Адам Водницкий

Провансальский триптих

Мариуш Вильк

Слово об Адаме

О близких людях, о друзьях трудно писать отстраненно.

Адам Водницкий

Мог ли я, отправляясь ненастным осенним вечером в московский клуб «Umlaut» на польско-российскую дискуссию о молодой польской прозе (шел я туда неохотно, поскольку не люблю пустых разговоров, да и тема не увлекала: с тех пор как постарел, молодую прозу я не читаю), так вот, мог ли я подумать, что на этой дискуссии встречусь с Ксенией Старосельской, которая тоже не большая поклонница молодой польской прозы — вероятно, в силу возраста, как сама говорит, оттого и для перевода ничего не находит, — а я ей на это, что в польской прозе недавно открыл «старика», который в одиночку даст фору всей пишущей молодежи, что старик этот — восьмидесятилетний Адам Водницкий — дебютировал год назад «Заметками из Прованса», в нынешнем году вышли его «Зарисовки из страны Ок», а на следующий объявлен «Арелат», третий том провансальской трилогии, и что как тут не вспомнить Лампедузу, который всю жизнь носил в себе Сицилию, чтобы на склоне лет описать ее в «Леопарде»: так и Адам полжизни посвятил Провансу — переводил его поэтов, преподавал искусство перевода в Арле, — и лишь когда почувствовал, что конец жизни не за горами, что ничего нельзя откладывать на потом, ибо этого «потом» может и не быть, одним махом написал о Провансе три книги, будто исторг его из себя… итак, повторяю: мог ли я тогда, унылым осенним вечером, шлепая по лужам Гоголевского бульвара на пути в «Umlaut», предположить, что плодом нашей с Ксенией встречи станет прекрасный русский перевод «Провансальского триптиха», вместо предисловия к которому я сейчас пишу эти строки. Вместо — ибо какие могут быть преамбулы, когда речь идет о близком человеке. О друге.

С минуту я колебался, вправе ли назвать Адама своим другом: ведь мы с ним виделись всего пару раз в жизни и нас разделяет солидная разница в возрасте (он мог бы быть моим отцом), не говоря уж об опыте (юный Водницкий во время немецкой оккупации был солдатом «Серых шеренг» — подпольной харцерской организации, а я смолоду играл в покер), но если я говорю о дружбе с Адамом, то имею в виду прежде всего духовное братство, которое, по-моему, сближает больше и связывает крепче, чем принадлежность к одному поколению или совместные возлияния, хотя мы оба любим хорошее вино… Поэтому, когда я впервые взял в руки его книгу, выудив ее наугад из кучи, громоздящейся на столе Марека Заганьчика в редакции «Литературных тетрадей», и, не прерывая беседы с Мареком, раскрыл на первой попавшейся странице, то вдруг, скользя взглядом по тексту, уловил в случайных фразах что-то знакомое, будто ненароком заглянул в колодец и увидел в глубине собственное лицо… Марек, заметив мое замешательство, сказал, что это очень интересная работа о Провансе, что автор — профессор Краковской академии изобразительных искусств и переводчик французской литературы, переводил и Эдмона Жабеса, и Сен-Жон Перса, и Жюльена Грака, Ива Бонфуа, Симону Вейль, преподавал в Тулузе и Арле и является членом арльской секции каталонских анархистов (что меня, признаться, поразило), а под конец пообещал, что пришлет мне в Конду обе книжки Водницкого, поскольку, кроме «Заметок из Прованса», есть еще «Зарисовки из страны Ок» и он рассчитывает, что я про них напишу для «Литературных тетрадей». Я положил книгу обратно с чувством, будто выпускаю из рук чью-то ладонь.

В тот день, когда я получал на почте посылку от Марека, в Конде порошил первый снег. Выпало его так немного, что он не выбелил мир за окном, а только подчеркнул его фактуру, вырвав из подлеска отдельные веточки, стебли травы и каждый камень. Этот первый снег в моей памяти накрепко связался с первым знакомством с текстами Адама, стал первым ключом к ним — ведь я читал о мире, который был представлен в слове с большей полнотой и разнообразием, чем видимый глазом реальный мир. Рассказывая, казалось бы, о Провансе, Водницкий по сути говорил о своем внутреннем мире. «Прованс — не уголок земли, а способ мышления, особое состояние духа, которое возникает, когда изо дня в день слышишь доносящиеся из прошлого голоса, слившиеся с повседневностью мифы, речь камней, света, облаков…» И я с волнением осознал, что не только открываю превосходного писателя, близкого мне по духу и способу созерцания мира, но вижу и свою тропу (внутренний путь, запечатленный в словах), разве что с опозданием на двадцать пять лет. Адам Водницкий указывал мне направление.

В материале для «Литературных тетрадей», озаглавленном «Преклоняюсь…», я назвал то, что пишет Адам, «прозой post-fiction», то есть жанром, который отвергает деление литературы на fiction и non-fiction ради того, чтобы прикоснуться к Реальности (с прописной буквы), не подлежащей ни законам линейного времени, ни аксиомам евклидова пространства, и добраться до Сути (тоже с прописной буквы!), освобожденной от самовластия разума и подчиненной внутреннему ритму эвокации. Чтение этой прозы, писал я, стало для меня путешествием к самому себе: читая Водницкого, я, хотя никогда не бывал в Провансе, будто возвращался к виденным когда-то пейзажам, к запахам и вкусам, знакомым не по своей жизни, к чужим снам, которые мне снились, и к моим авторам (Евагрию Понтийскому и Мацуо Басё, не говоря уж о Борхесе…), прочитанным кем-то другим, к сюжетам и нитям, которые я давно уже сам сплетаю (например, к мотиву потерянной дороги, оборачивающемуся темой обретенного дома), и к тому катару, которым я был в предыдущем воплощении. Словом, будто я писал о себе.

Спустя какое-то время я получил от Адама мейл с приглашением в «Klezmer Hojs». В центре Казимежа[1], в стильном здании, где некогда была миква[2], размещаются лучший в Кракове еврейский ресторан, комнаты, где можно остановиться, и «Аустерия» — издательство, которое выпускает книги Адама. Глава издательства Войцех Орнат радушно нас принял (каждое утро сам готовил Мартуше на завтрак сосиски), в его кабинете я познакомился с плеядой выдающихся краковян из круга друзей Адама (среди них был легендарный Иренеуш Каня, переводчик с тибетского, греческого, санскрита, пали[3] и еще полутора десятков языков), нас поселили в удобной комнате, внизу еврейская кухня и клезмерская музыка[4] — в общем, у Войцеха Орната мы чувствовали себя как дома (неудивительно, что у него гостили Стивен Спилберг и Анджей Вайда, Чеслав Милош, Бен Кингсли, Рэйф Файнс, принц Чарльз и Роман Поланский…), однажды пришлось даже останавливать расшалившуюся Мартушу, которая требовала, чтобы престарелый Леопольд Козловский — последний клезмер Галиции — поиграл с ней в прятки.

Но гвоздем программы во время нашего пребывания в Кракове в январе 2013 года был ужин у Водницких в их квартире-мастерской в мансарде дома на Крулевской улице. Даже сейчас, когда пишу эти строки, я ощущаю волнение, схожее с тем, которое меня охватило, когда, одолев крутую лестницу, я наконец увидел небольшую фигуру Адама в светлом прямоугольнике настежь распахнутой двери… Мы обнялись, как давно не видевшиеся старинные знакомцы, и с порога завели беспорядочный разговор, осекаясь на полуслове и перескакивая с темы на тему, будто прервали беседу только вчера. Марыся, жена Адама, подвела нас к елке, которую специально не разбирали, чтобы показать Мартуше. У нас аж дух захватило от такой красотищи! Оказалось, это собственноручное творение хозяйки, скульптора Марии Ледкевич-Водницкой: каждый год она заказывает у бескидских гуралей пихту и, украсив старыми (подчас помнящими времена до Первой мировой войны) краковскими шарами, гирляндами и игрушками, превращает ее в великолепное рождественское древо — поистине необыкновенное произведение искусства. Пока мы восхищались елкой, на столе появился суп-крем из цукини (вот авторский рецепт Адама: 1 цукини и 2 картофелины отварить, добавить 3 треугольничка сыра La vache qui ri, сырое яйцо, прованские травы, ложку сметаны и все вместе перемешать в блендере), а на второе — медальоны из вырезки с тимьяном и медом (средневековое провансальское блюдо, подававшееся на папском дворе в Авиньоне), к этому — Chateau de Pibamon 2001, вино из Бандоля (сорт винограда «мурведр»), которое еще больше развязало нам языки. Мы говорили о загадочном городке, в «Черной Мадонне» зашифрованном буквой 3. (в городке этом я угадал Злоты-Сток в Клодзкой котловине), и об эссе Зебальда Campo Santo, о поэзии Бонфуа и контратеноре Филиппе Жаруски, о Пятикнижии Моисеевом в переводе на польский Цилькова и об «Арелате», заключительном томе провансальской трилогии, над которым Адам как раз работал, о кошках, детях и бог весть о чем еще… А Марыся с Мартушей носились на заколдованных метлах по всей квартире, игнорируя разделяющую их пропасть в семьдесят лет.

Потом мы еще несколько раз навещали Водницких в их всегда открытой для нас квартире, и всякий раз они чем-нибудь нас поражали: то чудесным букетом из веточек алычи, используемым в языческих обрядах ворожбы, то подарком для моей дочки — старомодными очочками в золотой оправе, которые Адам отыскал в антикварной лавке, то рециной из винограда сорта «саватьяно» (белое греческое вино, в которое добавляется смола алеппской пинии; о рецине писал Геродот) — этот подарок предварял наше посещение Кипра, по дороге куда мы заглянули к Водницким. В перерывах между встречами мы поддерживали связь, обмениваясь мейлами, а еще Адам присылал свои тексты — это позволяло мне шаг за шагом следовать за ним по его тропе, гадая, куда она приведет. Вначале по электронной почте поочередно приходили главы «Арелата» — автор словно бы на моих глазах складывал фрагменты своей провансальской мозаики, потом вышла книга (я написал к ней вступление в форме адресованного Адаму письма) — можно было подумать, это уже конец, да и сам Адам утверждал: он сказал все, что хотел, а если чего-то не сказал, то лишь потому, что либо не сумел, либо оно того не стоило… И баста!

Тем сильнее было мое удивление, когда некоторое время спустя я стал получать от него новые тексты, уже не о Провансе, хотя написанные в том же стиле (так, всякий раз по-разному, отражает свет драгоценный камень — в зависимости от угла, под которым смотришь), а тема их… Вот именно: какова тема? Сразу и не скажешь: в одном речь шла о несостоявшейся встрече, во втором — о поэте, как бы не совсем присутствующем, в третьем — о доме, которого нет. Постепенно до меня стало доходить, что это эссе о пустоте, которую невозможно заполнить, о людях, которых уже нет, и тем не менее они есть… Наконец пришло эссе «О памяти», я прочитал его раз, другой, третий, пока не понял: вот он — замок. Что тогда, в Конде, когда я только знакомился с творчеством Адама, первый снег был ключом к его писательскому методу, а сейчас Водницкий вручает мне замок, к которому тот ключ подходит. Этот замок (в обоих значениях слова, то есть и внутренняя твердыня, и замок к ней) — наша память… С ее помощью, утверждает Адам, можно лживую реальность превращать в правду воображения.

Ибо память никогда не воспроизводит, но создает реальность. Из хаоса жизни выкристаллизовывается собственный мир, где время бежит прихотливо, а пространства накладываются одно на другое, как в палимпсесте, благодаря чему фигуры из разных эпох появляются одновременно, будто просвечивая друг сквозь друга, где дома сохранились в открывающихся из окон видах, а люди — в оставшихся от былых времен креслах, где сны выкликают явь, а явь приходит во сне. Память, согласно Водницкому, единственный доступный нам источник знаний о нас самих; соответственно, путешествие в воспоминаниях — путь к самому себе, а поскольку прошлое не застывает раз и навсегда, но меняется по мере нашего от него отдаления, то и путешествие это заканчивается лишь с нашей смертью. Вот и не удивительно, что Адам продолжает писать, возвращаясь к себе прежнему, и извлекает из прошлого мгновения, дабы в слове запечатлеть их форму

Эссе «О памяти» открывает изданные в 2015 году «Анамнезы»[5] — сборник тех самых текстов, которые я читал порознь в присылаемых Адамом мейлах; теперь, объединенные под одной обложкой, они, словно камушки в мозаичном портрете, производят еще большее впечатление, поскольку, прочитанные как целое, представляют образ автора. Да, да, автора, ибо и в «Провансальском триптихе», и в «Анамнезах» — если внимательно вчитываться — видны черты Адама (вспомним картину борхесовского художника, который рисовал пейзаж, а получился автопортрет), их улавливаешь не только в ритме фразы, но и в фиолетовых тенях платанов на брусчатке арльских улиц, в описаниях еды и подборе цитат, в реалиях и снах. Достаточно прочитать несколько кусочков прозы Адама вслух, чтобы услышать его интонацию (речь не о манере расставлять акценты, но о внутренней логике, которая по-своему объясняет мир, делая упор на духовную, то есть извечную сторону жизни, а не на время, которое всего лишь форма существования материи…), как будто слушаешь его самого, сидя рядом с ним за столом. И понятно, что автор отнюдь не стремится себя обессмертить: Адам Водницкий слишком умен, чтобы верить в бессмертие человеческих творений, скорее, полагаю, ему хотелось бы (возможно, это не до конца осознанное желание) сохраниться в своем произведении, как в оссуарии, чтобы мы могли общаться с его духом в своих странствиях по жизни.

Зарисовки из Арля и окрестностей

Арль. Вместо вступления

Le patrimoine commence et demeure là, ou nous naissons, marchons et vivons. A Arles les yeux possèdent tout.

J’en reconnaîtrais entre cent mille les pores drus de la Pierre douce, le profil des rues, la physionomie des façades, le regard des fenêtres. «J’entends» Arles (les trains portés par le mistral, les claquements du vent, mots de làet pas d’ailleurs, bruits et rumeurs des Lices, clameur et fureur des arènes, glas des heures). Arles se «touche» (parapets rugueux, marbres lisses, ferronneries rafraîchissantes), se «respire» (I’air de la mer et de la Camargue au-dessus du Rhône, les figuiers de la canicule, I’humidité des palais obscurs), et se «goûte» (mais là on n’en finirait pas, de I’ail à I’anis).

Le patrimoine, c’est tout cela et aussi le caractère si particulier que ces pierres perpétuent chez ceux qui les habitent (rétifs, excessifs, exigeants, indolents, pudiques, excentriques), leur travail, I’Histoire et les histoires de toutes ces familles, sagas locales ou cultures d’adoption…

Arles est populate et impériale, rustique et aristocratique, chrétienne et paienne, modeste, brusque et baroque, austère, échevelée.

Apollon et Dionysos. En noir et blanc et en couleurs…

Christian Lacroix

Наше наследие там, где мы рождаемся, ходим, живем. В Арле всё у нас перед глазами.

Из сотни тысяч подобных я узнал бы поры теплого камня, профиль улиц, облик фасадов, взгляд окон. Я «слышу» Арль (приносимые мистралем голоса поездов, аплодисменты ветра, слова — не откуда-нибудь, а только отсюда, шумы и шорохи с бульвара Лис, крики и неистовство арен, бой часов). К Арлю «прикасаешься» (шероховатые парапеты, гладкий мрамор, освежающая прохлада металла), им «дышишь» (воздух с моря и из Камарга[6] в дельте Роны, смоковницы в летнюю жару, сырость мрачных дворцов), чувствуешь его «вкус» (от чеснока до аниса… перечислять можно бесконечно).

Наследие — все это плюс особый склад живущих среди этих камней людей (упрямых, вспыльчивых, требовательных, ленивых, сдержанных, эксцентричных), их работа, История и истории всех здешних семей, местные саги и усвоенная чужая культура…

Арль — простонародный и имперский, деревенский и аристократический, христианский и языческий, скромный, грубоватый и барочный, строгий, разнузданный…

Аполлон и Дионис. Черно-белый и цветной…

Кристиан Лакруа

(Текст на остановках городского транспорта в Арле)

Встреча

Выходишь с вокзала, и сразу на тебя обрушивается ослепительный зной. Белая улочка и платаны под раскаленной синевой неба. Слева какая-то ограда, несколько прилепившихся один к другому невзрачных домов-коробочек, справа пустырь, заваленный грудами камней. Чуть подальше — цыганские фургоны, разноцветное белье на веревках, полуголые дети в майках не по росту. Еще дальше — набережная Роны. Реки не видно, но ее присутствие ощутимо: огромная, дышит как усыпленный зверь. Патетические пилоны моста, разбомбленного 15 августа 1944 года «Либерейторами» союзников; два каменных льва (лапа на геральдическом щите) над зеленовато-бурыми водоворотами. Свидетельство одной из тех бессмысленных бомбардировок, когда судьба войны уже предрешена, а жажда разрушения еще не утолена.

Это здесь утром 20 февраля 1888 года сошел с поезда Винсент Ван Гог, обросший щетиной, грязный, волосы слиплись от холодного пота после бессонной ночи в пути. Накануне вечером брат проводил его на Лионский вокзал в Париже, где он сел в поезд, веря, что убегает от неприкаянности, бесплодности и холода.

Железнодорожная станция в Арле, расположенная в километре от центра города, представляла собой беспорядочное скопление складов, мастерских, вокзальных помещений: пустой зал ожидания, телеграф, билетная касса. В глубине, на боковой ветке, ждали погрузки товарные вагоны, все в потеках воды и ржавчины, с полустершимися названиями пунктов отправления. Вокруг островки грязного снега; пронизывающий до костей ледяной северный ветер — мистраль — при безоблачном небе клонит к земле деревья, срывает с крыш черепицу. Той зимой с ним совсем уж не было сладу; прилетая с верховьев Роны, он безжалостно обрушивался на излучину реки, свистел в щелях неплотно закрытых ворот и рассохшихся оконных рам. Зима, в тот год долгая и сырая, тянулась бесконечно. От солнечного, лучезарного летом Прованса веяло подвальным холодом…

Короткая улочка с тротуарами, вымощенными неровными плитами, заканчивается обычным круговым перекрестком на фоне железнодорожного виадука XIX века. Чисто, зелено, безлико. Высокие платаны по правой стороне испестрили пятнами густой фиолетовой тени старую выщербленную брусчатку. От бывшей площади Ламартина осталось только название. На краю площади стоял Желтый дом, известный по картине Ван Гога, нескольким выцветшим фотографиям и акварели Поля Синьяка 1933 года. Об этом доме Винсент пишет в письме к брату Тео:

Помимо этого наброска «Звездная ночь», посылаю и другой, также с квадратного полотна размером в 30, изображающего мой дом и его окружение под солнцем цвета серы и небом цвета чистого кобальта. Сюжет невероятно труден, но потому-то я и хочу с ним сладить! Желтые дома на солнце, несравненная свежесть голубизны — все это дьявольски сложно. Земля и та желтая[7].

На одной из сохранившихся фотографий за распахнутой настежь дверью виден бар: оцинкованная стойка, посыпанный опилками пол, фрагмент рекламного плаката «Suze, aperitif à la gentiane»[8] и какая-то темная, к нам спиной, фигура в круглой шляпе. В правом крыле этого дома Винсент за 15 франков в месяц снимал четыре комнатушки. Дом, как и соседние строения, был разбомблен. Развалины убрали, площадь расчистили, земельный участок поделили между собой наследники; никому и в голову не пришло восстановить дом.

Когда-то, в XII веке, здесь заканчивался quartier de la Cavalerie[9], получивший свое название от основанной в 1140 году командории тамплиеров, — оживленный шумный район extra muros[10] со множеством ремесленных мастерских, домов терпимости, постоялых дворов и таверн. Нищие и прокаженные, подозрительные сделки, тайные встречи в темных уголках притонов, не раз заканчивавшиеся поножовщиной. Район захирел уже в XVII веке, но конец ему пришел в первой половине XIX, с началом строительства железной дороги Париж-Лион-Марсель. Именно тогда неподалеку отсюда рельсы перерезали надвое самый большой некрополь античного мира — Алискамп (Aliskamp: от Elysium, champs élysées — элизиум, елисейские поля). На одной, разрушенной, половине построили железнодорожные мастерские, предварительно очистив участок от римских саркофагов; из некоторых соорудили алтарные тумбы в церквях, другие переработали в известь. Приметы XIX века — вера в прогресс и творческие способности человеческого разума, восхищение возможностями науки и техники, наконец, презрение к минувшим эпохам — принесли здесь больше урона, чем самые опустошительные войны.

Дальше — остатки стен и ворота между двумя приземистыми бастионами. В город, как в обжитую многими поколениями квартиру, входишь с чувством некоторой неловкости, осознавая, что переступаешь невидимый порог чужого, сокровенного мира. За этим порогом — словно обведенное мелом магическое пространство, куда можно войти, лишь получив временное соизволение. Очень важна первая встреча: часто она предопределяет дальнейшие отношения.

Французский писатель Жюльен Грак в пространном эссе о Нанте «Форма одного города» размышляет, почему некоторые города — не очень большие и не особенно живописные, скорее, аристократически скромные, без величественных дворцов и великолепных перспектив, — производят огромное впечатление, тогда как другие, такие же или даже превосходящие их размером, лучше расположенные, красивые, выглядят безнадежно провинциальными, а жители их смахивают на селян, приехавших на один день за покупками?

Арль самодостаточен и, кажется, не сильно зависим от своих земных и речных корней; он словно бы вскормлен чисто городскими питательными смесями и в поддержке иного рода не нуждается, а человек, оказавшийся в нем впервые, эту независимость ощущает и испытывает желание не осматривать город, а в него погрузиться, пережить что-то важное, проникнуть в неуловимую тайну его особости.

На Юге любой город — не просто скопление домов, а живое и теплое телесное существо, имеющее костяк, систему кровообращения, пучки нервных волокон. Его материя — не только доступные взгляду дома, парки, площади, но и вкрапления сгущенного пространства на месте уже не существующих домов, парков, площадей, срубленных деревьев; а еще воздух, впитавший голоса, запахи людей и животных, проклятия и брань; а еще тишина, насыщенная стихшим гомоном. В его реальную архитектонику вплетена иллюзорная, складывающаяся из света и тени, из невидимых предметов, фигур, незримых линий — силовых потоков, которые то бегут параллельно, то пересекаются, а то вдруг завязываются в узлы там, где, кажется, вообще ничего нет.

Такой город, как правило, очень медленно и неохотно открывает свои секреты. Когда познакомишься с ним поближе, начинаешь различать, отдельные напластования. Их много; можно годами пребывать в одном, понятия не имея о других; можно переходить из пласта в пласт, и всякий раз это будет другой город. Для тех, кто способен с ним сосуществовать, он дружелюбен и открыт, даже ласков — а по отношению к другим безразличен или враждебен; он наделен яркой индивидуальностью, и, как у всякой незаурядной личности, у него бывают капризы, случаются хорошие и плохие дни. Он то кокетничает с вами, то дуется; может и зло на вас сорвать. Хорошо вам с ним будет весенним утром: окна домов глядят приветливо, к звону колоколов примешивается чириканье стрижей, уличный гам — обрывки разговоров, окрики, призывы торговцев — звучит как музыка, из открытых дверей пекарен бьет запах свежего хлеба, а в прогалины между рыжеватыми крышами, будто из алхимической реторты, вливается ультрамарин неба. Но бывает он и хмурым, и мрачным, словно уже с раннего утра взвалил на себя безотрадный груз дня; во все щели проникает недобрый свинцово-синий свет; из полуоткрытых ворот, как смрадное дыхание смерти, сочится могильный запах подвалов, и даже трещины в камне складываются в какие-то зловещие знаки.

Города Юга просыпаются поздно, но до самой ночи живут интенсивно, в постоянном возбуждении, в вечной лихорадке. Настоящая жизнь — на улице. Дом — это место, где рождаются и умирают, где плодят детей, проводят часы сиесты, трапезничают, прячутся от холода и дождя. Всякая активность, с рассвета до заката, — вне дома; все действительно важное происходит под солнцем, на воздухе, среди людей. В Арле пространство сформировано так, чтобы его составляющие — скверы с фонтанами, бары, бодеги[11], террасы кафе, даже отдельные столики и стулья, расставленные в переулках, где гуляет свежий ветер с реки, — удовлетворяли потребность горожан во встречах, совместных переживаниях, предоставляли возможность оказать услугу, обменяться любезностями и поделиться мыслями.

Однако внимательному наблюдателю не составит труда заметить, что шумный и яркий уличный театр — лишь внешняя часть жизни; есть еще и подспудный пласт, куда неохотно впускают чужаков. Для повседневного самодостаточного существования городу необходим подобный сети подземных пещер замкнутый анклав, где можно с утра до вечера и с вечера до рассвета кормиться исключительно собой. Возможно, особая здешняя атмосфера, сложившаяся в ходе долгой и тщательной обработки при содействии истории, географии и философии, рождает загадочную красоту и неотразимую притягательность Арля.

Средиземноморская культура создала два основных типа городов. Город первого типа (назовем его castrum) построен по образцу римского военного лагеря; он имеет две оси — cardo и decumanus (расположенные под небольшим углом к сторонам света, чтобы не служить коридорами ветрам) — и рациональную прямоугольную планировку, полон свободного пространства и света, спроектирован в согласии с теорией целых чисел и евклидовой геометрией, с использованием — с начала и до конца — витрувианской линейки и циркуля; таким городом легко управлять и его легко оборонять. Увиденный с большой высоты глазком спутниковой фотокамеры, он был бы похож на скелет экзотической птицы, отпечатавшийся в доисторической тине.

Город второго типа — более «биологический» (назовем этот тип agora[12]), растущий медленно, без заранее составленного плана, вокруг места публичных собраний (так годичные слои древесины растут вокруг сердцевины ствола); эти города с их беспорядочной на первый взгляд застройкой, путаницей улочек, обилием маленьких площадей, как правило, более восприимчивы к внешнему влиянию, менее благожелательны к централизованной власти, в них раньше складывается самоуправление.

Часто оба типа проникают один в другой, и в процессе исторического развития давний урбанистический замысел почти полностью стирается. Сегодня трудно отыскать изначальный центр — место рождения города. Можно лишь предположить, что это был какой-нибудь чудесный грот, бьющий из-под земли родник или просто-напросто рыночная площадь на пересечении торговых путей, а то и клочок земли возле брода в излучине реки.

Арль — характерный пример взаимопроникновения, а может быть, совмещения двух разных типов. Первое портовое поселение возникло в колене Роны (древнеримского Родана) на восточном берегу, чуть ниже места, где река разветвляется на два рукава. Древнегреческий историк, географ и путешественник Страбон, родившийся около 63 года до н. э. в Амасии, столице Понтийского царства, сообщает, что поселение было основано фокейцами из Массалии (Марсель), но, весьма вероятно, существовало еще до греческой колонизации побережья Средиземного моря, поскольку слово «арелат» (таково древнее название Арля) — кельтского происхождения и означает «город на болотах». При греках Арль назывался Телин («Аrelatum illic civitas attollitur, Theline vocata sub priore saeculo Graio incolente»[13]).

В 49 году до н. э., во время гражданской войны (49–45 гг. до н. э.) между Гаем Юлием Цезарем, проконсулом Цизальпийской Галлии, и Гнеем Помпеем Великим, римским консулом, Цезарь построил на верфи в Тренкетае (сейчас — район Арля) на правом берегу Большого Родана двенадцать военных галер для осады Массалии, принявшей сторону Помпея; эти галеры участвовали в блокаде бухты Ласидон (сейчас район Старого порта, исторический и географический центр Марселя). В благодарность за оказанную помощь Цезарь поручил одному из своих доверенных военачальников, Тиберию Клавдию Нерону (около 78 г. до н. э. — 33 г. до н. э.), основать в этом месте колонию; туда была переселена многочисленная группа полузависимых крестьян (колонов), а также ветераны VI Железного легиона (Ferrata). Колония получила название Colonia Iulia Paterna Arelatanesium Sextanorum и стала одним из шести военных поселений, созданных Юлием Цезарем в 46–45 годах до н. э. Развивался Арелат быстро; уже при Августе он получил все права города: в нем появились собственные дуумвиры, эдилы, квесторы, свои фламины, свой понтифик и коллегия seviri augustales[14]. Как и пристало торговому городу и важному промышленному центру, в большом количестве были образованы различные ремесленные корпорации: цехи работников судоверфей (fabri navales), портных и торговцев одеждой (centonarii), плотников (fagni tignarii), а также корпорации мореходов (utricularii, navicularii marini) и команд плавающих по Родану парусников (nautae). Благодаря демократическим выборам цеховых мастеров, городских чиновников и севиров сложился организм, обладающий чертами прочного гражданского сообщества, следы которого можно найти и сегодня: взять хотя бы бережно хранимые столетиями традиции ремесленных союзов и профессиональных братств.

Всякий, кто участвовал в майском празднике Братства пастухов святого Георгия (L’Antico Confrarié di Gardians de Saint-Jorge), деятельность которого не прерывается с 1512 года[15], знает, какую большую роль оно играет в жизни города и всего общества и сколь высок престиж его членов.

Четыреста лет мирной и богатой жизни возвели Арль в ранг одной из столиц империи. От великолепия римского периода остались выделяющиеся в провинциальном ныне городе монументальные постройки: огромный амфитеатр на 25 тысяч зрителей, ипподром, обнаруженный и частично раскопанный в 1995 году во время строительства Музея античности, театр с тройным рядом аркад, от которого сохранился только боковой вход, три аркады, две коринфские колонны (так называемые «Две вдовы»), проскений и первые ряды зрительских мест. В ходе начатых в XVII веке и продолжающихся по сей день археологических раскопок были обнаружены поочередно: знаменитая Венера Арльская, преподнесенная Людовику XIV; статуя Августа; прекрасная мраморная голова, получившая название «Женщина с поврежденным носом»; барельеф «Мученичество Марсия»; статуя Селена и многие-многие другие.

15 мая 2007 года ныряльщики из марсельского Управления подводной археологии, спустившись с борта корабля Nocibé II, пришвартованного у набережной древнего арлезианского порта Тренкетай, извлекли из ила на дне Роны мраморный бюст Юлия Цезаря, датированный 46 годом до н. э. Это единственный — если не считать изображений, отчеканенных монетарием Марком Меттием на серебряных динарах в 44 году, — прижизненный портрет Цезаря. Мы видим немолодого, но еще полного энергии человека за два года до смерти (императору тогда было 56 лет), с изрытым морщинами лицом, залысинами и запавшими от усталости глазами.

Почему бюст бросили в реку? Некоторые историки полагают, что после убийства Цезаря в мартовские иды 44 года жители Арля, перепуганные, не знающие, как поведут себя новые власти, предпочли избавиться от подозрительных предметов поклонения божественному основателю города.

От римского форума остались две гранитные колонны, вмурованные в фасад гостиницы Nord-Pinus, несколько фрагментов фасада терм, обширные подземелья, наконец, часть акведука, по которому в город поступала вода из источников в Малых Альпах, из водозаборов в окрестностях Сен-Реми.

В первые века нашей эры Арль был столицей королевства Прованс и, наряду с Римом, одним из важнейших городов Западной Римской империи. В конституции императора Феодосия он назван матерью Галлии (mater omnium Galliarum). Отголоски былого величия сохранились в языке: по сей день левый, восточный, берег Роны называется côte Royaume, а правый, западный, — côte I’Empire[16].

Человеку, впервые попавшему в Арль, разобраться в городе нетрудно. Тут невозможно заблудиться. Едва ощутимый наклон улиц (идешь, будто по речному руслу) направляет наши шаги к естественным центрам притяжения. Их образуют две расположенные в близком соседстве, точно соединенные невидимой осью, площади. Одна, небольшая, прямоугольная, пестрая и крикливая, — площадь Форума (Place du Forum, бывшая Place des Hommes — площадь Людей, названная так, поскольку там собирались сезонные работники в ожидании нанимателей). Днем на ней многолюдно: неустанное движение, бурная жестикуляция, возбужденные голоса, непоседливые солнечные пятна… Ночью, освещенная разноцветными фонариками, площадь похожа на сцену ярмарочного театра; из распахнутых настежь окон доносятся. звяканье столовых приборов, стук стаканов, отзвуки супружеских перебранок, выплескиваются звуки музыки, сочится запах чеснока и оливкового масла. В глубине поблескивает желтый фасад Café de Nuit[17], а над ним, на темно-синем небе, как на знаменитой картине Ван Гога, горят огромные звезды. Слева — покрытый зеленой патиной памятник Фредерику Мистралю[18]: поэт стоит в широкополой камаргской шляпе, через согнутую в локте руку переброшен плащ.

Застройка площади воспроизводит очертания римского форума, под каменными плитами превосходно сохранились фрагменты портика, которые можно увидеть, спустившись в подземелье из притвора расположенной неподалеку церкви.

Вторая, гораздо более просторная и возникшая на несколько столетий позже площадь Республики, некогда называвшаяся Королевской, а еще раньше Базарной, — место публичных собраний и отправления религиозных обрядов. Посередине, будто огромный гномон[19], возвышается каменный римский обелиск. Когда-то он, кажется, стоял на спине — разделительном барьере между дорожками для гонок колесниц в цирке. Обелиск извлекли из ила Роны; в 1676 году он был установлен посреди площади в честь Людовика XIV.

Это здесь в раннем Средневековье проходили судилища; здесь во время эпидемии чумы, «черной смерти», опустошавшей Прованс в 1347–1352 годах, из романского портала собора Святого Трофима выходили покаянные процессии флагеллантов[20]; здесь 2 декабря 1400 года король Людовик II Анжуйский, женившись на Иоланде, дочери короля Арагона, сражался на конных ристалищах с цветом провансальского рыцарства; здесь, наконец, во времена Великой французской революции под ножом гильотины слетали с плеч аристократические головы, накануне казни причесанные по последней моде.

Сегодня перед зданием мэрии XVII века проходят народные гулянья, политические манифестации, предвыборные митинги; здесь же народ собирается на первомайские демонстрации. Начав свой путь от бывшей церкви Святой Анны, колонна демонстрантов под аккомпанемент провансальских свирелей и тамбуринов, с пением революционных песен времен гражданской войны в Испании движется по узким городским улочкам, сопровождаемая выкриками и осыпаемая цветами с балконов; шествие заканчивается под вековыми платанами Алискампа, где на трапезных столах демонстрантов ждут блюда местной кухни и батареи бутылок красного и розового вина.

Душа Арля всегда лежала к левым. По окончании гражданской войны в Испании, после падения Барселоны в январе 1939 года и кровавых расправ, учиненных войсками генерала Франко, немалая часть бойцов республиканской армии (в основном из Каталонии) спряталась в городах Прованса. Однажды на первомайской демонстрации — как всегда, больше смахивающей на дружеский хеппенинг, чем на политическую манифестацию, — я увидел двух мужчин моего возраста с черным флагом, которых во время пасхальной фиесты встречал на гитарных концертах в каталонском баре La Cueva. Они шли в группе людей, говорящих на каталанском языке. Когда я приблизился, оба приветственно подняли руки:

— Hola, Adam, com estàs?

Я присоединился к ним; по ходу разговора выяснилось, что из многочисленной в послевоенные годы группы каталонских анархистов в Арле остались только они двое. Третий их товарищ, Диего Камачо — свидетель и участник исторических событий, друг Буэнавентуры Дуррути[21], сражавшийся вместе с ним на Арагонском фронте, — умер год назад. Французские законы непререкаемы: чтобы официально зарегистрировать любое объединение, в нем должно быть не меньше трех человек.

— Я знаю Диего Камачо, — сказал я, — мы познакомились в Тулузе. Недавно я гостил у него в Барселоне. В годовщину смерти Дуррути мы вместе положили цветы на его оскверненную фашистами пустую могилу.

— Camarade. Это знакомство делает вам честь.

На следующий день на террасе кафе Malarte[22] я подписал соответствующее заявление и стал членом арльской секции l'Amicale des Anciens de Fédération Anarchiste de Catalunya[23].

Площадь Республики — городской салон. На Страстной неделе, в преддверии самого большого арлезианского праздника — пасхальной корриды, на площади крутятся разноцветные карусели и маршируют оркестры.

*

Когда пятнадцать лет назад я в очередной раз приехал в Арль, была поздняя осень. Уже редко отзывались цикады; в прозрачном, как жидкое стекло, воздухе на пустые столики кафе на бульваре Лис кружась падали желтые листья платанов; на рассвете по улицам проплывали легкие клочья тумана; город без туристов вновь обретал собственный облик и голос. Однажды вечером по местному телевидению после прогноза погоды показали чествование старейшей жительницы Арля Жанны Кальман[24], которой исполнилось сто двадцать лет. Юбилярша в арлезианском наряде (парча, кружева) и традиционном головном уборе, сидя в инвалидном кресле, принимала поздравления от перепоясанного трехцветной лентой мэра Арля, Мишеля Возеля, и членов муниципального совета. Оживленная, с румянцем на припудренном лице и бокалом шампанского в руке, она вспоминала времена своего детства: говорила о всеобщем чувстве униженности и печали после катастрофы под Седаном, о ленивой городской жизни, ценах на оливковое масло и вино, о принадлежавшей ее матери бакалейной лавке, полной диковинных товаров и забытых сегодня запахов, где Жанна — тринадцатилетняя, но уже зрелая, обещающая стать настоящей красавицей, — притаившись в уголке за прилавком, с испугом смотрела на рыжеволосого, пропахшего скипидаром и алкоголем художника в синей рабочей блузе и рубашке без воротничка, который покупал клей, маковое масло, цинковые белила для грунтовки холста и бутылку абсента. Она встречала его на улице с мольбертом за спиной, громко разговаривающего с невидимым собеседником и, как ветряная мельница, размахивающего руками.

— Будь осторожна, Жанетт, — говорила мать, — это опасный человек: иностранец и душевнобольной.

На следующий день после юбилея, направляясь за покупками в ближайший магазин на улице Жувен, я увидел Жанну Кальман в инвалидном кресле-коляске, которое везла ее приятельница и сиделка; на спинке кресла висела сумка, из которой торчал багет, упакованная в целлофан головка салата и горлышки двух бутылок Côtes du Rhône villages. Я поклонился. Жанна Кальман, внимательно ко мне приглядевшись, спросила;

— On se connaît, jeune homme?

— Je vous ai vue hier soir à la télé. Vous étiez superbe! Bon anniversaire, Madame.

— Oh, bon. Vous êtes gentil. Venez me voir l’année prochaine. J’invite toute la ville[25].

*

С Жанной Кальман мне больше не довелось встретиться, и я уже никогда не узнаю, каков был на вкус зеленый абсент, который так приятно потягивать субботним днем на террасе Café de Nuit, сколько стоил багет à l’ancienne[26] и что именно, размахивая руками, выкрикивал на улице неряшливо одетый рыжеволосый художник. Не дано мне заглянуть, хотя бы на минутку, в их настоящее. Навсегда захлопнулась дверь, в которую я по-воровски хотел проскользнуть, чтобы украдкой проникнуть в чужой мир.

«История — эхо прошедшего в будущем, отблеск будущего, падающий на прошедшее», — сказано у Виктора Гюго.

В Арле прошлое и настоящее неразделимь;, как стороны ленты Мёбиуса. И впрямь, что такое прошлое, если не бесконечная череда того, что когда-то было настоящим? Где его иллюзорные границы? «Прошлое, — писал Веслав Мысливский в „Трактате о лущении фасоли“[27], — это что-то вроде смутной тоски, только по чему тоска? Не по тому ли, чего никогда не было и что тем не менее миновало?»

Через несколько дней на опустевший в преддверии зимы город снова обрушится мистраль. В каминах запылают дрова из плодовых деревьев, ароматный дым поплывет низко над землей, обовьет замершие фонтаны. На извилистых улочках, в закоулках квартала Ла Рокет — некогда рыбацкого предместья на берегу Родана — зажгутся фонари. В пятнах света на стенах мелькнут зеленые ящерицы, охотящиеся за последними осенними насекомыми, а на площади Патра[28] холодный ветер закружит сухие листья платанов и обрывки газет.

По улице Гамбетта[29] в сторону моста через Рону электровоз, громко сигналя, протащит за собой цепочку пустых вагончиков, будто позаимствованных из луна-парка. Со стороны Тренкетая прилетит, приглушенный вечерним туманом, голос рожка. На обоих берегах Большой Роны зажгутся окна, а на темно-синем небе вновь загорятся те же самьге равнодушные звезды.

Монмажур

Если не дует мистраль, на велосипеде путь от площади Ламартина до бенедиктинского аббатства Монмажур занимает меньше получаса. Проехав под железнодорожным виадуком XIX века, по бесконечно длинной avenue de Stalingrad через безобразное промышленное предместье Le Trébon добираешься до горбатого мостика, пересекаешь по нему канал, дальше немного в горку — и ты уже на круговом перекрестке. Здесь заканчивается город и начинается извилистая проселочная дорога, обсаженная вековыми платанами. По обеим сторонам, куда ни кинь взгляд, — рисовые поля, покрытые тоненьким слоем воды, разделенные низкими дамбами, на которых весной ярким желтым пламенем горят кусты дрока. Рядом с заброшенным строением, заросшим бурьяном вплоть до выкрашенных в синий цвет ставен (может, тут когда-то была городская застава?), у подножия поросшего лесом скалистого холма дорога резко сворачивает влево и дальше бежит, петляя, в гуще колючего кустарника, карликовых дубов и черных акаций. Отсюда начинается нелегкий подъем на вершину. Последние метры приходится преодолевать пешком, ведя велосипед за руль. Наконец высоко над головой, в просветах между ветвей, над макушками деревьев показываются мощные стены крепости-аббатства, увенчанные огромным донжоном с кружевным зубчатым верхом. Это Монмажур.

Когда эти стены вырастают за последним поворотом дороги, первое ощущение — изумление и страх. Точнее, особая разновидность страха, который охватывает нас, когда мы внезапно, без подготовки, сталкиваемся с чем-то невероятным, когда, пораженные, затаив дыхание, тщетно ищем хоть какую-нибудь аналогию, когда вдруг узнаём о существовании других духовных миров, куда у нас нет доступа, ибо они начинаются там, где исчерпываются возможности познания.

Ибо вся эта фантасмагорическая архитектура (речь идет о романской архитектуре и ранней готике), по словам Ортега-и-Гассета, «вооруженная фантазией западня, предназначенная для поимки страшного чудовища, каковым является бесконечность».

Что тут можно сделать? Только смиренно признать, что любые трезвые, рассудочные попытки понять, какое мистическое воодушевление или безумие позволяло возводить до небес такие строения, по-детски наивны.

Что же остается, если не считать недоверия? Только потрясение и восторг…

Мчащиеся по небу тучи увлекают за собой огромный неф из сна и камня, который будто вплывает в сказочные ландшафты «Великолепного часословова герцога Беррийского»[30] — плод поэтической фантазии, облеченная в слова извечная тоска по недостижимой гармонии и божественному покою, — в волшебное пространство, где обитают Красавицы и Чудовища, ручные единороги, хищники с красивыми глазами и змеи небесного цвета; где, кажется, должна сбыться несбыточная мечта о чуде, о чем возвещает трижды отраженным эхом голос рога странствующего рыцаря; где можно увидеть инкрустированные синей эмалью стройные башни и зубцы крепостных стен, под которыми святой Георгий в серебристых доспехах сражается не на жизнь, а на смерть с перепончатокрылым змеем (а может, с самим собой?), а Прекрасная Дама из окна башни простирает белоснежные персты к трубадуру, который, аккомпанируя себе на фиделе[31], услаждает ее слух изысканной мелодией canso[32].

Такие монастыри можно увидеть в сказочных пейзажах кисти провансальских и тосканских художников либо во сне: по выгоревшим склонам холмов причудливо петляют дороги, кроны растущих купами пиний похожи на раскрытые зонты, а вдалеке сверкает зеркальная гладь моря, по которой скользят высокие галеры с туго надутыми парусами.

Начинающаяся глубоко во тьме веков история Монмажура представляет собой смесь фактов и легенд. Сегодня невозможно отделить реальность от сказки, правду от вымысла — как невозможно, глядя на это необыкновенное сооружение, каменное творение человеческих рук, забыть, что, одновременно символическое и метафизическое, оно возникло как не лишенная гордыни безумная попытка внести в обычную жизнь хотя бы малую толику вечности.

История аббатства напоминает яркую ткань с полустершимся узором; в подлинные сюжеты то и дело вплетаются цветные нити домыслов и выдумок. Это плод воображения, то есть равноправная часть истории; приближаться к нему следует осторожно, на цыпочках, поскольку бесчувственная, холодная любознательность уплощает правду и отпугивает тайну.

Известно, что монастырь был основан в 948 году прибывшими с Леринских островов монахами ордена святого Бенедикта. Но известно также, что задолго до ухода древних богов и окончательной победы христианства это было место отправления гораздо более древнего культа, о чем свидетельствуют постоянные новые находки: высеченные в скале кельтские крипты, декоративные элементы римской архитектуры, наконец, раннехристианская подземная церковь, которую местная легенда связывает с пастырским служением первых епископов Арля — святого Трофима и святого Цезария. В этой же легенде говорится, что в рассеянных вокруг церкви скальных могильниках похоронены франконские[33] рыцари, пэры Карла Великого, павшие в битве с сарацинами в Ронсевальском ущелье.

Когда впервые видишь мощные стены аббатства, напрашивается вопрос: почему здесь? Такие строения ведь не появлялись в случайных местах. Чем же определялся выбор? Что было решающим: традиция более ранних культов, память о необычных (либо сверхъестественных) явлениях, чудесах, откровениях — или с трудом поддающийся объяснению, своеобразный genius loci, повелевший именно тут, а не где-либо еще увидеть окруженное ореолом тайны «избранное место»?

А может, мотивы выбора были чисто практическими? Соблюдались просто-напросто требования безопасности: удобное для обороны расположение (на вершине горы или на крутом склоне), доступность снабжения продовольствием и водой, близкое соседство военного гарнизона, легкость коммуникации? Принимались в расчет расстояние до каменоломен, условия транспортировки, наличие местной рабочей силы, возможность привлечь достаточно много камнетесов и каменщиков, кузнецов и плотников, объединенных в свободные цеховые корпорации?

Строительство собора, аббатства или замка всегда было сложной логистической задачей со множеством параметров, осуществление замысла растягивалось во времени — порой на несколько поколений…

Когда смотришь на Монмажур, кажется, тут все ясно: непрерывность традиций; превосходное местоположение — вершина скалистой горы, доминирующая над просторной долиной Роны; близость города; удобные пути сообщения; наконец, находящиеся чуть ли не в двух шагах каменоломни в Фонвьей, откуда еще на пороге нашей эры, при Юлии Цезаре и Августе, добывали материал для строительства в Арле арены, амфитеатра, ипподрома и прочих монументальных сооружений.

Вместе с тем можно предположить, что этот вполне рациональный мудрый выбор был сделан с учетом еще одного серьезного обстоятельства: рядом проходила Via Aurelia[34] — одна из главных дорог Римской империи, некогда соединявшая Рим с Арлем, а позже, уже как Via Domitia[35], — с римскими провинциями в Испании. Правда, ко времени строительства монастыря дорога утратила свое первоначальное стратегическое значение, однако по-прежнему оставалась важным путем сообщения. Последний, провансальский, участок этой дороги, построенный в 6 году до н. э., назывался Via Julia Augusta. (Благодаря этой дороге Юлий Цезарь с эскортом могли верхом преодолеть расстояние от Рима до Арля за восемь дней, а выступив с целой армией из Porta Aurelia — сейчас Porta San Pancrazio, — форсированным маршем добраться до Испании меньше чем за четыре недели.)

Сегодня фрагменты дороги, проглядывающие из-под варварского асфальта, еще можно увидеть между Арлем и аббатством Сен-Жиль-дю-Гар, а также в Мори, Ле Параду и окрестностях Сен-Габриэля неподалеку от Тараскона. Именно там, близ бывшего римского Ernaginum (как некогда назывался Сен-Габриэль), сходились, образуя большой коммуникационный узел, три важнейшие дороги: Via Aurelia, Via Domitia и Via Agrippa[36].

Via Aurelia, которая в более поздние века стала южной ветвью паломнического маршрута в Сантьяго-де-Компостела к святому Иакову, сейчас носит название Voie d’Arles, или Via Tolosana, или Via Arelatensis.

He раз на этой дороге, бегущей через заросшие жесткой травой и кермеком подмокшие пустоши, где там и сям на горизонте маячит одинокое стадо, я встречал паломников, направляющихся в Компостелу к могиле святого Иакова. Они шагали в одиночку, иногда по двое или по трое, реже более многочисленными группами, с большими рюкзаками; иногда кто-то тащил двухколесную тележку, кто-то вел за узду навьюченного багажом ослика. Я узнавал их по непременным принадлежностям пилигрима: суковатый посох (bourdon), странническая сума (besace), притороченный к поясу калебас (calebasse), шляпа, украшенная ракушками, — а также по утомленному, словно бы отсутствующему взгляду. Иногда они шли издалека, чаще всего с севера или с востока: из Англии, Швеции, Германии, Италии, Польши. Разными путями, на разных видах транспорта добирались до Парижа, Безеле, Пюи-ан-Веле либо до Арля, откуда, согласно старинной, датирующейся XI веком традиции, начинали пешее паломничество по одной из четырех ведущих на запад и юг дорог. Via Arelatensis вела в Пуэнте-ла-Рейну на территории бывшего Наваррского королевства и оттуда в Сантьяго через Camino francés[37], через несколько испанских провинций: La Rioja, Burgos, Palencia, Castilla у León, Lugo и La Coruňa[38].

Збигнев Херберт[39], черпая вдохновение у Кавафиса, писал:

Если собрался в путь пускай путь твой окажется долгим

будет странствием будто бесцельным блужданьем вслепую

чтобы не только глазами но и на ощупь

испробовать жесткость земли

чтобы всей кожей соприкоснуться с миром.

«Путь» (из сборника «Элегия на уход»)

Какая сила гнала пилигримов по бездорожью? Что заставляло «тягаться с миром»[40], собой и собственной слабостью? Паломничество — это все равно что путь к святой горе Хорив[41]. Чем оно было для них? Актом веры, трансцендентным переживанием встречи с Богом? Приключением? Поиском невозможного, заколдованной страны в Зазеркалье?

А может быть, как писал в 1687 году Мацуо Басё[42] в «Путевых дневниках», дорога — цель сама по себе, а цель странствия — само странствие?

Случалось, когда у меня спрашивали дорогу или далеко ли до города, я слезал с велосипеда, провожал путников до ближайшего поворота или присаживался с ними на обочине, чтобы отдохнуть и поговорить. Пока мы беседовали в тени придорожной яблони или вечером возле догорающего костра, время останавливалось, замирало, будто попавшись в ловушку пространственно-временного континуума. Вокруг простирался тот же самый, давно знакомый мне пейзаж, одуряюще пахли травы, между полями подсолнечников вилась та же самая проселочная дорога, мне же чудилось, будто я забрел в чужой сон. А ведь, казалось бы, период мистического воодушевления, ярких озарений, единоборства с Богом на пустых дорогах уже позади. И пускай эмпирия самоуверенно и упорно убеждает тебя, что поверх небесного купола, утыканного гвоздиками звезд, над орбитами планет уже нет эмпиреев — обители ангелов и демонов; сколько нас ни убеждай, никогда не удастся полностью загасить тлеющую в каждом потребность в чуде, подавить желание необычным образом разнообразить наше бессмысленное и до боли банальное существование, сделать достоверным недостоверное, нарушить заведенный порядок, внеся в него чуточку безумия. Такие мечты не уничтожить и не развеять; все добрые и злые духи, порожденные нашими страхами и фантазией, как мы ни стараемся ими пренебречь, забыть о них, живут в наших снах, предчувствиях, видениях, надеждах, сопутствуют нам в вечном поиске недосягаемого «где-то». Их голосов не заглушить. Наверняка любому из нас по меньшей мере раз в жизни хотелось — пускай во сне — взобраться на лестницу, которая, хоть и стоит на земле, верхушкой касается неба…

Мы расставались в сгущающихся сумерках; я возвращался домой, ведя за руль велосипед, ошеломленный, зачарованный, сам не зная, в каком измерении обнаружу себя, когда вернусь. С недалеких пойм Камарга поднимался туман, и крыши и башенки Арля выплывали из белесой мглы, будто флюгеры на мачтах.

Традиция паломничества к святым местам на Юге столь же стара, как стены самых старых романских монастырей, столь же прочно вросла в здешнюю землю, как самые старые оливковые деревья в Сент-Мари-де-ла-Мер. На этих путях формировалось сознание духовной общности людей разных рас и культур, разных языков и обычаев, здесь столетия назад родилось представление о европейском универсализме, опирающемся на общие истины и ценности, начиналось культурное и цивилизационное объединение Европы.

Общим, понятным для всех языком была латынь, и хотя не на классической латыни велись беседы на биваках, однако, когда гасили костры и паломники укладывались спать, когда сгущался мрак и первобытный страх сжимал горло, на этом языке отгоняли демонов и призраков, толпящихся на пороге тьмы, на этом языке просили приюта возле монастырской калитки, возносили молитвы и каялись в грехах.

Самый старый путеводитель для паломников, отправляющихся к могиле святого Иакова в Компостеле, известный как «Путеводитель для пилигримов» (Guide des pèlerins), или V книга кодекса Каликста (Liber Sancti Iacobi), — сейчас он хранится в архиве собора, — появился около 1130 года. Написан он был на латыни, предполагемый автор — Аймери (Эмерик) Пико, монах из Партене-ле-Вье в провинции Пуату. Там есть описание четырех ведущих к святыне дорог (via Turonensis, via Lemovicensis, via Podiensis, via Tolosana) и местностей, по которым проходят паломники, упомянуты названия городов, городков и деревень, указано, где находятся важнейшие церкви и монастыри, перечислены места обязательного поклонения священным реликвиям и названы грехи, которые могут быть отпущены, а также имеется множество практических советов и указаний: как заручиться расположением благочестивых людей, как уберечься от нападения разбойников, где искать приют в случае внезапной болезни, как по дороге отыскивать источники хорошей воды и как отличать ее от плохой. Некоторые фрагменты «Путеводителя» как по духу, так и по красочности языка напоминают тексты из «Рукописи, найденной в Сарагосе» Яна Потоцкого. Приведу один такой отрывок из «Путеводителя».

En un lieu dit Lorca, vers l’est, coule un fleuve appele le ruisseau sale; là, garde-toi bien d’en approcher ta bouche ou d’y abreuver ton cheval, car ce fleuve dome la mort. Sur ses bords, tandis que nous allions à Saint-Jacques, nous trouvâmes deux Navarrais assis, aiguisant leurs couteaux: ils ont l’habitude d’enlever la peau des montures des pèlerins qui boivent cette eau et en meurent. A notre question ils répondirent de façcon mensongère, disant que cette eau était bonne et potable; nous en donnâmes done à boire à nos chevaux et aussitôt deux d’entre eux moururent, que ces gens écorchèrent sur-le-champ.

В местности под названием Лорка течет к востоку ручей, именуемый Соленым. Остерегайся приближать к нему уста свои или поить своего коня, ибо ручей этот несет погибель. На пути к святому Иакову мы повстречали двух наваррцев, сидевших на его берегу и точивших ножи; у них есть обычай сдирать шкуру с лошадей пилигримов, которые сдохли, напившись этой воды. На наш вопрос они дали лживый ответ: дескать, вода хорошая и пригодна для питья; мы напоили наших лошадей, и тотчас две из них сдохли, а люди эти, не сходя с места, их освежевали.

Много обязательных для паломников наставлений и запретов, а также полезную информацию можно найти в книгах религиозных сообществ, братств, ремесленных цехов и масонских лож.

Очень часто цеховые братства организовывали для своих членов, в особенности молодых, паломничества по святым местам, больше того, обязывали в них участвовать: нередко этот этап духовного совершенствования считался необходимым условием для перехода на более высокую ступень профессиональной иерархии.

Известно, что для паломников устанавливались четко сформулированные, жесткие, едва ли не монастырские правила. Дневные переходы были отмерены с точностью до мили; приюты загодя определены; время на сон, молитвы, трапезы строго регламентировано — как и способы отмечания в пути церковных праздников, и соблюдение постов; существовал перечень обязательных религиозных обрядов. Все указания скрупулезно исполнялись, особенно в период позднего Средневековья; постепенно правила становились менее строгими, а сейчас и вовсе забыты.

Однако внимательный исследователь найдет в рассеянных по миру текстах записи, где упомянуты так и не получившие объяснения, окутанные непроницаемой тайной практики и обряды инициации, существование которых подтверждают многочисленные устные и письменные источники, а также материальные следы. Можно предположить, что путешествие на Запад, которое во многих европейских культурах было символом странствия по жизни вплоть до врат смерти и последнего откровения, кроме религиозного, носило еще и мистический характер. Паломники, называвшие себя Jaquets, или Les fils du Mâitre Jacques (сыновья Учителя Иакбва), в пути подвергали себя (или их подвергали) испытанию голодом, страданиями, одиночеством и — поднимаясь на очередные, все более высокие ступени духовного посвящения — посредством обряда инициации получали доступ к знаниям о природе мира и предназначении человека, достигая слияния с Источником, с Великим Единым, то есть состояния, в котором начинается процесс внутреннего Преображения и Возрождения. Они глубоко верили, что такое состояние дарует энергию, очищающую ум, эмоции, намерения, желания, склонности — всю физическую и духовную сущность человека.

Вокруг всего этого рождается множество теорий и мифов, создается множество ярких легенд, обрамляющих ореолом тайны практики и обычаи, непонятные сегодня, но не вызывавшие никаких вопросов в эпоху великих религиозных паломничеств.

Существует, например, немало более или менее достоверных работ, посвященных секретным кодами, которыми пользовались пилигримы: до сих пор длится спор о функции знаков и символов, оставленных на стенах хосписов[43] (странноприимных домов), в монастырских виридариях[44] и прочих приютах. Но не только там. Знаки и символы выбивали на придорожных камнях, каменных мостиках, римских дорожных столбах (bornes) и труднодоступных стенах каменоломен. Вдоль дорог, ведущих на запад, в сторону моря, обнаружена большая, хотя очень разнородная группа маринистских символов. Особо важное значение имеют три из них: ракушка, отпечаток гусиной лапы и символ галеры. Уже в легендарные эпохи, у кельтов и их предшественников, отпечаток гусиной лапы был священным знаком религиозных братств. Очень похожий на трезубец Посейдона, он в различных вариантах присутствует вдоль всей via Tolosana. В дельте Родана, в поймах Камарга трезубец, Le trident des Gardians[45], — символ самого старого на этих землях Братства пастухов Святого Георгия и одновременно повседневное орудие труда, использующееся при разведении и охране боевых быков. Трезубцем также заканчиваются перекладины креста на официальной эмблеме Братства — La Croix de Camarge[46].

Провансальский крест с перекладинами, заканчивающимися трезубцем, у дороги из Фурка в Бокер.

Два сложенных вместе отпечатка гусиной лапы часто приобретают форму шестиконечной звезды — гексаграммы, называемой также печатью Соломона, одного из самых древних и наиболее загадочных символов.

Не случайно во многих письменных и устных источниках via Tolosana, ведущую на запад к могиле святого Иакова в Компостеле, называют еще и Звездной дорогой (Le Chemin des Etoiles), Путем гуся (Le Chemin de I’Oie) или Путем раковины (Le Chemin de la Coquille).

Среди многочисленных знаков, которыми усеян путь паломников, часто встречается более или менее узнаваемый мотив лабиринта (греч. Λαβυρινθος). А что такое лабиринт, если не символ блуждания во мраке? Отыскать правильный путь помогает свет веры — но также свет истинного знания, доступного лишь Просветленным. Дойти до скрытого центра по меандрам ложных путей иллюзий и заблуждений — это и значит совершить инициатическое путешествие.

Благополучный переход с периферии в центр через последовательные состояния смерти и возрождения, достижение цели путешествия, то есть состояния совершенства, доступно лишь тем, кто успешно выдержал инициатические испытания и достоин вступить на этот путь. Истинное знание получаешь благодаря духовным упражнениям и испытаниям. Лабиринт — символ инициации, и, как можно предположить, его размещали именно в местах инициатических обрядов, тайно отправляемых на очередных этапах паломничества.

Кинестетический лабиринт у входа в собор в Лукке (Италия).

В поисках наиболее вероятного объяснения, откуда взялись маринистские символы и знаки, стоит обратить внимание, что среди большинства кельтских племен, заселявших некогда территории, по которым проходили важные пути с востока на запад — к морю, бытовала легенда о неизвестных мореходах, которые, убегая от страшного катаклизма, быть может, потопа, высаживались на высоких прибрежных скалах Испании или клифах Бретани. Кто же они были? Многое указывает на то, что кельты, как и народы Древнего Египта, Индии и Греции, присвоили себе миф о гибели Атлантиды, о чудесном спасении горстки уцелевших в кораблекрушении, которые передали им свои знания, традиции, верования и обычаи. Эти верования и традиции, подвергшись христианизации, сохранились, однако не полностью, не в той мере, чтобы можно было распознать их изначальное происхождение. Сохранились в каком-то уголке генетической памяти, а поскольку стереть эту память невозможно, остались следы: постоянные попытки вернуться на запад, неизбывная тоска по морским просторам, по дому и утраченной родине предков.

Как иначе объяснить укоренившийся обычай завершать паломничество к могиле святого Иакова в месте, находящемся в трех днях пути от Сантьяго, на берегу Атлантического океана, на скалистом мысу, который носит название Финистерре (finis terrae — край земли) и считается самой западной точкой континентальной Европы? В античные времена и в Средневековье Финистерре считали истинным краем света, за которым простирается уже только страшное непреодолимое море, полное чудовищ и тайн. Прибыв туда, паломники по традиции сжигали дорожную одежду и — словно бы символически повторяя обряд крещения — совершали омовение в водах океана, оставляя позади прежнюю жизнь в надежде начать новую.

Nous qui sommes еn се siècle des voyageurs et des étrangers, nous devons nous rappeler continuellement que nous ne sommes pas encore arrives chez nous.

Мы, странники и чужаки в нынешнем веке, должны непрестанно напоминать себе, что еще не пришли к себе самим, — сказал в 503 году святой Цезарий, епископ Арелатский.

Из Арля море ушло несколько веков назад. Однако осталась магия места и осталась память. И следы — знаки активного присутствия — тех, кто отправлялся отсюда в долгое странствие, забыв, кем был, бросив все: имущество, титулы, имена, расставаясь с прежним образом жизни на месяцы или годы, а порой навсегда.

Южный путь паломников — via Arelatensis, или via Tolosana — начинался сразу же за воротами аббатства Монмажур. Исторически подтверждено, что первое групповое паломничество к святому Иакову в Компостелу, названное Pardon de Montmajour[47], началось 3 мая 1019 года, сразу же после освящения крипты в первой церкви аббатства архиепископом Арля Понсом де Мариньяном. Обычай этот и название Pardon de Montmajour сохранились по сей день: 3 мая от стен аббатства отправляются в путь те, кто хотят укреплять свою веру преодолением повседневных слабостей.

Однако сейчас под романскими аркадами монастыря уже не звучит торжественное пение. Никто не благословляет уходящих пилигримов. Сегодня можно только вообразить, как проходила подготовка к великому паломничеству. Многого мы не знаем. Например, не знаем, были ли среди паломников женщины. Наверняка отсутствовали осужденные епископскими судами — если только паломничество не вменялось им как условие покаяния и отпущения грехов. Прежде чем надеть специальное облачение, пилигримы должны были исповедаться за всю свою жизнь, причаститься и получить благословение. Ночь перед тем, как отправиться в путь, они проводили на галереях виридария — спали, подложив под голову странническую суму, либо просто лежали на сухих тростниковых или соломенных подстилках, молясь или погрузившись в размышления. Кто-то из тех, кому не удавалось заснуть, кончиком ножа выцарапывал на стене знаки: корабли, звезды, инициалы, иногда благочестивые инвокации, а то и непристойные рисунки. И все равно в дорогу отправлялись с неуверенностью и опаской: «…Пуститься по ней в путь — все равно что отплыть в море»[48].

C’atressi.m ten en balansa com nau en l’onda…

«Душа моя трепещет, как судно на волнах…» — пел великий трубадур Бернарт де Вентадорн (Canso, около 1150).

Зимой 1993 года Альбер Ийюз из Департамента подводной археологии в Марселе совершил необычайное открытие. С помощью современной, очень точной лазерной техники он обнаружил на западной стене внутренней монастырской галереи, среди множества разных знаков и символов, около двух десятков граффити[49], тщательно процарапанных острым резцом в камне. На всех были изображены лодки и галеры — парусно-гребные корабли прибрежного судоходства, известные на Средиземном море с античных времен и использовавшиеся вплоть до XVI века; подобные изображения есть на греческих кратерах[50] и вазах V века до н. э. В аббатстве их, вероятно, процарапывали кончиком ножа. Почему, зачем? Что они означали? Была ли это благодарственная жертва покровительнице мореходов Stella Maris?[51] Или знак пилигримов, отправляющихся в Святую землю, магическое заклятие, охраняющее от гибели в морских волнах? А может быть, просто символ неутоленной тоски по Великому Морскому Приключению? Тщательные лабораторные исследования показали, что появились эти изображения на рубеже XI и XII веков. Осведомленность об устройстве галер и лодок подсказывает, что создателями граффити были, по всей вероятности, моряки или кораблестроители. Но ведь построенные Юлием Цезарем судоверфи в расположенном неподалеку Тренкетае уже девять столетий бездействовали, а море отступило на десятки километров к югу! Что ж, еще одна тайна вдобавок к прочим.

Граффити просуществовали около десяти веков — незамеченные, обросшие оранжевым мхом и кристалликами минеральных солей. Подобные, гораздо более старые (III век) изображения были найдены на стенах римского города Гланум около Сен-Реми-ан-Прованс.

Монмажур, галера под номером 6.

Приводится в движение латинским парусом и веслами. Использовалась в западных водах Средиземного моря (Италия, Франция, Испания) с античных времен до XVI века. Была известна также на Балтийском море до начала XIX века

Монмажур, галера под номером 10.

Парусное оснащение и весла — аналогичные. Использовалась также в прибрежном судоходстве для буксирования грузовых плотов или древесины

Монмажур, галера под номером 2.

Весла, вероятно, сложены. Оснащена так называемой échelle d’echouage, спасательной лестницей, известной по рисункам на греческой керамике V века до н. э.

Монмажур, судно под номером 21.

Силуэт и угловой руль, empenta, указывают, что судно использовалось в прибрежном парусном судоходстве. На подобных судах плавали по Роне вплоть до XVII века

Со стен Монмажура, с самого края крутого, обросшего плющом обрыва, открывается вид на зеленую долину Роны. Слева в голубоватой дымке маячат белые, как мел, скалы — форпост Малых Альп — с пятнами колючего кустарника и карликовых дубов. Пейзаж просматривается до самого горизонта: дороги, кипарисы — языки черного пламени, скалы, остатки римского акведука, прямоугольники рисовых полей, будто обращенные к небу зеркальца воды, в которых отражаются облака. Вдалеке, справа, словно на раскрашенной акварелью гравюре, излучина большой реки, речные суда, красноватая черепица крыш и башни Арля: четырехугольная, под каменной крышей, башня собора Святого Трофима; часовая башня мэрии; церковь Святого Цезария; на скалистом пьедестале церковь Нотр-Дам-де-ла-Мажор — храм Братства пастухов. Панорама города сверху смотрится как из гондолы воздушного шара.

В западной части неба горизонт уже окрашен красным. Воздух застывает, умолкают цикады, от нагретой земли исходит запах чабреца и мяты, в кронах деревьев лениво чирикают укладывающиеся спать птицы. Пора возвращаться. Когда поднимается вечерний ветер, путь из Монмажура в Арль на велосипеде занимает больше часа. От налетающего справа вихря покрывается рябью вода на рисовых полях, взлетают в воздух тучи листьев и травы, перехватывает дыхание. Значительную часть пути приходится преодолевать пешком, борясь с резкими порывами ветра. Защитят от него только первые дома предместья. Теперь можно снова сесть на велосипед. И вот опять горбатый мостик над каналом, потом длинная некрасивая улица и, наконец, виадук, прогалина в том месте, где стоял Желтый дом, и извилистые городские улочки. Холодный ветер набирает силу, развлекается, крутя пируэты на пустых площадях, пляшет, срывает с крыш черепицу, преследует запоздалых прохожих, гремит вывесками магазинов. Арль отплывает в ночь, закутывается в звездный плащ, готовится погрузиться в сон. Где-то далеко среди туч, словно предостережение Икару, мигает одинокая звезда — это Монмажур.

Еще одна встреча с прошлым и духами этой земли. Когда вступаешь в меловой круг и произносишь заклятие, духи обретают способность призывать живых. Ведь минувшее время рядом, нужно только согреть его своим дыханием и прикоснуться к нему — как будто, протянув в темноту руку, дотронуться до другой руки. Тогда время, словно волшебный фонарь, освещает полное тайн и чудес пространство, и в нем начинает кружить записанная в генетической памяти камня, дерева, листа, капли воды, насекомого энергия, пробужденная к жизни самыми могущественными из человеческих заклятий — памятью и словом.

Мертвый язык шуадит

Слова, которые светятся внутренним светом.

Слова, которые наделяют вещи именами.

Слова, которые блестят, как рыбья чешуя.

Слова, которые исполняют обет молчания.

Слова, слова, слова…

Они — свидетели и судьи; мы живем среди них, бок о бок с ними, видим, как они рождаются, живут, умирают.

Одни, даже если их время прошло, сопротивляются, борются за существование, другие уходят тихо, незаметно. Сколько слов мы проводили навсегда, сколько погребли на погостах памяти.

Они лежат там

будто черные мошки, застывшие в гладкой янтарной лаве, и никакому взгляду их не поймать.

Чеслав Милош. «Песни Адриана Зелинского»

(из сборника «Избавление»)

«Любое слово с любой страницы любой книги — и вот уже существует мир, — писал французский поэт Эдмон Жабес. — Но это волшебное, наделенное такой мощью слово не прочнее пылинки на ветру».

И далее: «Молчание опережает нас, оно знает, что мы его догоним».

Слова нельзя воскресить, их можно только оплакивать. Правда, на месте одного слова рождается другое, и это загадка и чудо. А смерть языка — подлинная трагедия, ибо вместе с ним в бездну небытия навечно уходит часть нашей индивидуальности, нашей истории, нас самих. Оплакивая эту смерть, мы оплакиваем свою бренность.

В ночь с 3 на 4 ноября 1977 года в Экс-ан-Провансе скончался Арман Люнель, писатель, философ, близкий друг и автор либретто опер композитора Дариуса Мийо; на нем оборвался старинный род некогда осевших в Провансе евреев, с незапамятных времен пользовавшихся языком шуадит, [52]. На этой земле жили многие поколения его предков; среди них — Жакоб де Люнель (XVIII век), поэт и раввин, автор чрезвычайно популярной поэмы о царице Эсфири («Провансальская трагедия царицы Эсфири»), и дед Армана, философ и эрудит, близкий друг Фредерика Мистраля. Арман Люнель был последним носителем древнего языка, знавшим шуадит в совершенстве, свободно на нем разговаривавшим. С его кончиной умер язык, на котором веками говорили везде, куда дотягивался lenga d’òc[53], который звучал в больших городах — таких как Марсель, Нарбонна, Арль, Ним, Тулуза, — и в кулуарах папского дворца в Авиньоне, на котором писали долговые расписки и поэтические строфы, составляли договоры и соглашения, вели каббалистические диспуты и дипломатические переговоры. Нет ничего печальнее, чем смерть языка. И хотя сегодня еще живы те немногие, кто способен прочитать написанное на шуадите, произнести слова, даже построить из них отдельные фразы, но этих людей вскоре не станет, а тогда и язык будет окончательно предан забвению, умрет навеки; никто уже не сумеет воспроизвести его звучание (как это произошло с латынью и древнегреческим).

Когда этот язык появился? Как развивался? Кто на нем говорил? Вопросов множество — и не меньше неубедительных ответов.

Рождался шуадит, вероятно, в первые столетия нашей эры, после завоевания Галлии римлянами, в быстро растущих римских городах Narbo Martius (Нарбонна), Arelate (Арль), Nemausus (Ним), Beterrea (Безьер), Toloza (Тулуза), куда следом за ветеранами легионов и колонами из Лация[54] пришли и укоренились евреи, создались еврейские общины. Развивался из народной устной латыни, смешанной с древнееврейским языком и местными диалектами, параллельно с lenga d’òc, впитывая музыку, колорит и свет этой земли, обогащаясь за счет базарной лексики, солдатской брани и любовного шепота, оттачивая слова для изысканной лирики и философских диспутов. На этом языке творили поэт Авраам Бедерси из Безьера и трубадур Исаак Горни, библейский экзегет, грамматик и философ Иосиф Каспи (1279–1340) и поэт, математик и философ Леви бен Гершон (1288–1344), врач и поэт Израиль Каслари (Крескас Каслари), автор поэмы, рассказывающей историю библейской Эсфири («Roman d’Ester», 1327).

Много для обогащения и развития языка сделал Калонимус бен Калонимус (1286 — после 1328), писатель и переводчик. Он родился в богатой и образованной сефардской семье в Арле, здесь провел детство и юность, бегал с ровесниками по крутым улочкам, испытал первую любовь, создавал свои первые произведения. Репрессивные распоряжения городских властей заставили его, уже в зрелом возрасте, перебраться в Каталонию, где он написал свое знаменитое сочинение «Пробный камень». О положении и известности Калонимуса лучше всего свидетельствует то, что Роберт Анжуйский, король Неаполя и граф Прованса, лично пригласил его к своему двору в Италии.

До конца XV века шуадит был языком не гетто, а многочисленного высокообразованного сообщества, которое, вкупе с другими сообществами, принимало живое участие в создании окситанской культуры.

Первые документы на этом языке относятся к началу XI века (1009 год), то есть они возникали одновременно с первыми текстами на языке ок, однако, за небольшими исключениями, с использованием древнееврейского алфавита.

О том, как складывалась жизнь еврейских общин в Провансе, написано много. Но ярче фактов легенды. В самых старых рассказывается о беженцах из Иудеи, ищущих убежище после разгрома первого восстания зелотов. В самой красивой — о трех святых Мариях: Марии Магдалине, Марии Саломее, матери апостолов Иоанна и Иакова, и Марии Иаковлевой, матери Иакова Алфеева.

После мученической смерти святого Стефана (около 33–36 гг. н. э.) и казни апостола Иакова по приказу Ирода в Иерусалиме поднялась мощная волна преследования адептов новой веры. В 42 году были схвачены Мария из Вифании, то есть Мария Магдалина, ее сестра Марфа и воскресший брат Лазарь. Их участь разделили Мария Иаковлева, Мария Саломея, Максимин, слепой Сидоний и Иосиф Аримафейский. В порту Йоппа (Яффа) всех их со связанными руками посадили в лодку без руля и ветрил и отправили в море на верную гибель. Восемь дней носило по волнам лишенную снаряжения скорлупку. Однако Провидение оберегало безвинных. В конце восьмого дня лодка достигла побережья Камарга в дельте Родана и благополучно пристала к месту, называвшемуся Oppidum Priscum Ra[55], — будущему поселению Сент-Мари-де-Рати (или Нотр-Дам-де-Рати), которое впоследствии получило название Lei Santei Marias de la Mar[56]; теперь это город Сент-Мари-де-ла-Мер.

В известных вариантах легенды присутствует еще и святая Сара, служанка святых Марий. По одной из версий она сопутствовала им в странствиях по морю, по другой — была цыганкой, жила в таборе в Камарге и присоединилась к Мариям после их счастливого спасения.

Уже в раннем Средневековье Сара была избрана святой покровительницей цыган (Sarah-la-Kali, Черная Сара). Каждый год 24 мая в маленький провансальский городок Сент-Мари-де-ла-Мер съезжаются цыганские таборы с юга Франции и из Испании, прибывают альпийские мануш, синти из Германии и Италии, рома из Восточной Европы. В канун праздника на берегу моря возле цыганских фургонов всю ночь горят костры, не умолкают гитарные переборы. Ранним утром, неся на плечах фигуру святой Сары, участники торжественной процессии под аккомпанемент музыки, молитв и пения направляются к морю и заносят смуглолицую святую далеко в воду.

По-разному сложились в дальнейшем судьбы спасенных. Мария Магдалина отправляется в Сент-Бом, Лазарь становится первым епископом Марселя, Максимин и Сидоний поселяются в Экс-ан-Провансе, а Марфа идет пешком в Тараскон, где чудесным образом усмиряет державшее горожан в страхе чудовище — дракона Тараска. На побережье остаются Мария Саломея, Мария Иаковлева и Сара. Церковь, возведенная там, где они похоронены, — место культа Девы Марии, а также обязательный этап паломничества к святому Иакову из Компостелы (nota bene сыну Марии Саломеи).

На каком языке говорили святые Марии изо дня в день? На арамейском, древнееврейском, а может быть, на местном диалекте? На каком языке общались с соседками в Камарге, стирая белье в реке? На каком пели вечером у огня, расчесывая шерсть? Как подзывали домашних животных?

Сейчас из Арля в Сент-Мари-де-ла-Мер ведет узкая асфальтированная дорога, вьющаяся между зарослей тростника вдоль пойм, где в мелкой, нагретой солнцем воде бродят стаи розовых фламинго. В самом городке исторических достопримечательностей — если не считать необычной формы церковь XI века (напоминающую укрепленный феодальный замок), черную деревянную фигуру святой Сары и нескольких старых домов на тесных улочках — осталось мало. «Святые Марии с моря» сегодня — типичная station balnéaire, морская здравница, выросшая на песчаном берегу как осуществленная мечта о фешенебельном курорте для не слишком состоятельных французов. На каждом шагу крикливая неоновая реклама, дешевые бары, спортивные стрельбища, кафе со столиками, покрытыми разноцветным пластиком. Это здесь, после долгих поисков, Жак Тати нашел идеальную сценографию для своего фильма «Каникулы господина Юло» и снял лучшие, насыщенные мягкой иронией и чистейшей поэзией кадры.

А ведь в раннем Средневековье «Святые Марии» были многолюдным городком, где жизнь била ключом, где полно было ремесленных мастерских, трактиров, торжищ. Как и повсюду, тут говорили на окситанском языке, а проживавшие в городе в изрядном количестве евреи (на что указывают сохранившиеся свидетельства) в быту пользовались языком шуадит.

В 1208 году, под предлогом защиты веры от еретиков, в те края с севера хлынули орды франконских рыцарей с красными крестами на панцирях и плащах. Язык шуадит разделил печальную участь языка ок, а с ним и всей окситанской культуры. Ее последовательно выкорчевывали, истребляли огнем и железом, жгли на кострах инквизиции, яростно преследовали — вплоть до последних укрывищ в горных крепостях. Кованые сапожищи солдат Симона де Монфора[57] и шелковые сандалии папских легатов втоптали ее в кровавое месиво на месте безжалостно уничтожаемых городов: Альби, Мюре, Каркассона, Безьера, Минервы…

Через шесть лет после изгнания из Испании евреи, по указу короля Карла VIII от 1498 года, были изгнаны и с присоединенных к французскому королевству земель Юга. Шуадит умолк в Провансе — везде, за исключением папского анклава вокруг Авиньона под названием Конта-Венессен (сегодняшний департамент Воклюз), занимавшего тогда значительную территорию с богатыми городами Венаск, Карпантра, Оранж, Кавайон и другими.

Шуадит сохранился вместе с остатками еврейского населения, но ценой каких ограничений, каких унижений! Жил, замкнутый в гетто, которые назывались carrières, лишенный возможности участвовать — как некогда — в интеллектуальной жизни сообщества, постепенно становясь языком несносного меньшинства. Приказ о ношении членами еврейских общин головных уборов желтого цвета символически завершил эпоху сосуществования — эпоху культурного расцвета Прованса.

После смерти «доброго короля Рене[58]» в 1480 году и завершения присоединения земель Юга к домену короля Франции перемены коснулись всего региона lenga d'òc. Вначале были введены административные ограничения, а затем государственным указом от 1539 года (так называемый эдикт Вийерс-Коттере) на территории всего Прованса окончательно запретили пользоваться окситанским языком, а заодно и его еврейской разновидностью — шуадитом.

В 1666 году Жан-Батист Кольбер, всемогущий министр Людовика XIV, пишет:

Pour accoutumer les peuples à se plier au roi, à nos moeurs, et à nos coutumes, il n’y a rien qui puisse plus у contribuer que de faire en sorte que les enfants apprennent la langue française, afin qu’elle leurs devienne aussi familière que les leurs, pour pouvoir pratiquement si non abroger I’usage de celles-ci, au moins avoir la preférence dans l’opinion des habitants du pays.

Чтобы приучить подданных повиноваться королю, привить им наши обычаи и нравы, нет лучше способа, нежели заставить их детей обучаться французскому языку, дабы оный стал для них столь же привычным, сколь родной, а также ограничить пользование последним либо по меньшей мере добиться, чтобы местные жители перестали отдавать ему предпочтение.

Вопреки надеждам и ожиданиям, Великая французская революция не отменила позорных практик. Вот фрагмент проекта Декларации прав народов, в 1793 году представленного якобинским политиком аббатом Грегуаром французскому Конвенту:

L’unité de la République commande l’unité d’idiome et tous les Francais doivent s’honorer de connaître une longue (Nota: le français) qui désormais, sera par excellence celle des vertus du courage et de la liberté.

Il serait bien temps qu’on ne prêchât qu’en français, la langue de la raison. Nous ne voyons pas qu’il у ait le plus petit inconvénient à détruire notre patois, notre patois est trop lourd, trop grossier. L’anéantissement des patois importe a l’expansion des Lumières, à la connaissance épurée de la religion, à l’exécution facile des lois, au bonheur national et à la tranquillité politique.

Neanmoins la connaissance et I’usage exclusif de la langue française sont intimement liés au maintien de la liberté à la gloire de la République. La langue doit être une comme la République, d’ailleurs la plupart des patois ont une indigence de mots qui ne comporte que des traductions infidèles. Citoyens, qu’une saine émulation vous anime pour bannir de toutes les contrées de France ces jargons. Vous n’avez que des sentiments républicans: la langue de la liberté doit seule les exprimer: seule elle doit servir d’interprète dans les relations sociales.

Единство Республики требует единого языка, и все французы должны гордиться знанием своего (французского) языка, который отныне становится языком мужества и свободы.

Пришло время читать наставления только на французском языке — языке разума. Мы не видим ни малейших оснований для сохранения местных наречий — они слишком примитивны, слишком топорны. Уничтожение диалектов будет способствовать распространению Света Разума, очищению религиозного знания от ошибок, упростит исполнение законов, обеспечит благоденствие народа и политическое спокойствие.

Владение французским языком и исключительное его использование необходимы для сохранения свободы во славу Республики. Язык должен быть един, как едина Республика, тем паче что большинство местных наречий страдают словесной скудостью, что приводит к неточности перевода.

Граждане! Да поможет вам здоровое соперничество при изгнании этих говоров из всех уголков Франции. Всеми вами владеют республиканские чувства — выражать их надлежит единственно языком свободы: лишь ему должно служить посредником в общественных отношениях.

Так и случилось: Великая французская революция довершила дело, начатое в XIII веке крестоносцами под водительством Симона де Монфора. Пять веков преследований, административных запретов, презрительное отношение со стороны потомков франкофонских захватчиков привели к тому, что окситанский язык ушел в подполье. Изгнанный из публичных учреждений, школ, церквей, даже с площадей, он еще жил в отрезанных от мира анклавах: горных деревушках, монастырях, замкнутых сообществах маленьких городов, — пока не распался на местные диалекты, настолько различавшиеся, что даже жители соседних деревень не всегда понимали друг друга. Бывало, подпоясанному трехцветным шарфом мэру городка, проводящему церемонию бракосочетания именем Республики, требовалось присутствие двух переводчиков, чтобы жених и невеста могли понять слова клятвы супружеской верности!

Старейший литературный язык Запада, язык утонченной любовной лирики, великой гуманистической культуры, язык, который спас и перенес в новую эпоху выдающиеся произведения греческих и римских писателей и философов, умолк, казалось бы, навсегда.

Когда, слезая с велосипеда на ослепительно белой маленькой площади между церковью Святой Агаты и ратушей, я спросил у одного из прохожих, где дом Фредерика Мистраля, он долго не отвечал. И смотрел на меня с негодованием, словно я совершил бестактность.

— Veramen, noun sabès асо? (Вы правда не знаете?)

Фредерик Мистраль еще при жизни стал гордостью и легендой Прованса, живым памятником, окруженным всеобщим, прямо-таки благоговейным восхищением и уважением, а его дом в Майяне — чуть ли не национальным святилищем.

Славу великого поэта-романтика принесла ему опубликованная в 1859 году огромная, состоящая из восьми частей и двенадцати песен (6000 строк) эпическая поэма «Mirèio»[59], продолжающая традицию лирики провансальских бродячих трубадуров. Первые ее наброски рождались в 1849 году, во время учебы Мистраля в университете в Экс-ан-Провансе, когда ему едва исполнилось девятнадцать лет, а в Париже гасли последние искры февральской революции[60]. Поэма удостоилась восторженной оценки Ламартина, увидевшего в ней начало нового направления лирической поэзии; в Провансе «Мирей» восприняли как — прежде всего — блестящий патриотический политический манифест.

Обосновывая присуждение Фредерику Мистралю в 1904 году Нобелевской премии (которую он разделил с Хосе Эчегараем-и-Эйсагирре, испанским драматургом, математиком, инженером и политиком), Нобелевский комитет указал на «свежесть и оригинальность этой поэзии, правдиво передающей дух народа», тем самым подчеркнув, что как сам эпос «Мирей», так и все прочие поэтические произведения Мистраля написаны на провансальском языке — языке черни, презираемом элитой «местном диалекте».

Но можно ли относить его славу только на счет поэтического мастерства? Безусловно нет. Европейский романтизм дал миру множество поэтов — пылких патриотов, общественных и политических деятелей, активных участников исторических событий, поэтов-героев, поэтов-пророков. Таков был колорит эпохи; достаточно вспомнить яркие многогранные фигуры Иоганна Вольфганга фон Гёте, Альфонса де Ламартина, Виктора Гюго, Джорджа Байрона, Адама Мицкевича. Каждый по-своему откликался на остро ощутимый в ту пору идейный голод, внося в европейскую культуру ценности большие, нежели одна лишь красота поэтического слова.

Однако пылкий патриот Фредерик Мистраль несколько выделялся из этого ряда: не уступающий прочим силой таланта и воображения, он во имя патриотизма, во имя верности родному краю и его культуре без колебаний принес величайшую для осознающего уровень своего таланта поэта жертву — будучи двуязычным, отказался от универсального языка, каковым в ту эпоху был французский, в пользу языка, совершенно неизвестного в Европе и мире, давным-давно забытого — даже в собственном отечестве.

Одержимый идеей вернуть Провансу память о его великом прошлом и возродить язык своей родины, Мистраль взялся за дело, которое казалось просто безумием, безнадежной попыткой воплотить в жизнь романтические мечты. 21 мая 1854 года, в День святой Евстолии, Мистраль и шестеро его друзей — Жозеф Руманиль (Руманий), Теодор Обанель, Жан Брюне, Поль Жиера (Джиера), Ансельм Матьё и Альфонс Таван — основали литературное объединение «Фелибриж», Lou Félibrige, целью которого была «защита традиционных региональных культур и возрождение окситанского языка». Вот отрывок из его устава, написанного (естественно, в стихах) Теодором Обанелем:

Фелибриж создан для сохранения

романской речи и защиты ее свободы.

Его задача — неуклонно отстаивать достоинство

национального духа окситанской земли.

Его вино — красота, хлеб — добро, путь — правда;

для радости у него есть солнце, знание он черпает из любви,

уповает на Бога, наивысшую свою надежду.

Ненависть приберегает для того, что называется ненавистью, —

любит и борется за то, что называется любовь.

Две последние строки в оригинале звучат так:

Serva soun odi per ca qu’es odi,

Aima e recampa ca qu’es amour.

Рассказывают, что, когда молодые энтузиасты, собравшись в замке Фон-Сегюнь, ломали голову над названием своего объединения, они услышали, как проходившая под окнами старуха-нищенка напевала себе под нос рефрен известной на Юге народной литании:

Gran Apostres, gran Felibres!

Fe-libres — люди свободной веры! Мистраль и его друзья посчитали это добрым знаком и подсказкой судьбы.

Филологические и лексикографические труды Общества, и прежде всего составление его основателем большого провансальско-французского словаря Lou Tresor dóu Félibrige[61] (1878–1886), высекли искру, которая, словно по бикфордову шнуру, молниеносно пронеслась по спящей стране, по каким-то тайным трещинам и расселинам, пробуждая уснувшее эхо и память о былом величии. И случилось чудо. Мертвый, казалось бы, язык ожил! Вернулся, поначалу осторожно и робко, в литературные дискуссии и на страницы литературных журналов, потом, все смелее, — в граффити на стенах домов, на подмостки уличных театров, в речь политиков, наконец, на базары и на площадки народных гуляний и празднеств.

Фредерик Мистраль часто приезжал в Арль. Неизменно элегантный, в длинном сюртуке с бархатным воротником, в повязанном бантом шелковом галстуке и замшевых перчатках, он сам управлял парой белых камаргских лошадей, сидя, расправив плечи, на облучке английской брички. Из Майяна Мистраль ехал через Фонвьей мимо мощных стен аббатства Монмажур; сворачивая возле городской заставы, въезжал в город под недавно построенным железнодорожным виадуком прямо возле Желтого дома. Если приезжал на подольше, лошадей и бричку ставил в конюшню у городских стен со стороны Роны, а если на несколько часов — оставлял под присмотром конюха около городского парка. Наверняка на улице ему не раз попадался небрежно одетый рыжеволосый чудак с мольбертом за спиной, который громко разговаривал сам с собой и, размахивая руками, отгонял бегущих следом и передразнивающих его ребятишек.

Частенько Мистраль заглядывал в дом 29 по улице Республики, где находился созданный им Museon Arlaten[62], а на исходе дня, в лиловом сумеречном свете, когда воздух насыщен пряным запахом чабреца и пением цикад, медленно прогуливался по бульвару Лис; присаживался в тени платанов за столик, застланный клетчатой скатеркой, на террасе кафе Malarte или, чаще, Café de Nuit на площади Форума, чтобы поглядеть на прохожих и выпить рюмку «Сюза». Вряд ли он мог предположить, что именно в этом месте, в нескольких шагах от гостиницы Grand Hôtel Nord-Pinus с вмурованными в ее фасад остатками римской арки, 28 мая 1909 года будет открыт (еще при жизни!) бронзовый памятник в честь его восьмидесятилетия. Встав из-за столика, он неторопливо продолжал прогулку, держа под мышкой тросточку красного дерева с серебряным набалдашником, и — отвечая на приветствия прохожих — то и дело приподнимал жемчужно-серый haut-de-forme[63].

На прогулке Мистралю могла нередко встречаться Жанна Кальман, которая в последние спокойные годы до Первой мировой войны наверняка была очень хороша собой; он смотрел на нее, задумчиво поглаживая ухоженную бородку а-ля Наполеон III. Вероятно, взор поэта притягивали благородный профиль, пышная грудь и ритмично покачивающиеся бедра.

Была ли эта девушка похожа на Мирей, которая в последней сцене его эпической поэмы ищет убежища у Трех Марий, прибывших морем со Святой земли? На каком языке та просила у них приюта и помощи? Может быть, на шуадите? Ведь сам Мистраль, подыскивая для нее имя, выбрал вариант распространенного в Провансе древнееврейского имени Мария.

Jе suis persuadé que «Miréio», Mireille, est le nom même de Marie, dérivant de l’hébreu Myriam et provençalisé par les juifs de Provence, très anciens dans le pays.

Я убежден, — писал он, — что Мирейо, Мирей — это Мария, имя, происходящее от древнееврейского Мириам, введенного в окситанский язык евреями Прованса, жившими здесь с незапамятных времен.

Язык шуадит умер, но lenga d’òc жив. Язык ученых и трубадуров, Бернарта де Вентадорна и Раймбаута де Вакейраса, язык философов и художников возвращается в провансальское отечество, как вернулся кельтский язык в школы и учреждения Бретани, как вернулся древнееврейский язык на землю ветхозаветных пророков.

В прекрасном фильме Андрея Тарковского «Жертвоприношение» есть сцена, своей символикой отсылающая к библейской метафоре Ааронова жезла: сухое дерево, посаженное на берегу моря немым мальчиком, в последнем кадре зацветает (может быть, нам это кажется) в знак того, что жертва принята.

Семь веков несгибаемой веры и упорного желания выжить сотворили чудо. Язык ок возвращается туда, откуда его изгнали: на улицы, в школы, учреждения, в места публичных собраний и даже на церковные амвоны.

Совершенно новое значение приобретает сегодня текст Фредерика Мистраля Coupo Santo[64], написанный в 1867 году на музыку Никола Саболи (XVII век):

<…> D’uno raçо que regreio

Sian bessai li proumié gréu;

Sian bessai de la patrio

Li cepoun emai li priéu.

Vuejo-nous lis esperanço

Е li raive dóu jouvènt,

Dóu passat la remembranço,

E la fe dins l’an que vèn <…>

<…> D’une race qui regerme

Peut-être sommes-nous les premiers jets;

De la patrie, peut-être, nous sommes

Les piliers et les chefs.

Verse nous les espérances

Et les rêves de la jeunesse,

Le souvenir du passe

Et la foi dans l’an qui vient <…>

<…> Ростки воскресшего народа,

Чье процветанье впереди,

Мы стали во главе похода,

Отчизны, может быть, вожди.

Пусть в нас отважное мечтанье,

Надежда светлая живет,

И старины воспоминанье,

И вера в приходящий год[65] <…>.

Камень из Вальсента

«Земля говорит с нами каждой травинкой, каждой веточкой, каждым плодом; небо — бесконечной тишиной рассеявшихся слов», — говорил он.

«А камень?» — спрашивали его.

«Камень однажды заговорил с миром, прежде чем окончательно стать камнем», — отвечал он.

Эдмон Жабес. «Книга диалога»

Но когда он заговорил и что хотел сказать нам, смертным? Какая может быть связь между камнем и словом?

Он всегда завораживал поэтов и не только поэтов.

«Камень совершенен <…> всегда равен себе и во всем знает меру[66]», — писал Збигнев Херберт.

Испокон веку он был символом памяти, ностальгии, глубокой задумчивости:

«…Камень

который хочу на память поднять с тропинки,

смотрит в себя, замыкается, лежит молча.

Оставляю его земле и тишине, никому не принадлежащей»[67], — говорит Рышард Крыницкий, отдавая долг памяти другому поэту.

На все вопросы, задаваемые человеком, он отвечает каменным молчанием.

Стучусь в дверь камня.

«— Впусти меня, это я!» — восклицает Вислава Шимборская.

Какая же мрачная тайна кроется за его закрытой дверью? Какие надобны чары, какие заклятия, чтобы проникнуть в его каменную тишину?

В Провансе камни говорят. Шепчут беззвучно на известном только им языке. Они повсюду. Согретые солнцем, ночью озябшие.

Потрескавшиеся, поросшие травой, они торчат из земли на выгоревших склонах, будто неглубоко погребенные кости, обломки черепов едва присыпанных песком воинов. Бугорки, щербинки, прожилки, ручейки потеков сложились на них в фантастические узоры, руны, знаки какого-то послания, отправленного словно бы из-за пределов времени, до того как занялся первый день, когда камень говорил с камнем, огонь с огнем, а бытие и небытие были одним и тем же словом еще не рожденного языка. А может быть, это след случая, отпечатавшийся в равнодушной материи? Или жестокое свидетельство того, что знак, хотя никем не замеченный, уже дан, а они, разбросанные по полям, утонувшие в бурьяне среди развалин, лишь его повторяют, дабы о нем напомнить?

Однажды среди холмов на задах аббатства Монмажур я обнаружил разрушенную романскую часовню, прячущуюся в гуще деревьев и колючих зарослей. Будто покинутое гнездо неведомых насекомых, она вырастала на крутой скале, источенной десятками неглубоких могил. Эти каменные каверны, одна подле другой, в форме удлиненных трапеций с полукруглым углублением для головы, были выдолблены по размерам человека. Внутри каменные перегородки, а на них волнистые линии и какие-то пятнышки, образующие четкие геометрические фигуры — круги, треугольники, лучше или хуже заметные под нашлепками оранжевого лишайника. Могилы были пусты. В них жили змеи, ящерицы и сверчки.

Целый год меня не покидало воспоминание: декабрьский вечер в Коллеж де Франс, разговоры с Поэтом[68] за столом, заваленным грудами бумаг и книг. Сбоку, на краю стола, лежал красный, испещренный знаками камень. Он притягивал внимание, заставлял на себя смотреть, тревожил. Я знал его происхождение, знал, где он найден. Это место мне было знакомо по строфам поэмы «У манящего входа», но также по картинам, нарисованным моим воображением в театре фантасмагорических сонных видений — там, где истинное место поэтическому слову

Когда я спросил, как найти дорогу в Вальсент[69], Поэт помолчал, а потом медленно, словно бы неохотно сказал: «Сами вы не найдете, горы эти — безлюдные, там нет дорог. На будущий год в конце мая я буду в Сен-Сатурнене. Я вам напишу. Приезжайте. Оттуда будет недалеко».

«У манящего входа» — большая полифоническая поэма о земле, огне и облаках, о камнях, деревьях и их первозданной, естественной невинности; это свидетельство пылкой веры в существование иного, подлинного мира, в котором возможен союз правды человека с правдой вещей — правды, которой, чтобы возникнуть, чтобы стать правдой, нужны только слово, собственная очевидность и наше внимание.

Поэзия Ива Бонфуа сопутствовала мне чуть ли не всегда. Ее присутствие было таким живым, таким бесспорным, что она казалась неотделимой от моих самых интимных чувств и опыта. Вся целиком — с ее хором знакомых голосов, мельканием теней, запахом дикорастущих трав, скал, земли, огнем разных оттенков, — она была частью моего собственного пейзажа. Мне казалось, будто в ее магический круг я вхожу, как входят по прошествии лет в свою детскую, и без труда там ориентируюсь, узнаю дружественные или враждебные предметы, темные уголки, светлые пятна, забытые запахи…

Все в ней было знакомым и близким, оставшимся в памяти от этой, а может, другой жизни: брошенное на спинку стула красное платье, саламандра на стене, пантомима облаков, волшебные путешествия, которые начинаются с кучки тлеющих углей, с мерцающего в темноте огонька, а затем по ветвям деревьев приводят к звездам.

Поэзия эта переносила меня в мифическое время Начала, первого дня Творения, с массой скрытых посулов, заклятий, обещаний чудес; это был ее дом, как дом дерева — ветер; в таком доме человек всегда у себя: режет хлеб, разводит огонь, зажигает лампу, прикасается к камню, к древесной коре, произносит слово; в нем его истинное место, так же как место птицы — пространство, в котором звучит ее зов.

Среди глубоко укрытых человеческих тайн — страхов, восторгов, жажды бессмертия — она упорно искала ту «истину, которая равна надежде»…

Была в ней и пылкая любовь к Провансу, его свету, цветам, запахам, магии необыкновенного сооружения — заброшенного два с лишним столетия назад цистерцианского монастыря, сложенного из песчаника дикаря, с огромной полуразрушенной церковью, чьи аркады подпирают небесную голубизну в величественных декорациях бескрайнего и пустынного Люберона.

Помню ясный сентябрьский день угасающего лета — размытые белизна, охра и золото, бесконечный клавесинный концерт сверчков, — когда я, сидя с книгой на коленях высоко на скалистом уступе, смотрел вниз, на каменистое дно долины, на непоседливые полупрозрачные тени туч, которые то включали, то выключали сценическое освещение великого спектакля близящейся осени. Помню изумление и восхищение, вызванное строфами, где говорилось о завороженности знаками — сокровенной речью камней этой земли.

Nuages,

Et un, le plus au loin, à jamais

Rouge, l’eau et le feu

Dans le vase de terre, la fumée

En tourbillons

au point de braise pure.

Ou va bondir la flamme… Mais ici

Le sol, comme le ciel,

Est parseme à l’infini de pierres

Dont quelques-unes, rouges,

Portent des traits que nous rêvons des signes.

Et nous les degageons des mousses, des ronces,

Nous les prenons, nous les soulevons. Regarde!

Ici, c’est un tracé, de l’écriture,

Ici vibra le cri sur le gond du sens,

Ici… Mais non, cela ne park pas, l’entaille

Dévie, au faîte

Aussi de braise pure, dans l’esprit,

Où la répétition, la symètrie

Auraient redit l’espoir d’une main oeuvrante.

Le silence

Comme un pont éboulé au-dessus de nous

Dans le soir.

Облака,

И еще одно, самое дальнее, да, вечно

Красное: вода и огонь

В глиняном сосуде, дым,

Клубящийся над раскаленными углями, чистым жаром,

Откуда вот-вот прянет пламя… Но и здесь,

Внизу, земля, как небо,

Усеяна бессчетными камнями,

И на нескольких из них, тоже красных,

Черточки, в которых мы, похоже, видим знаки.

И мы их очищаем от мха, от колючек,

Берем в руки, поднимаем. Смотри!

Здесь что-то процарапано, что-то написано,

Здесь дрожал крик на петлях смысла,

Здесь… Нет, это не слова: царапина

Уходит в сторону там, где столь же

Чистый жар достигает предела,

Где повторение, симметрия могли бы

Выразить надежду чертящей руки.

Безмолвие

Словно рухнувший мост в закатном свете

Над нашими головами.

Ив Бонфуа. «У манящего входа. VI. Облака»[70]

Навязчиво возвращающаяся тема, будто вагнеровский лейтмотив, повторяющаяся в прозаических текстах, стихах, беседах; знак на камне, непонятный посыл богов, которые тщатся передать лишь им одним известную тайну. Эта же тема присутствует во второй части эссе L’aube d’avant le signe («Когда знак только брезжит») из сборника Récits еп rêve («Привидевшиеся рассказы»).

…Позже, спустя много лет, мы как-то забрели в заросшую кустарником лощину: она вся была усеяна серыми и красными камнями, на которых виднелись непонятные отметины. И с тех пор, приходя туда каждое лето, из года в год мы не раз и не два сдвигали с места эти красивые плитки песчаника и очищали их от мха, чтобы лучше разглядеть черточки, насечки, казавшиеся нам знаками. Как сильно бились наши сердца! Но нет: линии уходили в сторону именно там, где вроде бы должны были складываться регулярные формы, повторения, свидетельствующие об осмысленном письме. А некоторые из трещин явно оказывались слишком длинными или слишком глубокими. То, что могло бы обнаружить некий смысл, пропадало без следа, таяло в однозвучной песне цикад, не знающей иных событий, чем падение сухого листа. <…>

Тем не менее мы всегда уносили домой несколько таких камней. Обычно мы возвращались в вечерние часы, когда садившееся солнце увеличивало темные пятна мха, которые покрывали песчаник, — казавшийся в эти минуты почти синим или почти красным: а позже, едва лишь оно исчезало, уступая место звездам, эти два цвета начинали пламенеть изнутри: их нежное сияние как будто освещало нам дорогу. И мы шагали со своей тяжелой ношей в руках — наши движения, наша одежда были пропитаны темнотой, но перед нами светился этот прекрасный огонь: мы несли его к нашему дому, в чьих окнах еще горел последний луч заката. Дому, так и не отстроенному заново, слишком большому для нас, почти пустому.

Мы оставляли плитки на каминных полках, на старой скамье, стоявшей в одной из комнат, на краях наших столов, мы раскладывали их по всей церкви: на утоптанном земляном полу и в просторных чердачных залах; впрочем, эти помещения на зиму приходилось запирать, и камни покрывались пылью, гасли, — но для мха было достаточно совсем немного влаги, чтобы вновь ожить, он казался вечным. Чего мы ждали? Может быть, думали, что церковь, в которой давно не служат, не требует иного приношения, чем эти знаки, лишенные всякого смысла? Или, напротив, хотели, чтобы пустой храм и наши камни, соединившись, образовали новый, счастливый смысл? Пусть он потом и сгинет без следа, сотрется долгой чередой ночей и дней, пронзительными ветрами и дождями, что врываются в это жилище, возможно бывшее только миражем, пусть умрет среди мелькающих птиц, которые, должно быть, и сейчас беспрепятственно влетают внутрь сквозь разбитые окна и носятся из комнаты в комнату…

Однажды, в какой-то из наших коротких приездов, мы увидели на лестнице небольшую совку, как ни странно, почти нас не испугавшуюся. Посмотрев ей в глаза, мы решили, что она устроилась там совсем неплохо, и прошли к себе. Но, возвратившись спустя несколько дней, мы нашли на этом месте лишь истерзанное тельце да разбросанные вокруг перья.

Речь, которую мы искали там, где знаки только брезжили, речь, которая сквозит в пении петухов, придает яркость камням, — не ты ли только что родилась в этом заброшенном доме? И что в тебе прозвучало: упрек или, как всегда, новая надежда?

Ив Бонфуа. «Когда знак только брезжит»[71]

*

Шли последние дни весны. Воздух густел от запахов, бликов, щебетания ласточек. Ранним утром солнце зажигало ярко-красные гирлянды весенних облаков, но колокольный звон разливался уже ленивее, утрачивал радостную прозрачность. Розовая пена цветущих кустов превращалась в серо-зеленую накидку, на веточках появлялись колючие завязи неизвестных мне плодов. В полдень майская жара, стекая с черепичных крыш, смазывала цвета, на площадках под платанами отчетливее очерчивала границы между светом и тенью. Весь город — крепостная стена, башни, дома, сады — утопал в медовой бездне лета, словно в жидком янтаре. Вечерами, под огромным диском луны, стрекотали сверчки, попрятавшиеся в закоулки ночи.

Я уже месяц ждал подтверждения назначенной год назад встречи.

Письмо не приходило, а продолжающаяся шесть недель забастовка работников почты в департаменте Буш-дю-Рон отсекла от страны целый кусок между Авиньоном и Марселем. Каждое утро я садился на велосипед и отправлялся за семь километров на почту в Фурк (провансальский Фурко — от латинского furca, что значит «вилы», а также «разветвление реки») — маленький городок на другом берегу Большой Роны. Дорога, окаймленная канавами, где в воде отцветали последние болотные ирисы, бежала по следам бывшей римской дороги среди невозделанных полей охряного цвета, пересекала Малую Рону по мосту XIX века и, оставив с правой стороны несколько заросших бурьяном пустых строений из песчаника, через полсотни метров после указателя наконец спускалась в долину. В ветреные дни по склонам, поросшим миндальными деревцами и купами олив, прокатывались волны матового серебра.

Письма не было. Приближалось время возвращения на родину, и надежда увидеться с Поэтом с каждым днем таяла. Я пускался в обратный путь, толкая велосипед в гору под катящимся по небу лимонно-огненным шаром безжалостного солнца.

Как-то утром я застал в монастырской галерее двух рабочих. Ночью гроза расшатала шиферные плитки, крыша протекла, вода проникла в библиотеку. Рабочие разговаривали между собой на местном диалекте. Некоторые слова показались мне знакомыми, мелодия с ударением в конце фразы напомнила школьное чтение, письма Сенеки, речи Цицерона. Внезапная ассоциация заставила открыть лежащий рядом на столе оправленный в позолоченную кожу том — старое французское издание «Божественной комедии», оставленное накануне датским переводчиком Данте, бородатым гигантом Оле Мейером. В конце XXVI песни страдающая в чистилище душа несчастного трубадура Арнаута (Арнальдо, Арно) Даниэля[72], которого Данте высоко ценил, говорит на языке ок — угасшем языке этой земли:

…Tan m’abellis vostre cortes deman,

Qu’ieu no me puesc ni voill a vos cobrire:

Ieu sui Amaut, que plor e vau cantan;

Consiros vei la passada folor,

E vei jausen lo joi qu’esper, denan.

Ara vos prec, per aquella valor

Que vos guida al som d l’escalina:

Sovenha vos a temps de ma dolor!

…Столь дорог мне учтивый ваш привет,

Что сердце вам я рад открыть всех шире.

Здесь плачет и поет, огнем одет,

Арнальд, который видит в прошлом тьму,

Но впереди, ликуя, видит свет.

Он просит вас, затем что одному

Вам невозбранна горная вершина,

Не забывать, как тягостно ему![73]

Оба рабочих с трудом, по слогам, стали вполголоса читать дантовские терцины. Они понимали! Сомневались, задумывались — сложнее всего оказалась орфография, — но понимали!

И тут (о парадокс ассоциаций!) вернулся образ камней — костей этой земли, разбросанных по выгоревшим склонам, — выдолбленных на них временем знаков и посланий из населенной богами и демонами бездны, в которую канули умершие миры. Было ли это обещанием грядущего дружественного союза? Но ведь боги не сдерживают обещаний. Они уходят, унося с собой нашу часть бессмертия. Что же остается, кроме крупиц, слов, рассеянных по дорогам, знаков, которые не дают нам покоя, добиваются права на существование. «Наше — только то, что умерло, — писал Хорхе Луис Борхес (а может, кто-то другой, — уже не помню). — Ибо прошлое — не плод памяти. Это бытие, над которым даже Бог не властен. Это единственный мир, который действительно принадлежит человеку и которого у него уже никто не отнимет. Мечта, которая исполняется, сколько бы раз ни захотелось к ней возвращаться». Только прошлое проносит любовь и ненависть, миф и вымысел, надежду и сон через ненасытную действительность, это из его хрупкой, однако же более стойкой, чем камень, материи мы всякий раз заново возводим единственное непрочное препятствие, защищающее нас от вездесущего небытия.

*

За Аптом дорога поднимается в гору, а затем спускается узким серпантином на дно долины с крутыми склонами. Следы человеческого присутствия здесь немногочисленны и словно бы недостоверны: заброшенные фермы из песчаника дикаря; грунтовые дороги, убегающие куда-то вбок, в сторону невидимого дома или селения; высокие пилоны, пересекающие глубокий овраг. Но горные массивы скрывают и более грозные тайны: вырубленные в скале траншеи ракетодромов, гнезда огромных радаров; их ажурные чаши иногда бывают видны в просвете между двумя скальными стенами. Километры вверх по серпантину — и слева городок Симьян-ла-Ротонд: высоко на скале скопление домов, похожее на шмелиное гнездо. Проселочная, едва заметная дорога, вернее, след от дороги, поворачивает налево, взбирается в гору. Вокруг, куда ни глянь, пустынный горный пейзаж с голубой вершиной Вашер на заднем плане. И вдруг далеко, очень далеко, солнечная вспышка на оконном стекле, словно приглашение, обещание чьего-то дружелюбного присутствия или хотя бы воспоминания о таком присутствии: цистерцианский монастырь и развалины церкви — Вальсент, бывший дом Поэта, сегодня мертвый, как птичье гнездо зимой. Пустой, висящий над крутым обрывом, будто на грани между криком и гробовым молчанием. Дом — больно вспоминать! — куда уже нет дороги, куда, даже возвращаясь, уже нельзя вернуться.

Nous sommes revenus à notre origine.

Ce fut le lieu de l’evidence, mais déchirée

Les fenêtres mélaient trop de lumières,

Les escaliers gravissaient trop d’étoiles

Qui sont des arches qui s’effondrent, des gravats,

Le feu semblait brüler dans un autre monde.

Et maintenant des oiseaux volent de chambre

en chambre,

Les volets sont tombés, le lit est convert de pierres,

L’âtre plein de débris du ciel qui vont s’éteindre…

Мы вернулись к нашему истоку:

Здесь все стало ясным, но лежало в руинах.

Окна скрещивали бесчисленные лучи света,

Лестницы взбегали к бесчисленным звездам —

Этим рушащимся аркам, этому щебню,

Огонь горел, казалось, уже в другом мире.

По нашим комнатам теперь летают птицы,

Ставни сброшены, постель завалена камнями,

В очаге дотлевают осколки неба.

Ив Бонфуа. «Прощанье»[74]

До Сен-Сатурнена я добрался поздним вечером. Поэт ждал, стоя на узкой улочке в полосе света, вырывающейся из полуоткрытой двери: темная сутуловатая фигура, голова в ореоле белоснежных седых волос. На черном, будто бархатном, фоне — прямо-таки персонаж с картины Ла Тура[75]. Если б не доносящиеся откуда-то из глубины садов, пробивающиеся сквозь кроны деревьев едва слышные аккорды «Гаспара из тьмы»[76], могло бы показаться, что передо мной единственный живой обитатель затерявшегося в горах, спящего летаргическим сном городишка.

Когда я протянул ему испещренный знаками камень, он долго, не говоря ни слова, взвешивал его на ладони.

— Ну да. Вы все-таки нашли дом, которого нет, — сказал он. — А может быть, никогда и не было, — добавил, помолчав минуту, — может, есть только ведущие к нему дороги? Только дороги. Потому что дом — это не место, это подобие мечты. Ты его выбираешь, а потом носишь в душе, как Святые Дары. В Вальсент я, наверно, уже не вернусь, но камень сохраню. Знаю, в каком месте вы его нашли. Вряд ли я ошибаюсь. К западу от монастыря, в овраге. Правильно? На нем знаки, которые я узнаю среди миллиона других.

Вы, наверно, устали, пойдемте в дом, Люси ждет с ужином. Вы любите gigot d’agneau à la provençale?[77] Это ее специальность. К этому красное Côtes du Luberon. О литературе поговорим позже…

Сен-Жиль, или Баллада о чудесном рождестве

Легкий силуэт церкви Святого Эгидия в Сен-Жиль-дю-Гар, будто висящая в прозрачном воздухе бледно-голубая тень, появляется за много километров до города. Ее не заслоняют ни взгорки, ни дома, ни деревья. Она возникает словно призрак над невозделанными полями, над обширной равниной, поросшей лозняком и кермеком, над каналами, прячущимися в зарослях тростника, и блестящими озерцами воды на болотах, там, где километрами тянется колючая проволока, за которой разводят боевых toros[78].

Там, где на горизонте вырастает церковь, проходит граница магического круга, внутри которого совсем иное пространство, отмеченное мистическим присутствием святого. Многовековой обычай требует остановиться на пороге одного из самых священных мест западного христианского мира, чтобы, погрузившись в состояние благоговейной сосредоточенности, очиститься молитвой.

Святой Эгидий — Sanctus Aegidius, или Saint-Gilles l’Ermite (Сен-Жиль Отшельник), — подобно святому Мартину, одна из важнейших фигур раннесредневековой Католической церкви. Он родился между 640 и 650 годом в Афинах в семье Теодора и Пелагеи (и якобы происходил из греческого царского рода); после ранней смерти родителей перебрался в Прованс, где жил отшельником в лесу на берегу Родана. Согласно легенде, Эгидий приручил лань, и та кормила его своим молоком. Однажды король вестготов Вамба на охоте застрелил лань и в знак раскаяния подарил отшельнику землю вокруг его обители, где тот в 673 году основал монастырь. Вскоре около монастыря образовался городок. Эгидий скончался 1 сентября 720-го или 721 года и был похоронен в монастырском склепе. Уже через несколько лет после его смерти это место прославилось своими чудесами, а монастырь был возведен в ранг аббатства. Наряду с Римом, Иерусалимом и Сантьяго-де-Компостела, аббатство в Сен-Жиле стало одной из четырех важнейших и наиболее посещаемых христианских святынь.

*

Старая, сейчас почти совсем заброшенная дорога из Арля в Сен-Жиль вьется среди полей и пустошей, минует маленькое — всего десятка полтора домов — селение Жимо, потом две или три фермы, отделенные от дороги густыми зарослями фиговых деревьев, пересекает по горбатому мостику канал, на берегах которого в мае распевают соловьи, и бежит дальше через обширные болота, где на горизонте иногда вырастают, точно бронзовые изваяния Митры, силуэты боевых быков из манады[79] «Галубе», прославленной своими победами на пасхальных корридах в Арле. Из-за купы бамбука на повороте наконец появляется легкая голубоватая тень церкви. Это здесь. Поддавшись магии места и минуты, я слезаю с велосипеда. Одуряюще пахнут травы. Под синим куполом майского неба кружат хищные птицы; воздух, растревоженный стрекотанием сверчков, дрожит, как задетая кончиком пальца струна. На обочине лежит большой камень. На нем ничего не написано, нет никакого знака, но само его присутствие на этой гладкой равнине удивительно. Как он тут оказался? Кто его положил? В память о чем?

Как же легко дать волю воображению! Картины в этом театре возникают сами собой, теснятся, созывая новые, объединяются, оживают — яркие, неотвязные, становятся реальностью. Ну конечно! Именно так оно и было, иначе быть не могло! Именно здесь, на этой старой римской дороге, в заколдованном месте, где вдалеке впервые показываются башни церкви, остановилась процессия рыцарей и священнослужителей.

Польское посольство совершает паломничество к могиле святого Эгидия. Близится полдень, всадники спешиваются, возницы слезают с передков повозок, дабы прочитать молитву, прося о милосердии и отпущении грехов. Накануне они целый день отдыхали у принявшего их с почестями епископа Арльского, но уже на рассвете, когда первые лучи солнца окрасили розовым стены и башни города, а голуби, воркуя, затеяли любовные танцы на карнизах епископского дворца, переправились через Родан в Тренкетай, спеша поскорее достичь цели путешествия.

На дворе 1084 год. Посольство, снаряженное Владиславом Германом[80] и Юдитой (Юдифью) Чешской, дочерью Вратислава II, по совету познаньского епископа Франка отправилось в Прованс молить святого Эгидия о благополучном зачатии наследника польской короны.

Возглавляет посольство епископ Петр, каноник краковский, капеллан королевы Юдиты. В повозках, охраняемых вооруженной свитой, богатые дары, а в дорожной суме — послание монаршей четы:

Владислав, Божьей милостью князь Польши, и Юдита, его законная супруга, шлют Одилону, досточтимому настоятелю монастыря святого Эгидия, и всей братии свое нижайшее почтение. Узнавши, что святой Эгидий превосходит прочих особым благочестием и с готовностью поддерживает верующих силою, дарованной ему Всевышним, мы, уповая на будущее потомство, просим принять дары наши и смиренно молим во исполнение нашей просьбы вознести ваши святые молитвы.

Дары были поистине монаршие: литургическое облачение, расшитое жемчугами и золотом, богато гравированные сосуды из драгоценных металлов и, сверх того, отлитая из золота фигурка младенца в натуральную величину.

Еще в тот же день настоятель в сопровождении братии вышел встречать почетных гостей. Дары были приняты, а монахи три дня и три ночи, соблюдая пост, молились у могилы святого Эгидия, прося благословить польского владыку и его высокородную супругу.

*

Восемьсот восемьдесят два года спустя в краковском кабаре Piwnica pod Baranami[81] Эва Демарчик пела «Балладу о чудесном рождестве Болеслава III Кривоустого» из Cronicae et gesta ducum sive principum Polonorum[82]:

И монахи объявляют

Пост трехдневный, а покамест

Пост идет, во чреве сына

Зачинает мать чудесно.

И монахи возвещают,

Что найдут пришельцы дома,

И, уладив с ними дело,

Все домой спешат вернуться.

Чрез Бургундию проходят

И до Польши достигают,

И когда подходят к дому, —

Тяжела уже княгиня[83].

Галл Аноним (вероятно, провансалец) в своей «Хронике» сообщает, что Юдита Чешская родила сына Болеслава в День памяти святого Стефана Венгерского (в XI веке этот день пришелся на 20 августа). После родов Юдита занемогла, здоровье ее стало ухудшаться, и в канун Рождества Христова (то есть в ночь с 24 на 25 декабря) она скончалась.

Чешский хронист Козьма называет другие даты. По его данным, Болеслав родился за три дня до смерти Юдиты, скончавшейся в восьмые календы января (25 декабря) 1085 года.

Посещение польским посольством могилы святого Эгидия оставило многочисленные следы в провансальских и французских монастырских хрониках. Везде отмечался высокий ранг посольства и щедрость даров. Описание фигурки мальчика, отлитой из чистого золота, можно найти уже в путеводителе для паломников к могиле святого Иакова в Компостеле (Lе guide du pèlerin de Saint-Jacques de Compostelle — St. Gilles) XII века. Согласно некоторым текстам, фигурка хранилась в монастырской сокровищнице и во время самых важных торжеств выставлялась в крипте, где находились мощи святого. По всей вероятности, она была цела вплоть до начала религиозных войн в XVI веке. В Провансе схватки были особенно кровавыми и разрушительными. Жажда уничтожения была столь велика, что от разгромленной гугенотами в 1562 году церкви уцелел лишь западный фасад и крипта. Тогда же, как считается, пожертвованная польской монаршей четой реликвия стала добычей грабителей.

Однако вернемся во времена благополучия монастырской церкви, аббатства и города. Расцвет приходится на XI–XII века. В 1074 году аббатство переходит в подчинение Клюнийской конгрегации[84], что влечет за собой необходимость основательной перестройки церкви. Ее главный алтарь в 1096 году был освящен самим папой Урбаном II.

К могиле святого Эгидия в Сен-Жиле, как о том свидетельствуют различные тексты и папские буллы, стекались паломники со всей Европы: из Франции, Италии, Англии, Германии, Норвегии, Польши. Для обслуживания пестрых разноязыких толп пришельцев в городе функционировали 134 меняльные лавки — поразительная цифра, если сравнивать с самыми крупными городами и портами Французского королевства, в которых количество таких лавок обычно не превышало тридцати. Когда в 1116 году оказалось, что церковь не может вместить постоянно растущего числа паломников, Гуго, настоятель монастыря, принял решение о ее перестройке. Первую монастырскую церковь Святых Петра и Павла, а также две соседние разрушили. Был возведен новый двухуровневый храм длиной 98 метров и шириной 25 метров, с тремя нефами и окружающим хор деамбулаторием[85] с венцом из семи капелл. Высота арок главного нефа поистине головокружительна — 26 метров от пола! В нижней церкви, сейчас неправильно называемой криптой, покоились мощи святого Эгидия. Если верхняя церковь была открыта для верующих не только целый день, но и ночью, входить в нижнюю запрещалось — за исключением особых случаев, например, когда около мощей под присягой объявляли о новом чуде, сотворенном благодаря заступничеству святого.

Но, увы, даже немалые средства, собранные монастырским капитулом, даже мистическая экзальтация и энтузиазм верующих не ускорили сооружение храма. Возможности строителей не соответствовали амбициозным намерениям. Одна только работа по созданию скульптурных украшений трех огромных порталов длилась более сорока лет! Начатое в 1116 году строительство завершилось лишь в конце XIII века.

Одновременно в городе вокруг церкви и монастыря вырастали новые постройки, расцветало предпринимательство, умножались состояния. Ключом била жизнь в морском порту на Малой Роне, откуда пилигримы и крестоносцы отправлялись в Святую землю и в Рим. Сен-Жиль оставался важнейшим восточным портом Прованса вплоть до основания Людовиком IX Святым в 1240 году города и порта Эг-Морт. (Марсель приобрел значение лишь в XV веке, когда попал под власть французских королей.) Наибольший расцвет Сен-Жиля — насчитывавшего уже семь приходов — пришелся на 1132–1179 годы, однако на том и закончился. В стране назревал опасный религиозный конфликт, угрожающий главенствующей позиции Церкви. Набирало силу реформаторское движение катаров (от греческого слова καθαροι, katharoi — чистые)[86], которые алчности, гордыне и властолюбию служителей культа и официальных церковных институтов противопоставляли смирение, самоотверженность, общественную солидарность и — в первую очередь — отречение от земных благ и власти. Катарский гностическо-христианский синкретизм объединял основные понятия христианской веры с европеизированным вариантом зороастрийско-манихейского дуализма — такова была доктрина катаризма. Его духовный авторитет непрерывно рос, в частности, благодаря критике активного участия папства в политике и секуляризации духовенства, а само движение приобретало все больше адептов среди простого люда, горожан и даже в аристократических кругах. Церковь почувствовала угрозу. Для борьбы с ересью был создан судебно-полицейский институт — инквизиция, или священный трибунал (Inquisitio Haeretiсае Pravitatis, Sanctum Officium), куда входили епископские трибуналы и инквизиторы, назначаемые непосредственно папой, а также сотрудничающие с ними светские власти. Главной задачей инквизиции было преследование, обращение и прежде всего наказание еретиков. А основным наказанием — смерть в жутких мучениях на костре.

Предупредительные меры, однако, оказались не очень эффективными. Движение катаров ширилось, распространялось на новые территории, вовлекало все более многочисленные социальные группы. Даже там, где катарские общины были в меньшинстве, они пользовались уважением и поддержкой местного населения, а также защитой феодальных segnieurs[87]. Конфликт назревал, становился неизбежным. Появлялись зловещие знаки, предвещающие войну, пожары, гибель; говорили, будто на небе видели сражения кораблей, на поля обрушился каменный дождь, а близ Апта саранча уничтожила посевы. Годы спокойной жизни и процветания Прованса были сочтены.

12 января 1208 года прибывший в Сен-Жиль представитель папы Иннокентия III Пьер де Кастельно вызывает к себе графа Раймунда VI Тулузского. Папский легат обвиняет графа в попустительстве ереси и защите отступников. Несмотря на его угрозы и проклятия, граф Раймунд, потомок прославленного Раймунда IV из Сен-Жиля, возглавившего первый Крестовый поход в Святую землю, отказывается вести военные действия против своих подданных. Разгневанный легат провозглашает анафему графу, отлучая его от Римской церкви.

На рассвете 14 января 1208 года, после еще одной бурной перепалки с графом, в которой прозвучало немало резких слов, папский легат с эскортом верхом отправляются в сторону Арля. Холод пробирает до костей; равнина между Сен-Жилем и Арлем застлана густым туманом. Из белесой мглы, будто мачты затонувшего судна, торчат верхушки самых высоких деревьев. Звенящую тишину нарушает только карканье ворон. Всадники останавливаются на постоялом дворе у стен замка в городе Фурк, неподалеку от переправы через Рону. Именно здесь 15 января Пьер де Кастельно, легат и личный посланец папы Иннокентия III, был заколот никому не известным убийцей, якобы подосланным графом. В результате тщательного расследования было установлено, что, скорее всего, легата убил по собственной инициативе оруженосец, écuyer, графа Раймунда, который решился на такое ужасное преступление, не вынеся унижения своего господина.

Гильем (Гийом) Тудельский в «Песни об Альбигойском крестовом походе»[88] говорит, что убийца вскочил на коня и галопом умчался в Бокер. Он так и не был пойман и осужден.

Убийство легата дает папе долгожданный предлог объявить о начале Крестового похода против катаров. В марте 1208 года, после поспешной канонизации «святого мученика за веру», Иннокентий III выпускает энциклику, адресуя ее aux comtes, barons et simples fidéles du royaume de France («графам, баронам и простым верноподданным Французского королевства»):

En avant, done, chevaliers du Christ! En avant, vaillantes recrues de I’armée chrétienne! <…> Appliquez-vous à détruire I’hérésie par tous les moyens que Dieu vous inspirera <…> Quant au comte de Toulouse <…>, chassez-le, lui et ses complices, des tentes du Seigneur. Dépouillez-les de leurs terres, afin que des habitants catholiques у soient substitués aux hérétiques éliminés…

Вперед, рыцари Христовы! Вперед, доблестное крестовое воинство! <…> Не щадя сил, уничтожайте ересь всеми способами, на каковые вдохновит вас Бог <…> Что же касается графа Тулузского <…> изгоните его и его сообщников из благодатных кущей. Отнимите у еретиков земли, чтобы на их месте могли поселиться католики…

Однажды запущенную адскую машину было уже не остановить. В ответ на призыв папы в Лион с Севера устремляются вооруженные полчища. Слишком велик соблазн легкой добычи. Граф Тулузский, осознавая опасность, соглашается на условия примирения с Церковью. А условия жесткие: мало того что он должен отдать в качестве залога графство Мелгей и семь укрепленных замков в Провансе и принести публичное покаяние, — от него требуется участие в Крестовом походе против городов и замков собственных вассалов.

18 июня 1209 года в Сен-Жиле — родовом гнезде предков — Раймунд VI, граф Тулузы, Мелгея, Сен-Жиля, Руэрга, герцог Нарбонны, маркиз Готии и Прованса, один из самых выдающихся правителей Запада, босой и до пояса обнаженный, в простых полотняных штанах (en braies) и с веревкой на шее, поднимается по ступеням базилики Святого Эгидия. Он идет, опустив голову, униженный, осыпаемый издевками подкупленных зевак. В открытых дверях собора его ждет папский легат Милон в окружении девятнадцати епископов и архиепископов, среди которых епископы Арля, Экс-ан-Прованса и Оша. Граф Раймунд, на коленях, не поднимая глаз, просит отпустить ему прегрешения, обязуется подчиняться и хранить верность Святому престолу, принимает причастие, после чего легат подвергает его публичной порке. Потом графа вводят в храм — в знак прощения и повторного принятия в сообщество верующих. Однако на этом череда унижений не заканчивается. Из битком набитого собора Раймунда VI выводят через крипту, где принуждают поклониться могиле «святого мученика»!

Если бы граф Раймунд хоть на минуту поверил, что публичное унижение и его обещание лично участвовать в искоренении ереси защитят Прованс от вооруженного нападения, это было бы прискорбным заблуждением. В то самое время, когда в Сен-Жиле проходила церемония возвращения графа в лоно Церкви, из ворот Лиона уже выступало огромное войско с красными крестами на плащах, направляясь на юг, к цветущим городам Прованса. Руководить армией Иннокентий III поручил славящемуся своими воинскими талантами и редкостной жестокостью Симону де Монфору, пятому графу Лестеру.

Уже 22 июля 1209 года, то есть меньше чем через четыре недели, был разграблен и разрушен богатый город Безье; страшная резня, учиненная там крестоносцами, свидетельствует, как они представляли себе борьбу с ересью. Когда происходила эта резня, во время которой погибли почти все горожане — более пятнадцати тысяч мужчин, женщин и детей, — папского легата спросили, как распознать катаров среди католиков, и тот ответил: «Tuez-les tous; Dieu connaîtra bien ceux qui sont à lui (Caedite eos. Novit enim ominus qui sunt eius)»[89]. Зверская расправа с жителями города и обугленные развалины должны были послужить всеобщим предостережением.

Рекомендации, как себя вести (в том числе, по отношению к графу Тулузскому), можно найти в секретной инструкции, отправленной папой Иннокентием III подлинному вождю крестоносцев, легату Арно Амори (Арнольд Амальрик), настоятелю цистерцианского монастыря Сито, впоследствии архиепископу Нарбонны:

…Nous vous conseillons d’employer la ruse <…> vous attaquerez séparément ceux qui se sont séparés de I’unité de I’Eglise. Ne commencez pas par vous en prendre au comte, s’il ne se précipite pas follement à la défense des autres. Usez d’abord d’une sage dissimulation à son égard pour attaquer les autres hérétiques…

…Советуем вам применять хитрость <…> нападайте порознь на тех, кто, отделившись, нарушил единство Церкви. Не начинайте с графа, если он сам в безрассудстве своем не поспешит им на помощь. Предусмотрительно скрывайте свои намерения на его счет, преследуя других еретиков…

Поход против катаров переродился в войну против всех. История этой войны известна, известен также ее итог: уничтожение самой просвещенной, наиболее развитой цивилизации Запада. Опустошавшийся на протяжении двадцати лет — вначале армией, затем разбойными бандами — край надолго впал в состояние, близкое к летаргии. Жюльен Грак в рассказе «Дорога» из сборника La Presqu’ile («Полуостров») описывает представшую глазам путников страшную картину:

…Не было недостатка в родимых пятнах пожаров, грабежей и насильственной смерти: там и сям дорогу разрывали совсем свежие следы корчевья, торчал черный термитник сожженной скирды, или же посреди пустого прямоугольника раскорчеванной и распаханной целины, уже отвоеванного чертополохом и крапивой, виднелся возвышающийся остов спаленной мызы. Но все эти встречи сохраняли характер скорее не смыкающихся друг с другом несчастных случаев, глаз не мирился с ними заранее, как неминуемо происходит, когда помнишь про себя раз и навсегда, что пересекаешь край, «опустошенный войной»: эти обугленные развалины выделялись всегда с мрачной силой из нетронутого пейзажа, как стадо или рига, опаленные молнией среди июньской зелени; скорее, чем о разоренной нашествием местности, можно было подчас подумать, что пересекаешь область неумеренно грозовых лет. Нет, не бремя господствующего бедствия сковало эти населенные дурными снами края, скорее это — хворобное оскудение, разновидность вдовства: человек <…> повсюду вынужден откатываться, печальное отступление. Изредка встречавшиеся нам в лесу вырубки утратили живость своих углов, свои четкие засеки: взлохмаченная поросль кустарника устраивала теперь средь бела дня посреди полян свой шабаш, прикрывая наготу стволов до самых нижних ветвей. Вроде иссушаемого из глубины пруда рассасывались возделанные пятна, оставляя вокруг себя темнеющие в высокой траве древние ограды и колышущееся кольцо диких растений, простеганное пастушьей сумкой и маком-самосейкой. От крохотных скоплений приземистых хижин, которые изредка роились среди целины, поддерживаемые с флангов хлевами и сараями с сеном, заметны были теперь лишь крыши или, скорее, их полинявшие балки еще в бахроме гнилой соломы; до самых водосточных желобов их уже затопил наплыв тусклых, шерстистых растений — детищ пустырей и помоек. Ничто так не сжимало сердце среди когда-то вспаханных, огороженных участков земли, где островки яблонь преклоняли теперь кайму своих крон на буйно бурлящие травы, как рабский бунт этих прокаженных растений, этих живущих на человеческих отбросах цепких, ворсистых сорняков цвета пыли, которых хозяин старается держать подальше от своих выполотых внутри оград. Теперь же они, полные улиток и ужей, вели хоровод вокруг колодцев, печей и умывальников, обдавая потрескавшиеся стены нездоровой свежестью подземелья. Подчас, когда мы двигались в виду одного из этих останков, уже потонувшего в водовороте зеленой пены, грустное любопытство выталкивало нас на миг с Дороги, и через вырванные окна мы бросали взгляд на пустые комнаты. Сквозь продырявленную кровлю туда падал яркий и зловещий дневной свет, заставляя, как ночную птицу, жмуриться обесчещенную пещеру глубокого крестьянского дома с его жалкими запутанными секретами, с опасливой загнанностью алькова в угол, тайниками провизии, с мускусом продымленных стен, густо натертых человеческой кожей, с длинным подтеком холодной копоти на печной трубе; а в выложенной красной плиткой пристройке над прогнившей маслобойкой висели еще на своих крюках выщербленные крынки. Уже не чувство неизлечимого одряхления, омрачавшее нас, когда мы проходили через деревни Королевства, охватывало здесь; среди этих деревень с глухонемыми крышами, без лая собак, без утренней тряски телег, мы чувствовали физическое недомогание, одновременно смутное и жестокое, будто сбились во сне с пути в стране, которая встает необъяснимо поздно.

Как сложилась дальше судьба Сен-Жиля? Двадцатилетняя война обескровила Прованс. И хотя рутинные военные беды — резня, осады, грабежи, пожоги, костры инквизиции — Сен-Жиля не коснулись, он не избежал участи городов, которые история столкнула на обочину. Сен-Жиль умирал медленно, как человек, которому не хватает ни физических сил, ни силы духа, чтобы продолжать жить. Все меньше судов заходило в порт на Малой Роне, с улиц исчезли меняльные конторы, по охваченной пожаром войны земле к могиле святого Эгидия уже не тянулись вереницы паломников, ритм жизни замедлялся, жизнедеятельность сводилась к простейшим функциям, обеспечивающим выживание. В 1226 году город и аббатство утратили независимость и были включены в состав Французского королевства, что означало дальнейшую деградацию.

Однако самые болезненные раны аббатству и собору были нанесены в XVI веке, в период прокатившихся по стране кровавых религиозных столкновений (1562–1598). В 1562 году войска гугенотов захватили город, уничтожили монастырскую библиотеку и сожгли аббатство. При пожаре обвалился свод главного нефа собора. Мало того: в 1622 году герцог де Роан[90], якобы для того чтобы помешать неприятелю укрепиться в уцелевшей части базилики, приказал снести апсиду и колокольню. Дело уничтожения довершила Великая французская революция, почти полностью разрушив то, что еще осталось. От романского храма сохранился лишь фасад с тремя монументальными порталами, созданными по образцу римских триумфальных арок; лишь они одни дают представление о масштабе и великолепии строения XII века. Но городу нужна была церковь. В 1650 году на развалинах базилики под руководством двух мастеров-каменщиков из Люнеля вырос новый храм, более скромный по своим размерам и архитектоническим амбициям. В нем сохранилась первоначальная двухуровневая конструкция с криптой святого Эгидия.

Сегодня, впрочем, над мощами святого не горят свечи, не видно и молящихся паломников, зато толпятся японские и американские туристы, звучат громкие голоса да поминутно мелькают вспышки цифровых фотоаппаратов.

*

От большого камня на краю дороги — и прокручивающихся у меня в воображении кадров с благоговейно преклонившими колена рыцарями и священнослужителями, прибывшими с польским посольством Германа и Юдиты, — до первых домов Сен-Жиля не больше двух-трех километров. По правой стороне крытые черепицей постройки фермы Салье, после поворота налево — выезд на главную дорогу, ведущую в Арль, а затем, через несколько сот метров (по обочине), вдалеке появляется новый мост на Малой Роне рядом со старым портом, где сейчас пристань прогулочных яхт. За мостом первые городские дома; едешь вниз до площади Гамбетта и дальше по одноименной улице до того места, где справа начинается старый Сен-Жиль, принадлежавший некогда графам Тулузским. Узкие извилистые улочки карабкаются вверх, среди островков тени расхаживают дружелюбно настроенные к миру и людям кошки: рыжие, черные, белые… Поперек улицы от окна к окну протянуты веревки, на которых сохнет разноцветное белье: девичьи трусики, майки с именами знаменитых футболистов. Пусто, жарко, пахнет оливковым маслом и чесноком, раскаленные камни обжигают ступни. Сквозь висящую в дверях бара занавеску из бусин наружу просачиваются затейливые мелизмы арабской песни. Музыка эта здесь не чужая, напротив, она хорошо вписывается в атмосферу послеполуденной сиесты, гармонируя с белизной камней, свисающими со стен фестонами цветущей пассифлоры, сливаясь с далекими отголосками города. Откуда-то, неизвестно откуда, возможно, из прячущихся за каменными оградами садов, слышится пение вездесущих цикад.

Нигде, о чудо, не видно машин, но не потому, что тут действует административный запрет. Просто въезд сюда невозможен. Улочки крутые и такие узкие, что, расставив руки, можно пальцами коснуться стен домов на противоположных сторонах. В названиях улиц сохранился след былого революционного пыла горожан: rue de Convention (улица Конвента), rue Danton (улица Дантона), l’impasse Mirabeau (тупик Мирабо). Встречаются и названия иного рода: rue du Joli Coeur (Щегольская улица), rue Dorée (Золоченая улица), rue de la Brèche (Проломная улица), rue de la Juiverie (Еврейская улица). Много домов XIV, XIII, даже XII века. Превосходно сохранился дом папы Климента IV, который родился здесь 23 ноября 1190 года в семье местных жителей — Луи Фулькуа (или Фуко) и Марии Лоры Сальваньяк. При крещении он был наречен именем Ги.

Ги Фуко выделялся даже среди незаурядных личностей, каковыми изобиловал конец этого необыкновенного столетия: он был трубадуром, рыцарем и выдающимся законником, признанным авторитетом в области гражданского права.

16 января 1239 года он женился на Маргарите Руффи. Из их многочисленного потомства выжили две дочери — Мабили (ушла в монастырь в Ниме) и Сесиль, которая в 1274 году вышла замуж за своего кузена Пьера Руффи (их потомки до сих пор живут в Провансе). После смерти жены Ги принят священство и, вскоре проявив себя искусным переговорщиком, стал советником короля Людовика Святого, а затем папы Урбана IV. В 1259 году за свои заслуги был назначен архиепископом Нарбонны. Когда он находился в Англии, куда был отправлен по поручению апостольской столицы для разрешения конфликта между королем Генрихом III и его вассалами, скончался Урбан IV, и Ги Фуко в 1265 году был заочно избран папой. Все три с половиной года своего понтификата он вел смелую политику, которую сейчас назвали бы «европейской». Климент IV был близким другом Фомы Аквинского.

Что чувствовал июньским утром 1209 года будущий папа (тогда девятилетний), глядя вместе с соседскими мальчишками на унизительную порку владетеля Прованса Раймунда VI? Наверно, он уже спозаранку прибежал на площадь — ведь такие зрелища выпадают не каждый день! — чтобы, заняв место на ветви дерева или высоком карнизе, ничего не пропустить из увлекательного спектакля.

*

Площадь перед базиликой называется — а как же иначе! — площадью Республики. Когда в лапидарии осматриваешь фрагменты романских фризов, когда видишь чудом уцелевшие остатки потрясающей винтовой лестницы, которую адепты камнетесного искусства со всей Европы (Compagnons du Devoir du Tour de France) не один век изучали в своих инициатических странствиях[91] и которая была варварски разобрана на строительный материал руками ярых республиканцев, то понимаешь, сколь иронично звучит название площади сегодня!

Сама базилика возносится к небу с верхушки монументальной лестницы, будто крик боли. За изумительным романским фасадом с тремя богато изукрашенными резьбой порталами, которые единодушно признаны одним из величайших произведений романского искусства и сравниваются с порталом собора Святого Трофима в Арле, открывается банальная, негармоничная внутренняя часть храма — плод неколебимой веры и благих намерений, к созданию которого, увы, не приложил руки гений. Все здесь сомнительно, все прикидывается тем, чем по сути не является и никогда не являлось. Даже уцелевшая крипта Святого Эгидия — первоначально нижняя церковь — носит следы перестройки. Безусловно подлинны лишь реликвии святого. В 1865 году в ходе археологических работ монах-бенедиктинец отец Губле обнаружил саркофаг с высеченной надписью IN HTML QI С В AEGD, что означает: в этой гробнице покоится благословенный Эгидий (Aegidius).

Выйдя наружу из темноты, ослепленный ярким солнцем, я осторожно, чтобы не оступиться, спускаюсь по лестнице на площадь Республики. Раскалившийся на жаре велосипед, прикованный к железному кольцу в стене, обжигает ладони. Вниз, в город, съезжаешь быстро; последний крутой спуск и — прощай, великая история, мир бурных страстей, горячей веры, пылкой любви и страстной ненависти. «Теперь отъезд к иным шумам и ощущеньям!»[92] — повторим вслед за Артюром Рембо. На главной улице малолюдно, магазинчики закрыты — сиеста. Большинство прохожих — мусульмане в джалабиях, в белых чалмах или куфиях на голове, почти одни только мужчины; много шумных самоуверенных подростков; женщин не видно.

Сен-Жиль, за исключением исторической части на холме, — унылый, некрасивый, запущенный и очень провинциальный город. Много дешевки, крикливой пестроты — в убранстве улиц, в магазинных витринах, на уличных лотках, везде…

В Сен-Жиле достаточно пройтись под деревьями пешеходной улицы, посидеть под зонтом на террасе кафе или сходить в кино, чтобы — скорее, чем где-либо еще на Юге, — заметить, что в социальной структуре города нарушено некое равновесие весьма деликатного толка. Это ощущается, слышится в повышенной тональности уличного гомона, видно по облику толпы гуляющих. По мнению моих арабских друзей из Арля, перемены здесь произошли слишком быстро. Освоение новых обычаев, нравов, языка — процесс долгий и трудный. В результате чересчур стремительной массовой иммиграции население города разделилось на две группы, и обеим — укоренившейся здесь в незапамятные времена и пришлой — недостало мудрости, терпения и доброй воли, чтобы сблизиться, запустить достаточно мощные интеграционные, с одной стороны, и адаптационные — с другой, механизмы. Последствия оказались опасными.

В 1989 году на выборах органов самоуправления победу одержала крайне правая националистическая партия Жан-Мари Ле Пена, а в городе начал вершить политику «твердой руки» новоизбранный мэр Шарль де Шамбрен. (О ирония судьбы: потомок по прямой линии маркиза де Ла Файета, вдохновителя создания и одного из авторов Декларации прав человека и гражданина.) Трехлетнее правление правых ясно показало избирателям — не только в Сен-Жиле, — что не стоит играть с огнем.

Я сижу за выставленным на улицу столиком, смотрю на уличный театр, тяну через соломинку обязательный в эту пору пастис cinquante-un[93]. Среди пустых столиков хлопочет седой официант — переставляет стулья, вытирает пыль, искоса поглядывая в мою сторону. Немного погодя, не спросив, приносит мне дополнительную порцию льда.

— Вам это нравится?

Я не знаю, что он имеет в вреду.

— Старый город? Необычайно красив! — говорю я. — И то, что осталось от собора. Это ведь кусочек нашей с вами общей истории. Но кроме этого…

— Да, месье, раньше все было не так. Тридцать лет назад, когда я сюда приехал, город был другим. И люди тоже. Жизнь шла медленнее, но спокойнее; все как заведено. Как бы вам сказать; я чувствовал себя увереннее, я был у себя. Сейчас многие уезжают. Да и я, наверно, скоро…

Слышно, как где-то над крышами старого города — то ли на ратушной башне, то ли на колокольне — бьют часы. Из ворот промышленных предприятий, ремесленных мастерских, складов, тесным кольцом охватывающих город, высыпают рабочие и служащие, опять-таки почти одни мужчины. Много еще не так давно осевших в Сен-Жиле пришельцев из стран Магриба. Идут группками по три-четыре человека, громко разговаривают, смеются, жестикулируют. В проезжающих мимо автомобилях оглушительно ревут запущенные на полную мощность магнитолы.

Это их город, здесь они рождаются, живут, умирают. Здесь они еще недавно бегали после уроков по улицам, здесь подрастали, рисовали на стенах первые граффити, здесь, в темном углу, давясь и кашляя, выкуривали первую сигарету, а потом первый косячок; теперь, уже скоро, они пойдут голосовать, а потом, как знать, — возможно, будут заседать в муниципалитете, председательствовать на судебных процессах. Они — жители города, члены сообщества. Но как создается общность, в чем ее суть? Что объединяет этих людей — только ли выбранное ими место на земле и схожая судьба? Разве — если не считать укорененности в «здесь и сейчас» — самоидентификация не должна подпитываться из более глубоких источников эмоций, где рождается чувство солидарности с униженным Раймундом VI, где возникает гражданская гордость от сознания того, что один из жителей твоего города, чуть ли не бывший сосед, стал папой Климентом IV?

Общность — это результат сложного и длительного процесса загадочной трансмутации, нескончаемых заблуждений, неустанного выбора между тем, что есть, и тем, что было. Я смотрю на плывущую мимо по тротуару пеструю толпу Большинство с багетами под мышкой спешат домой, к вечернему ratatouille[94] и местным теленовостям. Кто сегодня опознает в этой толпе потомков колонов из Лация, франконских захватчиков с Севера, наконец, крестьянской бедноты, в XIX веке отправившейся сюда из моих родных краев за хлебом?

*

Пора возвращаться. Солнце громадной розовой лампой висит на фоне молочно-белого неба, воздух насыщен запахом разогретого асфальта, оливкового масла и дыма. Пора возвращаться, ведь обратный путь всегда кажется более долгим и трудным. Сначала нужно одолеть подъем перед мостом, пролеты которого — дерзкий символ современной безвкусицы — видны уже издалека. Потом несколько сот метров по обочине оживленного шоссе, поворот направо у фермы Салье, наконец въезд на знакомую проселочную дорогу и, чуть дальше, огромный камень.

У дороги в косом закатном свете то и дело образуются прозрачные облачка — рои комаров. Они или висят неподвижно, или бешено кружат вокруг невидимой оси в каких-то, только их притягивающих местах — вблизи пойм, каналов над влажными зарослями, — поминутно меняя форму: то это колонна, то шар, то перевернутая пирамида. Этих маленьких, почти незаметных насекомых здесь называют arabi Надо поторапливаться — когда стемнеет, от них нелегко будет защититься: лезут в глаза, больно кусают шею, открытые руки, голову.

Я люблю возвращаться в сумерки по проселкам, зачастую с привязанным к багажнику пучком барвинка, маков или подсолнечников, люблю смотреть с другого берега Роны на город, целиком, вместе с башнями, домами, деревьями, отражающийся в гладком зеркале реки, люблю запах свежего хлеба из булочной Le pain retrouvé[95] у подножия лестницы, ведущей на мост в Тренкетае; съехав с моста и выбравшись из лабиринта улочек квартала Ла Рокет, причаливаешь наконец к безопасной пристани — дому, где тебя ждет плетенное из камаргского тростника кресло, сидя в котором можно вытянуть усталые ноги и, подняв бокал, любоваться принесенным с субботнего рынка пламенно-красным вином с виноградника супругов Дюкро.

*

От прошлого нельзя убежать. На каждом шагу сталкиваешься с ним лицом к лицу, видишь, как оно сплетается с сегодняшним днем, как, нашептывая что-то увлекательное, запускает невидимые корни в самые глубокие, самые потаенные уголки души. История подглядывает за нами, не спуская совиных глаз, даже издалека, даже во сне.

Прованс — театр теней: на каждом шагу что-то возвращается из небытия, материализуется, а потом, поблекнув, скукоживается и снова бесследно исчезает.

Здесь я всегда чувствую себя человеком, случайно попавшим на сцену и в растерянности ждущим, когда его оттуда попросят, прежде чем поднимется занавес и начнется представление. И хотя на самом деле представление закончилось, свет погас, актеры и зрители разошлись и даже неизвестно, какую играли пьесу, по сути, спектакль продолжается, что ни день — другой, но неизменно захватывающий. И ты его смотришь — с другими актерами в других костюмах, но пьеса всегда одна и та же. И так же звучат смех, плач, любовные признания, так же звенят бубенчики на колпаке шута.

А вот декорации постоянно меняются — ведь Прованс всегда разный. Но и разный, он всегда фантастически прекрасен: днем, как на акварельной палитре, преобладают королевский синий и фиолетовый, ночь иногда дружелюбна, иногда надменно равнодушна, но ей непременно сопутствует царственный кортеж: наркотические чары, созвездия, пьянящие запахи и сверчки.

Субботний рынок в Арле

Уже в пятницу утром привычно монотонный ритм городской жизни ускоряется. В воздухе ощутимо легкое возбуждение; так и хочется сказать, что город затаил дыхание: с рассвета допоздна день насыщен ожиданием, хотя, честно говоря, не совсем понятно чего. Что-то, кажется, источают разговоры на улице, что-то, будто предвестие из ряда вон выходящего события, разносит ветерок. В пятницу вечером с вечно запруженных транспортом бульваров Лис и Клемансо исчезают автомобили, тележки уличных торговцев пиццей, продавцы выпекаемых на месте galettes[96] и вафель. Поливальные машины чаще обычного орошают улицы, и от влажного асфальта и нагревшихся за целый день на жаре камней веет свежестью. Машины, оставленные рассеянными или неосведомленными туристами, эвакуируют на полицейскую стоянку Если спросить у кого-нибудь из местных: Qu’est-ce que tu fais samedi matin? — тот посмотрит на тебя непонимающе, удивившись, а то и слегка обидевшись: Comment, qu’est-ce que je fais? Samedi c’est le marché![97]

В полночь гаснут фонари, умолкают часы на башнях, через освещенные витрины еще открытых баров можно увидеть последних посетителей и перепоясанных белой салфеткой официантов, ставящих на столики перевернутые вверх ножками стулья. Город забывается коротким неспокойным сном. Ночь проходит, кажется, быстрее прочих летних ночей, и уже в предрассветный час, до того как на небе цвета полыни над красноватой чешуей крыш появятся первые фиолетовые, постепенно розовеющие полосы, на пустые улицы начинают въезжать автолавки, фургоны, забитые складными столами, ящиками, корзинами, и подводы на высоких колесах, груженные разнообразным товаром.

Первыми свой товар выкладывают пекари и кондитеры из Фонвьея: горы ароматных бездрожжевых хлебов, испеченных на лавровых или оливковых дровах, традиционные остроконечные багеты à l’ancienne, изящные ficelles[98], дрожжевые бриоши, круассаны с шоколадной начинкой, которые принято, макая в кофе, есть на завтрак, маленькие и большие fougaces[99] с беконом и черной маслиной, разноцветные navettes de Marseille[100], calissons d’Aix[101] и прочие местные булочные изделия. Рядом общепризнанная рыночная аристократия: производители оливкового масла со знаменитых мельниц-давилен Россье из Муреса, Жака Барля из Эгия, Маржье-Обера из Ориоля. Большие круглые керамические сосуды с прошлогодним маслом всех оттенков зелени и золота. Отдельно нефильтрованное масло в бутылях толстого стекла, чудесно пахнущее мезгой свежих плодов. По соседству продавцы соленых или маринованных оливок, приготовленных десятками разных способов — с травами, паприкой, крохотными, размером с вишневую косточку, луковичками; тут же продают черную и зеленую тапенаду[102], сушеные помидоры и особым образом приправленные мелкие рыбешки — анчоусы. В Провансе оливка — символ страны, воспетый в стихах, едва ли не предмет почитания. Лоренс Даррелл, автор «Авиньонского квинтета», который провел здесь почти полжизни и знал Прованс как мало кто другой, видел в оливке символ средиземноморской культуры. «Все Средиземноморье, — писал он, — скульптуры, пальмы, золотые украшения, бородатые герои, вино, идеи, корабли, лунный свет, крылатые Горгоны, бронзовые статуэтки, философы — все это есть в остром, терпком вкусе черной оливки. Этот вкус старше мяса и красного вина. Такой же старый, как холодная вода»[103].

Всегда в одном и том же месте, прямо около почты, располагаются виноделы — семья Дюкро (в нескольких поколениях владельцы Domaine de Valsenière в Вер-Пон-дю-Гар) со своими Côtes-du-Rhone и Gris-de-Gris в бутылках с красивыми этикетками, но также и с вином en vrac[104], которое наливают в принесенную покупателем посуду. Дальше рыбаки с ночным уловом tellines — маленьких, похожих на мокрые камушки морских моллюсков, которых ловят в заводях среди песчаных отмелей Камарга, бредя по грудь в воде и волоча за собой на кожаных ремнях нечто вроде деревянной бороны; сейчас вымытые, очищенные от песка теллины вываливают на большие чугунные сковороды с ароматным нефильтрованным оливковым маслом, где, приправленные зеленью петрушки и синим чесноком из Лотрека, раковины открываются, распространяя вокруг ни с чем не сравнимый запах фукуса[105] и ветра; еще дальше продавцы козьих сыров, представленных в стольких видах, что и не счесть: от самых известных — Pet de chèvre, Pelardon, Crottin de Chavignol, Rocamadour, Valençay, Picodin, сыра из Banon[106], обернутого в дубовые листья либо украшенного зеленым листочком свежего козьего сыра (chèvre-frais), — вплоть до местных сортов, производимых на маленьких семейных фермах (mas), разбросанных по равнине Кро и Камаргу; рядом в изобилии сыры из горных хижин в Арденах, из Савойи, Люберона, даже с Пиренеев и из Страны Басков: знаменитые томы[107], особые разновидности савойского сыра реблошон (reblochon de Savoie), огромные, как колеса кареты, круги сыра бофор, который называют prince de gruyères (принц грюеров), и традиционные виды сыра канталь из Оверни (fourme du Cantal): doux, fort и entre-deux[108]; за ними — пряные каталонские колбасы, красные и черные колбаски morcilla и chorizo и любимые местными жителями saucissons d’Arles (арльские колбаски), которые изготавливают по бережно сохраняемому рецепту из смеси двух видов мяса: погибшего на арене быка и мула; там же продаются, во всем их изобилии и разнообразии, деликатесы домашней провансальской кухни: pistou, pisaladiéres, petits farcis, rouille, cailles rôtis и пр., рецепты приготовления которых еще можно найти в старых поваренных книгах, но сами блюда бессмысленно искать даже в окрестных ресторанах и барах. Неизменно выстраивается очередь перед арабским ларьком, где торгуют кошерным мясом и колбасками mergez из смеси баранины и говядины или из ягнятины с колбасной фабрики в Шаторенаре. Между ларьками, в проходах, испещренных тенями платанов, повара готовят на огромных сковородах паэлью из даров моря, кроличьего мяса и щедро приправленного шафраном камаргского риса; вдоль главного ряда расположились многочисленные торговцы овощами, фруктами, грибами из лесов Дордони, местными и экзотическими приправами, лечебными травами — например, рутой (от несварения желудка и отравлений) и живокостом (для укрепления костей); пряно-ароматическими травами (кориандр, мелисса, мята, базилик, тимьян); за ними клетки с молодняком — козлятами, кроликами, котятами и щенками; продавцы этих малюток, взывая к сердцам прохожих, угощают каждого — согласно многолетней традиции — мятным леденцом.

На площади возле турагенства, где каждую субботу вырастает карусель, изукрашенная в стиле рококо, вся в разноцветных перьях и медальонах, раскладывают свой товар изготовители корзин и шляп из натурального или крашеного камаргского тростника для зрителей корриды. В тени огромного вяза, поджидая клиентов, болтают или играют в белот пользующиеся популярностью умельцы — мастера по плетению сидений и спинок традиционных провансальских стульев, колыбелей, кресел-качалок.

Немного дальше и глубже, справа от главного ряда, под бело-голубыми маркизами, на длинных оцинкованных столах с хитроумной системой орошения, царят рыбы и дары моря; на измельченном льду, среди метелочек фукуса, ночной улов: горы серебристых сардин, маленькие, необычайно вкусные анчоусы, хищные loupes de mer (морские судаки), средиземноморские дорады, тунцы, морские языки, тюрбо, кальмары, наконец, моллюски: толстые черные mules de pleine mer (вылавливаемые специальными сетями в открытом море) рядом с редкими теперь, к сожалению, coquilles Saint Jacques[109], характерные раковины которых служат эмблемой и неизменной принадлежностью паломников, отправляющихся в Компостелу к святому Иакову.

Чуть в стороне — деликатно подчеркивая этим ранг благородного товара — деревянный стол, на котором три плетенные из ивняка корзины, до краев заполненные свежими устрицами. Эти моллюски разнятся величиной, происхождением и ценой. Больше всего ценятся крупные плоские устрицы, которых вылавливают в открытом море неподалеку от полуострова Жьен и Тулона. Несмотря на ранний (еще далеко до полудня) час, здесь толпятся любители устриц, которые начинают обход рынка с дегустации demi-douzaine (полдюжины); продавец специальным ножом с коротким лезвием вскрывает твердую, как камень, раковину моллюска, обладающего неповторимым вкусом моря, и осторожно подает покупателю до краев заполненную створку, предварительно сбрызнув ее содержимое соком лимона. Для друзей и постоянных клиентов под столом, в ведерке со льдом, припасены несколько бутылок очень сухого Gris-de-Gris с тонким букетом и вкусом мокрого камня — вино превосходно подчеркивает изысканный вкус устрицы.

Помню, как однажды ранним майским субботним утром, в предвкушении чудесного еженедельного спектакля, я не спеша шагал по затененной стороне бульвара Клемансо в направлении ботанического сада и внезапно увидел прямо перед собой преудивительный экипаж. Среди машин рыночных торговцев и снующих туда-сюда людей посередине мостовой медленно катил не то открытый катафалк, не то цирковой фургон, запряженный двумя серыми осликами в цветных чепраках. Четыре витых столбика поддерживали резной навес, украшенный игривыми амурчиками и цветочными гирляндами. Будто во избежание траурных ассоциаций, экипажу подбавляли фривольности букеты искусственных цветов, яркие ленты и плакетки с изображениями танцующих нимф и рогатых сатиров на фоне райских кущей.

Сидящий высоко на облучке усатый возница в арлезианской рубашке с традиционными пчелами, в черном, обшитом фиолетовой каймой жилете, с непременной черной бархоткой на шее, во все горло распевал непристойные куплеты на местном провансальском диалекте под аккомпанемент двух довольно больших, висящих слева и справа от него колокольчиков.

В этом не было бы ничего необычайного: субботнему торгу, как правило, сопутствуют выступления иллюзионистов, танцоров фламенко, гуттаперчевых акробатов, виртуозов игры на редких инструментах, поэтов, сказителей, политических агитаторов, проповедников нетрадиционных учений, — однако спустя два часа я увидел этого же возницу, готовящего для продажи свой товар среди груд фиолетовых баклажанов и крупных ребристых помидоров, здесь почему-то называемых русскими. На растянутой между двумя платанами веревке с помощью деревянных бельевых прищепок он развешивал польские театральные афиши 1965–1985 годов. Несмотря на высокие цены, изрядная часть афиш постепенно была распродана.

Ряды лавочек, словно бы подуставших и пресытившихся собственным изобилием, редеют и наконец заканчиваются на уровне Hôtel de la Police Nationale[110], там, где бульвар Лис пересекается с обсаженной высокими платанами улицей, круто спускающейся к Алискампу. На последнем рубеже — горы зеленого с лиловыми вкраплениями салата, мешки батата и груды дынь.

Но это лишь половина субботнего рынка.

Вторая, не менее важная, половина отличается от первой и характером, и атмосферой. Согласно установившейся в незапамятные времена необъяснимой топографии, торговые ряды тянутся от конца улицы Гамбетта вправо вниз по бульвару, обступают с востока квартал Ла Рокет и достигают треугольного сквера возле высоких пилонов виадука, рядом с Tour de l’Écorchoir, или Tour de Leonet (Скотобойная башня, или башня Леоне), — последним сохранившимся фрагментом средневековых крепостных стен в этой части города.

Толпа здесь гуще, атмосфера более горячечная, шума гораздо больше; люди, одежда, головные уборы, манера поведения — совершенно иные; иная и тональность рыночного шума — доминанта перенесена в высокие регистры. Продавцы и покупатели — преимущественно бывшие жители Магриба (Алжир, Тунис, Марокко), Черной Африки (Сенегал, Габон, Гана), а также (этих не много) Индонезии и Северного Вьетнама — бывшего французского Тонкина. Господствующий язык — арабский. Он слышен везде: в гомоне бесед, в призывах торговцев, в мелизмах песен Рашида Таха, Фаделя Шакера или Рами Айаха, льющихся из динамиков на прилавках с домашней электроникой, в сопровождающихся бурной жестикуляцией спорах за маленькими шестиугольными столиками, где подают мятный чай в стаканчиках с золотым орнаментом.

Когда я, прохаживаясь среди лавочек, прислушивался к тону дискуссий, мне порой казалось, что смуглые пришельцы из стран бассейна Средиземного моря, родившиеся под тем же знойным небом, что и коренные жители Прованса, по своему образу жизни, темпераменту, житейской философии ближе к последним, чем французы с Севера, — им проще беседовать, они лучше понимают друг друга, в их взаимоотношениях поражает отсутствие комплексов — психологических, культурных, цивилизационных.

Выбор товаров в этой части рынка намного богаче. Купить тут, собственно, можно все. Начиная с новой и поношенной одежды, постельного белья, изделий из кожи (специальность бывших жителей Сенегала), отрезов, галантереи, предметов домашнего обихода, ковровых покрытий, всевозможных светильников, бытовой керамики, игрушек, матрасов — и кончая вещами более изысканными: подвенечными платьями, парчовыми ковриками, на которых золотом вышиты суры, украшенными гравировкой кофейными сервизами, прозрачными, как дымка, вуалями и нарядными головными уборами. Купля-продажа здесь — не обычная торговая сделка. Это — событие, вид искусства со сложными правилами, соблюдать которые обязаны обе заинтересованные стороны, — впрочем, и удовлетворение обе стороны получают огромное. Процесс заключения сделки, независимо от стоимости продукта, делится на ряд этапов, у каждого из которых своя, порой сложная и драматически напряженная динамика; каждая транзакция требует особой манеры поведения и соответствующего набора слов и жестов.

Начало переговоров стандартное: покупатель категорически не соглашается с названной продавцом ценой и предлагает свою, как правило, на три четверти ниже. Дальнейшее развитие действа зависит от решительности, темперамента и выносливости сторон.

Если процесс протекает по всем правилам искусства (притворный срыв переговоров, уход, возвращение, периодические сближения позиций, призыв в свидетели прохожих и тому подобное), вокруг участников диалога собираются зрители, которые, подобно хору в древнегреческом театре, комментируют ход представления.

Наконец, словно в сонате с двумя контрастирующими темами, начинается кода, за которой следует мощный финал. Вещь покупается за полцены, оба участника торга, довольные сделкой и удачным публичным выступлением, сходят со сцены, растворяются в анонимной рыночной толпе. А толпа внушительная — на рынке собирается едва ли не все население города.

Рынок — важный элемент средиземноморской культуры, с незапамятных времен один из главных, хотя и неформальных социальных институтов. Торговля удовлетворяет потребность не только в товарообмене, но и в общении. В процессе участвуют не только из желания что-то сбыть или приобрести, но также ради подтверждения своего присутствия в сообществе, что является естественной человеческой потребностью. Рынок — сценическое пространство, вписанное в городские пределы; слова, жесты, манера поведения здесь подчинены некой конвенции, знание которой — важный элемент культурной идентификации.

Это знали еще наши предки. Уже в Древней Греции о ранге торжищ свидетельствовало то, что им покровительствовали боги.

О рынках, перечисляя обычаи и нравы египтян, пишет Геродот; пишет Павсаний в своем «Описании Эллады»; пишет запросто общающийся с богами Эсхил в трагедии «Семеро против Фив».

Смотрители рынков (agoranomoi, как их называли в древних Афинах) были важными особами, пользовавшимися всеобщим уважением. В Риме их избирали из числа эдилов; в Испании смотритель именовался El señor del zoco (хозяин рынка).

«В античной Греции, — пишет Предраг Матвеевич[111] в „Средиземноморском требнике“, — были два основных вида торжищ: агора архаическая и агора ионическая. Обе имели прямоугольную форму, но различались, в частности, местоположением на городских улицах. Одной из самых знаменитых рыночных площадей в древности была афинская агора с алтарями, зданием, предназначенным для заседаний Совета, и портиком с фресками величайших художников V века до Р. X. Почетные места занимали агоры в Пирее и Коринфе, на некоторых островах и в колониях Малой Азии, в Милете, Фокаи, Пергаме».

В римских городах типа castrum выбору места для рыночной площади уделяли не меньше внимания, чем другим местам публичных собраний. Подводили туда воду, сооружали фонтаны, даже ставили статуи.

В римском Арелате рынок — пока еще местного значения — располагался в самом сердце города, там, где сейчас площадь Форума, но уже в V веке н. э. он, по всей вероятности, сильно разросся — не случайно в одном из тогдашних рассказов о путешествии можно прочесть такое описание арльского рынка:

Tout се que I’Orient, tout се que l’Arabie aux parfums pénétrants, tout ce que l’Assyrie féconde peuvent produire, tout cela se rencontre à Arles en une aussi grande abondance que dans les pays d’origine.

Все, что производит Восток, все, что способны произвести благоухающая Аравия и плодородная Ассирия, можно найти в Арле в таком же изобилии, что и в самих этих странах.

В письме, адресованном в Городской совет, король Генрих III (да, тот самый Генрих Валуа[112], несостоявшийся супруг Анны Ягеллонки, fugitivus![113]) в 1584 году подтверждает право Арля на два рыночных дня в неделю — среду и субботу.

Знаменитым предшественником нынешних рынков в Арле, Ниме, Форкалькье была ярмарка в соседнем Бокере, учрежденная в 1217 году в качестве своеобразной компенсации за осаду города во время Крестового похода против альбигойцев. Раймунд VI Тулузский, один из трагических персонажей этой исторической драмы, вынужденный — после долгого сопротивления — выступить с оружием в руках против собственных подданных, в мае 1216 года окружил Бокер. После трехмесячной осады, 24 августа, город был взят. Спустя год граф издал указ, позволяющий устраивать в Бокере ярмарки, которые быстро приобрели огромную популярность в Европе. Ярмарка начиналась 22 июля, в День святой Магдалины, и продолжалась до полуночи 28 июля. За эти дни на ней успевали побывать десятки, если не сотни тысяч покупающих и продающих, в основном из Испании, Италии, Франции, но также из Туниса, Александрии, Сирии, из Константинополя, греческих городов, Венеции, Португалии. Хватало и экзотических пришельцев из Германии, Польши и России. Достаточно сказать, что еще в XVII веке число участвующих в ярмарке иностранцев превышало 120 тысяч! Покупалось и продавалось все: продукты и услуги, оптом и в розницу. Ярким примером того, каков был размах сделок, может служить, например, продажа производимых в Ниме женских шалей. На ярмарке в 1833 году — то есть когда уже начинает меркнуть былое великолепие — производители выставили на продажу 324 500 шалей девятнадцати различных типов и размеров: вязаные, набивные, шерстяные, хлопчатобумажные, шелковые, крепдешиновые, кашемировые и прочие. Продано было 236 950 шалей по цене от 2,75 до 50 франков.

Сегодняшний Бокер — сонный, позабытый историей провинциальный городок с маленьким речным портом, крепостным замком, над квадратной башней которого целый день кружат прирученные соколы; с несколькими извилистыми улочками, где в тени платанов лениво дремлют средневековые дома, — нисколько не напоминает славившегося некогда на весь западный мир центра торгового обмена. Но даже сейчас, после всех изменений, которые время нанесло на историческую карту города, у подножия уже не существующих крепостных стен и башен, на обширной, испещренной перемежающимися бурыми и зелеными пятнами равнине, раскинувшейся по обеим берегам Роны, нетрудно обнаружить былую ярмарочную площадь — Рré de Foire[114].

В Арле субботний рынок заканчивается в час дня. Около торопливо убираемых прилавков завершаются последние сделки; откладываются в сторону остатки непроданных продуктов для бедняков и клошаров; раздаются громкие восклицания, стучат складываемые конструкций: торговцы спешат управиться, пока не началось вторжение армии огромных подметально-уборочных машин с вращающимися щетками и водометами. Стихает говор, звучат последние гитарные аккорды фламенко, сворачивают свои коврики жонглеры и гуттаперчевые акробаты, спускаются с ходулей уличные актеры, музыканты прячут в чехлы из козлиной шкуры провансальские свирели galoubets и костяные палочки для тамбуринов. Но разбуженные однажды эмоции так просто не улягутся. Посетители рынка с полными корзинками или сумками на колесиках перемещаются в бары и на террасы кафе. Ненадолго. Приближается священный час обеда, а за ним — непременная сиеста. Город на два часа погружается в летаргический сон, по опустевшим улицам слоняются только обескураженные, ничего не понимающие туристы.

Картина угасающей в полдень дионисийской стихии была бы, однако, неполной, если умолчать о неком ее важном — я бы сказал, аполлоническом — элементе. А именно: об освященном годами обычае, согласно которому каждую субботу в это время на террасе кафе Malarte собирается человек пять-шесть, а то и пятнадцать — своеобразный симпозиум, который, не являясь академическим собранием, больше чем дружеские посиделки с непритязательной болтовней.

Когда и как родился этот обычай, никто не знает либо не помнит. Вероятно, толчком стала свойственная национальному характеру потребность создать некий противовес возбужденным эмоциям, восстановить более-менее рациональный порядок, позволяющий деликатно обуздать чрезмерную экспрессию, исключить то, что попахивает магией, и вернуть четкость и ясность временно позволившим себе расплыться мыслям.

Все очень просто. Разговор идет на заранее заданную тему, согласованную на предыдущей субботней встрече. Темы самые разные — от литературы и философии до актуальных, зачастую противоречивых событий. Важен процесс. Искусство вести беседу.

Вдохновитель этих встреч, Амфитрион — неизменно, с самого начала — человек-легенда, человек-институция: Ладислас Мандель.

Он обычно приходит первым, с корзинкой лакомств и стопкой раздобытых в букинистической лавке книг, и садится за столик — если это лето, то снаружи, в тени платана либо под большой полосатой маркизой, если зима — внутри кафе, у стены, всегда в одном и том же укромном уголке. Вскоре появляются остальные, уже не первый год одни и те же: Клод де Фрессине, Мишель Ром, Полетта Перек, Эвлина ван Хемерт, Каролина Руссель, Пьер Галлиссер, — выкладывают на стол мелкие покупки: оливки, горсть жареного миндаля, кисть винограда, арабские сладости…

Бывая в Арле, я никогда не пропускаю этих встреч. Благодаря их участникам — моим друзьям — и этому волшебному городу с его энергией, языческой разнузданностью, но и рационализмом, я не чувствую себя пришлецом из другого мира: здесь я у себя дома, этот город всегда со мной, я тоскую по Арлю, даже когда в нем нахожусь. Это — мое место, потому что я люблю его и понимаю.

Встречи и беседы в кафе Malarte часто завершаются совместным обедом в доме хозяина в Ле Параду. Этот необычный дом всегда открыт для друзей; сюда можно прийти без предупреждения, едва ли не в любое время; постучишь в калитку бронзовой колотушкой и — спустившись по нескольким каменным ступенькам в небольшой огороженный сад — попадаешь в заколдованное пространство иного мира, где царят покой, философская задумчивость, куртуазность, благожелательность и тепло.

Огромный трехсотлетний вяз отбрасывает трепетные тени на обнимающую ствол деревянную скамью и ухоженный газон. Подальше, у каменной ограды — два больших, похожих на парусники, миндальных куста, кажется, светящихся собственным светом. Прямо из сада входишь в просторную прихожую с украшенным резьбой камином (в прохладные дни там всегда бушует огонь). На стене обнаруженные в земле у ограды при посадке помидоров римские мотыга и вилы — символы нетленности огородничества, — а в глубине, на барочном мольберте, одна-единственная картина, точнее рисунок сангиной: автопортрет Жана Шардена 1731 года. Все здесь дышит теплом, везде изысканная простота и ни следа позерства; дом создан таким из потребности постоянного общения с красотой и гармонией. На первом этаже гостиная, столовая и кухня; полы выложены старой керамической плиткой, на фоне белых стен старинная провансальская мебель: темные резные сундуки, шкафы; немного керамики из Фаэнцы, несколько ковров ручной работы из Обюссона. На втором этаже библиотека со шкафами высотой до потолка; полки с ценными книжными изданиями, рукописями, альбомами; оправленные в кожу тома, вышедшие из мастерских лучших королевских переплетчиков; удобные кресла, лампы, а на одной, свободной от книг стене несколько работ с дарственными надписями авторов: картины Пикассо, рисунки Жана Кокто… Судя по всему, хозяин дома — состоятельный человек, наделенный утонченным вкусом.

Одиссей, срубив часть стоявшей во дворе огромной оливы, вытесал из пня подножие ложа и вокруг этого ложа построил дом. Когда однажды я спросил Ладисласа, что он бы сделал из ствола этой оливы, ответ последовал незамедлительно; книжный стеллаж.

Но кто такой Ладислас Мандель? О близких людях, о друзьях трудно писать отстраненно. Близость стирает образ, очертания расплываются, становятся нечеткими, бесформенными. Чтобы портрет получился достоверным, требуются эмоциональная сдержанность, дистанция. Но, так или иначе, в одном можно не сомневаться: Ладислас был человеком неординарным, из тех, кто от рождения обречен на неприятие безликой либо, на худой конец, заурядной действительности. Всю жизнь он гонялся за призраками, за вещами нереальными или, по крайней мере, являющимися таковыми по мнению большинства. Его личность была столь многогранна, что не поддавалась однозначным оценкам. Человек дела и при этом — мыслитель и гуманист, вечно ищущий, сомневающийся в своей правоте, как те библейские мудрецы, которые в своих поисках правды о человеке знали, что гораздо важнее задавать вопросы, чем на них отвечать. Однако с равным успехом он мог быть и героем романов плаща и шпаги.

Ладислас Мандель родился в 1921 году в городе Орадя в Трансильвании, в венгероязычной еврейской семье, но с пятнадцати лет жил во Франции. Учился в Школе изящных искусств в Руане и Академии художеств Рансона, специализируясь на проектировании типографий. После захвата Франции немецкими войсками бежал на юг и вступил в Сопротивление. Благодаря выдающемуся уму и харизме, быстро выдвинулся.

Уже через два года Ладислас командовал боевым отрядом маки[115], а спустя год был назначен руководителем военными операциями FTP-MOI (Francs-tireurs et partisans de la Main d’oeuvre immigrée)[116] на юге Франции — от Лиона до Тулузы. Во время одной из диверсионных акций был тяжело ранен; от верной смерти его спасла молодая девушка — врач в отряде, впоследствии великая романтическая любовь и обожаемая жена.

По окончании войны он выбрал безвестность: по примеру Мишеля Монтеня — Учителя, которым восхищался, — предпочел жизнь, далекую от политики и власти. Отказался от предложенных ему постов в правительстве Четвертой республики[117], не принял высоких государственных наград. Вернулся к творческой деятельности, прерванной войной. Вместе с Адрианом Фрутигером[118] создал Проектную типографскую мастерскую, открывшую новые пути для развития французского печатного дела. Выйдя на раннюю пенсию, вернулся в Прованс, купил небольшой участок с красивым домом XVIII века в Ле Параду, провансальской деревушке близ Арля, где и поселился с женой. Осень его жизни была заполнена путешествиями, литературным творчеством, чтением лекций в Высшей школе изящных искусств в Тулузе и встречами с друзьями.

Он написал и издал две значительные книги: l’Ecriture, miroir des hommes et des societés, 1998 («Письменность — зеркало людей и обществ»), и Du pouvoir de l’écriture («Могущество письменности»).

Когда двадцать лет назад я познакомился с Ладисласом, его жены Сесиль уже не было в живых. Он не смирился с ее уходом. Каждый год в годовщину смерти Сесиль дом в Ле Параду превращался в обитель тишины, размышлений и траура. Целую неделю Ладислас никого не принимал, не отвечал на письма и телефонные звонки. Доступ к нему для всех был закрыт. В повседневную жизнь он возвращался медленно, словно побывав в Гадесе, — растерянный, сомневающийся в существовании мира живых.

В самом начале мая — было это, насколько помню, в пятницу утром — раздался звонок. «Приезжай, — сказал Ладислас, — хочу показать тебе кое-что важное. Завтра пойдем на рынок». По голосу я понял, что речь действительно идет о чем-то очень важном.

Был один из тех чудесных весенних дней, когда все вокруг, казалось, поет акафисты в честь приближающегося лета: цветущие миндальные деревца, голубые тени… какой-то всеобщий праздник. Мы сидели в саду под вязом за бутылкой холодного Costier de Nimes со вкусом поздних фруктов. Ладислас поставил передо мной деревянную шкатулку, заполненную бумагами, письмами, заметками.

— Прочитай это, — сказал он. — Я вернусь часа через два-три.

Достав из лежащей сверху, перевязанной голубой ленточкой стопки первое письмо (адресованное отцу), я все понял. Оно было написано по-польски! Письма рассказывали, шаг за шагом, историю молодой, чрезвычайно одаренной, впечатлительной девушки, которую будто какая-то колдовская сила перенесла из маленького провинциального городка на востоке Польши в сердце Европы — Париж, где судьба близко свела с людьми, оставившими заметный след в истории Франции и французской культуры. В письмах то и дело мелькали имена: Андре Бретон, Поль Элюар, Жан Кокто, Макс Жакоб, Луи Арагон, а запечатленные на страницах дневника яркие описания встреч, бесед, дружеских сборищ свидетельствовали о политической ангажированности Сесиль — как и большинство французских интеллектуалов того времени, она активно участвовала в деятельности Французской коммунистической партии.

Ошеломленный, я читал письма, дневниковые записи, стихи, и перед моими глазами, словно на экране, кадр за кадром проходила ее необыкновенная жизнь.

Она была единственной дочкой Станислава Бабицкого, учителя математики в белостокской гимназии, умницей и — судя по сохранившимся фотографиям — красавицей, не по возрасту рано проявившей интерес к философии и литературе. Лицей окончила в шестнадцать лет. Бегло говорила по-французски, по-немецки и по-русски. Вела дневник, писала стихи, о которых впоследствии весьма одобрительно высказывался Поль Элюар. Отец, скромный учитель, видя незаурядные способности дочери, отправил ее — легко представить, ценой каких лишений, — во Францию изучать медицину; курс она закончила cum laude[119] уже после начала войны.

Дальше судьбой Сесиль распоряжалась история. Когда в Париж вступили немцы, над ее жизнью нависла мрачная тень: впервые она почувствовала непосредственную угрозу. Однажды вечером, после наступления комендантского часа, на Елисейских Полях девушку задержал немецкий патруль. От ареста ее спас беглый немецкий и знание баллад Фридриха Шиллера. Она все еще получала письма из Польши и знала, что происходит в оккупированной Европе. О врачебной практике, будучи иностранкой и еврейкой, нечего было и мечтать. От регулярно вносимых в дневник записей веяло усугубляющимся ощущением опасности. Многие из друзей Сесиль пробрались на юг Франции, в «свободную» зону. Последовать их примеру было нелегко: это означало порвать с прежней жизнью, со своей средой и бежать в неведомое. И все же она тайно уехала из Парижа и, ненадолго задержавшись в Бургундии, добралась до Лиона, где нашла приют и поддержку местной организации КПФ. Вскоре Сесиль вступила в ряды французского движения Сопротивления — врачом боевых отрядов маки. Именно там, при драматических обстоятельствах, она познакомилась с Ладисласом. Дальнейшую их историю я знал по рассказам самого Ладисласа и их арлезианских друзей.

Я долго сидел задумавшись, потрясенный необычайностью событий и извилистостью путей, которые привели обоих — ее, дочь польского учителя из Белостока, и его, пришельца из полумифической Трансильвании, — в маленький провансальский городок. Они слились с его пейзажем, вросли в его общество, почувствовали себя дома — а ведь Прованс неохотно принимает чужаков! — и их стали считать своими.

Ладислас вернулся вечером, со свежим багетом. «Теперь ты знаешь, — сказал он, — а кроме тебя, не знает больше никто. Эти бумаги для меня бесценны, но я понимаю, что это еще и важное свидетельство эпохи. Не хочу, чтобы после моей смерти они попали в букинистический, не хочу, чтобы их брали в руки, читали чужие люди. Возьми всё и сдай на хранение в Национальную библиотеку в Варшаве с разрешением открыть через двадцать пять лет. Несколько писем и фотографий я оставлю себе. Остальное заберешь, когда осенью приедешь в Арль. А сейчас мы поужинаем, послушаем музыку и ляжем спать. Завтра суббота. Рынок. Друзья ждут нас в Malarte».

Вернувшись в октябре в Арль, я уже не застал Ладисласа в живых. Он ушел, как жил — с достоинством и непритязательностью римских философов: умер ночью в своем доме, в кресле перед камином, с «Одами» Горация на коленях. До сих пор не знаю, что сталось с письмами, стихами и дневником Цецилии Бабицкой. Свою библиотеку и коллекции произведений искусства Ладислас за много лет до смерти завещал Национальной библиотеке Франции и Музею изобразительных искусств в Лионе.

В субботу по окончании базара жизнь в кафе Malarte, как обычно, бьет ключом. Между столиками снуют официанты, балансируя подносами, уставленными стаканчиками пастиса cinquante-un, изящными бутылками родниковой воды, рюмками rouge syndical (ординарное красное вино), rouge orthodoxe (марочное Côté du Rhône) или бокалами demi-pression, blanche (светлое бочковое пиво с ломтиком лимона). Встречи и субботние диспуты продолжаются, но утратили свой неповторимый характер. И всегда за столиком стоит пустой стул, который то и дело норовят забрать неосведомленные посетители кафе.

Черная Мадонна[120]

Да, но мертвые вездесущи. Так просто от них не уйдешь. Их печальные слепые пальцы то и дело пробегают по механизмам наших душ, по самым тайным клавишам, пытаясь вернуть утраченное, умоляя дать им шанс поучаствовать в драме жизни и плоти; они вселяются, они живут между ударов сердца и посягают на наши объятия. В самих себе мы носим их биологические памятки, они завещали все это нам, не сладив с жизнью, — разрез глаз, фамильную горбинку носа или формы и вовсе ненадежные, как чей-то мертвый смех, ямочку на щеке, — и тут же вспомнишь давно угасшую улыбку Генеалогия простейших поцелуев родоначальницей имеет — смерть. В них вдруг возрождаются давно забытые любови, и пробивают себе путь, и просят родиться вновь. Корни каждого вздоха схоронены в земле.

Лоренс Даррелл. «Александрийский квартет»[121]

Чем закончить эти заметки, переписанные с вырванных из блокнота страничек, повторяющие записи на полях ежедневников, скопированные с бумажных салфеток на столиках кафе? Заметки, в которых я пытался запечатлеть что-то, чего, в сущности, запечатлеть нельзя: следы потрясений, мысли, родившиеся в минуты задумчивости или экстаза; заметки, в которых я искал источники своего восхищения, привязанности, своей тоски по Провансу — а возможно, подтверждение смутной догадки, что в этих краях я не чужой.

Пожалуй, лучше признаться сразу: не знаю, произошла ли в действительности история, которую я собираюсь рассказать. Весьма возможно, что это — плод воображения, запись моих фантазий, разбушевавшихся эмоций, страхов или видений. Я, честное слово, не знаю… Но ведь такое могло произойти — значит, история может оказаться правдивой. Граница между правдой и вымыслом тут стерта; основа ткани моего рассказа — подлинные факты, а сюжет соткан из разноцветных нитей фантазии.

Когда-то, очень давно, в детстве, я верил, что где-то поблизости существует другой мир — словно бы вторая половина бытия, что, наряду с любой реальностью, существует реальность, сформированная нашими о ней представлениями, то есть еще более реальная. Без нее окружающий мир был бы неполон, непонятен, ущербен. Невидимая граница находилась рядом, только протяни руку: казалось, ее можно свободно пересекать в любом месте. Она была словно бы осью хиральной симметрии: все, что находилось по одну ее сторону, могло на другой стороне иметь (либо не иметь) свое отражение — точное, но с обратным знаком: черное могло быть белым, выпуклое — вогнутым. До боли реальные события, перенесенные в волшебное пространство вымысла, утрачивали силу, обретая взамен чистоту и величественность мифа.

Не помню, когда мне впервые приснился этот сон. Было это давно, так давно, что, пытаясь определить время и место, я вспоминаю лишь какие-то голоса, пятно утреннего света, скользящее по узорам то ли турецкого, то ли кавказского ковра над кроватью; вижу неясные тени, нечеткие силуэты людей и вещей вокруг меня. Зато хорошо помню страх и понимание того, что случилось нечто важное, догадку — да нет, уверенность! — что до меня дошло какое-то послание, недоступное моему разумению, знак, обещающий нечто необыкновенное; я сообразил, что, сам того не ведая, оказался в поле действия силы, которая — подавив мою волю — обрела надо мною власть, что я помечен темным клеймом чего-то неотвратимого, вовлечен в круговорот событий, которых нельзя ни предвидеть, ни избежать, от которых невозможно спастись, некуда спрятаться.

Сну предшествовали муки ожидания. К страху перед сгущающейся темнотой примешивалась надежда, что, возможно, не сейчас, не в этот раз… но одновременно где-то глубоко возникало стыдное чувство вседозволенности и даже радостное возбуждение, обычно сопутствующее неожиданному столкновению лоб в лоб с тайной. Рано или поздно сон приходил. С непостижимой для меня регулярностью. Его сценарий — всегда один и тот же — я знал в мельчайших подробностях; это всегда была одна и та же черно-белая картина, один и тот же театр, в котором я был единственным актером и зрителем.

Я видел себя стоящим на коленях в пустом нефе громадной церкви. Где-то высоко, во мраке бесконечных сводчатых арок, клубились фантастические силуэты грифов, крылатых драконов, слышались хлопанье крыльев, невнятный шепот, искаженные голоса, зовущие меня по имени. Прямо передо мной, на линии взгляда, был неправильной формы сероватый шестигранник — украшенный резьбой постамент алтаря. Напрягши зрение, я различил на нем какие-то фигуры, воздетые руки, разинутые рты, развевающиеся одежды, виноградные лозы. (Много лет спустя я увидел такой алтарь в левом нефе собора Святого Трофима в Арле. Это был мраморный римский саркофаг, раскопанный в самом начале XVIII века на территории Алискампа.)

Какая-то непреодолимая магнетическая сила приказала перевести взгляд куда-то, куда — я это знал, а может быть, чувствовал — мне запрещалось смотреть под угрозой окаменения. Это место было sacrum, недоступным глазам простых смертных, точкой, где сходились могучие силы, черной дырой, безвозвратно засасывающей земной свет. Я знал или, скорее, предчувствовал, что там увижу: в черной, освещенной лишь по краям чаше, будто в скорлупе огромного ореха, смутно маячила женская фигура со светящейся звездой на груди.

Я просыпался в изнеможении, дрожа, обливаясь потом; вероятно, в таком состоянии пловец после долгой борьбы со стихией, собрав остаток сил для последнего взмаха руками, едва дыша, выбирается на спасительный берег.

Сон повторялся многократно, всегда тот же самый, от начала до конца. И всякий раз я слышал невнятный призыв — как будто сквозь плотную завесу тьмы силился пробиться слабый огонек, гаснувший прежде, чем я успевал его заметить.

*

В воскресенье 11 июля 1978 года я отправился на машине в 3., маленький городок у самой границы с Чехословакией. Лежащий в окруженной лесами сорной котловине, чудом избежавший военных разрушений городок сохранил первоначальную историческую структуру, прекрасную архитектуру и специфическую сонную атмосферу замкнутой, живущей в достатке, самодовольной провинции. Источником благосостояния со времен раннего Средневековья там был действовавший до недавних пор золотоносный рудник; золотой песок и даже самородки еще сейчас находят в горном ручье, шумящем на дне глубокой расщелины, называемой здесь «Золотым яром».

Путешествие (мне предстояло проехать триста километров) было долгим и мучительным. С раннего утра донимала июльская жара. Езда по промышленным областям южной Польши — сущий кошмар: пыльные проселочные дороги, железнодорожные переезды, по-воскресному безлюдные городишки из красного кирпича, бесконечные унылые кварталы многосемейных «фамилёков»[122], приводящие на память призрачные сюрреалистические перспективы с картин Кирико или Магритта. Зной, как горячее оливковое масло, льющийся с неба, приглушал цвета, пульсом отдавался в висках, затруднял дыхание, прилеплял рубашку к спине.

Когда спустя несколько часов в дрожащем от жары воздухе замаячил на горизонте силуэт ощетинившегося башнями городка, я решил, что пора немного передохнуть, и, свернув под трехлопастную арку готических ворот, по узкой крутой улочке въехал на небольшую квадратную рыночную площадь, вымощенную каменной брусчаткой.

Машину я остановил рядом с неработающим мраморным фонтаном у подножия стройной ратушной башни, увенчанной позеленевшим барочным шатром. На каждом из четырех циферблатов часов, обращенных на все четыре стороны света, ажурные стрелки — маленькие шедевры кузнечного искусства — сливались в одну вертикальную линию. Скоро полдень. На рынке ни души — городишко казался вымершим. Можно было подумать, жители попрятались либо убежали, спасаясь от нашествия солдатни или морового поветрия. Ничто не нарушало гулкой тишины: ни отголоски хоть какой-то деятельности, ни стук шагов, собачий лай, даже птичий щебет. Наглухо закрытые двери, запертые лавчонки, опущенные жалюзи в окнах, а вокруг — раскаленные добела камни и ни клочка тени. Глазами воображения я увидел — словно в апокалиптических видениях Вернера Херцога[123] — тучи белых крыс: они роились на ступенях ратуши, карабкались к закрытым окнам, срывались с карнизов, парами бегали по бортику фонтана. Картина была такой явственной, что я почти слышал рядом тоненький устрашающий писк.

В противоположном углу площади были два оазиса скудной тени: на пожухшей траве за низкой каменной оградой несколько лип с неподвижной, будто вырезанной из лакированной жести листвой и вырастающие прямо из земли две глыбы костелов. Один, ослепительно белый, с роскошным барочным фасадом, исчерченным резкими светотенями, — типичный иезуитский храм, какие часто встречаются в Польше, Чехии, Австрии; зато второй со своей суровой, едва ли не оборонной архитектурой казался здесь странно чуждым: зальный храм[124] из красного кирпича и белого песчаника высился над крышами домов, будто огромный корабль, приплывший из давно минувшей эпохи и неожиданно застрявший на мели.

Усиливающийся с каждой минутой зной становился просто невыносимым. Как сейчас помню: в жаркие летние дни я всегда со страхом ждал наступления полудня — меня пугала вездесущая полуденная тишина, когда солнце раскаленным огненным шаром висит в зените, воздух застывает, свет приобретает пепельный оттенок, а земля словно погружается в ступор. От одного воспоминания об этом у меня замирало сердце. Странно: я никогда не боялся темноты, полночь всегда была только полночью, я не верил ни в духов, ни в привидения и злые силы, но когда жарким полднем оказывался далеко от дома, на открытом пространстве или — того хуже — среди хлебов в поле, один под огромным куполом неба, страх сдавливал горло, парализовал, чуть не лишал сознания.

Когда, толкнув боковую дверь, я вошел в костел, где-то вдалеке послышался бой часов. Двенадцать. Через витражные окна лились разноцветные потоки света, ложась пятнами киновари, берлинской лазури и золота на плиты пола, в боковых капеллах радужные лучи преломлялись на краях алтарей, извлекали из темноты фрагменты вмурованных в стены надгробных плит. Внутри никого не было, только в одно из окон билась желтая бабочка. Единственным бесплотным следом человеческого присутствия — оставшимся то ли со вчерашнего дня, то ли с прошлого века — были плавающие в воздухе струйки кадильного запаха.

Чтобы попасть в главный неф, пришлось протиснуться между рядами скамей темного дерева с резными подлокотниками. На сиденьях и генофлекториях[125] лежали парчовые подушки, на пюпитре перед каждой скамьей — оправленные в черную кожу молитвенники со множеством цветных ленточек-закладок между страниц. Я нечаянно столкнул один; падая, молитвенник раскрылся — в глаза мне бросились большие черные буквы: Witaj zegarze, w którym nazad jest cofnione Słońce dziesięcią linii[126]. Еще несколько шагов, и я выбрался на середину нефа, где, в безмерном удивлении, замер. Во всех известных мне храмах логика витрувианской перспективы требует направлять сходящиеся архитектонические линии (а стало быть, и взгляды паствы) к самому священному месту — табернаклю[127] в большом алтаре. Здесь же главный неф с его перекрещивающимися высоко вверху дугами каменных ребер был разделен посередине удивительным сооружением: можно было подумать, безумный архитектор встроил в чрево готического храма второй храм меньшего размера, своего рода часовню для приверженцев иного вероисповедания, или же обуянный дьявольской гордыней правитель приказал посреди церкви, напротив главного алтаря, возвести в свою честь диковинный мавзолей. Снаружи сооружение казалось простой необработанной глыбой с элементами барочных украшений, имеющей в основании квадрат и два входа на поперечной (по отношению к главному нефу) оси. Оба симметричных входных проема без дверей, с нарядными сандриками[128], опирающимися на спирально закрученные колонны, вели в тесные темноватые притворы, откуда через любой из двух арочных проемов можно было попасть внутрь.

Я долго стоял перед входом, стараясь справиться с нарастающим волнением. Меня не оставляло ощущение полуденной опасности, давила безжизненная тяжесть молчания, царящего в сгустившемся от множества загадок воздухе, — но одновременно я готов был подчиниться неоспоримому приказу, безропотно принять вызов. Какая-то магнетическая сила затягивала меня внутрь, заставляла переступить порог. Я понимал, что противиться бесполезно, что еще минута — и я войду (ибо не могу не войти!) в заколдованное пространство, где не действуют привычные, повседневные законы, где мне придется сыграть роль, написанную уже давно, задолго до моего рождения.

Сооружение оказалось подобием лабиринта. Ведя рукой по стене узкого темного коридора, который окружал, а вернее, дважды или трижды оплетал какое-то внутреннее помещение, я брел вслепую, раздираемый противоречивыми чувствами: мне панически хотелось убежать и неодолимо тянуло туда, где я смогу заглянуть под покров мучающей меня тайны. Ведь еще только переступая порог, я уже знал, что меня ждет, знал: я увижу наяву то, что издавна меня притягивало и страшило. Это был мой сон. Я попал внутрь сна, посещающего меня с детских лет, и почувствовал, что этому столько раз повторявшемуся наваждению наступает конец, что оно выплывает из закоулков генетической памяти и становится частью действительности.

Я ускорил шаг. В темном коридоре внезапно посветлело. Не поднимая глаз, я вошел в маленькое квадратное помещение, скупо освещенное висящей под потолком неугасимой лампадой.

Дальше все пошло давно известным мне порядком. Я медленно опустился на колени перед почерневшей известняковой плитой с полустершимися элементами скульптурных украшений — вероятно, постаментом алтаря. А когда с трудом заставил себя поднять взгляд, увидел то, что должен был увидеть: в темной, похожей на половинку скорлупы ореха чаше — вырезанную из черного дерева фигурку Мадонны со светящейся звездой на груди.

Не знаю, как и когда я выбежал из храма, когда снова оказался на той же рыночной площади, среди тех же, обступивших меня наглухо закрытых домов с барочными фасадами, будто в центре раскрашенной акварелью гравюры XVII века. Как и прежде, на рынке никого не было. Та же жара, то же расплавленное олово неба и мертвая тишина. Единственные живые существа — две огромные хищные птицы, орлы или ястребы, кружащие над безлюдным рынком. Паря на неподвижных крыльях, они описывали круги, словно высматривая среди раскаленных добела камней живую добычу.

*

Продолжилась эта история так же странно и загадочно, как началась. Частичное объяснение я нашел много лет спустя. Но можно ли говорить о разгадке, когда к прежним вопросам прибавляются новые, когда постоянно множатся домыслы, а предполагаемые следы настолько запутаны, что даже не обещают куда-либо привести?

Однажды, просматривая уцелевшие в пожаре войны семейные документы и фотографии, я нашел странное письмо — несколько написанных от руки строк на бланке Центра розыска родственников швейцарского Красного Креста. Письмо было отправлено в конце августа 1944 года, то есть после освобождения Франции и за восемь с лишним месяцев до капитуляции Третьего рейха и окончания Второй мировой войны.

Многочисленные штампы и отметки на конверте свидетельствовали, что письмо, прежде чем отыскать нас в У., поселке к юго-западу от Люблина, где наша семья нашла пристанище после бегства с Волыни поздней осенью 1941 года, долго бродило по городам и весям на занятой Советским Союзом (согласно ялтинским соглашениям) территории бывшей II Речи Посполитой[129].

В письме сообщалось, что нас разыскивает родственник, носящий ту же, но переделанную на французский лад фамилию de V., проживающий в lieu-dit[130] Ла-Бастид-де-Фабрег близ Кларенсака, неподалеку от Нима (регион Лангедок-Руссийон). Раньше мы о нем ничего не знали, но из текста письма следовало, что нас связывает кровное родство.

Когда я мысленно возвращаюсь к тем годам, вспоминаются ужасы военного времени, долгие периоды крайней нужды, а то и голода, цинга, отсутствие одежды — собственно, отсутствие всего… И вдруг, как по мановению волшебной палочки, неожиданный подарок судьбы: мы начинаем получать посылки с продуктами, лекарствами, одеждой — теплые свитера, мягкие одеяла из овечьей шерсти, белье, даже косметику. Как будто где-то далеко незнакомый, но родной человек чудом угадывал наши потребности, знал о не отпускающих нас болезнях от недоедания и холода, об отсутствии витаминов, о плохо оструганных деревянных башмаках, от которых в пятках остаются занозы. Обклеенные разноцветными марками посылки, отправляемые из Франции через Швейцарию, приходили почти каждую неделю — дух захватывало, когда мы их распаковывали. Поразительно: о человеке, который про нас думал, который нам помогал, мы не знали ничего — кроме того, что он принадлежал к семейству, чьи корни уходили очень глубоко, давным-давно осевшему в Провансе, и не знал польского языка. В нашей жизни он появился как сказочный добрый дух и через несколько месяцев, как и полагается духу, исчез бесследно. Посылки внезапно прекратились, упорные попытки отыскать отправителя, завязать переписку ни к чему не привели — наши письма оставались без ответа. Некто, таинственным образом появившийся, столь же таинственно исчез навсегда.

Вправду ли навсегда?

В слове «навсегда» есть что-то окончательное, категоричность чего-то завершенного, бесповоротного, неотвратимого. А ведь наши сегодняшние пути, хоть и ведут от распутья к распутью, начинаются далеко от «здесь и сейчас». Быть может, я уже тогда знал, что это необычайное происшествие было не просто завершенным эпизодом, а чем-то большим; внутренний голос подсказывал, что надо обратить взгляд в отдаленное прошлое.

Разъяснение пришло много позже. Кое-что я обнаружил в уцелевших документах семейного архива, кое-что — в другом источнике, о котором ниже. На существенный след навели воспоминания о визитах к тетушке Аделине В., близкой родственнице отца, о семейных историях, которые она рассказывала за чаем, подававшимся в тоненьких, как яичная скорлупа, чашках из русского фарфора, а главное, о висящем на почетном месте документе в золотой рамке — офицерском патенте моего предка по отцовской линии Юлиуша В., выданном и подписанном великим князем Константином незадолго до начала Ноябрьского восстания[131]. Был ли он среди тех, кто ночью 29 ноября шагал со штыком наперевес по Вежбовой улице от Арсенала к Бельведеру[132], неизвестно. Зато известно, что во время восстания Юлиуш В., офицер первого гренадерского гвардейского полка, 25 февраля 1831 года прямо на поле боя под Гроховской был награжден золотым крестом Virtuti Militari[133]. После разгрома восстания он эмигрировал во Францию, был одним из организаторов и деятелей Польского демократического общества, поселился вначале в Пуатье, потом скитался от Нуайона до Брикебека, пока наконец в 1837 году не осел в Провансе. В том же году (сюжет для романа!) он познакомился с Матильдой де С., женился на ней, и они поселились в ее родовом поместье близ Кларенсака. Приданое было весьма скромным: полуразрушенный дом, разграбленный во время страшной эпидемии холеры в 1832 году (проникновенно описанной Жаном Жионо[134] в «Гусаре на крыше»), заброшенные угодья, нуждающиеся в хозяйской руке. Юлиуш В. проявил себя умелым и энергичным управляющим: абрикосовые сады и виноградники снова начали приносить доход, а небольшая классицистическая усадьба из красного кирпича и белого камня обрела былое великолепие. Как следует из сохранившихся свидетельств, брак был более чем удачным — счастливым; супруга родила Юлиушу троих сыновей и дочь. Он дожил до глубокой старости и скончался, окруженный всеобщим уважением. Похоронен был на местном кладбище в семейном склепе жены. Через несколько лет после его смерти младший сын Матье добился изменения родовой фамилии и подтверждения права на дворянскую фамильную приставку «де».

Спустя роды, немолодым уже человеком впервые оказавшись в Арле, я через несколько дней после приезда отправился на поиски нашего таинственного благодетеля. К тому времени я уже немало о нем знал, и, хотя минуло полвека, чувство благодарности и любопытство не ослабевали.

В Ним я попал под вечер и на следующее утро, взяв напрокат «пежо 203», отправился в Кларенсак. Было майское воскресенье; после ночной грозы утренний свет искрился на листьях и мокрой поверхности камней, и они сверкали, как грани чистейшего хрусталя. Поднимающееся все выше солнце испещряло фиолетовыми тенями обсаженную старыми платанами дорогу; в легком, как вино, напоенном дурманящими запахами воздухе было что-то от невинной радости первого дня творения.

До места я добрался около полудня. Преодолев плавный подъем и обогнув заросший бурьяном газон, остановился перед небольшой усадьбой XVII века из красного кирпича и белого камня, обозначенной на карте как manoir de Fabrègues, или La Bastide de Fabrègues. Сквозь ветви деревьев виднелось скопище поблескивающих на солнце крыш и возвышающаяся над ними квадратная романская башня, крытая шиферным гонтом.

Единственными звуками, если не считать стрекота цикад и жужжания мошкары, были приглушенный шум со стороны невидимого шоссе и далекий колокольный звон. Вокруг дома царила мертвая тишина. Двери наглухо закрыты — дом казался необитаемым. Опущенные жалюзи в окнах, облупившаяся краска, высокая трава в расщелинах между камней, кусками отваливающаяся штукатурка. В высохшем прудике, будто на картине сюрреалиста, из потрескавшегося ила торчала детская игрушка. Заметные повсюду следы заброшенности свидетельствовали, что здесь давно никто не живет. Больше того, годами никто ни к чему не прикасался и вообще сюда не заглядывал, даже из любопытства. Я обошел дом; незапертые разоренные хозяйственные постройки на задах усадьбы усугубляли грустное впечатление. Я заглянул в пустую конюшню, в каретный сарай и сарай для хранения седел и упряжи, окинул взглядом остатки ограды в чаще высоченной крапивы, некогда декоративные, а сейчас одичавшие кусты в окружении сорняков с яркими вкраплениями маков, — везде впечатление было схожее: внезапный уход, унылое запустение, зарастающая бурьяном жизнь.

И хотя я уже не сомневался, что никто не выйдет мне навстречу, что давняя загадка останется неразгаданной, горло сжималось от волнения: ведь я стоял перед домом своего прадеда Юлиуша В.! Я знал, как он выглядит, благодаря единственному сохранившемуся портрету — гравюре, которая висела между выходящими в сад окнами в гостиной нашего уже не существующего дома: юное лицо, большие темные глаза, короткая «римская» прическа à la Тит, модная в эпоху Директории, высокий благородный лоб и доверчивый взгляд, устремленный вдаль, в многообещающее, полное чудес будущее. И вот сейчас я смотрел на дом, в котором этот человек поселился сто семьдесят лет назад. Он восстановил его из руин, вернул былое великолепие, считал своим — так же как считал своей страну, которая его приютила, подарила семью и нормальную жизнь. Обычаи и культура нового отечества были ему знакомы и близки — по-французски Юлиуш говорил с детства. Наверняка за несколько лет в Провансе он освоил и провансальский — язык своих соседей — и объяснялся на нем с работниками, когда в приталенном, наглухо застегнутом сюртуке без галунов верхом объезжал виноградник; на этом же языке он вел переговоры с арендаторами, торговался, покупая новое седло в пропахшей кожей и пчелиным медом мастерской, беседовал с продавцом на базаре в Ниме, выбирая яркую шаль жене.

Давно перевалило за полдень, когда я, ориентируясь на колокольный звон, подъехал к деревушке и остановился в тени старых вязов на площадке перед церковью, где мужчины в цветных рубашках навыпуск играли в pétanque («петанк», популярная народная игра на открытом воздухе, которая на севере Франции называется les boules — «шары»; провансальское название: ped tanco, что значит «ступни вместе»). Воздух, в котором висело облако пыли, казалось, пылает золотым огнем. Через скромный романский портал я вошел в церковь и спустя минуту, когда глаза освоились с темнотой, разглядел хлопочущего возле алтаря пожилого человека и заметил у него на шее колоратку[135]. Будто переломленный пополам, худой, с морщинистым загорелым лицом в ореоле белых волос, он двигался на удивление шустро. В воздухе висел запах кадила и парфюма, как после недавно завершившегося обряда — венчания? похорон? Кроме нас, в церкви никого не было. Священник обернулся и, увидев меня, громко произнес: On ferme, Monsieur («Закрываем, месье»). Мы вышли вместе; запирая дверь, он повернулся и без тени смущения стал пристально меня разглядывать.

— Вы нездешний?

— Сам не знаю. Приехал из Польши. Я — праправнук Юлиуша В.

— Вот оно что! Я ведь видел его портрет. Вы даже на него похожи. Тот же лоб. Я знал Жюльена де В., его потомка. Мог бы даже сказать, что, несмотря на разницу в возрасте и — как говорили в старину — положении, мы с ним приятельствовали. Боже мой, сколько лет… Прошу вас, зайдемте в дом. Поговорим.

Когда, уже сидя с бокалом белого люнельского вина в плетеном кресле на террасе под перголой, оплетенной темнозеленой с фиолетовыми пятнами цветов пассифлорой, я рассказал ему свою историю, он долго молчал, погрузившись в задумчивость.

— Да, — наконец заговорил он, — знаю. И расскажу вам все, как было: хотя многие давние события испарились из памяти, эту историю я помню, словно она произошла вчера. Жюльен де В. жил тогда в Фабреге один. Жена, которую он обожал, осиротила его в первый год войны. Единственный сын Люсьен, воевавший в маки, погиб в стычке с немцами в Море, около Экс-ан-Прованса. Домом и хозяйством, уже довольно запущенным, занималась прислуга: Марселина — экономка и кухарка, ее дочка Нинетта и Джузеппе, бывший вестовой Люсьена, итальянский иммигрант, на все руки мастер, неизменный участник осенней охоты на фазанов и куропаток, а также — о чем знали даже местные жандармы — чрезвычайно ловкий и неуловимый браконьер. Жюльен де В., человек неверующий, в церковь не ходил, но, согласно старой семейной традиции, в воскресенье после мессы приглашал кюре разделить с ним второй завтрак. Накрывали всегда в столовой, напротив красивого резного камина, над которым висел портрет en pied[136] вашего предка Юлиуша В. в наполеоновском или очень похожем мундире с каким-то высоким орденом на шее: фоном служил несколько необычный, нездешний пейзаж.

Помню, как в один из воскресных дней — была пора цветения виноградников — после одиннадцатичасовой мессы я приехал на велосипеде в Фабрег и застал Жюльена де В. очень возбужденным. Он рассказал, что прошлой ночью ему приснился сон (а может, это было видение), необычайно его взволновавший. Он проснулся среди ночи. Сквозь неплотно задернутые шторы в комнату проникал свет луны. Было полнолуние, поэтому довольно светло. Почувствовав странную тревогу, он встал и прошел в салон. Из-под ведущей в столовую двустворчатой двери просачивался голубоватый свет, похожий на лунный, но гораздо ярче. Первое, что увидел Жюльен, была пустая рама над камином. Он остановился на пороге и только через минуту заметил возле кресла с высокой спинкой, всегда стоявшего слева от камина, фигуру. Он сразу узнал этого человека. И не испытал ни страха, ни даже удивления. Жестом пригласил ночного гостя присесть и сам сел в кресло напротив. Беседа, которую мне пересказал Жюльен де В., подзабылась. Помню только, что речь шла о последних потомках семьи, живущих где-то очень далеко и нуждающихся в помощи. Я не суеверен, не верю ни в сны, ни в знамения, ни в чудеса, однако, признаюсь, мне передалось волнение Жюльена, и я пообещал ему помочь. Прямо на следующий день я отправился в Кларенсак в мэрию, где без труда разузнал адрес Центра розыска родственников швейцарского Красного Креста. Прованс уже год как был свободен, но война еще не окончилась. Сотни тысяч людей искали своих близких по всей Европе и далеко за ее пределами. Я не очень верил в успех наших стараний, однако, о чудо, спустя несколько месяцев из Красного Креста пришло уведомление о том, что разыскиваемые родственники нашлись на территории, где еще шли военные действия. Хорошо помню лихорадку, охватившую обитателей Фабрега, бесконечные совещания с участием Марселины, поездки в Ним за покупками, подготовка больших colis[137], которые Джузеппе возил в Кларенсак на почту. Приходили подтверждения, свидетельствовавшие, что посылки попадают куда надо, однако об адресатах, кроме фамилии — это была фамилия Юлиуша В., — ничего больше не знали. Жюльен де В. был последним в роду. Однажды он признался, что хотел бы поехать в Польшу, познакомиться со своими живыми потомками — возможно, даже наследниками? — но судьба распорядилась иначе. Зима 1946 года в Провансе выдалась на редкость суровая. Вымерзли виноградники, погибли абрикосовые сады, снег пролежал до середины марта. На полях появились стаи каких-то странных черных птиц. Не хватало топлива, в Фабреге топили скупо и лишь по особым случаям.

Жюльен де В. не отличался крепким здоровьем, его давно донимала лихорадка, он слабел и таял на глазах. Понимая, что жизнь идет к концу, принимал это со стоическим спокойствием, однако не догадывался, что конец так близко. Как-то ночью меня разбудил отчаянный стук в дверь. Это был вымокший до нитки Джузеппе, под проливным дождем приехавший на велосипеде самым коротким путем по проселкам; не скрывая слез, он попросил меня отдать его хозяину последний долг. Жюльен де В. был неверующим, и я догадался, что он нуждается скорее в дружеском присутствии, нежели в последнем причастии. Приехав в дом, я увидел доктора Г., беспомощно сидящего у стола, рыдающих Марселину и Нинетту и горящие свечи у изголовья кровати, где лежал Жюльен де В. — лежал как gisant, рыцарь-крестоносец, на средневековых надгробиях.

В последний путь до семейного склепа его провожали все местные жители, но не было никого из родных. Жюльен де В. не оставил завещания. Урегулирование наследственных формальностей тянулось два года. Про родственников в Польше ничего не было известно. Усадьбу унаследовала дальняя родственница жены, которая еще до войны эмигрировала в Канаду и жила в Квебеке. Виноградники и сады были проданы.

С аукциона ушла большая часть семейных реликвий, в том числе портрет en pied вашего прапрадеда. Новая владелица раз в два-три года приезжала на каникулы с детьми, по воскресеньям приходила в церковь на мессу, но вот уже несколько лет я ее не вижу. Такие дела… Sic transit…[138]

Священник умолк. Мы долго сидели, не шевелясь, не произнося ни слова. На подоконнике сонно ворковали голуби, с улицы доносились голоса, стук шагов, хлопанье автомобильных дверей. Сгущались сумерки, ночные бабочки бились об лампу.

— Если хотите узнать больше, поговорите с адвокатом Жаном Г. У него канцелярия в Кларенсаке. Maître G. знает все. Канцелярия вела дела семьи де В. если и не с самого начала, то, по крайней мере, обслуживала несколько последних поколений. Я завтра утром ему позвоню.

На следующий день мэтр Жан Г. принял меня в своем кабинете, окна которого выходили на площадь перед церковью. Легкий ветерок, проникая сквозь приоткрытую застекленную дверь, вздувал изысканные занавески, принося свежее дыхание раннего утра, запах жасмина и детские голоса, распевающие старинную песенку с назойливо повторяющимся припевом:

Ah! Mon beau chateau!

Ma tant’, tire, lire, lire;

Ah! Mon beau chateau!

Ma tant', tire, lire, lo.

Le notre est plus beau,

Ma tant’, tire, lire, lire;

Le notre est plus beau,

Ma tant’, tire, lire, lo.

Nous le detruirons,

Ma tant', tire, lire, lire;

Nous le detruirons,

Ma tant’, tire, lire, lo.

Красив мой замок и богат!

Кума, тирли-тирли-лала,

Красив мой замок и богат!

Кума, тирли-лала.

— А наш прекрасней, говорят,

Кума, тирли-тирли-лала,

А наш прекрасней, говорят,

Кума, тирли-лала.

— А мы дотла его сожжем,

Кума, тирли-тирли-лала,

А мы дотла его сожжем,

Кума, тирли-лала[139].

Убранство кабинета с его сверкающим паркетом, панелями из мореного дуба, полками, уставленными книгами в золоченых переплетах, с глубокими темными кожаными креслами «честерфилд», с английскими гравюрами в стильных рамках, наконец, с роскошным, украшенным резьбой письменным столом, над которым висела модель галеры XVII века, свидетельствовало о солидном состоянии, нажитом не одним поколением, и отменном вкусе хозяина.

Навстречу мне из-за стола поднялся сам maître — худощавый, сутуловатый, лысеющий мужчина лет семидесяти, в золотых очках на тонком кривом носу, уподоблявшем его хищной птице.

Когда я представился, он вскинул обе руки слегка театральным жестом, изображающим удивление и озабоченность.

— Наш уважаемый кюре предупредил меня о вашем приезде. Soyez bienvenu![140] К сожалению, вы опоздали на пятьдесят, ну, может быть, на сорок лет. Наследственный процесс завершился в 1947 году. Открывая его, я не знал о вашем существовании. Никто не знал — разве что сам Жюльен де В., который за несколько месяцев до смерти объявил недействительным и уничтожил написанное раньше завещание, намереваясь, вероятно, заменить его другим. Он не торопился, считая — как и все мы — себя бессмертным. Увы. Это произошло так внезапно… Разумеется, если пожелаете, я могу возбудить дело, поскольку вы — потомок по прямой линии и непосредственный наследник, однако предупреждаю: процесс потребует очень больших затрат, может длиться годами и результат сомнителен. Вам необязательно принимать решение сегодня или завтра, подумайте и сообщите мне, когда сочтете нужным. Уверяю вас, я буду польщен, если вы, позволив себя представлять, окажете мне доверие, подобное тому, что оказывали нашей канцелярии ваши предки.

Мэтр Жан Г. подошел к полкам, снял оправленный в кожу том и протянул мне.

— Видите? Это résumé наследственного процесса. Здесь абсолютно все документы.

Я, не открывая, с поклоном вернул ему фолиант.

— Я не за тем сюда приехал, господин адвокат. Дело закрыто, и я не намерен к нему возвращаться — вряд ли, даже после долгих раздумий, я изменю свое решение. Цель моего визита одна: узнать кое-что о провансальской родне. Ваша контора служила советом и помощью нескольким поколениям. Я знаю, вы можете немало рассказать. Больше я ни о чем не прошу. В том, что мне известно, полно пробелов, а стало быть, много и вопросов. Но прежде всего хотелось бы выяснить, почему семья разделилась на две ветви — провансальскую и польскую. Когда это произошло и как?

— На этот вопрос я могу ответить сразу: в свое время наша канцелярия, существующая, кстати, с 1809 года, вела некое дело — одно из самых трудных и притом самых громких, закончившееся блестящим успехом. Не вдаваясь в подробности, скажу только, что речь шла о возврате имения вашего предка Юлиуша В. Это имение, находившееся на принадлежащей России территории, после разгрома восстания 1830 года было конфисковано. Возбужденное нами дело по возвращению утраченного имущества разбиралось в Петербурге: наряду с юристами нашей канцелярии, в нем — как представитель истца — участвовал Тимотеуш В., младший сын Юлиуша. После успешного завершения процесса он уехал из Петербурга, чтобы от имени отца законным путем вступить во владение фамильной собственностью. Но, прибыв на место, Тимотеуш, как это частенько бывает с молодыми людьми, без памяти влюбился в дочку богатого соседа — красавицу Матильду де С., женился и навсегда осел в Польше. Вот каким образом семья разделилась на две ветви. Последние сведения о судьбах потомков Тимотеуша В., а точнее, о судьбе их собственности дошли до нашей канцелярии по окончании Первой мировой войны. Стало известно, что в большевистской России имения у владельцев отнимают, а их самих сажают в тюрьму, ссылают в Сибирь в трудовые лагеря или безжалостно уничтожают. Имение В. было конфисковано, а дом — родовое гнездо Юлиуша В. — сожжен. Что случилось с его обитателями, неизвестно.

Поскольку я был предупрежден о вашем визите, то еще утром пролистал в архиве несколько дел и нашел изрядное количество документов — вы получите их копии. Среди этих документов заметки одного из моих предшественников, адвоката Даниэля де С., правоведа и летописца наших краев, который был дружен с Юлиушем В. Просматривая заметки, я наткнулся на записанную его рукой удивительную историю, ощутимо передающую романтический дух эпохи. Почерк неразборчивый, чернила выцвели, но один отрывок я попробую вам прочитать. Послушайте:

…Юлиуш В. признался мне, что его с детства посещал странный сон. Во сне появлялась черная Мадонна со звездой на груди. Случалось это всегда, когда ему грозила какая-либо опасность или предстояло принять решение, которое могло тем или иным способом повлиять на его судьбу. Как-то — уже после разгрома восстания, — скитаясь по Франции, он оказался в чужом городе, без средств к существованию, изнуренный и больной. Сгущались ранние сумерки, было очень холодно. Юлиуш отправился на поиски какой-нибудь харчевни, где мог бы поесть и согреться. Ничего не нашел. Темные пустые улицы с блестящими от влаги брусчатыми мостовыми были затянуты липким туманом, через который с трудом пробивался падающий кое-где из окон тусклый свет. Юлиуш заключил, что пришел конец его странствиям — у него уже не было сил продолжать борьбу. И решил вернуться в свою убогую гостиницу, чтобы написать прощальные письма. В саквояже у него была пара дуэльных пистолетов, подаренных друзьями, когда он покидал Париж. И тогда, бредя по безлюдной улице, он увидел освещенное свечами помещение — не то лавку, не то забитый до потолка рухлядью склад. И остановился как вкопанный. Какая-то сила заставила его открыть дверь и войти внутрь.

Это была лавка древностей, загроможденная старой мебелью, пустыми рамами, манекенами в придворных платьях, обломками алтарей из разрушенных во время революции храмов. В глубине, около инкрустированного слоновой костью и черным деревом столика для игры в триктрак, сидел старик в стеганом шлафроке; на макушке у него была черная ермолка. Свет свечей, будто на поздних картинах Рембрандта, вырывал из темноты часть его бороды и иссеченного морщинами лица. Он внимательно пригляделся к входящему, потом повернул голову и посмотрел куда-то вбок.

— Я знал, что вы меня разыщете. Она ждет вас. Уже давно.

Тонким костлявым пальцем он указал на стоящую на столе фигурку черной Мадонны со звездой из горного хрусталя на груди.

И, помолчав, добавил:

— Можете ее забрать. Она ваша.

Юлиуш В. говорил мне, что не знает, как и когда вернулся в гостиницу, как собрал и упаковал свой скромный скарб. Той же ночью он уехал скорым дилижансом в Ним.

Что было дальше, вы знаете. История черной Мадонны, однако, остается загадкой. Как и ее дальнейшая судьба. Известно только, что Юлиуш В. отдал ее своему младшему сыну Тимотеушу, когда тот отправлялся в Петербург, откуда уехал в Польшу.

Сцена прощания, которую мой предшественник, адвокат де С., тоже описал в своих заметках, по всей вероятности, была очень трогательной. Попробуйте ее себе представить.

Прохладное раннее утро. На подъездной дорожке ждет запряженный экипаж. Кучер и слуга ремнями привязывают сзади кофры. Перед главным входом, в окружении родных, стоит Юлиуш В. в парадном офицерском мундире с воинской наградой на шее. Перед ним на коленях Тимотеуш в дорожной одежде, с непокрытой головой. Жемчужного цвета котелок и перчатки лежат рядом. Юлиуш В. большим пальцем чертит знак креста на лбу сына, затем, минуту поколебавшись, уходит в дом и возвращается, прижимая к себе фигурку черной Мадонны.

— Вручаю тебя ее попечению, — говорит он. — Пусть хранит тебя и защищает.

*

— Дорогой мой, — явно взволнованный, мэтр снял очки и долго молча протирал их замшевым лоскутком, — это все так необычайно! Ваше появление здесь, наша встреча и эти рассказы о мире, которого давно нет, который там, где все иные ушедшие миры… Но так ли это? — Maître J. G. опять задумался. — Ведь то, что было, не исчезает бесследно, чувства, слова, жесты, события не умирают. Они пускают в нас незримые корни. Завершившаяся жизнь не менее прекрасна и не менее подлинна, чем наша. Наше воображение, а возможно — как знать, — и генетическая память, если таковая есть, извлекают ее из небытия, воскрешают, дарят новое существование. А она дополняет нашу жизнь. И заслуживает глубокой благодарности.

Вы отправились в путешествие в пространстве и времени, чтобы отыскать — как сказал Франсуа Рабле — «великое Быть Может».

А теперь вслушайтесь в себя — прислушайтесь к своей крови, к тому неведомому голосу, который настаивает, требует, чтобы его услышали, прокладывает пути, по которым мы, сами того не зная, бродим во сне…

Вы искали свое место среди теней и нашли его, ступив на землю, по которой они скользят. Это своего рода инициация, после которой никогда уже не будешь тем, кем был прежде.

Прощайте. Что еще вам сказать? Да хранит вас та самая черная Мадонна со звездой на груди, которая вас сюда привела.

Посвящение[141]

Иву Бонфуа

I

Теням в их беспрестанном движении и камням.

Тройным вратам базилики в Сен-Жиле, красным, как кровь toro, высоко, на вершине лестницы.

Следам босых ног графа Раймунда VI Тулузского с покаянной веревкой на шее. — О несмываемый позор тех лет!

Мухаммеду Абд аль-Мутталибе, продающему стеклянные четки на площади.

Группе туристов из Киото — стайке серебряных рыбок, словленных фотовспышкой.

Облакам — кораблям с крутыми парусами над бескрайней равниной Кро.

Двум змеям Эскулапа, что сплелись в любовной пляске за часовней Сент-Круа у дороги в Фонвьей в полдень, золотой, как свежевыжатое оливковое масло.

Помню круженье солнца, стрекот сверчков и горячий металл велосипеда, прислоненного к скале.

Трепещущим в утренней дымке зонтикам цветка у подножья замка в Фурке между двумя вязами, откуда взлетел Ангел Истребления.

Теням, стершимся следам, умолкшим голосам, безответным любовям…

Белым платанам в свете факелов на Алискампе ночью, обмытой от наших теней.

Большеголовым совам, стерегущим сон вестготских князей в рогатых саркофагах, полных тьмы, зеленых кабошонов и естества самца.

II

Дням, спешащим к месту истины по ночному небу.

Красным макам — каплям киновари, упавшим с кисти под стенами города Гланум.

Священным оливковым рощам в долине Бо в фиолетовом полуденном озарении.

Двум скалам Малых Альп над пропастью, скрепленной мостом столь легким, будто сложен из семян одуванчика лишь для мотыльков и грез.

Каруселям в день фиесты под небом, исчерченным полетом стрижей.

Колоколам Святого Трофима, Святого Цезария, Нотр-Дам-де-ла-Мажор на холме.

Всем колоколам, что вернулись из Рима на праздник Пасхи[142].

Молнии, остановленной у брода через небо.

Огням фонарей, отражающимся ночью в Роне у моста Тренкетай в час, когда все замирает, будто мир вот-вот откроет одну из сокровеннейших своих тайн.

Моей ностальгии, вечно мечущейся между здесь и там.

Urbi et orbi.

Зарисовки из страны Ок

Почему Прованс?

Почему Прованс? Вот именно, почему?.. Почему, однажды с ним познакомившись, навсегда попадаешь под его чары, почему он пробуждает голод, который невозможно утолить? Хорошо, но что же это такое — Прованс? Нужны долгие годы близкого с ним общения, чтобы понять: Прованс — не уголок земли, а способ мышления, особое состояние духа, которое возникает, когда изо дня в день слышишь доносящиеся из прошлого голоса, слившиеся с повседневностью мифы, речь камней, света, облаков; нужно просто открыть его в себе, разглядеть наслаивающиеся один на другой пласты времени, приноровиться видеть как существующие, так и несуществующие вещи, научиться общаться с призраками, находить места, которых нет, — а быть может, никогда и не было?

Независимо от времени, места рождения и того, где ты в данную минуту находишься, однажды начинаешь тосковать по Провансу, как тоскуют по счастливым дням детства. Потому что Прованс, подобно Греции, Риму и всему Средиземноморью, — своего рода предназначение; это наше сказочное отечество. Каждый из нас имеет на него право — наравне с теми, кто здесь родился и живет. Здесь мы возвращаемся к своим корням, поскольку мы — европейцы, наследники одной традиции.

Прованс сотнями нитей связывает тебя с прошлым: эллинскость, романскость… свежие следы Фредерика Мистраля, Альфонса Додэ, Марселя Паньоля, Ива Бонфуа, Жана Жионо; ах эта скачка по зеленым холмам Люр бок о бок с благородным карбонарием, гусарским полковником Анджело[143], спешащим к соляным складам в онемевшем от ужаса, обезлюдевшем от холеры Маноске; эти колокола над крышами городков, как осиные гнезда прилепившихся к скалам; эти святые, рыцари и трубадуры, одиннадцать тысяч девственниц под кружевными парусами[144], замки, башнями упирающиеся в небо, философские диспуты на языке шуадит в вестибюле папского дворца, пророчества Нострадамуса из Сен-Реми, ночные обряды consolamentum[145] среди римских стел.

Прованс — это картины: кружащее над головой солнце цвета расплавленной серы, фиолетовые и зеленые пятна в траве, поля маков, деревья, оплетенные плющом, блики света на каменных стенах, сонные цикады в сумерках. А быть может, картины из более далекого прошлого, из другого времени, другой жизни; не досмотренный до конца сон о древности, фантасмагорический театр теней: лесистые склоны Малых Альп, где среди ущелий скитается жалоба Эхо, звучит топот копыт кентавра, сквозь колючие заросли дрока пробирается тень бородатого козлоногого сатира, который, покрикивая, хихикая, оскальзаясь на скалах, гоняется за нимфами?

Когда это началось?

Возможно, со встречи с мэтром Арнаутом Даниэлем, в буколических рощах Орея учившим флорентийского изгнанника искусству терцины, — а может, с рассказа Плутарха о хитроумии Мария, который при Аквах Секстиевых разбил несметное войско варваров[146], или же — еще в школьные годы — с декламирования Юлия Цезаря в ритме марша легионов, отстукиваемом линейкой по краю кафедры: Gallia est omnis divisa in partes tres. Quarum unam incolunt Belgae, aliam Aquitani, tertiam qui ipsorum lingua Celtae, nostra Galli appellantur[147].

И все это возвращается, когда я смотрю на висящие над горизонтом тучи, а разогретая солнцем земля пахнет, как молодое тело; возвращается, когда я слышу стрекот насекомых или похрустывание камешков на горных тропах, кое-где утыканных кустиками чабреца, когда вижу пляски красок, серебро вывернутых ветром наизнанку листьев, поблескивание звезд, отразившихся в придорожном колодце.

Возвращается в репликах из fabula atellana[148] Плавта в античном театре в Арле, когда голос актера сплетается с пением сверчков (легко вообразить, как гогочут, от восторга хлопая себя по ляжкам, солдаты VI Железного легиона); во взмахе платком председателя корриды, когда открываются ворота загона и на арену вбегает первый бык; в словах Бернарта де Вентадорна или Бертрана де Борна, вплетенных в тирады уличного продавца моллюсков, возвращается в минуту озарения, когда тебе вдруг открываются тайны божественных пропорций фронтона собора Святого Трофима.

Я недоверчив: проверяю, разбираю свою ностальгию, свою зачарованность по косточкам, разделяю по волоконцам, стараюсь определить природу непреходящего чувства пребывания где-то между здесь и там, понять, откуда берется ощущение (нет, уверенность), — что и я мог бы повторить вслед за Никола Пуссеном: et in Arcadia ego[149].

Все остается неизменным; ностальгия возвращается — возможно, в том-то и секрет, что когда (вот он, парадокс!) я стараюсь спрятаться от самого себя, когда ищу подходящее убежище, когда чувствую, что земля убегает из-под ног чересчур быстро, и хочу на минутку остановиться, оглянуться, погрузиться в забытую атмосферу детства, увидеть картины мира, которого уже нет, а может, никогда и не было, почувствовать запах камней под весенним дождем и дыма от плодовых дров, запах ирисов, цветущих в придорожной канаве, и садов под белой грядой облаков пасхальным утром, когда звонят колокола, — то прежде всего хочу вновь обрести покой и веру в разумный порядок вещей, в прочность и стабильность всего сущего.

Прованс — место особое. Время здесь бежит по кругу, останавливается, поворачивает вспять, искривляется. Вчера, позавчера, год назад — не имеет значения; даже если ты выпадешь из обычной жизни, побываешь в других местах, в разных; измерениях реальности, как подлинной, так и воображаемой, — возвращаешься ведь все равно к себе. Время — твой союзник, хотя его ход неумолим.

А навязчивое желание следить за временем, подглядывать, контролировать не вчера появилось.

Когда-то в маленьком городке на краю Свентокшиской пущи, на кладбище возле костела, где покоится Ян Кохановский[150], я увидел могильную плиту, надпись на которой сообщала, что под ней лежит Изабелла 3., дочь полковника наполеоновской гвардии, скончавшаяся в ноябре 1936 года. Трудно было в это поверить: получается, я мог в детстве знать даму, чей отец знал Наполеона? Мог слушать ее рассказы, заглянуть — хотя бы на минутку — в другое время.

А однажды на стенах дома одного из моих арлезианских друзей я увидел короткие эпитафии — таблички с вырезанными в камне именами и датами смерти его родных: кто-то погиб, сражаясь бок о бок с герцогом Энгиенским под Рокруа; кто-то, сохраняя верность данной королю присяге, был гильотинирован на площади Республики; еще кто-то погиб под Седаном; последний, почетный гражданин города, умер в окружении своих четырнадцати сыновей и дочерей. Время спокойно напоминает о бренности всего земного и уведомляет, что людям, живущим в этом месте, в этом доме, в этом краю, легче жить и умирать: они, пускай подсознательно, знают, что являются звеньями в цепи поколений, протянувшейся между прошлым и будущим. И это приносит ощущение прочной связи со своими корнями и помогает не поддаваться кошмарам прошлого и страхам будущего.

Человек отходит с миром, — говорит Сент-Экзюпери, — когда смерть его естественна, когда где-нибудь в Провансе старый крестьянин в конце своего царствования отдает сыновьям на хранение своих коз и свои оливы, чтобы сыновья в должный срок передали их сыновьям своих сыновей. В крестьянском роду человек умирает лишь наполовину. В урочный час жизнь распадается, как стручок, отдавая зерна.

А. Сент-Экзюпери. «Планета людей»[151]

*

Прованс, о котором я пишу, — не обычный Прованс. Это Зазеркалье, волшебная страна. Моего Прованса нет отдельно от меня, он существует только во мне; это миф, возникший в попытке утолить жажду чудесного, которая каждого из нас томит с детства и которая неутолима; это мечта, которая сбывается в воображении, не в реальности.

Антуан де Сент-Экзюпери сказал также, что только дети способны, воткнув ветку в песок, вообразить, будто это королева, и обожать ее.

Это неверно. Взрослые тоже на такое способны.

Прованс для меня — праздник. И так я пытался его описать. Пытался ответить себе на вопрос, почему я по нему тоскую — даже когда там нахожусь. Но, видимо, на этот вопрос нет ответа. И скорее всего, быть не может.

Юлиуш Ионяк. «Пейзаж в Провансе». Рисунок тушью

Разумеется, есть еще другой Прованс: серость ноябрьских вечеров, холод каменных домов, безумства мистраля, печаль невозделанных полей и заброшенных хозяйств, бедность, заботы, хлопоты, проблемы — но об этом пусть пишут другие.

Мой Прованс — это неожиданные открытия, происшествия, волнение, озарения, неустанные поиски, метания между реальным и воображаемым, между здесь и там во времени и пространстве.

*

В длинной череде событий и удивительных встреч с историей и самим собой особый след оставили три эпизода.

Однажды между монастырем Монмажур и римскими каменоломнями в Фонвьее, на самом краю крутого склона, заросшего карликовыми дубами, колючим дроком и терновником, над блекло-зеленой долиной Роны, я обнаружил маленькую романскую церковь, окруженную кладбищем. Церковь явно была очень давно — возможно, со времен Великой французской революции — заброшена. Наглухо запертая, она стояла, вернее сказать, будто странное геологическое образование, вырастала из голой скалы — скорее каприз природы, нежели творение человеческих рук. Впечатление усиливали выдолбленные в скале неглубокие могилы, объединенные по три или четыре, что создавало странный геометрический узор. Среди могил торчали остатки обросших лишайником каменных плит. Время стерло имена, но, судя по проглядывавшим из-под рыжих пятен лишайника фрагментам букв и цифр, покоящиеся под этими плитами люди жили в незапамятные времена.

Сквозь щель между рассохшимися досками, которыми некогда ослепили окно апсиды, я увидел сумрачное, заваленное мусором помещение и висящий на стене непонятный черный предмет. Пришлось долго всматриваться, прежде чем я догадался, что это часть железного якоря. Такие якоря использовались на галерах, ходивших по Средиземному морю в раннем Средневековье. Откуда он взялся? Кто его сюда повесил? Может, это ex voto[152] за спасение на пути в Святую землю или трофей, добытый пиратами?

Близился унылый ноябрьский вечер. Ветер гнал с моря низкие лохматые тучи, казалось, встань на цыпочки — и достанешь их рукой. Над стоящей на отшибе церковью и кладбищем, в окрашенном серо-желтым сюрреалистическим светом воздухе будто витала какая-то мрачная тайна.

Спустя несколько дней на полке библиотеки коллежа[153] я заметил оправленный в красную кожу том под названием Otia Imperialia[154] во французском переводе Жана де Винье. Полистав книгу, я понял, что наткнулся на необыкновенное сочинение. Его автором был Гервасий Тильберийский, маршал при императорском дворе Арльского королевства (maréchal de la cour impériale pour le royaume d’Arles), правовед и эрудит, приближенный императора Оттона IV. Родился он в Англии около 1150 года, вероятно, в графстве Эссекс. Дипломатическое искусство постигал при дворе Генриха II Плантагенета, юриспруденцию изучал в Болонском университете, где получил степень магистра. Очень рано начал международную карьеру, выступая посредником в спорах сильных мира сего. После постоянных разъездов по Европе в 1183 году окончательно поселился в Арле и всецело отдался работе над своим opus magnum[155], который закончил в 1212 году.

Состоящие из трех книг «Императорские досуги» (Liber de mirabilibus mundi, Solatia imperatoris, Totius orbis descriptio[156]), написанные на изысканной средневековой латыни и предназначенные, как указывает само название, для развлечения императора, — своего рода энциклопедия, сборник сведений о тогдашнем мире. Когда Гервасий Тильберийский писал свой труд, Земля была плоской, как плавающий по морю лист, над ней кружили Солнце и Луна, а звезды были прикреплены к небесной сфере, за которой обитали Бог и ангелы. Сочинение, полное красочных описаний, иллюстраций и притч, складывается из трех частей. В первой (Prima Decisio) рассказывается о начале мира и библейских временах, во второй (Secunda Decisio) описаны разные страны и населяющие их народы, третья (Tertia Decisio) представляет собой собрание рассказов о чудесах, аномалиях, странных происшествиях и удивительных обычаях.

Я с интересом листал страницы, читая кое-какие отрывки, и вдруг, в XIII главе первой части под названием De mari[157], наткнулся на фрагмент текста такой волшебной поэтической силы и вместе с тем столь близкий моим впечатлениям последних нескольких дней, что я замер, затаив дыхание, как будто наткнулся на описание часто повторяющегося сна, картины которого вдруг вырвались из темноты и обрели реальность.

Образ недавно обнаруженной церкви, загадка едва заметного в полумраке апсиды якоря, и прежде всего окружающая это место аура таинственности, вдруг приобрели особый смысл, заставили задуматься: а не послание ли это, не знак ли из глубины веков, предостерегающий от однобокого видения мира?

Конечно же, это не могло быть случайностью! Вряд ли я ошибся: здесь действительно произошло что-то необыкновенное. И вот пожалуйста: я нахожу в Otia Imperialia волнующую историю, сдержанно-строгое описание которой предполагает ее правдивость; произошедшее потрясло современников и оставило неизгладимый след.

История эта, видимо, поразила и Фредерика Мистраля, многое заимствовавшего из Otia Imperialia, — недаром он включил ее в число легенд, чудес и необыкновенных событий, опубликованных в одном из томов «Прозы альманаха».

Les gens pouvaient croire que notre atmosphère était me mer céleste, une mer pour ceux qui vivaient au-dessus. Cette histoire était sur des gens qui sortaient de l’eglise, et ils voyaient une ancre pendant du ciel au bout d’une corde. L’ancre s’est prise dans les tombes, et alors ils ont vu un homme descendre le long de la corde pour la libérer. Mais quand il a atteint la terre, ils se sont approchés de lui et il était mort… Mort, comme s’il s’était noyé.

Люди могли верить, что наша атмосфера являет собою небесное море — море для тех, кто живет над ним. В истории этой рассказывалось о людях, которые, выходя из церкви, увидели якорь на конце свешивающегося с неба каната. Якорь застрял между каменными надгробиями, и тогда они увидели человека, спускающегося по канату, чтобы высвободить якорь. Когда его ступни коснулись земли, люди подошли к нему, но он уже испустил дух… Умер так, как будто утонул.

Дальше рассказывается о том, что прихожане похоронили моряка на церковном кладбище, а якорь, отрезав от каната, повесили — на вечную память — в притворе церкви.

*

Помню также апрельский день в Любероне: я искал монастырь в Вальсенте, где был дом моего друга Поэта, и заблудился. Помню наркотическое упоение тем, что я брожу в одиночестве по горному бездорожью, ощущение, сходное с экстазом, каковой на перевалах порой охватывает паломников, идущих к святым местам, — и это бездонное молчание, когда представителю людского рода особенно близки проблемы жизни и смерти, как везде, где присутствие мира тягостнее, чем присутствие человека…

Я взбирался вверх по склону, как вдруг, будто по волшебству, странным образом раздвоился: увидел самого себя сверху, будто глазами висящей в небе птицы — ястреба или орла с извивающейся в когтях змеей. Из дальних закоулков памяти выплыли слова о поисках пути, о голосе из страны детства — отрывки из поэмы, родившейся именно туг, в заброшенном монастыре, который я искал, бродя по выгоревшим пустошам Люберона:

Mais pourquoi gravit-il maintenant cette butte presque escarpée, encore que les arbres у soient aussi servés qu’en dessous, le long d’étroites ravines? Ce n’est sûrement pas par ici que le chemin passe.

Et ce n’est pas de la-haut qu’il aura vue.

Ni pourra crier son appel.

Je le vois pourtant qui monte parmi les fûts, dans les pierres.

S’aidant d’une branche basse quand il sent le sol trop glissant à cause des feuilles sèches parmi lesquelles il у a toujours ces cailloux roulant sur d’autres cailloux: losanges de bord acéré et de couleur grise, tachée de rouge.

Je le vois — et j’imagine la cime. Quelques mètres d’a-plat, mais si indistincts du fait de ces ronces qui atteignent parfois aux branches. La тêте confusion, le тêте hasard que partout ailleurs dans le bois, mais ainsi en est-il pour tout ce qui vit.

Un oiseau s’envole, qu’il ne voit pas. Un pin tombé une nuit de vent bane la pente qui recommence.

Et j’entends en moi cette voix, qui sourd du fond de l’enfance:

Je suis venu ici, déjà — disait-elle alors — je connais ce lieu, j’y ai vécu, c’était avant le temps, c’était avant moi sur la terre.

Je suis le ciel, la terre.

Je suis le roi. Je suis ce tas de glands que le vent a poussés dans le creux qui est entre ces racines.

Но зачем он решил теперь взобраться по крутому, почти отвесному склону холма, заросшему деревьями так же густо, как эти тесные лощины? Уж там-то, наверху, точно не найдешь дороги.

Да и разглядеть ее оттуда не удастся.

Или до кого-нибудь докричаться.

Все же я вижу, как он лезет вверх, протискиваясь между стволами, вскарабкиваясь на валуны.

Цепляясь за низкие ветви, когда ноги начинают скользить по палой листве, в которой то и дело попадаются перекатывающиеся друг по другу камни — эти серые, в красных крапинах, ромбы с острыми краями.

Я его вижу — и я мысленно представляю вершину. Небольшая площадка, едва различимая за колючим кустарником, кое-где дотянувшимся до ветвей деревьев. Та же сумятица, та же власть случая, что и всюду в лесу, но ведь так бывает всегда, со всем живым. Взлетает птица, которую он не видит. Сосна, поваленная ночным ураганом, перегораживает склон; за нею подъем продолжается.

И я слышу, как во мне звучит этот голос, пробивающийся из глубины детства. Я уже приходил сюда — говорит он, — я знаю это место, я здесь жил, это было тогда, когда времени еще не было, когда меня еще не было на земле.

Я небо, я земля.

Я царь. Я вот эта горка желудей, которые ветер закатил в углубление между древесными корнями.

Ив Бонфуа. «Там, где падает стрела»[158]

*

Возвращаются обрывки воспоминаний, придорожными верстовыми столбами метят место и время… Помню вечер 15 мая 2007 года: безмолвная толпа на мосту Тренкетай, я, как и все, смотрю вниз на стоящую на якоре баржу. На борту виднеется надпись: «Нусибе II. Департамент подводной археологии DRASSM, Марсель». Ранним утром город молниеносно облетела весть: прямо у правого берега Роны в тине найден мраморный бюст Юлия Цезаря. Весть передавалась из уст в уста; на улицах, на рыночной площади люди, даже незнакомые, заводили разговор, с изумлением качали головой и, поговорив, расходились, спеша поделиться новостью с другими.

Толпа на мосту с каждым часом густела. Кого там только не было! Я увидел знакомого булочника из Au petit déjeuner[159] в квартале Ла Рокет, двух друзей из кафе Malarte, коммуниста-учителя — Иисуса Христа из Mysterium paschale на Апискампе, маленькую тайванку из Международного коллежа, Юбера Йонне — председателя Братства пастухов Святого Георгия, Мишеля Возеля — бывшего мэра Арля, знакомого официанта из La Mule Blanche[160], где днем подают лучшие в городе салаты. Все стояли в торжественном молчании, не сводя глаз с бурых, в клочьях грязной пены, вод Роны с кружащими в прибрежных водоворотах щепками и травой.

Открытие было сделано уже давно, не меньше месяца назад, бюст подняли прошлой ночью, но весть об этом достигла Арля только сейчас.

И случилось неожиданное: город пришел приветствовать своего основателя, строителя и покровителя в том месте, где он вернулся в мир живых. Толпа ожидала встречи с ним едва ли не в мистическом напряжении, каковое обычно сопутствует событиям, граничащим с чудом.

На следующий день я сидел на террасе кафе Malarte со стаканчиком пастиса-51. Был полдень. Неподвижный воздух пах так, как может пахнуть воздух только в Арле: травами, свежестью недавно вымытого асфальта, теплым камнем… За соседним столиком пожилой господин шелестел большими страницами газеты La Provence. На первой полосе — снимок бюста Цезаря. Тяжелые веки, две глубокие борозды, пролегшие от носа к уголкам рта, залысины — усталое лицо человека, который многое знал о жизни и пережил не только минуты торжества и воодушевления, но и минуты унижения.

Вдруг я услышал:

— Vous ne pensez pas, qu’il ressemble un peu à monsieur Hervé Schiavetti, notre maire?

Потом господин с газетой посмотрел на меня внимательно и добавил:

— Peut-être il vous ressemble un peu, à vous aussi? Enfin rien d’étonnant, nous sommes tous de la même famille[161].

Что такое тождество? В математике это равенство, верное при любых значениях переменных. А в жизни? Ах, в жизни! Господи, сколько в ней переменных, сколько переплетенных корней под ногами; и везде все то же противоборство с судьбой, те же колебания, душевный подъем и страхи, те же коды, по которым — несмотря на разный опыт, различия в языке, темпераменте, цвете глаз — мы узнаем друг в друге членов одного сообщества.

Мы встречаемся в бескрайнем пространстве между миром мертвых и миром живых, между явью и сном, вмещающем всё, чем мы являемся и чем могли бы быть, если б судьба одаряла всех справедливо, поровну.

С Юлием Цезарем мы знакомы со школьной скамьи. Испокон веку у подножия одной и той же скалы на перекрестке ведущих в Фивы дорог мы встречаемся с сыном Лая и Иокасты, вместе с Вергилием спускаемся в бездну, обороняемся в осажденных крепостях Мюре, Безье, Каркассона, плечом к плечу с el ingenioso idalgo don Quijote de la Mancha[162] покоряем огнедышащих чудовищ. А в пасхальной мистерии, сами того не зная, частично воспроизводим элевсинские обряды[163].

Знаки до нас доходят одинаковые, знакомые, но есть и другие — спрятанные, забытые, далекие, как доносящийся из темноты шепот.

Февральской ночью, в праздник Матери Божией Громничей[164], мы возвращаемся из занесенных снегом маленьких костелов на Подгалье, Поморье, Мазовше, заслоняя рукой трепещущее пламя свечи. Слабый огонек — символ находящейся в опасности жизни, столь хрупкой, что, по словам Паскаля, чтобы ее уничтожить, «достаточно пара, капли воды». Что мы защищаем, что ищем? Может быть, вместе с кельтскими предками празднуем возвращение света? Или со славянской Деметрой разыскиваем ее дочь Кору?

Следы, следы, следы… Они перекрещиваются, затаптываются, близкие, далекие, заметные и незаметные, — на дорогах истории, на перепутьях, на паломничьих тропах; мы узнаём их, где бы ни оставила их человеческая стопа, где бы в море ни появилась пенистая дорожка за кормой плывущей в Итаку галеры, и можем сказать: Hie est locus patriae[165] — мы у себя.

И когда в очередной раз встает вопрос «почему Прованс?» — ответ кажется очевидным. Ну да, именно поэтому

Соловьи и toro

8

Forlorn! the very word is like a bell

To toll me back from thee to my sole self!

Adieu! the fancy cannot cheat so well

As she is fam’d to do, deceiving elf.

Adieu! adieu! thy plaintive anthem fades

Past the near meadows, over the still stream,

Up the hill-side; and now ’tis buried deep

In the next valley-glades:

Was it a vision, or a waking dream?

Fled is that music: — Do I wake or sleep?

John Keats. Ode to a Nightingale (fragment)

VIII

Забвенный! Это слово ранит слух,

Как колокола глас тяжелозвонный;

Прощай! Перед тобой смолкает дух —

Воображенья гений окрыленный.

Прощай! Прощай! Напев твой так печален.

Он вдаль скользит — в молчание, в забвенье,

И за рекою падает в траву

Среди лесных прогалин, —

Что было это — сон иль наважденье?

Проснулся я — иль грежу наяву?

Джон Китc. «Ода соловью»[166]

Западная часть неба потемнела, ночь подкрадывается к террасе, благоухает глициния, высоко над полуночным горизонтом летит запутавшийся в волосах Вероники спутник.

— Il se fait tard, bonne nuit, amis!

— Es fa tard, bona nit, camarades![167]

*

Арль живет с раннего утра до сумерек, не считая зазорным такой распорядок (день здесь день, а ночь — ночь): он надменно равнодушен к очарованию летних вечеров, спать укладывается рано, независимо от времени года; наплевав на примитивные представления чужеземцев о южных обычаях, не поддается магии белых ночей, не завлекает народными празднествами под звездным небом, не манит ночными прогулками. Едва стемнеет, жизнь в городе замирает. Стихает гомон в уличных кафе, умолкают городские часы, гаснет свет. Лишь эхо торопливо захлопнутых дверей бродит по опустевшим улицам.

Я заблудился, — описывает свою ночную прогулку по Арлю Генри Джеймс, — а на улицах ни живой души, некого попросить о помощи. Нет ничего более провинциального, чем Арль в десять вечера.

Генри Джеймс. «Путешествия по Франции»

После полуночи можно увидеть разве что романтическую парочку, прогуливающуюся под луной по высокой набережной Роны между Porte de la Cavalerie[168] и церковью доминиканцев, или в пустом туннеле улицы повстречать засидевшихся гостей званого ужина либо зрителей, возвращающихся с необычно длинного спектакля: уже издалека слышны возбужденные голоса, громкий смех, стаккато каблучков по каменной брусчатке; звуки повторяются, отражаясь от фасадов домов, от закрытых ставней, сквозь которые кое-где еще просачивается красная или желтая струйка света. С реки поднимается влажный ветерок, а под припаркованными вдоль улиц машинами шмыгают кошки, подозрительно поглядывая зелеными глазами на запоздалых прохожих.

Арль благонравный, трудолюбивый и — несмотря на свое королевское происхождение — очень мещанский.

В современном городе темнота — не настоящая, и ночная тишина — тоже не настоящая. Об этом пишет Йохан Хёйзинга в «Осени Средневековья»:

Современному городу едва ли ведомы непроглядная темень, впечатляющее воздействие одинокого огонька или одинокого далекого крика[169].

Действительно, тишина в городах Юга полна звуков, создающих музыкальный фон ночи. Далекий шум автомобилей, ветер в листве, сонное воркование голубей, собачий лай, вой сирены SAMU[170], жужжание самолета, невнятные голоса, шорохи, шелест… все это слышится постоянно, а значит — неслышимо: такая тишина может включать в себя все звуки, подобно белому цвету, который, являясь суммой всех цветов, остается белым.

Однажды летней ночью, возвращаясь домой с площади Помм, я спускался по темной узенькой улочке-лестнице. Уже издалека была видна полоска света поперек мостовой; свет падал из открытой двери отделенного от улицы занавеской из бусин бара, откуда доносились гитарные аккорды и изумительный, с оттенком легкой меланхолии, девичий голос. Девушка пела старинную народную балладу на языке[171], который я не сразу узнал, хотя слова понимал без труда.

Rossinyol que vas a França, rossinyol,

encomana’m a la mare, rossinyol,

d’un bell boscatge, rossinyol, d’un vol.

Encomana’m a la mare, rossinyol,

i a mon pare no pas gaire, rossinyol,

d’un bell boscatge, rossinyol, d’un vol.

I a mon pare no pas gaire, rossinyol,

perquè m’ha mal maridada, rossinyol,

d’un bell boscatge, rossinyol, d’un vol.

Perquè m’ha mal maridada, rossinyol,

a un pastor me n’ha donada, rossinyol,

d’un bell boscatge, rossinyol, d’un vol.

Un pastor me n’ha donada, rossinyol,

que em fa guardar la ramada, rossinyol,

d’un bell boscatge, rossinyol, d’un vol.

I n’he perdut l’esquellada, rossinyol,

el vaquer me I’ha trepada, rossinyol,

d’un bell boscatge, rossinyol, d’un vol.

«Vaquer tome me la cabra», rossinyol,

«què me donaràs per paga?», rossinyol,

d’un bell boscatge, rossinyol, d’un vol.

«Un peto i unа abraçada, rossinyol,

i què més, nina estimada?», rossinyol,

d’un bell boscatge, rossinyol, d’un vol.

«Això, són coses de mainatges, rossinyol,

quan tenen pa, volem formatge», rossinyol,

d’un bell boscatge, rossinyol, d’un vol.

Я знал эту песню в более поздней французской версии. Когда-то, очень давно, в одной краковской квартире ее спел для нескольких друзей Серж Керваль[172]. Меня всегда очаровывали простота и вместе с тем страстность желаний, о которых в ней идет речь.

Как во многих других народных песнях, тема ее — одиночество, горькая доля и тоска.

Девушка — красивая и печальная — просит соловья:

Лети, соловушка, лети во Францию и расскажи про меня моей матушке. Но отцу ничего не говори, соловушка, потому что он нашел мне плохого мужа. Выдал за пастуха, который заставляет меня пасти коз. Самую лучшую я потеряла, но ее нашел молодой волопас.

— Отдай мне мою козочку, волопас.

— Хорошо, а что ты дашь мне взамен?

— Я тебя обниму и поцелую.

— Всего-то, красавица? Ты же не маленькая. У кого есть хлеб, тому подавай и сыр.

Повторяющийся в каждой строфе рефрен: …rossinyol, d’un bell boscatge, rossinyol, d’un vol[173], — подобен изысканному орнаменту буквицы — гирлянде из цветов и виноградных лоз, оплетающей выделенную букву

Сущая аркадия — картинка, достойная кисти Никола Пуссена. Однако, хотя это всего лишь сделанный несколькими мазками набросок, многое в песне — беззащитность обиженной отцом девушки, ее одиночество, наконец, тоска по любви и лучшей жизни трогает сердца, и в этом — волшебство поэзии.

Фольклористы сходятся в том, что песня родилась в одной из деревушек, разбросанных по северо-восточным Пиренеям — в раннем Средневековье этот край назывался Gallia Narbonensis (Нарбонская Галлия), затем Руссильон (каталонское Rosselló) и, наконец, Лангедок-Руссильон.

Спор начинается, когда возникает вопрос о времени рождения песни. Подавляющее большинство считает, что она появилась после 1659 года, то есть после завершившего войну между Францией и Испанией Пиренейского мира, по которому Каталония была разделена надвое: пять comarques[174] — Alta Cerdanya, Capcir, Conflent, Rosselló, Vallespir[175] — перешли к Франции, оставшаяся часть досталась Испании. Историю мало интересует судьба людей, которых она разделяет, и еще меньше — судьба влюбленных. Родная деревня девушки осталась во Франции, ее выдали замуж — вероятно, против воли — в семью, живущую по другую сторону границы.

Некоторые ученые на основании языковых исследований утверждают, что песня возникла намного раньше: недаром, наряду с широко известной каталанской версией, есть еще и окситанская. Спор нелегко разрешить, поскольку языки различались незначительно: на обоих говорили в горных деревушках на территории, называвшейся Països Catalans[176], оба относят к руссильонскому диалекту. И хотя многие считают первоначальной каталанскую версию, существует мнение, что окситанская была известна задолго до захвата ленных земель графа Раймунда VI Тулузского войсками крестоносцев под водительством Симона де Монфора и их последующего включения в состав Французского королевства.

Так или иначе, это одна из самых старых и самых известных песен региона. Об ее долголетии свидетельствуют многочисленные записи XVI и XVII веков, но настоящую «жизнь после жизни» она обрела только в период позднего романтизма, когда этнологи и поэты в поисках новых источников вдохновения извлекали на свет покрытые вековой пылью сокровища народной лирики. Тогда и появились ее многочисленные франкоязычные варианты. Сегодня на эстрадах всей Европы эту песню поют превосходные исполнители: Ги Беар, Серж Керваль, Марк Ожере, Нана Мускури, Джоан Баэз и другие.

*

Поющая в арлезианском баре в первом часу ночи девушка, в черной футболке и вытертых джинсах, с обмотанным вокруг шеи красном шарфом, не была эстрадной артисткой. В пустом зале она пела для себя и прислонившегося к оцинкованной стойке пожилого лысого официанта; пела, аккомпанируя себе на гитаре, не ожидая аплодисментов. Быть может, устав от одиночества в этом, так рано укладывающемся спать, провансальском городке, она словами песни, будто испытанным веками заклятием, призывала из глубины ночи другие, столь же печальные и одинокие души?

Околдованный магией поэзии и летней ночи, я пересекал площадь Республики. Бледная луна, выбелившая фасады домов, выманивала зеленых ящериц из щелей в гипсовых лепных украшениях. Огромный гномон отбрасывал на еще не остывшие от дневной жары мраморные плиты черную черту, показывая какое-то невероятное время. Слышны были замирающий голос девушки, шелест фонтана и звон насекомых, без устали кружащих над уличными фонарями. Откуда-то издалека, со стороны Тренкетая, долетел глухой бой часов.

*

Весна в Провансе — мощная оратория, радостный гимн в честь возвращающейся из подземного царства Коры; торжественное ее начало — первая трель жаворонка, элегические аккорды увертюры moderate cantabile, записанной нотами миндальных деревьев, форсиций и магнолий, затем crescendo сирени, глициний, желтых вспышек дрока в расщелинах скал, вплоть до триумфального tutti цветущих абрикосовых и персиковых садов и финального diminuendo, когда звуки тонут в фиолетовых волнах лаванды и золоте подсолнечников, предвещающих скорое окончание праздника — близящееся лето.

Соловьиные концерты начинаются во второй декаде апреля, когда у зелени трав и листвы еще десятки, если не сотни оттенков, но своего апогея достигают одновременно с цветением ландышей после майского праздника Братства пастухов Святого Георгия.

В Арле соловьи (Le Rossignol philomèle: Luscinia megarhynchos) везде: в кустах ботанического сада, среди развалин античного театра, в аллеях римских и вестготских саркофагов на Алискампе, в садах загородных вилл. Но есть особые места — для посвященных, где можно послушать соловьиный концерт изблизи, будто выступление знаменитых солистов из партера филармонии. Чтобы отыскать эти места, нужно отдалиться от города — лучше всего на велосипеде — на несколько километров.

Одно из таких мест находится рядом с каналом, соединяющим Арль и Пор-де-Бук, близ ведущей в Сан-Луи узкой асфальтированной дороги в глубокой, заросшей акацией, черемухой и бузиной лощине, где в высокой траве с ранней весны до поздней осени цветет барвинок, легендарный pervenche с аррасских ковров XIV века и из народных баллад.

Прямо напротив лощины через канал перекинут каменный мост. Вероятно, когда-то тут был мост Режинель, чаще называемый мостом Ланглуа (pont de Langlois — по фамилии рабочего, обслуживавшего рычаги конструкции), — один из одиннадцати подъемных мостов (ponts-levis à flèches), которые в 1820–1830 годах построил молодой голландский инженер (вероятно, человек скромный, поскольку его фамилия не сохранилась даже в официальных документах). Почти все мосты в 1944 году были уничтожены немецкими саперами. Единственный уцелевший (в Фос-сюр-Мер) в 1962 году разобрав, перенесли на другое место в нескольких километрах к югу от центра города и реконструировали. Точно повторяющий мост Ланглуа, известный сейчас под названием «мост Ван Гога», он является одной из местных туристических достопримечательностей, очередным из многочисленных следов короткого, драматически закончившегося пребывания художника в Арле.

Мост Ланглуа. Фотография. 1892

Арль живет за счет Ваг Гога, благоговейно чтит его память, бережно хранит каждый оставленный им след, будто и не помнит, как жители травили его на улицах, как собирали подписи под петицией к городским властям, требуя изгнания опасного безумца, угрожающего общественному порядку.

Мост Ланглуа (de Langlois — а не de l’Anglois или de l’Anglais, как называл его Винсент) действительно так восхитил Ван Гога, что с середины марта до середины мая 1888 года он четыре раза написал его маслом, один раз акварелью и сделал пять карандашных набросков.

Винсент Ван Гог. «Мост Ланглуа». Карандаш. 1888

В письме к брату Тео 14 марта 1888 года, сообщая о начале работы над картиной, он так описывал мост:

…подъемный мост с проезжающим по нему экипажем на фоне голубого неба; река тоже голубая; на оранжевом берегу, поросшем зеленью, — группа прачек в цветных корсажах и чепцах.

Второй вариант картины он начал в апреле того же года, не забыв уведомить об этом брата:

Я сразу же повторил этот сюжет на другом холсте, но уже без фигур и в серой гамме, потому что погода изменилась…

В жаркие дни второй половины апреля 1888 года его можно было встретить чуть ли не ежедневно. В надвинутой на глаза соломенной шляпе, купленной на субботнем рынке, с притороченным к рюкзаку мольбертом, холстом на подрамнике под мышкой и полотняной сумкой в руке, он всегда шел одним и тем же путем: из Желтого дома на площади Ламартина, 2, по бульвару Комб вдоль старых крепостных стен, оставляя слева кладбище, винный склад La cave arlésienne[177], слесарную мастерскую М. Бланшара, до перекрестка около башни Мург, затем, повернув направо, вдоль ботанического сада, мимо выставленных на улицу столиков кафе Malarte, доходил до следующего перекрестка с улицей Гамбетта; там он пересекал бульвар Лис, сворачивал налево, на улицу Сади Карно[178], и продолжал путь по правой, тенистой, стороне вдоль одноэтажных домишек, разделенных скромными садиками. Солнце уже безжалостно палило, капли пота катились из-под шляпы на веснушчатый лоб и дальше, по рыжей щетине на грудь, на синюю блузу. Тень от домов больше не спасала: через полсотни метров улочка упиралась в поле, неровная брусчатка сменялась проселочной дорогой. По обеим сторонам тянулись канавы, в которых цвели желтые ирисы, а дальше простирались луга, усеянные маргаритками, маками и кустами дрока. Слева, за высоким валом, был канал. Свернув налево и увидев перед собой мост Ланглуа, Винсент останавливался, с облегчением снимал тяжелый рюкзак, доставал завернутую в старые газеты палитру, краски, кисти, бутылку со скипидаром, полотняные тряпицы — вытирать руки и кисти — и расставлял переносной мольберт, для надежности укрепляя его подобранными поблизости камнями.

Готовясь к работе, он сквозь перестук вальков и трескотню стирающих под мостом женщин слышал несущиеся с разных сторон, несмотря на ранний час, соловьиные трели. Можно предположить, что эти концерты сопутствовали ему целый день (Винсент часто работал до самых сумерек), пока он, собрав все свои принадлежности и держа перед собой мокрый холст, не спускался с насыпи на дорогу.

Винсент Ван Гог. «Мост Ланглуа». Карандаш. 1888

И впрямь трудно угадать, почему соловьи облюбовали именно это место. Есть немало подобных мест, казалось бы больше отвечающих соловьиным вкусам, менее доступных, более тенистых, расположенных дальше от дороги. Конечно, очень важна близость воды, а также обилие подёнок, ночных бабочек и комаров. Но было, видимо, еще что-то, какой-то своеобразный genius loci, повелевший выдающимся солистам птичьего племени собираться именно здесь.

Я нередко приезжал сюда на велосипеде послушать соловьиный концерт. Лучшие, вечерние, записывал на магнитофон. Возвращался по пустой асфальтовой дороге или, чаще, по тропинке вдоль канала, с привязанным к багажнику букетом из барвинка, наслаждаясь одиночеством и тишиной.

Канал Арль — Пор-де-Бук, построенный по, распоряжению Наполеона I инженерами из знаменитой Национальной школы мостов и дорог, некогда оживленная торговая артерия, сегодня — сонный водоток с заросшими травой, бузиной и кизильником берегами.

Всякое движение по каналу давно замерло. Тут не увидишь ни лодок, ни барж, да чего там, ни одной живой души; быть может, и то лишь изредка, воскресным днем, попадется рыболов, сидящий на траве или на складном стульчике и часами не сводящий глаз с неподвижного поплавка.

Другое соловьиное место находится в нескольких километрах от города, примерно на середине древней римской дороги, ведущей из Арля в Сен-Жиль-дю-Гар, на просторной равнине, в самом центре сырых, поросших осокой и кермеком пустошей, на берегу канала, доставляющего воду далеким, невидимым отсюда рисовым полям. На повороте, возле заброшенного дома из песчаника дикаря, прячется театральная площадка — покрытый редкой травой пятачок, отгороженный от канала стеной фиговых деревьев, бузины и акаций.

Соловьиные концерты звучат здесь по-особому: арии исполняются в минорной тональности с мягким мелодичным акцентом в конце фразы; готов поклясться, что в них можно уловить местный провансальский, так называемый роданский (rhodandien) диалект, который слышишь везде: в барах квартала Ла Рокет, в напевных призывах рыночных торговцев, в отголосках супружеских ссор, вечерами доносящихся из открытых окон, в песенках и считалках (comptines) ребятишек, играющих на школьном дворе.

Кажется, подобные арии я когда-то слышал неподалеку от прилепившегося к скалам городка Симьян-ла-Ротонд в Любероне. Это было на повороте песчаной дороги, петлявшей среди зарослей кермесовых дубов (Quercus coccifera), называемых здесь garrigues. Дорога вела к развалинам бенедиктинского монастыря Вальсент — к дому Ива Бонфуа. В соловьиных трелях звучали мелодии народных песен, услышанных уж не помню где (вероятно, на рынке в Арле, Бокере или Форкалькье), поющихся под аккомпанемент тоненьких, как тростинка, одноручных флейт (flaviol или galoubet) в сопровождении тамбурина[179].

Третье место я обнаружил сравнительно поздно, уже успев нанести на карту памяти немало особых мест; на этой карте я обозначал все, что меня поражало или восхищало: камни странной формы, опутанные плющом одинокие деревья, уединенные романтические уголки, дороги, подобные «тем уцелевшим участкам римских дорог, что возникают и исчезают неизвестно почему среди поля, словно линейка, которую уронили на шахматную доску…»[180] — много таких находок было сделано во время велосипедных экскурсий майскими вечерами, когда жара спадает, а с земли поднимается прохладный туман.

Место, о котором я хочу рассказать, совершенно особое. Я открыл его одним таким вечером, возвращаясь из Фурка, где обедал у местного кюре Анджея Ж.

В эти края Анджея Ж. когда-то занесло из окрестностей Быдгощи, и он здесь быстро освоился: по-французски говорит с южным акцентом, словно тут родился, богослужения проводит и проповеди читает по-провансальски, играет в петанк на гравийной площадке перед Cafe de l’Avenir, по окончании партии, как велит обычай, выпивает стаканчик пастиса с водой «Перье», состоит членом эксклюзивного клуба Club Taurin de Fourques[181], колоратку по будням не носит, на лацкане черного пиджака у него Croix de Camargue[182] — значок Братства пастухов Святого Георгия.

Я познакомился с ним годом раньше. Мы с моим другом и издателем Войцехом О. ранним утром отправились на велосипедах в Фурк — посмотреть замок, романскую церковь и римский саркофаг, найденный в 1954 году при строительстве ирригационного канала и установленный у южной стены храма. Было воскресенье, и церковь, на неделе обычно закрытая, была открыта. Внутри у алтаря наводил порядок священник: расставлял вазы с цветами, собирал богослужебную утварь. Услыхав, что мы перешептываемся по-польски, он подошел и поздоровался — тоже по-польски. Так началось наше — продолжающееся по сей день — знакомство.

За обедом (légumes à la provençale, escalopes sauce moutarde, côtes du Rhôtne blanc, tarte au pommes, crème brûlée, café, armagnac castarede 1988[183]) отец Анджей рассказал мне об одном драматическом событии, которое до сих пор с содроганием вспоминают в Фурке и на окрестных фермах.

Фурк — маленький городок, втайне завидующий Арлю с его превосходными памятниками старины и великой историей; впрочем, и здесь немало ее следов. Основан был город во II веке близ Тараскона (античный Эрнагинум) — в том месте, где расположился гарнизон для охраны моста, соединившего в крупный коммуникационный узел две дороги: Аврелиеву и Домициеву; стратегическое значение Фурк сохранил и в последующие века. В 1070 году возле переправы через Малую Рону возвели огромный укрепленный замок, ставший свидетелем важных событий: на постоялом дворе у его стен 15 января 1208 года оруженосцем графа Раймунда VI Тулузского был заколот папский легат Пьер де Кастельно. Что произошло впоследствии, известно. Захваченный крестоносцами замок в 1229 году, по мирному договору в Мо, перешел во владение французских королей. С конца XIX века замок принадлежит графскому роду Буасси д’Англа, однако, говорят, жители Фурка до сих пор не считают представителей этого рода «своими».

У Фурка, впрочем, есть и другие, более прозаические основания для гордости. Не одно десятилетие городок славится камаргскими гонками (courses camargues) — корни этого своеобразного вида спорта можно обнаружить на Крите в минойскую эпоху; позднее многочисленные его разновидности были популярны на Иберийском полуострове, на португальском острове Терсейра Азорского архипелага (corrida de touros à corda[184]), во время карнавала в Венеции, ну и прежде всего в Провансе. Суть гонок — состязание в быстроте и ловкости с боевым toro; оно чрезвычайно опасно и, бывает, заканчивается трагически. Группа молодых людей в белом — разетеры (raseteurs) — провоцируют быка (так называемого cocardier[185]). Подбежав как можно ближе к животному, готовому к стремительной атаке, они пытаются снять у него с рогов поочередно: красную кокарду, белый помпон и веревочку, обмотанную вокруг одного рога. От возможно смертельного удара разетеры спасаются, перепрыгнув — в последнюю, как того требует мужская честь, минуту — через барьер, которым обнесена арена. Побеждает тот, кто в течение определенного времени первым добудет все три трофея.

Издавна известно, что с особым вниманием за этими играми наблюдают молодые девушки, оценивая не только отвагу и. ловкость, но и физическую кондицию участников: они выбирают среди них будущих мужей.

Камаргские гонки обычно происходят в тех же амфитеатрах, где на Пасху проводятся корриды.

В наши дни амфитеатр в Фурке, сооруженный с учетом финансовых возможностей городка, — скромная деревянная конструкция с ареной, посыпанной речным песком. Расположенный в стороне от центра, между замком и дамбой над Малой Роной, во время пасхальной фиесты и прочих праздников и государственных торжеств он становится самым важным местом в городе.

Именно этому амфитеатру выпало стать сценой, на которой в воскресенье 15 августа 1923 года разыгралась драма. День был чудесный, окрестные сады золотились от зрелых абрикосов, жара не докучала, поскольку с запада дул легкий ветерок. На окружающих арену деревянных трибунах теснилось около ста пятидесяти человек, в основном жители Фурка, но и немало гостей из Арля, Тараскона, Бокера, Бельгарда, Сент-Жиля, Эг-Морга, Вовера, Бовуазена, Фонвьея.

Представление началось ровно в 16.00. Одного за другим выпустили двух первых быков. Их боевой задор и проворство вкупе с юношеской бравадой разетеров были встречены всеобщим одобрением. Но когда открылись ворота загона, выпуская третьего быка, зрители умолкли, словно над ареной пролетел Ангел Истребления. Огромный палевый зверь с рогами, изогнутыми в форме лиры, стремительно выскочил из ворот, замер как вкопанный посреди арены, низко опустив морду в клочьях пены, раздувая ноздри, роя копытами землю и вращая налитыми кровью глазами. Никем не провоцируемый, он с неожиданной быстротой и яростью бросился в атаку; еще остававшиеся на арене немногочисленные разетеры бросились наутек.

Погнавшись за одним из них, toro, сломав защитное ограждение, воткнулся рогами в основание трибуны с такой силой, что оба рога прочно в нем застряли. Стараясь освободиться, бык сотрясал деревянную конструкцию амфитеатра. Стоящие поблизости люди в панике, толкаясь, кинулись вверх по ступеням. Внезапно раздался оглушительный треск, и, под крики ужаса и боли, вся конструкция рухнула, будто карточный домик, завалив балками и досками десятки зрителей. Было это в 16.40.

А вот как спустя много лет свидетель тех событий, доктор Жан-Поль Рабани, врач из Фурка, описал произошедшее в статье под названием «Катастрофа в Фурке», опубликованной в «Бюллетене друзей старого Арля»[186]:

Паника достигла апогея, хаос был неописуемый.

Известно, что под трибунами стояли люди. Известно, что были жертвы.

Стоны и крики боли, доносящиеся из-под груды балок, подтверждали реальность драмы. Но toro еще был на арене, угрожал людям, которые пытались помочь несчастным.

Из церкви, где как раз закончилась вечерня, выходили прихожане. Кто-то уже прибежал туда с вестью о случившейся беде.

Отец Кастамань, еще в литургическом облачении, поспешил на место катастрофы, по пути успокаивая людей, убегающих от беспрепятственно кружащего поблизости быка. Добравшись до амфитеатра, священник склонялся над умирающими со словами последнего утешения, ободрял раненых. В царящей вокруг суматохе именно он организовывал первую помощь.

Тем временем быку удалось перескочить через нагромождения обрушившихся балок и убежать. Он пробежал мимо церкви, где еще стояли, беседуя, последние из присутствовавших на вечерне прихожане, и свернул на улицу Жана Жореса.

Мадемуазель Дюмон, которая собиралась отправиться к себе на ферму и как раз садилась на велосипед, едва успела спрятаться в тупике, бросив велосипед посреди улицы.

Из своего убежища она видела быка, который — в нерешительности, как ей показалось, — остановился перед витриной галантереи, будто заинтересовавшись собственным отражением в стекле, хотя, вероятно, он просто услышал, как внутри магазина лает собачка.

Именно в этот момент мадам Граншан, которая была тогда беременна, подошла к дверям своего дома; от страха она не могла попасть ключом в замочную скважину и, оцепенев, замерла на пороге. К счастью, бык недолго пребывал в нерешительности: появилась группа преследующих его молодых людей, целью которых было не позволить ему вернуться на место трагедии.

Бык свернул в улицу Дам и выскочил на Лис, сея панику в толпе. Затем взобрался на дамбу, пересек виноградники замка (называвшиеся тогда виноградниками Бланшона) и достиг Малой Роны выше моста.

В это время к мосту с криками «le taureau, le taureau!..[187]» подбегали несколько перепуганных до полусмерти жителей Фурка, уверенных, что за ними гонится бык. По мосту шли направлявшиеся в Фурк арлезианцы; услыхав крики, они, не раздумывая, перелезли через ограждение моста и застыли, спиной к пустоте, судорожно держась за перила.

В кавалькаде спасающихся от зверя были двое раненых: мадам Кламон и мадам Марба.

Бык, переплыв реку, выбрался на берег ниже моста, перед домиком охранника дамбы Сестье. Тут дорогу бестии заступил сторож из mas du Merle[188], но бык ударил рогом его лошадь — одного удара хватило, чтобы та с распоротым брюхом скатилась с дамбы. К счастью, сторож, не растерявшись, спрыгнул с седла и остался невредим.

Бык спрятался в густых зарослях ивняка, где провел часть ночи; затем, ведомый безошибочным инстинктом, под покровом темноты переплыл Большую Рону и вернулся на свое пастбище в Кро, чудом избежав проводимой жандармерией облавы.

На месте катастрофы зрелище было ужасающее: на трибуне или под ней находилось почти сто пятьдесят человек. Большинство были тяжело ранены: переломы, ушибы, поражение внутренних органов. <…>

Действенную помощь оказали немедленно прибывшие из Арля врачи — Бенуа, Пикар и Ремюса. Раненые были перевязаны и переправлены в больницу в Арль, где ими занялись доктор Кальве, доктор Вазоль и студент-медик Ламурё.

Три человека погибли на месте: Мариюс Фьёа, по прозвищу Пий IX, 62 года, бывший владелец кафе и муниципальный советник, и супруги Буаре, управляющие усадьбой Об, прибывшие на представление в Фурк с двумя детьми, которые, к счастью, уцелели. Тела убитых положили около замкового рва.

Еще четверо скончались от ран. Двое — при перевозке в больницу: мадемуазель Гонне, 16 лет, продавщица в торговом доме «Корон», проживавшая в Арле на улице Марбрьер, и ее подруга Игнасиа Наваро, 17 лет, из Фонвьея. Спустя несколько дней в больнице умерла Аделаида Клод, вдова Ориоля, 35 лет, мать пятнадцатилетней дочери, и мадам Антуанетта Бене, супруга месье Пешере. <…>

Разумеется, жандармерия начала расследование, чтобы установить виновных в происшествии. 18 августа на место катастрофы прибыли представители прокуратуры из Нима. В прессе сообщалось о древесине, изъеденной жуками-короедами, о трухлявых досках, неправильной сборке, но все это было мало похоже на истинную причину. Впрочем, следствие никому не предъявило обвинений, и дело закрыли.

В отличие от рассказа доктора Жан-Поля Рабани — где, кроме описания драматических событий, содержалось еще множество подробностей: фамилии пострадавших, социальное и имущественное положение жертв, размер выплаченной компенсации, затраты на госпитализацию и похороны, указы муниципального совета Фурка и Арля, — рассказ отца Анджея был краток. Мне показалось, что, слушая его, я отчетливо улавливаю францисканскую жалость к животному — косвенному виновнику трагедии, а также куда менее заметное восхищение ловкостью, решительностью и отвагой быка, позволившим ему переплыть две большие реки, избежать облавы и, проделав долгий путь, отыскать свое пастбище.

Возвращаясь поздним вечером домой по висячему мосту на Малой Роне — образцу инженерного искусства начала века, — я слез с велосипеда, чтобы рассмотреть столь красочно описанные доктором Рабани место переправы быка через реку и его встречу с несчастной лошадью сторожа перед домиком охранника дамбы Сестье. Домика уже не было. В зарослях у подножия дамбы из земли выглядывали словно бы опаленные пожаром остатки фундамента, торчали две-три трухлявые балки, под ногами хрустели какие-то черепки (возможно, от керамических горшков), валялось несколько кирпичей — вот и все, что осталось от чьей-то некогда теплившейся здесь, жизни.

Как же быстро пропадают следы человеческого присутствия — земля поглощает их, впитывает, будто заживляя рану…

Сам берег реки, заросший черной ольхой и ясенем, был почти недоступен; рядом, в гуще лозняка, бересклета и бузины, пели соловьи. Казалось, весь этот уголок, подсвеченный каким-то неземным зеленоватым сиянием, дрожит от их пения. Со всех сторон неслись трели и щелканье необычайной чистоты и силы, повисая в воздухе, будто крохотные осколки магического кристалла, в которых отражается майское небо.

Если в прежних соловьиных концертах чувствовалось что-то похожее на спонтанные выступления под открытым небом народных артистов-виртуозов, исполняющих музыку в жанре estampie[189] с ее специфической каденцией, то музыка, которую я услышал на берегах Малой Роны, определенно была близка к весьма изысканной (при соблюдении строгих правил темпа, динамики, артикуляции) музыке придворной, что невольно приводило на память виртуозные canso провансальских трубадуров.

Я лежал на дамбе, глядя в небо, где одна за другой загорались звезды. Над рекой поднимался туман, одуряюще пахли травы — мята, донник, чабрец, по мосту изредка, тарахтя на стыках плит, проезжали машины; время на мгновение остановилось, как это бывает, когда боги, выйдя из укрытия, ладонями закрывают нам, простым смертным, глаза, дозволяя поверить, что мы способны понять смысл и суть гармонии или, по крайней мере, разглядеть в темноте их далекий отблеск.

Пораженный и восхищенный, я слушал соловьиные дуэты, трио, квартеты, и откуда-то из дальних уголков памяти возвращались строфы Марии Французской[190] и великого сына этой земли, трубадура Бернарта де Вентадорна:

Miels de nulh autre chantador;

Quar plus trai mos cors ves amor,

E mielhs sui faitz a son coman;

Cors e cor e saber e sen

E fors’e poder hi ai mes;

Немудрено, что я пою

Прекрасней всех певцов других:

Не запою, пока свой стих

Любовью светлой не вспою.

Я сердцем, волею, умом,

Душой и телом предан ей.

Бернарт де Вентадорн. «VII песня»[191]

*

Над деревьями за рекой вставала луна, вечерние краски расплывались в тумане, отчего все явное виделось смутно, становилось мягче и нежнее, будто мир менял мажорную тональность на минорную, а меня, казалось, допустили к участию в неком тайном обряде, или, говоря словами Малькольма Лаури, позволили «на краткий час узреть то, чего никогда не было и не может быть, узреть олицетворение нашего счастья, хотя лучше бы даже в глубине души не помышлять о нем»[192].

Дом Петрарки

1.

Voi ch’ascoltate in rime sparse il suono

di quei sospiri ond’io nudriva ’I core

in sul mio prime giovenile errore

quand’era in parte altr’uom da quel ch’i’ sono,

del vario stile in ch’io piango et ragiono

fra le vane speranze èe ’l van dolore,

ove sia chi per prova intenda amore,

spero trovar pietà, nonché perdono.

Ma ben veggio or sí come al popol tutto

favola fui gran tempo, onde sovente

di me medesmo meco mi vergogno;

et del mio vaneggiar vergogna è ’l frutto,

e ’l pentersi, e ’l conoscer chiaramente

che quanto piace al mondo è breve sogno.

Francesco Petrarca.

Rerum Vulgarium. Fragmenta 1

I.

В собранье песен, верных юной страсти,

Щемящий отзвук вздохов не угас

С тех пор, как я ошибся в первый раз,

Не ведая своей грядущей части.

У тщетных грез и тщетных мук во власти,

Мой голос прерывается подчас,

За что прошу не о прощенье вас,

Влюбленные, а только об участье,

Ведь то, что надо мной смеялся всяк,

Не значило, что судьи слишком строги:

Я вижу нынче сам, что был смешон.

И за былую жажду тщетных благ

Казню теперь себя, поняв в итоге,

Что радости мирские — краткий сон.

Франческо Петрарка. Сонет I[193]

Реки рождаются неведомо как и неведомо где. Упадет на землю капля из тающего ледника или посреди равнины забьет родник, и потечет ручеек, то прячась в сухой листве, в болотных травах, то появляясь вновь; потом он соединится с другим ручейком, иногда уходя под землю, чтобы вынырнуть через несколько километров — шире и глубже прежнего; порой, когда лето жарче обычного, от зноя ручей высыхает, превращается в ожерелье из луж, нанизанных на нитку воды между камнями. Рано или поздно у него появляется название — не всегда удачное, словно бы еще не уверенное в себе, на пробу; окончательное он обретет лишь где-то дальше, когда в нем впервые, как в зеркале, отразятся весенние облака, а в прибрежных кустах вечером защелкают-засвистят соловьи. Потом в него вольются другие ручьи, и местность по берегам, похожая (если смотреть с высоты птичьего полета или со спутника) на огромный, изъеденный шелкопрядами лист тутового дерева, превратится в филигранное серебряное изделие.

В мире есть только пять мест, где реки сразу рождаются реками — зрелыми, с именами; по ним можно сплавлять лес, они готовы снабжать энергией мельницы, лесопилки, бумажные фабрики. Места эти необыкновенные: все, что их окружает — деревья, скалы, тучи, свет, — не просто деревья, скалы, тучи, свет; став свидетелями чуда рождения, они обретают особые черты, будто на картинах мастеров раннего Кватроченто.

Именно так появляется на свет река Сорг — бурная, причудливая, необузданная, зачаровывающая своей дикой красотой. Она вытекает из грота — одного из целой системы пещер, тянущихся вглубь горного массива Люберон или, как гласит легенда, в самый центр Земли, где некогда жил страшный змей по имени Колубр. В середине VI века его одолел святой Веран, епископ Кавайонский, который по завершении своей праведной жизни — как пишет Петрарка — был погребен в Воклюзе, «в маленькой, но прочной и красиво украшенной церкви, которую Веран посвятил Пресвятой Деве».

Свое начало Сорг, вероятно, берет в подземном водоеме площадью около 1240 квадратных километров, собирающем воды из долины Воклюз, с южного склона горы Ванту и с горной цепи Де-Люр. Из подземного грота у подножия скальной стены высотой 230 метров Сорг вырывается с огромной скоростью (от 90 до 120 кубометров в секунду, в зависимости от времени года) и, пенясь и шипя, устремляется вниз по крутому руслу, с разгона ударяясь о валуны с такой силой, что над водой повисает пелена из мельчайших радужных капелек.

Бирюзового цвета источник находится в бездонном гроте (в 1989 году специально сконструированный робот «Спеленавт», опустившись на глубину 308 метров, так и не достиг дна). В результате систематического изучения, начатого в 1950-е годы знаменитым исследователем подводных глубин Жак-Ивом Кусто, была открыта огромная подземная галерея, впоследствии названная «Прадо»; археологи обнаружили в расщелинах грота большое количество (1600) серебряных, золотых и бронзовых монет разных эпох (с II в. до н. э. вплоть до нашего времени). На многих можно увидеть изображение привязанного к пальме крокодила, а на аверсе — две головы: Октавиана Августа и Агриппы; такие монеты чеканились на местном римском монетном дворе в Colonia Augusta Nemausus (ныне город Ним).

Фонтен-де-Воклюз (Воклюз — от латинского Vallis Clausa, что значит Закрытая долина) смахивает на сцену громадного театра с изысканными декорациями: скалы, облака, высокие деревья — лавры, платаны, вязы, — сверкающая лента реки, обрамленная изумрудной травой. Складывается впечатление, будто вот-вот начнется спектакль, на сцену выбегут и запляшут нимфы и сатиры, возможно, появится и кентавр, натягивая тетиву лука, а зрителями будут выглядывающие из-за туч боги Олимпа.

Где-то на втором плане виднеются ржавые пятна черепичных крыш; это и есть то ли деревня, то ли городок Фонтен-де-Воклюз с крутыми извилистыми улочками, оградами из песчаника дикаря, ступенями, истертыми тысячами подошв, разноцветными ставнями погруженных в полудрему домов; кажется, будто и время здесь особое, готовое, раскрывшись как лепестки брошенного на воду японского цветка, явить чудеса.

Впервые я приехал сюда поздней осенью, когда тень платанов уже приносила прохладу. Городок дремал под неярким солнцем — пахнущий яблоками и свежим виноградным суслом, пустой: ни туристов, ни сувенирных лавочек, ни зазывных криков торговцев, фотовспышек, настырных реклам. И вдруг, в этой недвижности и тишине, откуда-то всплыло воспоминание о другом, отделенном парой тысяч километров и веками иной культуры городке, где я подростком провел несколько лет. Возможно, на это воспоминание меня навели стихи родившегося в двух шагах отсюда, в Иль-сюр-ля-Сорг, Рене Шара. Слово обладает божественной мощью эвокации[194], даже если вызванные им образы всего лишь обманка, оптическая иллюзия (trompe l’oeil); в первую секунду оно едва слышно, однако чем дольше вслушиваешься, тем отчетливее начинает казаться, что доносится оно из собственной головы эхом чего-то, что ты — возможно и не осознавая — когда-то уже слышал.

Другие тучи, другие деревья, другие запахи и свет, но та же печаль, та же, сравнимая с красотой ядовитого цветка, красота безвозвратно минувшего…

Я смотрел на маленькую прямоугольную площадь, колонну под деревьями, прохожих, которые, поздоровавшись, останавливались и, смеясь и жестикулируя, заводили разговор; в этом отмеченном историей месте все держались с очевидной свободой, подобно священнику, который, привыкнув к ежедневному общению с Богом, громко говорит и без особого благоговения хозяйничает в пустой церкви. И вдруг мне представилась другая, словно бы поблекшая от времени, картина: вымощенная булыжником квадратная рыночная площадь с городской водоразборной колонкой, аптека на углу, владелец которой, пан К., фармацевт и астроном-любитель, по ночам из оборудованной на крыше обсерватории изучал небо, а в витрине аптеки, среди белых с кобальтом банок мейсенского фарфора вокруг весов XIX века с чашками, которые поддерживают змеи, вывешивал сообщения о близящихся затмениях Солнца или Луны и сопряжении важнейших планет со звездами; информация частенько дополнялась рисунком, испещренным цифрами и астрологическими символами. Я увидел пересекающие площадь знакомые фигуры: Виктора О., отца моего друга, будущего художника; раввина Ш, известного в повяте[195] талмудиста, спешащего в сопровождении нескольких одетых в черное единоверцев в синагогу на субботнюю молитву; тучного, с львиной гривой седых волос пана Б. — органиста приходского костела Святого Николая и композитора, на каждой воскресной мессе дирижировавшего кантатой собственного сочинения; потом увидел толстяка пана П., директора гимназии, который еще до войны прославился вышедшей в варшавском издательстве «Рой» тоненькой книжечкой стихов; двух элегантных сестер К., всегда в черном, в шляпах и кружевах (по слухам, они обращались друг к дружке на «вы», а дома говорили исключительно по-французски); прямого как палка полковника Б., который вечерами, прихрамывая, опираясь на тонкую трость с серебряным набалдашником, медленно шествовал по рынку к дому адвоката У. — вдовца, известного своими многочисленными любовными приключениями, отца двух белокурых барышень: любострастной Сабины и величественной Амалии; на веранду выносили лампу, вокруг которой тотчас начинали виться ночные бабочки, и адвокат с полковником за

бокалом ратафии допоздна беседовали о политике. Все знали, что полковник Б. был ранен осколком гранаты во время государственного переворота 14 мая 1926 года[196].

Картины тускнели, сливались; напоследок я заметил въезжающую на площадь запряженную мулом бричку, в которой пан Ж., лесничий, по воскресеньям с женой и двумя сыновьями приезжал из лесничества на мессу. Правил он сам, сидя на козлах в темно-синем, наглухо застегнутом двубортном сюртуке или форменном мундире, с прямой спиной, держа вожжи руками в замшевых перчатках.

Я хорошо помню специфическую атмосферу спокойной, уверенной в себе провинции. Атмосферу эту создавали люди, которые жили среди вещей, годами не сдвигавшихся с места, в тех же квартирах, что их деды и прадеды, и руководствовались несколькими простыми правилами, позволявшими переходить из тьмы во тьму, понимая, что они всего лишь звено в цепи поколений. Среди фигур, промелькнувших вдруг, словно на экране laterna magica[197], я заметил и себя, тощего недоростка-мечтателя, который летними вечерами слонялся по рыночной площади, голодным взглядом провожая проходящих мимо девушек и не сознавая, что видит не спектакль повседневности, а мир, который вот-вот полетит в тартарары.

Я долго стоял на маленькой площади Воклюза, глядя на дома цвета меда, вслушиваясь — с затаенной завистью — в тишину. Да, время здесь не движется скачками от беды к беде, от катастрофы к катастрофе, от смерти к смерти, а течет неспешно. История — не ошалевшая синусоида, а прямая линия, складывающаяся из упорядоченных отрезков. Но мы-то живем здесь и сейчас, судьба никого не обделит: повсюду, и тут и там, человек превозмогает одинаковые страх и неуверенность, а дом нашего детства и тут и там перестал быть безопасной гаванью и уже не хранит ни наших тайн, ни наших сокровищ.

*

Буколическая красота и сонное спокойствие Фонтен-де-Воклюза всегда притягивали людей впечатлительных, утомленных мирской суетой. Здесь в разное время побывали (а кто-то и задержался надолго) писатели, художники, поэты, оставляя следы своих размышлений в стихах или письмах, однако жестокая история сохраняет лишь самые яркие имена: Франческо Петрарка, Джованни Боккаччо, Франсуа-Рене де Шатобриан, Фредерик Мистраль, Рене Шар…

Неизменное основание для гордости у жителей Воклюза — то, что здесь пятнадцать лет прожил Франческо Петрарка. Сегодня его дом, наряду с подземным источником, — главный туристический объект и… двигатель коммерции. Петрарка везде: на вывесках кафе и ресторанов, в названиях отелей и турагентств, на цоколе стоящей посреди городка колонны, на фронтоне дома, где размещается посвященный его памяти музей. Но если тайны источника в основном уже раскрыты, то местоположение дома поэта остается предметом непрекращающегося спора, который, по мере появления новых археологических аргументов и научных трудов, то разгорается, то затихает. Полемика, начатая в первой половине XIX века, продолжается по сей день. Важные выводы содержатся в отчете о заседании Академии надписей и изящной словесности[198] (1896). Вот фрагмент протокола этого заседания:

Существует множество мнений относительно местоположения дома Петрарки в Воклюзе; принято считать, что он стоял на левом берегу Copra, у подножия скалы, на которой возвышается замок, рядом с тоннелем (римских времен — как полагают археологи), который соединял две части деревни. В последние годы возобладало мнение, будто дом поэта находился на правом берегу, ровно в том месте, где сейчас кафе «Лаура и Петрарка». Недавно маркиз де Монклар попытался доказать, что это историческое здание идентично дому который еще в наши дни стоял на откосе посередине склона, в небольшом отдалении от замка.

Г-н Мюнц[199] взял на себя труд разрешить сомнения, ссылаясь на свидетельства самого Петрарки и его современников. Благодаря им он сумел доказать, что дом, который поэт приобрел за наличные, стоял там задолго до того, как Петрарка насовсем переехал в Воклюз. Он был сложен из камня и довольно прочен — его свод уцелел в пожаре, который в 1353 году устроили грабители. Завещанный приюту в Воклюзе или — если приют не будет открыт — наследникам старого слуги поэта, дом вскоре сделался местом паломничества любителей литературы. Однако спустя некоторое время память о жившем в нем великом поэте стерлась, и, когда сто пятьдесят лет спустя Велутелло, Беккаделли и Симеони[200] посещали Воклюз, традиция таких паломничеств уже увяла. В ту эпоху, как, впрочем, и в XVII веке, сомнений не было: все биографы отмечали, что поэт жил высоко на откосе. Дом, который они описывают, идентичен — и это убедительно доказано г-ном де Монкларом — тому, который существует и сегодня.

В середине прошлого века аббат де Сад в своих «Мемуарах о жизни Петрарки» утверждал, что дома уже не существует; это мнение было подхвачено большинством авторитетных исследователей.

Г-н Мюнц старался доказать, что даже наиболее противоречивые тексты не исключают гипотезы о доме, построенном на откосе. Так или иначе, область исследований отныне определена: дом Петрарки следует искать на левом берегу Copra, у подножия либо на верхушке скалы, поблизости от орошаемого водами реки сада, где и сегодня можно увидеть ствол лаврового дерева, прожившего несколько сотен лет.

Благодаря обнаруженным текстам новые исследования непосредственно на месте позволят окончательно разрешить эту проблему[201].

Однако проблема не была разрешена. Историю дома можно довольно точно проследить вплоть до конца XVI века, когда дом еще посещало множество почитателей Петрарки; впоследствии интерес к его поэзии пропадает, а редкие упоминания о легендарной уединенной обители над рекой Сорг все менее достоверны. Известно, что в 1374 году, когда Петрарка скончался, приюта в Воклюзе еще не было, поэтому дом, согласно последней воле поэта, унаследовал его старый слуга Раймон Моне, неграмотный крестьянин, который постоянно занимался домом, двумя садами и… библиотекой. Хоть он и не знал грамоты, книги вызывали у него уважение и благоговейное восхищение. Петрарка рассказывает о нем в одном из писем:

Он бывал счастлив, когда я давал ему в руки какую-нибудь книгу <…> Вздыхал, прижимал ее к сердцу, шепотом повторял фамилию автора.

Несколько веков дом одиноко простоял на откосе, заросший бурьяном, с пустыми глазницами окон, но, поскольку постройка была солидная, сохранился до сравнительно недавнего времени.

А когда-то в окнах горел свет, мелькали тени, слышны были голоса, смех, лай собаки; летними ночами на веранде горели свечи в канделябрах, а в кресле с высокой спинкой сидел человек в расстегнутом кафтане с книгой на коленях либо гусиным пером в руке. Проходившие мимо крестьяне и жители городка иногда видели, как он, в большой шляпе, с каким-нибудь садовым инструментом, трудится бок о бок со старым слугой в одном из двух прилегающих к дому садов, или под вечер встречали его, идущего с удочкой по берегу Copra.

Теперь мое оружие, — писал он Джованни Колонне, — сеть и верша, сплетенная из гибких побегов лозняка, что пропускает воду, но рыбе тюрьма, откуда ей никоим способом не выбраться. С недавних пор я превратился в рыбака, вместо меча ношу изогнутые крючки, на которые надевается коварная приманка, гибкое копье и маленький трезубец, каковой уже умею рыбе в спину всадить, перед тем, как оглушить ее камнем.

Петрарку можно было встретить на крутой каменистой тропе, ведущей в замок Филиппа де Кабассоля, его близкого друга и покровителя, регента и канцлера Неаполитанского королевства, епископа Кавайона и Марселя, кардинала-епископа епархии Сабина. Поэт поднимался медленно, опираясь на палку с острым наконечником, часто сопутствуемый собакой, которая бежала впереди, распугивая ящериц; время от времени он останавливался, чтобы посмотреть на раскинувшуюся у его ног долину. Из замка не раз возвращался поздней ночью, после ужина и ученого диспута; осторожно спускался по тропинке в сопровождении слуги епископа, который шел впереди, держа высоко над головой горящую лучину или фонарь.

Видели его и в городке. Будучи человеком набожным, он в воскресенье, вместе со слугой, непременно присутствовал на мессе в церкви, деньги на постройку которой — как гласит легенда — дал святой Веран Кавайонский.

*

Отступим, однако, назад. 1326 год. Молодой флорентинец (сегодня мы бы сказали: европеец) Франческо Петрарка, изучавший юриспруденцию в Монпелье и Болонье, поселяется в Авиньоне, столице папства.

Там я уже начал приобретать известность, и видные люди начали искать моего знакомства, — почему, я, признаюсь, теперь не знаю и дивлюсь тому, но тогда я не удивлялся этому, так как, по обычаю молодости, считал себя вполне достойным всякой почести.

Francesco Petrarca. Epistola ad Posterns[202]

И действительно: перед ним распахнулись все двери, карьера, казалось, была обеспечена. В 1330 году он поступил на службу к кардиналу Джованни Колонне, одному из самых влиятельных сановников в окружении папы Иоанна XXII, и несколько лет исполнял обязанности его секретаря и советника по правовым вопросам.

6 апреля 1327 года, в Великую пятницу, произошло событие, оказавшее огромное влияние на дальнейшую судьбу Франческо Петрарки. На утренней мессе в церкви Святой Клары двадцатитрехлетний поэт (заметим, уже принявший сан) впервые увидел девятнадцатилетнюю Лауру де Новес, уже два года как супругу Гуго де Сада, влиятельного вельможи, viguier[203] Авиньона. Когда по окончании мессы, ошеломленный, в полуобморочном состоянии, Франческо вышел из церкви, ему уже было ясно, что вспыхнувшее чувство никогда не погаснет. След этого озарения можно найти в сонете 61 (Canzoniere), написанном годы спустя в Воклюзе:

Benedetto sia ’l giomo, et ’l mese, et l’anno,

el la stagione, e ’l tempo, et I’ora, e ’I punto,

e ’l bel paese, e ’l loco ov’io fui giunto

da’duo begli occhi che legato m’ànno;

Благословен день, месяц, лето, час

И миг, когда мой взор те очи встретил!

Благословен тот край и дол тот светел,

Где пленником я стал прекрасных глаз![204]

Однако в тот незабываемый день случилось еще нечто, показавшееся Петрарке знаком небес, пророческим посланием судьбы. Произошло длившееся три часа полное затмение Солнца: на небе появились звезды, толпы заполонили улицы, площадь перед папским дворцом, мост Святого Бенезе, люди взбирались на крыши домов, на деревья… Так память о необычайной встрече навсегда связалась с воспоминанием о божественном знаке.

*

Лаура! Одно имя завораживало поэта. Сколько в нем таилось значений, сколько оттенков, сколько обещаний: тут и латинское aurum — золото, и итальянское l’aura — дуновение ветра, и итальянское lauro — лавр или, лучше, лавровый венок — высочайшая награда поэту, ну и наконец, отсылка к известному по «Метаморфозам» Овидия мифу о нимфе Дафне и преследующем ее боге поэзии Аполлоне.

А как выглядела Лаура? Как выглядел Франческо? Нам знакомы их лица. Они смотрят на нас с многочисленных портретов, медальонов, фресок, барельефов — живописных, графических, скульптурных изображений XIV–XIX веков. Основой для всех или почти всех послужили два двойных портрета, написанных в Авиньоне в 1336 году, когда Лауре было двадцать восемь лет, а Франческо — тридцать два.

В тот год в Авиньон по приглашению папы Бенедикта XII прибыл Симоне Мартини[205], который должен был украсить живописью папский дворец, а заодно, по поручению кардинала Джакомо Стефанески, расписать фресками притвор церкви Нотр-Дам-де-Дом. Тогда Франческо и попросил художника сделать два портрета: Лауры и свой. Мартини просьбу исполнил, мастерски — по мнению современников — передав сходство с моделями; к сожалению, оба изображения пропали при невыясненных обстоятельствах. Говорят, правда, что портрет Лауры сохранился и находится в коллекции семьи де Сад, чьи представители по авиньонской линии (то есть прямые потомки Лауры) живы по сей день; впрочем, вряд ли можно было столько веков успешно его прятать.

Второе изображение, вызывающее множество сомнений и споров, находится в неаполитанской церкви Санта Мария Инкороната, построенной в 1360–1373 годах. На фреске свода, представляющей Семь таинств, в сцене венчания специалисты узнают Роберта Анжуйского и королеву Джованну, а в сцене крещения — Петрарку и Лауру. Возможно, художнику были известны их портреты авторства Симоне Мартини.

Никто сегодня не может ответить на вопрос, почему судьба свела вместе эту легендарную пару только на произведениях художников или в поэтических строфах. В жизни они никогда не встречались. Ни разу поэт не коснулся руки Возлюбленной, ни разу не попытался ее увидеть. Можно предположить — хотя в это трудно поверить, — что Лаура даже не знала о великой любви к ней поэта. Она была высокородной дамой, а он — всего лишь сыном флорентийского нотариуса.

А ведь Франческо Петрарка за несколько лет пребывания при папском дворе весьма преуспел. Он был дипломатом, ученым, поэтом — личностью, известной в Авиньоне и Европе. Много путешествовал. Был отправлен в Неаполь в качестве легата Климента VI, мечтавшего видеть его своим личным секретарем. Бывал в Риме, Париже, Базеле, Лионе, Генте, Льеже, Кельне. Его расположения домогались знать и знаменитости: Колонна в Риме и Авиньоне, да Каррара в Падуе, Висконти в Милане, Скалиджери в Вероне, д’Эсте в Ферраре. Его почитали в Венецианской и Генуэзской республиках. Даже Флоренция, которая обрекла его отца, как и Данте, на вечное изгнание, теперь добивалась расположения поэта. Вся Европа читала его сонеты, все в Европе знали о его любви — все, кроме той единственной, что его вдохновляла.

Сорок семь лет любви, которая кормилась сама собой… А ведь эта любовь не была ни данью традиции, подобно часто воспевавшимся трубадурами чувствам, ни благоговейным апофеозом Дамы, ни иллюзией платонического чувства. Напротив, она была насыщена эротикой, восхищением красотою тела, содержала в себе целую гамму земных желаний. В ней было все: изысканный секс и почтение, близость и отчужденность, огонь и лед. Пламя не ослабевало все те годы, пока девятнадцатилетняя девушка превращалась в почтенную, едва ли не пожилую (по тогдашним понятиям) матрону, мать одиннадцати детей. И не угасло даже после ее страшной смерти. Лаура умерла от чумы ровно в двадцати первую годовщину их встречи — 6 апреля 1348 года, после пятидневной агонии; в 1346–1351 годах эпидемия так называемой черной смерти унесла половину населения Европы — более 25 миллионов человек.

Erano i capei d’oro a I’aura sparsi

che ’n mille dolci nodi gli avolgea,

e I’vago lume oltra misura ardea

di quei begli occhi, ch’or ne son si scarsi;

e ’l viso di pietosi color’ farsi,

non so se vero o falso, mi parea:

i’ che I’esca amorosa al petto avea,

quad meraviglia se di subito arsi?

Non era I’andar suo cosa mortale,

та d’angelica forma; et le parole

sonavan altro, che pur voce humana.

Uno spirto celeste, un vivo sole

fit quel ch’i’vidi: et se non fosse or tale,

piagha per allentar d’arco non sana.

В колечки золотые ветерок

Закручивал податливые пряди,

И несказанный свет сиял во взгляде

Прекрасных глаз, который днесь поблек,

И лик ничуть, казалось, не был строг —

Иль маска то была, обмана ради? —

И дрогнул я при первой же осаде

И уберечься от огня не смог.

Легко, как двигалась она, не ходит

Никто из смертных; музыкой чудесной

Звучали в ангельских устах слова.

Живое солнце, светлый дух небесный

Я лицезрел… Но рана не проходит,

Когда теряет силу тетива[206].

Франческо Петрарка все хуже чувствовал себя в папской столице: он презирал суетность и мишуру придворной жизни, не искал благосклонности сильных мира сего, тщеславие и интриги были ему ненавистны. Авиньон виделся поэту новым Вавилоном, «адом для живых», «мерзейшим из городов», «вместилищем сатиров и демонов». Он называл его «нечестивый Вавилон, приют скорбей, вместилище порока»[207], «блудный Вавилон, где нет стыда и подлы нравы», именовал Авиньон «столицей горя» и «матерью прегрешений», а двор — «гнездом предательств».

Вавилон — вместилище всех пороков и страданий, — писал он в одном из писем. — В нем совсем не нашлось места благочестию, милосердию, вере, почтительности, страху Божьему; здесь нет ничего святого, ничего возвышенного, ничего справедливого. Все, что вы читали или слышали о вероломстве, обмане, жестокой гордыне, бесстыдстве и необузданном разгуле, — короче говоря, всякий пример того, что нечестивость и зло способны явить миру, вы найдете в этом городе… Здесь каждый теряет что-нибудь хорошее, вначале — свободу, а после — покой, счастье, веру, надежду и милосердие[208].

В записках и письмах того периода ощутимо отвращение кое к кому из его окружения — особенно доставалось кардиналам Священной коллегии, которых Петрарка, не выбирая выражений, называет вонючими козлами. Об одном из них, неимоверной толщины, он пишет: «Всей своей тяжестью наваливался на несчастных коз, драл кого ни попадя»; о другом: «Обходил все фермы и ночью не позволял ни одной козе спокойно уснуть…»; про третьего сообщал, что тот «не пропускает даже маленьких козлят».

В своей «Инвективе против Жана де Карамана» Петрарка пишет:

…этот старикашка способен оплодотворить любое животное. Он обладает похотливостью козла, а то и большей, если только существует тварь, более похотливая и более вонючая, чем козел…

— и, чтобы современники без труда распознали, о ком речь, добавляет:

…ему уже за семьдесят, зубов осталось всего семь <…> башка седая и лысая <…> а заикается так, что его невозможно понять.

Еще он пересказывает известный анекдот: вступая на любовное ристалище в чем мать родила, старец, по требованию разгневанной молодой проститутки, вынужден был надеть кардинальскую шляпу, дабы убедить девицу, что действительно является членом Священной коллегии.

Итак, сей многолетний служитель Купидона, слуга Вакха и Венеры, одерживал любовные победы не с помощью оружия, данного ему природой, а благодаря сутане и шляпе. Рукоплещите, комедия окончена.

В 1338 году Франческо Петрарка окончательно переселяется в Закрытую долину. Решаясь на этот шаг, он порывал с прежней жизнью, отказывался от многообещающей дипломатической карьеры и — в недалеком будущем — богатства. Всему этому он предпочел одинокую жизнь, посвященную поэзии и размышлениям.

В «Письме к потомкам» Петрарка описывает свое новое место жительства:

…и нашел крошечную, но уединенную и уютную долину, которая зовется Запертою, в пятнадцати тысячах шагов от Авиньона, где рождается царица всех ключей Copra. Очарованный прелестью этого места, я переселился туда с моими милыми книгами[209].

А зимой 1345/1346 года пишет Филиппу де Кабассолю:

Я приехал сюда ребенком, потом бывал в юности, а сейчас хотел бы пережить тут осень своей жизни! <…> Я решил провести остаток дней в деревне, вдали от войн и губительных распрей. О, Филипп, любезный мой покровитель, да станет эта земля моим отечеством.

Переезд в деревню не минутным капризом был продиктован, а хорошо продуман. Поэт купил дом и жил в нем — с перерывами — до 1353 года, то есть пятнадцать лет, по собственным словам, учредив здесь мысленно «свой Рим, свои Афины, свое отечество». В одном из писем к епископу Кавайонскому он объясняет причины своей любви к Vallis Clausa:

Изгнанный из Италии безумием гражданской войны, я прибыл сюда отчасти по своей воле, отчасти вынужденно. Пусть другие любят богатство — я тоскую по спокойной жизни. Мне достаточно быть поэтом. Лишь бы судьба — если может — позволила мне сохранить мою лужайку, скромный кров и любимые книги; остальное пускай забирает. Музы, вернувшиеся из изгнания, живут в этом чудесном уединении вместе со мной.

Во время первого, двухлетнего, пребывания в Воклюзе он написал трактат De viris illustribus[210] и монументальную (оставшуюся незавершенной) поэму «Африка» — девять песней, прославляющих римского полководца Сципиона Африканского.

Второй раз Петрарка приехал в Воклюз в 1342 году, когда родилась его внебрачная дочь Тулия Франческа, но вскоре уехал и после нескольких очередных путешествий вернулся в 1351 году — уже на целых три года. Тогда он написал трактаты De vita solitaria, Psalmi penitentiales, De otio religioso и книгу-исповедь Secretum meum[211].

Петрарка был безмерно работоспособен. Из книг, написанных в Воклюзе, можно составить целую библиотеку. Кроме произведений религиозного, нравственного и философского характера, глубиною мысли, интеллектуальной отвагой и новизной взглядов, далеко опережавших свою эпоху, кроме огромной корреспонденции с учеными, писателями, церковниками чуть ли не со всей Европы, в Воклюзе был создан его главный (по крайней мере, по признанию потомков) труд — Rerum vulgarium fragmenta («Разрозненные стихи на итальянские темы»), называемый также «Сонетами к Лауре», или «Книгой песен» (Canzoniere). Книга написана на его родном тосканском наречии (volgare) и содержит 366 произведений: 317 сонетов, 29 канцон, 9 секстин, 7 баллад, 4 мадригала. Цикл поделен на две части: том I («Стихи на жизнь Мадонны Лауры») и том II («Стихи на смерть Мадонны Лауры»),

Неосуществившаяся любовь нашла воплощение в поэзии и завладела воображением целых поколений, став одним из вневременных мифов нашей культуры. Главным в сонетах была не тема Лауры, а виртуозное описание эмоций и мыслей влюбленного поэта; несмотря на его нарциссизм, любовь эта стала символом высочайшего чувства, а стихи, ее воспевающие, — непревзойденными по сей день образцами любовной лирики.

Однако, как всякому иному, и этому многолетнему чувству не чужды были минуты бунта, сомнений, неуверенности или просто усталости.

Уже из Воклюза Петрарка пишет самому близкому своему другу Джованни Колонне:

Есть в моем прошлом женщина с прекраснейшей душою, известная всяческими добродетелями и благородством происхождения, женщина, чье блистание обретено, а имя прославлено благодаря моим стихам <…> Безыскусностью, пленительной простотой и редкой прелестью облика она некогда завладела моей душой. Десять лет я сносил этот гнет, пока наконец не счел, что непозволительно столь долго терпеть женское иго.

Epistolae metricae, I, 6, Воклюз, лето или осень 1338

Ну-ну…

А вот что Петрарка пишет другому своему другу, Луи де Берингену[212], которого он с нежностью называет Лелием, видя в нем воплощение всех достоинств Кая Лелия, друга Сципиона:

Дожив до более спокойного возраста, я прошу своего врага с колчаном заключить перемирие. Он отказывается, удваивая наступательность, и — поразительно! — я вижу этого безжалостного крылатого недруга перед собой во всяком месте и во всякое неурочное время, и, честно признаюсь, у него столько преимуществ, что я весь дрожу, опасаясь, как бы он снова не вскрыл стрелой мою старую рану.

Epistolae metricae, I, 8, Воклюз, 1339

О таком месте, как Воклюз, поэт давно мечтал. Он не боялся тишины и одиночества, напротив, искал их. Не боялся, что время уходит, ибо осознавал ценность того, что оставляет потомкам. Природа окрестностей неизменно восхищала его и вдохновляла. Своими впечатлениями Петрарка делится с друзьями. Джованни Колонне он пишет:

Я беседую с тобой, а потоки дождя низвергаются, дома гудят, частый град губит венок из виноградных листьев Вакха; леса теряют свои одежды; залитые грязной водой пещеры стонут, а ручьи несут в реку камни и грязь, небывалой мутью обезображивая ее лик.

Epistolae metricae, I, 10, Воклюз, 1340

И тому же Джованни Колонне шесть лет спустя:

Дарю тебе виноградники на склонах, тяжелые гроздья винограда, сладкий инжир, бьющую ключом из источника воду, бессчетные птичьи рулады, прихотливо вьющиеся овраги, надежные укрытия и свежую тень влажных долин.

Epistolae metricae, III, 1, Воклюз, 1346

Еще одному из друзей, Франческо, приходскому священнику церкви Святых Апостолов (Santi Apostoli) во Флоренции:

Я нашел себе здесь две лужайки. <…> Одна лужайка тенистая, пригодная только для занятий и посвященная нашему Аполлону; она примыкает к истоку Copra <…> Другая лужайка ближе к дому, ухоженней на вид и излюблена Бромием; она, странно сказать, расположена среди стремительного и неописуемо прекрасного потока, а рядом с ней, только пройти по коротенькому мостику, у задней стены дома есть навес из неотделанных камней, который сейчас, под палящим небом, позволяет не чувствовать жары[213].

Familiarum rerum, XIII, 8, Воклюз, лето 1352

Следы лужаек видны до сих пор, как и ствол тысячелетнего лавра, упомянутого однажды Петраркой.

А как выглядел дом? Мы немало о нем знаем. Это было солидное двухэтажное, квадратное в плане, здание из тесаного камня, укрепленное контрфорсами. Стоял дом на откосе, над излучиной Copra, где река огибает маленький островок. Крыша то ли шиферная, то ли крытая красной керамической черепицей. Просторный, удобный, спроектированный по общепринятому образцу villa rustica[214] дом: внизу большой сводчатый зал (pièce de séjour[215]) с полом из каменных плит или глазурованного кирпича, большая кухня, комнаты для прислуги и хозяйственные помещения. Внутренняя винтовая лестница вела на второй этаж. Там была библиотека: книжные шкафы от пола до потолка, огромный стол и сундуки для рукописей; рядом — спальня с альковом и, возможно, кабинет с выходом на балкон. О расположении и назначении помещений можно судить по описаниям, оставленным почитателями поэзии Петрарки, в XV и XVI веках совершавшими паломничества в Фонтен-де-Воклюз; в частично разрушившемся доме они видели сухие листья под окнами, заросшие паутиной углы, приподнятые корнями кустов плитки пола, пятна копоти над кухонной печью…

Строение было схоже с домами, принадлежавшими состоятельным владельцам виноградников и богатым жителям Кавайона или Авиньона. И мало чем отличается от — иногда очень старых — домов, что по сей день стоят на склонах холмов, окружающих Иль-сюр-ля-Сорг, Горд, Бонньё.

Еще сейчас дома XIII, XIV, XV веков в тех краях не редкость. Унаследованное от римлян умение обрабатывать камень, владение искусством сооружения арок и сводов, кладочный раствор с добавлением вулканического пепла, фундаменты из плоских кирпичей — все это обеспечивало постройкам прочность и долговечность.

Дом Петрарки в Воклюзе (в отличие от дома в Ареццо, где он родился, дома в Карпентра, где четыре года прожил с родителями и начал учиться, и дома в Аркуа, где провел последние годы и где скончался), к сожалению, не сохранился. Тот, что стоит там сейчас, — лишь призрак, созданный воображением. Наверняка в его стенах и фундаменте можно найти остатки бывшего дома поэта, однако — как ни стараются нас в этом убедить — порог, который мы переступаем, истерт не его башмаками, в перестроенных комнатах не блуждает эхо его слов, не слышны ни отзвуки шагов, ни скрип ступеней. Тем не менее там присутствует что-то неуловимое, навеянное пейзажем в рамах окон в лучах золотого света, падающего на каменные плиты пола, — вероятно, следы чуда, произошедшего без свидетелей.

Был ли поэт в своем доме счастлив? Мог ли сказать: et in Arcadia ego? Он провел там пятнадцать лет! Со сколькими иллюзиями ему пришлось расстаться, а сколько появлялось новых…

Когда поздней осенью 1353 года он покидал — на этот раз навсегда — Воклюз, ему было пятьдесят лет. Он оставлял дом, старого слугу и собаку, ближайшего соседа и друга Филиппа де Кабассоля, расставался с местом, где родились лучшие его произведения, где накапливались опыт и мудрость, которые — как никому иному в той эпохе — давали право «воздать высшую справедливость видимому миру»[216].

Одним из последних, созданных в Воклюзе незадолго до отъезда, был сонет CCCLV:

О tempo, о ciel volubil, chefuggendo

inganni i ciechi et miseri mortali,

о di veloci piu che ventо et strali,

ora ab experto vostre frodi intendo:

та scuso voi, et me stesso riprendo,

che Natura a volar v’aperse l’ali,

a me diede occhi, et io pur ne’ miei mali

li tenni, onde vergogna et dolor prendo.

Et sarebbe ora, et e passata omai,

di rivoltarli in piu secura parte,

et poner fine a li ’nfiniti guai;

ne dal tuo giogo, Amor, l’alma si parte,

та dal suo mal; con che studio tu ’l sai;

non a caso e vertute, anzi e bell’arte.

О время, ты в стремительном полете

Доверчивым приносишь столько зла!

О быстрые — быстрее, чем стрела, —

Я знаю, дни, как вы жестоко лжете!

Но я не вас виню в конечном счете:

Природа вам расправила крыла,

А мне глаза, несчастному, дала,

И мой позор и мука — в их просчете.

Надежный берег есть — к нему привлечь

Давно пора вниманье их, тем боле

Что вечных бед иначе не пресечь.

Амур, не ига твоего, но боли

Душа моя бежит: о том и речь,

Что добродетель — это сила воли[217].

Как сложилась дальше судьба дома? Вскоре после отъезда. Петрарки Воклюз подвергся нападению банды разбойников. Дома сожгли, жителей перебили. Уцелели лишь те, кому удалось убежать. Сожжен был и дом Петрарки.

Жизнь в Закрытую долину возвращалась очень медленно. Спустя семьдесят лет после разорения там еще никто не жил, никто не выращивал виноград, не рыбачил в Сорге. Долина была пуста.

Нимфы и сатиры вернулись на страницы Овидия и Вергилия.

Mysterium paschale

Сам не знаю, как мне удалось заметить на дверях собора Святого Трофима этот листок бумаги — почти невидимое белое пятнышко на темной деревянной поверхности, окованной железом. Но — заметил.

Я возвращался через площадь Республики, огибая группы туристов, лавируя между носящимися на скейтбордах подростками в наушниках, не слышащими ничего, кроме гремящей в голове музыки, уклоняясь от подхватываемых ветром брызг, в которые превращались струйки воды, льющейся из четырех львиных пастей в восьмиугольный бассейн на цоколе римского обелиска.

И не знаю, что заставило меня свернуть с дороги, подняться по ступеням собора и прочитать записку на белом листке.

Пасха в тот год была на редкость ранняя. Вся Страстная неделя выдалась дождливой и холодной, платаны на площади Форума едва успели подернуться зеленой дымкой. Северо-западный ветер терзал маркизы, норовил опрокинуть зонты на террасах кафе, сдувал со столиков скатерти, переворачивал бокалы, расшвыривал пластиковые стулья. Прохожие старались держаться поближе к домам, а те, что шли посреди тротуара, сталкивались раскрытыми зонтами. Небо, тучи, воздух — все было серым, напитавшимся влагой. Клочья тумана обволакивали колокольни, башню ратуши, оседали на крышах домов. Казалось, весна стороной обошла город, оставив его на произвол дождя и ветра.

Арль с нетерпением ждал перемены погоды, затаив дыхание, выслушивал метеосводки после вечерних новостей TV-Provence: время поджимает, фиеста на носу, а ненастье и не думает отступать. Город готовился принять десятки тысяч туристов, любителей и завсегдатаев фиесты, знатоков и страстных поклонников корриды. Уже начали прибывать знаменитые матадоры, каждый со своей командой — квадрильей (пикадоры, бандерильеры, пунтильеры и три пеших помощника — пеоны); в полдень они, как кинозвезды, прогуливались по городу, окруженные стайкой девушек в блестящих от влаги дождевиках и больших шляпах. Уже на месте были организаторы представлений и агенты артистов; появились известные фотографы — участники престижной Недели фотографии; из Каталонии, Кастилии, Андалусии собирались виртуозы-гитаристы, танцоры фламенко; уже прибыли фольклорные ансамбли из Апта, Кавайона, Форкалькье, мастера приготовления паэльи (ее будут готовить на уличных кухнях), шарманщики с обезьянками на плече или попугаями на жердочке, декламаторы поэзии, сказители, красноречивые представители религиозных коммун и никому не известных конфессий. По улицам, группками по трое, пробегали, будто инопланетяне, перкуссионисты в черных костюмах и масках, которым предшествовали жонглеры, престидижитаторы и огнеглотатели. Весь город раскачивался в такт бубнам, тамбуринам и свирелям. На высоких ходулях расхаживали актеры уличных театров, мелькали арлекины и коломбины в костюмах из красно-оранжево-черных ромбов, на бульварах Лис и Клемансо, зацепившись за голые ветки деревьев, плясали на ветру рекламные надувные шары, там и сям тянулись струйки разноцветного дыма, над мостовой, переливаясь всеми цветами радуги, плыли огромные мыльные пузыри. У городских стен, от Кавалерийских ворот до каменных львов разбомбленного союзниками летом 1944 года моста и даже дальше — вплоть до Quai du 8 mai 1945[218], откуда отчаливают прогулочные кораблики, направляясь в Пор-Сен-Луи-дю-Рон и Сент-Мари-де-ла-Мер, царила лихорадочная суета: монтировались американские горки, устанавливались тиры, кривые зеркала, чертовы колеса, комнаты страха, детские автодромы, качели и карусели.

В верхней части города, вокруг амфитеатра, суета не прекращалась даже ночью. Заканчивались приготовления к грандиозному зрелищу «Свет и звук». У входов устанавливали билетные кассы и ларьки для продажи вееров, соломенных шляп и шейных платков[219], арену (plaza de toros) посыпали свежим песком. Город колотило, словно от болотной лихорадки из пойм Камарга.

Пасхальная феерия — театр массовых зрелищ, праздник безудержных страстей, неожиданных происшествий, крови, мужской бравады — воспроизводит (как утверждают специалисты по антропологии культуры) забытый римский праздник весеннего равноденствия — дня смерти и воскресения Митры[220]. Уже в первые столетия после Рождества Христова, благодаря ловкой политике Церкви, этот праздник был поглощен Пасхальным триденствием — самым старым и самым важным христианским праздником Страстей Христовых, Смерти и Воскресения. Сегодня, в своей секуляризованной форме, он удовлетворяет потребность не только в обрядности, но и в безумствах, острых ощущениях, помогает расслабиться, забыть об одиночестве и страхах.

Стихийность — безудержная, порой брутальная, явно унаследованная от кельтов, — неотъемлемо присуща Югу. Заблуждается тот, кто воображает, будто Юг — сама нежность, сладость и легкость бытия, что жизнь под безоблачным небом — нескончаемый карнавал, запах лаванды, красота мимозы. Стереотипы устойчивы. При более близком знакомстве, при повседневном общении обнаруживается, что Юг еще и нечто твердокаменное, безжалостное, ксенофобское, чувственное, грубое, дерзкое, мачистское…

Говоря о красоте солнечного Средиземноморья, о радостях тамошней жизни, часто забывают, что этот идиллический мир веками был ареной кровавых драм, жестокого насилия, трагедий, не уступающих Эсхиловым или Софокловым, актов террора, следы которых отравляют коллективную память; что под немеркнущим солнцем, в прозрачной голубизне неба и моря, рождается (быть может, легче, чем где-либо еще) своеобразная акедия[221] (в понимании Евагрия Понтийского и Иоанна Кассиана) — опустошенность, печаль от сознания, что чересчур утонченная культура, просуществовав слишком долго, исчерпала свои силы; усугубляются потерянность и страх перед чем-то неведомым и неизбежным, что уже ante portas…[222] Светозарный Прованс насыщен тревогой и неуверенностью, скукой и апатией мира, чей конец близок.

Фиеста всегда собирала толпы — своих и чужих. Людские потоки катились по узким улочкам близ амфитеатра, застревали на площади Форума, выплескивались на маленькие площади квартала Ла Рокет. По возникающим там и сям водоворотам, фотовспышкам, поднятой высоко над головами камере угадывалось присутствие известных личностей — политиков, людей искусства. Выловленные из толпы, они давали интервью, позволяли себя фотографировать — вечером на местном ТВ показывали подробные репортажи о подготовке к празднеству.

Завсегдатаями фиесты и фанатами корриды (их называли los aficionados) были Эрнест Хемингуэй, Жан Кокто, Мишель Турнье и Пабло Пикассо, изливавший свое восхищение на холсты уже в 1901 году. Арль он открыл в 1912-м, отправившись на поиски следов Ван Гога, которого считал величайшим художником эпохи. Однажды Пикассо попал на арлезианскую фиесту и, завороженный ее яркой стихийностью, стал приезжать каждый год, оставляя в городе немало следов. Рестораторы, владельцы кафе и баров с гордостью показывают рисунки на бумажных салфетках, которыми Пикассо расплачивался за пастис, за обеды и ужины с друзьями: нарисованных одним росчерком фантастических птиц, обнаженные фигуры, цветы и, конечно же, сцены корриды.

Популярность корриды значительно возросла в период между двумя мировыми войнами, а кульминации достигла в 50-60-е годы XX века. Тогда на аренах Испании и Прованса появились виртуозы мулеты и шпаги, великие матадоры, окруженные почетом и восхищением: Луис Мигель Домингин (муж знаменитой итальянской актрисы Лючии Бозе), Антонио Ордоньес (герой сборника рассказов Эрнеста Хемингуэя «Опасное лето»), Манолете (настоящее имя Мануэль Лауреано Родригес Санчес), Эль Кордобес (Мануэль Бенитес Перес).

Коррида всегда привлекала художников, писателей и поэтов. Бой быков рисовали Франсиско Гойя, Эдуард Мане, Гюстав Доре, Пьер Огюст Ренуар, Жоан Миро, Сальвадор Дали, Франсис Пикабиа и, конечно, самый горячий aficionado — Пабло Пикассо. Из писателей, кроме Эрнеста Хемингуэя, Мишеля Лейриса («Зеркало тавромахии»), Ортеги-и-Гассета («Охота и бой быков»), стоит назвать французского прозаика и драматурга Анри де Монтерлана, который сам был героем корриды — в 1925 году его ранил рогом бык; свои ощущения и наблюдения Монтерлан перенес на страницы романа «Бестиарии» (1926).

Винсента Ван Гога коррида не интересовала, однако трудно себе представить, чтобы, живя в Арле, он не участвовал — хотя бы как впечатлительный наблюдатель — в коллективном безумстве пасхальной фиесты, не видел самого неуправляемого ее спектакля — поединка человека с грозным зверем на желтом песке арены. И если видел, необычайное зрелище не могло пройти для него бесследно.

Предположим, что Ван Гог стал свидетелем сцены награждения матадора. По требованию взбудораженной публики победителю вручают ухо (иногда — два уха или же, как высочайшую награду, два уха и хвост) посрамленного противника, а матадор преподносит трофей даме сердца либо, если таковой нет поблизости, одной из сидящих на трибуне зрительниц. Невольно вспоминается, что за два дня до Рождества 1888 года, после возвращения из Монпелье и ссоры с Полем Гогеном, Винсент в приступе болезни отрезал себе ухо и, завернув в газету, преподнес его красивой проститутке.

Это событие описано в газете Forum républicain от 30 декабря 1888 года в разделе «Местные новости»:

В прошлое воскресенье, в половине двенадцатого ночи, художник по имени Винсент Ван Гог, родом из Голландии, явился в дом терпимости № 1, спросил некую Рашель и вручил ей свое отрезанное ухо.

Психиатры по сей день, анализируя символическое значение этого поступка, пытаются понять, есть ли тут какая-либо связь с корридой.

(Любопытная деталь: corpus delicti[223] — завернутое в газету ухо — мадам Виржини, хозяйка maison de tolérance n°1[224], сама отнесла в полицейский участок и вручила начальнику. Тот, растерявшись, отправил сверток в больницу доктору Рею, который положил ухо в банку со спиртом; спустя несколько недель дежурный санитар, наводя порядок, выбросил ухо художника в мусорный бак.

Героиня происшествия, красотка Рашель, требовавшая называть себя Габи, прекрасно помнила, как было дело, о чем охотно, в подробностях, рассказывала даже за несколько месяцев до кончины в 1952 году. Умерла она в Арле в возрасте восьмидесяти лет.)

*

Во Франции коррида появилась намного позже, чем в Испании, где она была известна уже в XI веке (в 1090 году в боях быков участвовал национальный герой Испании Эль Сид[225]). Впервые корриду провели в 1701 году в Байонне по случаю проезда через город Филиппа V, короля Испании, внука Людовика XIV.

В Арле состязания человека с быком стали устраивать только по окончании реставрационных работ в амфитеатре в 1825 году. Поначалу это были камаргские гонки — известное в Провансе с незапамятных времен соревнование в ловкости, когда на арене требовалось сорвать с рогов быка красную кокарду. Первая коррида в обновленном амфитеатре прошла в 1853 году. Сегодня это важнейшее событие пасхальной фиесты, неотъемлемый элемент провансальской народной культуры.

Пабло Пикассо. Picador. Рисунок тушью. 1957

Традиционная коррида, заканчивающаяся гибелью быка, — зрелище и обряд. Начинается она всегда в пять пополудни по сигналу председателя (президента) корриды — мэра или почетного гостя города, сидящего в разукрашенной ложе на затененной стороне арены (ложа называется sombra — тень). Под звуки «Арлезианки» или оркестровой версии арии тореадора из «Кармен» на арену выезжают верхом на лошадях распорядители — альгвасилы (полицейские в черной одежде времен Филиппа II), за которыми следуют матадоры в одинаковых, сверкающих блестками нарядах со своими командами (квадрильями); в состав квадрильи входят пикадоры, бандерильеро и многочисленные помощники: ассистенты (monosabios) в красных рубашках, чья задача — отвлекать быка от упавшего с лошади пикадора или (а такое случается очень часто) от раненного быком матадора; areneros, которые разравнивают изрытый копытами песок арены; mulilleros, которые с помощью нескольких мулов вытаскивают с арены тушу убитого быка. Все они приветствуют председателя и публику и отходят к барьеру. Два альгвасила, двигаясь навстречу друг другу, объезжают арену и встречаются под центральной ложей, где председатель вручает им (а чаще бросает сверху в шляпу) ключ от загона (toril).

Когда ворота загона открываются и на арену вбегает первый бык, публика встает и мужчины снимают шляпы, приветствуя «идущих на смерть».

Коррида состоит из трех этапов (шести поединков с участием трех матадоров). На последнем этапе, который называется «терция смерти», после эффектного показа обманных движений мулетой (faena de la muleta[226]), когда матадор старается подчинить себе быка, навязать ему свою волю, наступает «момент истины».

Пабло Пикассо. Banderillo. Рисунок тушью. 1957

Одним из самых популярных мотивов испанского барочного искусства был танец человека со скелетом — danse macabre, пляска смерти. Матадор на арене исполняет такой танец, каждая из фигур которого имеет свое название и свой символический смысл. Кульминационный момент — жертвоприношение. Матадор — верховный жрец — убивает быка одним ударом шпаги, направленным точно в определенное место размером с монету, между третьим и четвертым позвонками.

Пабло Пикассо. Matador. Рисунок тушью. 1957

В символическом пространстве этого спектакля-обряда человек одерживает победу над своим предназначением: убивая, отдаляет собственную смерть.

Случается, хотя и очень редко, что публика, очарованная красотой, дерзостью, отвагой быка, требует его помиловать. Право помилования принадлежит председателю, но пользуются им только в исключительных случаях.

Коллективное безумие обычно охватывает Арль за несколько недель до начала корриды и продолжается еще столько же после ее окончания. Город живет корридой, следит за подготовкой к ней, присматривается к главным действующим лицам еще до их появления на арене, вникает в каждую деталь программы. О корриде говорят на улице, в барах, бодегах, на работе и дома. Каждый вечер в каталонском баре La Cueva собираются горячие головы, ведутся бурные споры, за бокалом Ribera del Duero обсуждаются достоинства и недостатки участников, их шансы на успех и грозящие им опасности. Атмосфера накаляется еще больше, если ожидается участие матадора из Арля. (Так было, когда на арене амфитеатра вместе с Хосе Марией Мансанаресом и Эль Хули впервые появился 21-летний арлезианец Тома Жубер «Томасито». К сожалению, его выступление закончилось печально: раненного в бедро Томасито унесли с арены при тягостном молчании публики.)

Лихорадит не только мужчин — женщины волнуются не меньше. Еще до того, как зазвучат первые такты «Арлезианки» и откроются ворота загона, публика уже знает наперечет имена и родословные всех участников корриды: быков, их владельцев и заводчиков, матадоров и членов их команд до последнего из пеонов.

По окончании корриды, когда все уже увидено и пережито, наступает время анализа. Ни одна мелочь не ускользает от внимания. Дольше и горячее всего, как правило, обсуждается последняя терция и ее заключительный этап — I’estocada[227]. Детально воспроизводится поведение быка, а также каждый шаг, каждый жест матадора, каждое движение его тела. Живое участие в дискуссиях принимает пресса. Важные общественные и политические новости оттесняются на последние страницы. На первых полосах — подробнейший разбор и пространные комментарии. Накал споров выше, чем во время гонки «Тур де Франс» или матча «Олимпик Марсель» — ФК «Барселона».

Сейчас, хотя у корриды сотни тысяч, если не миллионы горячих поклонников, со дня на день растет число ее противников. Защитники прав животных, экологические организации, обычные граждане протестуют против зрелища, самый яркий момент которого — убийство животного. В разных городах — перед зданием кортесов в Мадриде, Европарламентом в Брюсселе, Эйфелевой башней в Париже, Музеем современного искусства в Бильбао — можно увидеть впечатляющие демонстрации: сотни обнаженных, истекающих поддельной кровью юношей и девушек с вонзенными в тело бандерильями. Моральную поддержку движению уже не первый год оказывает далай-лама XIV. Недавно 60 депутатов Национального собрания Франции представили проект полного запрета корриды в Провансе. Парламент Каталонии, в ответ на требование 180 тысяч граждан, принял закон о запрете боя быков в Барселоне и перестройке арены в торговый центр. Испанское телевидение прекратило прямые трансляции зрелища.

Важный аргумент противников боя быков, исповедующих католическую веру, — булла папы Пия V от 1 ноября 1567 года «De salutis gregis dominici»[228], под угрозой отлучения от Церкви запрещавшая посещать корриду.

Хотя авторитет Церкви пошатнулся, хотя голос ее звучит все тише, в Испании к нему еще прислушиваются…

Сегодня трудно угадать, до каких пор будут действенны наркотические чары корриды, долго ли еще смерть будет притягивать жаждущую сильных ощущений толпу, а жертвенная кровь быка — пропитывать песок арены. Хотя похоже, что — несмотря на сопротивление как тех, для кого коррида обряд, так и тех, для кого она всего лишь спектакль, — дни ее сочтены.

Заканчивается тысячелетняя история зрелища, корнями уходящего в незапамятные времена. С такой традицией нелегко порвать. В Испании, Португалии, Провансе коррида, ставшая частью национального наследия, обросла мифами, ритуалами, обычаями. Все это нельзя отбросить одним махом или заменить иным, не менее ярким, «культовым» зрелищем. В европейской культуре миф о Тесее и Минотавре всегда был укоренен глубже, чем миф о святом Георгии и драконе. Дионисийская сила корриды проистекает из ее прочной связи с эротикой и смертью, с символикой жертвы и искупления, то есть близка к сфере sacrum.

Первое упоминание о сакральном характере корриды можно найти уже в «Тимее» Платона:

Каждый из десяти царей <Атлантиды> в своей области и в своем государстве имел власть над людьми и над большей частью законов, <…> но их отношения друг к другу в деле правления устроились сообразно с Посейдоновыми предписаниями, как велел закон, записанный первыми царями на орихалковой стеле <…> внутри храма Посейдона. В этом храме они собирались <…>, чтобы совещаться об общих заботах, разбирать, не допустил ли кто-нибудь из них какого-либо нарушения, и творить суд. Перед тем как приступить к суду, они всякий раз приносили друг другу вот какую присягу: в роще при святилище Посейдона на воле разгуливали быки; и вот десять царей, оставшись одни и вознесши богу молитву, чтобы он сам избрал для себя угодную жертву, приступали к ловле, но без применения железа, вооруженные только палками и арканами, а быка, которого удалось изловить, заводили на стелу и закалывали на ее вершине так, чтобы кровь стекала на письмена. На упомянутой стеле, помимо законов, было еще и заклятие, призывавшее великие беды на головы тех, кто их нарушит. Принеся жертву по своим уставам и предав сожжению все члены быка, они разводили в чаше вино и бросали в него каждый по сгустку бычьей крови, а все оставшееся клали в огонь и тщательно очищали стелу. После этого, зачерпнув из чаши влагу золотыми фиалами и сотворив над; огнем, возлияние, они приносили клятву, что будут чинить суд по записанным на стеле законам…[229]

Кровавое жертвоприношение — от Каина и Исаака до Иисуса Христа — всегда вызывало страх и ужас, но одновременно завораживало, ибо велика была магическая сила обряда очищения кровью.

Наверняка есть связь между корридой и митраистской тавроктонией — обновляющей мир ритуальной жертвой (Митра убил быка после долгой и трудной за ним погони), — а также между корридой и тавроболием[230] — крещением бычьей кровью.

Можно предположить, что тавромахия — состязание с быком на арене — родилась именно из практик митраизма, которые были принесены на Иберийский полуостров и в Прованс римскими легионерами и переняты у них местными жителями.

Культ быка был известен и другим культурам. В индуизме бык Нанди (ездовой бык и верный спутник бога Шивы, из волос которого вытекает Ганг) отождествлялся с ведийским богом-громовержцем Индрой, известным древним майя как бог бури и ветра Хуракан (Уракан).

Коррида — одна из символических нитей (очень тонкая, на грани разрыва), связывающих наш, до боли рациональный, дивный новый мир с миром мифов, обрядов и волшебства, реликт уходящей цивилизации.

Об этом знали или интуитивно догадывались поэты-пророки. Зигмунт Красинский[231] в драме «Иридион» писал: «Древнему миру приходит конец — все в нем портится, гниет и безумствует»[232].

По легенде, изложенной Плутархом, во времена царствования императора Тиберия кормчий корабля, проходившего мимо острова Паксос, услышал возглас: «Умер великий Пан», возвестивший о смерти языческого бога; раннехристианские писатели связали это с рождением Иисуса, означавшим поражение веры ложной и утверждение веры истинной. По сути, мир покидали — один за другим — все боги Олимпа, унося с собой нашу часть бессмертия. Горя в темноте, умирала великая цивилизация; последние ее искры гасли долго — и еще гаснут — едва ли не у нас под ногами.

*

Я не поклонник корриды. Она интересна мне как обряд, а не как спектакль. Кроме того, я на стороне быка. Скажу больше; коррида пробуждает во мне страх, от нее исходит не имеющая названия сила, которой я не способен противостоять, доносится призыв, которому я не желаю внимать.

*

На вырванном из школьной тетради в клеточку листке, приколотом четырьмя кнопками к дверям собора Святого Трофима, каллиграфическим почерком было написано, что сегодня, в Великую пятницу, на кладбище Алискамп в полночь состоится пасхальная мистерия. Сообщение предназначалось прихожанам собора и всем верующим, которые захотят принять в ней участие.

Я вошел в храм, ожидая увидеть опустевшую дарохранительницу, поломанные свечи, почетный караул у Гроба Господня, приготовления к обряду освящения огня и воды. Но внутри было пусто и тихо, бледный призрачный свет, просачивающийся через небольшие окна в верхней части боковых нефов, скользил по голым каменным стенам, по краям алтарей и надгробным плитам с гербовым картушем либо фигурой лежащего рыцаря. Собор, как в толщу воды, погруженный в графитовый сумрак, был холоден и суров.

Романские соборы Франции сохранили не только приметы архитектонического совершенства, но и холод языческих капищ. Чтобы в этом убедиться, достаточно в соседнем Ниме осмотреть древнеримский храм Maison Carrée[233], возведенный в конце I века до н. э. в честь членов семьи императора Октавиана Августа.

В церквях Прованса нет ничего от интимной атмосферы и внутреннего убранства храмов Центральной Европы с их стильным беспорядком, золотом, показным богатством; я уж не говорю о православных церквях со множеством святых в пурпуре и золоте, коврами на плитах пола, почти домашним теплом. В монументальном интерьере романской или готической церкви легче встретить прячущихся среди листьев аканта страшных чудищ из мифического бестиария, чем дружелюбных эльфов — ангелов, которые, утомленные полетом, присаживаются на край алтаря.

К тому времени, когда я вышел из собора, дождь прекратился, но на горизонте клубились темные тучи. Я не собирался участвовать в Mysterium paschale, но, опять-таки сам не знаю как, около полуночи оказался на пустом бульваре Лис. По мостовой катились сорвавшиеся с привязи воздушные шары, ветер трепал края больших афиш с программой воскресной корриды. В этот час никаких других предвестников приближающейся фиесты на безлюдных улицах не было. Стук моих шагов возвращался, отразившись от темных фасадов, и это был единственный звук в ночи. Бульвар Лис упирался в перекресток Круазьер; справа короткая, обсаженная старыми платанами улица (Avenue des Alyskamps) круто спускалась к мостику на живописном канале Крапон[234] (XV век), соединяющем Арль с равниной Ла Кро. Отсюда узкая дорожка по берегу канала вела прямиком к воротам Алискампа — самого большого и самого знаменитого некрополя античности. К сожалению, из-за колоссальных разрушений, произведенных во имя прогресса в середине XIX века, от него уцелела лишь небольшая часть.

Красоту этого места оценил Поль Гоген: во время короткого, драматически закончившегося пребывания в Арле он написал здесь один из самых прекрасных своих пейзажей. Сейчас, в ночной темноте, разглядеть можно было немного: смутно маячившие светлые пятна на стволах вековых платанов да отражения далеких огней на воде. И еще где-то над деревьями виден был тусклый свет Фонаря мертвых — восьмиугольной башни церкви Святого Гонората.

Ворота некрополя были открыты, но возле них никого не было. Двигаясь чуть ли не ощупью, я прошел мимо едва заметных остатков романской церкви, построенной на месте заложенного в начале VI века епископом Арля святым Цезарием женского монастыря — одного из старейших в этой части Европы. Сразу за церковью начинается длинная, густо обсаженная деревьями L’Allée des Tombeaux[235], по обеим сторонам которой тянутся ряды каменных саркофагов; в основном они датируются III и IV веками, однако чудесная эта аллея появилась не в палеохристианские времена: ее создали в XVIII веке монахи из ордена Братьев меньших, которые расставили там — по большей части уже опустошенные — саркофаги. В XIX веке аллея служила жителям Арля местом свиданий и романтических прогулок. Конечно, ее не мог не обнаружить, бродя по городу, Винсент Ван Гог.

Поздней осенью 1888 года он писал брату Тео:

Jе crois que to aimerais la chute des feuilles que j’ai faite. C’est des troncs de peupliers lilas, coupés par le cadre là où commencent les feuilles. Ces troncs d’arbres comme des peupliers bordent me allée où sont à droite et à gauche alignés de vieux tombeaux remains d’un lilas bleu. Or le sol est convert, comme d’un tapis, par une couche épaisse de feuilles orangées et jaunes tombées. Comme des flocons de neige il en tombe toujours encore…

Думаю, что ты одобришь написанный мною листопад. Лиловые стволы тополей перерезаны рамой как раз там, где начинается листва. Эти деревья, как колонны, окаймляют аллею, по обеим сторонам которой выстроились лилово-голубые римские гробницы. Земля уже устлана плотным ковром оранжевых и желтых опавших листьев, а новые все падают, словно хлопья снега…

Некрополь описывали многие прозаики и поэты. Прекрасное стихотворение «В Арле», вошедшее в сборник «Контррифмы (Романсы без музыки)», посвятил некрополю Поль-Жан Туле[236]:

Dans Arle, où sont les Alyscamps,

Quand l’ombre est rouge sous les roses,

Et clair le temps,

Prends garde à la douceur des choses.

Lorsque tu sens battre sans cause,

Ton coeur trop lourd;

Et que se taisent les colombes:

Parle tout bas, si c’est d’amour,

Au bord des tombes.

Когда, на Алискамп ложась,

Закат окрасит алым цветом

Тень роз, их вязь,

Услышь, как тихо в мире этом.

Когда огонь, зажженный летом,

Горит в крови

И молкнут горлинки в чащобе, —

Шепчи тайком слова любви

Среди надгробий[237].

Сейчас, среди ночи, аллея казалась черным коридором, ведущим в царство теней.

Почти все обряды инициации, независимо от их специфики и места проведения, содержат один и тот же элемент: проход по темному коридору как символический путь через смерть и воскресение к свету и жизни. Когда я стоял один в темной аллее, между глыбами саркофагов, мне казалось, что вот-вот из мрака вынырнет вереница духов этой земли, которые обступят меня и поведут в освященное кровью место, где я буду удостоен милости очищения. А когда увидел в конце аллеи, словно в перевернутом бинокле, пляшущие огоньки и мечущиеся тени, образ темного коридора стал еще более реальным.

Как загипнотизированный, я пошел вперед, туда, откуда слышались невнятные голоса, обрывочное пение, где мелькали люди с непокрытыми, несмотря на морось, головами. Внезапно справа от меня из густой тени под деревом вынырнул какой-то человек и протянул мне незажженный факел:

— Salve, amice![238] — тихо, едва ли не заговорщицки произнес он.

На маленькой треугольной площади перед сохранившейся частью церкви Святого Гонората толпились люди с горящими факелами. Их было немного — человек восемьдесят, от силы сто; кто-то стоял на коленях. Посередине, в кругу факелов, я увидел высокого худощавого молодого человека с бородой и светлыми, падающими на лицо волосами, в черных брюках и растянутом свитере до колен. На голове у него был настоящий терновый венец, на спине — крест из неострутанного дерева. Согнувшийся под тяжестью креста (обмотанный вокруг шеи черный шарф свисал почти до земли), он поразительно напоминал фигуру с брейгелевского «Несения креста» (1651) в венском Музее истории искусств. На бледном отрешенном лице рисовалось подлинное — не театральное — страдание. Две струйки крови вились между каплями пота на лбу, стекали по щеке и исчезали в густых зарослях белокурой бороды. Я сразу его узнал. Он был учителем; мы встречались на улице неподалеку от городской гимназии. Видел я его и на первомайских демонстрациях: обычно он шел один, неся красный флаг с эмблемой ВКТ (Всеобщая конфедерация труда), устремив прямо перед собой невидящий взгляд.

Торжественная процессия уже началась. Ее возглавлял священник в литургическом облачении; он шел, читая молитвы по-латыни и напевая гимны из провансальского песенника. Станции крестного пути, вернее, их номера были размещены по краям площади. Проводившиеся там последние пару лет археологические раскопки открыли несколько слоев римских и раннехристианских надгробий, могильных плит и простых каменных гробов без надписей и украшений, отчего площадь походила на сцену фантасмагорического театра смерти.

Я смотрел на сосредоточенные лица молящихся, на коленопреклоненные фигуры на мокром гравии, и вдруг мне почудилось, что я присутствую на тайном собрании общины первых христиан. Казалось, сейчас сюда с обнаженными мечами, с криком и проклятиями ворвутся солдаты Септимия Севера или Диоклетиана, поднимется паника, люди с воплями ужаса бросятся врассыпную, ища спасения в темных аллеях среди стел, и я стану свидетелем одной из сцен мученичества либо чуда, описанных Иаковом Ворагинским[239] в «Золотой легенде».

Подсказанные возбужденным воображением сцены, вероятно, не сильно отличались от реальности. Ведь это здесь, на elissi campi, собирались по ночам первые христиане, здесь они молились, спасались от преследователей, тайно хоронили умерших. Здесь августовской ночью 303 года был погребен святой Генезий, мученик, обезглавленный по приказу римлян под тутовым деревом в Тренкетае, на противоположном берегу Родана. Он был казнен за отказ переписать эдикт, обрекающий на смерть христиан, которые не захотят отречься от своей веры.

После миланского эдикта 313 года[240] сюда со всей Галлии стали стекаться паломники — почитатели Генезия. Каждый благочестивый христианин мечтал обеспечить себе — еще при жизни — место вечного упокоения как можно ближе к могиле святого. Результат я увидел, стоя над археологическим раскопом: сотни, тысячи, а то и десятки тысяч каменных гробов, один над другим, пластами, рядом с предполагаемой могилой святого мученика. Когда не хватало свободных мест, из гробов выбрасывали останки похороненных здесь ранее язычников. Из городов в верховьях Роны покойников сплавляли в бочках или на лодках, привязав им на шею мешочек с оплатой расходов на погребение. Мертвецов вылавливали, порой с риском для жизни, члены светского погребального общества из рыбацкого предместья Ла Рокет, беря себе за это часть денег. Злоупотреблений не бывало — по крайней мере, в городских судебных хрониках ни о чем таком не упоминается. Разве что один единственный раз…

Вот случай, описанный свидетелем — Гервасием Тильбе-рийским, маршалом Арльского королевства:

C’était à Beaucaire, аи temps de la foire. Quelques jeunes gens, des mariniers, ayant vu un cercueil qui descendait ainsi, voulurent l’arrêter pour prendre l’argent qu’il portait sur lui, et s’aller divertir. Mais qui ne vous a dit que le cercueil ne voulut plus, d’аисunе façon, continuer son chemin! Ils eurent beau déployer tous leurs efforts pour le pousser vers le courant le cercueil ne faisait que toumoyer toujours аи тêте endroit, comme dans un remous, et il ne voulait plus s’en aller de là. La justice, à la fin, découvrit le méfait, punit sévèrement les libertins, et fit remettre sur le cercueil du mart l’argent mortuaire. Mais à peine cet argent fut-il sur le cercueil que, prenant de lui-тêте le fil de l’eau, le mort se dirigea tranquillement à la descente, et arriva à Arles, aux yeux du peuple qui l’attendait sur le port et qui criait miracle, et rendait grâce à Dieu[241].

Это было в Бокере, во время ярмарки. Несколько молодых людей, матросы, завидев плывущий вниз по реке гроб, вознамерились его остановить, забрать из него деньги и пойти развлечься. Однако — кто б мог подумать! — гроб ни в какую не хотел продолжить свой путь. Несмотря на все усилия оттолкнуть его на середину реки, гроб упрямо крутился на месте, будто попав в водоворот, и отказывался отдаться течению. В конце концов представители правосудия раскрыли преступление и строго наказали распутников, а смертные деньги им было велено положить обратно в гроб. Едва лишь деньги были возвращены, гроб сам отдалился от берега, спокойно поплыл вниз по течению и достиг Арля, представ перед глазами поджидавших его в порту людей, которые криками возвестили о чуде и возблагодарили Господа.

С Алискампом связано множество фантастических рассказов и легенд. Одна из легенд гласит, будто в ночь накануне Дня всех святых, когда лагуны и луга выбелены лунным светом, сам Иисус Христос спускается с неба, чтобы у алтаря, возведенного рядом с Фонарем мертвых, в полночь отслужить мессу вместе со святым Трофимом.

Фредерик Мистраль, без устали разыскивавший произведения провансальского фольклора и часто вплетавший в свои стихи народные предания о чудесах, пишет об этом в «Причастии святых»:

Dis que lis Ange èron en l’èr,

Qu’is Aliscamp taulo èro messo,

Que san Trefume èro lou clerc

Et que lou Christ disié la messo.

На праздник в Алискампе ночью

Приморский бриз ее принес.

Там видела она воочью,

Как мессу отслужил Христос[242].

*

Я стоял на краю рва, держа в руке незажженный факел. В какой-то момент слева от меня мрак будто сгустился; по слабому запаху намокшей шерсти я угадал чье-то присутствие рядом.

— Смотрите на последних христиан? Немного их уже. Здесь почти вся арльская община, кроме тех, что остались дома, — стариков, больных, детей… ну и, может, еще несколько таких, как вы, любопытствующих, либо таких, как я, наблюдателей истории. Mysterium paschale — великолепное зрелище, но не надо обманываться. Драматическое представление страданий и смерти двухтысячелетней давности никого уже не волнует и даже не наводит на серьезные размышления, ибо тому миру, хотим мы или не хотим, на наших глазах приходит конец. И не с громом, а со всхлипом, — как говорит поэт[243].

Приглядитесь хорошенько к участникам обряда: за патетическими жестами вы увидите страх, отчаяние, неуверенность — беспомощную суету обитателей дома, заметивших на горизонте зарево пожаров, предвестие надвигающейся катастрофы: всякая живая душа бросается упаковывать фамильное серебро и безделушки, закапывает под помеченным деревом ценности и памятные реликвии, как в свое время в Риме накануне того дня, когда в город ворвались варвары Алариха.

Открою вам секрет: они приходят сюда, чтобы укрепиться в вере, тут нет сомнений, — но еще и для того, чтобы сосчитать, сколько их: ведь с каждым годом их все меньше и меньше, отчего обостряется ощущение одиночества, боязнь утратить общинную идентичность. Здесь они чувствуют себя увереннее, поскольку под ногами — десятки тысяч своих мертвецов с их нерушимой верой в наступление Царства Света. Мистическое присутствие мертвых поднимает дух: легче поверить, что накопившаяся энергия сможет изменить будущее. Но это иллюзия. Энергия веры — вопреки всеобщему закону сохранения энергии — постепенно расходуется, иссякает и сегодня уже ничего не способна изменить. Она мертва, как светильник в этрусской гробнице. То, что некогда наделяло харизмой апостолов, умеряло разнузданность владык, несло надежду порабощенным народам, сейчас не может уже ни зажечь, ни приобщить.

Помните, что сказано в «Эпиграммах» Марка Валерия Марциала: «Нигде нет бога, и небеса пусты». Да, да, небеса пусты, человек остался на земле наедине со своей жаждой абсолюта, со своей драмой существования, ненужным никакому богу.

Вот так-то. Требуется немалая отвага, чтобы взглянуть в лицо правде, даже если она прячется под какой-нибудь из своих бессчетных масок. С некоторых, словно в античном театре, не сходит язвительная усмешка шута.

Вы верите в математическую логику? В законы статистики? Они жестоки, ибо приводят к неопровержимому выводу: потомки этих людей — если сохранят потребность в вере — будут на закате раскладывать молитвенные коврики и бить о землю челом, славя Аллаха.

Вы не зажигаете факел? Я тоже предпочел остаться в тени, но сейчас зажгу. После нападения крестоносцев Монфора, pendant I’horreur d’une profonde nuit[244], — как говорит Расин в «Аталии», — здесь собирались оставшиеся в живых катары; здесь последние perfecti[245] могли в последний раз провести своих последних единоверцев через последнее таинство consolamentum. Факелов не зажигали — если бы с городских стен заметили свет, еретики были бы схвачены, а это означало пытки и смерть на костре. Сейчас нам грозит только одно: если, встретившись на улице, узнаешь своего, придется раскланяться.

Пение смолкло. Слышно стало потрескивание факелов, где-то очень далеко шумел город, зачирикали разбуженные птицы.

Наступил главный момент обряда: la mise à mort[246]. К лежащему на земле кресту толстой веревкой привязали человека в черном растянутом свитере и терновом венце. Дождь прекратился. Колеблющиеся огоньки лампад на надгробных плитах придавали сцене распятия театральный пафос. Крест подняли, нижний конец укрепили в гнезде, вырубленном в скале; опутанное веревкой тело безвольно свисало с перекладины. Вдруг, в больно давящей на уши тишине, где-то на горизонте ночное небо разодрала молния. Все замерло, застыло, будто земля на бегу столкнулась с невидимой преградой и резко остановилась. Продолжалось это не дольше минуты, а может, всего несколько секунд, но исподволь копившееся напряжение парализовало меня, будто ударом тока.

И тотчас же земля возобновила свой бег. Крест был положен на землю, молодого человека поспешно от него отвязали, и теперь, бледный, безмолвный, он стоял среди участников обряда напротив освещенного изнутри свечами входа в церковь Святого Гонората. Возглавлявший процессию священник запел гимн на провансальском языке; к нему присоединились почти все собравшиеся — видимо, многие знали этот язык. Торжественная мелодия, неторопливо отдаляясь, исчезала в аллее, окаймленной саркофагами римских сановников и вестготских вождей. Факелы гасли один за другим; хотя лампады в раскопе продолжали гореть, становилось все темнее. Mysterium paschale заканчивалась.

Опять я увидел рядом с собой тень и услышал уже знакомый хрипловатый шепот:

— Вечная потребность в искуплении путем жертвоприношения… Как же глубоко в нас засела эта жажда искупления! Ни одна религия никогда не преуменьшала роли чувства вины и никогда не отказывалась… как бы это лучше сказать? — от утонченных форм шантажа, использующего понятие греха. Если вы заметили, даже здесь, когда жертва всего лишь символ, после минуты экстаза у людей какой-то смущенный вид, они избегают смотреть друг другу в глаза, словно только что позволили совершиться преступлению. Нет ничего интимнее смерти. Нельзя устраивать из нее спектакль. Возмутительно!

Вы собираетесь в воскресенье на корриду? В конце концов, это тоже своего рода обряд, и, когда нет ничего другого, нужно его сотворить, хотя бы из пустоты. Мне иногда кажется — пускай это и звучит кощунственно, — что смерть замученного человека и смерть замученного животного находятся в одном метафизическом пространстве. Смерть уготована всем, только животному — якобы из-за отсутствия у него души — не обещано ни воскресения, ни вечной жизни.

В Фонаре мертвых погас свет. Я шел вместе со всеми к выходу мимо позднесредневековой усыпальницы патрицианской семьи Порселе с изображением поросенка[247] на гербовом щите, мимо монументального мавзолея консулов Арля. В толпе никто не разговаривал.

Под ритмичное шарканье подошв анонимных участников ночного марша откуда-то издалека, словно из другой жизни, возвращались воспоминания о школьном чтении «Энеиды», восторг и страх, сопутствовавшие первому соприкосновению с поэзией; на фотопластинке памяти проступали слова:

Шли вслепую они под сенью ночи безлюдной,

В царстве бесплотных теней, в пустынной обители Дита, —

Так по лесам при луне, при неверном свете зловещем,

Путник бредет…[248]

Около развалин церкви Святого Цезария кто-то забирал у выходящих за ворота некрополя погашенные факелы.

Улицы города были еще пустыми и темными, но в некоторых окнах уже горел свет. Там, где на ночь не закрывали деревянных ставен, за шторами можно было увидеть чьи-то силуэты: вероятно, тех, кто работал в первую смену. Тротуары и мостовые подсохли. На остановке на бульваре Клемансо стояла, поджидая красно-оранжевый автобус сети «Картрез», группа молодых арабов в рабочих комбинезонах; они громко переговаривались, курили, зевали, перебрасывались шутками с девушками в джинсах и закрывающих пол-лица платках; гортанные звуки мужских голосов далеко разносились по улице. Близилось время, когда уходящая ночь размывает контуры предметов и размазывает по асфальту свет уличных фонарей, когда больные просыпаются в холодном поту от кошмарного сна, утомленные любовники только еще засыпают, а приговоренных выводят на казнь. Такую пору — в отличие от entre chien et loup[249] — называют entre loup et chien.

Я присел на ступеньки городского театра на углу улицы Гамбетта и бульвара Клемансо. До моего скромного жилья на четвертом этаже бывшей монастырской больницы (Странноприимного дома) было уже недалеко. Отупевший, сонный, я сидел, не в силах даже пошевелиться, как вдруг услышал шаги в той стороне, где на бульваре Лис был круглосуточный магазин при автозаправке, и еще издалека узнал долговязую фигуру в черном растянутом свитере. Молодой человек шел как сомнамбула, глядя перед собой невидящими глазами. Когда он приблизился, в скользнувшем по лицу свете фонаря я увидел не то страдальческую гримасу, не то полуулыбку, а на щеке — ту самую, уже засохшую струйку крови.

— Quo vadis, Domine?[250] — не вставая, спросил я.

Он приостановился, посмотрел на меня, неопределенно махнул рукой и без единого слова пошел дальше. Я следил, как исчезает в неуютном предрассветном сумраке черная одинокая фигура, на короткое время извлеченная из небытия, чтобы сыграть роль в одном из самых трагических эпизодов истории нашего, обреченного на гибель, мира.

*

Рассвет пасхального воскресенья занимался румяный и свежий, будто пожаловал из иного времени, из райских садов Месопотамии, когда мир был невинен и чист и все еще было впереди. Колокольный звон плыл в воздухе, оседал на черепичные крыши и зеленую травку в саду монастыря Святого Трофима, на теплые камни Ла Рокет и чернильные водовороты в оборках пены в излучине Роны; солнце искрилось в каплях росы, в брызгах фонтана. А пахло так, как пахнет. только пасхальное утро в воспоминаниях детства.

После суматошной недели Арль с облегчением вздохнул. День обещал быть прекрасным. На площади Республики, с порога открытого настежь porte-fenêtre[251] кабинета на втором этаже, мэр города Эрве Скьяветти (ФКП[252]) приветствовал народ. Минуту спустя он выйдет на залитую солнцем площадь, чтобы под звуки гимна Прованса объявить об открытии фиесты, а в пять часов пополудни, стоя в своей парадной ложе, взмахнет белым платком — по этому сигналу раскроются ворота загона и на арену римского амфитеатра выбежит первый бык. Тридцать тысяч зрителей на секунду встанут со своих мест, а затем, затаив дыхание, будут следить с трибун за каждым движением матадора, каждой атакой быка, каждым этапом борьбы не на жизнь, а на смерть — осознавая или не осознавая сакральный характер зрелища. Они не знают — либо не хотят знать, — что на задах амфитеатра, перед недоступными глазам любителей корриды воротами, выстроилась вереница огромных грузовиков мясокомбината.

«Таков ход мира, и лишь хорошее могу сказать о нем»[253], — писал в эпической поэме «Анабасис» великий поэт Юга Мари-Рене-Огюст-Алексис Леже, известный всему миру как Сен-Жон Перс.

Тайная жизнь Арля

Ленивый весенний день, часы на ратушной башне пробили пять раз. Я сижу на террасе Café de Nuit на площади Форума, в том месте, куда ведут все пути, где сходятся важнейшие невидимые артерии города. Солнце, ташист-любитель, забавляется, сочетая на стенах синий цвет с желтым, фиолетовый с зеленым. Ветерок выдувает из трещин в камнях пыльцу, смешивает, будто в реторте алхимика, травяной вкус абсента с запахом дыма, чабреца и оливкового масла, добавляя туда же шелест молодых листочков и щебет примостившихся на бронзовой шляпе Мистраля воробьев. Снизу, с набережной Роны, доносятся обрывки разговоров, девичий смех, стаккато высоких каблуков; кто-то издалека машет мне рукой. Узнаю булочника из Au petit déjeuner — еще сегодня утром. я покупал там багет.

Маленькая, почти всегда пустая булочная-кондитерская — место необыкновенное! Заходя туда, приоткрываешь дверь в мир, которого уже нет. Над головой звенит серебряный колокольчик, будто сигнал к отъезду во вторую половину XIX века. Пол выложен бело-красно-черной плиткой. Посередине похожая на кафедру полукруглая деревянная стойка, окованная латунью; на стойке старинный кассовый аппарат, рядом серебряная тарелочка для монет. Дальше, в глубине, корзины с багетами; на резных полках вдоль стен (обои в бледно-лиловую полоску с розочками) — viennoiserie[254] на тарелочках из гофрированной бумаги: бриоши, песочные пирожные, тарталетки, засахаренные фрукты. В свободных промежутках — дагеротипы и фотографии в серебряных рамках: Фредерик Мистраль с крохотным фирменным пакетиком на указательном пальце, какие-то усатые мужчины перед изысканной devanture[255] кондитерской, девушка в соломенной шляпке с лентой, длинном платье с турнюром и с кружевным зонтиком в руке. Раскрашенные акварелью фотографии унтер-офицеров из расквартированных в Арле 2-го и 3-го Зуавских полков: темно-синие куртки с золотым шитьем на рукавах, красные шаровары, кепи с квадратным козырьком. В воскресенье, после церковной службы, они покупали здесь бриоши и пирожные своим девушкам, а может, барышням из домов терпимости на улице Вер или Сент-Исидор.

Грозный облик военных на фотографиях заставляет вспомнить случай, который и за давностью лет не стерся из памяти жителей города, — о нем рассказывают до сих пор.

11 марта 1888 года перед входом в один из публичных домов на улице Реколетт, 30, произошла ссора, в ходе которой двое подвыпивших итальянцев зарезали двух зуавов из местного гарнизона. Возмущение арлезианцев было так велико, что все итальянцы (их в городе насчитывалось от 500 до 800 человек), включая даже бедных трубочистов-савояров, поспешно бежали из города.

Свидетелем этого происшествия был некий рыжеволосый художник — недавно прибывший в Арль иностранец, поселившийся в двух шагах от этого места, в Желтом доме на площади Ламартина, 2. Что он делал поздним мартовским вечером на улице, пользующейся сомнительной репутацией, неизвестно. Зато известно, что, как очевидец, он, вместе с еще несколькими свидетелями, был препровожден в жандармский участок, где дал показания.

Спустя несколько дней он писал брату:

J’ai assisté à l’enquête d’un crime commis à la porte d’un bordel ici; deux Italiens ont tué deux zouaves. J’ai profité de l’occasion pour entrer dans un des bordels de la petite rue des «Ricolettes», ce à quoi se boment mes exploits amoureux vis-à-vis des Arlésiennes.

La foule a manqué lyncher les meurtriers emprisonnés à I’Hôtel de ville.

На днях я присутствовал при расследовании преступления, совершенного у входа в один здешний публичный дом, — два итальянца убили двух зуавов. Я воспользовался случаем и заглянул в одно из таких заведений на маленькой улочке Риколет… этим и ограничиваются мои любовные похождения с арлезианками.

Толпа чуть-чуть не линчевала убийц, сидевших под стражей в ратуше.

Следует заметить, что Винсент не сторонился публичных домов. Это не считалось зазорным, больше того, среди художников было общепринято. Анри Тулуз-Лотрек в Париже целыми неделями жил в доме терпимости на улице де Мулен, окруженный заботой обожавших его девиц. Там был его дом, там создавались его необыкновенные картины. «Бордель? Ну и что? Я нигде не чувствую себя более уютно», — писал он.

Через несколько дней Винсент Ван Гог признается в очередном письме к брату:

Faut-il dire la vérité, et y ajouter que les zouaves, les bordels, les adorables petites Arlesiénnes qui s’en vont faire leurs première communion, le prêtre en surplis, qui ressemble à un rhinocéros dangereux, les buveurs d’absinthe, me paraissent aussi des êtres d’un autre monde.

Сказать тебе всю правду? Тогда добавлю, что зуавы, публичные дома, очаровательные арлезианочки, идущие к первому причастию, священник в стихаре, похожий на сердитого носорога, и любители абсента также представляются мне существами из иного мира.

Но уже 20 апреля 1888 года он пишет своему другу Эмилю Бернару[256]:

Ai vu un bordel ici le dimanche — sans compter les autres jours — une grande salle teinte àa la chaux bleuie — comme une école de village. Une bonne cinquantaine de militaires rouges et de bourgeois noires, aux visages d’un magnifique jaune ou orangé (quels tons dans les visages d’ici), les femmes en bleu céleste, en vermilion, tout ce qu’il у a de plus entier et de plus criard, le tout éclairéde jaune. Bien moins lugubre que les administrations du тете genre à Paris. Le spleen n’est pas dans l’air d’ici.

Я видел здесь публичный дом в воскресенье (впрочем, и в будни тоже): большая зала, выкрашенная подсиненной известью, — ни дать ни взять, сельская школа; добрых полсотни военных в красном и обывателей в черном; лица великолепно желтые и оранжевые (таков уж тон здешних физиономий); женщины в небесно-голубом и киновари, самых что ни на есть интенсивных и кричащих. Все освещено желтым. Гораздо менее мрачно, чем в подобных заведениях Парижа: в здешнем воздухе не пахнет сплином.

В другом письме тому же Эмилю Бернару, автору иллюстрированной десятью рисунками поэмы под названием «В бордель!», Винсент пишет:

Bravo! Аи Bordel! Oui, c’est cela qu’il faut faire et je t’assure que je t’envie presque cette rude chance que to as d’entrer là dedans en uniforme; ce dont ces bonnes petites femmes raffolent.

Mon «Café de nuit» n’est pas un bordel. C’est un café. On у dort avachi sur les tables. Par hasard une putain amène son type. У venant une nuit, j’ai surpris un maquereau et une putain qui se raccommodaient après une brouille. La femme faisait indifférente et la superbe, l’homme etait câlin.

Браво! В бордель! Да, именно это следует делать. И уверяю тебя, что почти завидую твоей удаче — ведь ты ходишь туда в военной форме, от которой все эти милые бабенки без ума. <…> Мое «Ночное кафе» — не бордель; это кафе, где ночные бродяги перестают быть ночными бродягами, потому что плюхаются там за стол и проводят за ним всю ночь. Лишь изредка проститутка приводит туда своего клиента. Впрочем, зайдя туда однажды ночью, я застал там любопытную группу — сутенера и проститутку, мирившихся после ссоры. Женщина притворялась безразличной и надменной, мужчина был ласков.

И еще в одном письме, от декабря того же года, тоже Бернару:

Maintenant се qui t'intéressera, nous avons fait quelques excursions dans les bordels et il est probable que nous finirons par aller souvent travailler là. Gauguin a dans ce moment en train une toile du тêте café de nuit que j’ai peint aussi mais avec des figures vues dans les bordels. Cela promet de devenir une belle chose.

А теперь об интересном. Мы совершили несколько вылазок в публичные дома и, весьма вероятно, будем часто ходить туда работать. В данный момент Гоген работает над полотном с тем же самым ночным кафе, которое писал и я, но с фигурами, которые мы видели в публичных домах. Картина обещает быть красивой.

В сегодняшнем Арле следа не осталось от публичных домов, да и вообще от всего quartier réservé[257] — «веселого квартала» — с его специфическим фольклором, красными фонарями, кафе, залами для народных балов, ночной жизнью. Не стоит считать такие кварталы своего рода гетто. Правда, в первой половине XIX века для обитательниц домов терпимости вводили некоторые ограничения: им, например, запрещалось по воскресеньям и в праздники появляться на площади Республики после мессы в соборе Святого Трофима, а также в других публичных местах, однако ограничения эти были формальными и не особенно соблюдались. Те же самые должностные лица, которые их вводили, частенько под покровом ночи случались в двери домов под красным фонарем, а когда приходила пора, приводили туда и подрастающих сыновей.

Лиана де Пужи, знаменитая парижская куртизанка.

По всей вероятности, прототип Одетты де Креси, героини цикла романов Марселя Пруста «В поисках утраченного времени». Была женой румынского князя Георге Гики. В конце жизни под именем сестра Анна-Мария работала в сиротском приюте Святой Агнесы в Савойе.

Портрет Лианы де Пужи работы Поля Сезара Эллё (1908)

В повседневной жизни девицы не сталкивались с остракизмом. Они — стараясь не привлекать к себе внимания — посещали церковь, по средам и субботам отправлялись на рынок за покупками, погожим весенним утром могли, наняв коляску, под кружевными зонтиками отправиться на пикник, принимали живое участие в безумствах пасхальной фиесты, посещали театр — им даже были выделены места на галерке. Вписавшись в давно сложившуюся социальную структуру, они жили жизнью города, заняв там свое законное место.

Девицы эти всегда привлекали художников и писателей, нередко становились героинями романов, театральных пьес, поэм — начиная от Фрины[258] и до вийоновской «толстухи Марго», от Пышки до «сестер милосердия»[259].

Сегодня трудно представить себе французскую (и не только французскую) литературу XIX века без домов терпимости, любви, скандалов, трагикомедий, вымышленных или подлинных драм обитательниц этих домов на страницах произведений Бальзака, Доде, Флобера, братьев Гонкур, Гюисманса, Золя и, конечно же, Ги де Мопассана. И столь же трудно вообразить светскую жизнь без парижских салонов, где знаменитые куртизанки — особенно в период Второй империи[260] — диктовали моду, создавали образцы элегантности, помогали своим избранникам строить карьеру, будь то политика или искусство.

Их рисовали лучшие художники всех эпох, от Витторе Карпаччо до великих голландцев. Чем было бы творчество Сезанна, Тулуз-Лотрека, Ренуара, Мане, Модильяни без девиц легкого поведения? В более близкие к нам времена они вышли на первый план в романах, фильмах, песнях, почти в любой своей ипостаси вызывая сочувствие и симпатию как воплощение женского очарования и тепла, как олицетворение зрелой мудрости, приобретенной горьким опытом и оплаченной дорогой ценой.

Когда Винсент Ван Гог 20 февраля 1888 года приехал в Арль, Прованс был скован холодом и занесен снегом; старожилы не помнили такой зимы. Поезд, идущий из Парижа в Марсель через Лион, опоздал на несколько часов. Смеркалось. Немногочисленные газовые фонари на площади Ламартина не рассеивали темноты. Ван Гог с обвязанным ремнями чемоданом в руке устало шел со станции в город, с трудом пробираясь через сугробы. Справа, ближе к берегу Роны, среди кустов виднелись отсветы костров и между ними смутные очертания фигур. Это были caraques, бедные цыгане, с незапамятных времен зимующие в этом месте. Прямо за Кавалерийскими воротами, уже intra muros[261], между монастырем кармелитов и часовней Святого Исидора, располагался quartier réservé, в лабиринте улочек которого легко было заблудиться. Если нарисовать его план, взяв за исходную точку Кавалерийские ворота, эти улочки были бы слева от ворот. Вот они:

улица Гласьер,

переулок Лампурда, или Грат-Кюль,

улица Террен,

улица Пти-Пюи,

улица Реколетт,

улица Бу д’Арль (сейчас улица дез-Эколь),

улица Рампар (сейчас улица Поль-Бер).

А справа от ворот находились:

улица Сент-Исидор,

улица Вер.

За редкими исключениями, этих улиц и домов уже нет. Они были разрушены — как и Желтый дом на площади Ламартина — во время трех массированных налетов британской и американской авиации 25 июня, 17 июля и 15 августа 1944 года. Весь исторический район тогда превратился в груду развалин. Бомбы союзников повредили также (к счастью, незначительно) несколько арок римского амфитеатра! Очередной пример ничем не оправданного варварства… Нетронутыми остались лишь городские ворота с двумя круглыми башнями да фонтан Амедея Пишо[262].

Получить представление о том, как выглядел некогда quartier réservé с его закоулками и маленькими площадями, с его вывесками, фонарями и цветочными кадками у порога, можно лишь благодаря немногочисленным фотографиям и рисункам Рауля Дюфи 1925 года. На одном из рисунков запечатлена часть улицы Вер с четырьмя домами терпимости, о чем свидетельствуют традиционные вывески над дверями: «Туз пик», «Черный кот», «Туз треф», «Туз червей».

Послевоенные коммунистические власти города восстановили район, но — словно бы отгораживаясь от прошлого — не сохранили ничего от его прежней архитектоники. Не помогли протесты действовавшего с 1901 года влиятельного Общества друзей старого Арля, интеллектуалов, художников, писателей, наконец, простых обывателей. Городские власти не сдались.

Традиционные арлезианские дома — узкие, двух- или трехэтажные каменные здания, крытые красной керамической (так называемой римской) черепицей, с двумя окнами на фронтоне; на ночь окна закрывались деревянными разноцветными ставнями. Внутри на первом этаже — просторное помещение с кирпичным или каменным полом, камином и внутренней винтовой лестницей, соединяющей расположенные одна над другой комнаты (иногда две смежные) и небольшую, часто крытую террасу. Об античном прошлом убедительно свидетельствовали подвалы со стенами из плоских римских кирпичей и бочкообразными сводами. Нередко при ремонте канализации там обнаруживались замурованные либо зарытые в землю амфоры для оливкового масла или вина.

Все это безвозвратно погибло. Отстроенные на скорую руку дома были некрасивы, выглядели претенциозно и дешево. В соответствии с идеологическими установками отцов города они предназначались в основном городской бедноте, которую стали постепенно вытеснять еще более неимущие иммигранты, в основном из Северной Африки. Но даже самыми благородными лозунгами не прикроешь вычурную уродливость…

Целые десятилетия новый район оставался инородным анклавом. Жители других районов неохотно туда наведывались. Казалось, нарушены какие-то тонкие механизмы социального гомеостаза, оборваны нити, связывающие разные части городского организма. Однако время делало свое: город постепенно поглощал поврежденную ткань, рана заживала. Часть домов перестроили, на прежнее место возле уцелевших остатков крепостных стен вернулись еженедельные рынки, выросли новые деревья, розы и плющ увили стены; по субботам на выложенных гравием площадках снова играют в петанк. Гений Юга довершил сделанное: искалеченный район ожил.

*

Я сижу на террасе Café de Nuit, где слева от меня — вангоговская желтая стена, а напротив — фрагмент римской арки, встроенный в фасад гостиницы Grand Hôtel Nord-Pinus.

В глубине почти пустого зала сидит за столиком девушка в мини-юбке, с большой, обшитой серебряными монистами сумкой на длинном ремешке, и мужчина в выцветших джинсах и черной футболке с надписью на спине; на лбу у него темные очки. Мужчина курит, пряча сигарету в кулаке. На волосатых предплечьях татуировка, на левом запястье золотые часы. Пара ссорится (говорят по-русски), оба очень возбуждены, звучат бранные слова. Речь идет о деньгах, которые девушка отдала не тому, кому должна была отдать. В какой-то момент она резко встает, хочет уйти, но мужчина хватает ее за руку, заставляет сесть. Девушка плачет, громко всхлипывая; наконец умолкает. Еще несколько фраз, произнесенных мужчиной уже гораздо мягче, и мир восстановлен.

За ними молча наблюдает прислонившиийся к дверному косяку официант.

А у меня перед глазами сцена из письма Винсента: время вернулось на столетие назад.

Отель Le Grand Balcon

— Из Школы изящных искусств?

Старый господин смотрит на меня поверх съехавших на кончик носа очков-половинок. Под слезящимися глазами мешки, руки усеяны темными пятнышками.

— А кого вы там знаете? Профессора Филиппа Форе? Ах, вы там преподаете… Ну хорошо. Надолго? Громче, пожалуйста… Я плохо слышу. Этот шум с улицы… Запишитесь, пожалуйста. Вот здесь…

Подсовывает мне большую книгу. На красной коже тисненная золотом надпись: L’Hôtel Le Grand Balcon. Открываю. Начало записей — 1955 год. Должно быть, вид у меня разочарованный, и старик это замечает.

— Гостевая книга, которую вели сестры Маркес, у меня в офисе. Если желаете, завтра я вам ее покажу. В конце декабря тут была целая группа с France-Culture…[263] Завтрак с 6.30, вон там, слева.

Гостиница старая, давно не ремонтировавшаяся. Обои помнят межвоенные (если не более ранние) годы. Обивка тяжелых кресел выцвела: красная когда-то ткань теперь грязно-розовая, прежний цвет сохранился только на сгибах. Круглые деревянные столы; на темных фанированных поверхностях светлые пятна — следы от стаканов и бокалов. Вытертый ковер, прикидывающийся бухарским. Лестница на второй этаж выстлана дорожкой, тоже вытертой, придерживаемой латунными прутьями. Рядом лифт в затянутой ажурной металлической сеткой шахте. Кабина из кованого железа украшена в стиле столь милого французскому сердцу ар-нуво, следы которого где только не видишь: в мелких предметах повседневного обихода, в малых архитектурных формах, даже в кузове производившегося до восьмидесятых годов «ситроена 2CV».

Лифт устацовлен в 1929 году. В 2003-м его включили в список охраняемых государством объектов. На ажурной решетке табличка: classé Monument historique[264].

На стенах фотографии: маленькие, большие, с паспарту и без, в деревянных, алюминиевых, светлых или темных рамках — сразу видно, что оправляли и развешивали их в разное время, любовно, как семейные реликвии.

На фотографиях самолеты — в воздухе, на летном поле, перед ангаром: Farman 70, Laté 28 и 300, Potez 26 и 28; рядом с самолетами механики, пилоты в комбинезонах, кто-то прислонился к борту Bréguet 14, кто-то держится за крыло Farman, а кто-то — в кокпите[265], высунул голову из обтекателя; знакомые лица в кожаных шлемах с большими очками на лбу: Дидье Дора, Жан Мермоз, Анри Гийоме, Эмиль Барьер, Пьер Жаладье, Марсель Рейн, ну и разумеется, Антуан де Сент-Экзюпери — легендарные личности, пилоты Aéropostale[266].

Самолет Aéropostale линии Тулуза — Дакар.

Пилот, опирающийся о крыло, — вероятно, Жан Мермоз.

Фотография в салоне гостиницы Le Grand Balcon

*

Из Первой мировой войны Франция вышла победительницей, но ослабела: в окопах Вердена, Шмен-де-Дама, на Сомме, на Марне погибли сотни тысяч. На последнем этапе войны большую роль сыграла авиация. К моменту подписания мирного договора в стране были уже сложившаяся авиационная промышленность и опытные кадры пилотов, штурманов, механиков и наземного обслуживающего персонала. При этом сохранились воспоминания о схватках с врагом в воздухе, об отчаянно смелых: поступках и осталась неутоленная жажда славы, нежелание уходить на покой. Все было готово для новых подвигов: и оборудование, и люди с их опытом и энтузиазмом.

Это понял Пьер-Жорж Латекоэр, промышленник, пионер воздухоплавания, умелый организатор. В середине 1918 года он основал Ассоциацию линий Латекоэра; безумное это предприятие казалось обреченным на неудачу. В начале года Латекоэр писал одному из своих друзей:

J’ai refait tous les calculs. Ils confirment l’opinion des specialistes: notre idée est irréalisable. Il ne nous reste plus qu’une chose à faire: la réaliser.

Я еще раз проверил все расчеты. Они подтверждают мнение специалистов: наш замысел неосуществим. Нам остается только одно: осуществить его.

В 1921 году ассоциация превратилась в Главную компанию по аэроперевозкам, а затем, в 1927-м, была переименована в Генеральную компанию «Аэропосталь». Однако «Аэропосталь» просуществовала недолго. В 1933 году большие и маленькие авиакомпании, выкупленные государством, объединились под общим названием «Эйр Франс».

Ассоциация Латекоэра первой (уже с 1 октября 1918 года) организовала регулярную линию для перевозки почты, а затем и людей по маршрутам Тулуза — Рабат, Тулуза — Касабланка, Касабланка — Дакар (с запасными аэродромами в Агадире, Кап-Джуби, Вилья-Сиснеросе, Порт-Этьене, Сен-Луи). Впоследствии «Аэропосталь» пересекла южную часть Атлантического океана и добралась до Южной Америки — до столиц Аргентины, Бразилии, Эквадора, Перу и Чили.

Очередной вызов рождающейся гражданской авиации был брошен, когда начались беспосадочные полеты Тулуза — Дакар, перелеты через Атлантический океан, наконец, ночные полеты над Андами.

Одним из пилотов линии, которой от лица компании управлял Дидье Дора (Ривьер из «Ночного полета»), был Антуан де Сент-Экзюпери — поэт, провидец, один из лучших писателей первой половины XX века. Это благодаря ему история «Аэропостали» стала легендой гражданской авиации.

«Южный почтовый», «Ночной полет», «Планета людей», «Цитадель» — не просто рассказы о самолетах, пилотах и великом приключении, это моралите, воспевающие понятия солидарности, верности, чести, ставшие опознавательным знаком целого поколения. Из книг Сент-Экзюпери черпали нравственную силу молодые люди, которым вскоре пришлось ответить на страшный вызов Второй мировой войны, грозивший потерей не только жизни, но и человеческого облика.

(Мне рассказывали об одной сцене — будто извлеченной из романа Сент-Экзюпери, — которая произошла во время войны на авиабазе в Северной Англии. Командир дивизиона ночных истребителей раздавал пилотам задания. Особое — поистине самоубийственное — задание получил молодой летчик.

— Вы посылаете меня на смерть, — сказал он.

— Да, я оказываю вам такую честь, — ответил командир.)

«Аэропостали» суждено было прожить всего пять лет. Крах американской биржи 1929 года и последовавший за ним кризис подорвали основы мировой экономики. Один за другим разорялись крупные концерны. Эффект домино настиг и Генеральную компанию «Аэропосталь», однако последний удар был нанесен с самой неожиданной стороны: когда в 1931 году решалась судьба «Аэропостали», французское правительство отказало ей не только в кредитных гарантиях, но даже в поддержке для получения кредита во Французском банке. Полная катастрофа! На продажу были выставлены 200 самолетов и 17 гидропланов. Без работы остались полторы тысячи квалифицированных механиков, обслуживающего персонала аэродромов, более полусотни пилотов, десятки штурманов и радиотелеграфистов. «Аэропосталь» перестала существовать.

Как же много с тех пор изменилось! Еще недавно биплан пугал скотину на пастбище, а люди изумлялись и восхищались, будто завидев парящего в небесах ангела.

Навсегда исчезли самолеты, которые, словно луговые стрекозы, вслед за мечтой взмывали в воздух; ушли люди, для которых равнозначны были звездное небо над головой и нравственный закон внутри.

Сейчас небо над Тулузой исчерчено белыми полосами от реактивных самолетов. Недалеко от центра, в районе Коломьер на другом берегу Гаронны (там, где 12 июня 1218 года во время осады города погиб предводитель Крестового похода против катаров Симон де Монфор), располагается огромный комплекс авиационных предприятий компании Dassault Aviation, производящей самолеты Caravelle, Falcon, Airbus (в том числе самый большой из современных пассажирских лайнеров Airbus А380). Там же находится знаменитая Высшая школа аэронавтики и космоса, где учатся конструкторы кружащих по земной орбите спутников и будущие командиры межпланетных кораблей.

*

Старый господин, стоя ко мне спиной, долго смотрит на деревянный шкафчик, где висят ключи с номерами комнат. Ключей этих около сорока. Под ними две прислоненные к стенке шкафчика эмалированные таблички: на одной надпись complet[267] (похоже, ею давно не пользовались), на другой, поменьше, — résérvé[268]. Выбрав наконец ключ, он поворачивается и, помолчав, протягивает его мне, словно вручает высокую государственную награду. На ключе бирка с номером 32. Он не знает — откуда ему знать! — что мне эта цифра давно известна, что, направляясь сюда, я мечтал хотя бы подержать в руках этот ключ.

— Мы очень редко сдаем эту комнату, — говорит он. — Там, наверно, пыльно. Но вы ведь из Школы изящных искусств… Что пьете утром — кофе или шоколад?

(О причинах такой благосклонности я узнал позже. Оказывается, 29 июня 2000 года, в столетнюю годовщину рождения Антуана де Сент-Экзюпери, студенты профессора Филипа Форе из Высшей школы изящных искусств и студенты Национальной высшей школы аэронавтики и космоса (SUPAERO) высадили на поле бывшего аэродрома «Аэропостали» тысячи цветочных луковиц; когда выросли цветы, на земле появились в точности повторяющие рисунок автора очертания фигуры Маленького принца в характерных широких штанах, с развевающимся шарфиком на шее. Взгляду пассажиров приземляющихся или взлетающих самолетов предстал герой одной из самых прекрасных книжек для детей — и для взрослых. На вернисаж этого события как почетные гости были приглашены владельцы отеля Le Grand Balcon — месье Жан Брусс с супругой.)

Волоча за собой чемодан на колесиках, я поднялся по лестнице на второй этаж. Почти все двери в комнаты были приоткрыты, за исключением двух — под номером 32 и под номером 20, где когда-то жил Жан Мермоз. Я не рассчитывал никого встретить в длинном полутемном коридоре и, краем глаза заметив какое-то движение, замер, не решаясь пошевелиться. Напряжение спало, когда я услышал дружелюбное мяуканье: ко мне, задрав хвост, подбежал и стал тереться о ноги бесшумно спрыгнувший с кресла в конце коридора большой рыжий кот. Эта встреча была словно бы дружеским приветствием в точке пространства, где время остановилось, где вокруг полно следов, голосов, жестов людей, которые здесь жили, сталкивались в коридоре, разговаривали, смеялись, ходили туда-сюда, хлопали дверьми, с топотом сбегали вниз по ступенькам, а ночью, смертельно уставшие, возвращались сюда после долгих одиноких полетов над вершинами гор, морскими волнами, песками Сахары.

И вероятно, в конце коридора стояло то же самое кресло и на потолке горели только две лампочки из четырех.

Почти все, кто когда-то здесь жил, трагически погибли. Остались имена и застывшее в воздухе эхо шагов…

Пьер Жаладье погиб 27 января 1928 года, пилотируя самолет Bréguet 14. Внезапная турбулентность выбросила его из открытой кабины. Самолет разбился, похоронив под обломками радиотелеграфиста Эдуара Бретона.

Вскоре после этого, при неудачной посадке в Дакаре, погиб вместе с механиком Эдмон Лассаль, а 31 января 1929 года в Могадоре в разбившемся самолете сгорел Эмиль Лекривен.

Эмиль Барьер погиб в январе 1936 года во время полета из Натала (Бразилия) в Дакар на гидроплане Latécoère 301 «Ville de Buenos Aires». Неожиданно разразилась гроза, самолет потерял высоту и разбился (по-видимому, о скалы Сен-Поля). Вместе с Барьером погибли пилоты Понс и Парейр, штурман Маре и радиотелеграфист Лотелье.

Жан Мермоз погиб 7 декабря 1936 года. Утром он вылетел из Дакара на четырехмоторном Latécoère 300 «Croix du Sud»; примерно в 800 километрах от берега с борта по радио передали сообщение об остановке правого заднего двигателя. Эта информация была последней: самолет с четырьмя членами экипажа исчез; его судьба и причины катастрофы так и остались неизвестными.

Анри Гийоме и Марсель Рейн погибли 27 ноября 1940 года. Они вылетели в Сирию на четырехмоторном Farman Le Verrier; на борту у них находился Жан Кьяпп, недавно назначенный верховным комиссаром в Леванте. Самолет был по ошибке сбит итальянским истребителем над Средиземным морем.

Обстоятельства гибели Антуана де Сент-Экзюпери долгие годы оставались загадочными. Известно, что 31 июля 1944 года он отправился в разведывательный полет с авиабазы на Корсике. Погода была превосходная, небо безоблачное, задание казалось легким и безопасным. На этом этапе войны авиация союзников имела явное преимущество в воздухе. Немецкие истребители показывались редко, предпочитая охотиться за более доступными объектами. Пилотируемый майором де Сент-Экзюпери Lightning Р-38 производства компании «Локхид» был самым современным и самым быстрым из всех самолетов, которыми располагала американская армия. Его потолок — 12 000 метров — был недосягаем для немецких истребителей. Однако — и об этом надо помнить — предназначался он для разведывательных полетов и потому не имел вооружения.

Стартовал самолет в 8.45, и в тот же день, 31 июля, в 14.30 его посчитали пропавшим. Что же произошло? Несчастный случай? Авария двигателя? Неисправность кислородного оборудования? Неожиданное нападение противника? Поскольку у Антуана часто бывали депрессии, не исключалась даже возможность самоубийства. Рассматривались все вероятные версии, но ни одна из них не казалась правдоподобнее остальных. Решить загадку позволил лишь удивительный случай и упорство двух искателей: Жака Праделя, журналиста, и Люка Ванреля, исследователя морских глубин, ныряльщика и фотографа.

Смахивающий на чудо случай заключался в следующем: из моря выловили серебряный браслет, который был на руке Антуана де Сент-Экзюпери в день смерти. Подлинность находки не вызывала сомнений. На застежке браслета было выгравировано: Antoine de Saint-Exupéry (Consuelo) — c/o Reynal and Hitchcock Inc. — 386 4th Ave N.Y. City — USA[269].

Произошло это в понедельник 7 сентября 1998 года неподалеку от острова Риу, напротив марсельского порта. Запутавшийся в сети браслет оказался на борту рыболовецкой шхуны «Горизонт», принадлежащей Жан-Клоду Бьянко. Это поистине невероятное происшествие, словно отсылающее к рассказу Геродота о возвращенном морем перстне Поликрата, послужило толчком к началу интенсивных, продолжавшихся три года поисков, в результате которых на глубине 80 метров были обнаружены обломки Р-38, который идентифицировали как самолет Сент-Экзюпери. Дальнейшие поиски позволили установить, что самолет засекла немецкая радарная станция в Шазель-сюр-Лион и он был сбит немецким истребителем Messerschmitt Bf-109, пилотируемым оберефрейтором Хорстом Риппертом. Обстрелянный из бортового орудия самолет Антуана де Сент-Экзюпери загорелся и ровно в 11.00 рухнул в море.

Последняя, сделанная за несколько часов до гибели фотография Антуана де Сент-Экзюпери

*

С бьющимся сердцем я открыл дверь номера 32. Первое впечатление: запах давно не проветривавшегося помещения, нафталина, пыли, старого дерева, истлевшей бумаги. Несмотря на закрытое наглухо окно, с улицы доносятся монотонный шум автомобилей, гудки клаксонов, гомон, вскрики, грохот каких-то пневматических инструментов. Через полуоткрытую дверь ванной комнаты видны старомодный умывальник и большая чугунная ванна на львиных лапах, с ржавыми потеками на белой эмали. Дивной красоты краны из полированной латуни наверняка датируются началом прошлого века.

Меблировка номера скромная. Большая двуспальная кровать, застеленная на французский лад: круглый валик под голову, сверху выцветшее бархатное покрывало; над кроватью олеография в нарядной деревянной рамке: скалы на берегу Дордони. По обеим сторонам кровати ночные столики с мраморными столешницами, на каждом стоячая лампа под зеленым абажуром из жатого шелка. На том, что ближе к окну, устаревшая модель телефона и ламповый приемник с зеленым магическим глазком. У правой стены большой деревянный шкаф с множеством не желающих открываться ящиков и пустых вешалок. На дне шкафа колодки для обуви. Напротив porte-fenêtre, отгороженного от улицы изящной решеткой, столик, перед ним на редкость удобное кресло с деревянными подлокотниками. Слева, у стены, два стула и низкая скамья для чемоданов. Через несколько дней я обнаружил глубоко под кроватью расписанный розами фарфоровый ночной горшок.

Справа, на пустой стене между шкафом и дверью в ванную, табличка: «В этой комнате в 1926–1927 годах жил и работал Антуан де Сент-Экзюпери».

На следующее утро, после бессонной ночи, я спустился позавтракать. За окнами мартовская погода: туманно, уныло и холодно. Через запотевшие стекла можно различить прохожих, которые, подняв воротники, укутавшись длинными шарфами, торопливо шагают по блестящему мокрому асфальту. Март в Тулузе часто неприятный: сыро и зябко, с Гаронны ползут клочья тумана, окутывая городские стены пронзительным подвальным холодом.

Но в комнате, где подают завтрак, было уютно и тепло. Горел свет. За столиком у стены, закрывшись газетой «Либерасьон», сидел хозяин гостиницы, месье Жан Брусс. В глубине у окна заканчивали завтракать двое — то ли чиновники, то ли коммерсанты: рядом на стульях два темно-синих пальто и два одинаковых «дипломата», запирающихся на кодовые замки. Они вполголоса обсуждали какой-то контракт. Кроме нас, никого больше не было. В воздухе висел аромат свежесваренного кофе.

Жан Брусс сложил газету, жестом пригласил меня за свой столик и подозвал молодого официанта в коричневом переднике:

— Café-crème dans un grand bol pour monsieur — et deux croissants au chocolat[270].

— Когда позавтракаете, зайдем в офис. Я ведь обещал показать вам гостевую книгу. Или вы сразу уходите? Нет? Превосходно. Записи велись с 1901 года. Сестры Маркес славились своей скрупулезностью. Но прежде — если захотите послушать — я расскажу о том, чего вы в книге не найдете. Гостиницы не представляют интереса для истории, а история этого отеля, хоть и недолгая, не так проста. Как вам известно, в девятнадцатом веке к прошлому особого пиетета не питали: многие города были перестроены, много памятников старины разрушили. Горячка обывательской активности не пощадила и Тулузы. Площадь Капитоль, что под окном вашего номера, когда-то выглядела иначе — была намного меньше и только частично замощена. В 1851-1856 годах, чтобы ее расширить, снесли целый район с западной стороны. Уничтожили всю средневековую застройку с площадями, домами, дворцами. Улицу Орм Сек на северной стороне, где сейчас стоит наш отель, перенесли, чтобы она под прямым углом пересекалась с улицей Луа. Бывшая Орм Сек — теперь улица Ромигьер, мы на ней находимся. Отель существует с 1856 года, первая владелица — некая мадам Этьенн, мы о ней ничего не знаем, да и о самом отеле не много. Известно лишь, что в 1873 году он был перестроен и с 1881-го до 1901-го существовал скорее как pension de famille[271] и принадлежал семейству Марнак. Его «гостиничная» история по-настоящему начинается только в 1901 году, когда он перешел в руки семьи Маркес эльзасского происхождения. Глава семьи в 1871 году, после франко-прусской войны, эмигрировал в Соединенные Штаты, выучился там на отельера, вернувшись через девять лет во Францию, поселился в Бордо, а затем перебрался в Тулузу, где и жил до конца своих дней. Его дочери — Люси, которая родилась в 1885 году, и родившаяся в 1893-м Анриетта, унаследовавшие отель, — управляли им вместе с подругой Ризеттой Массон (1897 года рождения) целых пятьдесят три года, то есть до 1954 года. Дамский обслуживающий персонал (ни одного мужчины!) возглавляла Натали Лаффонт (1897 года рождения). Отель называли «гостиницей старых дев» или даже «гостиницей святош» — очень прилипчивое оказалось название. К нам с женой он перешел в 1954 году. Наше время, увы, близится к концу: мы — старые люди, у нас нет ни сил, ни средств. Вскоре передадим отель в другие руки.

Господин Жан Брусс умолк, глядя прямо перед собой слезящимися голубыми глазами. Мы долго сидели молча. Чиновники (или коммерсанты) давно ушли. В столовой, кроме нас, никого не было.

— Вы допили кофе? Тогда пойдемте.

*

— Видите эту запись, вон тут? — Усыпанная темными пятнышками рука дрожит. — Первым был Дидье Даро. С него все и началось. Наткнулся он на гостиницу случайно. Они с молодой женой, возвращаясь с прогулки по набережной Гаронны, шли по улице Ромигьер к площади Капитоль. Мадам Даро, которая тогда была в положении, внезапно стало плохо, и ее отвели в отель, где сестры Маркес оказали ей первую помощь. Они были так доброжелательны и заботливы, что месье Даро в знак благодарности порекомендовал отель своим товарищам.

Это было в 1919 году. А уже в 1920-м в отеле Le Grand Balcon поселилась почти вся команда Ассоциации линий Латекоэра: пилоты, механики, обслуживающий персонал. Были, конечно, и другие причины. Гостиница оказалась удобной и по тем временам недорогой: номер стоил четыре франка, еда — два с половиной; расположение — идеальное, в двух шагах от площади Капитоль, то есть в самом центре, да и сообщение с аэродромом Монтодран было прекрасное. Тогда почти до самых ворот аэродрома ходил трамвай номер сорок два, останавливавшийся на площади, прямо за углом. Несколько лет спустя, кажется, в 1930-м, «Аэропосталь» обзавелась собственным автобусом, про который Антуан де Сент-Экзюпери писал в «Планете людей»:

Полчаса спустя я уже сидел, оседлав чемоданчик, на блестящем мокром тротуаре и дожидался автобуса. <…> Наконец он вывернулся из-за угла, этот допотопный дребезжащий тарантас, и вслед за товарищами настал и мой черед по праву занять место на тесной скамье между невыспавшимся таможенником и двумя или тремя чиновниками. В автобусе пахло затхлой и пыльной канцелярией, старой конторой, где, как в болоте, увязает человеческая жизнь. Через каждые пятьсот метров автобус останавливался и подбирал еще одного письмоводителя, еще одного таможенника или инспектора. Вновь прибывший здоровался, сонные пассажиры бормотали в ответ что-то невнятное, он с грехом пополам втискивался между ними и тоже засыпал. Точно в каком-то унылом обозе, трясло их на неровной тулузской мостовой, и поначалу рейсовый пилот был неотличим от всех этих канцеляристов… Но мимо плыли уличные фонари, приближался аэродром — и старый тряский автобус становился всего лишь серым коконом, из которого человек выйдет преображенным. <…>

Старого автобуса давно уже нет, но он и сейчас жив в моей памяти, жесткий, холодный и неуютный.

Автобус Генеральной компании «Аэропосталь», курсирующий между площадью Капитоль и аэродромом Монтодран. 1930

*

Отношения у летчиков с хозяйками отеля сложились превосходные, обстановка была чуть ли не семейная. Сестры Люси и Анриетта Маркес и их подруга Ризетта, сами немногим старше своих постояльцев, старались как могли: опекали их, помогали в быту. Пришивали пуговицы, готовили tisane de tilleull (настой из цветков липы), кокетничали с Анри Гийоме, стучались в дверь ванной комнаты, если Антуан де Сент-Экзюпери вечером не спускался к ужину (все знали, что он частенько засыпает в ванне). Ласковые и снисходительные, они лишь в одном были неумолимы: женщины в мужские номера не допускались. Что нет, то нет! Jamais![272] Что это было — ханжество или банальная женская ревность — сказать трудно. Иногда по субботам постояльцы (заводилой обычно был Жан Мермоз) приглашали на танцы в салоне на первом этаже барышень, однако вход наверх — даже чтобы переодеться или поправить макияж — им был строго-настрого запрещен. Когда после долгого опасного полета — в Касабланку, Дакар или Сен-Луи-дю-Сенегал — летчики возвращались к себе (порой поздно ночью), сестры внимательно прислушивались, не стучат ли по ступенькам каблучки. А услышав, выбегали — иной раз в ночных сорочках и папильотках! — чтобы собственной грудью защитить подвергающуюся опасности добродетель. Обмануть бдительность сестер было нелегко, но молодость одолевает и не такие преграды. Девушек просто вносили наверх на закорках…

В Le Grand Balcon отражалась сложившаяся на аэродроме иерархия: самые старшие (по возрасту и рангу) пилоты жили на втором этаже, младшие пилоты, радиотелеграфисты и ассистенты — на третьем, наземный персонал занимал poulailler[273] на четвертом. Однако этот порядок не переносился на товарищеские отношения. Атмосфера была дружеская; встречи в вестибюле, беседы, общие завтраки перед отъездом в автобусе на аэродром, субботние танцы — все это сближало обитателей гостиницы; подобные отношения часто завязываются между пассажирами корабля во время долгих морских путешествий. Никому не мешали неразговорчивость Гийоме, аристократическая сдержанность Сент-Экзюпери, тонкий, подчас язвительный юмор Мермоза.

Конечно, совместное обитание сильных личностей, обладателей буйных темпераментов, представителей разных слоев общества — всегда дело нелегкое, а порой и невозможное. Но Le Grand Balcon был местом необыкновенным, как и те, кто там жил; все прибыли из разных уголков страны с одним желанием: пережить великое приключение. Одержимые одной страстью, эти люди создали сообщество, в котором характерологические и социальные барьеры не принималась в расчет. Главным были лояльность, взаимное доверие, готовность прийти на помощь, проверявшиеся в труднейших жизненных ситуациях, а также профессионализм, который нередко становился решающим фактором для сохранения жизни летчика; недокрученная на пол-оборота гайка крепления шасси, неточно отрегулированный клапан масляного насоса, не услышанное из-за шума и треска в наушниках сообщение о надвигающейся грозе… Если в жизни гостиничного сообщества и возникала напряженность, то чаще всего, когда кто-нибудь не возвращался вовремя на базу или когда кому-то приходилось стартовать с почтой в то время, как радио предвещало ураган в Пиренеях, туман над Средиземным морем либо песчаную бурю на аэродроме в Кап-Джуби.

Самолеты в ту пору представляли собой конструкции из дерева, жести, брезента и проволоки, с открытой кабиной для пилота и радиотелеграфиста, без приборов пространственной ориентации: были снабжены указателем скорости, компасом и гирокомпасом, но не имели искусственного авиагоризонта и радио, а потому были слепы и глухи ночью, во время грозы, среди туч. Те, кто летал на таких машинах, должны были обладать недюжинной силой характера, быть готовыми к сверхчеловеческим усилиям во имя сохранения чести и верности, как это понимали Джозеф Конрад, Андре Мальро или Альбер Камю. Самолеты, терзаемые ледяным ветром над вершинами Пиренеев или водами южной Атлантики, ослепляемые молниями в клубах черных туч над снегами Кордильер, беззащитные в столкновениях со стихией, иногда безвольные и хрупкие, словно семена одуванчика, были больше, чем обыкновенными машинами, — они становились орудием в единоборстве с судьбой, будто бросая вызов богам.

Мир, который видишь с высоты, — это другой мир, как другим становится человек, глядящий на мир с высоты. Смотреть с высоты — привилегия бессмертных. Это действует как наркотик. Немного перефразируя максиму древних мореплавателей, противостоявших стихиям в теснинах Понта или у подножия Геркулесовых столбов, можно сказать: Volare necesse est, vivere non est necesse[274].

Люди эти жили будто в лихорадке. Казалось, они спешили наверстать упущенное в минувшие века, испытать (пускай даже сложив голову) приключение, о котором грезили столько мыслителей и ученых, столько фантастов и поэтов: наяву преодолеть силу земного притяжения, оторваться от поверхности планеты, не оставлять следов, хоть на минуту убежать от собственной тени.

*

На аэродром Монтодран сегодня едешь в удобном кондиционированном автобусе номер 48 (сеть скоростного транспорта Tisséo). За панорамными окнами проплывают площади, улицы, мосты Тулузы, воспетого трубадурами ville rose[275] — состоятельного, многолюдного, полного памятников старины города с трагической историей. Несмотря на ранний час и холодную мартовскую погоду, на тротуарах, на террасах кафе полно народу: в основном это весело болтающая молодежь. Когда начинаются окраины, картина меняется: на улицах все чаще можно увидеть прилавки с зеленью, тележки-плитки, на которых выпекают galettes из гречневой муки, окутанные синеватым дымком вертелы с шашлыками; улицы грязные, но есть в них какая-то тревожная красота. На тротуарах преобладают чернокожие пришельцы из Сенегала, Гвинеи, Мали, с Мадагаскара и Мартиники, смуглые иммигранты из стран Магриба — Марокко, Алжира и Туниса. Мужчины в джеллабах, красивые черноглазые женщины в длинных цветных платьях, украшенных ожерельями из кожаных бусинок и золотых монеток, — надменные и гордые, как царица Савская.

Монтодран, вернее, его часть с единственной сохранившейся взлетной полосой находится в юго-восточной части города. Уже с середины прошлого века аэродром постепенно терял значение. До 1970 года его арендовал авиазавод «Бреге» для испытания новых конструкций и учебных полетов, а потом он перешел во владение спортивных аэроклубов, но зеленая незастроенная территория в двух шагах от центра была лакомым куском для крупных строительных корпораций. В бизнесе нет ни жалости, ни сантиментов. Большой аэропорт Тулуза-Бланьяк полностью удовлетворял потребности города. Аргументы о необходимости сохранить последние следы великого приключения команды «Аэропостали» оказались неубедительны. Приговор был вынесен.

Окончательно аэродром закрыли 1 января 2004 года. Несколькими месяцами ранее, 1 мая 2003 года, в столетнюю годовщину Жана Мермоза, произошла трогательная церемония: от отеля Le Grand Balcon к Монтодрану отправился исторический автобус 1930 года. По дороге пассажиры автобуса — ветераны «Аэропостали» и, разумеется, владельцы отеля, супруги Брусс, — возложили цветы на могилу Дидье Даро. С полосы, откуда стартовали самолеты «Аэропостали», в последний раз поднялся в воздух Latéoctère 28, названный Spirit of Montaudran 2[276], с письмами от детей Тулузы детям Дакара. Полет стал символическим повторением первого беспосадочного перелета Монтодран — Дакар 1928 года на самолете Spirit of Montaudran 1, пилотируемом Жаном Мермозом.

1 января 2004 года на летное поле выехали бульдозеры местных строительных фирм, распугивая галок, давно свивших гнезда на окрестных деревьях. Люди в желтых куртках и стальных касках приступили к демонтажу ангаров и еще сохранившихся на аэродроме объектов.

Жители соседних районов рассказывают, что порой, безлунными ночами, территория бывшего аэродрома выглядит как таинственный остров; иногда там мелькают какие-то огни и даже смутно различимые фигуры, а время от времени над черными верхушками деревьев можно заметить тень беззвучно приземляющегося биплана.

*

В гостиничном номере постепенно смеркается, комнату будто захлестывает волна прилива. Отблеск заходящего солнца, отражаясь то ли от открытого окна, то ли от спутниковой антенны, медленно, как лунатик, бредет по краю крыши.

Я сижу в кресле у окна — один в пустой комнате, с «Планетой людей» на коленях. Сумрак, отовсюду шепот, шорохи, шелест… На странице открытой книги бросается в глаза фраза:

Il п’у eut point de voix, ni d’images, mais le sentiment d’une présence, d’une amitié très proche et déjà à demi devinée. Puis, je compris et m’abandonnai, les yeux fermés, aux enchantements de та mémoire.

Ни голосов, ни видений, только чувство, что рядом кто-то есть, близкий и родной друг, и вот сейчас, сейчас я его узнаю. А потом я понял — и, закрыв глаза, отдался колдовству памяти.

*

Меня устраивает общество духов. Я хорошо себя среди них чувствую, мне приятна их близость, их нематериальное, но несомненно живое, доброжелательное присутствие. Неважно, что они невидимы; впрочем, когда я пытаюсь переступить границу времени и проникнуть в их мир, они иногда позволяют мне увидеть, а может быть, угадать свою тень в зеркале — ведь «хорошо видишь только сердцем. Главное скрыто от глаз»[277].

Дух Антуана де Сент-Экзюпери особенно мне близок. Я ощущаю его присутствие не потому, что мы уже много лет встречаемся под той самой яблоней, куда прокрался Лис. Мы и раньше встречались в пространстве между явью и сном, где в темноте горят все те же огоньки: звезды, светлячки, окна домов, — где ушедшее время сливается с временем, которое наступит или могло бы наступить, время реальное — с временем возможным, как это чувствовал и понимал Роберт Музиль, писавший в четвертой главе «Человека без свойств»:

Таким образом, чувство возможности можно определить как способность думать обо всем, что вполне могло бы быть, и не придавать тому, что есть, большую важность, чем тому, чего нет[278].

Общение с тем, чего нет, что ушло или даже чего никогда не было, — общение с временем, которое, хоть и миновало, продолжается. «Что же такое время? — говорил Аврелий Августин из Гиппоны[279]. — Если никто меня об этом не спрашивает, я знаю, что такое время; если бы я захотел объяснить спрашивающему — нет, не знаю». Общение с духами — участие в таинстве, которое начинается задолго до нашего рождения, сопутствует нам всю жизнь и продолжается бесконечно — за порогом смерти.

Вот так. Но какая тут связь с рассказом об «Аэропостали», Антуане де Сент-Экзюпери, отеле Le Grand Balcon, дни которого сочтены, господином Жаном Бруссом, который сейчас уйдет, сутулясь, глядя поверх половинок очков, с книгой в красном кожаном переплете под мышкой, со связкой ключей от дверей, в которых сменили замки, с рыжим котом в плетеной корзинке, и исчезнет — навсегда — среди автомобилей за углом улицы Ромигьер, так же как исчезали поочередно — уходя из гостиницы и из жизни — Анри Гийоме, Жан Мермоз, Дидье Даро, Антуан де Сент-Экзюпери, богобоязненные сестры Маркес и их ветреная подруга Ризетта?

Их мир ушел, канул туда, куда канули все умершие миры. Но остался след, остались знаки — невидимые узелки на веревке, за которую мы то и дело хватаемся, ощупью передвигаясь по жизни.

Только слово обращает время вспять. И магия творчества большого писателя. Книги Антуана де Сент-Экзюпери — великое приключение моей молодости, которое, хотя и прошли годы, все еще продолжается. Даже сегодня, когда, утомленный грузом прожитых лет и собственных слабостей, я закрываю глаза, мне кажется, что силой мечты (ведь любому из нас, даже на склоне лет, случается в мечтах хоть на секунду почувствовать себя непобедимым, непогрешимым и бессмертным) я могу воскресить былые чувства, вновь пережить особое состояние душевного подъема и восторга, при котором воображаемое становится реальнее подлинного… И вот я опять на аэродроме Монтодран: раннее утро, самолет Breguet 14, пробившись сквозь нагромождения напоминающих барочные соборы туч, взмывает над вершинами, скалистыми склонами и зелеными ущельями Пиренеев на пути в Аликанте; и опять я из последних сил, плечо к плечу с пилотом, бреду среди миражей по белым, как смерть, пескам Сахары — бреду, словно по жизни, спотыкаясь, падая, вставая, снова падая, чтобы иметь право в конце пути гордо сказать себе: «Ей-богу, я такое сумел, что ни одной скотине не под силу»[280].

Арелат

Зарисовки из не-места

Странствия по городу

(из заметок)

Куда ни глянь, куда ни кинь, куда ни поверни <…>

Твой город всюду тебя настигнет[281].

Призраки, голоса, шорохи

5 мая, вторник

Раннее утро. Солнечные лучи пронизывают красную занавеску, превращая спальню то ли в византийскую часовню, то ли в огненную печь из «Книги пророка Даниила». Ярким пламенем горят стены, каменные плитки пола, покраснели коврик у кровати, обшитое бахромой покрывало, французская подушка-валик. Ослепительно красные, будто с картин Жоржа де Латура, струйки ползут по простыне, стекают по висящей на спинке стула рубашке. Красные блики скользят по корешкам книг на полке, испещрили абажур лампы на секретере; красным испятнаны валяющиеся на полу листы бумаги — заметки, сделанные во время вечернего чтения «Vie de Joseph Roulin»[282] Пьера Мишона. Через крошечную дырочку в занавеске лазерным лучом пробивается полоска света, в которой пляшут пылинки; если приглядеться, в светлом пятне на стене можно увидеть колышущиеся листья, перевернутые аркады двора. Спальня уже не спальня, а огромная camera obscura.

Несмотря на приоткрытое окно, в воздухе сохранились остатки вчерашней жары. Тишина не перестает быть тишиной, хотя наполнена голосами, шорохами, шуршанием: щебечут, с рассвета допоздна кружа над крышами, черные стрижи (здесь их называют martinets), жужжат пчелы в кроне цветущей липы, шелестит фонтан во дворе, воркует свившая гнездо в щели между двух черепиц над окном кольчатая горлица (Streptopelia decaocto): «гу-у-гу-у-гу» с ударением на второй слог.

Начало весеннего дня. Каждый новый день, подчиняясь законам собственной драматургии, рождается этап за этапом, по нарастающей. Когда исполнены уже все ритуалы lever[283], наступает момент финального entrée[284].

…Майская зелень, — пишет Бруно Шульц[285], — вспенивается и кипит сияющим вином, чтобы минутой позже перелиться через край, взгорья формируются на манер облаков: перейдя высочайший пик, красота мира отъединяется и возносится — огромным ароматом вступает в вечность.

Это словно бы минута, предшествующая молитве — или, быть может, началу концерта. Дирижер, повернувшись к оркестру, поднимает палочку, и на мгновение все вокруг замолкает, замирает в напряженном ожидании первого, пока еще неслышного аккорда. В такие минуты возникает ощущение причастности к тайне — и тебя, несмотря на метафизический характер происходящего, это не пугает.

Я стою у открытого окна, впитывая несущиеся отовсюду запахи и звуки. И вдруг — будто мало было необыкновенного в то утро — происходит нечто еще более необыкновенное: откуда-то с юго-запада, из садов между улицей Карм и улицей Ротонды, доносится пение петуха! Чуть погодя одинокому певцу отвечает второй, потом третий, четвертый… теперь звуки несутся с севера, из лабиринта улочек, переулков и дворов Ла Рокет, из недоступных садов за высокой оградой близ улицы Порселе. Нам что-то хотят сообщить, о чем-то предупредить? Нет, быть такого не может. Пение петуха — голос с другой географической широты, из другой культуры… хочется сказать: из другой действительности. И тем не менее!.. Но почему мне это знакомо? О чем напоминает? Услужливая память подсказывает: это фрагмент эссе Ива Бонфуа «Когда знак только брезжит». Достаю с полки «Привидевшиеся рассказы», проверяю. Так и есть…

<…> Trés tôt un matin, avant même l’aube, je sors sur le balcon de та chambre d’hôtel, qui domine me sorte de combe, près de Mistra. Je viens d’entendre un bruit, en ejfet, qui m’a étonné, et comme requis, sans que je comprenne pourquoi. Pourtant, ce n’étaient que des chants de coqs car déjà j’en entends d’autres, mais c’est vrai aussi qu’ils viennent par grappes, et voici soudain que ces grappes, ces vagues, s’enflent, ce sont maintenant des centaines puis des milliers de voix emphatiques, de déclarations mystérieuses qui montent de cet espace que je pressens devant moi, dans la nuit qui le couvre encore. En somme, c’est tout un univers qui affleure là, aux proportions de l’abîme où s’enfuient les mondes. Certains des cris se détachent comme une étoile de très haut rang de la nébuleuse que d’autres forment. Et il en est qui naissent très près de moi, là où le plancher à claire-voie du balcon laisse entrevoir une pente, qui semble couverte de broussailles, mais le plus grand nombre est si loin qu’à peine sont-ils audibles, comme est à peine perçue dans les grandes lentilles des observatoires silencieux la vibration des astres du bout du ciel.

<…> La nuit se colore à peine, d’ailleurs, d’une barre rouge vers l’est, et je me plais à rêver que ce n’est pas le soleil que ces voix glaireuses saluent, mais ces grandes constellations qui furent, n’en doutons pas, la prèmiere idèe du signe, c’est-à-dire de l’espérance.

<…> Ранним утром, когда еще не начало светать, я выхожу на балкон гостиничного номера в пригороде Мистры, повисший над узкой горной балкой. Я только что слышал звук, который меня поразил и сразу же, непонятно почему, приковал к себе внимание. Оказывается, это просто кричал петух — ему уже вторят другие; крики возникают целыми гроздьями, и эти гроздья, эти волны внезапно набухают, вздымаются, я слышу сотни, тысячи торжествующих голосов, таинственных признаний, летящих ввысь из невидимого пространства, смутно угадываемого мною в еще густой темноте. Как будто там теснится вселенная, ширится бескрайняя бездна, в которую уносятся миры. Некоторые крики выделяются особенно крупными звездами на фоне туманности, образуемой остальными; есть и такие, что раздаются совсем рядом со мной, там, где под решетчатым полом балкона проглядывает склон горы, судя по всему, покрытый кустарником, — но в большинстве своем они настолько далеки, что их едва можно расслышать: так большие линзы телескопов в тихих обсерваториях едва улавливают дрожание светил в небесной глубине.

<…> Между тем красная полоса на востоке начинает слегка расцвечивать ночной мрак, и я с удовольствием представляю себе, будто эти тягучие голоса шлют привет не солнцу, а большим созвездиям, которые в свое время, несомненно, и внушили нам первое представление о знаке, — иначе говоря, заронили в нас надежду[286].

*

Было время, когда петухи каждое утро будили жителей римского Арелата; их пение неслось из дворов, из садов в пределах города, с ферм за городскими воротами, из Тренкетая на другом берегу Родана. Город просыпался рано. Улицы и площади с рассвета наполнялись гомоном, тарахтением телег, блеяньем и мычанием. В период поздней империи, в III–IV веках н. э., когда галльские города начали обносить высокими стенами, условия жизни в них сильно ухудшились. Куда ни пойди, везде теснота, шум; исчезли сады, зелень, стихло петушиное пение, да и петухов осталось немного.

Об условиях тогдашней городской жизни своему другу Аксию Павлу пишет Децим Магн Авсоний (около 310 г. — около 394 г.) — римский поэт и ритор, воспитатель будущего императора Грациана, автор цикла «О знаменитых городах» (где описаны двадцать самых знаменитых городов Римской империи) и частично сохранившегося «Ephemeris» («Дневник, или Занятия в течение дня»). Хотя постоянно Авсоний жил в Аквитании, он немало времени проводил в Арелате; несомненно, к этому городу относится нижеприведенное описание:

<…> В эти хотим мы поля отправиться тотчас же после

Христова Воскресения:

Я не люблю многолюдства и буйства, а здесь перед нами

На перепутьях города

Все переулки народом кипят, все площади вспухли,

Забывши зваться площадью,

Эхо не знает, которому вторить из спершихся криков:

«Стой! прочь! давай! держи! спеши!»

Там два вола с непосильной телегой, там хряк грязнорылый,

Там пес несется бешеный, —

Даже в свой дом заберись, даже в дальние комнаты скройся:

Все не уйдешь от грохота![287]

Описание это не сильно отличается от описаний городов и городков, которые нам оставили путешествовавшие по Провансу философы, писатели, художники, даже просто туристы. Есть такие тексты у Стендаля, Генри Джеймса, Лоренса Даррелла, Вальтера Беньямина. И не только у чужеземцев: подобного типа строки можно найти в «Воспоминаниях и рассказах» крупнейшего из провансальских писателей и пылкого патриота Фредерика Мистраля!

Тот же вторник, 5 мая

Со скамейки в городском ботаническом саду видно внушительное здание комиссариата полиции (Hôtel de police d’Arles). У входа — отлитый в бронзе петух.

С каких пор петух стал национальным символом Франции? Когда появилось выражение соq gaulois — галльский петух? Узнать несложно — достаточно заглянуть во французскую «Encyclopaedia Universalis»[288]. Этим выражением мы обязаны Светонию — автору «Жизни двенадцати цезарей», другу Плиния Младшего, личному секретарю императора Адриана: он обратил внимание, что на латинском языке слова «петух» и «галл» пишутся одинаково — gallus. Идея была подхвачена, и галльский петух стал неофициальным символом Галлии и кельтских галлов, а затем германских франков, охотно (хотя и безосновательно) присваивавших себе галло-римские традиции; именно их наследниками являются сегодняшние французы, живущие за Луарой.

Окончательную консекрацию[289] эмблемы, более того, возведение ее в ранг национального символа произвел Луи-Филипп, герцог Орлеанский, последний из Бурбонов, после июльской революции 1830 года, когда, уже в качестве roi des Frangçais (короля всех французов), приказал размещать галльского петуха на полковых знаменах и пуговицах солдат Национальной гвардии.

Так или иначе, петух этот, будучи национальным талисманом, издавна выступал в двоякой или даже троякой роли. Он был как вызывающим уважение национальным символом, так и объектом насмешек и героем анекдотов, в народном сознании ассоциируясь с запальчивостью, заносчивостью, сексизмом, бравадой и многими другими качествами, которые признавали — или не признавали — за собой потомки древних галлов. Наиболее полным воплощением национальных черт был (и остается) рисованный герой борьбы с легионами Цезаря — гротескный и трогательный галл Астерикс, созданный художником-карикатуристом Жан-Жаком Семпе и писателем Рене Гостинни.

Для порядка следовало бы вспомнить, что в давние времена изображение петуха символизировало эротические утехи; петух над воротами дома недвусмысленно указывал на характер оказываемых там услуг. Мы находим его в Помпеях и Геркулануме, он по сей день служит указателем или дорожным знаком на улицах Неаполя, в Риме и — до недавних пор — в провансальских портах Средиземноморья.

В Польшу французский петух попал уже в раннем Средневековье, но устроиться предпочел на церковных крышах и колокольнях. Его родственники есть на башнях соборов в Бургундии, Шампани, Нормандии, Аквитании, на башенках домов, принадлежавших знати Лангедока и Прованса. Согласно легенде, он должен был напоминать об отступничестве Петра, которому Христос сказал: «Истинно говорю тебе, что в эту ночь, прежде нежели пропоет петух, трижды отречешься от Меня» (Мф 26, 34), — но и служить символическим образом Церкви, предсказывающим переход от тьмы к свету.

Меня всегда восхищали чувство юмора и тонкая самоирония жителей Прованса. Помню, как однажды субботним утром, отправившись за покупками на рынок, я увидел висящих вниз головой на жердочке только что забитых птиц. Среди привязанных за ноги уток, пулярок и цесарок был крупный петух с запиской: coq gaulois après une psychanalyse, 15,95 €[290].

*

Пение петуха — как звучание слов мертвого языка — в наши дни утратило знаковую ценность. Никого оно на рассвете не будит, никому ничего не предвещает, ни от чего не остерегает. Вместе с другими, когда-то обыденными, звуками (цоканье копыт, ослиное «и-а-а-а-а», позвякивание ведер, колокольный звон, крики продавцов газет, возгласы «bois-charbons, bois-charbons!» торговцев древесным углем или «vitrier, vitrier!» стекольщиков) кануло в забвение — его уже не воскресить. На протяжении одного столетия звуковая среда человека изменилась (мы еще не знаем, каковы будут последствия). Не поют петухи, не звонят колокола, ребенок в больнице не слышит колыбельных, чей ритм регулировал сердцебиение и дыхание, а мелодия записывалась в подсознании, обещая (или это было предчувствие?) существование иного, нежели видимый, мира. Мира поэзии.

Оказавшись в новом звуковом ландшафте, еще не освоенном, не до конца знакомом, мы ищем, за что бы зацепиться в своей ностальгии, — и это, конечно же, перезвон колоколов в пасхальное воскресенье, шарманка на углу улицы, мелодия, извлеченная из тоненькой свирели galoubet на свадьбе или народном гулянье под звездами.

А есть еще звук, который в Арле никогда не замирал, который слышали финикийцы, греческие купцы из Фокиды, ветераны VI легиона Юлия Цезаря, который слышал Децим Магн Авсоний, а потом, спустя столетия, Фредерик Мистраль, когда, приехав летним днем из родного Майяна в английской бричке, подвязав лошадям мешки с овсом и оставив их у Кавалерийских ворот, медленно направлялся в музей Арлатен, по пути раскланиваясь с многочисленными знакомыми; звук, который был и остается своеобразным basso continuo[291] для торговцев, нараспев зазывающих покупателей на субботнем рынке, который с весны до поздней осени слышат грузчики и поэты, плетельщики корзин из Камарга и чиновники мэрии; звук, по сей день не изменившийся, слышный везде: за оградами садов, под деревьями на бульваре Лис, в тенистых скверах на набережной Роны; звук этот — стрекот цикад.

*

Никогда не забуду своего первого путешествия в Арль. Я ехал один, на машине, с некоторой опаской — еще чужой, европеец honoris causa[292], — по автострадам неведомого пока мира, среди головоломных развязок, незнакомых дорожных знаков, péages[293], банкоматов, мотелей. Особенно меня пугало движение в больших городах — Вероне, Милане, Турине.

Когда удалось благополучно проехать через Турин, я вздохнул с облегчением. Дальше, казалось, все будет легко и просто, но очень скоро радость омрачили нарисованные воображением картины автомобильного ада других крупных городов — Генуи, Ниццы — и уж тем более всегда забитого приморского шоссе, ведущего в Экс-ан-Прованс и Марсель. Я еще раз посмотрел на карту и… легкомысленно свернул с автострады. После Кунео дорога начала серпантинами взбираться вверх; машин там уже не было. Решив добраться до Систерона через Борго-Сан-Далмаццо, Самбуко и Барселонетт, я упустил из виду, что придется преодолевать горы. Было начало октября. Деревья на склонах уже приобретали благородный цвет старого золота, которому предстояло вскоре взорваться всеми возможными оттенками охры, багрянца, темного пурпура. В последнем перед высокогорьем местечке Аржентера я остановился на автозаправочной станции. Ко мне никто не вышел. Я несколько раз нетерпеливо просигналил; наконец в соседнем доме открылось окно.

— Ищете хозяина заправки? Он играет в карты в баре, вон там, налево, за углом.

Когда я вошел, в задымленном шумном баре воцарилась тишина. Посетители с недоумением на меня уставились. Новосел? Турист? Проезжий? Сейчас, в октябре? Я подошел к оцинкованной стойке и спросил, кто тут хозяин автозаправки.

— Джованни Паоло, к тебе.

Провожаемые взглядами, мы вышли из бара, пересекли улицу и подошли к бензоколонке. Джованни Паоло, сняв пистолет, посмотрел на меня вопросительно:

— Девяносто пятый? Другого все равно нет. — А потом, помолчав, спросил: — Вы куда?

— В Систерон.

— Шутите, что ли?! В эту пору? По горам? Там уже снег лежит. Если заблудитесь или накроет лавиной, до весны не отыщут. Да и перевалы небось уже позакрывали. Подождите, я позвоню на метеостанцию.

Он вошел в застекленную пристройку. Я видел, как он звонит, жестикулирует, крутит — поглядывая на меня — пальцем у виска, как роется в ящике железного шкафчика. Потом вышел с картой в руке.

— Вам повезло! Перевал Маддалена еще открыт. Вон он, видите? Когда-то этой дорогой пользовались контрабандисты, но уже много лет там никто не ездит. Дорога узкая и опасная. Впрочем, дело ваше. Возьмите карту, она подробнее стандартных, а здесь мой номер телефона. Если до завтрашнего утра не позвоните с другой стороны, я сообщу в горноспасательную службу. Поторопитесь, поздно уже. Счастливого пути!

Первые десятка полтора километров ехать было нетрудно. Дорога петляла по склону, по сторонам виднелись следы человеческой деятельности: пастушьи шалаши, кострища, пустые загоны для овец; далеко внизу — сгрудившиеся в кучку коробочки домов, сланцевые крыши, колокольня готической церкви. Аржентера выглядел как городок из забытых ребенком в саду кубиков. Трудности начались, когда я, свернув с главной дороги, попал на круговой перекресток: только сделав два круга, удалось обнаружить съезд, откуда дорога вела к перевалу. Фактически это была узкая скальная полка: слева вертикальная стена, справа головокружительной глубины пропасть и никаких ограждений — ни парапета, ни столбиков, ни цепей. Огромные ели над вьющейся по дну долины ниткой ручья сверху казались зелеными звездочками. Через каждые несколько сот метров в скале были вырублены ниши, позволявшие двум встречным автомобилям разъехаться. Знакомые запахи и звуки остались далеко внизу; слышался только клекот кружащих над пропастью орлов да время от времени грохот камнепада. Самое страшное началось километрах в пятнадцати от перевала Маддалена. В быстро холодеющем прозрачном воздухе повисла легкая жемчужная дымка, а затем над дорогой вдруг сгустился туман. Я въехал в густые облака. Отдельные островки снега превратились в сугробы, через которые все труднее становилось пробиваться. Слева вырос ледник. Видимость упала почти до нуля: противотуманные фары не помогали, машина двигалась практически вслепую. Неогороженная дорога делалась все более скользкой, перед окном проплывали клубы тумана каких-то фантастических очертаний; даже напрягая внимание до предела, я скорее угадывал путь, чем видел. Приходилось прилагать огромные усилия, чтобы управлять своими рефлексами: каждый непроизвольный поворот руля мог закончиться опасным заносом. В конце концов, на каком-то очередном витке дороги, колеса забуксовали в сугробе, двигатель заглох. Все попытки одолеть препятствие заканчивались безрезультатно: колеса крутились, но с землей не сцеплялись. Чувствуя, что, несмотря на ручной тормоз, машина сантиметр за сантиметром сползает к краю пропасти, я выскочил на дорогу и огляделся в поисках чего-нибудь, что можно подложить под колеса. У скалы слева лежало несколько засыпанных снегом камней. Обдирая руки, я вырвал их из-под снега и льда и буквально в последний момент подложил под колеса. До пропасти оставалось менее полуметра!

Я плохо помню, что было дальше. Память, будто поврежденная тогдашними эмоциями, сохранила только какие-то обрывки. Не знаю, долго ли я стоял, прислонившись к скалистой стене, успокаивая дыхание, стараясь унять дрожь в руках, собраться с мыслями. Вспоминается, как, преодолевая парализующий страх, я осторожно вытаскивал резиновые коврики из стоящей на краю бездны машины и засовывал их под колеса. Понадобилось немало времени, пока я рискнул, задержав дыхание, трясущимися пальцами повернуть ключ в замке зажигания. Зато когда двигатель заработал, колеса обрели связь с землей и автомобиль снова стал карабкаться в гору, на смену страху пришло колоссальное облегчение.

Помню маячащие в тумане заснеженные, обросшие льдом строения (вероятно, бездействующий пограничный пункт), свисающий с флагштока обрывок трехцветного флага, потом, после многочасового непрерывного подъема, первые несколько сот метров по ровному месту: хруст ледяной корки под колесами, едва ощутимое изменение угла наклона дороги — и внезапная эйфория, вероятно хорошо знакомая спортсменам, после долгого изматывающего бега почувствовавшим, что критическая точка пройдена и победа не за горами. Тучи сдались. Где-то справа маячили голые вершины Парпайона, слева — скалистый массив Труа-Эвеше. Самая трудная часть дороги позади!

Спуск тоже был нелегок, но я знал, что ничего плохого случиться не может — ведь я уже дома. Первая провансальско-савойская деревушка: каменные дома, фонтан на площади перед мэрией, выставленные из кафе наружу столики под опущенной маркизой, скатерти в красно-белую клетку «Виши». Из телефонной будки возле церкви я позвонил на автозаправочную станцию в Аржентера. После долгой череды длинных гудков услышал:

— А, это вы, месье, ну и ну, повезло вам, поздравляю.

Дальнейший путь — через Барселонетт и Систерон — проходил без осложнений. Верхние Альпы[294] остались позади. Вокруг зеленые склоны, на скалистых откосах городишки, похожие на термитники, слева — голубая лента Дюранс; я в краю романов Жана Жионо. Короткая остановка в Форкалькье: старые дома, готическая церковь, под вековыми платанами рынок: прилавки, заваленные овощами, грибами, фруктами. Я купил бутылку местного вина, fougasse[295] с оливками и беконом и кисть черного винограда. Смеркалось, в изломы скал, в овраги прокрадывались акварельные тени. Несмотря на ужасную усталость, мне было легко и радостно; казалось, где-то в глубине души зажегся свет. Еще через два часа, на полпути между Аптом и Кавайоном, я свернул на проселочную дорогу и остановился, чтобы немного передохнуть. С обочины, несмотря на сгущающуюся темноту, видно было просторную долину, поросшую красными дубами, миндальными деревьями, дикими маслинами. Из-за горы вылезла большущая розовая луна, наполнила долину беспокойными тенями, непоседливыми отблесками, залила, будто сцену античного театра, серебристо-фиолетовым светом.

Я смотрел на все это слипающимися от усталости глазами, и вдруг мне почудилось, что я отчетливо, как наяву, вижу танцующих под звуки флейты Пана нимф: дриады, наяды, ореады то водили хороводы, то разбегались, спасаясь от домогательств бородатого сатира.

Я стоял как зачарованный, вдыхая одуряющие запахи тимьяна, мяты, лаванды и еще каких-то имеющих и не имеющих названий трав. Вокруг, как в кульминационный момент Missa solemnis[296], гремело оркестровое tutti цикад. Слушая эту музыку, казалось сопутствующую обряду мистической инициации, я уже не сомневался, что достиг цели, что пересек невидимую границу и вступил на территорию одной из старейших мировых цивилизаций.

Визит к месье д’А.

16 июля, понедельник

Я всегда мечтал каким-нибудь чудодейственным способом перенестись на два столетия назад и хоть ненадолго заглянуть в Арль накануне больших перемен, до того как технический прогресс, энтузиазм и немалые возможности быстро богатеющего мещанства до неузнаваемости изменят прежний облик города.

Еще в начале XIX века Арль был сонным провинциальным bourgade[297], которому жаркими ночами не докучали сны о королевском прошлом. Узкие, извилистые, обсаженные вековыми платанами дороги — остатки древнеримской инфраструктуры, пути, некогда соединявшие столицы империи, — вели в город, который еще не выплеснулся за пределы своих римских, а позднее раннесредневековых стен, не расползся по болотам и лугам в дельте Роны. Жизнь протекала в границах, обозначенных римскими инженерами и архитекторами, которые прибыли сюда с легионами Юлия Цезаря, мечтая построить огромные акведуки, ипподромы, храмы, амфитеатры…

К тому времени город уже забыл о недолгом эпизоде Великой французской революции, когда на Королевской площади в корзины, сплетенные из роданского тростника, падали головы аристократов, когда разрушали церкви, жгли монастыри, сбрасывали с постаментов памятники и грабили все, что попадалось под руку. Казалось, выбитая из привычной колеи жизнь никогда уже не вернется на проторенную стезю. И вправду не вернулась. На фронтоне бывшей церкви Святого Мартина, чьи колокола когда-то предупреждали о наводнении, где молились перед дальней дорогой паломники, купцы и мореходы, где хоронили выловленных из Роны безымянных утопленников, появилась вырезанная в камне символичная, хотя и ненамеренно получившаяся язвительной надпись: Le syndicat des éleveurs de mérinos[298].

Революционный пыл постепенно угасал, и Арль с некоторым смущением, будто еще не опомнившись после семейного скандала с битьем посуды, возвращался — впрочем, ненадолго — к своему полусельскому, полугородскому существованию.

Опять за оградами садов в черте города на рассвете стали петь петухи. По немощеным улицам между площадью Константина, остатками форума, разрушенным амфитеатром и узкими домами в центре (именно так описывал город в IV веке Децим Магн Авсоний) катились, подскакивая на выбоинах, высокие двухколесные charrettes[299], валялись в грязи поросята, а вечером вдоль стен прокрадывались из подвала в подвал кошки. Жизнь — хоть уже и не та, и не такая — постепенно обретала безопасную, давно освоенную форму.

Но перемены не заставили себя ждать. На сцену вступал новый класс: обладающее кипучей энергией, разбогатевшее на торговле народным имуществом, на поставках наполеоновским армиям мещанство. В городе разрушали и строили. Для разрушения постоянно находили новые объекты — во имя науки, прогресса, цивилизации. Рельсы железной дороги перерезали величайший некрополь древнего мира Алискамп. На очищенной от римских саркофагов земле построили железнодорожные мастерские! Освобождая место для фабрик, мануфактур, резиденций нуворишей, рушили средневековые стены, церкви, монастыри…

*

Я хожу по Арлю, «восстанавливая» стершиеся, невидимые глазу картины, ищу приметы некогда кипевшей в городских стенах жизни, следы, оставленные горожанами, — как будто выслеживаю сказочных животных, протоптавших в глине свои тропы. Следов немного: одни превратились в камень, другие, затоптанные тысячами ног, навсегда исчезли.

Однажды вечером я оказался в окрестностях улицы Гран-Приере, которая прямо возле набережной Роны пересекается с улицей Арки — в том месте, где когда-то высилась римская триумфальная арка. Над крышами домов, словно остатки скелета гигантского допотопного зверя, торчат аркады церкви Fréres prêcheurs[300], то есть доминиканцев. Если вечером заглянуть в щель между досками, которыми заколочен готический портал, изнутри повеет ужасом. Призрачный свет от уличных дуговых фонарей, проникая в центральный неф через розеточное окно без витражей, выхватывает из темноты фрагменты колонн, ребра сводов, испещряет светлыми пятнами пол; кажется, перед нами декорации к спектаклю по какому-нибудь из рассказов Эдгара Алана По или фильму ужасов по Стивену Кингу. Жутковатое впечатление усугубляют глубокие раскопы и найденные археологами черепа, кости, полуистлевшие гробы, прислоненные к колоннам надгробные плиты.

В расположенных поблизости складах, депо, мастерских, бывших конюшнях до сих пор находят замурованные фрагменты готических арок, украшенных резьбой алтарных тумб, эпитафии из усыпальниц знатных арлезианских семейств (де Кикеран, де Грий, де Форбен…).

Предварив свой визит рекомендацией друзей из университета в Экс-ан-Провансе, я подошел к строгих форм дворцу XIV века (бывшей резиденции настоятеля монастыря) и постучал в ворота бронзовой колотушкой в форме львиной головы. Так началось мое знакомство с месье д’А., прямым потомком Петра Амантия, в 1231 году подарившего доминиканцам виноградник у Кавалерийских ворот. Спустя три года на территории виноградника был построен первый в Арле монастырь этого ордена.

Месье д’А., выдающийся историк, член элитарного Société des Amis du Vieil Arles[301] и знаток города, слыл чудаковатым отшельником с несколько устаревшими взглядами.

— Арль — необыкновенный город, — сказал он, когда мы уже сидели за столом, заваленным книгами и газетами. — Он построен из камня, крови и надежд. Его история многослойна, ее можно сравнить с геологическими напластованиями на стене каменоломни. Если присмотреться, кажется, вот-вот увидишь, как происходили тектонические сдвиги, скачки напряжений… Поражайтесь, восхищайтесь, однако не забывайте, что это — запечатленные в земной материи свидетельства побед и поражений, грез о могуществе и счастье сотен тысяч некогда живших здесь людей. Два с половиной столетия назад мои сограждане по недомыслию, сплеча, попытались все эти свидетельства уничтожить. Они верили, что, выкорчевав следы прошлого, построят лучший мир — царство разума и всеобщего благоденствия. Время показало, каково истинное лицо этой утопии. Потери были колоссальные! Достаточно вспомнить, что за несколько лет революционного безумия было разгромлено, сожжено, разграблено больше, чем уничтожено врагами во всех предыдущих войнах! И если тем не менее какой-то прогресс произошел, то не благодаря, а вопреки этому безумию, под воздействием сохранившихся от прошлого сил. Только сейчас, задним числом, до нас доходит, что растоптанное прошлое не возродить, что, стирая его следы, мы утрачиваем свою идентичность.

Стоящие в углу большие ампирные часы пробили девять раз. В комнате со сводчатым потолком и суровыми каменными стенами сгущался сумрак, из углов выползали тени. На стене напротив окон висели портреты в резных рамах: мужчины в легких панцирях или без оных, в кардинальских шляпах либо светских, украшенных страусиными перьями головных уборах, с орденскими лентами через плечо. В облике мужчины на одном из портретов (похожем на известный портрет кардинала Ришелье работы Филиппа де Шампеня) угадывалось сходство с хозяином дома: тот же высокий лоб, сутуловатые плечи. Бросается в глаза красный плащ, орден Святого Духа, пышный воротник из брабантских кружев.

— Смотрите вон на тот портрет? Да, это один из моих предков. Маршал Франции во времена Людовика Тринадцатого. Мы действительно похожи. Кое-кто утверждает: как две капли воды. Волей-неволей поверишь в генетику! Знаете, в их обществе я сам чувствую себя реликтом. Сижу тут, как сыч, на церковном чердаке, пугаю людей: ухаю, глазами в темноте сверкаю… пытаюсь защищать историю от тех, кто норовит ее исказить. Большинство моих соотечественников считает, что наша история началась с разрушения Бастилии, казни Людовика Шестнадцатого и «Марсельезы». А стоит приглядеться, увидишь следы, ведущие в глубь далекой, но все еще живой истории: в языке, поведении, образе жизни, фамильных традициях. Знаете, в Арле немало семейств, чьи предки по мужской линии погибли вместе с Роландом в Ронсевальском ущелье, сопутствовали Годфриду Бульонскому в Крестовом походе на Святую землю, принимали в своих замках бродячих трубадуров, поддерживали изгнанного гибелинами из Флоренции Данте Алигьери, сражались с крестоносцами Монфора бок о бок с благородным Раймон-Роже де Транкавелем. Да-да, дорогой мой, это так, однако история Прованса мало кому известна. Damnatio memoriae[302]. В 1960-е или 1970-е годы вспыхнула мода на катаров: научные сессии, паломничества, исторические реконструкции. Всеобщее увлечение! Но о тех, кто защищал катаров, защищал отечество от хлынувшего с севера варварства, никто ничего не желал знать. Напрасно вы стали бы искать в Арле улицы, названные их именами. Зато увидите имена тех, кто вытаскивал их гробы из семейных склепов, кто публично унижал и гильотинировал на площадях их потомков, кто всячески старался стереть со страниц истории их следы.

Месье д’А. позвенел серебряным колокольчиком, и на столе появилась бутылка старого арманьяка и две хрустальные рюмки.

— Только, пожалуйста, не думайте, что я — сторонник d’ancien régime[303]. Меня не интересует политика, смешат игры во власть. Я уважаю республиканские традиции, салютую знаменам с лозунгами свободы, равенства, братства; когда слушаю «Марсельезу», у меня горло перехватывает от волнения. Но я — историк, то есть хранитель памяти, и добиваюсь, чтобы прошлое оценивалось по справедливости, чтобы глупость и варварство назывались своими именами.

*

Домой я возвращался по прибрежному бульвару. За оградами садов стрекотали цикады. Где-то здесь, на земле, принадлежащей церкви Святого Мартина и соседней церкви доминиканцев, некогда был еврейский квартал — La Juiverie. Тут жили купцы, антиквары, врачи; жил Леви бен Герсон, философ, математик, знаток талмуда, и Калонимус бен Каломинус — писатель и переводчик трудов греческих философов (которого пригласил к своему двору лично Роберт Анжуйский, король Неаполя и граф Прованса); жили ученые, мистики, поэты и — как и всюду — простой люд. Сейчас от La Juiverie ничего не осталось. Каменная пустота, место от места, место небытия…

В теплом сиреневом сумраке над Роной поднимался узкий серпик месяца. Ортодоксальные обитатели этого квартала месяц недолюбливали. «В еврейской мистике, — пишет Павел Прухняк в эссе о Люблинском провидце[304], — особенно в каббале, месяц пользуется дурной славой. Его свет укрепляет силы ангела смерти Самаэля. Когда луна идет на убыль, когда начинает светить отраженным, черным светом, растет мощь зла. Лишь с приходом Мессии светильник ночи засияет в полную силу и светить будет не хуже солнца. До того поглядывать на него можно лишь мельком и только когда читается молитва кидуш левана, восхваляющая Всевышнего за обновление луны».

На узких улочках квартала Ла Рокет за темными окнами мелькают тени, слышны обрывки фраз, эхо давно отзвучавших шагов — ощутимо чье-то неприсутствие. Где-то под спудом реальности пульсирует иная жизнь — которой отказано в существовании. Ведь жизнь (zoè), если уж раз возникла, не позволит себя уничтожить. Она просто исчезнет. Те, что когда-то тут жили, продолжают жить, хотя и потаенной жизнью. Потаенной жизнью жизни.

Еще несколько минут, и я — усталый, одурманенный вечерним запахом цветущих лип и глицинии — уже у себя в комнате. Перед закрытыми глазами проплывают картины мира, куда нельзя проникнуть, ибо начинается он там, где иссякают возможности познания. Изредка, по какому-то наитию, удается перейти невидимую границу, за которой невымышленную реальность сменяет правда воображения. Но такие границы небезопасны: стоит их пересечь, как они мгновенно исчезают, и обратный путь не всегда можно найти…

В кафе Malarte

13 июня, среда

После долгой прогулки по городу под жарким солнцем я, наконец, в тенистом пристанище на террасе кафе Malarte. Уфф!.. Можно вытянуть уставшие ноги, выпить бокал холодного белого вина. Вокруг приглушенный гомон; носятся дети, провожаемые восхищенными взглядами матерей; официанты с цирковой ловкостью протискиваются между столиков, балансируя над головой подносами, уставленными стаканчиками с пастисом, бутылками минеральной воды, чашечками кофе, чайниками с чаем, тарелочками с четвертинкой tarte aux fraises[305].

Лето в этом году липкое и жаркое; душно, как в непроветренном улье. Три больших платана дают немного прохлады, сомкнутые широкие листья отражают солнечные лучи, отбрасывая чернильные тени на желтые стулья. Никелированный кофейный аппарат распространяет из глубины зала упоительный аромат свежего кофе.

В углу террасы под маркизой аккордеонист в голубой рубашке и сдвинутом на затылок кепи играет мелодии Мишеля Прюво из популярного в то лето альбома L’enfant du Bal Musette[306]. За соседним столиком пожилой господин читает «Фигаро». Шелестят большие страницы, сколотые деревянной скрепкой. Вторая половина дня, французский ленивый покой, bien-être[307], достаток, согласие с собой, с другими, с миром. Напротив отель «Юлий Цезарь» — символ мещанской роскоши, последний ностальгический реликт незабываемой эпохи Наполеона III: устойчивая валюта, акции Суэцкого канала, закрученные усы, котелки, трости с золотым набалдашником, шансонетки, уютные дома терпимости — скажем, «Туз пик» или «Черный кот» на улице Вер, сразу за воротами Кавалерийского квартала.

«Услышь, как тихо в мире этом», — говорит Поль-Жан Туле в стихотворении «В Арле».

Пожалуй, он прав.

Над верхушками деревьев городского сада, на склоне холма две стройные колонны, прозванные «Двумя вдовами», — все, что осталось от огромного античного театра. Возведенный в конце I века до н. э. (при Октавиане Августе) по всем правилам римского строительного искусства, этот театр, самый большой и самый красивый в империи, достоял в целости до раннего Средневековья. Его не уничтожили набеги варваров, грабежи, пожары. Черное дело совершил епископ Арля святой Иларий (около 401–449), фанатик и аскет. Искореняя «варварские» зрелища, он приказал разбить и закопать окружающие сцену статуи, а театр превратить в городскую каменоломню. Из добытых там камней была построена па-леохристианская базилика Святого Этьена (сейчас, после множества переименований, базилика Святого Трофима).

Косматая туча заслоняет солнце, умолкают, словно испугавшись затмения, цикады. Время будто на секунду приостановилось и, поколебавшись, повернуло вспять. Через полупрозрачную стену деревьев и домов я вижу открытые ворота в городской стене, а за ними сырую равнину и деревья некрополя вдоль Аврелиевой дороги.

Выше, уже в стенах города, — белесый каменистый склон. Кажется, я слышу доносящиеся из театра голоса, смех, восклицания. Язык незнакомый, гортанный — нет, нет, знакомый, хотя и искаженный почти до неузнаваемости. Ну конечно, это на ступенях театра рабы раздают беднякам хлеб, оливковое масло и вино, громко выкрикивая имя благодетеля — своего патрона. Кажется, прозвучало имя Авла Анния Камарса, сенатора, крупного землевладельца, мецената… Имя это мне знакомо по обнаруженной в 1884 году эпитафии, где перечислены его разнообразные заслуги перед городом. Может быть, он хочет получить отдел в курии или — как представитель нобилитета[308] — занять важную общественную должность? Благотворительная деятельность лучше всякой иной способствовала успеху на выборах.

Камарс был одной из самых примечательных фигур в среде быстро богатеющей и играющей все более важную роль римско-галльской аристократии Арля. Уже в конце I века до н. э. для недавно осевших в городе и быстро латинизирующихся семейств, достигших предписанного законом имущественного ценза, открывался доступ в привилегированные римские сословия: всадников (ordo equestris) и сенаторов (ordo senatoris). В то время наибольшим богатством и влиятельностью обладали три рода: Аннии, к которому принадлежал вышеупомянутый Авл Анний Камарс, Меттии (глава рода Марк Меттий Руфус) и Помпеи, главной фигурой в котором был Помпей Паулиний, сын арлезианского судовладельца и тесть Сенеки. (Философ так восхищался тестем, что посвятил ему свой труд «De Brevitate Vitae»[309].) Помпей, чья дочь Паулина вышла замуж за Сенеку в канун 49 года н. э., в 50 году стал префектом Рима, его сын, тоже Помпей Паулиний, в 55-м — легатом Нижней Германии, а в 62-м — консулом. В том же году Нерон ввел его в состоявшую из трех членов комиссию, распоряжающуюся финансами государства. Блестящая политическая карьера, богатство, роскошный образ жизни арлезианских провинциалов вызывали неприязнь и зависть старой римской аристократии. Плиний Старший называл шурина Сенеки «выскочкой, чей отец был всего-навсего римским всадником в Арелате, а предки — варварами в звериных шкурах». В перечне влиятельных фигур того времени нельзя не упомянуть Тиберия Клавдия Нерона, отца императора Тиберия, назначенного Цезарем управляющим колонией (curator coloniae) в Арелате.

Даже обычные жители Арелата, который после создания колонии вышел из подчинения Массалии, легко получали римское гражданство и соответствующие привилегии. Находясь в Вечном городе, они могли записаться в реестр трибы Теретина — одной из тридцати пяти римских триб (округов) — и участвовать с правом голоса в народных собраниях.

*

За деревьями, в театре, воцарилась тишина, но ненадолго: ее нарушают взрывы смеха, рукоплескания. Вероятно, после раздачи даров, когда мешки с хлебом, амфоры с вином и маслом опустели, появились греческие комедианты, разыгрывающие отрывки из фарса типа fabula atellana[310]. Во время народных сборищ актеры часто показывают короткие сценки, оповещая о готовящемся спектакле…

В Арле легко дать волю воображению. Здесь фантасмагория сплетена с реальностью, и разделяющая их граница далеко не всегда определима. А возможно, границы и нет вовсе, возможно, есть только полоска тени на белых камнях — черта, которую ничего не стоит ненароком переступить. Или же граница — еще менее заметная — у нас внутри, и назначение ее — служить иллюзорной защитой от того, что выходит за рамки воображения? У моего прячущегося за газетным листом соседа в кафе Malarte облик римского сенатора. Вот он поправляет обмотанный вокруг шеи шелковый шарф, а кажется, будто закидывает на плечо полу тоги. Если бы во времена Авла Анния Камарса существовали газеты, он бы, вероятно, прочитал на первой полосе в разделе «Столичные новости» сообщение о раскрытии заговора и казни доверенного советника императора, командующего преторианской гвардией Луция Элия Сеяна, а дальше, в «Экономическом приложении» — о монетарном кризисе, который Тиберий ликвидировал, внеся в меняльные конторы сто миллионов сестерциев. В рубрике «Разное» Камарс прочел бы о ликвидации избирательных комиссий — одного из немногих еще сохранившихся республиканских институтов власти. В разделе «Вести из наших провинций» — о распространении культа Митры среди легионеров, вернувшихся на берега Дуная после войны с парфянами (в особенности в легионах XV Apollinaris, V Macedonica и II Adiutrix[311]). Наконец, из рубрики «В последний час» Камарс узнал бы о беспорядках в Иудее и распятии на кресте в Иерусалиме молодого назарянина, признанного кучкой своих приверженцев Сыном Божьим. Автор заметки мог бы отослать заинтересовавшегося читателя к письму прокуратора Иудеи Понтия Пилата сенатору Сульпицию Квиринию, римскому правителю Сирии, — неважно ведь, что это апокрифическое письмо, написанное неким франком[312], будет опубликовано в провинциальном городишке Lutetia Parisiorum[313] в Северной Галлии лишь спустя две тысячи лет.

Голоса стихают, удаляются. Снова застрекотали цикады; картина, показавшись на мгновение, блекнет, расплывается. Я стряхиваю с себя задумчивость. Вокруг все, как было. Разве что аккордеонист снял с плеча инструмент, стянул его двумя кожаными ремешками и теперь беседует с официантом. Господин за соседним столиком сложил газету, встал, перебросил через плечо конец шелкового шарфа, вышел на бульвар Лис и скрылся за углом улицы Жана Жореса.

Что ж, неудивительно. Не из каждого путешествия возвращаешься полностью; время, если оно вообще существует, петляет, описывает круг, поворачивает вспять, принося те же вопросы, те же размышления.

Сад

22 мая, пятница

Бывают дни, когда тебя не отпускает беспокойство, как перед важной встречей или дальней дорогой. Обычно это предупреждение, знак: что-то висит в воздухе, что-то должно произойди, будь внимателен, будь готов. Но к чему? Вот именно: к чему? Не нужно ничего ждать, не нужно опережать события — это ясно. Но и пренебрегать сигналом нельзя.

Я отправляюсь в город без цели, без плана — просто чтобы поглубже в него погрузиться. Часами брожу по улицам; останавливаюсь, чтобы выпить стаканчик очень сладкого чая с мятой за малюсеньким столиком перед витриной тунисской кондитерской Medina на углу улицы Порселе и площади Поля Думе; навещаю знакомых кошек, разлегшихся на парапетах; сворачиваю в тупики, где на протянутых от окна к окну веревках сушится белье, перед дверями, увитыми пассифлорой, расставлены большие горшки, ведра или тазы с цветами, играют в классики арабские дети; иногда удается попасть во внутренний дворик или заглянуть в обнесенный каменной оградой сад.

Часто мне кажется, что, преодолев силу земного притяжения, будто во сне или фантастическом фильме, я незаметно проникаю в замкнутое пространство за оградой и вижу то, что майским утром мог бы увидеть чувствительный к красоте художник-импрессионист: на первом плане заросли бугенвиллии, дальше, под усыпанным розовато-сиреневыми цветами иудиным деревом (Cercis siliquastrum), белый, накрытый к завтраку стол, в траве брошенная ребенком игрушка, под кустом олеандра или гибискуса — мяч, на газоне — забытый яркий зонтик. Преобладают глубокие желтые и зеленые цвета…

В саду никого еще нет, холст на мольберте пуст, но на ступеньках террасы вот-вот появится молодая женщина в белом платье и соломенной шляпке с розовой лентой. В опущенной левой руке она держит узорчатую шаль, другой конец которой тянется по земле. Легкая, как бабочка, женщина сбежит вниз, помахав кому-то в летнем чесучовом пиджаке, кого художник еще не видит, но кто, конечно, сидит в глубине сада на белом чугунном стуле, с перевернутым обложкой вверх томиком новелл Мопассана на колене. Пахнет свежесваренным кофе, не просохшим после поливки газоном и духами Violettes de Parme[314]. На белой скатерти, на спинке стула — фиолетовые пятна тени; по зеленой траве солнце разбросало золотые цехины. Еще минута — и висящая в напоенном светом воздухе картина расплывется, чары рассеются; и опять передо мной только пустой уголок сада за приоткрытыми воротами.

*

Средиземноморский свет не имеет полутонов. Резко очерченные контуры; ослепительная белизна улиц; тени растекаются по стенам и мостовой, будто чернила. Граница между светом и тенью столь же драматична, как между добром и злом. Можно подумать, что манихейству альбигойцев на землях Прованса способствовала жизнь в условиях постоянной ожесточенной игры света и тени. Свет беспощаден, он пронзает насквозь, обнажает фальшь, вытаскивает наружу все, что прячется в полутени. Полуправда тут выглядит скверно. Светлое — светлое, темное — темное. Серое по краям — всего лишь узкая область неуверенности, сомнений, нужная для того, чтобы мир оставался несовершенным, то есть человеческим.

Свет Юга рождает бурные страсти, спонтанность, ограничивает выбор. Под солнцем Греции, Италии, Прованса понятны трагедии Эсхила, Софокла, Еврипида с их великой любовью и великими преступлениями. Впрочем, отголоски этих страстей есть и в утонченной лирике Берната де Вентадорна, и в спокойной мудрости Мишеля Монтеня.

В северной или центральноевропейской туманной дымке многое условно, требует домысливания; контуры размыты, символы неоднозначны либо искажают смыслы, дистанция между любовью и ненавистью, радостью и отчаянием переменчива, а иногда попросту исчезает. Картины бесплотны — это послеобразы. Литературе этой части Европы нравится полумрак, нравится водить человека по нехоженым тропам над пропастью, где затаились злые духи и вампиры. Мифология, полная всяческих ужасов, созвучная бесстрастным приговорам судьбы, — фон для неустанно повторяемых эсхатологических вопросов. Не исключено, что атмосфера драм Августа Стриндберга, фильмов Ингмара Бергмана или Андрея Тарковского — лучшее место для ада одиночества и отверженности, комплексов неполноценности и нетерпимости, неспособности любить и быть любимым, ибо в ней мучительно не хватает света.

Естественно, что в Провансе люди, живя среди контрастов, постоянно перемещаясь с яркого света в тень и обратно, чувствуют и ведут себя по-особому. Здесь в игру, которую принято называть жизнью, играют под раскаленным полуденным солнцем; каждый борется со своей судьбой, как Иаков с ангелом, но открыто, на освещенной площадке. В мифах, издавна в этих краях учивших мудрости, нет мистических воспарений, герои не мечутся, раздираемые метафизическими противоречиями, боги, общаясь с людьми, не прячутся во мгле или среди туч, поскольку известно, что истинная, божественная тайна — видимое, а не скрытое. В провансальских соборах скелеты в митрах на залитых солнцем стенах нефов не водят хороводов смерти, а у святых на романских фронтонах лица — как у прохожих на улице.

В Арле все городское убранство — изысканная сценография театра белой магии, сотворяемой светом. Скамейка под развесистым платаном, мраморное ограждение фонтана, ступени в тени собора, терраса кафе под сине-белой маркизой, закоулки, ограды садов — все это реквизиты для сцены, на которой разыгрывается увлекательный спектакль повседневности, места встречи персонажей романов Жана Жионо и Марселя Паньоля, фильмов Робера Гедигяна…

Когда просеянный листвой свет, поменяв угол падения, окрашивает красным окно дома моего друга Жака Тьерио на площади Патра в Ла Рокет, это значит, что пора возвращаться, пора добавить горстку сегодняшних впечатлений к прежним. Случилось ли что-нибудь необыкновенное? Нет, утренние обещания не сбылись. Но так ли это?

День будто гранатовая бусинка в четках — кажется, мои пальцы ощущают его гладкость. Но что поделаешь, то, к чему однажды прикоснулся, принадлежит небытию: «Ave Provincia gratia plena…»[315]

Запах города

22 июня, пятница

Арль — мозаика запахов. Иногда мне кажется, что они могут привести меня, куда я захочу, даже с завязанными глазами. У каждого района, каждой улицы свой узнаваемый запах. Их нельзя перепутать: на прилегающих к Скотобойной башне улицах Ла Рокет пахнет оливковым маслом, чесноком, тунисскими или марокканскими приправами, а ближе к церкви Святого Цезария, около славящейся своей выпечкой булочной-кондитерской, царит аромат круассанов с шоколадом или сыром, бриошей, ежечасно вынимаемых из печи хрустящих багетов. Если идешь от Кавалерийских ворот к мосту Тренкетай и дальше, вглубь квартала Барриоль, попадаешь в область более сложной смеси запахов: полуистлевшей бумаги, смолы, теплого асфальта, ронского ила и сухих водорослей, когда-то вынесенных течением на берег.

Я пытаюсь угадать, какие запахи витали здесь во времена Октавиана или, позже, Адриана и Константина, как пахли окрестности порта, товарные склады (horrea) на набережной, закоулки рыбацкого квартала, казармы городской стражи. Какими косметическими маслами пахло под колоннадой форума в сумерки, когда там прогуливались арелатские дамы, жены местной знати, как в полдень пах прилегающий к форуму городской рынок (macellum). Нетрудно догадаться, какие запахи преобладали в юго-восточной части города, возле ворот Августа, в квартале бедных ремесленников, где дубили шкуры, лепили амфоры, глазуровали керамическую плитку для мозаики (подобную в будущем найдут археологи в триклинии[316] виллы на улице Веррери в Тренкетае), где на раздуваемых кожаными мехами оливковых и кедровых углях плавили золото и серебро для перстней и изысканных фибул[317], без которых не лежали бы так красиво складки белых шерстяных плащей (sagum, lacerna, palia, paludamentum[318]). Дальше к востоку, вокруг доходных домов (insulae), где ютилась городская беднота, пахло, вероятно, так же, как пахнет сегодня в районах, заселенных иммигрантами из Восточной Европы, Африки или стран Магриба. А в верхней части города, где обитали богатые купцы и чиновники, чьи просторные дома расположились на склоне холма близ амфитеатра? Какой запах висел в воздухе в сумерках, когда рабы готовили ужин и поливали водой из садового фонтана экзотические цветы? Ясно одно: это был запах состоятельности — тот неповторимый запах стабильной жизни, которой ничто не угрожает.

Сегодня в закоулках Старого города бродит слабый, но все еще ощутимый запах конского навоза, ржавчины, влажного камня, старых сундуков с церковным облачением. Иное дело внутренние дворы аристократических hôtels particuliers, то есть богатых мещанских домов. Там пахнет былым богатством; это особый, но явственный запах. Назвать его затрудняешься, но узнаёшь сразу Так, вероятно, пахло в конце XIX века, при Наполеоне III: воском для натирки полов, пылью на бутылках выдержанного вина в домашнем погребе, отглаженными скатертями, гаванскими сигарами (почти забытый запах). Все запахи тонкие, приятно щекочущие обоняние. Lucri bonus est odor ex re qualibet[319], — как говорил Ювеналий.

Площадь между амфитеатром и церковью Нотр-Дам-де-ла-Мажор, а также прилегающее к амфитеатру пространство, как ни странно, своего запаха не имеют, но в середине дня с северо-востока, из Монмажура и с холмов Фонвьея, прилетает запах тимьяна, известняка, а может, и сосен со склонов Малых Альп.

Когда спускаешься по узким улочкам к Кавалерийским воротам, создается впечатление, будто все эти запахи — фоновые, как музыка к театральному спектаклю, — объединяются с пятнами света, тенями, пляшущими на стенах, голосами, шумом автомобилей в некое гармоничное целое — аудиовизуально-обонятельное многоголосие.

Запахи меняются в зависимости от времени суток, от времени года: они острее в погожий летний день, но стерты, будто затуманены, зимней серостью, — и все равно свои, родные… Конечно, можно их не замечать, они не навязываются; но можно и открывать — не спеша, один за другим. Все вместе — и те, что из Ла Рокет, и те, что с центральных улиц, и те, что с набережной Большой Роны, — они составляют запах города, единственный, который не перепутаешь ни с каким другим.

Есть, впрочем — пусть и знакомые — опасные запахи, предвещающие безумие. Когда ветер с севера приносит резкий запах с бумажной фабрики в Бокере, обычно через день-другой на город обрушивается мистраль. Жителей охватывает беспокойство, прохожие на улице понимающе переглядываются, качают головой: они знают, чего вскоре ждать. Неместные задирают голову, глядят недоверчиво: небо, как всегда, прозрачное, безоблачное; солнце — ярко-желтое, как лютик. Ветер налетает внезапно со стороны Тараскона, ударяет по городу с силой скорого поезда, покрывает пеной, будто клочьями нечесаной овечьей шерсти, воду в излучине реки, гоняет по улицам и площадям сухие листья, бумажки, траву, взметает клубы пыли. Холодные порывы гнут деревья, срывают со стен побеги глицинии и пассифлоры, сбрасывают с подоконников горшки с цветами, переворачивают столики и стулья на террасах кафе. В воздухе среди листьев и песчинок порхают сорванные с веревок рубашки, трусы, лифчики, полотенца. Город пустеет. Немногочисленные прохожие бегут к поспешно закрываемым воротам, прячутся за оградами, птицы и ящерицы укрываются в щелях между камней, кошки ныряют в подвалы, пчелы возвращаются в улья. Ночью слышны сигналы карет «скорой помощи», которые, включив синие маячки, с воем мчатся на вызовы: инфаркты, инсульты, неудавшиеся самоубийства, приступы безумия…

Вспоминается описание бури над городом в «Коричных лавках» Бруно Шульца:

На небе ветер выдул холодные и мертвые цвета, медно-зеленые, желтые и лиловые полосы, далекие своды и аркады своего лабиринта. Крыши под небесами, черные и кривые, стояли в нетерпении и ожидании. Те, в которые вступил вихорь, восставали во вдохновении, перерастали соседние домы и пророчествовали под взвихренным небом. Затем они опадали и унимались, не умея долее удержать могучее дыхание, летевшее дальше и наполнявшее все пространство шумом и ужасанием. И другие еще восставали, вопия в пароксизме ясновидения, и благовествовали.

Огромные буки у костела стояли с вознесенными руками, словно свидетели невероятных откровений, и кричали, кричали.

А в отдаленье, за крышами площади, видел я брандмауэры — нагие торцовые стены предместья. Они карабкались один на другой и росли изумленные и оцепеневшие от ужаса. Далекий стылый красноватый отблеск красил их поздними красками[320].

Мистраль дует три, пять или семь дней (число всегда нечетное) и заканчивается столь же внезапно, как начался. После бури город на день-два утрачивает свой запах. Ветер оставляет только запахи разбитой керамики, скованной морозом травы, сухих камней из долины Кро и речной воды. Собственный возвращается медленно — сначала в районы, отдаленные от реки, потом на улицы и во дворы центра, наконец на улочки Ла Рокет. Город вновь обретает свою душу, свою индивидуальность.

Сейчас, когда я далеко, когда город мне только снится, запах этот проникает в мою память; закрыв глаза, я будто вижу его: мгновение, и он исчезает в темноте, а потом является вновь. Когда ностальгия становится нестерпимой, можно призвать его и не отпускать. Бывает, я о нем забываю, но он всегда где-то поблизости, не отступает, ждет. Я впитываю его, удерживаю, как запах близкого существа, как воспоминание о необыкновенных минутах, которые — милостью богов и людей — мне дано было пережить.

Прогулка по форуму

8 сентября, понедельник

По этому городу я уже много лет хожу как по своей квартире; кажется, я знаю его вдоль и поперек, со всеми закоулками, тупиками, проходными дворами, сводчатыми порталами, очертаниями крыш, знаю угол наклона улиц, знаю, как ложатся тени в полдень, какого цвета свет в разное время дня; мне знакомы сочетания закрытых и приотворенных ставен на другом берегу Роны, напоминающие невмы в табулатурах Гийома де Машо[321], и сложные геометрические узоры трещин под ногами, кажущиеся готовыми графическими изображениями, которые остается только перенести на бумагу с камней прибрежного бульвара. Но это лишь поверхностное знакомство. Арль, в сущности, не один, а два города: внутренний и внешний, тайный и явный, волшебный и реальный; на каждом шагу что-нибудь тебя поражает, и, чтобы разобраться во всем этом, необходимо пустить в ход воображение.

Реальна только половина, а то и меньшая часть Арля; другая его часть, будто мираж над болотами Камарга, — более или менее смутно маячащая в пространстве воображения картина. Чтобы проникнуть туда, нужно научиться улавливать исходящие из глубины земли и времени сигналы (такой способностью бывают наделены от природы лозоходцы, медиумы, парапсихологи) — тогда под сетью улиц обнаружится другая, неведомая, сеть: иначе расположены площади, не туда ведут некогда исхоженные, ушедшие под землю дороги. Протоптанные человеком пути наделены какой-то несокрушимой силой, они пробиваются сквозь время и землю, сквозь корни, камни, асфальт; доверься им, и они поведут тебя не хуже, чем навигатор GPS, прикажут останавливаться на давнишних перекрестках и, осмотревшись, сворачивать или идти дальше, но не куда глаза глядят, а в указанном направлении. Так тебе откроется город, которого нет.

Прогулку можно начать от каменного обелиска с римского ипподрома, установленного в честь Людовика XIV на бывшей Королевской площади (ныне, конечно же, площадь Республики). Путь недолог; для начала надо, словно сквозь заколдованное зеркало, пройти через портал мэрии под полукруглым сводом — чудом каменотесного искусства, — затем повернуть налево, через полсотни шагов направо, в коротенькую улочку Du Palais (Дворцовую), остановиться на углу площади Форума (бывшей площади Людей) и попытаться будто воочию увидеть — несмотря на ярмарочную суету, толпы американских и японских туристов, цветные фонарики, запахи пиццы, звяканье столовых приборов — некогда располагавшийся на этом месте форум во всей его величественности. Задача очень и очень нелегкая. Ни сохранившиеся под площадью фрагменты подземных портиков, ни две коринфские колонны с остатком архитрава, встроенные в фасад гостиницы Nord-Pinus, не дают об этом представления.

Арльский форум, расположенный на пересечении двух главных осей города: восток-запад (Decumanus Maximus) и север-юг (Cardo Maximus)[322], был центром политической, общественной и экономической жизни. Здесь проходили народные собрания, заключались сделки, воздавались почести богам и императору. Здесь же размещались самые важные учреждения: курия — место заседаний сената: базилика[323], где проходили судебные разбирательства, распределялись налоги и составлялись торговые договоры; храмы государственного культа (обычно посвященные капитолийской триаде: Юпитер, Минерва, Юнона); а также другие общественные здания. Просторную, украшенную скульптурами прямоугольную площадь, поднятую выше уровня окружающей застройки — словно для того, чтобы подчеркнуть ее символическое значение, — окружала колоннада. Летом защищавшая от палящего солнца, а зимой — от дождя, она служила местом дружеских встреч, деловых переговоров, политических дебатов; тут адвокаты беседовали с клиентами, а жены местных аристократов, соперничая с женами богатых купцов, демонстрировали новые драгоценности и платья.

Если спускаться вниз, к реке, примерно через триста метров на юго-западе перед глазами вырастала монументальная l’arc du Rhône, обозначающая вход в порт, — за ней начинался другой, плебейский, мир: толпа (портовые рабочие, торговцы, посредники, матросы), шум, беготня, разноязычные проклятия. Груды товаров со всего мира, крикливые цвета, экзотические запахи; пряности из Аравии, янтарь с берегов Балтики, фрукты из Африки, ткани с Востока, бобровые и лисьи шкуры из лесов Севера…

Путешествовавший — в V веке по римским провинциям безымянный купец так описывает порт в Арле:

Tout се que l’Orient, tout се que l’Arabie aux parfums pénétrants, tout ce que l’Assyrie féconde peuvent produire, tout cela se rencontre à Arles en une aussi grande abondance que dans les pays d’origine.

Все, что производит Восток, все, что способны произвести благоухающая Аравия и плодоносная Ассирия, можно найти в Арелате в количестве не меньшем, чем там, откуда это привезено.

В те времена арелатский порт на Родане — источник богатства города — по своему значению намного превосходил порт в Массалии (Марселе). Скромный изначально порт и небольшое лигурийско-кельтское поселение благодаря политическому решению римского полководца были (на долгие века) повышены в ранге, и Арелат стал одной из экономических и культурных столиц Южной Галлии. Произошло это так, как нередко бывает в истории. Во время гражданской войны 49–45 годов до н. э. Массалия выступила на стороне Помпея. Принявший сторону Цезаря Арелат построил для него двенадцать галер, сыгравших важную роль в битве 27 июня 49 года до н. э.; сам Цезарь, находившийся тогда в Испании, в сражении не участвовал. Со стороны суши неприятель был атакован тремя легионами под командованием Гая Требония — легата Цезаря, а со стороны моря — флотом под командованием Децима Юния Брута; Массалия пала («Bellum Civile»[324], книга I, с. 34–36 и далее).

Город, который в трудную минуту оказал ему помощь, Цезарь отблагодарил воистину по-царски. Учреждение колонии, заселенной ветеранами VI Железного легиона, дало Арелату мощный импульс к динамичному развитию. Арелатский порт расцвел, и в нем сосредоточилась почти вся торговля южной части Средиземного моря.

В литературе того периода сохранилось немало описаний города. Об Арелате писали греческий географ и историк Страбон, римские историки Тацит и Светоний Транквилл, древнегреческий ритор и философ-скептик Фаворин Арелатский, наконец, латинский поэт Авсоний, родившийся в Аквитании, вероятно, в городе Бурдигала (нынешнем Бордо).

В стихотворении «Арль» Авсоний (и не он один) называет город «маленьким галльским Римом» (Gallula Roma Arelas).

Pande, duplex Arelate, tuos blanda hospita portus,

Gallula Roma Arelas, quam Narbo Martius et quam

accolit Alpinis opulenta Vienna colonis,

praecipitis Rhodani sic intercisa fluentis,

ut mediam facias navali ponte plateam,

per quem Romani commercia suscipis orbis

nec cohibes populosque alios et moenia ditas,

Gallia quis fruitur gremioque Aquitania lato.

Арль, о город двойной, отвори нам радушно ворота!

Маленький галльский Рим, что с юга граничит с Нарбонной,

С севера к Вьенне примкнул, населенной альпийцами густо.

Так пополам разделен ты быстрым течением Роны,

Что, с плавучим мостом, ты средней дорогою служишь,

Вдоль по которой везешь товары из римского мира.

Обогащаешь ты тем другие народы и грады,

Что на широкой груди Аквитания с Галлией нежат[325].

*

След под сегодняшней мостовой, начавшись на бывшей Королевской площади, через площадь Форума ведет на набережную Роны и там обрывается. Дальше ничего нет. На другом, правом, берегу реки виднеются обезглавленные платаны перед корпусами HLM (habitation à loyer modéré)[326] и домишки Тренкетая — некогда многолюдного города, славившегося своими судоверфями и шикарными резиденциями арелатской знати, а сейчас одного из районов Арля, скромного предместья с узкими улочками, несколькими магазинчиками, несколькими барами, винным погребом, цветочной лавкой и одним супермаркетом. Sic transit gloria mundi.

*

Ни от форума, ни от портовых строений ничего не сохранилось, однако пятисотлетнее присутствие Греции и Рима оставило нечто более прочное, чем камни развалин. Следы этого присутствия — и в неповторимой индивидуальности города, и в характере его обитателей. Внимательный наблюдатель обнаружит их (хотя они не бросаются в глаза, по крайней мере, с первого взгляда) в планировке и рациональной застройке улиц, в благородных пропорциях площадей, совершенстве сводов, легкости арок, золотом сечении фасадов… даже в солнечных бликах цвета лавандового меда на мраморе. Есть они и в самом духе гражданских институтов, стихийности публичных собраний и народных празднеств, накале эмоций во время представлений на арене. И если общественный дух города, забота о качестве жизни его обитателей, вне всяких сомнений, наследие Рима, то влияние Греции не столь явно, труднее уловимо: о нем свидетельствуют красота и обаяние женщин, умение выражать мысли просто и вместе с тем изысканно, диалектические способности — недаром древнегреческое слово «диалектика» означает «искусство спорить, вести беседу», а беседа — стихия обитателей Юга.

Что человек есть существо общественное в большей степени, нежели пчелы и всякого рода стадные животные, ясно из следующего: природа, согласно нашему утверждению, ничего не делает напрасно; между тем один только человек из всех живых существ одарен речью.

Аристотель. «Политика»[327]

Беседа в Провансе — искусство, больше того: я бы сказал, важнейшее из искусств; здесь ценится умение конструировать выводы, то есть риторика («искусство убеждения», по Аристотелю), или, иначе говоря, неоспоримая однозначность высказывания, — но также и то, что провансальцы называют élegance de discours — красотой дискурса. В диалоге самый эффективный способ найти истину — правильный выбор слова, называние вещей своими именами. Люди средиземноморской культуры — сущие мастера ведения диалога, наследники Протагора из Абдеры, Горгия из Леонтин, Продика с Кеоса[328].

В Арле дискутируют много и охотно, любой повод хорош. А поводов предостаточно, случай противопоставить слову слово не заставит себя ждать: это и дружеская встреча, и открытая сессия муниципального совета, и публичный диспут, и предвыборное собрание. В процессе поиска противоречий в рассуждениях оппонента силу собственных аргументов успешно подкрепляет меткое слово. Это наследие греческой агоры, римских народных собраний, наконец, многовековых традиций города как места встреч. Убедительный аргумент, красивая реплика всегда, в любых обстоятельствах, может рассчитывать на бурное одобрение. Кое-кто по воскресеньям ходит в церковь исключительно для того, чтобы оценить качество проповеди. Красноречивая проповедь, словно виртуозно исполненная ария, нередко награждается аплодисментами. Косноязычие в публичной дискуссии, языковые ошибки (bévues, sottises, balivernes[329]) безжалостно высмеиваются. В 1965 году в издательстве Робера Лаффонта вышел увесистый том «Словаря глупости»[330] Ги Бештеля и Жан-Клода Каррьера. В нем цитировались высказывания известных писателей, государственных деятелей, ученых, журналистов, церковников. Позорно было оказаться на страницах такого издания. Но таковы были — и есть — правила игры, такова сила слова.

*

Прогулка по форуму завершается на набережной Роны. Солнце уже прячется в туманную дымку над Камаргом, осыпая воду красными вспышками. Близится вечер. На обратном пути я покупаю в булочной-кондитерской возле церкви Святого Цезария багет, в любимом магазинчике La ciboulette на площади Короля Фердинанда — зелень и фрукты. Как обычно, выставляю столик на балкон, чтобы за ужином глядеть на верхушки деревьев, на красноватую чешую крыш, слушать чириканье черных стрижей и думать о людях, которые оставили следы в этом городе, которые, как и я, здесь жили, смотрели на солнце, пили вино, разламывали хлеб, заботились о близких, со страхом или надеждой смотрели в завтрашний день, размышляя о времени, которое везде и всегда катится себе и катится, пока не зальет, не затопит нас как вода.

Римский город

12 сентября, понедельник

Я часто задаю себе вопрос: как случилось то, что случилось? Каким чудом всего через несколько лет после кровопролитной девятилетней войны, когда еще не осела взметенная германской конницей Цезаря пыль, не рассеялся запах гари и на полях сражений у стен Герговии, Алезии и по берегам Аксоны белели непогребенными кости почти миллиона павших галльских воинов, на завоеванных территориях, точно грибы после дождя, стали вырастать города, столь отличные по духу, внешнему виду, способу функционирования от давних племенных столиц, будто их перенесли из другой культурной среды? Бывшие кельтские поселения обрели новый облик: Арль (Colonia Iulia Paterna Arelatensium Sextanorum), Ним (Colonia Augusta Nemausus), Нарбонна (Narbo Martius), Оранж (Colonia Iulia Prima Secundanorum Arausio), Фрежюс (Colonia Octaviorum) поразительным образом уподобились городам Апеннинского полуострова, а большинство их коренных обитателей, сохраняя свою идентичность, в скором времени приобрели статус равноправных граждан Римской империи.

Воистину римская социальная инженерия не имела себе равных! Подлинное завоевание Арля (то же самое можно сказать и о других городах Галлии) произошло не насильственным путем, а в результате необычайно быстрой ассимиляции — цивилизационной и культурной. Путем мирной экспансии — не в железных рукавицах, а в шелковых перчатках. И при этом никакого движения сопротивления, никаких мятежей, никаких войн! Pax Romana[331]! Римские интеграционные методы были на удивление эффективны — в покоренных провинциях и захваченных городах завоеватели сохраняли все, что могло быть освоено: социальную структуру, праздники, племенные традиции, даже местных богов, у которых немедленно находились двойники в римском Пантеоне. Так, кельтский Беленоc становится Аполлоном, Таранис — Юпитером, богиня Сирона иногда ассоциировалась с Дианой. Однажды запущенный процесс латинизации дальше покатился сам. И покатился быстро. Уже в конце правления Октавиана Августа свадебные церемонии, процессии с изображениями богов, погребальные обряды, перечисленные в fasti[332] праздники немногим отличались от римских. Пожалуй, история Европы не знает других столь же успешных интеграционных экспериментов. Вероятно, после падения Римской империи единственный (если не считать франкскую империю Карла Великого) пример подобного рода — продержавшаяся немногим более ста лет Австро-Венгерская монархия. А ведь о мирном сосуществовании народов и культур мечтали испокон веку. Это имел в виду Фалес Милетский, рекомендуя ионийцам создать конфедерацию. Идея объединенной Европы угадывается в сочинении Блаженного Августина De civitate Dei[333]. О ней мечтал Данте Алигьери (De Monarchia[334]) и Максимильен Сюлли, который в своем проекте международного соглашения Le Grand Dessein[335] предлагал создать в Европе объединенное государство по образцу древнегреческой амфиктионии[336]. Ее представлял себе Иммануил Кант, когда писал Zum ewigen Frieden. Ein philosophischer Entwurf[337], и Клод Анри де Сен-Симон в De la réorganisation de la société européenne[338].

К сожалению, настоящую унию европейских народов, о которой (уже в более близкие к нам времена) мечтали Виктор Гюго, Джузеппе Мадзини, Конрад Аденауэр, видя в ней сообщество стран, чья родословная восходит к греко-латинскому прошлому — греческой философии, иудео-христианским ценностям, римскому праву, — еще только предстоит создать. Путь к ней изобилует провалами и ловушками: тут и эгоизм, и национализм, и элементарная глупость. Цели наверняка не приблизит подрезка культурных корней, каковой является исключение латыни из школьных программ или постановления Второго Ватиканского собора об ее устранении из литургии. Еще не так давно латынь была последним универсальным языком Европы. Теперь, получив ярлык мертвого языка, реликта, она вот-вот разделит участь других мертвых языков, вместе с которыми безвозвратно уходит частица нашего прошлого, то есть нас самих.

Бесполезно отворачиваться от прошлого, чтобы думать лишь о будущем, — писала Симона Вейль. — Опасная иллюзия — полагать, что это открывает какие-то возможности. Противопоставление прошлого и будущего — абсурдно. Будущее не несет и не дает нам ничего; это мы должны отдавать ему все, даже саму нашу жизнь, чтобы созидать его. Но чтобы отдать, нужно обладать, а мы не обладаем ни другой жизнью, ни другими питающими соками, кроме сокровищ, унаследованных от прошлого и впитанных, усвоенных и воссозданных нами. Из всех потребностей человеческой души нет более жизненной потребности, чем потребность в прошлом[339].

*

Лоренс Даррелл, знавший Прованс как мало кто другой, проследив за его судьбой после захвата римлянами, в своей последней (1990) книге «Неохватный призрак Цезаря» (Caesar’s Vast Ghost) писал:

Управляя завоеванными провинциями великодушно и тактично, Рим сумел объединить разные силы с несхожими воззрениями и амбициями, подчинив их образу жизни, который давал обычному человеку ощущение покоя и безопасности.

Как же происходило завоевание? Каким образом кельтские поселения так быстро превращались в римские города? Пробую себе это представить. Схема, похоже, всегда была одинакова. Следом за колонистами и ветеранами-легионерами, наделявшимися за тридцатилетнюю службу землей, появлялись чиновники гражданской администрации, правоведы, инженеры, специалисты по городской инфраструктуре, урбанистике, гидрологии. Немедленно начиналось строительство важнейших зданий: капитолия, форума, храма, триумфальной арки, терм, торговых рядов, а спустя недолгое время — театра, ипподрома, цирка.

Первой своей задачей римляне считали обеспечение городов водой. В Арелате римская администрация немедленно начала строить акведук длиной в сорок шесть километров, доставлявший воду из источников в Малых Альпах. Строительство завершилось в рекордном темпе. Город расцвел. В Тренкетае, на задах бывшего порта и судоверфи, вырос район роскошных вилл: дома один лучше другого, в садах экзотические деревья, кустарники, прудики, выложенные разноцветной мозаикой, по газонам разгуливают павлины. В городе начали регулярно мыть улицы и рыночные площади, была проведена канализационная сеть (действовавшая бесперебойно до XIX века!), на площадях появились фонтаны, общественные туалеты (из белого мрамора!) с проточной водой, образовался новый социальный институт — публичные бани, место дружеских встреч и политических дебатов.

Когда сейчас в окрестностях Фонвьея, на пустошах среди диких олив, рассматриваешь сохранившиеся фрагменты акведука, нельзя не восхититься совершенством строительной техники: каменные блоки пилонов идеально подогнаны, контуры арок безупречны, наклон каменной водосточной трубы оптимален… Уровень знаний римских инженеров и в наши дни поражает!

Не меньше, чем размах земляных и строительных работ, поражают творения архитекторов и скульпторов… В сегодняшнем Арле над крышами домов, в просветах улиц внезапно, будто вздыбленные тектоническими силами скалы, вырастают монументальные строения. Чудом уцелевшие, они кажутся здесь чужими — слишком большими, не соответствующими масштабам провинциального городка. Заметим, что в римском амфитеатре сегодня могло бы поместиться все взрослое население Арля… Вопль, вырывавшийся из тридцати тысяч глоток во время таких зрелищ, как munera, когда арелатский гладиатор побеждал соперника из Массалии, или как venationes, когда вооруженный дротиком охотник убивал медведя, возвращался, отразившись эхом от скал Монмажура!

*

История римского Прованса — это пять веков мирной жизни, добрососедства, благосостояния, цивилизационного развития. В начале IV века н. э. роль Арелата, важного торгового центра, возрастает, о чем свидетельствует передача городу большого числа административных полномочий, частые визиты императора Константина, чей сын, Константин II, родился в Арелате в 317 году, наконец, проводившиеся там соборы, в частности знаменитый собор 314 года[340].

Символическим подтверждением политической связи с Римом стало созванное императором Флавием Гонорием в 418 году в Арелате собрание представителей семи галльских провинций: это означало окончательный перенос туда политического и административного центра Галлии. Там же, на Алискампе, 9 или 10 июля 455 года по воле легионов (уже под присмотром короля Теодориха II и его вестготов) был провозглашен новый император Рима — Марк Мецилий Флавий Эпархий Авит, галл родом из Оверни. Однако то были последние славные минуты города: жизнь империи угасала. В 458 году император Флавий Юлий Валерий Майориан еще избирает местом своего пребывания Арелат и поселяется во дворце Константина, но уже весной 468 года, после девятимесячной осады, город попадает в руки вестготов.

Так пришел конец могуществу Арля. Он никогда уже не воспрянул и не обрел былого значения.

Варвары, которых никто не ждал, не высматривал с городских стен, все-таки пришли…

*

Каждый раз, бывая в Арле, я ищу следы дворца императора Константина (того самого, который перед победоносным сражением с узурпатором Максенцием у Мильвиева моста увидел на небе знак, гласящий: In hoc signo vinces[341]). Хожу, как лозоискатель, смотрю под ноги, заглядываю во дворы, выискиваю архитектонические аномалии: след от замурованного окна, едва заметный контур арки на стене, выступающий камень на фасаде, нарушение линии застройки; пытаюсь впасть в состояние паравидения, позволяющее заметить (скорее, почувствовать или угадать) то, что скрыто от глаз. Возможно, этот след — улочка, которая с площади Форума через портал мэрии приводит на площадь Республики. Ее с неведомых пор называют Дворцовой — почему? Ведь тут нет и не было никакого римского дворца, даже упоминания не найти ни в одном историческом свидетельстве. Правда, в документах городского архива фигурирует название palais de la Trouille (от латинского trulus, обозначающего округлое, под сводчатой крышей здание), однако с незапамятных времен оно относилось к термам Константина, которые почему-то отождествляли с резиденцией императора, где у него родился сын, будущий Константин II. Но что-то мне подсказывает: это не так. Не раз, спускаясь с площади Форума к Роне, я проходил вдоль отлично сохранившихся стен этих терм, глядя на которые легко угадывалось, каково было назначение заключенного в них пространства (три комнаты — теплая, горячая и прохладная, раздевальня, зал для отдыха, помещения для служителей), и всякий раз казалось маловероятным, чтобы столь однозначно спроектированный комплекс служил иным целям. Если же смотреть на стены сверху, с высоты противопаводкового вала, сомнений вообще не остается. Нет, здесь не могло быть дворца. И вот однажды интуитивная догадка получила подтверждение. Археологи и архитекторы находят подлинный дворец Константина близ площади Форума, в стенах других строений. Это прямоугольное здание — едва ли не точная копия базилики в Трире[342] и, вероятно, подобного назначения (в нем есть тронный зал и зал приемов). По размеру арелатский дворец немного меньше трирской Aula palatina[343] (70 х 30 м): его длина 58, а ширина—20 метров. Построен он был примерно в то же время, то есть около 310 года, и впоследствии многократно использовался: вначале меровинскими королями, а позднее — правителями Прованса. В 1178 году император Фридрих I Барбаросса, проезжая через Арль, подписывал там указы. Наконец, в XIII веке, в захиревшем после множества набегов, эпидемий, пожаров городе, частично разрушенный, частично разобранный ради строительства разных, в основном сакрального характера, зданий, дворец был окончательно поглощен городской средой и разделил судьбу иных исторических объектов: жизнь оказалась сильнее желания сохранить память о былом императорском великолепии.

*

Сейчас, приезжая в Арль, я уже не ищу дворец Константина. Но только ли дворец? Очень трудно выслеживать то, что уже не существует, переместилось в небытие, — снова и снова натыкаешься на пустоту, место от места. Но — по крайней мере, в данном случае — мои предчувствия оправдались. Дворец, овеянный легендой, здесь действительно был. Никакой он не призрак, не мираж, не плод воображения. Может, и впрямь надо полагаться на интуицию, довериться силам, которые, хоть и дремлют в подсознании, знают больше и лучше, чем мы?

День поминовения усопших

2 ноября, четверг

Осень, боже мой, уже осень. В теплом, прозрачном, как стекло, воздухе голоса распространяются медленнее, звуки ленивы, вяловаты, тени размыты, дольше задерживаются в закоулках. И свет ложится на стены, на камни, на воды реки словно бы более тонким слоем. Все говорит о том, что не за горами зима, а с нею туманы, холода, безумства мистраля и дожди.

В Провансе День всех святых (1 ноября) — выходной, но, кажется, мало кто знает почему. Светская Франция не отмечает церковные праздники, хотя сохранила их в календаре. Отношениям с Церковью присущ особый вид лицемерия: стороны изображают взаимный интерес (особенно со времен массовой иммиграции из стран Магриба), однако если в разговоре со среднестатистическим французом коснуться декалога, он скорее вспомнит о фильме с таким названием[344], нежели о ветхозаветных моральных нормах.

Обряды, связанные с Днем всех святых и Днем поминовения усопших, во Франции не соблюдаются уже давно. Зная об этом, я многого и не ждал, однако, будучи воспитан в традиции культа усопших, требующей в эти дни зажигать свечи на могилах близких, вечером пошел на городское кладбище, чтобы зажечь — в память об ушедших — три привезенные с родины лампадки. Кладбище, согласно римскому закону расположенное за городскими стенами, ограниченное с юга улицей Лакведук, с севера — улицей Мулен, с запада — бульваром Эмиля Комба, было закрыто. На бульваре, малолюдном даже в обычные дни, ни души. Внушительные ворота в кладбищенской ограде похожи на ворота крепости. Однако на их каменном обрамлении был электрический звонок — я нажал кнопку. Где-то в глубине, словно за пределами земного пространства, прозвучал гонг. Ворота приоткрылись, показался страж в черном мундире и круглой твердой фуражке с козырьком; на фуражке герб города: лев, держащий римский штандарт с надписью Civ. Arel. и венчающими древко буквами Р. X.

— Вы по какому делу?

— Сегодня праздник, День поминовения усопших. Я хотел зажечь лампады.

— Праздник? Кладбище закрыто. Часы работы — на воротах. Вы что, не видели?

Я возвращался по бульвару вдоль городских стен. Смеркалось, свет автомобильных фар скользил по деревьям с остатками листвы, легкая дымка окружала висящие над мостовой фонари полупрозрачным нимбом; пахло осенним туманом и дымом плодовых дров. На перекрестке, где бульвар Эмиля Комба пересекается с бульваром Лис, вместо того чтобы повернуть направо, на бульвар Лис, я, дождавшись сигнала светофора, машинально зашагал вниз по крутой, обсаженной старыми платанами улице, ведущей к каналу Крапон, по берегу дошел до перехода через старые, уже не используемые железнодорожные пути и, сам не знаю как, оказался возле Алискампа. Ворота римского некрополя были открыты.

В Аллее саркофагов, «где жизни след угрюмый старательно затёрт»[345] — как писал Болеслав Лесьмян, — было пусто и темно. Высоко в кронах деревьев, чьи переплетенные ветви напоминали nervures[346] свода готического собора, чирикали, укладываясь спать, птицы. Я медленно шел к церкви Святого Гонората между рогатыми саркофагами галльской знати, первых христиан и вестготских вождей. Здесь, в глубоких раскопах археологи обнаружили лежащие один на другом сотни, если не тысячи каменных гробов. Разбросанные там и сям нивелирные рейки, треноги, пометки красной краской на камне свидетельствовали о том, что работы еще не закончены.

Я спустился в раскоп и на плите одного из безымянных, ничем не украшенных саркофагов зажег три лампадки в память о своих близких. В неподвижном ночном воздухе они горели ровно, выхватывая из темноты, как на барочных картинах голландских мастеров, очертания римских гробов, края раскопа, архитектурные детали…

Не знаю, долго ли я просидел, не сходя с места, как вдруг в дальнем конце раскопа, метрах в пятидесяти от себя, уголком глаза заметил слабый трепещущий огонек. В первую минуту я принял его за отразившийся в осколке стекла свет от одной из моих лампад, хотя это вполне мог быть — почему бы и нет? — появляющийся над безымянными могилами «блуждающий огонь». Впрочем, в Провансе духи не посещают кладбищ. Источником света была горящая свеча. Больше того: я сумел разглядеть склонившуюся над ней фигуру.

Дальше все покатилось само собой. Рядом со свечой сидела девушка в индийской шали. Худенькая, с маленьким треугольным личиком и копной курчавых черных волос. Когда я приблизился, она, не вставая, заговорила:

— Мне сказали, что свет свечи приносит покойникам облегчение. Помогает забыть о живых. Может, и вправду?

— У меня на родине думают по-другому. Связь с умершими — источник духовной силы. Сегодня такой день, когда усопшие возвращаются на землю, чтобы побыть поближе к тем, кого они любили при жизни. Пламя свечи — что-то вроде молитвы и символа единения.

— Знаю, потому я и здесь. Но я не хочу, чтобы тот, кто видит этот огонек, вернулся и вообще являлся ко мне. Наоборот, хочу, чтобы все забыл. Terra sit super ossa levis. Да будет земля ему пухом.

Был в ее словах какой-то непонятный подтекст, но я не стал ни о чем спрашивать.

Мы возвращались вместе по Аллее саркофагов. Уже совсем стемнело. Колеблющиеся отблески у нас за спиной еще долго не пропадали из виду Когда мы остановились, дожидаясь зеленого света, на перекрестке, девушка спросила:

— А правда, что в ваших краях иконопись считается своего рода молитвой, духовной практикой? Что человек, пишущий иконы, со временем достигает более высокого уровня самопознания и становится лучше?

Ну и вопрос… Не замечая смены цветов светофора, мы долго стояли молча.

— В ваших краях… вы, вероятно, имели в виду Россию? Я — не русский. Об иконописи мало что знаю — кроме того что это творческий акт и мистический опыт. Но ведь любому виду творчества, особенно религиозного, присуще стремление к трансцендентности. Об этом немало написано. Поищите в медиатеке Культурного центра Ван Гога, там наверняка много материалов на эту тему.

— Искала — ничего там нет. А ужасно хочется побольше узнать… достать бы хоть один альбом Андрея Рублева или Феофана Грека. Вы не представляете, как это для меня важно!

— Дайте мне свой адрес. Я скоро возвращаюсь домой. У меня есть несколько альбомов, в Арль я снова приеду ранней весной и что-нибудь вам привезу. Обещаю.

Однако поездку в Арль пришлось отложить на несколько месяцев. Я отправил два альбома по почте — казалось, на том история и закончилась. Но нет, она продолжалась, только без моего участия. То, что происходило, открывалось медленно, по крупицам. Лишь через три года из разрозненных эпизодов составилась целостная картина человеческих судеб (которую лишь условно можно считать полной — ведь она скомпонована сторонним, пусть и доброжелательным наблюдателем).

Много позже я узнал, что девушка с Алискампа (назовем ее Сюзанной), выпускница Школы изящных искусств в Экс-ан-Провансе, преподавала рисование в гимназии Фредерика Мистраля на площади Ламартина. Кроме того, она в качестве волонтера учила рисовать заключенных в арльской тюрьме. Мужская тюрьма, расположенная в предместье Ле Требон близ старой дороги в Авиньон, считалась одной из самых строгих во Франции; в ней отбывали наказание осужденные на длительные сроки. На уроки рисунка и живописи записалось человек пять, главным образом из желания хотя бы на несколько часов избавиться от тоскливой тюремной рутины. Среди них был молодой человек, получивший многолетний срок за убийство. Он был родом из маленькой, затерявшейся в горах, почти полностью отрезанной от мира деревушки неподалеку от Монтелимара (департамент Ардеш). Сирота, воспитанный монахинями, вырос замкнутым и нелюдимым. Он не ходил по субботам на танцы, не заглядывал в деревенскую пивную, не играл с ровесниками в «шары»; целыми днями бродил по горам, охотился на диких кроликов, наблюдал за сурками и дикими козами. Чувствовал себя как дома в лабиринтах местных пещер, в недоступных другим ущельях.

С детства в нем жила неистребимая потребность любви. Судьба свела его с деревенской девушкой, которая, как он свято уверовал, была ему предназначена еще до появления на свет. Они встретились — будто в романтической балладе — однажды майским вечером возле деревенского fontaine[347]. Он помог ей наполнить ведра, отнес к ней домой. Цвели миндальные деревья, порхали первые бабочки, в горных ручьях форели и хариусы охотились на подёнок, мир был нов и безгрешен, как в первый день творения. Одно свидание, второе, прогулка в горах — и случилось то, что должно было случиться. Страстная, безумная любовь разгоралась как пламя. Юноша впервые почувствовал, что его пустая одинокая жизнь обрела ценность и смысл. Казалось, недолгая разлука — он был призван в армию — ничему не грозит, ничего не изменит. Но вышло иначе. Получив увольнительную и без предупреждения приехав в деревню, он застал девушку в объятиях другого. Чужак, два года назад поселившийся в деревне, молодой голубоглазый и светловолосый иммигрант из Восточной Европы, с язвительной усмешкой уставился на него. Парень пошел к себе, снял висящее на стене над кроватью старое охотничье ружье, вернулся тем же путем и выстрелил пришельцу между глаз, а потом, с еще неостывшим после выстрела ружьем, отправился в жандармский участок, чтобы, как говорят юристы, se constituer prisonnier, то есть отдаться в руки правосудия. Было лето, трещали цикады, горы в прозрачном воздухе казались близкими — рукой подать. Он шел по деревне, с охотничьим ружьем дулом вниз на плече, в ужасе от того, что сделал, несчастный, одинокий, понимая, что его жизнь, еще не начавшись, заканчивается.

— Т’а fait une bêtise, mec. Et pour qui?.. Eh!.. J’en suis désolé!..[348]

Деревенский жандарм, который знал парня с детства, даже не стал надевать на него наручники. Просто посадил в машину и, почти невменяемого — то ли из-за того, что сделал, то ли из-за измены любимой, — отвез в полицию в Ним. Казалось бы, банальная история… Однако продолжение ее нельзя назвать банальным. Получив десять лет за убийство в состоянии аффекта, осужденный отбывает срок в Арле. Через пять лет оставшуюся половину срока ему сокращают вдвое. В тюрьме он избегал других заключенных, во время общих трапез и на прогулках держался особняком. В течение первых двух лет подготовился к экзаменам на аттестат зрелости и, сдав все предметы на отлично в гимназии Фредерика Мистраля, поступил на заочное отделение философского факультета университета Поля Сезанна в Экс-ан-Провансе. Он был глубоко религиозен; не обращая внимания на шутки и насмешки, посещал — чаще всего в одиночку — воскресную мессу в тюремной часовне. Много читал. С энтузиазмом занимался рисованием. Оказался очень способным. Работал быстро, решительно. Поначалу рисовал гуашью на бумаге, но вскоре оценил преимущества акриловых красок и привлекательность большого формата. Любимым объектом для упражнений стала учительница. Он рисовал ее, не глядя, всегда en face, жирными мазками. Однажды в литературном приложении к ежедневной газете ему попалась рецензия на книгу «Ерминия, или Наставление в живописном искусстве, составленное иеромонахом и живописцем Дионисием»[349]. Он купил книгу на свои тюремные сбережения, прочитал — и это, потрясло его как coup de foudre[350]. Он открыл для себя икону. А также осознал, что должен — посредством живописи — углубить свою веру, дойти до самой сути. Понял, что икона — больше, чем картина, что иконописание (при должном смирении) позволит очиститься и обрести внутренний покой. Поверил, что иконописец в процессе работы впадает в состояние мистического воодушевления и благодати, допускающее общение с Абсолютом.

Из приносимых Сюзанной альбомов он копировал изображения типа Hodegetria либо Eleusa[351] — но с одним отличием: у каждой без исключения Богоматери, с ореолом или без ореола, были черты лица его учительницы: ее треугольное лицо, ее огромные глаза и — вопреки канону — копна черных курчавых волос.

Продолжение этой истории будто соткано из паутинок, из тончайшей материи — мимолетного касания рук, влажного блеска глаз, замирания сердец, — что скорее могло бы стать основой для канцон Раймбаута де Вакейраса, нежели для обыкновенного рассказа. Однако это уже часть другой истории, автору данных строк недоступной.

Венчались они в тюремной часовне, свидетелями были начальник тюрьмы и один из надзирателей.

Она ждала еще два года, пока однажды, августовским днем, когда воздух кажется мертвым, нечем дышать и всё — дома, деревья — словно припорошено белой пылью, не отворилась маленькая, выкрашенная в синий цвет дверь рядом с главными воротами тюрьмы, выпуская наружу худую фигуру с рюкзаком на спине и висящими на плече связанными веревкой, подрамниками.

*

Сюзанну я встретил года полтора спустя на улице Жана Жореса. Я возвращался домой с багетом под мышкой и полной сумкой рыночных помидоров, баклажанов, кабачков. Она бросилась ко мне на шею как к родному:

— Вы должны прийти к нам на ужин. Пожалуйста, не отказывайтесь. Может быть, в воскресенье? Мы живем вон там, на соседней улице. Вы даже не представляете, скольким я вам обязана…

Я увидел, что Сюзанна очень красива: высокая, тоненькая, с копной черных как смоль волос, излучающая какой-то внутренний свет.

Мы стояли посреди улицы. Хотя было еще далеко до полудня, от камней веяло жаром. Рядом с нами темнокожие подростки в нахлобученных задом наперед бейсболках раскатывали на скейтбордах: резко поворачивали, прыгали, выписывали зигзаги. Был июль. Осенний вечер на Алискампе, каменные саркофаги в раскопе, огоньки поминальных свечей — казалось, с тех пор прошли века.

В воскресенье я взобрался по крутым каменным ступенькам на пятый этаж узкого, в два окна, дома. Маленькая квартирка — светлая, опрятная, уютная. На балконе накрытый к ужину стол: тарелки, приборы, салфетки, в корзинке порезанный наискосок багет, бутылка Côtes du Rôdne-Villages, цветы. На стенах картины: не то иконы, не то портреты Сюзанны.

Они стояли в дверях, держась за руки. В их позах, выражении лиц ощущалась напряженность, а в глазах молодого человека — даже страх. В Провансе не принято здороваясь пожимать руку — достаточно дружески кивнуть, чмокнуть в щеку, иногда потрепать по плечу. Но они явно ждали другого. Ждали, чтобы я первым протянул руку. Как только мы обменялись рукопожатиями, от напряженности не осталось и следа.

— Знаете, мы никого к себе не приглашаем, для вас сделали исключение. Но и наша встреча на Алискампе — необыкновенная. Не представляете, как я была вам благодарна за то, что вы не спросили, в память о ком я зажгла свечу. Теперь вы знаете.

Мы сидели на балконе, поглощали aïoli[352] и отмахивались от комаров.

Напротив, очень близко, в каких-нибудь тридцати-сорока метрах, виднелись каменные арки римского амфитеатра. Снизу, с улицы, волнами доносился разноязыкий говор. В какой-то момент Сюзанна встала, взяла меня за руку и повела в соседнюю комнатку. В колыбели, сплетенной из камаргского тростника, спал младенец.

— Мы назвали его Ян. Только умоляю, ни о чем не спрашивайте…

У нотариуса

22 октября, понедельник

Осень. Я возвращаюсь на машине из Эг-Морта через Малый Камарг, между Галлисьяном и Вовером. День близится к концу, вокруг, куда ни глянь, плоская равнина, в воздухе плавают клочья тумана, небо какое-то жестяное, пустое. Утомленный однообразным пейзажем глаз тщетно ищет, за что бы зацепиться: дом, дерево, взгорок… Внезапно, боковым зрением, я замечаю на обочине надпись: La cave chez le notaire[353]. Искривленная стрелка указывает направо. То ли из любопытства, то ли устав от скучного путешествия, я сворачиваю на узкую ухабистую дорогу, вьющуюся среди нераспаханных полей и знаменитых виноградников Костьер де Ним. Там, где асфальт поврежден колесами и дождями, проглядывает идеально уложенная римская брусчатка со следами поросших зеленым лишайником колей. В канавах по обеим сторонам дороги отцветают маки. Через несколько километров появляется окруженная купой деревьев большая ферма XVII века. Плоская крыша крыта керамической, так называемой романской черепицей. Ворота, ведущие во внутренний двор, увенчаны картушем с витиеватой надписью: Mas du Notaire[354], 1630. Ниже небрежно прикреплена табличка, на которой от руки нацарапано: La cave. Вот я и на месте. Тихо, пусто. Ни души. На крыше воркуют кольчатые горлицы. Немного погодя в дверях дома появляется хозяин — немолодой, в черном сюртуке и черной фетровой шляпе. Смотрит вопросительно. Представившись, я говорю, что меня интересует вино с его виноградника.

— Вам кто-то порекомендовал?

— Нет, просто увидел надпись у дороги.

С минуту поколебавшись, он широким жестом приглашает меня пройти во двор — там, в одной из хозяйственных построек, и находится la cave.

La cave — погреб скорее для хранения, чем для продажи вина; чаще всего это вообще не погреб; согласно провансальской традиции la cave — место дружеских встреч, здесь отмечают семейные праздники, памятные события, юбилеи. На ферме нотариуса la cave — просторное помещение на первом этаже, с крестовым сводом, без окон. В глубине несколько огромных бочек из черного дуба, посередине тяжелый резной стол, уставленный длинногорлыми бутылками темного стекла с этикетками, надписи на которых будто сделаны гусиным пером в канцелярии суда. Почерк старательный, каллиграфический (я бы сказал, так писали в XVIII веке), буквы высокие, с острыми углами. Хозяин поворачивается к полке у себя за спиной, выбирает два бокала, откупоривает бутылку и, налив, как велит обычай, несколько рубиновых капель себе, вдруг замирает. Устремив на меня взор инквизитора, спрашивает:

— Вы сегодня пили кофе?

— Пил, — отвечаю я.

— Давно?

— Часа три назад.

Он явно разочарован.

— Увы, друг мой. К величайшему сожалению, я не смогу угостить вас своим красным вином. Вы не сумеете его оценить. Ничего не поделаешь. Попробуете белое.

Белое вино было превосходным. Цвета светлого янтаря, нежное, как прикосновение тончайшего индийского шелка, с богатым букетом, где присутствовали и цветы черной бузины, и мокрый камень, и запах осенних костров…

Мы пили молча, сосредоточенно, маленькими глотками, наслаждаясь вкусом вина, угасающим светом дня, волшебством близящегося вечера.

Когда я поинтересовался происхождением названия La cave chez le notaire, хозяин оживился.

— Меня многие спрашивают. С удовольствием расскажу. Один из моих предков, глава Нотариальной палаты в Арле, купил эту ферму в 1622 году. С тех пор в каждом поколении непременно был хотя бы один нотариус. Соседи издавна называли вино с нашего виноградника le vin de chez le notaire[355]. Так уж повелось. В 1989 году оно получило АОС (L’appellation d’origine contrôlée)[356], чем мы очень гордимся.

Солнце все быстрее клонилось к закату; заметно холодало. Бутылка белого вина опустела. Хозяин покосился на меня исподлобья.

— Вы ведь не уедете, не попробовав моего красного вина. Я правда им горжусь. Если вас никто не ждет, ничто не подгоняет, оставайтесь. У нас есть несколько гостевых комнат, а на ужин — кролик с травами. Кроликов тут тьма тьмущая, винограднику они наносят огромный урон.

Ужин был отменный: отваренные на пару овощи, домашний terrine[357], салат, наконец, кролик с провансальскими травами, поданный в керамической жаровне. На столе черного орехового дерева крахмальная скатерть, серебряные приборы, мустьерский фаянс[358], свечи в подсвечниках периода Первой империи[359]. Нас уже поджидало откупоренное за час до ужина красное вино, которое хозяин долго выбирал в закутке под лестницей.

— 1983, — сказал хозяин, — исключительно удачный год!

Я не смог не согласиться.

После ужина, сидя перед камином и согревая в ладонях старый арманьяк Castarède, мы долго разговаривали à baâtons rompus[360] обо всем и ни о чем: о вине, о трудном искусстве жизни, о «Гусаре на крыше» Жана Жионо, о деградации французской кухни… При обсуждении какой-то деликатной темы я вдруг понял, что мой хозяин, умело задавая вопросы, пользуется испробованным софистами методом, который в платоновских диалогах «Пир» и «Федр» применял Сократ. И лишний раз убедился, что, благодаря жившим в здешних краях переводчикам и мудрецам, важнейшие произведения греческих философов вошли в европейскую культуру.

Наутро, попрощавшись с хозяином и подойдя к машине, я увидел приоткрытый багажник, а в нем коробку с шестью бутылками красного вина Mas du Notaire 1983 года.

*

Во Франции профессия нотариуса имеет длинную историю и две разные традиции. Одна, более давняя, связывала эту профессию с государственной службой: монархам требовались правовые обоснования легитимности их действий. Юристы, выполнявшие такого рода обязанности, пользовались уважением в столице и в провинции; они составляли замкнутую, наделенную привилегиями часть общества, своего рода касту, члены которой любили называть себя noblesse de robe[361]. Другая традиция сформировалась в первой половине XIX века в результате революционных перемен, коснувшихся государственного строя и собственности и связавших нотариусов с быстро богатеющим (не всегда законными путями) мещанством. Нотариусы часто — слишком часто! — легализовали подозрительные сделки, особенно в начале века при распродаже национальных богатств: конфискованного имущества, принадлежавшего монастырям, церквям, королевской семье, аристократии. Благодаря прочным корпоративным связям представители этой профессии становились почти что неприкасаемыми. Репутация у них, в особенности в провинции, была не блестящая. В комедиях Мольера, Пьер-Огюстена Карон де Бомарше, Лоренцо да Понте[362] нотариус — зачастую гротескный и всегда комический персонаж. Сегодня у придерживающейся левых взглядов интеллигенции слово «нотариус» ассоциируется с мещанской зажиточностью и узостью горизонтов. Проще говоря, в ее представлении нотариус — это состоятельный буржуа небольшого ума, часто тяготеющий к правым (преимущественно — крайне правым).

В мае 1968 года в Париже я был свидетелем событий, прокатившихся не только по столице, но и по всей стране. Помню всеобщий энтузиазм, большие ожидания, романтические лозунги. Помню бурные собрания в актовом зале Сорбонны, манифестации на бульваре Сен-Мишель, стычки с полицией и CRS[363] в Латинском квартале, на правом и левом берегах Сены.

Седьмого мая во время митинга на углу бульваров Пор-Рояль и Монпарнас реакционный писатель Марсель Жуандо[364], сторонник действующей власти, с презрением бросил в лицо студентам: Rentrez chez vous, dans dix ans vous serez tons notaries[365]. Очень обидное оскорбление!

Романтический (как все неудавшиеся революции), под благородными лозунгами, порыв молодежи и студентов к свободе был безжалостно подавлен, а издевательское предсказание Марселя Жуандо, увы, сбылось. Для большинства революционеров «поколения-68» предлагаемые жизнью соблазны оказались сильнее, чем верность идеалам, про которые они быстро забыли, удобно устроившись в креслах своих отцов — президентов крупных концернов, политиков, промышленников, — и, похоже, неплохо себя чувствуют в новых амплуа. Даже пламенный вождь революции Даниэль Кон-Бендит — молодой бог, идол, которого в свое время носили на руках, а сейчас корпулентный пожилой господин в костюме от Армани (много лет спустя, встретившись в Берлине, мы с ним оба почувствовали некоторую неловкость) — руководит какой-то фракцией Европарламента…

*

Я вспоминал вчерашний вечер в традиционной прованской mas, где живет из поколения в поколение семья нотариусов, атмосферу изысканной любезности, долгую беседу у камина, красные отблески огня в хрустальных бокалах, и вдруг в памяти всплыл май 68-го года и презрительное высказывание Марселя Жуандо. Почему? Я не мог отыскать даже отдаленные ассоциации: не то время, не то место, не та традиция. Разве что посчитать связующим звеном профессию хозяина… но нет, он совершенно ни при чем. Что поделаешь, стереотипы живучи…

Итак, ясным октябрьским утром, возвращаясь на машине в Арль, я вспоминал вчерашний день и гостеприимный дом нотариуса. Виноградники, мимо которых я проезжал, ждали первых заморозков, придающих вину неповторимый вкус и аромат.

С завистью думал я о доме, с которым только что попрощался. Как трудно на моей родине с ее изодранной в клочья историей найти хотя бы одно место — живое и теплое, — которое сохранилось бы в такой же неприкосновенности! Дома, которые пощадили войны и грабежи, которые не были конфискованы после разгрома национально-освободительных восстаний или сожжены во время крестьянских бунтов, были с беспримерным варварским ожесточением уничтожены (еще на моей памяти) из классовой мести, именуемой классовой справедливостью, во имя обманчивых лозунгов социального равенства. Уничтожены фамильные гнезда вместе со всем тем, что собиралось из поколения в поколение: документами, мебелью, портретами, рукописями, свидетельствами о пролитой крови, верности идеалам, служении отечеству. Безвозвратно уничтожены связи с землей, на которой все эти поколения выросли. Чтобы стереть память об умерших, оскверняли даже семейные склепы. Но у мертвых долгая жизнь. Да-да, намного дольше, чем у живых. И длиннее память. Однажды они потребуют своего. Таков извечный закон — пусть даже это не записано в кадастровых книгах, не подтверждено нотариусами.

*

Мое знакомство с хозяином mas du notaire пока не имело продолжения. Наша встреча, как и многие другие, запечатлена в провансальском дневнике, который я веду уже много лет.

От того сонного октябрьского дня сохранилось воспоминание о естественной куртуазности, изысканном искусстве ведения беседы, свечах в старинных подсвечниках и… о словах хозяина, когда тот, сняв с полки бутылку красного вина и испытующе поглядев на меня, спросил:

— Вы пили сегодня кофе? К величайшему сожалению, я не смогу угостить вас своим красным вином…

Фотограф

12 сентября, среда

Он был невелик ростом: короткие ноги, длинные руки, буйные седеющие на висках волосы, бледное лицо с рассыпанными кое-где веснушками, впалые щеки, густые брови над большими карими глазами. В темной грязноватой рабочей блузе выглядел так, будто только что вышел из мастерской или лаборатории. Когда мы познакомились ближе, я заметил, что, волнуясь, он начинает говорить быстро, с сильным провансальским акцентом, жестами, как все южане, подкрепляя недосказанные фразы.

О себе он говорил неохотно. Видимо, из скромности, свойственной людям, не склонным завышать самооценку, ссылаясь на несовершенство других. Знакомство наше произошло летним днем на одном из тех vin d’honneur[366], с которых обычно начинают либо которыми завершают вернисажи. (На столе сыры, овощные пироги, обязательно белое и красное вино с местных виноградников, которое, в зависимости от ранга мероприятия, пьют из бокалов или одноразовых стаканчиков. В особых случаях, когда гости уже выбрасывают в мусорные корзины бумажные тарелочки и пластиковые вилки, на столе может появиться ваза с пуншем или сангрией.)

В тот раз угощение было скромное, народу немного, и происходило все в маленьком, обнесенном с трех сторон каменной оградой дворике, вымощенном белыми известняковыми плитами. Было жарко и душно. С ограды свешивались вялые фестоны пассифлоры. Со двора зеленая железная дверь вела в подвал. Там с минуты на минуту должна была открыться выставка молодого алжирского художника, который серией рисунков, монотипий и фотографий выразил свой протест против угнетения мусульманских женщин. Разомлевшие от жары гости допивали вино и беседовали в ожидании официального открытия выставки с перерезыванием оранжевой ленточки и выступлением художника.

Атмосфера легкого нетерпения — неизбежного, когда столы пустеют, а открытие задерживается, — была наконец нарушена: публика оживилась. Во дворик, окруженный сопровождающими лицами, вошел депутат Национального собрания от департамента Буш-дю-Рон, социалист Мишель Возель. Как раз началась предвыборная кампания, и господин Возель вступил в борьбу с весьма популярной в регионе кандидаткой от Национального фронта госпожой Валери Лопи.

Охотясь за голосами избирателей, поднаторевший в социальной психологии политик не пропускал ни одного культурного мероприятия в городе. Для кандидата-социалиста посещение выставки, посвященной раскрепощению женщин, было идейным долгом.

Я заметил, что какой-то человек в темной блузе направился было к Возелю, будто хотел о чем-то его спросить или что-то попросить, однако, заколебавшись, остановился.

Художественный уровень представленных на выставке работ был невысок, что не редкость, когда во главу угла ставится идеологическая дидактика. Самым интересным объектом на вернисаже оказался подвал со стенами из плоских каменных плиток, скрепленных, по-видимому, гипсовым раствором. Спускались туда по бесконечным, вырубленным в камне ступенькам. По мнению историков, это была часть богатого римского дома периода правления Октавиана Августа (I век н. э.). Быть может (если принять во внимание большие размеры подвала), здесь проводились мистерии, связанные с культом Митры, а возможно — почему бы нет? — собирались первые христиане.

Кроме цикла экспрессивных рисунков и черно-белых монотипий, на выставке было десятка полтора фотографий. На одной из них (вид сверху) в обнесенном четырьмя высокими стенами солярии на соломенных матах в соблазнительных позах лежали обнаженные молодые женщины. Их лица были закрыты черными платками.

Рассматривая снимок, я краем глаза увидел стоящего рядом со мной человека в темной блузе.

— Вам нравится?

— Да. Интересно, как это снято? Может быть, с вертолета?

— Нет. Не поддавайтесь обману. Женщины позируют. Наверно, сами наняли фотографа. В нашем мире невероятно много фальши. Вы читали «Общество спектакля» Ги Дебора?[367]

— Да. А почему вы так решили?

— Я сам фотограф. Для меня эти приемы — не секрет. Я знаю, что говорю.

Потом я несколько раз встречал его в городе: один раз в очереди за багетами в знаменитой булочной в Ла Рокет, другой — на углу улицы Карм и площади Республики, однажды в толпе на субботнем рынке. Поприветствовав друг друга взмахом руки, мы расходились, не вступая в разговор, каждый в свою сторону.

Как-то пополудни, возвращаясь с долгой велосипедной прогулки вдоль русла Большой Роны, я увидел его внизу, у начала далеко врезающейся в реку заросшей лозняком каменной буны[368]. Разложив и укрепив камнями массивную треногу, он устанавливал на ней фотоаппарат — сейчас уже вышедшую из употребления зеркалку Hasselblad 503CXi. Увидел меня, помахал. Я остановился, положил велосипед на тропинку и спустился к нему по крутому травянистому склону.

— Фотографируете реку?

— Да. Уже сорок лет. Мне кажется, благодаря этому я кое-что про нее понял. Но по-прежнему ничего не знаю.

— А что можно знать про реку, кроме того что она течет и напоминает нам, что время уходит? Ничего нового тут нет. Это знал уже Гераклит.

Он посмотрел на меня исподлобья.

— Не кощунствуйте. Это Рона. Святая река. Благодаря ей мы такие, какие есть. В ее водах вся наша память. И столько тайн, сколько не могло бы привидеться философам. Правда, она не всякому готова их открыть. Нужно немалое смирение и — прошу прощения, если это прозвучит патетически, — умение любить, чтобы река пожелала поделиться хотя бы частью этих тайн. Общение с рекой — духовное упражнение, позволяющее постепенно, шаг за шагом, подняться на высшую ступень самопознания и самосовершенствования; в поисках духовного единства со стихией обретаешь покой, умиротворение и все лучше, все глубже постигаешь собственное Я.

Вам знакома Lou Pouèmo Dòu Rose en XII cant[369] Фредерика Мистраля? Нет другого столь же прекрасного гимна, пропетого этой реке. Но существует и проза более простых тайн. Видите вон там, ближе к середине, вода светлее? Как будто мель. Когда-то здесь был остров. В этом самом месте в 228 году до Рождества Христова через реку переправился Ганнибал со всем своим войском. Посмотрите левее, видите черные деревья? Там стояли пятьдесят тысяч обросших, грязных, изнуренных походом, перекрикивающихся, сквернословящих, вопящих от возбуждения воинов, вооруженных мечами, копьями, кинжалами, висящими на ремнях за спиной щитами. А за ними беспорядочное скопление повозок, лошадей, людей — ремесленников, женщин с детьми, собаками и бог весть с кем еще. Представьте себе эту переправу, фонтаны воды, крики борющихся с течением утопающих, лошадиное ржание, собачий лай, трубный рев слонов. Слышите? Вы должны это слышать! Воздух еще дрожит, будто в резонаторе гигантского музыкального инструмента, дрожит по сей день. И еще вообразите огромные плоты, на которых переправляются привязанные кожаными ремнями, ошалевшие от страха слоны. Сорок слонов!

А знаете ли вы, сколько раз эта река вставала на пути пожаров? Сколько скелетов в иле? Сколько затонувших лодок, сколько сокровищ? Каждый день что-нибудь вылавливают. Но меня не интересует археология. Я фотографирую реку. Река, поверьте, божественное создание, у нее божественный лик; если она позволит на себя посмотреть, можно будет прочитать ее божественные мысли, угадать божественные чувства. А говорит она человеческим голосом, сотнями голосов. Слышите шум? Голоса шепчут, читают молитвы, зовут, завлекают… Но людские судьбы реку не интересуют, она равнодушна и, подобно богам, не знает жалости. Здешние края богаты мифами, теней тут больше, чем людей. Только присмотрись… Мои фотографии могут показаться странными — ведь я стараюсь запечатлеть нечто, текущее как время и уносящее с собой все, что нам хотелось бы сохранить. На сегодня, на завтра, навеки… Все мы так поступаем, каждый на свой лад пытается что-то спасти. И я не перестаю верить, что есть люди — правда таких немного, — которым это удается…

А теперь вынужден с вами попрощаться — мне надо сделать несколько снимков. Если захотите что-нибудь посмотреть, приходите вечером — завтра или послезавтра — ко мне в мастерскую: улица Ост, пятый этаж. Найти нетрудно: от площади Форума идите вниз по улице Трюше к набережной Роны, слева будут развалины церкви доминиканцев. На большое разнообразие не рассчитывайте: увидите только фотографии реки.

На следующий вечер я позвонил в дверь дома на улице Ост. Фотограф спустился ко мне, и мы по винтовой лестнице, держась за железные перила, поднялись наверх. Мастерская занимала весь пятый этаж и часть террасы. Трудно описать первое впечатление. Если не считать стоявшего посередине массивного деревянного стола, на котором лежали картонные папки, книги, бумаги, негативы в прозрачных конвертах и стоял поднос с бутылкой вина без этикетки и двумя бокалами, все пространство мастерской заполняли черно-белые фотографии. Они висели на стенах, на металлических стеллажах, свешивались с потолка — десятки, сотни кадров. Казалось, художник хочет, чтобы все постоянно были перед глазами, — так изгнанник, боясь потерять себя, вешает на стены фотографии своих близких.

Единственной темой была река: днем, ночью, летом, осенью, зимой; исхлестанная дождем, освещенная весенней молнией, взбухшая от осеннего половодья, придавленная низко нависшими тучами, атакованная метелью; вода, вода, вода, в которой отражаются берега, облака, бескрайнее небо.

— Я их никогда не выставлял. Мои фотографии никому не интересны. Говорят, они однообразны, унылы, ничего на них не происходит. Посмотрите: неужели и впрямь ничего? По-моему, каждый кадр — увлекательный рассказ. Или один только я это вижу? Меня мучают сомнения, я не уверен, что прав. Часто мне кажется, что я проиграл, что не способен передать ничего, кроме мертвой картинки. Хотел было — помните выставку алжирца? — попросить у Возеля место в каком-нибудь выставочном зале. Но нет, не решаюсь…

Должен вам сказать: я жить не могу без этой реки. Она меня завораживает, гипнотизирует, лишает сил. Я пробовал от нее освободиться, отдалиться. Не получается. Даже во сне. Часто весенними ночами, когда в прибрежном ольшанике поют соловьи, мне снится, что я вхожу в теплую воду… как будто возвращаюсь в материнское лоно… Снится, что, глядя в звездное небо, я позволяю течению нести меня вниз, к поймам Камарга, к морю, Геркулесовым столбам, Атлантиде, Итаке… Удивляетесь? А что в этом необычного? — все мы, пришедшие из небытия, носим в себе ностальгию по небытию. После такого сна я потом долго ощущаю какой-то неземной покой, словно заключил союз с миром, который отражается в каплях воды, звездах, листьях ольхи, облаках.

Хозяин разлил вино по бокалам, поднес свой к свету, поглядел на рубиновую жидкость, одобрительно кивнул. Захватив бокалы, мы вышли на террасу. Внизу лежал город: темные дома, скупо освещенные улочки, деревья. За домами поблескивала Рона; на обоих ее берегах высились пилоны разрушенного бомбардировками союзников моста. На противоположном берегу, в Тренкетае, мерцал один-единственный огонек: одинокий фонарь, окошко, а может быть, звезда.

— Нравится вино? Видите, оно без этикетки, потому что его нет в продаже. Это Côtes du Rhône из окрестностей Авиньона. Виноградник принадлежит семье де Нов. Вам это о чем-нибудь говорит? Да? Правильно. Это девичья фамилия Лауры, возлюбленной Петрарки, ставшей женой Гуго де Сада. Потомки обоих семейств до сих пор живут в Авиньоне. Верные старой традиции меценатства, опекают художников. Только они покупают мои фотографии, когда я совсем на мели — да, такое случается, — спешат на помощь.

Мы вернулись в мастерскую. Хозяин разлил остатки вина.

— Хочу подарить вам фотографию. Вот эту, с деревом, залитым светом, возле каменной буны, помните? — мы там встретились. Я снял это хмурым зимним днем, в ту минуту, когда сквозь плотную пелену туч пробился желтый луч и мир вдруг, ужаснувшись, замер. Нет, нет, пожалуйста, не отказывайтесь. Я специально напечатал копию небольшого формата, чтобы можно было свернуть и положить в картонный тубус. Сейчас я ее вам надпишу…

*

В Арль я вернулся спустя несколько месяцев, ранней весной; в садах уже цвела глициния, на газонах перед виллами отцветали розовые миндальные деревья, по утрам низкое солнце освещало — будто изнутри — молодые листочки. Казалось, мир, дочиста отмытый от земных грехов, невинный, как в первый день творения, рождается для новой жизни.

Как-то вечером, в приподнятом весеннем настроении, я шел по улице Ост. Увидев знакомый дом, остановился. Около домофона значилась другая фамилия. Немного поколебавшись, я позвонил. Сверху, покашливая, спустился старик в турецком домашнем халате. Я спросил про фотографа — старик посмотрел на меня удивленно.

— Вы разве не знаете? Он пропал прошлой осенью, по-видимому, утонул в Роне. Так писали в газетах, но точно ничего неизвестно. Если хотите узнать побольше, советую обратиться в редакцию «Провансальца». Они проводили что-то вроде журналистского расследования.

Когда на следующий день я пришел в редакцию и попросил свести меня с сотрудником, который занимался этим делом, секретарша сказала:

— Это Жан-Клод; кажется, он у себя.

Она позвонила по телефону, и через минуту в секретариат вошел молодой человек в черной футболке, потертых джинсах и сандалиях на босу ногу; из-под лихо сдвинутой на затылок бейсболки выбивались темные кудрявые волосы.

— Да, это я. Готов рассказать все, что знаю, хотя вообще-то знаю немного. Никто не знает.

Близилось время полуденного пастиса, и мы договорились через час встретиться в кафе Malarte. Жан-Клод пришел с несколькими номерами «Провансальца» от октября прошлого года под мышкой.

— Я вам их оставлю. Там все, что мне удалось установить. Сразу предупреждаю: то, что случилось, с самого начала было необычным, окутанным какой-то трагической тайной.

Начну, пожалуй, с того, что октябрь в прошлом году здесь был ненормальный. С юга, из Африки, из Сахары, пришла несвойственная этому времени года прямо-таки тропическая жара. Воздух буквально обжигал, нечем было дышать. Мало того: каждые несколько дней с севера прилетал мистраль, доводивший всех до безумия. Людей, собак, кошек, даже птиц… Возможно, это и стало причиной трагедии, которая вскоре произошла… а может, и нет, кто знает…

Знакомых у вашего друга было не много. Те, кто видел его в то время, говорили, что вел он себя странно: был возбужден, нервничал, разговаривал сам с собой. Исчезал, появлялся — неизменно со своим стареньким аппаратом, — снова исчезал. Его встречали около Сент-Мари-де-ла-Мер, в устье Большой Роны. Но он не фотографировал. Сидел молча, неотрывно смотрел на воду. Тех, кто к нему подходил и пытался что-то спросить, жестами просил отойти.

Однажды он исчез. Бесследно. Никто его не видел, никто не знал, что с ним случилось. Спустя какое-то время — через два-три, а может, через пять дней, точно уже не помню, — кто-то, проезжая на велосипеде по тропинке на гребне дамбы, сверху увидел на берегу аккуратно сложенную одежду, а на ней — Hasselblad 503CXi; рядом лежали черная кожаная сумка и кеды. В сумке были фотографические принадлежности, удостоверение личности, ключи от квартиры. Потом, когда делом занялась полиция, выяснилось, что в фотоаппарате был всего один кадр: он сфотографировал себя на фоне деревьев, в том месте, где, по всей вероятности, вошел в воду. Посмотрите, в газете есть этот снимок: на заднем плане каменная буна, а вот это странное дерево на откосе.

Продолжавшиеся несколько дней поиски — вниз по течению, от моста в Арле вплоть до устья Роны — не принесли результатов. Никто ничего не заметил, а даже если и заметил, никуда не сообщил. Казалось, все ясно, хотя на самом деле никакой ясности не было.

Единственной — косвенной — подсказкой можно считать обнаруженный в мастерской конверт. В конверте лежал вырванный из блокнота листок, где карандашом было написано: Je légue mon appareil photo et toutes mes photos du Rhone au Muséum Photographique de Lyon[370].

Ни даты, ни подписи.

Тела так и не нашли.

*

Мы сидели молча, потягивая пастис-51. В кафе было оживленно, как всегда в полдень: обрывки разговоров, звон стекла, запах кофе.

— История, по сути, банальная, — продолжил свой рассказ журналист. — Человеку надоело жить, и он нашел красивый способ расстаться с жизнью… Вроде бы и говорить не о чем, мы живем в свободной стране…

Но все было не так просто. Поднявшемуся вокруг этой истории шуму, интересу, проявленному средствами массовой информации, желанию во всем разобраться сопутствовало что-то еще — словно бы чувство вины, угрызения совести. Ох уж эта наша мещанская мораль!.. Годами человека считали психом — безвредным, правда, но психом. Может, не таким, как Ван Гог, на улицах его не высмеивали, из города не выгоняли, и тем не менее…

Он ходил по этим улицам, все знали о его маниакальной одержимости, знали, чем он занимается. И это никого не интересовало. А ведь мы гордимся званием культурной столицы Европы, у нас есть известная во всем мире Высшая школа фотографии! Во время пасхальной фиесты на Неделю фотографии сюда приезжают знаменитые фотографы, нам показывают десятки выставок!

Представляете, у него в мастерской было найдено около пяти тысяч черно-белых снимков Роны! Фантастические фотографии! Я его не знал, не было случая познакомиться. Почему? Да потому, что город Арль, предоставляющий свои лучшие залы художникам из Сенегала, Кот-д’Ивуара, Алжира, Камеруна, не удосужился проявить интерес к его творчеству, ни разу не организовал выставки его необыкновенных работ!

Мы встали из-за столика и вместе вышли на улицу. Приближался священный час déjeuner[371] и последующей сиесты. Город пустеет, опускаются жалюзи в витринах магазинов, ни души не остается в учреждениях. По теневой стороне улицы изредка проскользнет прохожий с багетом под мышкой. Арль погружается в летаргический сон, от которого пробудится, когда солнце минует зенит.

Не обменявшись ни словом, мы свернули направо, на короткую улочку Жана Жореса, ведущую к опустевшей площади Республики, а оттуда кратчайшим путем спустились на набережную Роны. Сговариваться не понадобилось: мы оба знали, куда идем. С маленькой тенистой площади, носящей имя Нины Берберовой, по крутым каменным ступенькам без перил поднялись на гребень сооруженной при Людовике XIV дамбы, которая до сих пор оберегает город от наводнения. Излучина реки отсюда выглядит как море. От величественного зрелища кружится голова, захватывает дух.

Не знаю, как долго мы стояли, молча глядя на зеленовато-бурую воду, прибрежные водовороты, мерцающие блики на поверхности. Я вспоминал встречу с фотографом, наш разговор на берегу возле каменной буны, свое посещение мастерской, его рассказ о сне, отразившем мистическое желание соединиться с речной стихией, думал о бренности человеческой жизни, и вдруг почему-то (не просто же так!) издалека приплыли ко мне слова Поэта:

И сойдутся друзья над великой рекой,

Как и должно друзьям собираться на тризну,

Сбросят грузы заморских даров, привезенных отчизне,

И застелют столы золотые платом с черной каймой[372].

Камарг

…Non entia enim licet quodammodo levibusque hominibus facilius atque incuriosius verbis reddere quam entia, verumtamen pio diligentique rerum scriptori plane aliter res se habet: nihil tantum repugnat ne verbis illustretur, at nihil adeo necesse est ante hominum oculos proponere ut certas quasdam res, quas esse neque demonstrari neque probari potest, quae contra eo ipso, quod pii diligentesque viri illas quasi ut entia tractant, enti nascendique facultati paululum appropinquant.

Albertus Secundus

(tract, de cnstall. spirit, ed. Clangor et Collof. lib. 1, cap. 28)

…Хотя то, чего не существует на свете, людям легкомысленным в чем-то даже легче и проще выражать словами, чем существующее, для благочестивого и добросовестного историка дело обстоит прямо противоположным образом: нет ничего, что меньше поддавалось бы слову и одновременно больше нуждалось бы в том, чтобы людям открывали на это глаза, чем кое-какие вещи, существование которых нельзя ни доказать, ни счесть вероятным, но которые именно благодаря тому, что благочестивые и добросовестные люди относятся к ним как к чему-то действительно существующему, чуть-чуть приближаются к возможности существовать и рождаться[373].

24 октября, пятница

Ну нет! В Камарг на велосипеде? Там же ничего нет: солончаки, комарье, змеи, а в тростниках — призраки и чудища. Разве что на автобусе до Сент-Мари-де-ла-Мер, там колонии розовых фламинго, toros, белые лошади… Дальше только страх, соль и пустыня.

*

Невысокая дамба, почти незаметная в море тростника. Можно часами лежать, скрестив руки на груди, упершись ступнями в раму брошенного на траву велосипеда, смотреть в небо и воображать себе разные разности: что было, чего не было, что могло бы быть… Ноябрьское солнце в облачке испарений, как золотая монета в пальцах фокусника, то появится, то исчезнет. Пустота, одиночество, запах ветра, печали, горький аромат солелюбов: млечника (Glaux maritima), черного саксаула (Haloxylon aphyllum), сухих стеблей солянки сорной (Salsola kali), зеленого солероса (Salicomia herbacea). Тихое монотонное жужжание насекомых, будто фон для непоседливых теней, порывов насыщенного влагой холодного ветра.

Со склонившейся над дамбой коричневой головки рогоза повисает на невидимой нити паук (Araneus diadematus), подтягивается, спускается, перебирает четырьмя парами ног, прядет нить — тончайшую, почти прозрачную; ее прочность можно сравнить (по людским меркам) с прочностью каната из углеродного волокна. Прямо у меня над головой волосатое брюшко с черным крестом, маленькие подвижные челюсти, неустанные ноги. Может быть, это Арахна?[374] Нет-нет! Паук был здесь, когда Дух Божий еще носился над водою, до появления людей, до того, как под прямоугольным парусом по завиткам волн (см. изобретения на черепках критской керамики) сюда добрались финикийцы, до того, как под покоящимся на четырех слонах небесным сводом по Mare nostrum[375] приплыли на расписных триерах дорийцы из Фокиды, до того, как с юго-востока хлынули племена заросших до самых глаз лигуров… паук был здесь, прежде чем в этих краях осели и построили первые города кельты, прежде чем, звеня железом, сюда пришли легионы Цезаря, а следом — пешком, верхом, на повозках — три тысячи ветеранов VI Железного легиона, переселенцы из Лация, чиновники, ремесленники, каменщики, инженеры, эдилы, квесторы, фламины, понтифики; за ними с первыми весенними ветрами на крыльях, облаках, в колесницах сюда устремилась толпа богов, полубогов, нимф, сатиров, сильванов, козлоногих фавнов и невесть кого еще.

Подлетает синекрылая стрекоза, минуту повисев в воздухе, как миниатюрный вертолет, садится на макушку рогоза, с которой свисает нить с пауком. Паук замирает, но не убегает — прикидывается мертвым, затаившись, ждет дальнейшего развития событий. Слева, в тростнике, на гладкой, как зеркало, поверхности воды цвета прибрежной тины какое-то движение: это плывет, оставляя за собой раздвоенный след, уж. У берега суетятся хищные личинки жука-плывунца и водяные пауки. Дальше всплески, кряканье — это выводок чирков-свистунков. Везде кипучая деятельность, особый мир занятых своими делами существ, куда мы не имеем и никогда не будем иметь доступа.

Тебя видят изблизи, хотя ты далеко,

либо издалека, хотя ты близко, —

писала Вислава Шимборская в неопубликованном при жизни стихотворении «Насекомые».

В зарослях тростника над озерцами воды тучи комаров: крутятся как ошалелые вокруг невидимых осей, мечутся вправо, влево — то столбиками, то конусами, то полупрозрачными шарами… Когда ветер разрывает дымку испарений, в черном зеркале реки отражаются облака: плывут себе величаво, как нагруженные сокровищами Индии легендарные галеоны под крутогрудыми парусами.

Я лежу между небом и землей, между двух находящихся в непрестанном движении миров, впитывая особую ауру чего-то несбывшегося, трагического, словно Создатель на третий день творения, говоря: «да соберется вода, которая под небом, в одно место, и да явится суша»[376], заколебался, и потому повеление не было исполнено, начатое не доведено до конца и случилось то, что случилось: в одном-единственном месте — в дельте огромной реки — суша не была отделена от вод, акт творения остался незавершенным.

Так было испокон веку и так будет впредь. Весь этот край — не земля и не море — остается свидетельством бессилия Творца, да еще и расширяется, диктует собственные законы. Каждый год, столетие за столетием, вода приносит в дельту Большой Роны двести миллионов кубометров гравия, ила, песка, оттесняет море, метр за метром увеличивает суверенную территорию своего царства.

Хватило двух тысячелетий — крошечной отметинки на циферблате космических часов, — чтобы Арль, богатый город, крупный средиземноморский порт, отдалился от моря на 45 километров!

Но так происходит не везде. В дельте Малой Роны береговая линия отступает. Море, подгоняемое прилетающими с юго-востока шквальными ветрами, атакует, безжалостно вгрызается в сушу, захватывая все новые участки. Маяк Фараман, установленный в 1840 году в семистах метрах от края воды, море поглотило уже в 1917 году. Единственный на территории Камарга городок Сент-Мари-де-ла-Мер, сегодня защищенный от морских волн высокими дамбами, в раннем Средневековье находился далеко от побережья.

Картографическая документация дельты и береговой линии появилась уже в XVIII веке. В комментариях к географической, исторической и хронологической карте Прованса, составленной геометром Эспри Деву и изготовленной гравером Оноре Куссеном в 1757 году, читаем:

Башни, построенные арлезианцами доя наблюдения за изменениями побережья, свидетельствуют о расширении дельты Роны. Башня Барон указывает на приращение побережья с 1350 года, башня Межан — с 1508-го. Прежняя береговая линия находится между башнями Сен-Женест и Балоар.

А вот еще башни-маяки: Сен-Луи (1737; на левом берегу близ устья Большой Роны), Сен-Женест (1656) и Тампа (1614); на правом берегу — Мондови, Сент-Арсье, Парад и Бельвар.

Плоский берег, почти невидимый со стороны моря, доставлял немало хлопот мореплавателям. Об этом пишет Страбон;

Тем не менее вход в устье реки еще и теперь труден для кораблей из-за стремительного течения, наносов ила и вследствие до того низкого положения местности, что в непогоду даже на близком расстоянии земли не видно. Поэтому массалиоты поставили в виде отличительных знаков башни, всячески стараясь освоить страну И в самом деле, они воздвигли и там святилище Артемиды Эфесской, отвоевав кусок земли у реки, где устье ее образует остров.

«География в 17 книгах»[377]

Фредерик Мистраль в «Дневниках и рассказах» сообщает, что еще в 50-х годах XIX века близ переправы через Малую Рону (местность носила название Silva Real) на небольшом мысу среди зыбучих песков возвышалась крепость. С какого времени, неизвестно. Кто-то утверждал, что она стояла там уже во времена Франциска I, по мнению других — была построена позже Себастьеном де Вобаном[378], но, вне всяких сомнений, находилась в Камарге с давних пор и исполняла свое назначение еще во второй половине XVIII века. Гарнизон крепости — терзаемые одиночеством, комарьем, изнурительной болотной лихорадкой солдаты охраняли тянувшиеся до самого Эг-Морта королевские соляные копи, преследовали грабителей и воров. Сущей напастью этих мест были бродяги, бывшие каторжники, беглые галерники, прокаженные, искавшие среди недоступных заводей и трясин убежища от правосудия; объединяясь в банды, они воровали соль, грабили выброшенные осенними ветрами на мель торговые суда.

Некоторые литературоведы полагают, что высившаяся некогда на краю обширных болот загадочная крепость стала прообразом Адмиралтейства в романе Жюльена Грака «Побережье Сирта», за который автор в 1951 году получил самую престижную литературную награду Франции — Премию братьев Гонкур — и… отказался ее принять[379].

Мощным магнитом, истинным сокровищем дельты Большой и Малой Роны была соль — объект всеобщего вожделения, денежный эквивалент, источник богатства и власти. Соль было легче, чем что-либо другое, обменять на мясо и зерно, хлеб и оливковое масло, одежду и оружие. Она не позволяла испортиться провизии за долгие месяцы морских странствий. Были у нее и магические, сакральные свойства: соль служила лекарством или последним снадобьем на пути в Царство мертвых. С нею встречали у городских ворот победоносных вождей, а на пороге дома — молодоженов и особо дорогих гостей. По всеобщему убеждению, соль обладала способностью отгонять зло. Еще и сейчас при крещении священник солью изгоняет нечистые силы: вкладывает в рот младенцу щепотку со словами: «Прими соль мудрости. Да будет она тебе умилостивлением к жизни вечной». Соль — символ тайного знания и чародейской силы, спасающей от порчи; символ очищения. Без соли нет жизни.

Об этом пишет в «Средиземноморском требнике» Предраг Матвеевич:

Законодатели заботились об ее чистоте, религии почитали ее и благословляли. Медицина прописывала соль как лекарство. Друга угощали хлебом с солью, врагу сыпали соль в глаза. Поэты воспевали соль священную и божественную. <…> У Гомера есть «божественная соль» (halos theioio; «Илиада», IX, 214). Аристотель связывал соль с моралью и дружбой («Никомахейская этика», 1156 Ь. 27). Плиний Старший считал, что соли мы обязаны самыми сильными радостями духа (ad voluptates animi): «нет лучшего слова, чем соль, чтобы обозначить все прелести жизни, наивысшую веселость и отдохновение от трудов» («Естественная история», XXXI, 88). У Цицерона были собственные соляные копи, о чем он с гордостью писал в письмах знакомым («salinarum mearum possession»), отмечая родство ораторского искусства с солью.

Солью торговали греки, прибывшие в Камарг — вероятно, с Родоса — в IV или V веке до н. э. (Это они дали Большой реке название Rhodanus, которое со временем превратилось в Rosne, а затем в Rhône.) Солью торговали лигуры и кельты. Добычу и торговлю в промышленном масштабе развернули римляне.

Выпаривать соль в специально построенных резервуарах начали уже в I веке н. э. Изобретение конструкции резервуаров вкупе с целой системой каналов, по которым подавалась и откачивалась морская вода, приписывается римскому инженеру по имени Пеккий. Система была крайне проста: энергию поставляло солнце, сырье — море. Орудия труда тоже были простыми: грабли без зубцов, черпак, ведро, лопата, полотнища либо мешки, деревянные тачки. Сооруженные Пеккием солеварни в окрестностях Эг-Морта используются по сей день. В нынешнем их названии (солеварни Пеккэ) легко угадывается имя римского инженера.

Добываемая в дельте Роны соль была известна во всем античном мире; ее отвозили в Тарраконскую Испанию[380], на остров Лампедуза или в рыбацкий порт Дуарнене, где ручным способом приготовляли знаменитый пикантно-соленый рыбный соус гарум (garum). Для этого использовали маринованные внутренности морских рыб и так называемую рыбную мелочь, непригодную для соления. К потрохам добавляли желудки тунца, молоки, икру и — в больших количествах — морскую соль. Массу эту (liquamen) оставляли на солнце для ферментации. Затем ее раскладывали по издырявленным керамическим сосудам, а вытекающий через отверстия соус — собственно гарум — хранили в маленьких амфорах специфической формы. Остальную массу (allec) употребляли в пищу.

(Специальным постановлением римского сената обеспечивалась доставка гарума как основной приправы к рациону легионеров, расквартированных в разных провинциях империи; если гарум не доставлялся вовремя, это могло спровоцировать беспорядки и даже бунты.)

Бессмысленно искать ответ на вопрос, кому принадлежали соляные копи до захвата Галлии Цезарем. Скорее всего, никому, вернее, тому, на чьей стороне в данный момент была сила, то есть власть. Однако известно (по крайней мере, так утверждают некоторые историки), что в I веке н. э. владельцем копей, как и всего Камарга, был уже упоминавшийся на этих страницах Авл Анний Камарс, арлезианец, римский сенатор, богач, щедрый меценат, любитель и знаток искусства. На эпитафии Камарсу (сейчас находящейся в Арльском музее античности) перечислены многочисленные постройки, подаренные им городу. Это он начал в поймах и на болотах разводить лошадей, которых готовили к скачкам на ипподроме (в Арле это развлечение было чрезвычайно популярно, в особенности среди ветеранов VI Железного легиона). Многие исследователи, занимающиеся топономастикой, утверждают, что именно ему Камарг обязан своим названием.

*

После падения Римской империи, после набегов с севера и юга варваров (кимвры, тевтоны, вестготы, сарацины, франки) Арль и весь регион утратили политическое и экономическое значение. Процесс этот происходил медленно, но неудержимо; один за другим исчезали социальные институты, распадались властные структуры, менялись формы собственности. В раннем Средневековье земли Камарга, и в первую очередь соляные копи, по многу раз переходили из рук в руки. И отнюдь не в результате сделок, подкрепленных нотариально заверенными договорами купли-продажи. Белые кристаллы соли зачастую были окрашены кровью. Известно, что в XIII веке семнадцать солеварен Пеккэ принадлежали монахам бенедиктинского аббатства и сеньорам Юзеса и Эмарга. В марте 1290 года Бермонд д’Юзес уступает солеварни Филиппу Красивому, взамен получив сеньорию Ремулен. В 1546 году кавалеры ордена Святого Иоанна Иерусалимского (с резиденцией в Сен-Жиле) строят по соседству с солеварнями Пеккэ новые, названные «солеварнями Святого Иоанна». В этом они следуют примеру мальтийских рыцарей, которые обладали исключительным правом на торговлю солью как на Мальте, так и на всех подвластных им территориях. Духовные лица и знать соперничают в жадности и жестокости: новая религия порождает хищнические инстинкты.

Однако судьба Большой дельты — лишь одна из примет меняющегося мира. Менялось и разваливалось решительно все. Заканчивался золотой век Pax Romana с его рациональной общественно-политической структурой, сохранившейся почти до порога Средневековья. Менялись законы, обычаи, верования, образ жизни, философские аспекты видения и понимания мира — на месте прежних структур возникали новые. На историческую сцену вступали новые силы: стержнем всеохватывающих перемен стал христианский монотеизм.

Менялся и Камарг. Потянувшиеся с севера вслед за повозками готов, остготов, вестготов, франков и невесть кого еще варвары, недавно приобщившиеся к цивилизации, немедленно начинали активную хозяйственную деятельность среди пойм и болот. Поселившись на захваченных территориях, они, где только могли, приспосабливали участки под земледелие, разводили овец, рогатый скот и лошадей, грабительски эксплуатируя природные богатства. По краям солончаков погибали леса, вымирали звери, исчезала уникальная флора. Человек проникал в недоступные прежде районы, вытаптывая все на своем пути, наводя страх, уничтожая. В панике разбегались сказочные чудовища, нимфы и полубоги.

Поразительно, что в другом конце Европы о том же скорбит изгнанный из родных дебрей сатир. Лесной полубожок — устами великого поэта польского Ренессанса — повествует о конце своего мира. И хотя до его лесов греко-римские порядки (к сожалению) не добрались, сетования сатира не менее горьки.

Но, вижу, он меня толкает рогом в бок:

Мол, хватит болтовни, пришел и делу срок!

В том виде, как сейчас: уродливый, рогатый,

С широким низким лбом, с копытами, косматый,

Считался богом я века тому назад,

И дом мой был всегда там, где леса шумят.

Но в Польше не щадят леса — отраду мира,

Их рубят. Выгнали несчастного Сатира.

Куда ни глянешь — пни. Бук нужен столярам,

Сосна дает смолу, дуб служит кораблям.

И должен я бежать от дровосеков жадных,

Пещеры покидать и сумрак рощ отрадных,

Под старость там себе убежища искать,

Где люди без толку не станут лес срубать,

Стремясь разбогатеть <…>

И далее:

Да, нет былых богов, их царство миновало,

А нам пришлось в лесах спасаться как попало.

Крещенье принял я, пришел в ваш край и в нем

Я нравы добрые нашел почти во всем.

В те годы жадность та еще мне не встречалась,

Которая потом на долю вам досталась <…>

Ян Кохановский. «Сатир, или Дикий человек»[381]

*

Сейчас Камарг, если не считать тех немногих мест, вокруг которых еще теплится жизнь и работают люди, — северо-восточной окраины с ее рисовыми полями, каменистой равнины Кро, где пасутся овцы и облака, и солончаков близ давно уже бездействующего порта в Эг-Морте, — это тысячи пустынных квадратных километров, где царят меланхолия, дурные сны и видения; это взбаламученные ветром поверхности соляных болот, огромные лоскуты спекшегося и потрескавшегося ила, кое-где поросшего кермеком, изрезанные дамбами ковры тростника, аира, камышей, пожухлых трав, лишайников да урочища, по ночам затянутые белесой мглой.

С высоты журавлиного полета или со спутника все это выглядит частью странной композиции, уцелевшим фрагментом фрески, от которой время и влага, стерев роспись, оставили лишь бесформенные цветовые пятна и линии без начала и конца. Птичий глаз или объектив камеры заметит вписанные в сложную геометрию плотин более светлые пятна заводей, сложный орнамент из белых квадратов и прямоугольников соляных бассейнов, блеклые ковры прошлогоднего тростника, гнилую зелень карликовых кустов, ленты кирпично-бурого солероса. Серо-голубая сеть каналов, будто кракелюрами покрывающая общую картину, напоминает систему кровообращения сказочного животного или сосудистую ткань прошлогоднего листа тополя.

*

Солнце давно уже покинуло зенит, похолодало, от легкого ветерка по озеру побежала рябь. Паук, замерев, повисел минутку у меня над головой, потом, словно чего-то испугавшись, взобрался по нити на самую макушку рогоза. Пролетела пара журавлей и стала снижаться над озером. Лежа на спине, я видел их снизу: длинные шеи, вытянутые назад ноги, белые подбрюшья. Они напоминали мистических дев с картины Сассетты[382], которые, как писал Збигнев Херберт, «улетают на небо естественно и без резких движений, лишь выгнувшиеся назад ступни говорят о полете»[383]. Я долго провожал их взглядом, пока они не скрылись за стеной пожолкнувших камышей.

Всеохватную тишину надвигающихся сумерек нарушили донесшиеся откуда-то издалека звуки: бульканье, чавканье грязи, громкое сопение, затем — уже ближе — треск ломающихся сухих стеблей. Приподнявшись на локте, я увидел, как слева от меня зашевелился тростник, будто сквозь заросли пробирался крупный зверь. Чуть погодя в просвете между стеблями замаячил силуэт — не то животного, не то человека. На мгновение мелькнул палевый косматый хребет. Потом шелест стал отдаляться, затих — я слышал только свое учащенное дыхание и громкое биение сердца.

*

Пейзаж к юго-западу от озера Ваккарес — дюны, зыбучие пески, солончаки — похож на лунный; сразу возникает пронзительное ощущение заброшенности, безутешного вдовства. Тут заканчивается мир людей, власть на этом фантасмагорическом пространстве принадлежит духам. Поздней осенью и зимой рассеянные по всему Камаргу разделенные десятками километров фермы — единственные места, где тлеют искорки света и жизни. Однако ничто — ни непрочные стены крытого тростниковой соломой дома, ни горящие в камине дрова, ни нашептываемые непослушными губами формулы экзорцизма:

…бегите, злые духи, чтоб вы не видели, не слышали, не появлялись, не уничтожали, не преследовали, не мешали ни трудам, ни намерениям нашим. Наш Бог — Господин ваш, и повелел вам: Apage satanas[384] — идите прочь… —

не уберегут душу от дневных страхов и ночных кошмаров.

Когда ветер гонит над заводями клубы тумана, рыбаки, в одиночку выходящие в своих плоскодонках на ночной лов угря, заслышав крики чаек, съеживаются, втягивают голову в плечи и закрывают глаза. Они не хотят ни видеть ничего, ни слышать. Они знают, что это за голоса. Знают: кричат утопленники, которые ночью всплывают на поверхность, покачиваются на волнах, уставив белые глаза на луну, и птичьими голосами жалуются на холод и одиночество.

Иногда, особенно осенью, задержавшимся на болотах охотникам или пастухам случается видеть в воздухе над полосой тумана, над сухими тростниковыми зарослями и зеркальцами воды фантастические картины: вереницы скелетов в лохмотьях и треуголках, сказочных животных с рогом посреди лба, диковинные строения — замки, крепости, сторожевые башни…

В этих печальных, малолюдных, жутковатых краях рождаются легенды и рассказы, от которых стынет кровь в жилах. Здесь несть числа привидениям и неведомым чудищам — они живут на этой негостеприимной, пронизываемой ветрами, заливаемой солеными водами земле, кормясь непроглядной тьмой зимних ночей, завываниями мистраля, бескрайней пустотой, где нет ни единого огонька, где не услышишь, как бьется человеческое сердце, не увидишь облачка пара, вырывающегося изо рта. Страшные рассказы — обрывки народных преданий и мифов, эхо растерянности и испуга, охватывавших пришельцев с греческих островов, отголоски легенд лигуров и кельтов, наследие римского политеизма, заселявшего едва ли не каждое урочище множеством полузверей-полубогов.

Из этих легенд и рассказов горстями черпали материал писатели и поэты, патриоты Камарга, возрождавшие язык и традиции Прованса. К их числу принадлежали Фредерик Мистраль, а в следующем поколении — Анри Боско, маркиз Фолько де Барончелли-Жавон и еще один аристократ — член Братства пастухов Святого Георгия, фелибр Жозеф д’Арбо. Творчество каждого из них заслуживает отдельного обсуждения, но мы ограничимся Жозефом д’Арбо, писателем, поэтом, духовным наследником Мистраля. Он много лет собирал передаваемые из уст в уста рассказы о необыкновенных чудовищах, о духах, блуждающих в урочищах Камарга. Один из рассказов обрел художественную форму в новелле, написанной на провансальском языке и опубликованной в 1926 году под названием «Чудище из Ваккареса»[385].

В новелле повествуется о происшествии, случившемся в Камарге в 1417 году. Главный герой Жак Рубо (по-провансальски Jaume Roubaud[386]) — персонаж безусловно вымышленный, пастух, одиноко живущий в Рьеже — самом сердце соляных копей между озером Ваккарес и побережьем.

Жак Рубо, глубоко верующий католик, рассказывает (естественно, по-провансальски, ведь автор новеллы — член «Фелибрижа») о необычной встрече, ставшей главным событием в его жизни. Рассказ свой он начинает с благоговейной апострофы:

Au Nom dóu Paire е dóu Fiéu e dóu Sant Esperit. Au Noum de Nosto-Damo-de-la Mar e de nòsti Santo. Vuei, lou vounge dóu mes d’Abriéu e Sant Dimenche de Pasco, en l’an 1417, iéu, Jaume Roubaud, pèr moun faus-noum lou Grela, baile-gardian de la manado de biòu sóuvage batènt li rode di Malagroi, lis Emperiau e lou Riege, ai coumença d’escriéure aquest cartabèu.

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, во имя Богоматери — покровительницы морей и наших святых Марий. Сегодня, одиннадцатого числа месяца апреля, в Святое воскресенье Пасхи, в году 1417-м, я, Жак Рубо, по прозвищу Конопатый, пастух манады быков, пасущихся в местах, называемых Малагруа, Империо и Рьеж, начинаю писать в этой тетради.

И далее, уже о самой встрече:

Ço qu’ai vist, à I’ouro d’aro, emai ausi, estènt pèr iéu l’encauso de reboulimen emai de pensamen febre-countùnio e me vesènt que trop dins l’impoussible d’esclargi pèr biais naturau tàlis endevenènço, vole marca moun escri pèr un sagèu d’entre-signe indubitable, segur en estènt que, pièi, un jour, qu’aucun de mai capable saupra faire proufié d’escasènço tant espantouso.

Все, что я видел и слышал в тот день, стало для меня причиной больших мучений и длительных размышлений, и, видя всю невозможность найти самому естественное объяснение этим событиям, я хочу записать все, как оно было, исполненный уверенности, что когда-нибудь более ученые люди сумеют извлечь пользу из описанных мною обстоятельств.

Однажды, разыскивая потерявшегося бычка, Жак Рубо увидел отпечатавшиеся на болотистой почве странные следы и пошел по ним, но до встречи с тем, кто их оставил, дело не дошло. Затем несколько дней кряду он натыкался на новые следы (clades — клинья — на языке пастухов), которые никак не могли принадлежать быку… Жак терял их, снова находил, не зная что и думать. Поначалу он считал, что следы оставляет aquéli feròugi — одна из разновидностей живущих в Камарге диких кабанов, — и возвращался к ним снова, на всякий случай прихватив железный трезубец (Mai en partènt, m’ère precauciouna de moun ferre[387]).

День за днем приносил очередные разочарования, пока Жак не обнаружил свежую цепочку следов, двинувшись по которым заметил в гуще прошлогоднего камыша плохо различимую фигуру. Перепуганная лошадь встала как вкопанная, отказываясь сделать хотя бы шаг вперед, вся в поту, фыркая от страха; с морды ее клочьями летела пена. С большим трудом преодолевая сопротивление лошади, Жак приблизился к зарослям и разглядел сперва нечто вроде куска мешковины, наброшенного на хребет, затем поджатые задние ноги, обросшие свалявшейся шерстью, и пару раздвоенных копыт. Существо долго не шевелилось, но потом медленно повернуло голову, и тогда оцепеневший, полумертвый от страха пастух увидел изможденное, изборожденное морщинами печальное человеческое лицо, а над широким лбом — два извитых, будто у огромного козла, рога.

Побелевшими губами он прошептал слова заклятия:

— Recede… immundissime. Imperat tibi Deus Pater… et Filius… et Spiritus Sanctus!..[388]

Долгую как вечность минуту чудище смотрело на него человеческими глазами и вдруг… заговорило:

— Человек, не тревожься. Я не демон, которого ты боишься. Ты христианин, я это вижу. Ты христианин. Но я не демон…

Дрожа всем телом, Жак Рубо повернул лошадь и поскакал прочь. Помчался в свою хижину (cabane), где свалился в горячке на тростниковую подстилку и не один день пролежал, попеременно молясь и бредя.

Далее рассказывается о том, как герой, терзаемый противоречивыми чувствами: то богобоязненностью, то простой человеческой жалостью, — пытается отыскать умирающего от старости и голода… кого? Фавна? Сатира? а быть может, самого Пана? — как, преодолевая привитый катехизисом страх перед нечистой силой (а возможно, еще более сильный страх перед своим духовником и церковным судом), выслеживает полубожественное существо, дабы показать, что он ему не враг. Как однажды февральским днем он встречает Чудище, ослабевшее от голода, и, увидев, что тот выкапывает из земли и ест какие-то корешки, преисполнившись сочувствия, отдает ему свою еду. Как, начиная с этого дня, Жак ежедневно вешает на ветку мастикового дерева мешочек с хлебом, сыром и сушеными фигами. Как постепенно, от встречи к встрече, между ними протягивается нить взаимопонимания, больше того, возникает робкая симпатия, своеобразная дружба. Как мало-помалу Жак примиряется с существованием чего-то несусветного, не признаваемого его религией, не вмещающегося в установленные ею границы. Однако он все еще в смятении: ничего не зная о мире, который существовал здесь до него, он не доверяет своим глазам, своему разуму. И Чудище открывает ему этот мир, заставляет поверить в его подлинность.

Посмотри на меня. Рога на моей голове и мои ноги как у животного — разве это не доказательство? Можешь ты принять меня за человека? Есть лишь один вечный бог. Но полубоги родятся, живут и старятся, и, прожив жизнь, которая не подвластна рассудку, они умирают, да, умирают, они снова превращаются в материю, они возвращаются в бездну пространства и времени — и я не знаю, куда их возвращает та воля, которая однажды заставила их выйти из бездны.

Народные легенды заканчиваются по-разному — конец может быть и плохим, и хорошим. Рассказ Жака Рубо завершается драматической сценой. Однажды, бродя по лесистым островкам среди зыбучих песков и болот Рьежа, Жак видит дерево с двумя разветвленными корнями, которое медленно, но неуклонно затягивает так называемая Большая бездна — омут, заполненный черной жижей. Облепленный илом ствол похож на человеческую фигуру. Жаку хотелось бы поверить, что перед ним и вправду дерево, но интуиция подсказывает: он — свидетель смерти последнего на этой земле полубога.

В заключительной записи Жака Рубо от 16 января 1418 года ощутима неподдельная, словно после ухода близкого человека, боль:

На этот раз Чудище ушло или умерло. Я чувствую себя одиноким. <…> Я знаю, что яд, просочившийся в мои вены, я буду носить до самой смерти. Страх, дружба, тайна; раскаяние, угрызение совести…

Угрызение совести? Сожаление? О чем? Неужто о былом страхе? О существовании без тени сомнений и безответных вопросов, к которому уже нет возврата? Очень трудно поверить в необычайное. И еще труднее, однажды почти поверив, вернуться в обычную жизнь. Но как же легко необычайность пропустить: ведь она бывает явлена нам лишь на мгновение, ее тотчас же отбирают — жестоко, грубо; даже следы ее неумолимо вытесняются серостью повседневности. Бесполезно потом корить себя, сожалеть, предаваться воспоминаниям. Озарения неповторимы.

При всем при том, трудновообразимая встреча двух существ — человека и божества — это встреча двух миров: погибающего мира классической древности с его насчитывающей два с половиной тысячелетия историей, философией, мифологией, спокойной мудростью, с его основанным на правопорядке общественным строем, с целым сонмом богов, наделенных человеческими добродетелями и пороками, — и еще неотесанного варварства, выступающего под победными знаменами христианства с его мрачным монотеизмом, имманентным страхом, чувством вины и потребностью в покаянии.

Лоренс Даррелл, анализируя в книге «Неохватный призрак Цезаря» коренные отличия двух этих миров, пишет:

В глазах мыслителей иудео-христианская доктрина находилась в глубоком противоречии с классической греческой концепцией отношений человека с Богом и Бога с миром. <…> Эти люди, воодушевленные новым чувством нетерпимости, шокировали своим догматизмом, полнейшей некритичностью и нежеланием подвергать свои убеждения философскому анализу. Предлагаемый ими слепой монотеизм был абсолютно неприемлем для римлян, чьи умы с незапамятных времен формировала гуманистическая поэзия и политеистическая толерантность по отношению к природе и человеческой личности…

И вправду, трудно сформулировать лучше.

*

Солнце уже опускалось за горизонт, небо темнело, приобретая оттенок вороненой стали. На этом фоне, будто прочерченные фосфоресцирующим маркером Stabilo, с запада на восток протянулись белые полосы, подсвеченные прячущимся за стеной тростника солнцем. По-видимому, след оставил военный самолет, направлявшийся на аэродром в Ниме; в погожие осенние дни небо над Камаргом буквально исполосовано подобными следами. Исчезающий за линией горизонта солнечный диск почему-то вызвал ассоциацию с римской монетой, отчеканенной в Ниме, когда город еще назывался Colonia Augusta Nemausus. Такие монеты не являются нумизматической редкостью: они довольно часто попадаются археологам при раскопках, а жителям Арля, Тренкетая либо Нима — в собственных огородах, при вскапывании грядок под огурцы; в немалом количестве были, в частности, найдены в Фонтен-де-Воклюзе при исследовании подводной пещеры, откуда вытекает река Сорг. На реверсе монеты — крокодил, привязанный к пальме. Рисунок оттиснули в память о египетской кампании Октавиана; император, вероятно, его одобрил, хотя некоторые историки полагают, что это — издевательское изображение Клеопатры, которую в Риме не любили. На аверсе всё всерьез, не придерешься: двойной профиль — императора и Марка Випсания Агриппы, выдающегося полководца, победителя в морском сражении при мысе Акций, чрезвычайно успешного администратора — Рим обязан ему городской канализацией (Cloaca Maxima), Прованс — Агриппиевой дорогой и акведуком Пон-дю-Гар. В Камарге нет крокодилов, это правда, но на асфальтовых дорожках вдоль каналов часто видишь погибших под колесами огромных, странных, похожих на доисторических животных зеленых ящериц, издалека сверкающих белыми чешуйчатыми брюшками.

Вечер приближался быстро. Пустота вокруг словно углублялась, одиночество ощущалось острее. Я люблю такое состояние: в одиночестве и тишине мысли становятся более четкими, впечатления — более яркими, беседовать с самим собой проще. В сегодняшнем мире к одиночеству относятся плохо, хотя лишь оно способно передвинуть холловскую «границу бегства»[389]. А ведь именно одиночество позволяет совершить увлекательное путешествие в неведомое, открыть и понять что-то, чего иначе ни открыть, ни понять не удастся. В книге «Кипарисы и тополя» Марек Заганчик пишет: «Одиночество, возможно, главный компонент путешествия — как реального, ведущего в далекий мир, так и иного, не менее важного, позволяющего благодаря воображению отправиться в незнаемое».

*

Паук давно взобрался по своей нити на макушку рогоза и исчез, будто его и не было. Личинки жука-плавунца скрылись между корнями свисающих над водой растений. Стрекоза улетела по своим стрекозиным делам. Откуда-то донесся сиплый голос бесшумно приближающейся сипухи (Strix flammea); этих сов в Камарге называют Béu-l’òli (лампадники): местные верят, что по ночам они залетают в церкви и пьют масло из лампад. Громогласное кваканье лягушек, словно хор в греческой трагедии, обозначило конец представления, устроенного остатками дневного света.

Когда понимаешь, что пора отправляться в обратный путь, труднее всего дается первое движение. Нужно найти в себе силы прервать наваждение; нужно встать, поднять с земли велосипед, вывести его на дорогу… Наконец первый шаг сделан; ненадолго остановившееся время, словно бы с неохотой, возобновляет бег по прямой, отмеряя минуты, часы…

Всегда, сколько помню, возвращаясь откуда-нибудь в сумерки, я испытываю приступ особого рода меланхолии — весьма приблизительно это состояние можно назвать раздвоенностью сознания: с одной стороны, начинаешь тосковать по месту, которое покидаешь, жалеть, что заканчивается еще одно приключение, а с другой — радуешься, что есть куда вернуться, есть место, где, быть может, тебя кто-то ждет, где горит огонь в камине, стоит тростниковое кресло, где, обложкой вверх, лежит на столе недочитанная книга. На обратном пути мне неизменно кажется, что позади я оставил пустое, означенное в воздухе место, которое — хочу я того или не хочу — уже навсегда со мною связано. Ностальгические чувства обычно обостряет сценография возвращения; запах дыма, влажный аромат луговых испарений, горький запах трав и луна, поднимающаяся над горизонтом, будто гостия в руке причащающего прихожан священника. У каждого возвращения свой ритм, своя драматургия, своя аура. Я помню множество разных — собственных и встречавшихся в литературе. Например, помню, как описывает Антуан де Сент-Экзюпери свое возвращение поездом: дома, в которых на исходе дня, будто звезды, зажигаются окна; мелькнувшие за окнами безымянные фигуры в круге света от лампы — кто-то стоит, кто-то ходит, жестикулирует, накрывает к ужину стол… Это целые миры, которые тебе не дано узнать; через минуту они навсегда исчезнут, превратившись в сверкающие точки на далеком горизонте.

С высоты велосипедного седла мне хорошо видны серебряные вспышки на поверхности озера Ваккарес. В неподвижной воде прибрежных лагун отражается вечернее небо. Прилегающая к южной оконечности озера территория Lou Riège (Рьеж) — часть сохранившегося среди недоступных трясин урочища, цепочка поросших лесом островков (называемых тут плотами — les radeaux) в окружении болот и зыбучих песков. Это здесь изголодавшийся, истощенный последний Фавн встретился с человеком, здесь провел остаток своих дней, здесь умер, унося с собой воспоминания о тех днях, когда боги мирно сосуществовали с людьми. Однако пейзаж Рьежа — не пейзаж смерти. В этом уголке Камарга, запечатленном в народных преданиях и мифах, в плодах литературной фантазии Жозефа д’Арбо, ощущается какая-то тайна: переступив границу Рьежа, и вправду попадаешь в магическое пространство, это чувствует даже тот, кто незнаком с источниками здешней магии.

*

Обратный путь долог и утомителен. Сначала по узким асфальтовым дорожкам на гребнях дамб, чуть-чуть возвышающихся над заболоченной равниной, среди зарослей сухого прошлогоднего дрока, в море тростника и камышей, затем — всегда неожиданный — выезд на главную дорогу, ведущую из Сент-Мари-де-ла-Мер в Арль. Еще несколько километров — и ландшафт меняется: по обеим сторонам дороги луга, большие деревья, увешанные фестонами плюща. Быстро смеркается. Дорога, которую то и дело пересекают струи горьковатого аромата лугов, бежит по пустынной местности — нигде ни огонька. Параллельно дороге маячит в темноте земляной вал вдоль канала Арль — Пор-ле-Бук. Всеохватную тишину нарушает только свист шин по влажному асфальту да мое, все более прерывистое, дыхание. В голове крутятся строки «Сомнамбулического романса» Федерико Гарсии Лорки: «Полынью, мятой и желчью дохнуло с дальнего кряжа…»[390] Километров через десять, на очередном повороте, далеко на горизонте появляется слабое зарево, а спустя полчаса — первые огни Арля. Над крышами домов, будто световой сигнал буя у входа в порт, вырастает подсвеченная снизу башня собора Святого Трофима. Еще несколько километров, потом, один за другим, два круговых перекрестка. Предместье, низкая живая изгородь, за ней, справа, школьный физкультурный зал, днем шумный и многолюдный. В город ведет темная улочка Сади Карно — та самая, по которой в апреле 1888 года ежедневно проходил Винсент Ван Гог, отправляясь рисовать мост Ланглуа и арлезианок, которые, сплетничая, подтрунивая друг над дружкой, напевая, под мостом стирали белье. Теперь тут даже фонарей нет, только кое-где из окон через щели в наглухо закрытых ставнях просачивается свет. Еще полсотни метров — и передо мной сверкающая, как ярмарочная брошка, автозаправочная станция «Шелл». Утомительный подъем на мост над автострадой, где справа скорее угадываются, чем заметны черные купы деревьев Алискампа; наконец последнее усилие деревенеющих от усталости ног — и я на бульваре Клемансо: пустые стулья под безголовым платаном напротив арабского рынка, залитое внутри неоновым светом кафе, где гарсон в длинном фартуке ставит на покрытые пластиком столики перевернутые вверх ногами стулья.

*

Велосипед отправлен в чулан под лестницей. Знакомый запах стен, камней, старого дерева, l’eau de Javel[391], которой Айша, молодая марокканка, каждый день моет ступеньки. Приключение закончилось. Еще одно путешествие по местам, которых нет и никогда не будет на туристских картах. А может быть, их вообще не существует? Нет-нет, они есть — за границами времени и видимости, подлинные, материальные, ощутимые, будто нанизанные на шнурок бусины греческих четок. Это не словесные миражи, ими можно любоваться наяву, призывать во сне, их названия можно повторять шепотом как заклинание: камарг, алискамп, элизийская звезда, вальсент, вальсент… Можно перелистывать их, одно за другим, как страницы книги; они будут напоминать о себе, возвращаться, тревожить, отгонять сон. Все они — на твоей личной карте мест/не-мест, которые никому не нужны, как почти никому не нужны в сегодняшнем запыхавшемся от неустанного бега мире строфы Софокловой «Антигоны» или терцины «Божественной комедии» Данте.

Арль засыпает. Пустые улицы, пустые площади, пустые террасы кафе. Под черным куполом неба в листве платанов на бульваре Лис подают голос, укладываясь спать, птицы. Город, будто галера под черными парусами, медленно отплывает в ночь. Где-то далеко, в озере Ваккарес, в поймах Рьежа отражаются звезды — те же, что над ночным кафе Ван Гога на площади Людей, те же, что светят над Мариацким костелом в Кракове, висят над замком Святого Ангела в Риме. Это по ним много веков назад ориентировался финикийский мореход, входя в дельту Родана, у них просил совета Гай Марий перед битвой при Аквах Секстиевых, не зная — да и откуда ему было знать? — что грядущий день решит судьбу западной цивилизации. Это на них смотрели святые Марии в ту ночь, когда их лодку без руля и ветрил прибило к берегам Камарга.

Нашему миру — хотим мы того или нет — приходит конец, ибо таков порядок вещей. Что от него останется? Только ли — как говорит поэт — «ржавый лом и смех язвительный потомков»?[392] Ведь давние боги, наши бедные родственники, хоть и ютятся по чужим углам, пока еще рядом. Если нас не прельщает желание подчинить свою жизнь высоким технологиям, если мы сохранили веру в чудеса, возможно, нам удастся на заре под сенью листвы повстречаться с Фавном, или, плывя под парусами по морю среди левиафанов и сирен, разглядеть маячащую в фиалковой дымке Итаку, или в Камарге, лежа на дамбе рядом с велосипедом, ощутить прикосновение необычайного, хотя, говорят, там только солончаки, комарье, змеи, а в тростниках — призраки и чудища. Дальше — только соль и пустыня.

Арль (Colonia Iulia Patema Arelatensium Sextanorum)

Ноябрь 2001 — май 2012

Письмо Понтия Пилата, прокуратора Иудеи, сенатору Публию Сульпицию Квиринию, императорскому легату Сирии

Понтий Пилат, прокуратор Иудеи, приветствует сенатора Публия Сульпиция Квириния. Посылаю тебе отчет о налогах за нынешний год, а также сведения о нескольких местных влиятельных личностях. Я собрал данные обо всей династии Иродиадов. В основном содержащаяся в них информация общеизвестна — но вот несколько конфиденциальных комментариев, предназначенных только тебе.

Ирод Великий, Строитель, идумеянин, скончался, как ты знаешь, около тридцати лет назад, оставив евреям, которые его ненавидели, монументальные постройки, недостойные Рима и даже их собственного царя Соломона. У Ирода было много наложниц и куча детей. Расскажу про красавицу-дочку (о ней чуть позже) и трех сыновей. Архелай, этнарх Иерусалима, умер двадцать лет назад, лишенный власти Августом. Благодаря этому, я, к счастью, подчиняюсь одному тебе — нет надо мной никакого местного правителя. Полагаю, не надо тебя убеждать, как я этому рад. Два других сына всецело преданы Риму и едят у нас с руки. Филипп, тетрарх Гавланитиды и Батанеи, ничем не примечателен. Был женат — угадай на ком? На Иродиаде, собственной племяннице, внучке Ирода Великого. Единственный из троих, кого стоит принимать в расчет, — Ирод Антипа, тетрарх Галилеи и Переи. Он крайне самолюбив и, как считает большинство евреев из его окружения, умом не блещет. Взял в жены дочь царя набатеев, а затем… затем влюбился, без памяти в прекрасную Иродиаду, свою племянницу и невестку, жену брата. Филипп уступил ему Иродиаду, и Антипа на ней женился, вызвав ярость набатейского царя. Таким образом, Иродиада, племянница обоих братьев, со временем — обрати внимание! — стала женой сначала одного из них, а потом другого. Представь себе физиономии нашпигованных принципами евреев, необычайно чувствительных к подобным вещам, когда они узнали об этом двойном распутстве, тройном кровосмешении. Некий их проповедник, на редкость наглый, осмелился явиться ко двору, где принялся обличать потерявшую от изумления дар речи царскую чету и дочь Иродиады Саломею, которая очаровательна, чудесно танцует и, по слухам, очень нравится своему поганцу отчиму. Святому человеку отрубили голову и преподнесли на блюде прекрасной Иродиаде.

Ты лучше меня знаешь, сколь благоволит Тиберий Ироду Антипе. Ведь Антипа — один из тех, кто защищает границы империи от арабов. В честь императора он основал город Тивериаду, отчего Геннисаретское озеро превратилось в Тивериадское. Такого рода союзы, разумеется, требуют от нас осторожности и сдержанности. Ты неоднократно имел возможность заметить, что я никогда не забываю это продемонстрировать в своих — по счастью, не близких — отношениях с тетрархом Галилеи. Он человек неприятный, иногда отталкивающий, и слишком часто позволяет Иродиаде водить себя за нос. В общем, я стараюсь как могу, хотя и с неохотою, быть с ним приветлив.

Присовокупляю кое-какие сведения о главном еврейском раввине, верховном жреце и первосвященнике, великом понтифике. Он здесь очень важная персона, поскольку возглавляет Синедрион, состоящий из семидесяти членов. Все они — фарисеи либо саддукеи и все друг друга ненавидят. Евреи в этом подобны арабам: если нет врага, понуждающего их сплотиться, пылают взаимной ненавистью. Имя первосвященника Иосиф, но все зовут его Каиафой. Это человек того же склада, что и Анна, который пятнадцать лет назад был смещен Валерием Гратом. Глядя на огромную черную бороду и безумные глаза Каиафы, понимаешь, что с таким шутки плохи. Я предпочитаю держаться от него подальше. Однако в этой ненормальной стране с ним необходимо считаться.

В донесении моем ты найдешь также информацию, касающуюся воинских и хозяйственных дел; возможно, она тебе пригодится. А теперь позволь перейти к рассуждениям личного свойства.

Скоро уже четыре года, как я сменил в должности Валерия Грата. Обязанности, при твоем посредничестве возложенные на меня императором, я, по мере сил, стараюсь исполнять как можно лучше. И чего же я за эти четыре года достиг, трудясь не покладая рук сутра до вечера, изо дня в день? Да почти ничего. Ссорюсь, потом мирюсь с Антипой, собираю налоги, иногда разрешаю споры, преимущественно финансовые. Что буду делать в последующие годы? Наверняка немногим больше. И постоянно одно и то же.

Сейчас в стране довольно спокойно. Кажется, я мог бы себя поздравить, но порой меня посещают мечты о великих свершениях, которые перенесли бы мое имя на берега будущего. Не смейся, Квириний. Я с великой радостью служу под твоей рукой. Но ты — сенатор, императорский легат, правитель провинции, друг императора, тебе бессмертие гарантировано. Мое же ничтожное имя обречено на забвение.

Евреи не воины, для них превыше всего религия и вера. Они готовы умереть за то, во что верят. Религия тут имеет колоссальное значение. В Риме, а также в Сирии невозможно даже представить себе, что это такое. В Иерусалиме я живу среди фанатиков. Евреи поклоняются единственному богу, чье имя нельзя произносить; он и только он решает все на свете. Вообрази Юпитера, у которого нет ни одной статуи, рядом с которым нет ни Аполлона, ни Марса, ни Венеры, ни Юноны, который сидит в одиночестве на своем Олимпе, мечет молнии и управляет всем и всеми. Вот каким евреи видят своего бога. Они очень набожны. Молятся часто и пылко. Постоянно возбуждены. Согласно священным книгам, которые чрезвычайно много значат в их жизни, в давние времена весь народ пребывал в вавилонском плену. С тех пор они живут в непрестанном напряжении, иногда невыносимом. Вечно взвинчены, болезненно впечатлительны — и всецело поглощены отвлеченными умозаключениями. А что самое забавное — не способны отделить судьбу человечества от судьбы своего маленького народа. Они непритязательны вплоть до самоуничижения и самоуверенны до безумия. У греков были свои великие люди, о которых тебе известно. В Риме есть солдаты, правоведы, поэты, архитекторы. У евреев — толпы пророков. Прошлое и будущее целиком подчинены их неистощимому воображению. Мы строим мосты, они — фантазии. Мы создаем законы, они — сны. Будучи замкнуты в кругу этих своих снов и фантазий, они тем не менее распространяют их на всю землю и всю историю, на все пространство и время. По моим наблюдениям, они упрямы, язвительны, узко мыслят. Но встречаются и умные, и деятельные.

Тебе ли не знать, каково значение Азии и всех этих неизведанных миров, которых не перечесть у твоих границ. Мои евреи — воплощение всего Востока. И чуточку — Персии. Клеопатра далеко от Рима; что уж говорить об Иерусалиме. Это конец света. Я — изгнанник в гуще маленького экзальтированного народа. Время от времени из-за их предвидений происходят религиозные мятежи. Лидируют тут галилеяне. Несколько месяцев назад мне пришлось подавлять вспыхнувший в Галилее бунт. Поводом в очередной раз стал бог, который так возбуждает евреев. И деньги, которые возбуждают всех. Мои евреи религию и деньги часто смешивают. Из-за этого здесь столь непопулярны наши переписи населения. Еще много веков назад, при царе Давиде, перепись вызвала ярость, зубовный скрежет и угрозы пророков. Ведь это основа для сбора податей, что, в глазах евреев, дело нечестивое. Единственный властелин, которого люди обязаны признавать, — их бог. Платить подати земному правителю едва ли не значит приравнивать его к богу. Поступающие в казну деньги, по мнению евреев, у них украдены. Перепись, которую ты, Квириний, несколько лет назад распорядился провести, освежила в памяти эти бредни и спровоцировала бунты в Галилее. Помнишь Иуду из города Гамала, что на восточном побережье Тивериадского озера, и фарисея по имени Садок? Эти двое, не признавая законности налога, привлекли многочисленных последователей; дело кончилось открытым мятежом. В своем учении шельмы эти исходили из того, что свобода дороже жизни и что никого нельзя называть «господином», ибо титул сей принадлежит только их богу. Они доставили немало хлопот нашим легионам. Мой предшественник, Копоний, подавил мятеж, но учение и учителя остались. Под предводительством Менахема, сына Иуды, и некого Елеазара в Галилее вновь разгорелся пожар войны. Пришлось применить суровые меры; пару месяцев мне казалось, что наконец-то я делаю что-то полезное. Но если честно, в этой провинциальной дыре я изнываю от скуки. Что еще может произойти у стен иерусалимского храма, кроме бунтов галилеян из-за денег и единственного бога? Кто в Риме, Афинах, Александрии принимает всерьез такие мелкие события, как те, что происходят здесь? Иерусалим! Да кому известно название этого города? Император хотя бы знает о его существовании? Если ты не поможешь мне с переводом в Паннонию, Византию или, еще лучше, на Сицилию, то есть туда, где творится история, я, вне всяких сомнений, умру в безвестности.

Я тут затеял поверять тебе свои мечты о славе и бессмертии, однако вынужден с тобой расстаться. И знаешь, ради кого? Кстати, вот наилучшая иллюстрация к тому, о чем я писал. Так вот: ради какого-то бедолаги, которого я должен осудить, а прислал его мне этот идиот Каиафа вместе со своим Синедрионом и фанатичными жрецами. Согласись: это не тот случай, которого я ищу. Удалец сей — единственный среди здешних одержимых и чудотворцев не отказывается от уплаты подати. Несколько месяцев назад агенты Ирода Антипы спросили у него, нужно платить или не нужно. Разумеется, это была ловушка. Но он сбил их с толку. Показал нашу монету с изображением императора и витиевато, как это в обычае у галилеян, сказал: «Отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу». Побольше бы мне таких бунтарей! Казалось бы: впервые появляется человек, который не подстрекает к мятежу, не натравливает на мытарей собак, не призывает к резне… ан нет… Положение и вправду затруднительное: жрецы в ярости. Думаю, они видят в нем конкурента. И обвиняют в фальшивых чудесах, в том, что он отбивает клиентуру. У него ведь учеников больше, чем у любого из них.

Евреи — странные люди. Я тебе уже раз говорил, но не устану повторять, ибо это важно для выстраивания нашей политической стратегии: если они не восстают против нас, то грызутся друг с другом. Видишь, как низко я пал: точно деревенский блюститель порядка, разбираю местные склоки. Стоп, мне кое-что пришло в голову… уверен, что ты со мной согласишься. Если он галилеянин — а наверняка так оно и есть, поскольку одержимые (мне платят за то, чтобы я их распознавал) всегда галилеяне, — я отправлю его к Ироду Антипе. Тетрарх Галилеи как раз сейчас проездом в Иерусалиме. Он друг Тиберия. И пусть даже это не так, но он — не вздумай смеяться! — повелитель всех галилеян. Мой праведник его заинтересует. Будут друг друга поучать. Нет ничего более разумного, чем сохранить за Римом — за тобой, а стало быть, и за мной — право приговаривать к высшей мере. Если б такое право принадлежало евреям, никого из наших людей. уже не было бы в живых. Однако пользоваться этой привилегией иногда очень хлопотно. На сей раз меня прямо подмывает всучить это пустяшное дельце, касающееся исключительно евреев, тетрарху.

Не забывай обо мне, Квириний! Не могу я и дальше стариться в тени и решать второстепенные задачи. Сама мысль о том, что мировая история творится без меня, что все поистине важные дела проходят стороной, невыносима! Если тебе представится случай, если захочешь и сможешь, напомни обо мне Тиберию. Пусть куда-нибудь меня отправит. Куда угодно, главное — подальше отсюда, ибо я подыхаю от скуки: здесь ничего не происходит, а то, что происходит, не имеет и не будет иметь никакого значения.

Будь здоров.

Дариуш Чая

Следы, голоса, тени

1.

«Провансальский триптих» Адама Водницкого составлен из трех книг («Зарисовки из Арля и окрестностей», «Зарисовки из страны Ок», «Арелат. Зарисовки из не-места»), выходивших из печати в том же порядке с редкостной регулярностью (раз в год), но, по сути, это цельное произведение, поделенное на три части. Каждая книга сама по себе была событием, однако лишь после публикации третьей (последней, если верить автору, в задуманном цикле) стало ясно, что этот необычный проект, в котором путевые наблюдения сплавлены с экзистенциональным опытом, завершен.

Автор провансальской трилогии — художник, профессор краковской Академии изобразительных искусств, превосходный переводчик французской литературы. Не стану лукавить: несколько лет назад, взяв в руки первую книгу, я был далек от энтузиазма. В моем личном реестре туристических мест Прованс высоко не котировался. Ниже оценивалась, пожалуй, только Тоскана — текущая вином, приторностью и пошлостью земля обетованная современной поп-культуры. Если сравнивать масштаб упрощенности и банальности представлений об этих регионах, то Прованс лишь ненамного уступает Тоскане. Пугающе выглядят его лавандовые поля на обложках путеводителей и вагонного чтива… В обиходе укоренился отлакированный образ Прованса, сплетенный из солнца, виноградных лоз, Ван Гога, подсолнечников, Лазурного Берега, фламинго и мужественных катаров. Ключ этот, разумеется, никакой двери не открывает; символ обещает не новые знания, а обилие благоглупостей. Говорю я так не случайно: бедекеровский китч — вызов каждому, кто возьмется писать о провансальской действительности.

И вот загадка: хотя у Водницкого тоже светит солнце, травы душисты до одурения, вина упоительны (об анисовом пастисе я уже не говорю) и, в качестве почетного гостя, появляется бедняга Винсент с собственным ухом в руке, трилогия краковского автора — антипод путеводителей и импрессионистской эссеистики. По двум причинам.

Во-первых, по причине глубокого знания предмета. Водницкий досконально знает край, который описывает, он вдоль и поперек изъездил Прованс на машине, на велосипеде, исходил пешком. Можно сказать, взял измором. В Провансе он начал бывать уже в 60-е годы, а потом приезжал многократно; в Арле заслуженно получил звание почетного гражданина. Нельзя сказать, что, следуя за ним, мы скользим по поверхности — напротив, судя по ощущениям, нас поминутно заносит внутрь увиденного. Все, что нам рассказано, вначале было автором продумано, а затем помещено в хранилище памяти. Ибо провансальская трилогия — плод не только разума, но и воображения, неразрывно связанного с памятью.

Во-вторых, автор никогда не делает вид, будто изображает Прованс объективно, напротив: демонстративно объявляет, что все пропускает через себя, через фильтр субъективного восприятия. Его восприимчивость — та самая призма, которая расщепляет увиденное на пучки значений, проверяемых затем под мощным микроскопом эрудиции. Описания пейзажей не заимствованы из географических справочников, а воспроизводимые во множестве картины прошлого родом не из учебников истории. Автор убежден, что познавание мира — не погоня за химерой объективизма, а, по существу, создание мифа о мире. И, вооруженный этой убежденностью, которую не намерен скрывать, старается проникнуть в толщу реальности, ищет словесное выражение своему опыту.

Скажем прямо: этой трилогии не должно было быть. Не должно, ибо она не ко времени, на обочине времени, вне времени. Не отвечает привычным ожиданиям. Книги Водницкого — поистине unzeitgemasse Betrachtungen, «несвоевременные размышления» в глубоком, ницшеанском значении этого понятия. Нет в «Триптихе» ничего или почти ничего, что рифмовалось бы с духом современности. Можно подумать, Адам Водницкий не совсем понимает, на каком свете живет. Или наоборот, прекрасно понимает — не заблуждаясь относительно ценности того, что с таким грохотом заполняет пространство сегодняшней действительности, он поворачивается к ней спиной и создает собственные миры, несхожие с тем, что у нас за окном или на экране телевизора.

Необычен и авторский голос, звучащий со страниц трилогии. Адам Водницкий — внимательный наблюдатель, который не только многое замечает и много знает, но еще и увлекательно обо всем рассказывает. Конечно, в силу национальной принадлежности, биографии, профессии, увлечений, он неотделим от своих историй, но никогда не заслоняет собой того, о чем говорит. Своей подписью он удостоверяет правдивость текста, а хозяйничать в нем себе не позволяет. Рассказ свой ведет спокойно, неторопливо, негромко. Каденция фраз размеренная (отзвуки школьной латыни?), отмеченная какой-то старинной изысканностью. За безумствами истории автор наблюдает отстраненно (возможно, учитывая уроки кавафисовской сдержанности). С читателем не фамильярничает, не пустословит; предметен и точен — как в описаниях растений, насекомых и птиц, так и в переводах стихов.

2.

От провансальского китча, которым забиты полки книжных магазинов, от всей этой скучной и предсказуемой макулатуры цвета лаванды трилогию Водницкого отличает своеобразный способ постижения автором мира, о котором ведется рассказ. Что же это за способ? Скажем коротко: о чем бы Адам Водницкий ни писал — о земле, воде, растениях, небе, животных, людях, камнях, — его перо превращает описываемый «объект» в многослойный символ. Действительность, открывающаяся глазу эссеиста, показана будто в геологическом разрезе. Далекое от краеведческих стандартов повествование в конце концов становится герменевтикой символов природы и культуры. Да, именно герменевтикой, ибо Водницкий — и это очевидно — преобразовывает места, людей и события в многозначные символы, в семиофоры, обладающие особой силой воздействия. Отвечает символом на символ, да еще и вовлекает нас, читателей, в свои рефлексии.

Примеров не счесть. Многозначными символами оборачиваются дом Петрарки в Воклюзе, арлезианская коррида, монастырь Монмажур, фигурка Черной Мадонны, личность фотографа с побережья Роны, камень из Вальсента, болота Камарга… Автор демонстрирует неочевидность этих разнородных предметов и явлений, их многослойность, двойное дно, семантическую неопределенность и ставит перед собой трудную задачу: обнажить их анатомическое строение, распутать клубки множественных смыслов, показать не только их место в истории, но, прежде всего, то, как они резонируют с нашим сегодняшним опытом.

Взять хотя бы проникновенный рассказ о тулузской гостинице Le Grand Balcon, герои которого — пионеры французской авиации, в том числе Антуан де Сент-Экзюпери (сильно ли я ошибаюсь, подозревая, что восхищение автора «Триптиха» самолетами — отголосок неостывшей юношеской страсти?). Подробно описываемый Водницким старый отель с его потертыми коврами, креслами с выцветшей обивкой и архаичным лифтом стал своеобразным домом памяти. Печальной памяти. Для эссеиста и эта гостиница — насыщенный ассоциациями символ, след минувшей жизни. В номерах Le Grand Balcon жили лучшие летчики знаменитой «Аэропостали»; все трагически погибли. Но отель помнит, какую они вели в его стенах бурную жизнь с вином, тайком приводимыми в номер барышнями, буйством молодости, не знающей страха. Сегодня они остались только на фотографиях, в рассказах, в книге регистрации постояльцев да в затхлом воздухе старой гостиницы. И в авторском воображении, пробивающемся сквозь пласты прошлого: «Их мир ушел, канул туда, куда канули все умершие миры. Но остался след, остались знаки — невидимые узелки на веревке, за которую мы то и дело хватаемся, ощупью передвигаясь по жизни». Это и есть стрелки указателей, следуя которым можно заглянуть в колодец времени. С одной лишь оговоркой: эти знаки, эти следы внятны не всем, а лишь тем, кто умеет их замечать, чья чуткая память стремится любой ценой вызволить умерших из небытия. Вот они-то смогут прикоснуться к минувшему, а избранные — даже заслужить редкую улыбку фортуны: поселиться в номере 32, где когда-то жил автор «Ночного полета».

Провансальская трилогия — рассказ не только о местах (и не-местах), но и в равной степени о времени. О его неостановимом движении и внезапных зигзагах. А если еще точнее: о его волнующей тайне. Приметами этой тайны можно считать неожиданное совмещение разных временных пластов, взаимопроникновение различных хронологий, наконец, неуничтожимость времени. Оказывается, оно вовсе не обязательно течет в одном направлении. Здравый рассудок лжет: бывают ситуации, когда сегодняшнее время аннигилируется и взгляду открываются более глубокие пласты — римские, кельтские, средневековые в христианской и иудейской версиях… Нужно только уметь их увидеть. И тогда станет ясно, что переживаемое здесь и сейчас время, так называемая современность, — всего лишь один из аспектов (не всегда самый важный!) личного опыта. Однако иногда из времени вырастают — повторю вслед за Бруно Шульцем — «боковые ответвления», ведущие в самые глубины его старых залежей: «В слове „навсегда“ есть что-то окончательное, категоричность чего-то завершенного, бесповоротного, неотвратимого. А ведь наши сегодняшние пути, хоть и ведут от распутья к распутью, начинаются далеко от „здесь и сейчас“».

Интересно, что палимпсестной структуре времени, не раз обнаруживающей себя в «Триптихе», соответствует палимпсестность повествования. На щедро цитируемые в каждой из трех книг тексты (стихи, новеллы, записи, документальные свидетельства, инскрипции) Водницкий накладывает собственные рассказы, прекрасно понимая, что его голос — всего лишь скромнейший участник долгой переклички поколений. И что знаменательно, в рассказах, прочно связанных с прошлым, пропитанных вкусом и запахом «прошедшего совершенного времени», особенно пронзительны всегда неожиданные фрагменты, в которых время замирает, конденсируется во вневременное облако: «Я лежал на дамбе, глядя в небо, где одна за другой загорались звезды. Над рекой поднимался туман, одуряюще пахли травы — мята, донник, чабрец, по мосту изредка, тарахтя на стыках плит, проезжали машины; время на мгновение остановилось, как это бывает, когда боги, выйдя из укрытия, ладонями закрывают нам, простым смертным, глаза, дозволяя поверить, что мы способны понять смысл и суть гармонии или, по крайней мере, разглядеть в темноте их далекий отблеск».

Водницкий любит совершать экскурсы в прошлое; он чувствует историю, наслаждается ею, знает тайные каналы, по которым можно в нее проникнуть, добраться до самого нутра, но особенно ценит краткие минуты выпадения из времени, как будто именно в эти мгновения вспыхивают искры, освещающие сцену жизни. Жизни тех, кого уже нет, и нашей жизни — тех, кто вот-вот к ним присоединится.

3.

Изображенный мир слеплен Водницким из разнородного материала. Из наблюдений, разговоров, поэзии, старых камней, голосов прошлого, из снов, миражей, грез. Прованс в «Триптихе» — что необходимо особо подчеркнуть — исполнен животворного смысла. Мир тут словно бы устойчивее, полнокровнее, жизнь пульсирует на редкость интенсивно. Здесь всё так, как должно быть, а должно быть так, как есть. Чем внимательнее вчитываешься в текст, чем глубже в него погружаешься, тем яснее становится, что Прованс для Водницкого — мир осуществленной мечты, какой-то первобытной, элементарнейшей приспособленности к среде существования. Прованс был бы только метафорой дома — собственного, в самом личном толковании этого слова, — если бы не был домом в буквальном смысле. Правда, домом без стен, но не уступающим в своем существе деревянному или каменному. В нем не обошлось без одуряющего запаха трав и свежеиспеченного хлеба, без смакования местных вин, хотя важнее другое: дом этот, в числе прочего, построен из голосов. Из местных диалектов, песен, стрекота цикад, исполняющих здесь функцию ежедневного basso continue. А еще из пения соловьев. Иногда это соловей в человеческом обличье, как та девушка, что в полночь поет в пустом арльском баре старинную народную балладу (Rossinyol que was a Franca…). Аккомпанируя себе на гитаре, поет ни для кого, для себя, произнося повторявшиеся столетиями слова о разбитом сердце и соловье-посланце. Но настоящие соловьи ненамного хуже. Автор отводит нас в потайные места, где они демонстрируют свое незаурядное вокальное мастерство. Одно из таких мест находится невдалеке от моста Ланглуа, того самого, который любил рисовать Ван Гог.

В Провансе просто невозможно пропустить исступленный праздник весны с его кипучестью, бешеным жизнелюбием, буйством красок и запахов! Не диво, что автору иногда недостает слов, и, чтобы описать эту пору года, он прибегает к помощи музыкальной метафорики: «Весна в Провансе — мощная оратория, радостный гимн в честь возвращающейся из подземного царства Коры; торжественное ее начало — первая трель жаворонка, элегические аккорды увертюры moderate cantabile, записанной нотами миндальных деревьев, форсиций и магнолий, затем crescendo сирени, глицинии, желтых вспышек дрока в расщелинах скал, вплоть до триумфального tutti цветущих абрикосовых и персиковых садов и финального diminuendo, когда звуки тонут в фиолетовых волнах лаванды и золоте подсолнечников, предвещающих скорое окончание праздника — близящееся лето». Среди такой природы жизнь кажется более легкой, а надежда, пробуждающаяся с каждым весенним рассветом, перестает быть только «матерью дураков»[393].

Прованс — дом открытый, каждый имеет право сюда войти, но только те, кто хорошо знают его внутреннюю архитектуру и неписаные правила поведения, испытывают от пребывания в нем неподдельную радость, царское ощущение полноты жизни: принимай ее такой, какая она есть, попытки изменить существующее положение вещей бессмысленны.

4.

И тут неожиданность. Авторская интуиция — частый гость в «Триптихе» — открывает читателю двойственность провансальской действительности. Согласно распространенному стереотипу, средиземноморский мир — территория незаходящего солнца, радостей жизни и райских пейзажей. Говоря так, забывают о его темной стороне, о вызревающем под лучами палящего солнца духе уныния, о страхе, усталости и апатии, о жестокости и кровавых драмах.

Пожалуй, лучше всего эти крайности видны в описании Страстной недели. В Арле это — время ожидания пасхальной мистерии и корриды. Литургии и фиесты. В преддверии корриды город охватывает лихорадочное безумие, все ждут не дождутся грядущего спектакля. Водницкий тоже не остается равнодушным (фраза о том, что он не поклонник корриды, звучит не очень убедительно…), но его, по собственному признанию, пугает какая-то пробуждающаяся в душе темная сила. Коррида представляется ему явлением, которое вырывается из оков прагматичного ratio и напоминает о прячущейся в нас под культурными покровами дикости. Однако он предсказывает корриде неизбежный конец, а в самом спектакле видит уже только реликт клонящейся к упадку цивилизации.

А пасхальная мистерия? Здесь тоже все обстоит не лучшим образом… Место действия — Алискамп, элизиум, самый большой некрополь античности. Автор попадает туда случайно, заметив (тоже случайно) на огромной двери собора Святого Трофима записку с сообщением о предстоящем событии. И сразу же, по темному коридору аллеи, в окружении древних духов, отправляется к тому месту, откуда начнется процессия. Молитвы на латинском языке и гимны из провансальского песенника — еще одно смешение разных пластов культуры. Время и место только подстегивают воображение: «Я смотрел на сосредоточенные лица молящихся, на коленопреклоненные фигуры на мокром гравии, и вдруг мне почудилось, что я присутствую на тайном собрании общины первых христиан». Ассоциация совершенно оправданна: действительно, более полутора тысяч лет тому назад здесь собирались первые христиане. Но из этого полусна-полувидения автора вырывает раздающийся где-то рядом мужской голос: «Mysterium paschale — великолепное зрелище, но не надо обманываться. Драматическое представление страданий и смерти двухтысячелетней давности никого уже не волнует и даже не наводит на серьезные размышления, ибо тому миру, хотим мы или не хотим, на наших глазах приходит конец. И не с громом, а со всхлипом — как говорит поэт».

Независимо от того, согласны ли мы с таким печальным диагнозом, следует признать, что в этой сцене есть что-то глубоко символическое. В наши дни в римском некрополе совершается христианский обряд, Иисус в очередной раз приносит крестную жертву. Но эта жертва уже не имеет, как некогда, самоочевидной искупительной силы. Доносящийся из тьмы голос вызывает сомнения, наводит на раздумья. В нем нет никакого злорадства, зато есть твердая убежденность; незнакомец с Алискампа просто констатирует: энергия веры постепенно расходуется, религиозные обряды отправляются уже только по инерции. Иначе говоря, происходит распад некой формы набожности, а стало быть, и крах недавно еще безоговорочно поддерживаемого цивилизационного проекта, основанного на христианских законах. Подобные мысли при чтении «Триптиха» возникнут еще не раз.

5.

Со страниц трилогии Водницкого — не слишком навязчиво, но ощутимо — веет предчувствием близкого конца. Нет-нет, вы не найдете там пустых слов о вселенской катастрофе. Автор, отнюдь не склонный к истерической тональности, всего лишь сообщает о том, что знакомый и освоенный формат мира на наших глазах перестает существовать. Что и вправду где-то что-то треснуло, чему-то пришел конец… Это, конечно, не подкрепленный скрупулезным анализом и неопровержимыми доказательствами диагноз; скорее, тут срабатывает интуиция художника, который, словно зверь, чующий опасность задолго до ее приближения, по неясным признакам угадывает контуры будущего. Элегический тон, как нетрудно заметить, усиливается в «Арелате», последней книге трилогии.

Водницкий осторожно намекает, что культурная формация, в которой мы столетиями развивались, исчерпала себя или, в лучшем случае, работает на холостом ходу. Беда в том, что из доступных нам данных нельзя сконструировать убедительный образ будущего, в особенности если говорить о духовном пространстве. «Нашему миру — хотим мы того или нет — приходит конец, ибо таков порядок вещей. Что от него останется? Только ли — как говорит поэт — „ржавый лом и смех язвительный потомков“? Ведь давние боги, наши бедные родственники, хоть и ютятся по чужим углам, пока еще рядом». Это позволяет сохранять остатки робкой надежды. Да, старые боги ушли, а новые если и придут, то знать об этом нам пока не дано. И все же не надо отчаиваться. Как известно, ничто не дается даром. Боги придут, но только в том случае — предполагает автор, завершая свое эссе о Камарге, — если мы захотим помочь им спуститься на землю. Иными словами, если мы откажемся верить, что бессмертие может обеспечить только высокая технология, если не утратим веры в чудо, если поверим, что всеохватная тайна — не просто загадка, требующая разгадки, а незыблемая основа всего, что нас окружает, о чем мы знаем мало и лишь приблизительно.

Читая фрагменты такого рода, осознаёшь, как далеко мы уходим от представлений о Провансе, почерпнутых из слащавых «бедекеров». У Водницкого Прованс — не земля упоительных вин, изобилующая восхитительными туристическими достопримечательностями, а особое увеличительное стекло. Если смотреть через него, лучше видно, откуда мы и куда идем. Оказывается, этот южный край — своего рода лаборатория мыслей, место, где можно ясно увидеть приметы уходящего времени.

6.

Провансальская трилогия написана уже очень немолодым человеком. Это книга озарений и восхищений — но и отфильтрованного жизнью богатого опыта; в ней представлены разные стороны этого опыта, что свидетельствует о знакомстве автора с историей, знании природы, о его литературных пристрастиях. Тем не менее, вопреки возможным домыслам, Водницкий остается писателем — он не географ, не историк, не ботаник, не литературовед, хотя в нем есть что-то от каждого (и больше всего от самородка-ботаника). Все разнообразные знания отнюдь не суммируются методом простого сложения, превращая их обладателя в ходячую энциклопедию. Они придают тексту новое качество, и поэтому книги Адама Водницкого — не площадка для похвальбы эрудицией, а — по своей букве и духу — принадлежат к разряду умной литературы.

Все или почти все, о чем идет речь в «Триптихе», на самом деле не совсем такое, каким кажется, во всем есть что-то, с первого взгляда неуловимое. Пожалуй, тут первенствует интуиция, которую автор привносит то в одну, то в другую из своих историй, искусно составленных из крупиц собственного опыта при поддержке воображения. Интуитивная убежденность в существовании метафизической подоплеки мира проявляется как прямо, в конкретных сюжетах, так и гораздо тоньше, между строк — в аллюзиях, недоговоренностях, догадках. В последнем случае читатель становится соавтором: от него требуется, чтобы он сам, на свой страх и риск, отправился по стрелкам-указателям, рассыпанным на страницах книги, и дополнил картину, набросанную порой лишь несколькими штрихами.

Присущая иногда текстам Водницкого наивность (незачем пояснять, что это святая простота), столь далекая от иронических гримас и подозрительности, свойственных детям поздней современности, ведет в одном направлении: к незамутненной вере в некий исконный смысл. Нам предлагается поверить, что наши земные странствия — не бесцельная забава, а любые попытки познания сущего (пусть и завершаются разочарованием и неудовлетворенностью) смысла не лишены. Ибо смысл этот — сомнительный, непрочный, обманчивый, будто линия горизонта, — хоть постоянно и утекает, как песок между пальцев, но тем не менее он ведь есть! Вопреки неустанно повторяемой сейчас скептической мантре, трудно согласиться, что этот смысл — всего лишь иллюзия, созданная познающим разумом. Точнее говоря, смысл существует, но не так, как существует вот эта стена передо мной или этот стол. Его онтология генетически нестабильна: он возникает лишь на мгновение, блеснув из темноты. Порой, в какие-то особенные моменты, мелькнет в неожиданно открывшейся бреши, чтобы снова угаснуть в небытии. И это особое «знание», явленное нам, — не иллюзия. А уж если читатель вслед за автором уловил эту неуверенную уверенность, и впрямь неважно, будет ли у нее провансальский запах лаванды. Пускай будет!..

Примечания

1

Район Кракова (в прошлом отдельный город), часть которого составляет исторический еврейский квартал.

2

Миква (микве) — в иудаизме водный резервуар для ритуального очищения.

3

Древний индоарийский язык Индийского полуострова.

4

Традиционная народная музыка восточноевропейских евреев; исполнители музыки в этом стиле — клезмеры.

5

Анамнез (от греч. αναμνησις) — воспоминание.

6

Камарг — болотистая местность в дельте Роны, где находится несколько заповедников; ландшафт — солончаки, тростниковые болота, морские лагуны, наносные песчаные острова. Здесь и далее примечания переводчика.

7

Здесь и далее письма Ван Гога цитируются в переводе Полины Мелковой.

8

«Сюз — аперитив из горечавки» (франц.) — горький французский ликер на основе настойки из корней горечавки; один из самых старых французских аперитивов и соперник абсента.

9

Кавалерийский квартал (франц.).

10

Вне стен, за пределами города (лат.).

11

Бодега — винный погреб, магазин или таверна (исп.).

12

Агора — рыночная площадь в древнегреческих полисах, служившая местом публичных собраний; часто — административный и экономический центр города (греч.).

13

«Был основан город Арль, в минувшие века называвшийся Телин, поскольку там жили греки» (лат.).

14

Коллегии из шести членов (севиров), отправлявших за свой счет культ императора и его рода.

15

Братство было основано, когда Прованс уже стал частью Французского королевства и пастухи объединились, чтобы противостоять привлечению в королевскую кавалерию. В мае традиционно празднуется День святого Георгия, покровителя всадников и воинов.

16

Франц. royaume — королевство; empire — империя.

17

«Ночное кафе» (франц.).

18

Фредерик Мистраль (1830–1914) — провансальский поэт и лексикограф, занимавшийся возрождением окситанского (провансальского) языка; лауреат Нобелевской премии по литературе (1904).

19

Древнейший астрономический инструмент: вертикальный предмет, позволяющий по длине его тени в полдень определить угловую высоту солнца.

20

Флагеллантство — возникшее в XIII в. движение «бичующихся», в качестве одного из средств умерщвления плоти использовавших публичное самобичевание.

21

Диего Камачо (псевдоним Абель Пас; 1921–2009) — испанский анархист и историк, хронист гражданской войны в Испании (1936–1939), в частности, автор биографии Хосе Буэнавентуры Дуррути-и-Доминго (1896–1936) — испанского общественно-политического деятеля, ключевой фигуры анархистского движения до и в период гражданской войны; погиб во время обороны Мадрида.

22

Происхождение названия кафе неизвестно; скорее всего, это фамилия владельцев.

23

Общество ветеранов Федерации анархистов Каталонии (франц.).

24

Жанна Луиза Кальман (1875–1997) — старейшая женщина из когда-либо живших на Земле людей, чьи даты рождения и смерти точно известны.

25

— Мы знакомы, молодой человек?

— Я вчера вечером видел вас по телевизору. Вы были великолепны! С днем рождения, мадам.

— Вы очень любезны. Приходите ко мне в будущем году. Я приглашаю весь город (франц.).

26

По старинному рецепту (франц.).

27

Веслав Мысливский (р. 1931) — польский писатель, драматург, дважды лауреат самой престижной литературной премии «Нике» (за романы «Окоем», 1997, и «Трактат о лущении фасоли», 2007).

28

Жозеф Патра (1732–1801) — французский драматург, актер, уроженец Арля.

29

Леон Мишель Гамбетта (1838–1882) — политический деятель, премьер-министр и министр иностранных дел Франции.

30

Жан I Беррийский (1340–1416) — брат короля Карла V, герцог Беррийский и Оверньский, граф Монпансье, граф Пуатье; покровитель наук и искусств, коллекционер, собиратель религиозных книг, заслуживший прозвище Король Часословов (под его наблюдением были созданы несколько часословов).

31

Струнный смычковый инструмент, предшественник виолы и скрипки, один из наиболее распространенных в средневековой Европе.

32

Canso (окс. песня) — кансона (или канцона), лирическая форма средневековой поэзии провансальских трубадуров — стихотворное послание размером до семи строф со сквозной рифмовкой.

33

Франкония — одно из племенных герцогств на территории Восточно-Франкского королевства, где жило воинственное германское племя франков, покорившее в V в. галлов.

34

Аврелиева дорога (лат.) — проходила по средиземноморскому побережью Италии и древней Галлии; строительство началось в 241 г. до н. э.; названа в честь Гая Аврелия Коты, знаменитого оратора, консула в 252–246 гг. до н. э.

35

Домициева дорога (лат.) — соединяла Древний Рим с провинцией Испания; построена между 120 и 118 г. до н. э. по приказу консула Гнея Домиция Агенобарба и названа его именем.

36

Агриппиева дорога (лат.) — вела из Древнего Рима на север; построена по приказу Марка Випсания Агриппы в 40 г.

37

Французский путь (исп.) — самая популярная часть Пути Иакова протяженностью более 800 км.

38

Ла Риоха, Бургос, Паленсия, Кастилия и Леон, Луго, Ла Корунья (исп.).

39

Збигнев Херберт (1924–1998) — выдающийся польский поэт, драматург, эссеист.

40

Из песни популярного польского певца и композитора Мечислава Щесняка (р. 1964) «Вставай».

41

Одно из названий горы Синай, на которой, согласно Библии, Бог дал Моисею десять заповедей.

42

Мацуо Басё (1644–1694) — японский поэт, создатель жанра и эстетики хокку.

43

Хосписами с VI в. н. э. называли места отдыха пилигримов, обычно располагавшиеся вдоль дорог, по которым пролегали основные маршруты христианских паломников. Это были, по сути, дома призрения для уставших, истощенных или заболевших странников, однако там оказывали помощь и местным жителям.

44

Небольшой сад внутри монастырских стен.

45

Трезубец пастухов (франц.).

46

Крест Камарга (франц.).

47

За отпущением грехов в Монмажур (франц.).

48

Жюльен Грак. «Дорога». Здесь и далее перевод Виктора Лапицкого.

49

Граффити — от итал. graffiare — царапать.

50

Кратер — древнегреческий сосуд из металла или глины, реже мрамора для смешивания вина с водой.

51

Звезда морей (лат.) — так называли Деву Марию, в Средние века считавшуюся покровительницей мореходов.

52

Еврейско-провансальский диалект окситанского языка, на котором говорили в единственной на территории Франции еврейской общине в графстве Конта-Венессен (1501–1791); часть провансальских евреев говорили на этом языке до XX в.

53

Lenga d'òc (окс.), langue d’oc (франц.) — язык ок, окситанский (провансальский) язык, которым пользовалось коренное население Окситании (историческая область, занимавшая юг Франции и ряд сопредельных районов Испании и Италии); общее название диалектов и говоров, употреблявших в качестве утвердительной частицы слово «ок» в противовес «си» (si) в иберо-романском и итало-романском языках и северофранцузскому «уи» (oui). Некоторые диалекты со временем превратились в отдельные языки; в Средневековье (XI–XIII вв.) была создана богатая литература на провансальском языке; к концу XIX в. возник окситанский вариант новопровансальского литературного языка на более широкой диалектной основе.

54

Лаций (Лацуим) — регион в античной Италии, прародина современных романских языков.

55

Древняя крепость Ра (лат.).

56

Святые Марии с моря (окc.).

57

Симон IV де Монфор (1160/1165-1218) в 1208 г. возглавил Крестовый поход против альбигойцев; из-за своей жестокости заслужил жгучую ненависть окситанцев.

58

Рене Анжуйский, герцог Прованса, Анжу, Бара и Лоррейна и (номинальный) король Иерусалимский и Сицилийский (1409–1480), прозванный жителями подвластных ему территорий «добрым королем Рене»; щедрый меценат, покровитель поэтов, художников и интеллектуалов; в Экс-ан-Провансе и Анже у него был двор из литераторов и ученых.

59

Франц. «Mireille» — «Мирей» (в переводе с провансальского Н. Кончаловской).

60

Буржуазно-демократическая революция 1848 г.

61

Сокровища Фелибрижа (прованс.).

62

Музей провансальской этнографии и фольклора Арлатен (основан в 1899 г.).

63

Цилиндр (франц.).

64

Священная чаша (окс.); «Песнь чаши» Ф. Мистраля на музыку Н. Саболи стала гимном фелибров; сейчас — гимн Прованса. (Цитаты из «Песни» приведены в двух вариантах: на провансальском языке в обработке Мистраля, отличном от классического провансальского, и на французском.)

65

Перевод Марка Гринберга.

66

Збигнев Херберт. «Камень». Перевод Андрея Базилевского.

67

Рышард Крыницкий. «Камень». Перевод Андрея Базилевского.

68

Ив Бонфуа (1923–2016) — французский поэт, прозаик, эссеист, переводчик.

69

Вальсент — деревня в горном массиве Люберон (Прованс), где у Ива Бонфуа был дом в перестроенной церкви на территории заброшенного более двух веков назад цистерцианского монастыря.

70

Перевод Марка Гринберга.

71

Перевод Марка Гринберга.

72

Арнаут Даниэль — провансальский трубадур (конец XII в.). Итальянские трубадуры считали его своим учителем, а Данте назвал Арнаута Даниэля maestre dels trobadors (главой трубадуров) и обессмертил его имя в «Божественной комедии».

73

Данте. «Божественная комедия». Перевод М. Лозинского.

74

Перевод Марка Гринберга.

75

Жорж Дюмениль де Латур, также Ла Тур (1593–1652) — лотарингский живописец, мастер светотени.

76

Фортепианный цикл Мориса Равеля, написанный как музыкальная иллюстрация к стихотворениям в прозе французского поэта-романтика Алоизиюса Бертрана (1807–1841).

77

Баранья нога по-провансальски (франц.).

78

Toro — бык (исп.).

79

Манада — стадо диких животных.

80

Владислав I Герман (1043–1102) — польский князь, представитель династии Пястов.

81

«Погребок под баранами» (польск.) — знаменитое кабаре (основано в 1956 г.), находящееся в подвале архитектурного памятника «Дворец под баранами» (Дворец Потоцкого).

82

«Хроника и деяния князей или правителей польских»; также известна как «Хроника Галла Анонима» или «Польская хроника»; написана в 1112–1116 гг. на латинском языке неизвестным автором, назвавшим себя Галлом.

83

Перевод М. А. Цейтлина.

84

Клюнийская конгрегация — монашеская конгрегация с центром в монастыре Клюни, ветвь бенедиктинцев, созданная в X в.; уничтожена в ходе Великой французской революции в конце XVIII в.

85

Хор — в раннехристианских культовых сооружениях пространство перед главным алтарем, где помещался хор певчих; позднее в западноевропейских странах хором стала называться вся алтарная часть храма; деамбулаторий — типичный элемент романской и готической храмовой архитектуры: полукруглая обходная галерея вокруг хора алтарной части, образованная продолжением боковых нефов; по этой галерее поток людей, не выходя из храма, попадал к небольшим апсидным капеллам.

86

Катаризм — христианское религиозное движение, в XI–XIV вв. распространенное в ряде стран и областей Западной Европы, в том числе в Окситании, где катары назывались альбигойцами; учение катаров было осуждено Вселенским собором как ересь и преследовалось Католической церковью.

87

Сеньор (франц.) — в средневековой Западной Европе феодал, земельный собственник, в зависимости от которого находились крестьяне, а часто и горожане.

88

«Песнь об Альбигойском крестовом походе» (первая половина XIII в.) — единственный памятник староокситанской литературы, объединивший в себе историческое повествование и эпос. Поэма была начата клириком Гильемом из Туделы и в 1228 г. продолжена анонимным поэтом, состоявшим в свите графа Раймунда VII Тулузского; Альбигойский, или Катарский крестовый поход (1209–1229) — серия военных кампаний, инициированных Римской католической церковью, по искоренению ереси катаров в области Лангедок; поход завершился мирным договором, заключенным между графом Раймундом VII Тулузским и королем Франции Людовиком IX в городе Мо под Парижем.

89

Убивайте всех, Господь своих узнает (франц.; лат.).

90

Род де Роган (Роан) — один из трех наиболее значительных баронских родов Бретани. Герцог Анри II (1579–1638) — первый из герцогов Роганских, возглавивший французских протестантов (гугенотов) при Людовике XIII.

91

В средневековой Франции подмастерья объединялись в компаньонажи (compagnonnage — товарищество), создававшиеся для организации взаимопомощи, а позднее — с целью защиты профессиональных интересов; они получили распространение в XIV–XVI вв. и существуют по сей день — кроме Франции, еще в 48 странах на пяти континентах. Компаньонажи обогатили французский язык выражением faire son tour de France — обойти Францию, совершенствуясь в своем ремесле; по пути они оказывали помощь подмастерьям, а в XIX в. одной из их целей стало поддержание соответствия между предложением и спросом, предупреждение излишнего прилива подмастерьев в отдельные города.

92

Из стихотворения «Отъезд». Перевод Н. Стрижевской.

93

Пастис — анисовая настойка, употребляется как аперитив; cinquante-un — пятьдесят один (франц.). Пастис 51 обязан своим названием памятной дате: в 1951 г., после почти десятилетнего запрета, было разрешено производить анисовки крепостью более 16 %.

94

Рататуй — традиционное овощное блюдо прованской кухни из перцев, баклажанов и кабачков.

95

«Хлеб по старинным рецептам» (франц.).

96

Тонкие блинчики из гречневой муки (франц.).

97

Что ты делаешь в субботу утром? — Как что делаю? В субботу рынок! (франц.).

98

Длинные французские батоны (меньше, чем багет).

99

Плоские булочки (фугас, или фуас).

100

Печенья в форме лодочек.

101

Традиционная провансальская сладость (миндаль и засахаренные фрукты в сахарной глазури); изготавливается на специальной фабрике в Экс-ан-Провансе.

102

Тапенада — густая паста из измельченных оливок, анчоусов и «тапен» (окc. каперсы).

103

Landscape with Olive Trees, in: Prospero’s Cell, London 1975 («Пейзаж с оливковыми деревьями» в сборнике «Келья Просперо»).

104

В разлив (франц.).

105

Вид морских водорослей.

106

Банон — кантон в Провансе, давший название мягкому сыру из козьего молока.

107

Томы (от лат. toma — сыр, произведенный на альпийских лугах) — группа сыров, производимых по единой технологии в разных уголках Савойи.

108

Виды, различающиеся по времени созревания: молодой, средний (позолоченный) и старый (выдержанный).

109

Морские гребешки (раковины святого Иакова).

110

Комиссариат национальной полиции (франц.).

111

Предраг Матвеевич (p. 1932) — хорватский писатель, эссеист, критик, профессор славистики: наиболее известен сборник его эссе «Средиземноморский требник: Культурный ландшафт».

112

Генрих III Валуа (1551–1589) — король польский и великий князь литовский (1573–1574), последний король Франции из династии Валуа (1574–1589). Был избран королем Польши с условием женитьбы на Анне Ягеллонке (1523–1596), сестре покойного польского короля Сигизмунда II Августа; не желая жениться на женщине, годившейся ему в матери, бежал из Польши.

113

Беглец (лат.).

114

Базарный луг (франц.).

115

Маки — часть французского движения Сопротивления во время Второй мировой войны, состоявшая преимущественно из вооруженных групп партизан, действовавших в сельской местности.

116

Франтиреры и партизаны-иммигранты (франц.) — подпольная военная организация французского Сопротивления, в которую входили иммигранты из разных стран; занималась диверсионной деятельностью и саботажем.

117

Четвертая республика — период французской истории с 1946 по 1958 г.

118

Адриан Фрутигер (р. 1928) — знаменитый дизайнер шрифтов.

119

С отличием (лат.).

120

Черная Мадонна — в католическом религиозном искусстве картина или статуя, изображающая Деву Марию с очень темным ликом. Ранние изображения черной Мадонны — скульптуры из дерева (реже из камня), созданные в романскую эпоху; большинство дошедших до нас изображений найдены во Франции, преимущественно в тех местах, где селились катары, альбигойцы и тамплиеры.

121

Перевод Вадима Михайлина.

122

В городах Верхней Силезии существуют целые улицы и кварталы двух-трехэтажных кирпичных домов, называемых «фамилёками» (от нем. Familie — семья); такого типа многоквартирные жилые дома для рабочих и среднего технического персонала в конце XIX — начале XX в. строились в Польше в городах, где закладывались крупные производства.

123

Вернер Херцог (р. 1942) — немецкий режиссер, снявший более сорока фильмов.

124

Вытянутый в плане храм с нефами равной высоты либо с несколько более высоким (но без окон) средним нефом (псевдобазилика).

125

Скамеечка для коленопреклонения в католических храмах.

126

«Благословенны часы, где вернулось Солнце на десять ступеней» (из литургии часов). Здесь отсылка к Библии (4 Цар 20, 11): имеются в виду солнечные часы, называвшиеся «ступени Ахазовы», по которым двигалась тень. Когда царь Езекия попросил знамения от Господа, что его здоровье будет восстановлено, то, по молитве Исаии, тень вернулась на 10 ступеней.

127

В католических храмах богато украшенное сооружение для хранения предметов религиозного культа.

128

Декоративный архитектурный элемент в виде небольшого карниза или фронтона над оконным или дверным проемом.

129

II Речь Посполитая существовала с 1926 по 1939 г.

130

Место, известное как (франц.).

131

Национально-освободительное восстание 1830–1831 гг. против власти Российской империи на территории Царства Польского, Литвы, частично Белоруссии и Правобережной Украины.

132

Бельведер — резиденция царского наместника великого князя Константина.

133

Орден воинской доблести — высший польский орден за выдающиеся воинские заслуги.

134

Жан Жионо (1895–1970) — французский писатель, действие произведений которого, как правило, происходит в Провансе.

135

Колоратка, или римский воротник (от лат. collare — воротник, ошейник), — элемент облачения священнослужителей, представляющий собой жесткий белый воротничок с подшитой к нему манишкой, застегивающийся сзади и надевающийся под сутану, или же белую вставку в воротничок-стойку обычной рубашки.

136

В полный рост (франц.).

137

Посылки (франц.).

138

Sic transit gloria mundi (лат.) — так проходит мирская слава.

139

Перевод Марка Гринберга.

140

Добро пожаловать! (франц.).

141

«Посвящение» — подражание стихотворению Ива Бонфуа «Благодарение», которое, в свою очередь, отсылает к одноименному стихотворению Артюра Рембо.

142

Колокола католических церквей несколько дней перед Пасхой (Пасхальное триденствие) молчат в знак траура по Иисусу. По легенде, вечером в Великий четверг колокола отправляются в Рим за благословением папы и возвращаются в Пасхальное воскресенье, чтобы радостным звоном возвестить о воскрешении Иисуса.

143

Герой романа Ж. Жионо «Гусар на крыше», действие которого разворачивается в Провансе во время эпидемии холеры 1838 г.

144

Легендарная святая мученица Урсула почитается вместе с одиннадцатью тысячами посвятивших себя Христу девственниц, совершивших вместе с ней паломничество на кораблях в Рим.

145

Консоламентум — утешение (оксит.) — единственное таинство, практикуемое катарами и называемое ими «святым крещением Иисуса Христа»; служило одновременно и крещением, и посвящением, и причастием, а также отпущением грехов и соборованием.

146

Римский полководец и политический деятель Гай Марий (около 157-86 г. до н. э.) летом 102 г. до н. э. близ Секстиевых вод (Аквы Секстиевы — латинское название Экс-ан-Прованса) одержал победу над тевтонами, отразив первую волну вторжения варваров.

147

Галлия по всей своей совокупности разделяется на три части. В одной из них живут бельги, в другой — аквитаны, в третьей — те племена, которые на их собственном языке называются кельтами, а на нашем — галлами (лат.; Гай Юлий Цезарь. «Записки о галльской войне». Перевод М. М. Покровского.)

148

Басни из Ателлы (лат.) — древнеримские народные комедии, короткие фарсовые представления в духе буффонады, получившие свое название от городка Ателла (ныне Аверс) в Кампании, где они зародились.

149

«И вот я в Аркадии» (лат.) — крылатое изречение (обычно подразумевается: «и я пережил счастливое время»), послужившее мотивом многих произведений живописи и литературы XVII–XIX вв.; так называется знаменитая картина Н. Пуссена, известная у нас как «Аркадские пастухи».

150

Ян Кохановский (1530–1584) — польский поэт эпохи Возрождения.

151

Здесь и далее перевод Норы Галь.

152

По обещанию, по обету (лат.). В католицизме ex-voto (вотивные дары) приносят в дар храму либо по данному обету, либо в знак благодарности.

153

Имеется в виду Международный коллеж литературных переводчиков (Collège International des Traducteurs Littéraires) в Арле.

154

«Императорские досуги» (лат.).

155

Великий труд (лат.).

156

«Книга о чудесах мира», «В утешение императору», «Полное описание вселенной» (лат.).

157

«О море» (лат.).

158

Перевод Марка Гринберга.

159

«За завтраком» (франц.).

160

«Белая ослица» (франц.).

161

— Вы не находите, что он немного похож на Эрве Скьяветти, нашего мэра? А может быть, чуть-чуть и на вас? В конце концов, в этом нет ничего удивительного: все мы — из одной семьи (франц.).

162

Хитроумным идальго Дон Кихотом Ламанчским (исп.).

163

Элевсинские мистерии, или обряды, — в Древней Греции религиозные празднества в честь богинь плодородия Деметры и Персефоны, ежегодно проводившиеся в Элевсине (неподалеку от Афин).

164

Народное название Сретения.

165

Здесь родина (лат.).

166

Перевод Евгения Витковского.

167

Уже поздно, спокойной ночи, друзья! (франц., прованс.)

168

Кавалерийские ворота (франц.).

169

Перевод Д. В. Сильвестрова.

170

Service d’Aide Medicale Urgente — Служба неотложной медицинской помощи (франц.).

171

Песня на каталанском языке.

172

Серж Керваль (1939–1998) — бретонский певец, собиратель и исполнитель народных песен.

173

«Соловей из прекрасного леса, соловей, который летит…» (каталанск.)

174

Франц. comarque — район (традиционное название в Южной Франции).

175

Верхняя Сердань, Капсир, Конфлан, Руссильон, Валлеспир.

176

Каталонские земли (каталанск.) — зона распространения каталанского языка на северо-востоке Испании, на юге Франции, на итальянском острове Сардиния, а также в Андорре.

177

«Арлезианский погреб» (франц.).

178

Николя Леонар Сади Карно (1796–1832) — французский физик и математик.

179

Во Франции с XIII в. существовали одноручные флейты, использовавшиеся вместе с барабаном: одной рукой исполнитель играл на флейте, другой — на барабане.

180

Жюльен Грак. «Дорога».

181

Фуркский клуб любителей корриды (франц.).

182

Камаргский крест (франц.) — связанные воедино крест, якорь и сердце; аллегорическое изображение главных христианских добродетелей; веры, надежды и любви — один из самых популярных символов в странах Европы.

183

Овощи по-провансальски, эскалопы в горчичном соусе, белое вино Côtes du Rhône, яблочный пирог, крем-брюле, кофе, арманьяк Castarede 1988 г. (франц.).

184

Коррида с веревкой (португ.).

185

Носящий знак отличия, в данном случае кокарду (франц.).

186

«Bulletin des Amis du Vieil Arles», n. 104, septembre 1999. La catastrophe de Fourques par Jean-Paul Rabanit.

187

Бык (франц.).

188

Слово mas происходит от латинского mansio — дом, усадьба. Здесь — типичная для Камарга ферма. Примеч. автора.

189

Эстампи, или эстампида (франц.) — жанр средневековой вокальной и инструментальной музыки, преимущественно танцевального характера.

190

Мария Французская — французская поэтесса конца XII-начала XIII в.

191

Перевод Валентины Дынник.

192

М. Лаури. «У подножия вулкана». Перевод Виктора Хинкиса.

193

Перевод Евгения Солоновича.

194

Устойчивый термин французского литературно-критического языка; обозначает литературные приемы, имеющие целью не воспроизвести тот или иной объект, а передать читателю ощущение от этого объекта.

195

Средняя административно-территориальная единица в Польше.

196

Майский переворот в Польше (12–14 мая 1926 г.) произошел под руководством Юзефа Пилсудского, фактически установившего военную диктатуру вплоть до 1935 г.; переворот ознаменовал собой начало периода радикальных государственных реформ (период санации).

197

Волшебный фонарь (лат.).

198

Академия надписей и изящной словесности (Académie des Inscriptions et Belles-Lettres) — французское ученое общество в области гуманитарных наук, одно из пяти, входящих в Институт Франции.

199

Эжен Мюнц (1845–1902) — французский историк искусства.

200

Алессандро Велутелло (1457–1576) — итальянский писатель, автор комментариев к «Божественной комедии» (1544); Антонио Беккаделли, прозванный Панормита (1394–1471) — итальянский поэт, дипломат, гуманист и хронист XV в.; Габриелло Симеони (1509–1575) — итальянский писатель, историк, гуманист.

201

Протокол заседания Академии надписей и изящной словесности. 1896. Т. 40, № 3. С. 239–241.

202

Франческо Петрарка. «Письмо к потомкам». Перевод с латинского М. Гершензона.

203

На юге Франции — земский судья, прево, вигье (франц.).

204

Перевод Вяч. Иванова.

205

Симоне Мартини (1284–1344) — итальянский художник, представитель сиенской школы живописи.

206

Сонет ХС. Перевод Евгения Солоновича.

207

Сонет CXIV. Перевод Евгения Солоновича.

208

Цит. по: Энциклопедия христианства. Глава «Посещение Авиньона».

209

Перевод с латинского М. Гершензона.

210

«О достославных мужах» (лат.).

211

«Об уединенной жизни», «Покаянные псалмы», «О монашеском досуге», «Моя тайна» (лат.).

212

Людовик (Луи) Санктус из Берингена (1304–1348) — фламандец, музыкант, учитель музыки кардинала Джованни Колонны.

213

Ф. Петрарка. «Книга о делах повседневных». Перевод В. Бибихина.

214

Сельская вилла (лат.) — термин, в Римской империи применявшийся для обозначения виллы в открытой сельской местности, часто служившей центром усадьбы.

215

Гостиная (франц.).

216

Джозеф Конрад. Предисловие к роману «Негр с „Нарцисса“». Перевод М. Соколянского, Э. Цибульской.

217

Перевод Евгения Солоновича.

218

Набережная 8 Мая (франц.), получившая свое название в честь Дня Победы во Второй мировой войне, который в Европе отмечают в этот день.

219

Принято, чтобы зрители на корриде были в соломенных шляпах и шейных платках, которыми машут с трибун.

220

В эллинистическом мире был широко распространен митраизм — особая религия с мистическим культом Митры, которого считали богом, приносящим победу. В подземных святилищах (митреумах) совершались мистерии Митры, доступные только посвященным мужчинам и состоявшие из жертвоприношений, культовых трапез и пр. Одно из наиболее распространенных изображений Митры — тавроктония (заклание Митрой быка).

221

Акедия — здесь: уныние (древнегреч.).

222

На пороге (лат.).

223

Вещественное доказательство (лат.).

224

Дом терпимости № 1 (франц.).

225

Эль Сид Кампеадор (настоящее имя Родриго Диас де Вивар; 1041 или 1057–1099) — военный и политический деятель, герой народных преданий, поэм, романсов и драм, а также знаменитой трагедии Корнеля.

226

Работа мулетой (исп.).

227

Удар, рана, нанесенные шпагой (исп.).

228

«О спасении стада Господня» (лат.).

229

Перевод С. Аверинцева.

230

Тавроболий (лат. taurobolium) — обряд жертвоприношения быков. Главный момент таинства заключался в крещении кровью убитого быка, которой приписывалась способность возрождать окропленных ею.

231

Зигмунт (Сигизмунд) Красинский (1812–1859) — польский поэт и драматург; наряду с Адамом Мицкевичем и Юлиушом Словацким причисляется к величайшим польским поэтам эпохи романтизма.

232

Перевод В. Ходасевича.

233

Буквально: квадратный дом (франц.).

234

Оросительный канал, вырытый по проекту и под руководством инженера Адама де Крапона, который привел воды реки Дюране на бесплодную равнину Ла Кро.

235

Аллея саркофагов (франц.).

236

Поль-Жан Туле (1867–2014) — французский прозаик и поэт; знаменит своими «Контррифмами», созданной им самим поэтической формой.

237

Перевод Марка Гринберга.

238

Привет, друг! (лат.)

239

Иаков Ворагинский (около 1228/1230-1298) — монах доминиканец, итальянский духовный писатель, автор знаменитого сборника житий святых «Золотая легенда».

240

Письмо императоров Константина и Лициния, провозглашавшее религиозную терпимость на территории Римской империи.

241

Текст приведен Фредериком Мистралем в «Прозе альманаха», 1926. Примеч. автора.

242

Перевод Ник. И-Й.

243

Так пришел конец вселенной, / Да не с громом, а со всхлипом! (Т. Элиот. «Полые люди». Перевод Н. Берберовой.)

244

«…Среди ужасов глубокой ночи». Перевод Ю. Б. Корнеева.

245

Перфекты, или Совершенные (лат.) — так называли катаров, исполняющих обет консоламентум в повседневной жизни; Совершенные жили в миру и выполняли друг для друга и для верующих священнические обязанности.

246

Умерщвление, казнь (франц.).

247

Porcelet — поросенок (франц.)

248

«Энеида». Книга шестая. Перевод С. Ошерова.

249

В сумерки (франц.; буквально: между собакой и волком).

250

Куда идешь, Господи? (лат.)

251

Французское окно — широкое панорамное окно до пола (франц.).

252

Французская коммунистическая партия.

253

Перевод Г. Адамовича и Г. Иванова.

254

Кондитерские изделия высочайшего качества (франц.).

255

Витрина (франц.).

256

Эмиль Бернар (1868–1941) — французский художник-неоимпрессионист, один из теоретиков символизма в искусстве.

257

Квартал, пользующийся дурной славой (франц.).

258

Фрина (около 390 г. до н. э. — около 330 г. до н. э.) — знаменитая афинская гетера, натурщица Праксителя и Апеллеса, героиня нескольких литературных произведений и оперы Сен-Санса.

259

«Сестры милосердия» — название песни Леонарда Коэна к фильму Роберта Олтмена «Маккейб и миссис Миллер» («Бордель»); в переносном смысле «сестры милосердия» — обозначение проституток.

260

Период бонапартистской диктатуры во Франции (1852–1870).

261

В стенах, в пределах (города; лат.).

262

Амедей Пишо (1795–1877) — французский литератор, переводчик и редактор: на углу названной именем Пишо улицы в Арле к десятилетию его смерти был установлен мемориальный фонтан.

263

Общественный радиоканал группы «Радио Франс».

264

Из разряда исторических памятников (франц.).

265

Кокпит на самолетах малой авиации — кабина пилота.

266

«Аэропосталь» — французская авиакомпания, осуществлявшая международные авиапочтовые перевозки на дальние расстояния.

267

Мест нет (франц.).

268

Заказано (франц.).

269

В надписи на браслете указаны: имя и фамилия писателя, имя его жены, название и адрес американского издательства, выпустившего «Маленького принца».

270

Большую чашку кофе со сливками для месье и два круассана с шоколадом (франц.).

271

Семейный пансион (франц.).

272

Никогда! (франц.)

273

Галерка (франц. разг.).

274

Летать необходимо, жить — нет необходимости (лат.); известное изречение, которое, согласно Плутарху, принадлежит римскому полководцу и политическому деятелю Помпею, гласит: navigare (плыть) necesse est, vivere non est necesse.

275

Город роз (франц.).

276

«Дух Монтодрана-2» (англ.).

277

А. де Сент-Экзюпери. «Маленький принц». Перевод Норы Галь.

278

Перевод Соломона Апта.

279

Аврелий Августин Блаженный (354–430) — христианский теолог и философ, влиятельнейший проповедник.

280

А. де Сент-Экзюпери. «Планета людей».

281

Константинос Кавафис. «Город». Перевод А. Величанского.

282

«Жизнь Жозефа Ролена» — роман о Ван Гоге французского писателя Пьера Мишона (р. 1945).

283

Восход (франц.).

284

Выход актера на сцену (франц.).

285

Бруно Шульц (1892–1942) — польский писатель и художник еврейского происхождения; жил и работал в Дрогобыче; погиб в дрогобычском гетто. Цитата взята из новеллы «Весна», входящей в сборник «Санатория под клепсидрой» (перевод Асара Эппеля).

286

Перевод Марка Гринберга.

287

Перевод М. Л. Гаспарова.

288

«Универсальная энциклопедия» (лат.).

289

Посвящение (лат.) — акт священнодействия в Католической церкви, которым вещь или лицо посвящается на служение Богу.

290

Галльский петух после психоанализа, 15,95 евро (франц.).

291

Непрерывный бас (итал.) — басовый голос многоголосного музыкального сочинения с цифрами, обозначающими созвучия, на основе которых исполнитель строит аккомпанемент.

292

Здесь: только по названию (лат.).

293

Пункты взимания дорожных сборов на платных дорогах (франц.).

294

Департамент на юго-востоке Франции (один из департаментов региона Прованс-Альпы-Лазурный Берег).

295

Фугасс — традиционный прованский хлеб в форме снопа пшеницы или листа дерева, который пекли на дне горячей каменной печи, когда огонь уже потух; тесто для фугассов готовят с добавлением оливкового масла.

296

Торжественная месса (лат.).

297

Городишко, селение (франц.).

298

«Синдикат по разведению овец-мериносов» (франц.).

299

Повозки (франц.).

300

Братья-проповедники (франц.).

301

Общество друзей старого Арля (франц.).

302

Проклятие памяти (лат.) — особая форма посмертного наказания, применявшаяся в Древнем Риме к государственным преступникам: любые материальные свидетельства существования лица, приговоренного к этому наказанию, — статуи, настенные и надгробные надписи, упоминания в законах и летописях, — подлежали уничтожению.

303

Старый порядок, или Старый режим (франц.) — политический и социально-экономический режим, существовавший во Франции приблизительно с конца XVI — начала XVII в. вплоть до Великой французской революции.

304

Так называли Яакова Ицхака Горовица (1745–1815) — цадика и чудотворца, одного из основоположников хасидского движения в Польше и Галиции.

305

Сладкий фруктовый или ягодный пирог (франц.).

306

«Дитя бал-мюзета» (франц.). Бал-мюзет — в XVIII в. бал, где в оркестре был минимум один мюзет (инструмент типа волынки), исполнявший главную тему; в XX в. волынка уступила место аккордеону. Мюзет также — стиль французской музыки и танца, приобретший популярность в Париже в 1880-х гг.

307

Благополучие; комфорт (франц.).

308

Нобилитет (от лат. nobilitas — знать) — в Римской республике с начала III в. до н. э. патрицианско-плебейская знать, чьи представители имели доступ к высшим государственным должностям. Потомки плебеев, занимавших высокие посты, составляли класс под названием «нобили», или «известные люди» (в отличие от «незнатных» или неизвестных людей). В период империи нобилитет утратил прежнее значение.

309

«О краткости жизни» (лат.).

310

Буквально: пьеса из Ателлы — короткое фарсовое представление в духе буффонады с четырьмя неизменными персонажами-масками: Pappus — старик (обычно влюбленный), Bucco — болтун и обжора, Maccus — глупый шут, Dorsennus — горбатый шарлатан. Придуманные во II в. до н. э. ателланы рассматриваются как предшественники комедии дель арте.

311

XV Аполлонов, V Македонский, II Вспомогательный (лат.).

312

Жан д’Ормессон. «История Вечного жида» (1991; см. с. 465–471 наст. изд. — «Письмо Понтия Пилата»).

313

Лютеция Паризиориум (лат.) — древнее поселение на месте современного Парижа.

314

«Пармские фиалки» (франц.).

315

«Здравствуй, Провинция, благодати полная…» (лат.) — отсылка к католической молитве к Деве Марии (Ave, Maria, gratia plena…), a также к названию Прованса (лат. Provincia), некогда являвшегося частью римской территории Нарбоннская Галлия, которая называлась «Наша провинция» (Provincia Nostra) или просто «Провинция».

316

Триклиний — столовая или обеденный зал в древнеримском доме с квадратным столом в центре и тремя кушетками для возлежания по сторонам; с четвертой стороны подавалась еда.

317

Фибулы — металлические застежки для одежды, одновременно служившие украшением; были распространены с бронзового века до раннего Средневековья.

318

Сагум — род толстого дорожного или военного плаща у древних римлян; лацерна — плащ с капюшоном, обычная одежда римлян поверх тоги; паллий — заимствованная у греков римская мужская верхняя одежда из льна, шерсти или шелка; палудаментум — особая разновидность воинского плаща, носившегося в основном полководцами.

319

«Запах прибыли приятен, от чего бы он ни исходил» (лат.).

320

Перевод Асара Эппеля.

321

Гийом де Машо (ок. 1300–1377) — французский поэт и композитор; важнейшая фигура эпохи Ars nova; невма (др.-греч.) — форма музыкальной нотации, оперирующая рабочими элементами музыкального инструмента (клавишами, струнами, ладами); табулатура — распространенные в эпохи Возрождения и барокко системы нотации для таких инструментов, как орган, клавесин, лютня и гитара.

322

Decumanus Maximus — главная улица римского лагеря или города; Cardo Maximus — главная поперечная улица.

323

Базилика — в древнем языческом Риме крытое общественное здание, предназначенное для проведения судебных процессов, решения финансовых вопросов, торговли, а также служившее гражданам местом собраний; в IV–VI вв. базилика — наиболее распространенный тип христианского храма в виде удлиненного прямоугольника с двумя или более продольными рядами колонн внутри.

324

«Гражданская война» (лат.). Имеется в виду сочинение Гая Юлия Цезаря «Записки о Гражданской войне», или «Гражданская война», продолжение «Записок о Галльской войне».

325

Перевод Б. И. Ярхо.

326

Жилье для лиц с низким уровнем доходов (франц.) — социальное жилье во Франции (с 1950 г.), Алжире и Швейцарии, сдаваемое внаем по низким арендным ценам; финансируется государством. Такое жилье носит название «ашелем» — от аббревиатуры HLM.

327

Перевод С. А. Жебелева.

328

Протагор из Абдеры (около 480 г. — около 410 г. до н. э.) — древнегреческий философ, основатель школы софистов; Горгий из Леонтин (около 483 г. — около 375 г. до н. э.) — древнегреческий философ, софист и ритор; Продик Ксеосский (около 465 г. — около 395 г. до н. э.) — древнегреческий философ-софист.

329

Ляпы, нелепости, вздор (франц.).

330

Полное название «Словарь глупости и ошибочных суждений» (Dictionnaire de la bêtise et des erreurs de jugement).

331

Римский мир, или Августов мир (лат.) — длительный период мира и относительной стабильности в пределах Римской империи эпохи принципата.

332

Фасты — календарь, содержащий в себе перечисление и объяснение выпадающих на каждый день праздников, игр, жертвоприношений и т. п.

333

«О граде Божьем» (лат.).

334

«О монархии» (лат.).

335

«Великий замысел» Максимильена де Бетюна, герцога Сюлли (1560–1641) — французского государственного деятеля, гугенота, одного из ближайших советников Генриха IV.

336

Амфиктиония — союз различных племен, объединенных общими установлениями.

337

«К вечному миру Философский проект» (нем.).

338

«О реорганизации европейского общества» (франц.).

339

Симона Вейль. «Укоренение. Письмо клирику». Перевод Е. Еременко, О. Игнатьевой.

340

На этом соборе был официально осужден донатизм (ересь, вызывавшая раздоры в Церкви Северной Африки), а также приняты двадцать два канона, давшие ответы на ряд вопросов церковной дисциплины и рукоположения духовенства.

341

Под этим знаком ты победишь (лат.) — крылатое выражение, широко используемое в западной культуре; сим победиши (на старославянском языке).

342

Базилика Константина в Трире, возведенная Константином Великим предположительно в 310 г.

343

Церемониальный зал (лат.).

344

Существуют три американских фильма с таким названием (1923, 1956, 2007) и знаменитый одноименный цикл из 10 телевизионных фильмов польского режиссера Кшиштофа Кеслёвского.

345

Б. Лесьмян. «Дон Кихот». Перевод Валентина Литвинова.

346

Нервюра — выступающее ребро готического каркасного крестового свода.

347

Источник, родник (франц.).

348

Ты сделал глупость, парень. И ради кого?.. Эх!.. Я в отчаянии!.. (франц.).

349

Дионисий Фурноаграфиот, или Дионисий из Фурны (1670–1744) — афонский иеромонах, иконописец; ерминия — разъяснение, истолкование (греч.); особый род руководства по иконописи.

350

Гром среди ясного неба (франц.).

351

Одигитрия, Елеуса (греч.) — распространенные типы изображения Богоматери с младенцем Иисусом.

352

Знаменитый провансальский соус из чеснока и оливкового масла (или блюдо с этим соусом).

353

Погребок нотариуса (франц.).

354

Ферма нотариуса (франц.).

355

Вино от нотариуса (франц.).

356

Сертификат, гарантирующий подлинность и оригинальность вин, произведенных на конкретной территории, где культивируются строго определенные сорта винограда, который собирается в строго определенном количестве и вино из которого производится по строго определенной технологии. Вина этой категории качества являются наиболее ценными; их производство и продажа находятся под контролем правительства Франции.

357

Паштет (франц.).

358

Жители прованской деревни Мустье (полное название Мустье-Сен-Мари), занимавшиеся различными ремеслами, в конце XVII в. начали производить глазурованную керамику; мустьерский фаянс с тех пор приобрел мировую славу.

359

Эпоха империи Наполеона Бонапарта во Франции (1804–1814).

360

Бессвязно, беспорядочно (франц.).

361

Дворянство мантии (франц.) в дореволюционной Франции объединяло лиц (в основном представителей судебной профессии и финансистов), получивших от короля дворянский титул за гражданскую службу; дворянство родовой знати рыцарского происхождения называлось дворянством шпаги (noblesse d’épée).

362

Лоренцо да Понте (1749–1838) — итальянский либреттист и переводчик, автор 28 либретто к произведениям 11 композиторов, включая оперы Моцарта и Сальери.

363

Франц. Compagnies Républicaines de Sécurité — республиканские отряды безопасности (подвижные военизированные подразделения полиции, подчиняющиеся министру внутренних дел).

364

Марсель Жуандо (1888–1979) — французский прозаик-модернист, эссеист, драматург.

365

«Расходитесь по домам, через десять лет все вы будете нотариусами» (франц.).

366

Фуршет (франц.).

367

Ги-Луи Дебор (1931–1994) — французский философ, историк, писатель, художник-авангардист, режиссер.

368

Буна, или полузапруда — поперечная дамба, выдвинутая от берега в сторону моря или реки; служит для предохранения берега или гидротехнического сооружения от размыва.

369

«Поэма о Роне в XII песнях» (прованс.).

370

Завещаю фотоаппарат и все мои фотографии Лионскому музею фотографии (франц.).

371

Обеденное время с 12 до 14 часов (франц.).

372

Чеслав Милош. «Возвращение» (1935).

373

Эпиграф к роману Германа Гессе «Игра в бисер». Перевод Соломона Апта.

374

В древнегреческой мифологии — искусная ткачиха, Афиной обращенная в паука, вечно ткущего свою паутину

375

Наше море (лат.) — так называли древние римляне Средиземное море.

376

Быт 1, 9.

377

Перевод А. Стратановского.

378

Себастьен Ле Претр, маркиз де Вобан (1633–1707) — военный инженер, маршал Франции, писатель; построенные им крепости объявлены Всемирным наследием человечества.

379

За год до присуждения премии Грак опубликовал памфлет о литературных наградах и не счел возможным принять одну из них.

380

Одна из трех римских провинций на Пиренейском полуострове со столицей в Тарраконе.

381

Перевод Вс. Рождественского.

382

Сассетта (настоящее имя Стефано ди Джованни; 1392–1450/1451) — итальянский художник сиенской школы. Речь идет о панели алтаря Святого Франциска «Мистическое обручение святого Франциска Ассизского с бедностью».

383

3. Херберт. «Варвар в саду». Перевод Леонида Цывьяна.

384

Отойди, сатана (лат.).

385

Единственная книга Жозефа д’Арбо, вышедшая на русском языке: «Чудище из Ваккареса. Новеллы, сказки, стихи» (1986), перевод с провансальского Н. Кончаловской (далее цитируются фрагменты по этому изданию).

386

Жауме Рубо (прованс.); в переводе Н. Кончаловской — Жак Рубо.

387

Уезжая из дому, я не преминул захватить с собой оружие (прованс.).

388

Изыди, нечестивейший, приказывают тебе Бог Отец… и Сын… и Святой Дух!.. (лат.)

389

Эдвард Твитчелл Холл-младший (1914–2009) — американский антрополог; исследовал поведение людей разных культур в определенных границах личного пространства.

390

Перевод Анатолия Гелескула.

391

Жавелева вода (франц.).

392

Тадеуш Боровский. «Песня». Перевод Л. Тоома.

393

Ссылка на афоризм Станислава Ежи Леца.

Content

Адам Водницкий
Провансальский триптих

Мариуш Вильк Слово об Адаме

Зарисовки из Арля и окрестностей

Арль. Вместо вступления

Встреча

Монмажур

Мертвый язык шуадит

Камень из Вальсента

Сен-Жиль, или Баллада о чудесном рождестве

Субботний рынок в Арле

Черная Мадонна

Посвящение

Зарисовки из страны Ок

Почему Прованс?

Соловьи и toro

Дом Петрарки

Mysterium paschale

Тайная жизнь Арля

Отель Le Grand Balcon

Арелат Зарисовки из не-места

Странствия по городу (из заметок)

Призраки, голоса, шорохи

Визит к месье д’А.

В кафе Malarte

Сад

Запах города

Прогулка по форуму

Римский город

День поминовения усопших

У нотариуса

Фотограф

Камарг

Письмо Понтия Пилата, прокуратора Иудеи, сенатору Публию Сульпицию Квиринию, императорскому легату Сирии

Дариуш Чая Следы, голоса, тени

Примечания