Клиффорд САЙМАК

ПОКОЛЕНИЕ, ДОСТИГШЕЕ ЦЕЛИ

Люди проснулись и слушали Грохот, притаившись в своих постелях. Они знали, что Грохот когда-нибудь должен был прозвучать. И что этот Грохот будет началом Конца.

Проснулись и Джон Хофф, и Мери Хофф, его жена. Они ещё не получили разрешения иметь ребёнка. Чтобы иметь ребёнка, нужно было, чтобы освободилось место для него; нужно было, чтобы умер старый Джошуа, и они ждали его смерти. Чувствуя свою вину перед ним, они всё же про себя ждали его смерти, чтобы иметь ребёнка.

Грохот прокатился по всему Кораблю. Потом кровать, в которой лежали Джон и Мери, поднялась с пола и привалилась к стене, прижав их к гудящему металлу. Вся остальная мебель — стол, стулья, шкаф — обрушилась с пола на ту же стену и там осталась, как будто стена стала полом, а пол — стеной. Священная Картина свесилась с потолка, который минутой раньше был стеной, повисела так, раскачиваясь в воздухе, и обрушилась вниз.

В этот момент Грохот прекратился, и снова наступила тишина.

Джон Хофф выполз из-под кровати, приподнял её и дал вылезти жене. Они стояли на стене, которая стала полом и смотрели на обломки мебели. Это была не только их мебель. Она использовалась уже многими поколениями людей.

Ибо здесь ничто не пропадало, ничто не выбрасывалось. Таков был закон. Всё, что было здесь, использовалось до последней возможности. Здесь ели необходимое количество пищи — не больше и не меньше; пили необходимое количество воды — не больше и не меньше; одним и тем же воздухом дышали снова и снова. Все отбросы шли в конвертор, где превращались во что-нибудь полезное. Даже покойники — и тех использовали. Через некоторое время, может быть, скоро, и Джошуа станет покойником, отдаст своё тело конвертору на пользу своим товарищам, окончательно вернёт всё, что он взял от общества, заплатит свой последний долг — и даст Джону и Мери право иметь ребёнка.

А нам нужно иметь ребёнка, думал Джон, стоя среди обломков, — нам нужно иметь ребёнка, которого я научу читать и которому передам Письмо.

О чтении тоже был закон. Читать воспрещалось, потому что чтение было злом. Это зло было в Начале. Но люди давным-давно решили, что оно не должно существовать.

Так что он должен передать своему сыну зло. Но он получил от своего давно умершего отца поручение и дал ему клятву, которую должен исполнить. И ещё кое-что он получил от отца — беспокойное ощущение, что закон не прав.

Хотя закон ещё никогда не был неправ. Все законы имели смысл. Имели смысл и их образ жизни, и Корабль.

Впрочем, может случиться, что ему не придётся передавать Письмо. Он мог оказаться тем, кто должен вскрыть его, потому что на конверте было написано: «ВСКРЫТЬ В СЛУЧАЕ КРАЙНЕЙ НЕОБХОДИМОСТИ». А ведь это и было случаем крайней необходимости, — сказал себе Джон Хофф. Этот Грохот, и стена, ставшая полом, и пол, ставший стеной.

Из других кают слышались голоса: испуганные крики, вопли ужаса, тонкий плач детей.

— Джон, — сказала Мери, — это был Грохот. Теперь скоро Конец.

— Не знаю, ответил Джон. — Подождём, посмотрим. Мы ведь не знаем, что такое Конец.

— Предсказано, что Конец придёт вскоре после Грохота, — сказала Мери. — Что звёзды перестанут кружиться и остановятся в черноте неба, и это будет верным признаком того, что Конец близко.

Конец чего? — подумал Джон? — Нас? Или Корабля? Или звёзд? А может быть, Конец всего — и Корабля, и звёзд, и темноты, в которой кружатся звёзды?

Он содрогнулся, когда подумал о конце людей или Корабля, не столько потому, что ему было их жалко, сколько потому, что тогда придёт конец и замечательному, так хорошо придуманному, такому уравновешенному порядку, в котором они жили. Это было так замечательно — то, что людям всегда всего хватало, и не было ничего лишнего. Ни воды, ни воздуха, ни людей, потому что нельзя было иметь ребёнка прежде, чем кто-нибудь умрёт, и освободится место.

В коридоре послышались торопливые шаги, возбуждённые голоса, и кто-то забарабанил в дверь, крича:

— Джон! Джон! Звёзды стоят на месте!

И дверь была там, где она должна быть, там, где ей полагалось быть, чтобы через неё можно было выйти прямо в норидор, вместо того, чтобы подниматься по лестнице, теперь бесцельно висящей на стене, которая раньше была полом.

Почему я не подумал об этом раньше? — спросил он себя. — Почему я не видел, что это глупо: подниматься к двери, которая открывается в потолке?

А может быть, — подумал он, — так и должно было быть всё время? Может быть то, что было до сих пор, было неправильно? Но тогда и законы могли быть неправильными…

— Иду, Джо, — сказал Джон.

Он подошёл к двери, открыл её и увидел: то, что было раньше стеной коридора, стало полом и двери выходили в коридор прямо из кают, и взад и вперёд по коридору бегали люди. И он подумал: теперь можно снять лестницы, раз они не нужны. Можно их спустить в конвертор, и у нас будет такой запас, какого ещё никогда не было.

Джо взял его за руку и сказал:

— Пойдём.

Они пошли в наблюдательную рубку. Звёзды стояли на месте.

Всё было так, как предсказано. Звёзды были неподвижны.

Это пугало, теперь было видно, что звёзды — не просто кружащиеся огни, движущиеся на фоне гладкого чёрного занавеса. Теперь было видно, что они висят в пустоте, от которой начинало сосать под ложечкой. Глядя на эту непонятную пустоту, хотелось крепче схватиться за поручни, чтобы удержаться в равновесии на краю головокружительной бездны.

В этот день не было игр, не было прогулок, не было шумного веселья в зале для развлечений. Везде разговаривали кучки напуганных людей. Люди молились в церкви, где висела самая большая Священная Картина, изображавшая Дерево, и Цветы, и Реку, и Дом вдалеке, и Небо с Облаками, и Ветер, которого не было видно, но который там чувствовался. Люди убирали и приводили в порядок на ночь каюты, вешали на место Священные Картины — самое дорогое достояние каждой семьи, снимали лестницы.

Мери Хофф вытащила Священную Картину из кучи обломков на полу, и Джон, стоя на стуле, прилаживал её на стену, которая раньше была полом, и размышлял, как это получилось, что каждая Священная Картина отличалась от других. Это впервые пришло ему в голову.

А когда Мери ушла в соседнюю каюту поговорить с другими перепуганными женщинами, он пошёл по коридору, стараясь, чтобы его походка казалась беззаботной, чтобы никто не заметил, как он спешит.

Он старался выглядеть так, будто ничего не делает, просто убивает время. И это было легко, потому что только это он и делал всю жизнь, и все только это и делали. За исключением некоторых — счастливых или несчастных, — у которых была работа, переданная им по наследству: уход за скотом, или за птицей, или за гидропоническими оранжереями. Но большинство из них, думал Джон, медленно шагая вперёд, всю жизнь только и делали, что убивали время.

В коридоре уже никого не было, и стало темнее, потому что лампочки становились всё реже. В течение многих лет лампочки из коридоров переставляли в каюты.

Он подошёл к наблюдательной рубке и притаился в ней. Он боялся, что за ним следят, хотя и знал, что бояться, собственно, нечего, но рисковать он не имел права.

Позади не было никого и он пошёл дальше, по сломанному эскалатору, который вёл в центральную часть Корабля. Раньше, когда он поднимался с этажа на этаж, он всё время терял вес, двигаться становилось всё легче, он скорее плыл, чем шёл к центру Корабля. На этот раз потери веса не было, не было и ощущения плавания. Он тащился, преодолевая один эскалатор за другим, пока не миновал все шестнадцать палуб.

Теперь он шёл в темноте, потому что здесь лампочек совсем не было: все они были вывернуты или перегорели за долгие-долгие годы. Он поднимался наощупь, держась за перила, пробираясь сквозь путаницу коридоров. Наконец, добрался до аптеки. У одной из её стен стоял шкаф для медикаментов. Он нашёл нужный ящик, открыл его, засунул туда руку и обнаружил три вещи, которые, как он знал, были там: письмо, книгу и лампочку. Он нащупал патрон на стене, вставил туда лампочку и она осветила маленькую комнату, пыльный пол, умывальник и пустые шкафы с открытыми дверцами.

Он поднял письмо к свету и прочёл на конверте: «Вскрыть в случае крайней необходимости».

Некоторое время он стоял в раздумье. Он вспомнил про Грохот, про остановившиеся звёзды.

Да, это и есть тот случай — случай крайней необходимости. Вот момент, ради которого письмо прошло через руки стольких поколений. Когда он вскроет письмо, всё будет кончено. Больше не будет передаваться от отца к сыну ни письмо, ни чтение.

Он медленно перевернул письмо и провёл ногтем по запечатанному краю. Давно высохший воск со слабым треском разломился.

Он вынул лист бумаги, развернул его на столике под лампочкой и начал читать, шевеля губами:

«Моему далёкому потомку.

Тебе уже сказали, и ты, наверное, веришь, что Корабль — это Жизнь, что это и есть единственная реальность, которая не имеет ни смысла, ни цели.

Я не буду пытаться сообщить тебе смысл и цель Корабля, потому что это бесполезно: хотя эти слова и будут правдой, они сами по себе будут бессильны против лжи, которая к тому времени, когда ты прочтёшь моё письмо, станет религией.

Но Корабль имеет цель, хотя уже сейчас, когда я пишу, цель потеряна, и пока Корабль движется по своему пути, она останется не только потерянной, но и похороненной под грузом очевидных объяснений.

Когда ты будешь это читать, существование Корабля и людей в нём будет объяснено, но в этом объяснении не будет истины.

Чтобы привести Корабль к месту назначения, нужно знание. И знание может быть получено. На втором листке письма ты найдёшь указания, как его приобрести.

Я наказываю тебе получить знание и использовать его, чтобы жизнь и мысль людей, отправивших Корабль, управлявших им и живших в его стенах, не пропали зря, чтобы мечта человека не умерла где-то среди далёких звёзд.

К тому времени, когда ты это прочтёшь, ты будешь знать даже в большей степени, чем я, что ничто не должно пропасть, ничто не должно быть истрачено зря. А если Корабль не выполнит своего назначения, не достигнет своей цели, то это будет огромное расточение — потеря тысяч жизней, потеря знания и надежды.

Ты не узнаешь моего имени, Потому что к тому времени, когда ты прочтёшь письмо, оно исчезнет вместе с рукой, которая его пишет. Но мои слова будут жить, а в них — моё знание и мой наказ.

Твой предок».

И здесь была подпись, которую Джон не разобрал. Он уронил письмо на пыльный столик. Слова письма молотом бились в его голове.

Значит Корабль куда-то направлялся. Но как? Неужели он двигался?

Он недоверчиво покачал головой. Этому было невозможно поверить. Двигался ведь не Корабль, а звёзды. Должно быть какое-то другое объяснение, подумал он.

Он поднял второй листок и прочёл его, но понял не всё: его мозг, не привыкший думать, устал от такого напряжения. Он положил письмо, книгу и лампочку обратно в ящик, закрыл его и выбежал из комнаты.

* * *

На родном этаже не заметили его отсутствия, и он ходил среди людей, стараясь снова стать одним из них, но не мог.

И это был результат знания — ужасного знания того, что Корабль имеет цель и назначение, что он откуда-то отправился и куда-то направляется, и когда он туда придёт, то это будет конец — но не людей, не Корабля, а просто путешествия.

Джордж окликнул его:

— Мы тебя искали.

— Я прогуливался, — ответил Джон. — Был на центральных этажах. Там всё наоборот. Теперь они вверху, а не внизу. Всю дорогу приходится подниматься.

— Звёзды весь день не двигались, — заметил Джордж.

Джо повернул голову и сказал:

— Они больше не будут двигаться. Так предсказано. — Это — начало Конца.

— А что такое Конец? — спросил Джон.

— Не знаю, — ответил Джо, и вернулся к игре.

Конец, подумал Джон. И никто из них не знает, что такое Конец, так же, как не знают, что такое Корабль или звёзды.

— Сегодня мы собираемся, — сказал Джордж.

Джон кивнул. Он так и думал, что все соберутся. Соберутся, чтобы почувствовать облегчение. Кто-нибудь снова расскажет Миф, и все будут молиться перед Картиной. А я?

Он резко повернулся и вышел в коридор, думая, что было бы лучше, если бы не было никакого письма и никакой книги, потому что тогда он был бы одним из них, а теперь он — одиночка, чужой для всех, мучительно думающий, кто же прав — Миф или Письмо?

Он вошёл в свою каюту.

На обед были протеиновые дрожжи, шпинат с горохом, хлеб и миска супа с грибами и травами. И бутылочка воды, строго отмеренной. Он наклонился над супом.

— Ты такой спокойный, дорогой, — сказала Мери. — Не так, как другие.

Он поднял голову и посмотрел на неё. Вдруг он подумал: а что, если сказать ей? Но он тут же отогнал эту мысль, боясь, что в своём стремлении поделиться с кем-нибудь он, в конце концов, всё ей расскажет. Нужно следить за собой, подумал он. Если он расскажет, всё будет объявлено ересью, отрицанием Мифа и Легенды. И если она это услышит, она, как и другие, отшатнётся от него, и он увидит в её глазах отвращение.

Сам он — дело другое, потому что он всю жизнь прожил на грани ереси, — с того самого дня, как его отец сказал ему про Книгу. Потому что сама Книга была ересью.

— Я задумался, — сказал он, и она спросила:

— О чём тут думать?

И правда. Думать было не о чём. Всё объяснено, всё в порядке. Миф говорил о Начале и Конце. И думать было не о чём, абсолютно не о чём. Когда-то был хаос, и вот из него родился порядок в образе Корабля, а снаружи Корабля остался хаос. Только внутри Корабля есть и порядок, и Закон. Когда-нибудь будет Конец, но наков он будет — никому неизвестно. Правда, была ещё надежда, и Священные Картины были символом этой надежды.

— Я сначала испугалась, — сказала Мери, — но теперь я больше не боюсь. Всё произошло так, кан было Сказано, и мы ничего не можем сделать. Мы знаем, что всё — к лучшему.

Джон продолжал есть, прислушиваясь к голосам в коридоре. Теперь они уже не были криками ужаса. Немного же нам понадобилось, думал он, чтобы привыкнуть. Корабль перевернулся вверх ногами — и всё же это к лучшему.

А вдруг, в конце концов, правы они, а Письмо неправо?

С какой радостью он окликнул бы кого-нибудь из них и поговорил бы с ним обо всём! Но на всём Корабле не было никого, с кем бы он мог поговорить. Даже Мери.

* * *

Когда он подошёл к церкви, собрание уже началось и он тихо скользнул в дверь и встал рядом с Мери. Она взяла его под руку и улыбнулась.

— Ты опоздал, — прошептала она.

— Виноват, — отвечал Джон шёпотом. Так они стояли рядом, взявшись за руки, перед большой Священной Картиной.

Он узнал людей, которые сидели под Картиной — Джо, Грега и Фрэнка. И он гордился, что Джо, его друг, был одним из троих, сидевших под Картиной, потому, что для этого нужно быть набожным и примерным.

Они только что прочли о Начале, и Джо встал и начал читать про Конец.

«Мы движемся к Концу. Мы увидим знаки, которые будут предвещать Конец, но о самом Конце никто не может знать, ибо он скрыт…»

Джон почувствовал, как Мери пожала ему руку, и ответил тем же. В пожатии он почувствовал утешение и участие, которое даёт жена, её близость, безопасность и вера.

Мери говорит, что вера — большое утешение. Да, вера была утешением. Она говорила, что всё хорошо, что всё — к лучшему. Что даже Конец — тоже к лучшему.

А им нужно утешение, подумал он. Больше всего им нужно утешение. Они так одиноки, особенно теперь, когда звёзды остановились, и сквозь окна видна пустота. Они ещё более одиноки, чем он, потому что не знают цели, не знают ничего, кроме того, что всё — к лучшему.

«…придёт Грохот, и звёзды прекратят своё движение и будут висеть, одинокие и яркие, в глубине темноты, той темноты, которая охватывает всё, кроме Людей в Корабле»…

Вот оно, подумал Джон. Вот что утешало их. Сознание того, что они защищены от вечной ночи. А впрочем, откуда взялось это сознание? Из какого источника знания оно появилось?

Он поднял голову и посмотрел на Священную Картину — на Дерево, и на Цветы, и на Реку, и на Дом вдалеке.

Это было красиво. На Картине он видел предметы и цвета, которых никогда не встречал. Где может быть такое место? — подумал он. А может быть это — только символ, только изображение мечты всех запертых в Корабле?

Запертых в Корабле! Он даже задохнулся от такой мысли. Запертых! Но ведь не запертых, а защищённых, укрытых от всяких бед, которые таились в вечной ночи. Он склонил голову в молитве, сокрушаясь и раскаиваясь. Подумать такую вещь!

Он почувствовал руку Мери в своей и подумал о ребёнке, которого они смогут иметь, когда Джошуа умрёт. Он подумал о шахматах, в которые он всегда играл с Джо. Он подумал о долгих, тёмных ночах, когда рядом с ним была Мери.

Он подумал о своём отце, и снова давно умершие слова застучали у него в голове. И он вспомнил о письме, в котором говорилось о знании, о назначении, о цели.

Что же мне делать? — спросил он себя. — По какой дороге идти? Что же значит Конец?

* * *

Он посчитал двери, нашёл нужную и вошёл. На полу лежал толстый слой пыли, но лампочка ещё горела. В противоположной стене была дверь, о которой говорилось в письме: дверь с циферблатом посередине.

Он подошёл к двери, оставляя глубокие следы в пыли, и нагнулся над циферблатом. Он стёр рукавом пыль, увидел цифры, положил письмо на пол и взялся за ручку. «Поверни ручку сначала на 6, потом на 15, обратно на 8, потом на 22 и, наконец, на 3». Он аккуратно всё выполнил и, повернув ручку в последний раз, услышал слабый щелчок открывающегося замка.

Он потянул за ручку и с трудом открыл тяжёлую дверь. Войдя внутрь, включил свет. Всё было так, как говорило письмо. Там стояла кровать, рядом с ней машина, а в углу — большой стальной ящик.

Воздух был спёртый, но пыли не было, потому что комната не была соединена с системой кондиционирования воздуха, которая в течение веков разнесла пыль по всем другим комнатам.

Стоя там в одиночестве, при ярком свете лампы, освещавшей кровать и машину, и стальной ящик, он почувствовал ужас, леденящий ужас, и почувствовал, что дрожит, хотя и старался стоять прямо и уверенно.

Здесь было знание — знание, которого боялись, потому что это было зло. Много лет назад так решили те, кто решал за Людей, они придумали закон против чтения и сожгли книги.

А письмо говорило, что знание необходимо.

Он осторожно подошёл к кровати, как будто там могла быть ловушка. Он пощупал её — это была обычная кровать.

Повернувшись к машине, он внимательно осмотрел её, проверил все контакты, как было сказано в письме, нашёл шлем, нашёл выключатель. Он обнаружил два плохих контакта и поджал их. Наконец, после некоторого колебания, он включил первый выключатель, как было сказано в инструкции, н загорелась красная лампочка.

Итак, всё было готово.

Он сел на кровать, взял шлем и плотно надел его на голову. Потом лёг, протянул руку, включил второй выключатель, — и услышал колыбельную.

Колыбельную песню, мелодию, зазвучавшую у него в голове.

Джон Хофф уснул.

* * *

Он проснулся и почувствовал в себе знание. Он медленно оглядывался, с трудом узнавая комнату, стену без Священной Картины, незнакомую машину, толстую дверь, чувствуя шлем на голове.

Он снял шлем и, держа его в руке, постепенно понял, что это такое. Понемногу, с трудом он вспомнил всё: как нашёл комнату, как открыл её, включил машину и лёг на кровать в шлеме.

Он знал, где он и почему он здесь. И он знал больше. Знал то, чего не знал раньше. И то, что он теперь знал, напугало его.

Он уронил шлем и сел, вцепившись в края кровати.

Космос! Пустота. Огромная пустота, с рассеянными в ней сверкающими солнцами, которые называются «звёзды». И через пространство, сквозь расстояния, которые были так велики, что их нельзя мерять милями, а только световыми годами, несётся то, что называется кораблём, — не Кораблём с большой буквы, а просто кораблём, одним из многих.

Корабль с планеты Земля — не с солнца, не со звезды, а с одной из многих планет, кружившихся вокруг звезды.

Не может быть, сказал он себе. Просто не может быть. Ведь Корабль не двигается. Не может быть космоса. Не может быть пустоты. Мы не можем быть крохотной точкой, странствующей пылинкой, затерянной в огромной пустоте, почти невидимой рядом со звёздами, сверкающими в окнах.

Потому что если это так, то мы ничего не значим. Мы — просто случайный факт во Вселенной. Меньше, чем случайный факт. Меньше, чем ничего. Шальная капелька странствующей жизни, затерянная среди бесчисленных звёзд.

Он спустил ноги с кровати и сидел, уставившись на машину.

Знание хранится там, подумал он. Так было сказано в письме. Знание, записанное на мотках плёнки, знание, которое вбивается, внушается, пересаживается в мозг спящего человека.

И это было только начало, только первый урок. Только первые крупинки старого мёртвого знания, собранного так давно, знания, хранившегося в запасе, спрятанного от людей. И он обладал этим знанием. Оно принадлежало ему — чтобы взять и пользоваться. А для чего? Ведь знание было бы ненужным, если бы оно не имело цели.

И было ли оно истинно? Вот в чём вопрос. А как узнать истину? Как распознать неправду?

Конечно, узнать нельзя. Пока нельзя. Знание проверяется другим знанием. А он знал пока ещё очень мало. Больше, чем кто бы то ни было на Корабле, но всё же так мало. Потому что он знал, что где-то должно быть объяснение звёзд, и планет, кружившихся вокруг звёзд, и пространства, в котором находились звёзды, и Корабля, который нёсся среди этих звёзд.

Он положил шлем на место, вышел из комнаты, запер за собой дверь и зашагал чуть более уверенно, но всё же чувствуя гнетущую вину за собой. Потому что теперь он нарушил не только букву, но и дух закона — и нарушил во имя цели, которая, как он чувствовал, должна уничтожить закон.

Он спустился по длинным эскалаторам на нижний этаж. В зале он нашёл Джо, сидевшего перед доской с расставленными фигурами.

— Где ты был? — спросил Джо. — Я тебя ждал.

— Так, гулял, — сказал Джон.

— Ты уже три дня «так гуляешь», — сказал Джо и насмешливо посмотрел на него. — Помнишь, какие штуки мы в детстве выкидывали? Воровали и всё такое…

— Помню.

— У тебя всегда перед этим бывал такой чудной вид. И сейчас у тебя чудной вид.

— Я ничего не собираюсь выкидывать, — сказал Джон. — Я ничего не ворую.

— Мы всегда были друзьями, — сказал Джо. — У тебя есть что-то на душе.

Джон посмотрел на него и попытался увидеть мальчишку, с которым они когда-то играли. Но мальчишки не было. Был человек, который сидел под Картиной во время собраний, который читал про Конец — набожный, примерный.

Он покачал головой.

— Нет, Джон, ничего.

— Я тебе хотел помочь.

Но если бы он узнал, подумал Джон, он бы не захотел помочь. Он посмотрел бы на меня с ужасом, донёс бы на меня в церкви, первый закричал бы о ереси. Потому что это и была ересь. Это было отрицание Мифа, опровержение веры в то, что всё — к лучшему, это значило, что они больше не должны сидеть сложа руки и полагаться на Корабль.

— Давай сыграем, — решительно сказал он.

— Ты хочешь так, Джон? — спросил Джо.

— Да, я хочу так.

— Ну, твой ход.

Джон пошёл с ферзевой пешки. Джо уставился на него:

— Ты же всегда ходишь с королевской.

— Я передумал. Мне кажется, что так лучше.

— Как хочешь, — сказал Джо.

Они сыграли, и Джо без труда выиграл.

Джон Хофф уснул.

* * *

Наконец, после того, как Джон целые дни проводил на кровати со шлемом на голове, убаюканный колыбельной, — наконец, он узнал всё.

Он узнал о Земле, и как люди построили Корабль и послали его к звёздам.

Он узнал, как подбирали и готовили экипаж, чтобы сороковое поколение, которое должно было достигнуть звёзд, стало отважным, готовым встретить любые трудности.

Он узнал и об обучении, о книгах, которые должны были сохранить знание, и о знании психики человека, которое лежало в основе всего проекта.

Но что-то было, видно, неладно. И не с Кораблём, а с людьми.

Книги спустили в конвертор. Земля была забыта, и появился Миф, Знание было утеряно и заменено легендой. В течение сорока поколений план был потерян, цель — забыта, и Люди жили в твёрдой уверенности, что они — сами по себе, что Корабль был и Началом, и Концом, что Корабль и Люди на нём созданы каким-то божественным вмешательством, и что вся их жизнь направлялась хорошо разработанным божественным планом, по которому всё — к лучшему.

Они играли в шахматы, в карты, слушали музыку, никогда не задаваясь вопросом, кто изобрёл карты и шахматы, кто написал музыку. Они убивали так не просто часы, а целые жизни. У них не было истории, они не думали и не заглядывали в будущее — потому что всё, что бы ни произошло, к лучшему.

Из года в год они не знали ничего, кроме Корабля. Ещё при жизни первого поколения Земля стала туманным предметом, оставшимся далеко позади, и не только во времени и пространстве, но и в памяти. В них не было преданности Земле, которая напоминала бы им о ней. В них не было и преданности Кораблю, потому что Корабль в ней не нуждался.

Корабль кормил их, укрывал и оберегал от опасности.

Им было некуда идти, нечего делать, не о чём думать. И они привыкли к этому.

Дети, подумал Джон. Дети, которые прижимаются к матери. Дети, которые напевают старые детские песенки. И некоторые песенки правдивее, чем они думают.

Предсказано, что когда прозвучит Грохот и звёзды остановятся в своём движении, то придёт Конец.

И это правда. Звёзды двигались потому, что Корабль вращался вокруг продольной оси. Но когда Корабль приближается к месту назначения, он должен прекратить своё вращение и перейти в нормальный полёт. И сейчас Корабль падает вниз, к звезде, в которую он нацелен. Падает на неё, если, — Джон Хофф покрылся холодным потом, — если он не промахнулся.

И если люди могли измениться, то Корабль не мог. Он не приспосабливался. Он всё помнил даже тогда, когда его пассажиры всё забыли. Верный записанным на плёнку указаниям, которыми он был заряжён больше тысячи лет назад, он держался своего курса, сохранил свою цель, и сейчас приближается к ней.

Автоматически, но не полностью.

Он не может выйти на орбиту вокруг нужной планеты без помощи человеческого мозга, без помощи человеческих рук. Целую тысячу лет он обходился без человека, но, в конце концов, человек нужен ему, чтобы достигнуть цели.

И я, сказал себе Джон Хофф, я и есть этот человек.

Один человек. А сможет ли один человек это сделать?

Он подумал о других людях. О Джоне, и Хербе, и Джордже, и обо всех остальных, — и среди них не было никого, на кого он мог бы положиться, к кому он мог бы пойти и рассказать обо всём.

Он знает Корабль, знает, как тот устроен и как управляется. Но, может быть, этого мало. Может быть, нужно более близкое знакомство и тренировка. Может быть, человек должен сжиться с Кораблём, чтобы управлять им. А у него нет на это времени.

* * *

Он стоял рядом с машиной, которая дала ему знание. Теперь вся плёнка израсходована, и цель машины достигнута, так же, как цель письма, так же, как будет достигнута цель Человечества и Корабля, если голова Джона будет ясной, а рука — твёрдой. И если его знаний хватит.

В углу ещё стоял ящик. Он откроет его — и это будет всё. Всё, что для него могли сделать, тогда будет сделано, а остальное зависит от него.

Он нагнулся над ящиком и открыл его. Там были свёрнутые в трубку листы бумаги, много листов, а под ними — книги, десятки книг, и в одном из углов — закрытая стеклянная трубка, заключавшая в себе механизм, который, как он знал, мог быть только пистолетом. Он поднял трубку, под ней оказался конверт с надписью: «КЛЮЧИ».

Он разорвал конверт. Там лежали два ключа. На одном было написано: «Рубка управления», на другом — «Машинное отделение».

Он сунул ключи в карман, взялся за трубку, разломил её пополам. Раздался слабый хлопок: в трубку ворвался воздух. В руках Джона был пистолет.

Он был не тяжёл, но достаточно увесист, чтобы почувствовать власть. Он выглядел сильным, мрачным и жестоким. Джон взял его за рукоятку, поднял, прицелился и почувствовал прилив древней недоброй мощи — мощи человека, который может убивать, — и ему стало стыдно. Он положил пистолет на место и вынул один из свёрнутых листов. Это был какой-то чертёж, и Джон склонился над ним, пытаясь разобраться, что это такое, но не смог и отпустил лист, а тот сразу же свернулся в трубку, как живой.

Он взял другой лист, развернул его и увидел план части Корабля. Ещё и ещё один — это тоже были части Корабля, с коридорами и эскалаторами, рубками и каютами.

Наконец, он нашёл чертёж, изображавший весь Корабль в разрезе.

Он расправил его, вгляделся и увидел, что там что-то неправильно. Но потом он сообразил, что если отбросить рубку впереди и машинное отделение позади, то всё правильно. И подумал, что так и должно быть, что много лет назад кто-то запер рубку и машинное отделение, чтобы уберечь их от вреда — специально для этого дня. Для людей на Корабле ни рубки, ни машинного отделения просто не существовало, и поэтому чертёж казался неправильным.

Он отпустил чертёж, и тот свернулся в трубку так же, как и остальные. Он продолжал сидеть на корточках около ящика, чуть покачиваясь взад и вперёд и глядя на чертежи, и думал: если мне были нужны ещё доказательства, то вот они.

Планы и чертежи всего Корабля. Планы, придуманные и вычерченные людьми. Мечты о звёздах, воплощённые в листах бумаги. Никакого божественного вмешательства. Просто обычное человеческое планирование.

Он подумал о Священных Картинах: а что они такое? Может быть, они тоже ошибка, как и Миф? Жаль, если так. Потому что они такое утешение. И вера тоже. Она тоже утешение.

Он съёжился и охватил колени руками, чувствуя к себе жалость.

Как бы он хотел, чтобы ничего не было. Чтобы не было письма. Чтобы он по-прежнему был невежественен и уверен в своей безопасности. Чтобы он по-прежнему продолжал играть с Джо в шахматы.

Из двери раздался голос Джо:

— Так вот ты где прячешься!

Он увидел ноги Джо, поднял глаза и увидел его лицо, на котором застыла улыбка.

— Книги! — сказал Джо.

Это слово было неприличным. Джо и произнёс его, как неприличное. Как будто человека поймали за каким-то безобразным делом.

— Джо… — сказал Джон.

— Прятался и читал книги!

— Послушай, Джо! Корабль сделали такие же люди, как мы. Он куда-то направляется. Я знаю теперь, что такое Конец…

Удивление и ужас исчезли с лица Джо. Теперь это было суровое лицо. Лицо судьи. В нём не было пощады. В нём не было даже жалости.

— Джо!

Джо резко повернулся и быстро направился к двери.

— Джо! Постой, Джо!

Но он ушёл. Нет, побежал! К эскалатору, который приведёт его в жилые этажи.

Джо побежал, чтобы созвать толпу. Послать её по всему Кораблю охотиться за Джоном Хоффом. И когда они поймают Джона Хоффа…

Когда они поймают Джона Хоффа, придёт конец всему. Это и будет тот неизвестный Конец, о котором говорят в церкви. Потому что уже не будет никого — никого, кто знал бы цель. Смысл и Назначение. И получится, что тысячи людей умерли зря. Получится, что труд, и гений, и мечты людей, построивших Корабль, пропали зря.

Это было бы огромным расточением. А расточать — это преступление.

Рука Джона потянулась к ящику и схватила пистолет. А ярость всё росла в нём, ярость отчаяния, ярость человека, у которого отнимают жизнь.

И не только его жизнь, но и жизнь всех других: Мери, и Херба, и Луизы, и Джошуа.

Он уже бежал — через двери, за угол, к эскалатору. Он бывал здесь много раз, чувствовал себя, как дома. Как хорошо, что он много раз бывал здесь, и в этом было его преимущество перед Джо.

Он пронёсся по лестницам, свернул в коридор, чуть не упав при этом, и помчался к следующему пролёту лестницы. Впереди он уже слышал торопливые, неверные шаги того, за кем гнался.

Джон знал, что в следующем коридоре лишь одна лампочка. Если бы только поспеть туда вовремя…

Он нёсся по лестнице, едва касаясь ногами ступеней.

Наконец, добежал, присел, прижавшись к стене, и там, впереди, в тусклом свете лампочки, увидел бегущую тёмную фигуру. Он поднял пистолет и нажал на кнопку. Пистолет дёрнулся у него в руке, и коридор наполнился пламенем.

Свет на секунду ослепил Джона. Он сидел, прижавшись к стене, и в его голове билась мысль: я убил Джо, своего друга.

Но это не был Джо. Это не был мальчишка, с которым он вырос. Это не был человек, так часто сидевший по другую сторону шахматной доски. Это не был Джо, его друг. Это был кто-то другой — человек с лицом судьи, человек, побежавший сзывать толпу, человек, который приговорил бы их всех к неведомому Концу.

Он чувствовал, что прав, но всё же дрожал.

Он убил человека. Он убил своего друга.

Правда, сказал он себе, он не был мне другом. Он был врагом — врагом всех нас.

…Он стоял и думал. Вот-вот люди хватятся Джо и начнут его искать. А они не должны его найти. Они не должны узнать, что произошло. Самоё понятие убийства давно исчезло; и он не должен напомнить о нём. Потому, что если убил один человек — неважно, почему и зачем, — могут найтись и другие люди, которые будут убивать. Если согрешил один человек, его грех должен быть скрыт, потому что один грех вызовет другой, а когда они достигнут нового мира (если они его достигнут), им понадобится вся сила товарищества, на которую они способны.

Он не мог спрятать тело, потому что не было такого места, где бы его не нашли.

Но он мог спустить его в конвертор.

Он нагнулся и взялся за тело, но тут же отшатнулся при первом прикосновении к ещё тёплой плоти. Он отступил к стене. Его опять затошнило. И это сознание вины…

Но он подумал о своём отце — старом человеке с каменным лицом, — и о том давно умершем человеке, который написал письмо, и о всех других, кто передавал письмо, совершая ересь ради истины, ради знания и спасения.

Слишком много было в прошлом отваги, подвигов и дерзаний, слишком много одиноких ночей было проведено в мучительных размышлениях, чтобы всё это пропало из-за тошноты или сознания вины.

Он оторвался от стены, взялся за тело и взвалил его на плечи. Что-то тёплое и мокрое потекло по его спине.

Он скрипнул зубами, чтобы они не стучали, и, пошатываясь, побрёл по мёртвым эскалаторам, по тёмным коридорам…

Джон нашёл люк конвертора, открыл его, осторожно дал телу соскользнуть в провал, закрыл люк и нажал на кнопку.

Дело было сделано.

Он отшатнулся от конвертора и вытер лоб. Он, наконец, избавился от груза. Но груз остался на его совести. И остался навсегда, подумал он. Навсегда.

* * *

Видеть огромную глубину пустоты, в которой звёзды сверкали, как далёкие сигнальные огни, было неприятно даже из наблюдательной рубки. Но видеть это из рубки управления, большое стеклянное окно которой открывалось прямо в пространство, было ещё неприятнее. Внизу не было дна, и не было конца вверху. То казалось, что вот к этой звезде можно протянуть руку и сорвать её, то она представлялась такой далёкой, что от одной мысли об этом расстоянии начинала кружиться голова.

Звёзды были далеко. Все, кроме одной. А эта одна сверкала, как сияющее солнце, совсем рядом, слева.

Он отвёл глаза от окна, увидел ряды приборов и почувствовал себя неловким и совершенно беспомощным.

Некогда, сказал он себе, сживаться с Кораблём. Некогда узнать его поближе. Всё, что нужно сделать, он должен сделать только следуя разуму и отрывочным знаниям, которые получил от машины его мозг, неподготовленный и нетренированный.

Он медленно поднялся по ступенькам к креслу, на спинке которого было написано: «Пилот». Сел в кресло, и ему показалось, что он сидит на краю пропасти, откуда в любой момент может соскользнуть вниз, в пустоту.

Вцепившись в подлокотники кресла, он попробовал ориентироваться. Перед ним были ручки и кнопки, которые он мог поворачивать или нажимать, и этими поворотами и нажатиями посылать сигналы работающим машинам.

Он попытался думать, но космос был слишком близко. Он был слишком большим и пустым, и думать было бесполезно. Он не мог перехитрить космос. Он не мог с ним бороться. Космосу было всё равно, что станет с Кораблём и с людьми на нём.

Единственными, кому было не всё равно, были люди, запустившие Корабль, и, некоторое время, те, кто управлял им в начале пути. А теперь — только он. Только ему было не всё равно.

Он почувствовал необъяснимую тревогу. Звезда слишком близко — она не должна быть так близко!

Он с трудом оторвал взгляд от пустоты за окном и посмотрел на пульт управления. Он увидел только бессмысленную массу ручек и рычагов, вереницы кнопок, ряды циферблатов.

Он смотрел на пульт и понемногу начинал разбираться в нём. Знания, которые вдолбила в него машина, пробуждались. Он смотрел на показания стрелок и кое-что понимал. В его мозгу в дикой пляске закружилась математика, которой он никогда не знал.

Бесполезно, сказал он себе. Это была хорошая идея, но она не сработала. Машина не может обучить человека. Она не может вбить в него достаточно знаний, чтобы управлять Кораблём.

Где могут быть планеты? Как ему найти их? И когда он их найдёт (если он их найдёт), что тогда делать?

Корабль падал по направлению к Солнцу.

Он не знал, где искать планеты. И Корабль двигался слишком быстро — намного быстрее, чем было нужно. Всё его тело покрылось обильным потом.

Он открыл маленький ящичек под пультом. Там лежали бумага и карандаши. Джон набросал основные показания приборов. Скорость. Ускорение. Расстояние до звезды. Угол падения на звезду.

Он сделал расчёт, набросал график и после этого передвинул рычаг управления на два деления, надеясь, что он сделал это правильно.

Немного увеличить скорость, Чтобы избежать падения на Солнце. Проскочить мимо Солнца, потом повернуть обратно под действием его притяжения, — сделать широкую петлю в пространстве и потом вернуться к Солнцу. Вот что он сделал — вот что хотел сделать. Вот что приказала ему сделать машина.

Он сидел усталый, думая об удивительной машине, размышляя, насколько можно полагаться на мотки плёнки.

Через два часа Джон знал, что Корабль не упадёт на Солнце. Он пройдёт близко — слишком близко, всего в паре миллионов километров, но скорость его такова, что Корабль проскочит мимо. А когда снова повернёт к Солнцу, то полетит по очень опасной орбите, потому что, если оставить её неизменной, Корабль при следующем обороте упадёт на Солнце. Если бы Джон сейчас не увеличил скорость на два деления, то Корабль или врезался бы в Солнце сразу, или начал бы вращаться вокруг него по близкой, всё более суживающейся орбите, и освободить его не могла бы даже фантастическая сила мощных машин.

У него ещё было немного времени, и он должен использовать его. У него были знания, притаившиеся где-то в мозгу, и он должен разбудить их.

Теперь он был чуть больше уверен в себе. Вспоминая свою неловкость, он удивлялся, как это люди, запустившие Корабль с Земли, и люди, которые управляли им до того, как пришло невежество, могли так точно направить его.

«Автоматически… Автоматически…» — повторял он про себя. Корабль был автоматическим. Он сам летел, сам производил ремонт, сам обслуживал себя, сам двигался н цели. Мозг и рука человека должны были только сказать ему, что делать. Сделай это, говорили мозг и рука, и Корабль делал. Нужно было только дать задание.

Весь секрет и был в том, как приказать Кораблю. Что ему приказать и как.

Он слез с кресла и обошёл рубку. Он нашёл ещё приборы, знакомые и незнакомые ему. Самым главным из всего был телескоп, и после нескольких неудачных попыток он вспомнил, как с ним обращаться. Теперь он знал, как найти планеты — если это была нужная звезда и у неё были планеты.

Едва Джон успел отыскать одну планету, как услышал стук. Он оторвался от телескопа и открыл дверь.

Коридор был полон людей. Все кричали на него, кричали с ненавистью, и в рёве их голосов были гнев и осуждение. Он отступил на шаг.

Впереди стояли Херб и Джордж, а за ними все остальные — мужчины и женщины. Он поискал глазами Мери, но не нашёл.

Толпа двинулась вперёд, и Джон почувствовал, как волна страха окутала его.

Его рука нащупала рукоятку пистолета. Он направил ствол вниз и нажал кнопку. Только один раз. Вспышка осветила коридор, и толпа отшатнулась. Запахло горелой краской.

Джон спокойно проговорил:

— Это пистолет. Им я могу убивать. Я убью вас, если вы будете вмешиваться. Уйдите. Вернитесь туда, откуда пришли.

Херб сделал шаг вперёд.

— Это ты вмешиваешься, а не мы.

Он сделал ещё шаг. Джон поднял пистолет и направил на него.

— Я уже убил человека. И я убью ещё, если будет нужно.

Как легко, подумал он, говорить об убийстве, о смерти. И как легко сделать это теперь, когда я уже убил однажды.

— Джо пропал, — сказал Херб. — Мы ищем его.

— Можете больше не искать.

— Но Джо был твоим другом.

— И ты тоже. Но цель больше дружбы. Ты — или со мной, или против меня. Середины нет.

— Джон, ты сумасшедший…

— А ты дурак, — сказал Джон.

Сначала он испугался, потом рассердился. А теперь он чувствовал только презрение к этим людям, столпившимся в коридоре, выкрикивающим нестрашные угрозы.

— Идите и пришлите мне еды, — сказал он.

Они заколебались. Он сделал угрожающее движение пистолетом.

— Идите!

Они побежали.

Он захлопнул дверь и вернулся к телескопу.

Джон нашёл шесть планет, из них две имели атмосферу № 2 и № 5. Он посмотрел на часы — прошло много часов. В дверь не стучали. Не было ни пищи, ни воды. Он снова поднялся в кресло пилота.

Звезда была далеко позади. Скорость уменьшилась, но была ещё слишком велика. Джон подвинул рычаг назад и следил за тем, как ползёт назад стрелка указателя скорости. Теперь это безопасно, по крайней мере, он надеялся, что это безопасно. Корабль был на расстоянии 54 миллионов километров от звезды, и можно было уменьшить скорость.

Он снова уставился на пульт управления, и тот был уже яснее, понятнее, он знал о нём немного больше. В конце концов, всё это не так уж трудно. Главное — что есть время. Много времени. Нужно будет ещё думать и рассчитывать, но для этого есть время.

Он нажал кнопку с надписью «телескоп» и ещё — с надписью «орбита», и ещё — «приземление».

Наконец-то, подумал он. После всего беспокойства, заботы и страха — это так просто. Вот как люди на Земле сделали Корабль. Просто. Невероятно просто. Так просто, что каждый дурак может посадить его. Каждый, кто может ткнуть пальцем кнопку. Ведь они, наверное, догадывались, что произойдёт на Корабле через несколько поколений. Они, наверное, знали, что Земля будет забыта и что люди привыкнут н Кораблю. Догадывались — или планировали? Может быть, всё это было частью общего плана? Разве могли бы люди жить тысячу лет на Корабле, если бы они знали его цель и назначение?

Конечно, не могли бы. Они бы чувствовали себя ограбленными и обманутыми, они бы сошли с ума от мысли, что они — всего только переносчики жизни, что их жизни и жизни многих поколений после них будут просто зачёркнуты, чтобы далёкие потомки могли прибыть на далёкую планету.

И был только один способ бороться с этим — забыть, в чём дело.

После первых нескольких поколений люди жили в тесном кружке своей маленькой цивилизации и этого им было достаточно. Тысяча лет потеряла своё значение, потому что никто не знал про тысячу лет.

И всё время Корабль ввинчивался в пространство, направляясь к цели, прямо и точно.

Джон Хофф подошёл к телескопу, поймал планету пять, потом вернулся к вычислительной машине и нажал кнопку с надписью «телескоп» и другую с надписью «орбита».

Потом он сел ждать. Делать было больше нечего.

Планета пять была мертва.

Анализатор доложил, что атмосфера состоит, в основном, из метана, сила тяжести в тридцать раз больше, чем в Корабле, давление под кипящими облаками метана близко к тысяче атмосфер.

Джон Хофф вывел Корабль с околопланетной орбиты и направил его к Солнцу. Он поймал в поле зрения телескопа планету два, включил вычислительную машину и опять уселся ждать.

Ещё один шанс. Потому что из всех планет только на двух была атмосфера. Или планета два, или — ничего.

А если и вторая планета окажется мёртвой, что тогда?

На это был только один ответ. Другого не могло быть. Повернуть Корабль к другой звезде, прибавить скорость и надеяться — надеяться, что ещё через несколько поколений люди найдут планету, на которой смогут жить.

Он был голоден. Вода из системы водяного охлаждения была выпита уже два дня назад.

Люди не появлялись. Дважды он открывал дверь и выходил в коридор, чтобы сделать вылазку за пищей и водой, но каждый раз передумывал и возвращался. Нельзя было рисковать. Рисковать тем, что его увидят, поймают и не пустят обратно в рубку.

Но очень скоро ему придётся рискнуть, придётся сделать вылазку. Ещё через день он будет слишком слаб, чтобы сделать это. А до планеты два лететь ещё много дней.

Он ещё раз посмотрел на пульт управления. Как будто всё в порядке. Корабль всё ещё набирал скорость. Сигнальная лампочка вычислительной машины горела синим светом, и машина тихо пощёлкивала, как бы говоря: «Всё в порядке. Всё в порядке».

Потом он спустился в тот угол, где спал, лёг и свернулся клубном, закрыл глаза и попробовал заснуть.

Лёжа ухом на металле, он слышал, как далеко позади работают машины, слышал их мощное пение, наполнявшее весь Корабль.

Задремал, проснулся, снова задремал — и внезапно услышал крики и отчаянный стук в дверь.

Он сразу вскочил, бросился к двери и отпер её одним движением руки. Споткнувшись на пороге, в рубку упала Мери… В одной руке у неё был большой бак, в другой — огромный мешок. А по коридору к двери бежала толпа, размахивая палками и дико крича.

Джон втащил Мери внутрь и захлопнул дверь. Он услышал, как бегущие тела ударились в неё, как в дверь заколотили палками и заорали.

Джон нагнулся над женой.

— Мери, — сказал он. Горло его сжалось, он задыхался: — Мери!

— Я должна была прийти, — сказала она, плача. — Должна, что бы ты там ни сделал.

— То, что я сделал, — ответил он, — к лучшему. Это была часть плана. Мери, я убеждён в этом. Часть общего плана. Люди там на Земле всё предусмотрели. И я как раз оказался тем, кто…

— Ты еретик, — сказала она. — Ты уничтожил нашу веру. Из-за тебя все перегрызлись. Ты…

— Я знаю правду. Я знаю цель Корабля.

Она подняла руки, охватила его голову, нагнула и прижала к себе.

— Мне всё равно, — сказала она. — Всё равно. Теперь.

Он прижал её к себе. В глазах у него всё расплылось.

— Вот еда, — сказала она, — и вода. Я притащила всё, что могла.

— Жена моя, — сказал он. — Моя дорогая жена…

— Вот еда, Джон. Почему ты не ешь?

Он встал и поднял её.

— Сейчас, — сказал он. — Сейчас буду есть. Я хочу тебе сначала кое-что показать. Я хочу показать тебе Истину.

Он подвёл её к окну.

— Смотри. Вот куда мы летим. Вот зачем мы летим. Что бы мы себе ни говорили, вот она — Истина.

Планета два — это была ожившая Священная Картина. Там были и Ручьи, и Деревья, и Трава, и Цветы, Небо и Облака, Ветер и Солнечный Свет.

Мери и Джон стояли у кресла пилота и смотрели в окно.

Анализатор после недолгого журчанья выплюнул свои доклад.

«Для людей безопасно», — было напечатано на листочке бумаги. Было прибавлено много данных о составе атмосферы, о количестве бактерий, об ультрафиолетовом излучении и разных других вещах. Но этого было уже достаточно. «Для людей безопасно».

Джон протянул руку к центральному переключателю на пульте.

— Вот оно, — сказал он. — Тысяча лет кончилась.

Он повернул выключатель, и все стрелки прыгнули на нуль. Песня машин умолкла, и на Корабле наступила тишина, как тогда, когда звёзды ещё вращались, а стены были полом.

И тогда они услышали плач — человеческий плач, похожий на звериный вой.

— Они боятся, — сказала Мери. — Они смертельно испуганы. Они не уйдут с Корабля.

Люди были привязаны к нему много поколений. Они искали в нём крова и защиты. Для них огромность наружного мира, бесконечное небо, отсутствие всяких пределов будут ужасны.

Но как-то их нужно выгнать с Корабля — именно выгнать и запереть Корабль, чтобы они не ворвались обратно.

Мери спросила:

— Что они сделают с нами? Я об этом ещё не думала. Мы не сможем спрятаться от них.

— Ничего, — ответил Джон. — Они нам ничего не сделают. По крайней мере, пока у меня есть вот эта штука.

Он похлопал по пистолету, заткнутому за пояс.

— Но, Джон, эти убийства…

— Убийств не будет. Они испугаются, и страх заставит их сделать то, что нужно. Потом, может быть, не очень скоро, они придут в себя, и тогда страха больше не будет. Но чтобы начать, нужно… — Он вспомнил нужное слово — слово, внушённое ему удивительной машиной. — Нужно руководство. Вот что им нужно — чтобы кто-нибудь руководил ими, говорил им, что делать, объединил бы их.

«Я думал, что всё кончилось, — подумал он с горечью, — а ничего ещё не кончилось. Посадить Корабль, оказывается, недостаточно. Нужно продолжать. И что бы я ни сделал — конца так и не будет».

Нужно будет устраиваться и учиться заново. В ящике, вспомнил он, было много книг — больше половины ящика. Наверное, самые основные. Книги, которые понадобятся, чтобы начать.

И где-то должны быть инструкции. Указания, оставленные вместе с книгами, чтобы он прочёл их и выполнил.

«Инструкция. Выполнить после посадки».

Так будет написано на конверте, или что-нибудь в этом роде. Он вскроет конверт, и там будут сложенные листки бумаги. Так же, как и в том, первом письме.

— Это было предусмотрено на Земле, — сказал он. — Каждый шаг был предусмотрен. Они предусмотрели невежество, как единственный способ для людей перенести полёт. Они предусмотрели ересь, которая передавала знание. Они сделали Корабль таким простым, что любой мог управлять им — любой. Они заглядывали в будущее и видели, что должно случиться. Их планы в любой момент опережали нас.

Он поглядел в окно, на широкие просторы новой Земли, на Деревья, Траву, Небо.

— И я не удивлюсь, если они придумали, как выгнать нас из Корабля.

Вдруг пробудился громкоговоритель и заговорил на весь Корабль:

— Слушайте все, — сказал он, чуть потрескивая, как старая пластинка. — Слушайте все. Вы должны покинуть Корабль в течение двенадцати часов. Когда этот срок истечёт, в Корабле будет выпущен ядовитый газ.

Джон взял Мери за руку.

— Я был прав. Они предусмотрели всё до конца. Они всё время на один шаг впереди нас.

Они стояли вдвоём, думая о тех людях, которые так хорошо всё задумали, которые заглянули в такое далёкое будущее, которые видели все трудности и предусмотрели, как их преодолеть.

— Ну, идём, — сказал Джон.

— Джон…

— Да?

— А теперь мы сможем иметь детей?

— Да, — ответил Джон. — Мы теперь можем иметь детей. Каждый, кто хочет и сколько хочет. На Корабле нас было так много. На этой планете нас будет так мало.

— Место есть, — сказала Мери. — Много места.

Он отпер дверь рубки, они вышли, и он аккуратно запер дверь за собой.

Громкоговоритель снова заговорил: «Слушайте все. Слушайте все. Вы должны покинуть Корабль…»

Мэри прижалась к нему, и он почувствовал, как она дрожит.

— Джон, мы сейчас выйдем? Мы выйдем?

Испугалась. Конечно, испугалась. И он испугался. Страх многих поколений не проходит сразу, даже при свете Истины.

— Не сразу. Я должен кое-что найти.

Но придёт время, и им придётся покинуть Корабль, выйти на пугающий простор планеты — обнажёнными, испуганными, лишёнными безопасности, которая окружала их в Корабле.

Но когда придёт это время, он будет знать, что делать.

Он наверное будет знать, что делать.

Потому что, если люди с Земли всё так хорошо предусмотрели, то они не могли упустить такой важный момент и оставили где-нибудь письмо с указаниями, как жить дальше.

Сокращённый перевод с английского А. Иорданского

Как видите, мы продолжаем знакомить наших читателей с интереснейшими произведениями зарубежной научной фантастики. Имя Клиффорда Саймака уже знакомо старым подписчикам журнала по рассказу «Однажды на Меркурии», опубликованному в 1957 году. Совсем в другом стиле написано «Поколение, достигшее цели».

Начало рассказа может показаться проникнутым мистикой. Эти туманные рассуждения о Конце, о предвещающем его Грохоте, о хаосе, из которого возник Корабль…

Но таинственный Конец оказывается всего-навсего концом… путешествия. Вселяющий ужас Грохот — не что иное, как грохот включённых двигателей Корабля. И сам Корабль — уже не Корабль с большой буквы, а просто корабль, один из тех, которые люди с Земли послали к звёздам.

Знание, которое несёт герой рассказа — знание причин и смысла, цели и назначения, — вдребезги разбивает своеобразную религию обитателей Корабля, за которую они прячутся от неведомой реальности. И вместе с верой разлетается вдребезги маленький, душный мирок бесцельного существования этих людей.

Хотя Джон Хофф действует в рассказе один, но он не одинок. Он — не сверхчеловек, чья миссия — вести за собой безликую массу. Он играет роль революционера лишь потому, что в его руках — революционное знание о мире. Рядом с Джоном — другие, готовые принять это новое звание. А главное — за ним стоят те могучие, мудрые люди, которые построили замечательный Корабль-автомат, и те, кто из поколения в поколение передавал тайное знание, спасая его от мрака религиозного невежества.

Знание против Веры — это противоборство лежит в основе рассказа. И если видеть в нём аллегорию, то смысл её — в победе Знания.

Но не слишком ли дорогой ценой приходится героям рассказа платить за это обретённое Знание, за достижение цели?

Мы знаем, что невообразимая огромность космических расстояний ставит на пути к звёздам трудно преодолимое препятствие — «барьер времени». Даже свет проходит эти расстояния за десятки, сотни, тысячи лет. Как же добраться до дальних звёзд человеку, чей срок жизни не бесконечен?

К. Саймак предлагает нам выход. Тридцать поколений, сменяющиеся на Корабле за время полёта, позволяют перенести слабую искорку жизни к звёздам, так же как первобытные люди переносили вечно горящий огонь от одной стоянки к другой. Но сам рассказ свидетельствует о том, что этот путь — не наилучший. Слишком уж велики те жертвы, которых он неизбежно требует.

Уже сейчас наука открывает перед межзвёздными путешествиями новые горизонты. Фантасты давно взяли на вооружение анабиоз — глубокий сон охлаждённого организма, при котором резко замедляются процессы жизни, а значит, и старение. Может быть — и даже наверное — наука будущего найдёт и другие возможности преодолеть «барьер времени», о которы пока не догадываются даже фантасты. Потому что человек, вооружённый Знанием, действительно могуч, и мощь его беспредельна.

Content

Клиффорд САЙМАК
ПОКОЛЕНИЕ, ДОСТИГШЕЕ ЦЕЛИ