отчизне?»

Я в ответ: «Отдать ей душу рад он».

Шейх сказал: «Не Лахути, Фархад он!»

Я в ответ: «Чего же лучше!»

1925

По сводам трещины раскинули узоры,

И паутины сеть свисает по стене.

Тут пауки живут и змеи роют норы

В глухой и сумрачной и сонной тишине.

Устои разошлись, и ослабели скрепы,

И башня, вниз осев, дала тяжелый крен;

Колонн торжественных и плит великолепных

Обломки давние валяются у стен.

На каждом цоколе, на каждой капители

Блистала надписей тут золотая вязь,

Но изреченья те от дыма потемнели,

И мудрость древнюю покрыли пыль и грязь.

Вот книга ветхая. Заплесневел пергамент.

Сажусь ее листать, в раздумье погружен.

Знакомый вижу я пленительный орнамент,

Стиха певучего ловлю знакомый звон…

Культура древняя таджикская — вот имя

Огня, что этот дом веками освещал.

Очаг разрушен был… Но мы его поднимем

Той дивной силою, что Ленин завещал.

1925

Палящую жажду взглядом одним утоли,

Смертельную рану взглядом одним исцели.

Скажи только слово — и жизнь я отдам за тебя,

Иль молча отдать ее — взглядом одним повели.

Не ты ли проникла силой в душу мою?

Не ты ли навек полонила душу мою?

Зачем же сегодня угаснуть пожару велишь?

Ты искру сама заронила в душу мою.

Что локон твой — сумрак ночей, моя ли вина?

Что держит он крепче сетей, моя ли вина?

Скажи, дорогая, за что ты караешь меня?

Любовь к ненаглядной моей — моя ли вина?

1925

Сними чадру — доколе длить изгнанье Красоты?

Пускай увидит целый мир блистанье Красоты.

Цепей и пут не признают в республике любви,—

Пою кудрей коротких власть, восстанье Красоты.

К чему коса, тугой аркан? И без него к себе

Сердца плененные влечет сверканье Красоты.

Любви заветную скрижаль читал я и, твое

Встречая имя, постигал призванье Красоты.

В совете сердца моего на месте первом был

Твой образ несравненный в день избранья Красоты.

Меч революции крушит все званья, всех владык,

Но не владычицу-любовь, не званье Красоты.

На тысячу вопросов даст нам логика ответ,

Но где уста, что отразят воззванье Красоты?

Всем счастье дарит Красота, один лишь Лахути,

Гонимый роком, испытал терзанье Красоты.

1925

О, пожалей, спасенье мое в тебе одной.

Я изнемог: как хочешь, так поступи со мной.

Я только гость нежданный, неведомый пришелец,

А ты б меня прославить могла в стране родной.

Явись глазам как чудо, укрась глухую долю

И освети улыбкой сегодня мир земной.

Мою любовь и верность подвергни испытанью,

Узнаешь: сохранить их готов любой ценой.

Даруй мне радость встречи! Я плачу, я тоскую,

А ты глядишь беспечно, проходишь стороной.

Пускай я стар, но юность верни мне поцелуем,

Зажги восторгом сердце и озари весной.

1927

Нет, не позорны кандалы, цепей не страшен звон

Тому, кто борется, как лев, кто в битвах закален.

Мой друг трудился день за днем, работал на господ,—

Мне говорят, в награду он в темницу заточен.

Своими захотел назвать плоды трудов своих,—

Смотри, за что преступным ты, мой друг, провозглашен!

Хозяев насыщает всласть тобой взращенный хлеб,

А ты по горло горем сыт, усталостью согбен.

Я думой уношусь туда, где низок темный свод,

Где узник в каменном мешке навеки погребен,

Где участь женщины тяжка, где страшен произвол…

Сил недостанет передать народа вечный стон.

Но дух народа не сломить насилью никогда!

Настанет время — острый меч он вырвет из ножон,

И мы услышим гром шагов, — сметая палачей,

Восстанет угнетенный люд, в борьбе объединен.

Тот вечно молод, кто идет за труд свободный в бой!

Пускай седеет Лахути — не постареет он.

1929

В рабстве жить, чтобы продлилась жизни нить, не надо.

Нет, ценой позорной рабства, право, жить не надо!

Как бы тяжко ни давила вражеская злоба —

Сердце, твердым оставайся, гнет сносить не надо.

Если небо станет жемчуг сыпать, унижая,—

Небу крикни: «Этот ливень дольше лить не надо!»

Поднесут все блага мира за твою покорность,—

Прочь отбрось такие блага, их копить не надо.

Скажут: «В ноги упади — тем голову спасешь ты»,—

Смерть прими, но головы пред злом клонить не надо.

Тот живет лишь, кто свободен, — бейся ж за свободу!

В рабстве жить, чтобы продлилась жизни нить, не надо!

1930

ИСАИ, РАЗНОСЧИК ХВОРОСТА

Один дехкан раз людям говорил:

«Вот так живу я, радости не зная.

Посею горе, горе и пожну,

И жатва мне неведома иная.

Ни поля, ни коровы у меня,

Весь век тружусь я, рук не покладая,

А прибыль получает только хан,

Мои гроши бесстыдно отнимая.

И мир, лежащий на моих плечах,

Гнетет меня, как ноша вековая».

Все это молча слушал Исаи

И так промолвил, горестно вздыхая:

«А как же мне не лить кровавых слез?

Он жалуется — доля, мол, плохая,

Для хана гнет он спину. Ну, а я

Гну спину для него не отдыхая.

Ему корову дай, а у меня —

Одна рубаха, да и та худая;

Я в кровь изранил ноги, для него

Колючий хворост день за днем сбирая.

Пусть целый мир ему на плечи лег,—

Сам — на моих плечах: беда двойная!

Смотрите, люди, он весь мир несет,

А я несу его, изнемогая».

1930

Пой, свирель, — издалека я любимой пенье слышу.

Смолкни, притаись, душа, — голос в отдаленье слышу.

Пусть же сердце, как дитя, неизменно веселится.

Мысль о ней меня живит, голос вдохновенья слышу.

Уходи, постылый врач, я избавлен от недуга:

Радостную весть о ней в страстном упоенье слышу.

Ранний ветер, принеси нежное ее дыханье:

Аромат ее волос в тихом дуновенье слышу.

Полно, сердце, унывать и печалиться в разлуке —

От нее несут письмо, — замерев в волненье, слышу…

1932

Любимая мне письмо, свой дар золотой, прислала.

Бальзам для души моей, целебный настой прислала.

Прославить вздумалось ей невнятное миру имя,

Чтоб стал знаменитым я, безвестный, простой, —

прислала.

Иссякла моя душа, как будто пустая чаша, —

Хмельного вина она для чаши пустой прислала.

Чтоб славил я лунный лик, меня вдохновить хотела,—

Слова любви, озарив своей красотой, прислала!

1932

О мое сердце и разум укравшая,

О мой покой и свободу отнявшая,

О мою грудь сотней мук истерзавшая,

О моих стонов причиною ставшая!

Всех на земле ты милей и желаннее,

Ты лишь одно у меня упование,

Ты лишь одна моя жизнь и дыхание,

Ты лишь одна моя страсть и мечтание!

Сердцем предался тебе беззаветно я,

Жизнь отдавал я за слово приветное,

Клал я к ногам твоим клады заветные,

Верности вечной богатства несметные.

Мне же лишь камни коварно бросала ты

Сердце мое неустанно терзала ты,

Ранила душу больнее кинжала ты,

Раны — бальзама лукаво лишала ты.

Полно, жестокая, неумолимая!

Мести и злобе нет места в груди моей.

Грозные стрелы хоть в очи метни мои,

Не отстранюсь и не дрогну, любимая!

Взор хоть и часто слезою туманится,

Сердце к тебе лишь по-прежнему тянется,

Сердце в надежде своей не обманется,—

Милая с сердцем вовек не расстанется.

Алым тюльпаном будь, вешнею радугой!

Ясное счастье тебе будь наградою!

Другу будь верной и нежной отрадою!

Светом души будь и сердца усладою!

1933

ГОРА И ЗЕРКАЛО

В степи, неохватной для глаз человека,

Гора не простая взметнулась от века;

Прекрасна, величественна и стройна,

Вершиной небес достигает она.

Как хлеб каждоутренний в сумку дехкана,

К ней катится солнце из недр океана.

Густые на склонах леса и сады,

Как звездная пыль во вселенной — плоды…

Вот с зеркалом, к гордой вершине спиной,

Уселся пришелец средь шири степной.

Всю гору, в величье ее несказанном,

Хотел он увидеть в осколке стеклянном,

Чтоб, в город вернувшись, могучую стать

И дивные свойства горы описать.

Но зеркальце было так тускло и мало,

Что цели добиться ему не давало.

Хоть были глаза у пришельца остры —

В осколке не видел он гордой горы,

Не мог распознать он ни формы, ни цвета:

Поверхность скалистая, мохом одета,

Туманно мелькала в стекле перед ним…

Прибег тут пришелец к уловкам иным:

Он встал от вершины в таком отдаленье,

Чтоб полное видеть ее отраженье.

Но многое ль выиграл юноша мой?

Себе навредил он уловкой такой:

Лишь очерк свой зыбкий в стекле отражая,

Черты потеряла громада живая —

Не видно ни склонов, ни сеней ее,

Ни гордых орлов, ни оленей ее!

Не видно долин, водопадов, расселин,

Лесов, чей покров благодатен и зелен,

Где логово тигра, где барса нора,—

Всего, чем дивит и чарует гора.

Хоть знал, что прекрасна она и сурова,

Не мог бы о ней рассказать он ни слова.

«Гора существует!» — лишь это одно

Прочесть ему в зеркале было дано.

Увидев смятенье его молодое,

Промолвил отец ему слово такое:

«Послушай! У юношей пылки сердца.

Последуй благому совету отца!

Рвать финики с ивы — волшебнику впору!

Не легче увидеть и в зеркальце гору!

Коль речь о горе ты затеял вести,

На ней исходи все тропинки-пути…»

К чему эту притчу я в борозду бросил?

В наш век просвещенья, искусств и ремесел

Героя той притчи напомнили мне

Все те, что твердят, не осмыслив вполне:

«Там — новый дворец несравненный построен»,

«Там — новый колхоз похвалы удостоен!..»

Их разум хоть светел уже, но незрел:

Еще не постиг он величия дел,

Когда, торопливо расставшись со стройкой,

Тетрадь раскрывают для записи бойкой.

Они — будто слышали весть от немых,

Горы не увидите в зеркальце их!

Коль образ еще не внедрился в твой разум,

Поэт, как его расцветишь ты рассказом?

Коль вещь не проникла в сознанье твое,

Как можешь другим описать ты ее?

Большой океанский корабль — не для пруда,

Слить пруд в котелок — не по мерке посуда!

Свободная мысль торжествует вокруг,

Блеск техники всюду, цветенье наук!

Бывало, в деревне — земля да скотина.

А нынче и книга там есть, и машина.

Дехкана узнаешь ли? Стал он другим:

Смысл нового века раскрыт перед ним.

Он яблоко знанья снял с ветки науки,

И общее благо творят его руки.

В фабричных цехах, на колхозной земле,

Иные — в ученье, а те — в ремесле,

Не только догнать искушенных сумели —

Быстрей просвещенных приблизились к цели!

К тому эта притча, чтоб нашей земли

Певцы молодые на гору взошли,

По склонам ее поднялись к небосводу,

Чтоб лица свои обратили к народу,

Чтоб необозримое зеркало их

Весь мир отразило в пределах своих;

Чтоб гордое званье они оправдали,

Учились бы взором охватывать дали,

Чтоб голос науки взывал к ним: «Иди!»,

Чтоб жизнь не оставила их позади!

1933

Чела коснись ладонью, изнемог я.

Любовный жар томит, им сердце сжег я.

Гони или уйми тревогу сердца!

Переступить мечтаю твой порог я.

Меня терзаешь, отчего ж ликую?

Ах, разгадать себя и сам не смог я.

Твой образ неотступно предо мною,

А именем украсил звучный слог я.

Из рук молящих край твоей одежды

Не выпущу, сердечный пыл сберег я.

Не отойти мне от заветной двери,

За ней оставил жизнь свою в залог я.

Горжусь любовью, правдой и свободой,

Без них бы стал отвержен и убог я.

Средь верных Лахути прозвали первым, —

Вернее сам себя бы не нарек я.

1935

МОСТ ЧЕРЕЗ ВАХШ[13]

Здравствуй, Вахш, угрюмый Вахш,

Здравствуй, Дикая река!

Дай словечко мне сказать,

Не сердись на земляка.

Смело я гляжу теперь,

Больше не дрожу теперь,

Не спросясь у волн твоих,

Над тобой хожу теперь.

Помнишь, летом ты вола

У меня волной унес?

С тем волом ты, дерзкий вор,

От меня покой унес.

Но пришли большевики,

Поглядели на тебя —

Как вола, в ярмо впрягли,—

Мост надели на тебя.

Уж теперь мое добро

Не умчать в полон тебе,

На пути моем не встать,

Не прогнать мой сон тебе.

Смирным осликом беги

С тяжким вьюком на спине!

Опоясанный мостом,

Верным будь слугою мне!

А взбунтуешься, дикарь,

В землю я вгоню тебя,

Натяну сильней узду,

Вновь угомоню тебя.

Долго проклинал я Вахш,

Наконец поймал я Вахш,

Накрепко связал я Вахш,

Сталью оседлал я Вахш.

Побежден волшебник злой,

Хищник приручен степной.

Не смирился б лютый Вахш,

Если б не советский строй.

Смело я гляжу теперь,

Больше не дрожу теперь,

Не спросясь у волн твоих,

Над тобой хожу теперь.

1935

ПЕСНЯ О ВОДЕ

Как застава великанов — гор могучая гряда,

Там в журчанье неустанном льется праздная вода.

А у нас земля томится, — нет колодца, чтоб напиться,

Я пойду за воду биться — приведу ее сюда.

Истомлен народ мой жаждой, сушит рты проклятый

зной…

Здесь у нас мечтает каждый о глотке воды всегда.

Я верну лугам их свойство — расцветать и зеленеть,

Тополей седое войско зашумит листвой тогда.

Пусть взовьется над садами яблонь розовое пламя,

В речке вместе с облаками отразятся пусть стада.

Я на радостях надену белоснежную чалму,

Для гостей аму-дарьинских будет славная еда.

А пока пора проститься, я иду за воду биться,

Не желаю я хвалиться, но она придет сюда!

1936

СЛОВО О РУКАХ

На всех путях земного бытия

Мне солнцем светит молодость моя.

Сквозь годы бурь я до седых волос

Отвагу пылкой юности пронес.

Я гордых силачей встречал не раз,

В борьбе их руки я сгибал не раз,

Я видел руки раненных в боях,

Красавиц руки видел на пирах,—

Без дрожи много видел рук людских,

Немало слышал и читал о них…

Но вот, в Москве, войдя в шумящий зал,

Героя славных битв я увидал,

И он мне подал руку. В этот миг

Невольный трепет в сердце мне проник:

Ведь на запястьях рук его был след,

Открывший мне событья давних лет.

Чтобы оковы снять с рабочих рук,

Ни смерти не страшился он, ни мук.

В темницу был он брошен, как злодей,

Предсмертный слышал стон своих детей.

И вот печать кровавых тех годов:

Глубокий красный шрам от кандалов.

Борец опять среди друзей, в строю,

Он видит во плоти мечту свою —

Отчизну-сад, где ныне он обрел

Других детей — отважный комсомол.

Цени же старых львов! Их славный путь

Ты, юноша советский, не забудь!

Познай величье битвы прошлых лет,

Готовь упорно руки для побед,

Все новое пытливо изучай,

Как юный лев отчизну защищай —

Страну, где нет ни горя, ни оков,

Где счастье — дело рук большевиков.

1936

СОВЕТСКИМ СКРИПАЧАМ, ПОБЕДИТЕЛЯМ МЕЖДУНАРОДНОГО КОНКУРСА

Чтоб край чужой завоевать,

наживы рыцарям нужны

Тяжелый танк, и бомбовоз,

и крови океан безбрежный.

Но люди мирного труда,

свободы верные сыны,

Весь мир умеют покорить

одним напевом скрипки нежной.

1936

Расстались мы, но образ твой в глазах моих влюбленных.

Твой тонкий стан и смех живой в глазах моих

влюбленных,

Клинки изогнутых бровей, ресниц стыдливых стрелы,

Как после схватки боевой, в глазах моих влюбленных.

Твой гибкий стан сосну смутит. О милая, ты лучше

Всех дев, прославленных молвой, — в глазах моих

влюбленных.

Своим безумьем счастлив я в оковах кос душистых,

Они и взор твой огневой — в глазах моих влюбленных.

И мнится, снова мы с тобой, смеемся, бродим, шутим…

Расстались мы, но образ твой в глазах моих влюбленных.

1937

Твой светлый лик запечатлело сердце,

Не знает радостям предела сердце.

Ты в нем живешь, ему даруешь счастье —

Блаженством вечным овладело сердце.

Твое лицо увидел я — и розу,

Как соловей в ночи, воспело сердце.

Не устает твердить любимой имя,

Горит, любя, — не оскудело сердце,

Тобой живет, а без тебя остаться —

Не знает горестней удела сердце.

О, говори! Но если б смолкли речи,

Тогда б в тоске осиротело сердце.

Твое лицо сияет ясным солнцем,

И на него бы все глядело сердце.

Любовь — мое единственное благо.

До прочих благ тебе нет дела, сердце!

1937

К возлюбленной сегодня в дом я шел.

Что мне преграды! Напролом я шел.

К ней — солнцу чести, солнцу чистоты —

С высоко поднятым челом я шел.

Как за погонщиком верблюд хмельной —

Любовью за кольцо влеком, я шел.

Пусть день осенний неприветлив был,

Казалось мне — весенним днем я шел.

Любимая — луна меж ярких звезд,

Заворожен ее лучом я шел.

Подруга так приветлива была,

Что сам не свой домой потом я шел.

От радости не мог я спать всю ночь —

К возлюбленной сегодня в дом я шел!

1937

Вином любви наполнил я фиал бездонный сердца,

Украсил образом твоим дом потаенный сердца.

Как воду с глиной, сочетал я с верностью любовь

И в новом блеске возродил храм разоренный сердца.

Меня любимая зовет, оно летит на зов…

Благословляю этот жар непревзойденный сердца!

И мотылек ночной, и лев спешат перенимать

Самозабвенную любовь, дух непреклонный сердца.

В пучину бурную не раз без страха я нырял —

И вот навеки ты со мной, перл обретенный сердца!

На зависть розам цветника пленительно цветет

Лицо красавицы моей, сад благовонный сердца.

Среди полей, в тени садов — везде поют о том,

Как пал безумец Лахути в костер зажженный сердца.

1937

Я, стяг любви вздымая над собой,

Всегда готов сразиться был с судьбой.

Воистину я мощью льва владею,

Раз выдержал со взором милой бой.

Слез жемчугами твой подол наполнил

От радости, что встретился с тобой.

Я в сердце зерна верности посеял —

Свиданья плод мне рок сулил скупой.

Я стражем глаз своих поставил сердце,

Чтоб не пойти неверности тропой.

Не будь тебя, как жил бы я? Что толку

Бесплодной заниматься ворожбой!

Без жалоб пасть, суметь не выдать тайны —

Вот что ценнее доблести любой.

Забыть себя, слить волю с волей друга —

Таков обычай верности слепой.

Речь о любви. Причем мои заслуги?

Не к месту занялся я похвальбой.

1937

Прощались мы, и ты лила печали слезы.

Как звездный дождь струясь, свет излучали слезы.

Сталь сердца твоего я растопил мольбами —

Сердечную печаль обозначали слезы.

В далекий путь меня ты проводила взглядом,

Я вздрогнул, зарыдал, ручьем журчали слезы.

Махнула ты рукой, слова не долетали,

Но, кровью заалев, им отвечали слезы.

1938

ПЕСНЯ

Ночь настала, в небе звезд с луною нет.

Той, что светит мне во мгле, со мною нет.

Вздох от сердца не поднимется к устам,

Силы справиться с такой тоскою нет.

Хоть давно печалью тяжкой я томлюсь,

Умереть в разлуке с милой я боюсь.

Смерть, уйди! Ты мной не сможешь овладеть:

Ведь, «любимая!» сказав, я исцелюсь.

Не придет — пойду бродить по свету я,

В небе вспыхнет — превращусь в планету я,

В море канет — рыбой стану в тот же миг,—

Отыщу везде беглянку эту я.

Отыщу, куда б ни спряталась она,

И скажу: «Моя любовь, моя луна!

Если хочешь, чтобы умер, — здесь убей:

Ведь разлука больше смерти мне страшна!»

1938

Иль, кроме страсти, в мире иного нет,

Иль в моем сердце сладостней зова нет?

Иль уж терпенье хочет мое отцвесть,

Иль уж надежд моих сада густого нет?

Иль мне неведом к счастью потайный ход,

Иль к замку счастья хода такого нет?

Иль человеку встретить тебя не дано,

Иль, чтоб схватить тебя, сети готовой нет?

Иль не поймать мне воли твоей полу,

Иль для молений вздохов и слова нет?

Иль ты стрелою метишь в сердце тайком,

Иль для защиты сердцу и крова нет?

Иль подружился взор твой с моей душой,

Иль в черном тигре умысла злого нет?

Иль, истерзавши, ты милосердней стань,

Иль добивай! Что ж… В этом худого нет!

1939

СЛУЧАЙ С ПАЛКОЙ ДРУГА

С. Я. Маршаку

Я встретил музу поэта,

Металась она, вздыхая.

— Что ищешь? — спросил я у музы,—

Скажи мне, краса дорогая!

— Поэта любимую палку,—

Сказала, руки ломая.—

Чтоб не захромать вдохновенью,

Найти эту палку должна я.—

Я кинулся в поиски тоже,

Долг дружбы увидя в этом.

Нашел я заветную палку

И музе вручил с приветом.

Вот так-то, с помощью палки

Вернул я музу поэту.

Вновь сыплются песни, как жемчуг,

На радость и мне и свету!

1939

ТАДЖИКИСТАНУ

Надежда светлая души взволнованной моей —

Таджикистан! О, сила рук, о, свет моих очей!

Отечество моих трудов, моей любви приют,

Где вдохновенье и весна в груди моей поют!

Кто летопись минувших дней читал хотя бы раз —

Пред славой древнею твоей склоняется, дивясь.

Ты прогремел средь мастеров, средь мудрецов земли,

Тысячелетия с тех пор над миром протекли…

Но тучи собрались, и стал твой день угрюм и сер,

Хоть ни Заххок[14] тебя сломить не мог, ни Искандер.

Ты не сдавался, чашу мук ты стойко пил до дна,

И долгие века была судьба твоя черна.

Вдруг пламя алое вдали, на Севере, зажглось,

И до твоей земли оно победно донеслось.

То пламя молвило: «Я — стяг спасенья твоего,

Я — революции заря, я — правды торжество!»

Под стягом тем, в бою, в труде, теплом друзей согрет,

О доблести ты вспомнил вновь, о славе древних лет.

Ту славу Ленин возродил! Нет больше стен тюрьмы,

Таджикский светоч засиял средь вековечной тьмы.

Дивится не один Восток теперь твоей судьбе,—

Нет, полнится весь белый свет молвою о тебе!

Для всей земли сияешь ты лучистою звездой!

Я душу за тебя отдам, за блеск и пламень твой,

Надежда светлая души взволнованной моей —

Таджикистан! О, сила рук, о, свет моих очей!

1939

В милой недруга любви — вот так клад! — нашел,

Заиграет — я пляшу: пляски лад нашел.

Жизни аромат вдохнув из прекрасных уст

Лучшую из всех земных злых услад нашел,

Мудрено ль, что не могу отвести очей?

Чары, что меня влекут и грозят, нашел.

К шее нежной прикоснусь — жалит завиток:

Кольца вьющую змею — сам не рад! — нашел.

Жизнь, сто жизней отдаю за любовь мою!

Все бы отдал, чтоб меня милой взгляд нашел.

Песни пылкие мои страстью зажжены,—

Я для песен, говорят, звучный склад нашел.

Милой смех вплелся в газель, слез моих струя —

Вдохновений я в любви вешний сад нашел.

1940

Терпенья моего запас — куда ты унесла?

Покой души и дрему глаз — куда ты унесла?

Ты отвернулась, ты ушла — мир почернел в очах…

Мое светило, мой алмаз — куда ты унесла?

Припомнит сердце смоль косы — и плачет, как дитя:

Ту цепь душистую от нас — куда ты унесла?

Был час свиданья, через край наполнилась душа.

Восторг мой в незабвенный час — куда ты унесла?

Могу огнем моей любви хоть целый город сжечь.

Пожар, который не угас, — куда ты унесла?

Почтил я именем твоим скрижаль моей души.

Но где скрижаль? И стих и сказ — куда ты унесла?

Машину дымную спрошу, везущую тебя:

Покой души, по рельсам мчась, — куда ты унесла?

Грешно мне сетовать чужим, я милую спрошу:

Терпенья моего запас — куда ты унесла?

1940

Сердце мое, что близ милой

кротким ягненком резвилось,

Мечется тигром в разлуке,

злым, неуемным становится.

Взор мой, что рядом с тобою

ясной светился звездою,

В пору разлуки, как туча,

сумрачным, темным становится,

Будешь со мною ты рядом —

станет каморка мне садом,

Ты далеко — и цветник мой

склепом безмолвным становится.

Глянешь — и грозное горе

рушится, будь оно с гору,

Горе-пушинка без друга

грузом огромным становится.

Жить без любимой — что яд мне.

Люди «терпи!» говорят мне.

Как же терпеть, коли сердце

сирым, бездомным становится?

Время к тебе торопиться:

сколько еще мне томиться!

Жизнь без тебя, дорогая,

даром никчемным становится.

Ташкент, 1940

КОЛЫБЕЛЬНАЯ

Люди, звери, птицы спят,

Спят в полях цветы,

Мир огромный сном объят,—

Спи, сынок, и ты.

Спать не время лишь ручью,

Длит он песенку свою,

Чтобы ты уснул скорей:

Баюшки-баю.

* * *

Пусть спокойный снится сон

Сыну в тишине,

Пусть игрушки видит он,

Кущи роз во сне.

А из грустного сквозь мрак

Пусть увидит только мак,

Сердце чье сожгла тоска,

Свой оставив знак.

Только луч прогонит тьму —

Сына подымать,

Гладить волосы ему

Нежно станет мать.

Скажет: «Смелым вырастай,

Береги родимый край».

А пока сомкни глаза,

Баю, баю, бай…

1940

ПЕСНЯ

Разлука — словно ветер для огня.

Играть нам в прятки долго ли, скажи?

Жалеет вся вселенная меня.

Терпеть нападки долго ли, скажи?

Играть нам в прятки долго ли, скажи?

Терпеть нападки долго ли, скажи?

Когда мне весело, то ты грустна,

Зато печаль моя тебе смешна.

Приду к тебе — ты хочешь быть одна,—

Вникать в загадки долго ли, скажи?

Играть нам в прятки долго ли, скажи?

Терпеть нападки долго ли, скажи?

Не в хну ты ногти окунаешь — в кровь,

Всегда во всем винишь мою любовь,—

Весь мир ресницы заслонили вновь —

Жить без оглядки долго ли, скажи?

Играть нам в прятки долго ли, скажи?

Терпеть нападки долго ли, скажи?

Постиг любви науку Лахути,

Мне без тебя закрыты все пути.

Не лучше ли из мира мне уйти?

Длить век свой краткий долго ли, скажи?

Играть нам в прятки долго ли, скажи?

Терпеть нападки долго ли, скажи?

1940

Ты мне дорога, с тобою никто не сравнится, нет.

В печали душа стремится к другой? — Не стремится, нет.

Скажу ль, что в душе нет раны? — Глубокая рана есть.

Но разве в душе покорной обида таится? — Нет.

Глаза твои мечут стрелы, душа не защищена.

Но рвется ли вновь на волю плененная птица? — Нет.

Ужели несчастье больше разлуки с любимой есть

И душу больней другая палит огневица? — Нет.

1941

ПАХЛАВАН ОШТИ

(Витязь Мир)

Один силач жил в городе у нас.

О нем молва широко разнеслась:

Бывало, кедр он с корнем вырывал,

Он кулаком и тигра убивал.

Плечом наляжет — рушится стена,

Будь из железа кована она.

Но сам он был — сплошная доброта,

Как стеклышко, душа была чиста.

И козней и кровопролитья враг —

Не выносил могучий свар и драк.

Всех тише был он, но и всех сильней!

И зародилась зависть у людей:

Старались досадить, исподтишка

Насмешками травили добряка,

А то отвагой хвастались при нем,

Вступить грозились в бой с богатырем!

С улыбкой он глядел на хвастунов

И мимо дерзких проходил без слов.

За то, что он стремился мир блюсти,

Его прозвали «пахлаван Ошти».

Однажды шел он позднею порой,

С ним женщина, закрытая чадрой.

Как вдруг ватага пьяных в темноте

Путь преградила скрытой красоте.

Разбилась тут терпенья пиала,

Рука Ошти меч гнева занесла.

Поток бурливый — пахлаван Ошти,

А те — что щепки на его пути.

Один лишь лев сравниться мог бы с ним,

А тех — со стаей волчьей мы сравним.

Вокруг себя он головы сечет,

Рекою крови улица течет.

Сброд негодяев вскоре побежден,

Вновь для прохожих путь освобожден,

И горожане славят силача —

Как разошелся, как рубил сплеча!

Тогда в восторге друг богатыря

Нагнал его поспешно, говоря:

«Что делает любовь! Как много сил

Дает она! Скалу бы ты разбил!

Ты был что снег, не тающий и днем,—

От близости любимой стал огнем.

Вдвойне могуч и грозен, кто влюблен,—

Ведь сам себя позабывает он!»

Едва хотел ответить другу друг,

С нее чадру откинул ветер вдруг,—

И увидал толпящийся народ

Седые волосы, беззубый рот…

Ошти в ответ на дружескую речь

Завесу с тайны поспешил совлечь:

«Ты прав: для той, которую люблю,

Себя, — сказал, — огню уподоблю.

Но ежели сейчас мой меч в крови,

Причина вовсе не в мужской любви:

Сегодня гостью матери моей

Я провожал, я стражем был при ней.

Сказала мать: «Мой свет, дитя мое,

Никто чтоб пальцем не задел ее!

Спокойно пусть дойдет к себе она —

Тень спутника ее хранить должна!

Уж если гостью я вверяю льву,

Так пусть я льва недаром львом зову!»

Что приказала мать, то свято нам,

Для матери всего себя отдам.

Мать доверяет сыну: разве есть

Для сыновей возвышеннее честь?

Пусть я в бою хоть голову сложу —

Не головой, но честью дорожу.

В моих глазах стояла мать моя —

И полчища врагов разбил бы я».

Ты, Лениным воспитанный птенец,

В сражениях испытанный боец,—

Ты мысль мою, наверно, угадал,

Свое лицо ты в притче увидал.

Носитель чести, мира, правоты,

Приказу сердца ныне внемлешь ты.

Приказ гласит: «Меч на врага взнеси,

Свою страну от гибели спаси!»

Теперь не то, что в притче про Ошти:

Хранил он гостью матери в пути,

Мать-родина сама зовет сейчас,

Чтоб ты ее от злодеяний спас.

Но если у нее подобный сын —

Бояться ль ей за честь своих седин?

Откуда б ни грозила ей беда,

От всех убийц, повсюду и всегда,

Будь ей защитой. Верит в сына мать:

Доверья чище в мире не сыскать.

Пусть матери лицо стоит в глазах!

Мчись львом на строй коричневых рубах,

Гадюкам хищным головы руби,

Насильников, захватчиков губи,

Чтоб мощь врага раз навсегда сломать,

Чтобы тебя благодарила мать!

1942

Бежит, гонима бурей гнева,

чудовищная стая

Под натиском советских армий,

как лед весенний тая.

Вот отчего душа ликует,

услышав о героях,

Вот отчего декабрь холодный

сияет ярче мая.

Не ослабеет меч разящий,

отчизны не уступит,—

Его для мщения заносит

народа мощь святая.

Уже мы слышим клич военный

замученной Европы,—

Она встает, в победах наших

надежду обретая.

Безумцы лишь могли помыслить,

что наш Союз погибнет,

Но мы предвидели победу

отеческого края.

Народ наш, разума носитель,

низвергнет мир насилья,

Где правят ненависть и злоба,

кровавых жертв алкая.

Мы вражье логово разрушим,

мы Гитлера настигнем,

И мы поднимем знамя правды,

преступников карая.

1942

Моя судьба в твоих очах теперь,

Я словно воск в твоих руках теперь;

Тебя не зная, пленником я был,—

Свободным стал в твоих силках теперь.

Не на словах я жизнь отдать готов —

Меня ты можешь испытать. Готов

Я за тебя погибнуть много раз

И смерть принять как благодать готов!

Не дам руки твоей врагу — поверь,

Принять бесчестье не могу — поверь.

Пусть голова моя падет, с твоей

Не дам упасть и волоску — поверь!

1943

СПУТНИКИ

Сказ про «энаб», «ангур», «узум»

Дошел до нас из тьмы времен.

Поныне поражает ум

И оживляет сердце он.

Кто не слыхал его, сейчас

Пусть мой послушает рассказ.

Однажды в жаркий час дневной

Три путника усталых шли.

Их мучил нестерпимый зной,

Изныли ноги их в пыли.

Все выше солнце, долог путь.

В чем силу, бодрость почерпнуть?

«Узум!» — уж турок весь ослаб.

«Ангур!» — перс принялся стонать.

«Энаб, энаб!» — взывал араб.

Кто б мог услышать их, понять?

И, как нарочно, в этот миг

Разбойник путников настиг.

«Они без сил, — подумал он,—

Все ж трое их на одного.

Я в схватке буду побежден,

Их несомненно торжество.

Посеяв же средь них вражду,

С добычей я домой приду».

Сказал он: «Как помочь, друзья,

Мне одному из вас хотя б?

Пойду-ка раздобуду я

Ангур, узум или энаб.

Плоть усладит один из трех,

Другим же пусть поможет бог».

«Энаб, энаб!» — араб вопит,

А турок жалобно: «Узум!»

«Ангур!» — перс молит. Крик и шум.

А плут тем временем не спит,—

Рассорив жаждущих, как мог,

Добро их тащит под шумок.

Схватились трое, разъярясь,

Забыв в смятенье обо всем.

Клянут друг друга. В этот час

Шел муж ученый тем путем,

Шагал неспешно, полный дум.

Вдруг вопль: «Энаб!», «Ангур!», «Узум!»

Мудрец сказал с улыбкой: «Вот

Вам сил и бодрости залог».

И тут из сумки он извлек

Лозы янтарный сочный плод.

Ликуя, турок, перс, араб

Кричат: «Узум!», «Ангур!», «Энаб!»

Араб, про то не зная сам,

Того же, что и перс, алкал.

Все тот же радостный бальзам

Желанья турка привлекал.

Все трое жаждою одной

Томились в этот жгучий зной.

Понятно стало, что раздул

Вражду их из корысти вор.

Рассчитан был его посул

На то, чтоб вызвать зло, раздор.

Их благодарные сердца

Раскрылись, славя мудреца.

* * *

Когда-то тягостно жилось

Народам нашей стороны;

И хоть они страдали врозь,

Нуждою злой истомлены,

Одна мечта сердца их жгла,—

О счастье та мечта была.

Тираны в них из века в век

Вливали горький яд вражды:

Памирца презирал узбек,

Туркмену курд желал беды.

Поверив в каверзный обман,

Ярились тюрки на армян.

Народам друг в беде помог,

Им Ленин истину открыл,

И свет, что он во тьме зажег,

Сердца согрел и озарил.

Хоть все слились в одну семью,

Речь каждый сохранил свою.

Народы, выйдя на простор,

Достигли солнечных высот,

И с древа братства с этих пор

Вкушают счастья сладкий плод.

Союз их неразъединим,

Бессилен недруг перед ним.

1943

ЮНОМУ ПЕВЦУ ИРАНСКОГО НАРОДА

В час, когда легли, край небес задев,

На твои поля первые лучи,

Дрогнули, в комок сжались палачи,

Зная, чем грозит им народный гнев.

Твой прозрачный луч средь других лучей

Озарил тогда бледный небосвод,

Был он ярче всех, чище, горячей,—

Радостно смотрел я на твой восход.

Но пришел опять бедствиям черед,

Затянули даль черных туч пласты:

Снова палачи ввергли твой народ

В бездну тьмы и слез, горькой маеты.

Друг мой, что с тобой, где томишься ты?

Стоек будь, чтоб жар в сердце не потух.

Где бы ни был ты, будь к борьбе готов,

В непроглядной тьме обостри свой слух,

Друг, услышь трубы отдаленный зов.

Придавил тебе плечи тяжкий гнет,

Тлеет под золой чудный дар певца.

С новой силой он вспыхнет — час придет!

Жгучей песней вновь обожжет сердца.

1947

Я вижу тебя, я вижу тебя:

В оковах, в тюрьму под конвоем идешь;

За помощь народу гоненья терпя,

Друг, с поднятой ты головою идешь.

Я вижу тебя, я вижу тебя,—

Как смелый борец, как воин идешь!

Избрал ты достойный и праведный путь,

Ты смерти в глаза не страшился взглянуть.

Враги не заставят тебя повернуть —

Ты тучей на них грозовою идешь.

Я вижу тебя, я вижу тебя,—

Как смелый борец, как воин идешь!

Тебя не сломила, не смяла беда,

Твой дух неприступен и воля горда.

Уверен в своей правоте, как всегда,

Ты с чистой душою, спокоен идешь.

Я вижу тебя, я вижу тебя,—

Как смелый борец, как воин идешь!

С несогнутым станом я вижу тебя,

Отважным и рьяным я вижу тебя,

Борцом-великаном я вижу тебя.

Спокоен, как юноша строен, идешь.

Я вижу тебя, я вижу тебя,—

Как смелый борец, как воин идешь!

Я вижу в порыве, в движенье тебя,

В грядущем я вижу сраженье тебя,

Я вижу в родном окруженье тебя.

С победой ты, славы достоин, идешь!

Я вижу тебя, я вижу тебя, —

Как смелый борец, как воин идешь!

1947

СТАРИКИ ЛЕНИНАБАДЦЫ

Седовласы, белобровы, с юношеским блеском глаз…

Мне отрадно с вами, старцы, проводить за часом час.

Я, счастливый собеседник, думы вам свои открыл,

Слушал ваш неторопливый, полный мудрости рассказ,

Кровь Камола[15] в ваших жилах, песнопевца славен род,

Старики, вы все познали, жизнь видали без прикрас.

Славлю труд ваш неустанный, славлю опыт долгих лет,

Горд я тем, что удостоен чести быть в гостях у вас.

Славлю стариков умелых, что трудились на полях,

Собирая хлопок снежный, хлопок нежный, как атлас.

Труд и мудрость здесь едины, — мне увидеть довелось,

Как приходят молодые старцев выслушать наказ.

Изнывал Ходжент под гнетом, ханы мучили народ.

Имя Ленина согрело, озарило светом нас.

Да живет отчизна наша, где свободен человек,

Где почетом окружают тех, кто прожил жизнь, трудясь!

1947

ГОРОД ГОРОДОВ

Я был в столице Франции когда-то,

В Париже гордом, блещущем богато.

На Эйфелеву башню как-то раз

Я поднялся с друзьями в ранний час.

И над огромным городом высоко

Один товарищ из страны Востока

Вскричал в восторге: «Ну и городок!

Десяток наших он вместить бы мог…»

Француз шутливо кинул мяч ответа:

«У нас и поговорка есть про это:

Два «чтобы» только нужно, и Париж

В одно яйцо куриное вместишь:

Чтоб, разом ставши крохотной, столица

Смогла в яйце курином приютиться;

Иль чтобы, став безмерно велико,

Яйцо смогло вместить ее легко!..»

Взрыв смеха. Я один молчал меж всеми,

Душою далеко я был в то время…

И вдруг очнулся при таких словах:

«Где плаваешь ты, друг? В каких волнах?»

«В волнах, — я молвил, — города иного,

Прославленного, многовекового.

Он даже и на вид не меньше, нет,—

А города светлей не знает свет!

К его просторам я стремлюсь душою,

И в сердце я ношу его с собою.

О, диво, город необъятный тот

Весь целиком в груди одной живет.

Одно лишь нужно «чтобы» — и вместится

Вся без остатка в сердце та столица:

Чтоб сердце было чисто, как родник,

Один имело цвет, единый лик,

А не делилось на два разных цвета,

Как внутренность яйца. Запомни это!»

О город славный, город городов!

Людскую мысль он вырвал из оков.

Он — город мощи, подвига, порыва,

Он — город жизни, юности счастливой!

Надежда угнетенных им жива.

Москва — тот светоч всей земли, Москва!

Москва — как песнь о русском человеке —

Живет века и молода навеки!

Пока живет свобода, правда, честь —

Жить сердцу мира нового и цвесть!

1947

Ты ушла — и разлука лишила покоя сердце!

Возвратись, исцели, и тебе я открою сердце:

Ведь оно без тебя — соловей, разлученный с розой;

Стала клеткою грудь, где исходит тоскою сердце.

Мотыльком легкокрылым оно над тобой кружилось,

Ты огонь унесла — не пленится другою сердце.

Одинок, сиротлив проживу без тебя весь век свой,

Ведь другую — пойми — не признает родною сердце.

Не считай меня слабым — исполнясь могучей страсти,

Сотней ярких костров всполыхнет над землею сердце.

Оживу я, вдохнув аромат твоего дыханья.

Ты ушла — и разлука лишила покоя сердце!

1947

ПЕСНЯ

Не будь жестокой к другу твоему.

Терзать причудами к чему?

Твоих обидных взглядов не пойму.

Терзать причудами к чему?

Тебя не видя, истомился весь,

Но вновь, любимая, ты здесь,—

Не делай больно сердцу моему.

Терзать причудами к чему?

О верности моей идет молва,

Ты в подозреньях неправа.

Сомненьем не ввергай меня во тьму.

Терзать причудами к чему?

Нежнее сердца, чем у Лахути,—

Верь, в целом свете не найти.

Так будь же справедливою к нему.

Терзать причудами к чему?

1947

ПРОБУЖДЕНИЕ

Богатырь смуглолицый он,

Богатырь с сединой густой.

Старый мастер — он в труд влюблен,

Он — ровесник земли седой,

Древней мудростью наделен,

Песней славится молодой.

Он попался во сне врагам,

Скован был по рукам, ногам.

Он глаза открывал порой,

Он пытался оковы рвать,

А порой он вставал горой,

Но валился навзничь опять.

Даль еще не цвела зарей,

Тучей вражья стояла рать.

Беззащитен он был, один,

Не щадили его седин.

Тяжек был мудреца удел,

Жизнь плененного тлела чуть.

Прах веков на челе осел.

Стеснена была мукой грудь.

Ветер с севера налетел

Жизнь в закованного вдохнуть,

Силы пленника освежил,

Душу новую в грудь вложил.

Не страшит его вражий бич:

Сквозь разрывы зловещих туч

Он увидел свободы луч,

Он услышал свободы клич!

Знай, он цепи стряхнет, могуч,

Сможет он торжества достичь.

В справедливой, святой борьбе

Он судьбу подчинит себе.

Мир проснулся. Со всех концов

Слышны зовы простых людей.

С ними слил мой народ свой зов.

Против вражеских злых затей,

За свободу, за хлеб, за кров,

За счастливую жизнь детей,

За содружество всех племен

Встал он, братьями вдохновлен!

В дело мира тот лепту внес,

Кто восстал, чтобы сбросить гнет.

Море целое жгучих слез

Разве мир от войны спасет?

Лишь единство решит вопрос,

Поджигателей с ног собьет,

Лишь разбуженных сил напор

Может войн погасить костер.

Светлый путь мой народ избрал,

Мудрый, мира желает он.

Войн, раздоров пройдет пора,

Будет стан палачей сметен.

Ныне встал богатырь с одра,

Клич его — как набата звон.

За единство людей всех стран

Голос поднял седой Иран!

1951

Темноволосая моя, ты у меня одна.

Не разлучаться бы с тобой — да жизнь ведь не длинна.

Но вечно буду жить в стихах, тебя превозносящих.

Их повторяй, но ты рыдать над гробом не должна.

Жизнь торжествует, за нее мы боремся отважно

И встретим смерть лицом к лицу — она нам не страшна.

И даже полчища скорбей не овладеют нами,

Хотя б вплотную подошли, как темная стена.

Порой к ногам твоим клонюсь покорной головою,

Но и тогда душа моя достоинства полна.

Чтоб свой услышать аромат, приди к моей могиле:

Из праха лилия взойдет, тобой опьянена.

И если собственной красой ты хочешь насладиться,

Знай, в зеркале моей души она отражена.

Когда умру, придут друзья, завяжется беседа,

И памятью моей любви согреется она.

И если спросят: «На земле была ль любовь сильнее?» —

Ответишь: «Не было с тех пор, как рождена луна!»

1951

ДРУГ

1

Под красное знамя, с полвека назад,

В Иране вставал за отрядом отряд.

Я был во главе одного из отрядов,

Мы слали в противника тучи зарядов.

И хоть далеко отошла та пора,

Мне кажется, все это было вчера.

По вольной степи, по бескрайним дорогам

Скакал я тогда на коне быстроногом.

Умел отличать он друзей от врагов,

Меня узнавал он по звуку шагов,

И, на удивленье и малым и старым,

Как пес, шел за мной по дворам и базарам.

А если, ослабив в бою удила,

Я, сшибленный, падал, как мертвый, с седла,

Вкруг землю копытом взрывал он столбами,

Тянул меня нежно за ворот зубами.

Когда ж удавалось мне на ноги встать,

Он ржал, чтобы радость свою передать.

Негаданно шахское войско, бывало,

Скрываясь во мраке ночном, подползало, —

Конь мордой толкал меня, тихо будил:

«Вставай, мол, враги пробираются в тыл!»

Дышал на меня горячо, как из печки,

И, вытянув чуткие уши, как свечки,

Подтягивался, точно лев для прыжка.

Он чуял — опасность была велика.

Меня извещал он ликующим ржаньем,

Что, доблестно справившись с трудным заданьем,

Бойцы возвращаются гордые в стан.

Любимец суровой семьи партизан,

Он смел был и чуток, горяч и понятлив,

Второго такого я встречу навряд ли…

Не раз я испытывал дружбу его,

И Другом назвал я за службу его.

2

Под натиском вражеских подразделений

Пришлось нам однажды начать отступленье.

Я с группой повстанцев его прикрывал.

Был страшен огня ураганного шквал.

Сказал бы ты: смерть-старуха из сита

Просеивала смертоносное жито.

Меня невредимым неся сквозь огонь,

В передние ноги был ранен мой конь.

Расщеплены были они, как лучины,

И рухнул мой Друг посреди луговины.

Был взгляд его умный ко мне обращен,

Как будто от друга ждал помощи он:

«Избавь от мучений, от тягостной доли,

Живым разорвут меня хищники в поле!»

3

Мне сердце тогда истерзала печаль,

До боли мне было товарища жаль.

А враг все палил, от успеха зверея.

Проститься с конем надо было скорее.

Я обнял за шею дружка своего,

Прижался щекою я к морде его,—

Уж больше ему по степи не гоняться!

Он сделал усилье, хотел приподняться

И силы опять, как бывало, напряг:

«Пора, мол, не медли, приблизился враг».

Я встал и, команду отдав, отвернулся.

Тот залп по сердцам точно вихрь прометнулся.

Бойцы повернули обратно коней,

Сомкнули ряды свои, тучи грозней,—

И дрогнула осатаневшая свора,

Не выдержав яростного напора.

1951

ЛИСТОВКИ ДОСТАВЛЕНЫ В СРОК

Уносит подросток бесценную кладь —

Тяжелую связку бумаг.

Скорее! Нельзя ни минуты терять.

Намокла на лбу, закурчавилась прядь,

Все тверже, быстрей его шаг.

Ему секретарь партячейки сейчас

Доверил листовки. Их в срок

На место доставить дал строгий наказ,

Пожал ему руку. В тени хоронясь,

Спешит вдоль оград паренек.

И сразу — погоня. Недаром давно

Добычу выслеживал шпик.

Бежать! Он исполнит свой долг все равно!

Ударила в голову кровь, как вино,

И ветер его б не настиг!

Еще переулок, еще поворот,

Уж близок заветный порог.

Осталось немного — вперед же, вперед!

Но силы иссякли, все кругом идет,

Уходит земля из-под ног.

И вот он лежит на камнях недвижим,

Листовки вокруг размело.

Прохожий старик наклонился над ним,

Сгреб в кучу листовки: «Точь-в-точь мой Селим…

Что с ним приключиться могло?»

Но тут полицейский приблизился вдруг.

Нашелся тотчас старина,

Сказал он: «Падучей страдает мой внук,

К врачу его свел, но проклятый недуг

Не вылечит сам сатана!»

С такими словами, натужась, взвалил

Больного на плечи старик,

К себе перенес, выбиваясь из сил,

Привел его в чувство; и сразу спросил

Тот, вновь обретая язык:

«Где связка? Что сталось — о, горе мне! — с ней?»

И он оглянулся вокруг:

Как все тут знакомо! Жилища бедней

Не сыщешь — беднее, темней и тесней.

Вся утварь — котел да бурдюк.

«Зачем за такие берешься дела? —

Кивая на связку в углу,

Хозяин сказал. — Или жизнь не мила?

И так наша доля, сынок, тяжела.

Лбом хочешь пробить ты скалу.

К чему же ты губишь себя, молодец,

Труда не жалеешь и сил?»

«Хочу, чтоб тебя не терзали, отец,

Чтоб хан не душил, чтоб не грабил купец

Чтоб ты припеваючи жил,

Чтоб век в кабале не страдал наш народ,

Чтоб лямку всю жизнь не тянул,

Беду за бедой не терпел что ни год,

Не гнулся к земле от нужды и невзгод.

Как в знойных песках саксаул.

Коль стонет страна под пятой чужаков,

Смертельно опасен покой

И пагубен страх. Знаю, путь мой суров —

Путь смелых, услышавших партии зов,—

Но жребий почетен такой.

Пойми, настоящий мертвец — это тот,

Кто, родины видя позор,

Молчит, от небес избавления ждет.

А павший в сраженье — тот вечно живет,—

Потомков таков приговор.

Я верю, я знаю: народ победит

В решающей схватке с врагом!

Вчерашний бедняк будет счастлив и сыт,

Стать вновь молодым, друг, тебе предстоит,

И станет твой дом цветником».

Вскочил паренек, вновь мечтой окрылен:

«Скорей! Не дождутся друзья!»

Но с губ его тихий срывается стон,

И снова без сил опускается он

На жалкую груду тряпья.

Тут с места сорвался старик, распрямись,

И вот уж стоит он в двери,

Листовки в узле, палка с ним про запас,

Как юноша, смел он и пылок сейчас:

«Куда их снести, говори!..»

1951

ПЕСНЯ БОРЦОВ ЗА МИР

Долго ли войне

Землю пепелить,

Жечь людей в огне,

Кровь младенцев лить!

Встанем как один,

Братья и друзья,

Люди разных стран,

Все, кто хочет жить.

Отстоять сумеем наши города,

Армий всех сильнее армия труда.

Мы, простые люди, мир земле добудем,

Смолкнет рев орудий, смолкнет навсегда.

Факел дружбы нам

Освещает путь.

Нас не разлучить,

Нас не обмануть.

Жадным торгашам,

Злобным палачам

Мы пожар войны

Не дадим раздуть.

Отстоять сумеем наши города,

Армий всех сильнее армия труда.

Мы, простые люди, мир земле добудем.

Смолкнет рев орудий, смолкнет навсегда.

Сон детей храни,

Друг, в любой стране.

Все суровей дни,

Стоек будь вдвойне!

Выше мира стяг,

Шире мира шаг!

Сгинет мира враг,

Не бывать войне!

1951

МАЛЕНЬКИЕ КОВРОВЩИКИ ИРАНА

Слушай ты, восхищенный этим волшебным ковром,

Голос ткача о том, как ткался ковер для хором:

День шестилетних ткачей заполнен тяжким трудом,

Чтобы ковер красивый украсил богатого дом;

Детство наше увяло, в дуги согнулись спины,

На кончиках пальцев наших крови сверкают рубины.

Алые краски ковра — кровь наших жил, прохожий;

Желтые пятна ковра — цвет нашей блеклой кожи;

В синий узор ковра ужас побоев вложен;

Цвет за цветом — и все на наши страданья похожи.

Топчут этот ковер сытых хозяев ноги,

Шагают они по нему, как по доле нашей убогой.

«Черная нитка — шесть! Красная нитка — четыре!» —

Нет для нас песни другой в этом жестоком мире.

Харкая кровью, сидим мы; усталые ноги как гири;

Путь нам один — в могилу, она светлее и шире.

Сытости чувство, улыбки, игры на солнце, трава —

Это для нас, прохожий, только пустые слова.

Если ты хочешь, чтоб детям светло и радостно было,

Чтобы детей у тебя не похитила рано могила,

Чтоб им счастливо жить довелось на родине милой,—

Немощи путы отбрось, встань, исполненный силы!

Каждый, в ком честь не заснула, помни про нашу

муку!

Спаси нас от гибели верной! Подай нам помощи руку!

1952

ПАРТИИ, ВЕДУЩЕЙ НАС

Партию славлю я,

слитый навеки с нею.

Мощь, правота ее

козней любых сильнее.

Корень ее — народ;

правды родник кипучий

Щедро поит ее, —

как ей не быть могучей!

Свет от кремлевских звезд

ясен в ночи морозной,

Мы в коммунизм идем

этой дорогой звездной.

Мы не свернем с нее:

силы той в мире нету,

Что задержать могла б

наше движенье к свету!

Партия нас ведет,

мужеством наделила,

Крепнет из года в год

мирная наша сила.

Ядом пусть брызжет лжец,

пусть клеветник ярится,

Кривде, несущей рознь,

в сумраке не укрыться.

Партии, «миру — мир!»

провозгласившей, — слава!

Мудрой, сплотившей нас,

нас вдохновившей, — слава!

Старится год, ему

новый идет на смену,

Но молода любовь

к партии неизменно!

Москва, 1953

Сегодня в моем жилище возлюбленной нету, нет.

Хоть сотни свечей пылают, сегодня в нем свету нет.

К возлюбленной путь отмечен страданьями и тоской,

Поэма любви — не сказка, не греза поэта, нет.

Бессмертен, кто на дороге к любимой находит смерть,

Влюбленный сочтен безумцем не будет за это, нет.

Не каждая мошка, крылья обжегшая, — мотылек;

В любви терпелив он, стоек, — вернее приметы нет.

Кто сердцем назвал бы сердце, что муки любви страшат?

Сгореть от любви — для сердца священней завета нет!

1954

— В чем вина моя, друг милый? — говорю. Ответа нет.

— Без вины б меня простила! — говорю. Ответа нет.

— Изошло слезами сердце… Чтоб тоску его унять,

Хоть бы слово проронила! — говорю. Ответа нет.

— Это сердце — чья обитель? — Тихо слышится: — Моя.

— Что ж ее ты разорила! — говорю. Ответа нет.

— Этой родинкой-приманкой сколько жертв поймала в

сеть,

Сколько душ ты загубила? — говорю. Ответа нет.

— Страсть моя, твоя жестокость притчей сделались давно.

Где терпенья взять и силы? — говорю. Ответа нет.

— Видно, веришь ты наветам злых соперников моих,

Откровенно б говорила! — говорю. Ответа нет.

— Ты обидой — убиваешь, взглядом — жизнь даришь

мне вновь…

Так с другим бы поступила? — говорю. Ответ: — О нет!

1954

ДЕСЯТЬ ГЕРОЕВ

Руками врагов отчизны, рабов добровольных злата[16],

Убиты десять героев. Пусть память их чтится свято!

Земля, где лежат останки бесстрашных сынов народа,

Для всех, кто не продал чести, — священней могилы

брата!

И не было и не будет вовеки дождя бесценней,

Чем капли горячей крови — багряной, как сок граната.

В глаза обреченных смертью дохнули зрачки винтовок —

И в памяти встали разом жена, старики, ребята…

Но в каждом любовь к народу была во сто крат сильнее

Всего, что так волновало и радовало когда-то.

Призыв «За отчизну!» слился с коротким трусливым

залпом,

А пар от пролитой крови — с ветрами в лучах заката…

Никто сыновей погибших сиротами звать не смеет:

Отныне народ — отец их! Была тяжела утрата,

Но вырастет древо счастья из крови, ушедшей в землю,

Чтоб родина разогнулась, плодами его богата.

Пусть буквами золотыми на тяжких гранитных глыбах

Над местом их славной смерти начертаны будут дата

И надпись: «Склонитесь, люди, пред этим священным

прахом!

Кровавая гибель храбрых — за счастье живущих плата.

Запомните славных подвиг, грядущие поколенья!

Их было десять отважных, пусть память их чтится свято!»

1954

Лишь тебе вся любовь отдана, родина, родина!

Вся душа лишь тобою полна, родина, родина!

Как могу не пожертвовать жизнью своей за тебя,

Если знаю, что дар твой она, родина, родина?

В дни великих страданий я видел тебя и узнал,

Как любовь твоя к сыну сильна, родина, родина!

И в тюрьме, и на воле, в дни горя, в счастливые дни —

Был с тобой я во все времена, родина, родина!

Чтил я бога, а после я веру отверг, но всегда

В мыслях сына была ты одна, родина, родина!

Только верности цвет на лугу его сердца возрос,—

В добрый почве твои семена, родина, родина!

1955

ЖЕЛАНИЯ

Желаний много в жизни я питал,

О многом в детстве, в юности мечтал.

Подобно мне, ребенок нищий каждый

Нередко засыпал, томимый жаждой,—

О, жаждой многого! Но в те года

Так одиноки были мы всегда…

И каждый мог лишь грезить одиноко

О радости, манившей издалека.

Открыв глаза, я видел пред собой

Жизнь, гнавшую желанья на убой.

Пришел Октябрь в его красе и славе

И дал нам детства сны увидеть въяве.

Текли года невиданной борьбы

В честь новой человеческой судьбы.

И после стольких схваток и скитаний

Опять надежд я полон и мечтаний!

Того, за что народы все стоят,

Хочу и я! Желаньем тем объят,

Какое с детства мы в груди носили:

Чтобы, сметая злобу и насилье,

На свете утвердился дружбы век;

Чтоб жил, как людям должно, человек;

Чтоб мог любой народ расправить спину,

Ярмо корыстных чужеземцев скинув;

Чтобы, сплотясь, народы от земли

Кровавую угрозу отвели!

Сливаются ручьи — река родится,

Сбегаются дома — встает столица.

Кто в одиночку маялся давно —

Уж не один: сегодня мы — одно!

Увидим во плоти надежду нашу!

А недругу — испить позора чашу!

1955

РОДИНЕ

Я тот, о милая отчизна, кто за тебя на смерть пойдет,

Кто сотней уст неутомимых тебе во славу гимн поет.

Я тот, кто пламенно и страстно в тебя до старости

влюблен,

Кому любовь к тебе дарует и юный жар, и смелый взлет.

Я тот, кто в час беды грозящей, при свисте вражеской

стрелы

Вперед кидается без страха и грудью за тебя встает.

Урок для юношей — в сраженьях промчавшаяся жизнь

моя,

Рассказ о том, как люд рабочий встает на бой, свергает

гнет.

Сегодня юноши недаром отцом зовут меня; я тот,

Кого своим солдатом старым зовет трудящийся народ.

Но к знанью разум мой стремится, и к очищению —

душа,

Пустых невежд самодовольство во мне приюта

не найдет.

Таков при жизни; а настанет мой час глаза сомкнуть

навек —

С живыми рядом я незримо продолжу боевой поход.

Когда услышишь дальний голос, что каждой песней

и стихом

Тебя с восторгом прославляет, — знай, это голос мой поет.

Цветок, в чьем аромате — верность, увидишь на своем

пути,—

Вглядись в него: меж лепестками мой взор живой тебе

сверкнет.

Любовью к дорогому краю все существо мое полно,

С рассветом родины бессмертной мой дух бессмертье

обретет.

Певец отчизны я, не диво, что людям громко говорю:

Я — Лахути из Керманшаха, пусть каждый так меня

зовет.

1956

РУБАЙЯТ[17]

1

Заработай хлеб — иного есть не вздумай.

Хлеба, друг, нетрудового есть не вздумай.

Нет, уж лучше помирай голодной смертью,

Но плоды труда чужого есть не вздумай.

2

Мусульманский, христианский и еврейских два врача

Озабоченно склонились над постелью богача.

А к рабочим в переулке смерть голодная склонилась —

И никто не знал, что гаснет скорбной жизни их свеча.

3

Царь бьется ль с царем иль торгаш с торгашом —

Внакладе народ при исходе любом:

Коль он победит — это прибыль имущим;

Разбит — остается все тем же рабом.

4

Хорошо, если каждый гордится тобой,

Никому не давай тяготиться тобой,

Но когда справедливость велит — не смущайся,

Если даже весь мир возмутится тобой!

5

Я славлю тех, кто не сгибал колен,

Кто пыл свой отдал, славу взяв взамен.

Всем сердцем славлю я того борца,

Кто душу отдал, но не сдался в плен.

6

Чтоб зверя в поле изловить, охотник скрыл капкан;

Чтобы людей поработить, иной творят обман:

Сплетают хитрые силки, незримые для глаз;

Не путы, не железо там — корона и Коран.

7

На черные деньги — на штрафы, что взял с крестьян,

Пирует помещик в саду, где журчит фонтан.

Добру своему же дивится народ и вслед

За шейхом твердит: «Щедро взыскан аллахом хан!»

8

Влюблен я, бросил старое жилье

И возле милой свил гнездо свое.

Завороженный, рассыпаю трели

И всюду славлю розы щек ее.

9

В груди моей бессменно ты одна,

Мой светоч во вселенной — ты одна.

Зачем искать лекарства от недуга?

Бальзамов всех замена — ты одна.

10

Разлука с ней мои невзгоды множит,

Мой вздох туманы в непогоду множит.

Брожу один по берегам пустынным,

И слез поток морские воды множит.

11

Ах, разве нет влюбленным оправданья?

Ах, разве неминуемы страданья?

Состарился я за день. Разве году

Равняется минута ожиданья?

12

О милая, чьи так светлы черты,

Ты — месяц, выплывший из темноты,

Ты — золотой источник вдохновенья,

Любимая — мой стих высокий ты.

13

Вчера сидел я возле звездоокой,

Брожу во мгле сегодня — одинокий.

Как милостив ко мне был прошлый вечер,

Как утро обошлось со мной жестоко!

14

Все те же в чаще яркие цветы,

Все так же не шелохнутся листы.

Но где ж вчерашней радости сиянье?

Ты не пришла… Так, значит, радость — ты!

15

Тоска по милой, истерзав меня,

Поит настоем горьких трав меня.

Брожу как тень, и смерть, за мной охотясь,

Проходит мимо, не узнав меня.

16

Пусть встанет крепость вкруг тебя; к ней путь

Пусть будет тесен, как влюбленных грудь,

Что стеснена страданьем, — все равно

Приду, приду на милую взглянуть!

17

Твой взор таит то преданность, то гнев,

Порою он грозит мне, осмелев,

Порой под нож ложится кроткой жертвой,

Так кто ж — ягненок он иль ярый лев?

18

Все помыслы — с тобой! Во сне — тебя я вижу.

Заглянет ли луна в окно — тебя я вижу.

Смеется ли родимый сад в сверканье утра —

В любом цветке, в его весне — тебя я вижу!

19

Тебе лишь мужество поможет — час настал!

Опасность мужество умножит — час настал!

Яви же верность! Приготовься! Жизнь отдать

За жизнь возлюбленной, быть может, час настал!

20

— Я певец, ежеминутно воспевающий тебя,

Постоянно восхищенно созерцающий тебя.

В сердце — ты. О, для чего же мечешь стрелы

в грудь мою,

В этот замок неприступный, ограждающий тебя!

21

Я дни и минуты считал без тебя,

Взгляни — я согбен и устал без тебя,

В крови мое сердце, померкли глаза,

Был молод — столетним я стал без тебя.

22

Не надо мне крова и сна без тебя,

Не надо воды и зерна без тебя.

Безумцем прослыл я в саду соловьев,

И трель моя муки полна без тебя.

23

Ты — тот месяц, что ущерба навсегда избег,

Ты — царица, чьим владеньям не грозит набег.

Оставайся в этом сердце и спокойно правь,—

В нем один престол, другому не бывать вовек.

24

Я твой гость, винограду дала бы ты мне;

Хоть улыбкой отраду дала бы ты мне.

От колхоза имеешь ты десять наград,—

Взгляд единый в награду дала бы ты мне!

25

Мне твоим бы соседом, любимая, стать,

Стать бы посохом деда — тебя провожать,

Или облаком — в поле от знойных лучей

Благодатною тенью тебя укрывать.

26

Твоих причуд сложна стезя, —

Их сразу выполнить нельзя.

— Уйди! — твои уста велят.

— Останься! — требуют глаза.

27

Я не свожу с дороги глаз, ко мне ты не пришла,

Я повторяю сотни раз: «Ко мне ты не пришла!»

Ты этой ночью снилась мне, как юная луна,

Но утром лунный луч погас — ко мне ты не

пришла.

28

С тех пор, как повстречался с тобою по весне,

Меня любовь сжигала на медленном огне.

Тебе принес покорно я проданное сердце,

Взяла, и поглядела, и возвратила мне.

29

Разгадана загадка, повержены мечты,

Я понял всю жестокость холодной красоты:

Ведь если дар заветный вернула равнодушно —

Так, значит, сердце друга не распознала ты.

30

Еще никто доныне не отвергал меня,

Лишь ты не оценила души моей огня.

Но посмотри, тобою непонятое сердце

Живет, сердца иные чаруя и маня.

31

Жемчужины дороже певучая строка,

Красавица увянет, пройдет по ней тоска.

Любви моей сегодня ты светоч угасила,

Но будет жить преданье о ней еще века.

32

Огонь и слезы — груз очей и сердца.

Мне не понять, боюсь, очей и сердца.

То сжечь меня грозят, то утопить,—

Губителен союз очей и сердца!

33

В душу проникают звуки чанга[18] твоего;

Лишь твои коснутся руки чанга твоего,

Сердце в трепете! Иль сердце впрямь ты привязал

К струнам звончатым, к излуке чанга твоего?

34

Душу дам за упоенье тара твоего,

За усладу, за томленье тара твоего!

Я на крыльях соколиных полететь хочу —

Прилечу послушать пенье тара твоего.

35

Завоеван мир струнами саза твоего,

Завоеван голосами саза твоего,

Вкруг тебя сердца людские пляшут и поют,

Стали мы звончее сами саза твоего!

36

Как запел средь аромата твой дутар!

Колыхнул цветы граната твой дутар.

Две струны ему не нужны: и одной

Сердце отнял без возврата твой дутар.

37

Поборнику чадры

Послушай, если не совсем покинул стыд тебя:

Жену ты прячешь от людей, — она, мол, честь твоя.

Но если прятать эту честь — извечный твой закон,

Откуда знать нам, честен ты иль чести ты лишен?

ПОЭМЫ

НЕПОБЕДИМАЯ СИЛА

Ты видел ли вихрь, как порывом нежданным

Уносит он стадо с собой?

В пути если встретится он с караваном —

Тому не вернуться домой.

Гранитную глыбу со свистом и гулом,

Как перышко, кружит в пыли,

И если промчится над горным аулом,

Сотрет о нем память с земли.

То сила жестокая, сила крутая,

По ярости равных ей нет.

Слыхал иль видал ты, чтоб сила такая

Не сеяла горя и бед?

Не жди, что оставит она, пролетая,

Хоть раз благодетельный след.

Дика эта сила, глуха и нема,

Путей своих, целей не знает сама:

Бушует бессмысленно, яростно, слепо

И все на пути сокрушает свирепо!

Видал ты волну, что с угрюмою ночью

Равняет сияние дня,

Когда разъяренное море грохочет,

Людские сердца леденя?

Мгновенно челны, корабли, пароходы

Она посылает на дно,

И всюду, где гребень жестокий проходит,

Царит запустенье одно.

Цветущий оазис под влагою пенной

В пустыню она обратит.

Такая средь сил величавых вселенной

В ряду не последнем стоит.

Но может сказать лишь безумец смятенный,

Что сила та счастье сулит.

Дика эта сила, глуха и нема,

Путей своих, целей не знает сама:

Бушует бессмысленно, яростно, слепо

И все на пути сокрушает свирепо!

Видал ты, как буйный напор наводненья

Железо и камень крошит,

Деревья столетние, словно поленья,

Качает, и рушит, и мчит?

Пред ним разбегаются люди, бледнея,

Родной покидают свой кров.

Различий не зная, щадить не умея,

Богатых людей, бедняков,

Мужчину и женщину — всех без разбора

Уносит вода на пути;

Когда же затопит прибрежные горы —

И тигру живым не уйти.

Да, сила немалая это, без спора,

Вторую под стать не найти.

Но сила такая глуха и нема,

Путей своих, целей не знает сама:

Бушует бессмысленно, яростно, слепо

И все на пути сокрушает свирепо!

Видал ты вулкан, что разносит несчастье,

И ужас, и гибель вокруг?

Вода в той разверзнутой огненной пасти

В пары обращается вдруг.

Овраги — в холмы и вершины — в ущелья

Ему обратить нипочем,

Струей огневою, в зловещем веселье,

Все вдруг он затопит кругом.

Взъярен, головою косматою двинет —

Земную распорет он грудь,

Багровый язык свой куда ни закинет —

Огню над селеньем сверкнуть.

Пред силой такой небо в ужасе стынет

И море боится дохнуть.

Дика эта сила, глуха и нема,

Путей своих, целей не знает сама:

Бушует бессмысленно, яростно, слепо

И все на пути сокрушает свирепо!

Ты молнию видел, усмешкой летучей

На мир наводящую страх?

Пред нею рыдают испуганно тучи

И мечется гром в небесах.

Вопьется слону в исполинское тело —

И свалит, как мошку, слона,

С полночного неба внезапно слетела

На гору — и та сметена.

Боятся ее рокового вторженья

И запад, и знойный восток,

Удар ее всюду несет разрушенье —

Стремителен, меток, жесток!

Неслыханно силы такой напряженье,

Средь прочих стихий — это бог.

Жаль, сила такая глуха и нема,

Путей своих, целей не знает сама:

Бушует бессмысленно, яростно, слепо

И все на пути сокрушает свирепо!

Но сила еще есть иная на свете —

Владычица всех остальных,

Она несравненна, соперницы нет ей, —

О ней мой восторженный стих!

Все силы природы она подчиняет

Всеведущей воле своей,

А те повинуются, те исполняют

Без мыслей, без чувств, без речей.

Захочет — и гром послушанью научит,

Потушит вулкан навсегда;

Послушен ей ветер, и служат ей тучи,

И волн ей покорна гряда.

Ты знаешь ли имя той силы могучей? —

То сила людского труда!

И разум и воля той силе даны,

И слух ее четок, и мысли ясны;

Глядит она зорко, и действует смело,

И все, что захочет, свершает умело,

Задать ли загадку тебе? Не однажды

Терялся мудрец перед ней.

Стихии земли, коль присмотришься к каждой,

Себе не сплетают цепей,

Не сыщешь такой, чтобы блага творила

И после стонала от них.

И только людская рабочая сила

В плену у творений своих!

Подумай, высокая слава такая

Кем злобно повержена в прах?

Творящая благо рука трудовая

Должна ль изнывать в кандалах?

Та сила великая, сила святая

Зачем у злодея в тисках?

Ведь ей и сознанье и воля даны,

И слух у ней чуток, и мысли ясны;

Глядит она зорко, и действует смело,

И все, что захочет, свершает умело.

Могучая, гордая сила такая

Становится жалкой рабой,

Затем что, трудиться ее принуждая,

Плоды пожинает другой.

Ее достоянье враги похищают,

Оружье насилья куют

И этим оружьем ее ж обращают

В рабу, продающую труд.

На шею наброшен той доблестной силе

Невежества тесный аркан,

Ведет ее труд непосильный к могиле,

Религии душит дурман.

Стеной отовсюду ее окружили

Нужда, угнетенье, обман.

Хотя и сознанье и ум ей даны,

И слух ее чуток, и мысли ясны,

Не выйдет она из тюрьмы этой черной,

Пока остается насилью покорной!

Но эта же сила, чей облик прекрасный

Неволи завесою скрыт,

Встает на врага и под знаменем красным

На бой за свободу летит.

Сжимая кровавую глотку вампира,

Топча суеверья змею,

Высокое званье владычицы мира

Она добывает в бою.

По воле ее исчезают со света

Насилье, обман и нужда!

А если увидеть воочью все это

Ты хочешь, товарищ, — тогда

Взгляни, как природа в Союзе Советов

Склонилась пред силой труда!

Там силе той разум и воля даны,

Глаза ее зорки и мысли ясны,

Свободна, едина она неизменно

И все, что захочет, творит вдохновенно!

1932

ТРИ КАПЛИ

Максиму Горькому

Запомнилась мне притча с давних пор —

Трех разноцветных капель разговор.

Одна сказала: «Ясен облик мой,

И не сравниться никому со мной.

Прозрачна я, во мне и цвета нет,

Но, как звезда, я излучаю свет.

Во всем, что создал в мире человек

И будет создавать из века в век,

Сиянье вы увидите мое,

Мной держится людское бытие.

Я — самый чистый самоцвет, я — пот,

Который в час труда рабочий льет.

С его чела не устаю я течь,

Чтоб мир подлунный в красоту облечь!»

Вторая капля, красная, в ответ

Сказала так: «Права ты, спору нет,

Но и мои заслуги немалы,

Достойна я не меньшей похвалы.

Не потому ль рубин в такой цене,

Что алым цветом он подобен мне?

Не потому ль так красит мир заря,

Что красным обдает его, горя?

Пред алой розой меркнут все цветы,

Цветник не знает большей красоты.

Я — капля, что своим огнем дотла

Сжигает мир насилия и зла.

В волнении всегда, как вал морской,

Рвусь за твою свободу в смертный бой,

Когда я вижу, что рабочий люд

Презренные бездельники гнетут,

Во мне вскипает неуемный гнев,—

И, пламенем своим сердца согрев,

Зову их в битву с полчищами зла,

Веду вершить великие дела.

Когда б не я, ты до скончанья дней

Страдала бы от злобы палачей,

Смирилась бы перед своей судьбой,

Жизнь прожила бы пленницей, рабой.

В моем кипенье гибнет произвол,

Насилья сокрушается престол.

Я — пламя, я — булат, я — солнца жар,

Я — кровь бойцов, готовящих удар,

Чтобы заставить мир насилья пасть,

Чтобы вручить рабочим людям власть!»

Послушав речи этих капель двух

И подтвердивши правоту подруг,

Им третья, черная, сказала так:

«Вам стал бы возражать лишь правды враг.

Но есть заслуги также у меня,—

Я, как и вы, исполнена огня.

Вы черноту не ставьте мне в упрек:

Она — и не изъян и не порок;

Ее непроницаемая мгла

В себе скрывает тайны без числа.

Булата в мире нет острей меня.

Нет в мире молнии быстрей меня.

Когда пришло восстание к концу,

И передышка надобна бойцу,

И надо силы множить и крепить,

Их для боев решительных копить —

Тут я, оставшись, продолжаю бой,

Не опускаю меч разящий свой.

Перо — мой меч, страницы белой гладь —

Вот поле, где должна я воевать

За счастье, — ведь его так люди ждут!

Ты, капля, воплощающая труд,

Права во всем, что ты сказала нам,

Слова твои подобны жемчугам.

Теперь и ты послушай, будь добра,

Что скажет черная твоя сестра:

Везде, где под ярмом рабочий люд,

Немало пота труженики льют,

Немало их, голодных и нагих,

Что блага добывают для других.

Но если я весь мир не облечу,

Воззвав к друзьям, врагов не обличу

И то, что вижу, силой гневных строк

Не превращу в свидетельство, в урок,—

То пролитый трудящимися пот

Свободы, счастья в мир не принесет.

О капля красная, и ты права!

Оспорить не могу твои слова.

Один твой цвет — революцьонный цвет —

Порука в том, что в них обмана нет.

Моих похвал не надобно тебе,—

Священна кровь, пролитая в борьбе.

Но выслушай, прошу, и ты меня,

О дочь победоносного огня!

Пускай отряд рабочих и крестьян,

Святой враждой к тиранам обуян,

Восстал отважно против темных сил

И прах своею кровью оросил,—

Но если я борцам не укажу

Пути к решающему рубежу,

Не разнесу волнующую весть

По всем краям, какие только есть,

Не поддержу их подвиг боевой —

Им труден будет их последний бой.

Я делаю острей, чем острый нож,

Сознанье тех, в чьих жилах ты течешь,

Я призываю их идти в поход,

Чтоб сокрушить насилия оплот.

Я наставляю трудовую рать,

Как надо бить, как надо побеждать.

Истица я — и вместе с тем судья;

И обвинитель и защитник я.

Я — гнева крик, зов боевой трубы,

Я — вдохновитель праведной борьбы!

Чернилами зовут меня, и я,

О пот и кровь, поддержка вам, друзья!

Борьбу с врагами вместе мы ведем,

Дворец коммуны выстроим втроем.

Могучий нага союз нерасторжим —

В грядущих битвах вместе победим!

1932

СКАЗАНИЕ О МАРДИСТАНЕ[19]

Двадцати восьми гвардейцам-панфиловцам, павшим смертью героев под Москвой в 1941 году.

1

Слыхал я, было встарь в одной из стран

Селенье небольшое Мардистан.

Не старясь от годов, еще в расцвете,

Там жили женщины и с ними дети.

Любая среди жен того села

Другую мужним именем звала:

С почтением звала женою Сама,

Женой Сангина иль женой Бахрама…

Вблизи села, под ясной синевой,

Тенистый стройный лес шумел листвой,

Там подымались кедры и платаны,

И кипарисы — что красавиц станы.

Куда ли глянешь — статуя стоит:

Здесь бронза, дальше мрамор иль гранит.

То были все мужей изображенье,

Недавних обитателей селенья.

И каждый памятник со всех сторон

Был цветником отрадным окружен.

Там песни соловьиные звучали

И розы в лад головками качали…

Обычай был у жен деревни той:

В день всем известный, каждою весной,

У них дымились очаги до света,

Готовились и яства и шербеты.

Набрав в корзины дичи и приправ

И щедро детям лакомства раздав,

Концы ногтей окрасив хною алой,

Обрызгав косы амброй из фиала,

Сурьмой отметив брови красоту,

Одеты в шелк и нежную тафту,

Со звонким сазом, бубном и свирелью,

Предавшись беззаботному веселью,

Они, с собой нарядных взяв детей,

К заветной роще шли деревней всей.

И каждая там, памятник целуя,

Кудрей склоняла смоляные струи

И с мужем, недвижимым и немым,

Усаживалась рядом, как с живым.

Слова любви твердила, как бывало,

И пела для него, как встарь певала,

И речь неторопливую вела

Про все заботы дома и села.

Припоминала верная подруга

Всю доброту любимого супруга,

И рвался из груди невольный стон,

И взор темнел, слезами увлажнен.

Припоминала подвиг, полный славы,

Плоды его отваги величавой.

«Ты вечно жив, — шептала, — храбрый друг!

Ты гордость наша, сила наших рук!..»

И сразу слезы вдовьи высыхали,

И щеки алы вновь, и нет печали.

2

В один из дней подобных в Мардистан

Явился путник из далеких стран.

Глядит вокруг: на улицах селенья

Тишь, пустота, ни слова, ни движенья.

Прошел деревню вдоль и поперек,

Живой души нигде найти не смог,

Невольно тем безлюдием встревожен,

«Здесь есть ли кто живой?» — вскричал

прохожий.

На голос этот из одних дверей

Вдруг показалась, мертвеца бледней,

Вся в черном, женщина. Грустна, согбенна,

Как будто всей обижена вселенной.

Как ветвь без листьев, руку подняла,

Путь указала к лесу и ушла.

Дошел до рощи путник изумленный.

Увидев женщин, круг их оживленный,

В недоуменье вопрошает он:

Чему их дружный праздник посвящен?

И кто таков тот призрак одинокий,

Весь в черном, полный горести глубокой?

И Мардистаном отчего зовут

Село, где только женщины живут?

Услышал он рассказ про подвиг славный:

«Наш край подвергся бедствию недавно.

На нас напала чужеземцев рать,

Задумав край цветущий растоптать.

И стали нашего села мужчины

Преградой первой на пути лавины.

Никто склонить колен не пожелал,

Никто отдаться в плен не пожелал,

Припять неравный бой решился каждый,

И ста врагов не устрашился каждый.

И дорого мужчины жизнь свою

Все продали в неслыханном бою.

Увидели герои, погибая:

Примчалась грозно армия родная…

Отчизна вскоре в огненных боях

Развеяла по ветру вражий прах.

Так малая деревни нашей сила

Ключи победы родине вручила…

Но муж один меча не удержал,

Трусливо с поля битвы он бежал:

То был супруг — загадку я раскрою —

Печальной тени, виденной тобою.

Позорной вестью той удручена,

В глубокий траур облеклась она,

Сказав подругам: «В счастье вы живите.

Меня же с этих пор вдовой зовите».

И трус попал при жизни в мертвецы.

Но вечно живы наши храбрецы,

Поныне имена супругов с нами,

Гордимся мы героев именами.

Из всех безмужних этих жен одна

Вдовеет — малодушного жена.

Лишь у нее отца не знают дети,

И тяжело на белый свет глядеть ей…

Теперь ты знаешь, отчего народ

Селенье наше «Мардистан» зовет».

Едва умолкнуть женщина успела,

Движеньем, шумом роща закипела,

Плескался флаг, бил звонкий барабан…

Отечество прислало караван.

Из городов окрестных и селений

Горячим словом, с грудой приношений

Сограждане приветствовать пришли

Очаг победы, славу всей земли.

Они, детей отцов неустрашимых

Лаская, говорили: «Мы взрастим их.

Они такими станут, как отцы:

Из них герои вырастут, борцы…»

Запели снова сазы и свирели,

О мужестве, о жизни люди пели…

Потом, когда спустился мрак ночной,

С героями простясь, ушли домой.

А путник тот в Иране и в Туране

О доблестном поведал Мардистане.

1942

СОДЕРЖАНИЕ

М. Занд. Абулькасим Лахути

СТИХОТВОРЕНИЯ

Исполненное обещание. Перевод Г. Шенгели

«Иран мой разорен…» Перевод О. Румер

«О, свет и ясность летних дней Востока…» Перевод Ц. Бану

«Один богам Эллады, Рима служит…» Перевод Ц. Бану

«Верно милой, не лукаво сердце…» Перевод Ц. Бану

«Лишь мотылек, свечой палимый…» Перевод В. Левика

«Слабым я щит, — говоришь ты…» Перевод И. Гуровой

«Мой грех — любовь…» Перевод Т. Спендиаровой

«Взял я душу, сердце, веру…» Перевод И. Гуровой

«Небо мстит мне за правдивость…» Перевод К. Липскерова

«Поласковей взгляни…» Перевод К. Арсеневой

«Кто создал себе кумир…» Перевод К. Арсеневой

«Соловей глядит из клетки…» Перевод К. Липскерова

«Товарищи мои отправились домой…» Перевод С. Липкина

«Я пламя горькое печали…» Перевод В. Левика

«Горю, в тебя влюбленный…» Перевод С. Липкина

«О, как мне хочется скорей увидеть…» Перевод Ц. Бану

«Друга утратив, покоя найти не могу…» Перевод С. Липкина

«Я не ропщу…» Перевод А. Шпирта

«Даны нам две руки могучие…» Перевод Ц. Бану

«Ханжи, молитвы ни к чему…» Перевод А. Сендыка

«Пью за радостные вести…» Перевод Т. Спендиаровой

«Годами в поисках правды…» Перевод С. Липкина

«От любви к ней погибаю…» Перевод И. Гуровой

«Врач, в лицо мое взглянув…» Перевод К. Липскерова

«Ты, празднующий свадьбу…» Перевод В. Левика

«Шейх сказал: «Две истины борются…» Перевод Т. Лапина и З. Хацревина

«Я не из робких!..» Перевод О. Румера

Единение. Перевод В. Левика

«Цели желанной без друга добиться трудно…» Перевод И. Гуровой

Ленин жив. Перевод А. Ойслендера

Рабочий и дехкан. Перевод Ц. Бану

Чего же лучше! Перевод Ц. Бану

«По сводам трещины раскинули узоры…» Перевод Л. Пеньковского

«Палящую жажду взглядом одним утоли…» Перевод Ц. Бану

«Сними чадру…» Перевод Ц. Бану

«О, пожалей, спасенье мое в тебе…» Перевод К. Арсеневой

«Нет, не позорны кандалы…» Перевод Т. Стрешневой

«В рабстве жить, чтобы продлилась…» Перевод Ц. Бану

Исаи, разносчик хвороста. Перевод В. Левика

«Пой, свирель…» Перевод К. Арсеневой

«Любимая мне письмо, свой дар золотой, прислала…» Перевод К. Арсеневой

«О мое сердце и разум укравшая…» Перевод Ц. Бану

Гора и зеркало. Перевод А. Кочеткова

«Чела коснись ладонью, изнемог я…» Перевод К. Арсеневой

Мост через Вахш. Перевод Ц. Бану

Песня о воде. Перевод Т. Стрешневой

Слово о руках. Перевод В. Левика

Советским скрипачам, победителям международного конкурса. Перевод Ц. Бану

«Расстались мы, но образ твой…» Перевод А. Сендыка

«Твой светлый лик запечатлело сердце…» Перевод К. Арсеневой

«К возлюбленной сегодня в дом я шел…» Перевод Н. Подгоричани

«Вином любви наполнил я фиал…» Перевод Ц. Бану

«Я, стяг любви вздымая над собой…» Перевод Т. Спендиаровой

«Прощались мы…» Перевод К. Арсеневой

Песня («Ночь настала…»). Перевод И. Гуровой

«Иль, кроме страсти, в мире иного нет…» Перевод К. Липскерова

Случай с палкой друга. Перевод Ц. Бану

Таджикистану. Перевод Ц. Бану

«В милой недруга любви — вот так клад! — нашел…» Перевод К. Арсеневой

«Терпенья моего запас — куда ты унесла?..» Перевод С. Шервинского

«Сердце мое, что близ милой…» Перевод Ц. Бану

Колыбельная. Перевод Т. Спендиаровой

Песня («Разлука — словно ветер для огня…»). Перевод Н. Подгоричани

«Ты мне дорога…» Перевод К. Арсеневой

Пахлаван Ошти (Витязь Мир). Перевод С. Шервинского

«Бежит, гонима бурей гнева…» Перевод В. Левика

«Моя судьба в твоих очах теперь…» Перевод Н. Подгоричани

Спутники. Перевод Т. Спендиаровой

Юному певцу иранского народа. Перевод Т. Спендиаровой

«Я вижу тебя, я вижу тебя…» Перевод Т. Спендиаровой

Старики ленинабадцы. Перевод Т. Стрешневой

Город городов. Перевод Ц. Бану

«Ты ушла…» Перевод А. Сендыка

Песня («Не будь жестокой к другу…»). Перевод Н. Подгоричани

Пробуждение. Перевод Т. Спендиаровой

«Темноволосая моя, ты у меня одна…» Перевод К. Арсеневой

Друг. Перевод Т. Спендиаровой

Листовки доставлены в срок. Перевод Т. Спендиаровой

Песня борцов за мир. Перевод Ц. Бану

Маленькие ковровщики Ирана. Перевод Б. Кухтина

Партии, ведущей нас. Перевод Т. Спендиаровой

«Сегодня в моем жилище возлюбленной нету, нет…» Перевод Т. Спендиаровой

«В чем вина моя, друг милый?..» Перевод Ц. Бану

Десять героев. Перевод А. Сендыка

«Лишь тебе вся любовь отдана, родина…» Перевод И. Гуровой

Желания. Перевод Ц. Бану

Родине. Перевод Ц. Бану

Рубайят

1—4, 18–20, 33–36. Перевод С. Шервинского

5, 8—17. Перевод Т. Спендиаровой

6, 26–27. Перевод Т. Стрешневой

7. Перевод А. Сендыка

21—25, 37. Перевод Ц. Бану

28—32. Перевод К. Арсеневой

ПОЭМЫ

Непобедимая сила. Перевод Ц. Бану

Три капли. Перевод О. Румера

Сказание о Мардистане. Перевод Ц. Бану

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Тавриз (Тебриз) — главный город Иранского Азербайджана. По техническим причинам разрядка заменена болдом (Прим. верстальщика)

2

Муслим — исповедующий ислам, мусульманин.

3

Джаллад — палач.

4

Лира и туман — денежные единицы.

5

Шейх — духовное лицо у мусульман.

6

Рустам — любимый народный герой, один из основных персонажей «Шах-наме» Фирдоуси.

7

Муршид — духовный наставник, обычно глава религиозного ордена.

8

В стихотворении рассказывается о тяжелом переходе через пустыню во время возвращения из турецкой эмиграции в Иран.

9

Кухкан — «срывающий горы», одно из прозвищ Фархада, героя популярной на Востоке легенды.

10

Ширин — имя возлюбленной Фархада.

11

Стихотворение написано по приезде в Советский Союз.

12

Полумесяц — эмблема ислама.

13

Вахш — река в Таджикистане; букв.: дикий.

14

Заххок (Зоххак) — имя легендарного деспота, поработителя Ирана.

15

Камол Худжанди — таджикский поэт XIV века.

16

Стихотворение написано в связи с расстрелом в Иране десяти офицеров — участников демократического движения в 1954 г.

17

Рубаи (рубайят — мн. ч.) — четверостишие с определенной системой рифм.

18

Чанг, тар, саз, дутар — музыкальные инструменты.

19

Мардистан — букв.: страна мужественных.

Content

АБУЛЬКАСИМ ЛАХУТИ
ВЕТЕР УТРА

АБУЛЬКАСИМ ЛАХУТИ (1887–1957)

СТИХОТВОРЕНИЯ

ИСПОЛНЕННОЕ ОБЕЩАНИЕ

ЕДИНЕНИЕ

ЛЕНИН ЖИВ

РАБОЧИЙ И ДЕХКАН

ЧЕГО ЖЕ ЛУЧШЕ!

ИСАИ, РАЗНОСЧИК ХВОРОСТА

ГОРА И ЗЕРКАЛО

МОСТ ЧЕРЕЗ ВАХШ

ПЕСНЯ О ВОДЕ

СЛОВО О РУКАХ

СОВЕТСКИМ СКРИПАЧАМ, ПОБЕДИТЕЛЯМ МЕЖДУНАРОДНОГО КОНКУРСА

ПЕСНЯ

СЛУЧАЙ С ПАЛКОЙ ДРУГА

ТАДЖИКИСТАНУ

КОЛЫБЕЛЬНАЯ

ПЕСНЯ

ПАХЛАВАН ОШТИ (Витязь Мир)

СПУТНИКИ

ЮНОМУ ПЕВЦУ ИРАНСКОГО НАРОДА

СТАРИКИ ЛЕНИНАБАДЦЫ

ГОРОД ГОРОДОВ

ПЕСНЯ

ПРОБУЖДЕНИЕ

ДРУГ

1

2

3

ЛИСТОВКИ ДОСТАВЛЕНЫ В СРОК

ПЕСНЯ БОРЦОВ ЗА МИР

МАЛЕНЬКИЕ КОВРОВЩИКИ ИРАНА

ПАРТИИ, ВЕДУЩЕЙ НАС

ДЕСЯТЬ ГЕРОЕВ

ЖЕЛАНИЯ

РОДИНЕ

РУБАЙЯТ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

ПОЭМЫ

НЕПОБЕДИМАЯ СИЛА

ТРИ КАПЛИ

СКАЗАНИЕ О МАРДИСТАНЕ

1

2

СОДЕРЖАНИЕ

Примечания