Питер Брайан Медавар

Советы молодому ученому

Посвящается лондонскому Королевскому обществу

Peter B. Medawar

ADVICE TO A YOUNG SCIENTIST

© Sir Peter Medawar, 1979

© Издание на русском языке AST Publishers, 2020

Предисловие редактора

Фонд Альфреда П. Слоуна[1] на протяжении многих лет спонсирует мероприятия, направленные на ознакомление широкой публики с научными достижениями и лучшее понимание науки. В этой области крайне затруднительно оценить, насколько эффективно расходуются вкладываемые средства. Наука в текущем столетии невероятно усложнилась. Научные утверждения опираются на контекст, охватывающий порой едва ли не четыре столетия дерзких экспериментов и смелого теоретизирования; ее достижения подчас можно выразить только на языке математики. А потому понимание науки – та цель, каковая представлялась вполне разумной еще всего столетие назад, – сегодня выглядит чуть ли не химерой.

Но все же понимание общего подхода к науке, в отличие от понимания конкретных концепций и теорий, безусловно, доступно всем и каждому. В конце концов, наукой ведь занимаются люди, живущие с нами бок о бок; они, так же как мы, ходят каждый день на работу и возвращаются домой и вдохновляются надеждами и чаяниями, общими для всего человечества. Подобно большинству из нас, иногда они добиваются успехов, а иногда терпят досадные и болезненные поражения. В науке, конечно, имеются собственные правила и собственные традиции, но постижение научного подхода как такового доступно всем именно потому, что этот подход в основе своей является сугубо человеческим. А такое постижение неизбежно влечет за собой ряд прозрений относительно плодов конкретных научных изысканий.

Учитывая сказанное, фонд Слоуна пригласил ряд ведущих ученых современности поделиться с широкой аудиторией своими научными биографиями. В каждом случае автор волен выбирать стиль изложения: один предпочитает автобиографический очерк, другой предлагает читателю серию научно-популярных статей, третий и вовсе рассказывает не о себе, а о научном сообществе, членом которого ему довелось быть. При этом каждый автор является неоспоримым авторитетом в конкретной дисциплине. Слово «наука» здесь понимается довольно широко: мы не сводим все исключительно к естественным наукам, и наши авторы пишут не только о физике, химии или биологии, но также об экономике и антропологии.

Роль фонда заключается в организационной подготовке и предоставлении финансирования – в объемах, необходимых для публикации указанных материалов. Фонд выражает искреннюю признательность и благодарит за усердный труд консультативный совет под председательством доктора Роберта Синшаймера, ректора Калифорнийского университета в Санта-Крузе; в состав совета входят доктор Говард Хайат, декан школы общественного здравоохранения (Гарвард), доктор Марк Кац, профессор математики Рокфеллеровского университета, доктор Дэниел Макфадден, профессор экономики Массачусетского технологического института, профессор Роберт Мертон из Колумбийского университета, доктор Джордж Миллер, профессор экспериментальной психологии в Рокфеллеровском университете, профессор Филип Моррисон из Массачусетского технологического института, доктор Фредерик Терман, почетный проректор Стэнфордского университета, Артур Сингер и Стивен Уайт – представители фонда, а также Уинтроп Ноултон и Саймон Майкл Бесси как представители издательства «Харпер энд Роу».

Альберт Рис[2],

президент фонда Альфреда П. Слоуна

Предисловие автора

Я попытался написать такую книгу, которую мне самому было бы интересно прочесть в начале моего научного пути (а было это так давно, что многие нынешние читатели еще не родились; прошу отметить, что это отнюдь не снисходительное похлопывание по плечу, а всего-навсего констатация того факта, что нынешние ученые в массе своей довольно молоды, да и всякий, кто активно занимается научными исследованиями, вовсе не считает себя стариком).

Вдобавок я отлично сознаю, что очутился в компании шекспировского Полония, лорда Честерфилда и Уильяма Коббета, пичкавших молодое поколение своими советами[3]. И пусть их советы не предназначались именно молодым ученым, некоторые из них могут оказаться полезными всем. Наставления Полония сводятся преимущественно к призывам проявлять благоразумие, и, хотя поневоле вспоминается желание Лаэрта поскорее улизнуть от отца («Почтительно прощаюсь, господин мой»[4]), нельзя не признать, что эти призывы не лишены смысла.

Советы лорда Честерфилда затрагивают в основном поведение и манеры, и прежде всего – умение завоевывать благорасположение власть имущих. Разумеется, они малопригодны для тех кругов, где вращаются ученые, – и это, пожалуй, к лучшему, поскольку такая обходительность удостоилась сокрушительного удара от столпа английской словесности. Честерфилд, как заявил доктор Джонсон[5], учит манерам распорядителя танцев и морали потаскухи.

Советы Коббета носят в первую очередь этический характер, но отчасти охватывают и манеры. Коббет не сравнится с доктором Джонсоном в поразительной силе ума, однако в одном абзаце его сочинений здравого смысла ровно столько же, сколько в любом другом абзаце английской прозы вообще. Словом, моему читателю может показаться, что взгляд кого-либо из перечисленных авторитетов устремляется на него с той или иной страницы данной книги, ибо едва ли возможно сочинить книгу советов, не подпав под влияние этой великолепной троицы.

Цель и предназначение этой книги объясняются во введении, но я лишний раз хочу уточнить, что она адресована не только ученым – я писал для всех, кто так или иначе занимается исследовательской деятельностью. Более того, эта книга – не только для молодых: не взяв с читателя ни единого лишнего гроша, автор и издатель осознанно включили в текст несколько абзацев с советами для тех, кто постарше. Скажу честно, мне воображалась и другая аудитория: люди, далекие от науки, но по какой-либо причине проявляющие интерес к фигуре ученого, к заботам и прорывам ученых, к побудительным мотивам, душевным состояниям и озарениям представителей этой профессии.

Любой фрагмент текста, который будет воспринят читателем как наиболее удачный и обращенный лично к нему, надлежит считать именно таковым, а любой другой фрагмент, излагающий банальные для читателя истины, надлежит признавать неинтересным и пропускать без зазрения совести.

На протяжении работы меня постоянно раздражало отсутствие в нашем языке общих местоимений, которые относились бы к обоим полам одновременно, и приходилось употреблять общепринятые формулировки; следовательно, когда встречаются местоимения «он» или «его», их можно и нужно толковать также, как «она» и «ее». В главе 5 совершенно недвусмысленно объясняется, что все, сказанное мною, применимо к женщинам, если это применимо к мужчинам.

Неудивительно, что книга подобного рода не в состоянии обойтись без изложения персональной «философии», раз уж мы рассуждаем о месте науки как таковой и месте ученых в нашем мире. Предупреждаю сразу, что на страницах книги очень часто высказывается мое личное мнение, и заранее прошу прощения и снисхождения. В годы войны в Великобритании дикторы на радио для налаживания контакта со слушателями нередко использовали такие вот формулировки: «Вы слушаете девятичасовые новости, и с вами Стюарт Хибберд». О стилистике и содержании данной книги я могу сказать лишь следующее: «Такова моя точка зрения, и я вам ее излагаю». Выражения «точка зрения» и «мнение» я использую для того, чтобы подчеркнуть, что мои рассуждения и выводы не подкреплены обширными социологическими исследованиями и не являются гипотезами, которые успели пройти испытание критикой и временем. Это всего-навсего персональные суждения, но я смею надеяться, что некоторые из них рано или поздно заинтересуют социологов и сподвигнут их на проведение соответствующих опросов.

Опыт, позволивший мне написать такую книгу, можно вкратце охарактеризовать следующим образом. На протяжении многих лет я преподавал в Оксфорде, еще в ту пору, когда единственный наставник целиком и полностью отвечал за интеллектуальное развитие своих подопечных (это было восхитительно для всех). Хороший наставник обучал своей дисциплине во всей ее полноте, не ограничиваясь сугубо той ее частью, в которой лично он был заинтересован или, что называется, особо подкован; он не «дозировал фактографическую информацию», что, на мой взгляд, почти бессмысленно, а старался направлять, стимулировать и побуждать к самостоятельным размышлениям. Позднее я возглавлял преподавательский штат – в университете Бирмингема, а потом в лондонском Университетском колледже. Затем я занимал пост главы Национального института медицинских исследований, ведущего научно-исследовательского учреждения, где трудились многочисленные ученые всех возрастов, званий и степеней.

Везде и всюду я пристально и с неослабевающим интересом наблюдал за происходящим вокруг. Да и сам, уж поверьте, был когда-то молод.

Ладно, покончим с самовосхвалением. Хочу выразить глубокую признательность за поддержку фонду Альфреда П. Слоуна, чьими радениями процесс написания этой книги удалось легко и просто встроить в активную профессиональную жизнь ученого. Это желание фонда, а не мое собственное, чтобы, предостерегая или обращая на что-либо особое внимание читателя, я приводил примеры из своего опыта – гораздо чаще, чем мне хотелось бы самому.

Специфические условия моей жизни таковы, что никакая письменная работа для меня не была бы возможной без поддержки и дружеского плеча моей супруги[6]. Пусть данная книга представляет собой результат сольных усилий, моя жена также ее читала перед отправкой в издательство, поскольку я привык безоговорочно доверять литературному «слуху» и вкусу супруги.

К публикации текст подготовила мой секретарь и помощник миссис Хейс.

Хочу также отдельно и искренне поблагодарить нескольких своих близких друзей – за радушие и неистощимое терпение с их стороны, пока я писал и диктовал эту книгу. Джин и Фридрих Дейнхарт, Барбара и Оливер Пул, Памела и Иэн Макадам – спасибо вам!

П. Б. Медавар

1

Введение

В этой книге я истолковываю понятие «наука» достаточно широко, применительно ко всякой исследовательской деятельности, конечной целью которой является лучшее понимание окружающего мира. Такую изыскательскую деятельность принято именовать «исследованиями», и я буду говорить преимущественно об исследованиях, пускай они составляют лишь малую часть научной и научно ориентированной деятельности, куда относятся также научное администрирование, научная журналистика (которая приобретает все большее значение благодаря развитию науки), преподавание науки, контроль и выполнение множества промышленных процессов, в особенности при производстве лекарств, оборудования и прочих изделий, равно как и тканей и иных предметов потребления.

В Америке, согласно недавней переписи, 493 000 человек считают себя учеными; это очень много, даже если уменьшить цифру до 313 000 человек за счет применения более строгих критериев классификации, принятой Национальным научным фондом[7]. Что касается Великобритании, здесь ученых почти столько же, если выводить пропорцию к общей численности населения. Министерство промышленности сообщило, что в 1976 году количество английских квалифицированных ученых составляло 307 000 человек, из которых 228 000 человек характеризовались как экономически активные. Десятью годами ранее соответствующие цифры были таковы: 175 000 человек и 42 000 человек. Количество ученых в мире оценивается в промежутке от 750 000 человек до 1 000 000 человек[8]. Большинство из них сравнительно молоды и все жаждут – или когда-то жаждали – советов и наставлений.

Я вовсе не намерен извиняться за то, что собираюсь сосредоточиться преимущественно на исследованиях. Я поступаю так сознательно, ибо аналогично поступил бы автор «Советов молодым писателям», сосредоточившись на творческом воображении, а не на вспомогательных процессах (печать, публикация, критика), сколь бы важны они ни были. При этом, хотя исследования в области естественных наук будут для меня главной темой, я всегда помню и буду иметь в виду научные исследования вообще, а потому сказанное мною равно применимо, в чем я убежден, к социологии, антропологии, археологии и «поведенческим наукам», а не только к миру лабораторий, пробирок и микроскопов. Я стараюсь не забывать о том, что род человеческий представляет собой, если угодно, передовую фауну окружающего мира, и наша задача – постичь этот мир как можно лучше.

На самом деле не так-то просто и не всегда необходимо провести строгое разграничение между «полноценными» учеными-исследователями и теми, кто выполняет подобные исследования, скажем так, механически. Среди почти полумиллиона тех, кто называет себя учеными, наверняка найдутся люди, которые выполняют примерно те же функции, что и сотрудники любого крупного общественного бассейна, где строго следят за соблюдением правил: эти люди проверяют концентрацию водорода и железа в воде и отслеживают рост бактериальной и грибковой флоры. Я слышу будто наяву презрительные смешки в ответ на притязания таких людей тоже считаться учеными.

Но погодите! Ученый – тот, кто занимается наукой. Если сотрудник бассейна разумен и амбициозен, он может добиться некоторых научных успехов, почитать статьи и книги по бактериологии и медицинской микологии в публичной библиотеке, походить на занятия в вечерней школе, где ему подробно объяснят, что теплая и влажная среда бассейнов, столь притягательная для людей, одновременно способствует зарождению и росту микроорганизмов. И наоборот, хлор и хлориды, истребляющие бактерии, не менее опасны для людей. Мысли этого человека вполне могут обратиться к вопросу, как справиться с бактериями и грибками без чрезмерных затрат со стороны владельца бассейна и без отпугивания клиентов. Возможно, он начнет ставить любительские эксперименты, чтобы выявить наилучший способ очищения воды. Так или иначе он обнаружит прямую связь между плотностью микроорганизмов в бассейне и количеством посетителей бассейна, будет экспериментировать с концентрацией хлора, не раздражающей посетителей, и т. д. Занимаясь всем вышеперечисленным, он станет действовать как ученый, а не как «простой» наемный работник. Здесь важно именно стремление разобраться в сути дела – конечно, в рамках доступных возможностей – и предпринять шаги, которые допустимо предпринимать. По этой причине я далеко не всегда провожу строгое разграничение, тем более классовое (см. главу 6), между «чистой» и прикладной наукой, а возникающие тут недоразумения, к слову, нередко объясняются непониманием смысла определения «чистая».

Новичок в науке неминуемо прочитает или услышит, что такой-то ученый сделал то-то, а такой-то ученый – вот это, как и подобает настоящим ученым. Не нужно верить подобным речам. Настоящий ученый, единственный и неповторимый – это фикция. На свете множество ученых, и они разнятся между собой по темпераменту ничуть не меньше, чем врачи, юристы, церковники, прокуроры или сотрудники бассейнов. В моей книге «Искусство находить решения» я выразил эту мысль так:

Ученые суть люди чрезвычайно различных темпераментов, занятые разными делами и ведущие разнообразную деятельность. Среди ученых есть коллекционеры, классификаторы и дотошные каталогизаторы; многие по темпераменту тяготеют к сыщикам и авантюристам-первооткрывателям; некоторые из них – подлинные художники, а другие – просто ремесленники. Есть ученые-поэты, ученые-философы и даже несколько ученых-мистиков. Так какой общий склад ума или какой общий темперамент присущ, как считается, всем этим людям? Ученые, так сказать, до мозга костей встречаются крайне редко, а многие из тех, кого действительно можно причислить к ученым, обычно занимаются каким-то другим делом.

Помнится, перечисляя поименно специалистов, причастных к изучению кристаллической структуры ДНК, я сказал, что поистине трудно вообразить коллектив, члены которого были бы менее схожими по происхождению, образованию, воспитанию, поведению, облику, стилю и целям в жизни, чем Джеймс Уотсон, Фрэнсис Крик, Лоуренс Брэгг, Розалинд Франклин и Лайнус Полинг[9].

Под словом «мистик» я подразумеваю тех немногочисленных ученых, которые получают извращенное удовольствие от наличия на свете чего-то неведомого и которые используют наше невежество как предлог для побега за четко очерченные границы позитивизма в область «рапсодических» умозрений; увы, после слов «несколько ученых-мистиков» мне следовало бы добавить – «и ряд откровенных мошенников».

Среди последних больше всего мне запомнился тот, который позаимствовал фотографии и целые абзацы текста из работы коллеги и вставил все это в свою конкурсную статью, направленную в один из университетов. В составе жюри конкурса оказался тот самый ученый, чья работа подверглась столь грубому «препарированию» и плагиату. Последовал громкий скандал, но, к счастью для проходимца, учреждение, где он числился, приложило все старания к тому, чтобы этот скандал не выплеснулся за пределы академического мирка. Мошенника тут же «перевели» в другое научное учреждение, где он благополучно продолжил свою мошенническую плагиаторскую деятельность. Интересно, мучила ли его совесть? По правде сказать, не представляю, какой склад ума позволяет вести подобную жизнь.

Подобно большинству своих коллег, я не нахожу такое мошенничество чем-то не поддающимся объяснению; как мне видится, перед нами чистейшей воды злодейство, на которое ученый способен ничуть не меньше, нежели представитель любой другой профессии. Зато меня не перестает удивлять та разновидность мошенничества, которая фактически лишает профессию ученого всяческой притягательности, чести и достоинства.

Повторюсь – нет такого существа, как единственный и неповторимый ученый; точно так же нет заведомого ученого-злодея, как бы ни убеждали нас в обратном выдумки вроде «Чайнамена»[10] и еще более низкопробные современные поделки, где «ученый» выводится именно как злодей. Готическая литература отнюдь не ограничивается сочинениями Мэри Шелли и миссис Энн Радклифф[11]. Но сегодня в культуре ученые-злодеи прямо-таки кишмя кишат («Скоро весь мир окажется в моей власти!», причем эту фразу обязательно произнести с сильным центральноевропейским акцентом). Полагаю, некоторая толика страха, испытываемого публикой в отношении ученых, проистекает из нашего пассивного смирения с такими вот литературными и культурными образами.

Мне кажется, что клише ученого-злодея способно отпугнуть кое-кого из молодых и помешать им влиться в наши ряды; но стоит помнить, что сегодняшний мир вывернулся едва ли не наизнанку, а потому едва ли не стольких же привлекает этакая карьера в злодействе.

Вообще же образ ученого-злодея еще менее жизнеспособен и реалистичен, чем другой образ, восходящий к заре литературы воспитания: речь о целеустремленном и исключительно сосредоточенном человеке, который, не заботясь о себе и близких и не взыскуя материальной награды, ведет поиски истины ради интеллектуального и духовного прорыва. Нет, ученые тоже люди, как прекрасно показал Ч. П. Сноу[12]; каковы бы ни были конкретные побудительные мотивы для карьеры в научных исследованиях, прежде всего ученый должен хотеть стать ученым. Пожалуй, я, в своем желании доказать, что нельзя недооценивать тяготы и разочарования ученой жизни, мог уделить им чрезмерное внимание, однако не будем забывать о восторге открытия и обретения награды (я не имею в виду, хотя и не отвергаю, награду материальную) наряду с удовлетворением от не понапрасну прожитой жизни.

2

Хватит ли у меня способностей, чтобы стать ученым?

Люди, считающие себя пригодными к научной жизни и деятельности, порой приходят в смятение вследствие, если цитировать сэра Фрэнсиса Бэкона, «отчаяния людей и предположения невозможного», ибо «даже разумные и твердые мужи совершенно отчаиваются, размышляя о непознаваемости природы, о краткости бытия, об обмане чувств, о слабости суждения, о трудностях опытов и тому подобном»[13].

Не существует способа достоверно выяснить заранее, обеспечат ли прелести жизни, посвященной поискам истины, возможность новичку справиться с досадой от провалившихся экспериментов и преодолеть разочарование и раздражение, когда вдруг обнаруживаешь, что идеи, которым ты привержен, лишены научных оснований.

За свою жизнь мне дважды довелось потратить два утомительных и бесплодных с точки зрения года на попытки отыскать доказательства в пользу гипотез, которые мне самому были чрезвычайно дороги, но оказались необоснованными; подобные испытания исключительно тяжелы для ученых – ты словно попадаешь в полосу затяжного дождя, ощущаешь непреходящее уныние и полное бессилие. Именно память об этих малоприятных моментах побуждает меня советовать молодым ученым следующее: всегда нужно рассматривать несколько гипотез – образно выражаясь, накладывать несколько стрел на тетиву – и быть готовым отказаться от них в случае, если факты будут их опровергать.

Особенно важно для новичков не поддаваться стародавним представлениям о нелегкой доле научных сотрудников. Что бы там ни говорили, а жизнь ученого восхитительна, в немалой степени наполнена страстью, но если измерять ее в количестве часов, то, пожалуй, да, наука и впрямь может показаться весьма обременительным и даже изматывающим занятием. Кроме того, такая жизнь почти наверняка будет непростой для мужа или жены ученого и для его/ее детей, ведь им предстоит жить бок о бок с одержимым, чью маниакальную увлеченность они вряд ли разделяют (см. подробнее в главе 5).

Новичку следует стиснуть зубы и держаться – пока он не осознает, восполняют ли ему вознаграждения и достижения научной жизни те разочарования, с которыми он неизбежно сталкивается; впрочем, стоит ученому испытать восторг открытия и ощутить удовлетворение от успешного завершения по-настоящему сложного эксперимента – стоит ему познать ту обширную глубинную эмоцию, которую Фрейд именовал «океаническим чувством»[14] и которая служит наградой за всякое реальное проникновение в суть вещей, – как он оказывается, что называется, на крючке и уже не желает иной жизни.

Мотивы

Но прежде всего спросим себя – что подталкивает человека к тому, чтобы стать ученым? Пожалуй, здесь было бы полезно услышать мнение психологов. Как утверждала Лу Андреас-Саломе[15], одним из наглядных проявлений этого стремления (уж простите, но она рассуждала об «анальном эротизме») является внимание к мельчайшим подробностям; правда, в целом ученые не грешат чрезмерной дотошностью, да и, по счастью, последняя вообще редко требуется. Принято считать, что в основе научных трудов лежала и лежит любознательность. Лично мне эта расхожая мудрость всегда казалась неподходящим мотивом, тем более что вместо любознательности нередко говорят о любопытстве. Как известно, «любопытство сгубило кошку» (помните такую поговорку?), тогда как деятельная, а не праздная пытливость ума могла бы найти лекарство для спасения умирающего животного.

Большинство знакомых мне талантливых ученых обладает качеством, которое я не постесняюсь охарактеризовать как «исследовательский зуд». Иммануил Кант в свое время писал о «неустанном стремлении» обрести истинное знание, пусть и приводил не слишком убедительное обоснование: дескать, природа не наделила бы человека такой жаждой, не будь у нас возможности ее удовлетворить. Насколько я могу судить, отсутствие понимания всегда вызывает обеспокоенность и недовольство, причем эти ощущения знакомы не только ученым, но и обычным людям – иначе как объяснить то облегчение, которое они ощущают, когда узнают, что некое загадочное и тревожащее явление поддается объяснению? Нам важно не знание само по себе, а удовлетворение от обретенного знания. Фрэнсис Бэкон и Ян Амос Коменский, два философа-основоположника современной науки, на сочинения которых я часто ссылаюсь, принесли людям факелы познания. Быть может, то беспокойство, о котором я пишу, есть взрослый аналог детской боязни темноты, а данную боязнь, как полагал Бэкон, возможно прогнать лишь «огнем природы».

Меня часто спрашивают: «А что побудило сделаться ученым конкретно вас?» Честно сказать, я вряд ли в состоянии дать вразумительный ответ на этот вопрос, поскольку уже почти не помню те времена, когда жизнь ученого еще не казалась мне самым восхитительным занятием на свете. Безусловно, на меня оказали немалое влияние книги Жюля Верна и Герберта Уэллса, наряду с теми далеко не всегда бестолковыми популярными энциклопедиями, которые частенько попадаются в руки детям, читающим взахлеб и все подряд. Также назову научно-популярные издания, дешевые («шестипенсовые», как обычно говорят, хотя на самом деле они стоили десять центов) книги о звездах, атомах, Земле, океанах и прочем. К слову, я действительно боялся темноты – и, если верна проведенная выше параллель между детскими страхами и поведением взрослых, это тоже помогло.

Некоторых новичков, а в особенности некоторых женщин, склонных в силу социально обусловленной (но вряд ли оправданной) привычки к самоуничижению, может тревожить вопрос: а хватит ли им, грубо говоря, мозгов на занятия наукой? Смело могу сказать, что нет нужды изводить себя этим вопросом, ибо чтобы стать хорошим ученым, совершенно не обязательно обладать поразительными (убийственными) умственными способностями. Конечно, препятствиями на пути к науке наверняка станут антипатия или полное безразличие к умственной деятельности и нетерпимость к абстракциям, однако ничто в экспериментальной науке не требует ни «отприродных» озарений, ни врожденного дара к дедуктивному мышлению. Без здравого смысла, разумеется, не обойтись, и хорошо бы обладать кое-какими старомодными добродетелями, которые сегодня, увы, вышли, как кажется, из употребления. Я имею в виду усердие, прилежание, целеполагание, умение сосредотачиваться и преодолевать преграды, встающие на пути, не опускать рук при неудачах – например, когда выясняешь после длительных и утомительных изысканий, что гипотеза, к которой ты уже прикипел всем сердцем, по сути своей ошибочна.

Тест на интеллект

Ради успокоения смятенных умов я предлагаю тест на интеллект, который позволит выявить разницу между здравым смыслом и теми ослепительными высотами ума, куда, как считается, порой забираются (должны забираться) ученые. Для многих людей отдельные фигуры на полотнах Эль Греко (прежде всего фигуры святых) выглядят неестественно высокими и худыми. Офтальмолог, чье имя упоминать не стоит, предположил, что это объясняется дефектом зрения художника: мол, Эль Греко видел людей именно так – и рисовал, как видел.

Насколько обоснованной является подобная интерпретация? Задавая этот вопрос и обращаясь порой к достаточно представительной академической аудитории, я обычно добавляю: «Всякий, кто мгновенно сообразит, что это объяснение – полная ерунда, причем ерунда скорее в философском, а не в эстетическом отношении, определенно умен. С другой стороны, тот, кто не поймет, что это чепуха, когда будет разъяснена ошибочность такого толкования, несомненно, глуп». Объяснение здесь эпистемологическое – то есть непосредственно связанное с теорией познания.

Допустим, наш художник страдал (что совершенно не исключено) от такой болезни, как диплопия: по сути, это когда перед глазами все двоится. Будь объяснение офтальмолога верным, художник рисовал бы, соответственно, двоящиеся изображения; но тогда, изучая собственные картины, разве не видел бы он по четыре фигуры вместо двух и не заподозрил бы неладного? Если уж обсуждать дефекты зрения, все фигуры, воспринимавшиеся художником как естественные (скажем так, репрезентирующие), должны восприниматься нами аналогичным образом, даже если мы сами страдаем от какого-то заболевания глаз; словом, если отдельные фигуры на полотнах Эль Греко выглядят неестественно высокими и худыми, это потому, что художник изобразил их так преднамеренно.

Я вовсе не собираюсь принижать значимость интеллектуальных навыков в науке, но сам скорее предпочту их недооценить, а не превозносить до степени, способной отпугнуть новичков. Различные области научных знаний требуют различных способностей, и, отказавшись выше от представления о некоем идеальном ученом, я вынужден далее отказаться и от представления о «науке» как некоей обобщенной единообразной деятельности. Чтобы коллекционировать и классифицировать насекомых, нужны способности, дарования и устремления, принципиально отличные (опять-таки, я не принижаю значимость и не хочу никого обидеть) от тех, какие необходимы в теоретической физике или в статистической эпидемиологии. Внутренняя иерархия науки – явное и откровенное выражение снобизма – ставит, конечно же, теоретическую физику выше составления таксономий насекомых, возможно, потому, что сама природа сильно облегчила нам коллекционирование и классификацию жуков и бабочек: здесь не нужны ни прорывы, ни пиршество интеллекта – ибо разве каждый жук не занимает отведенное ему природой место?

Всякое подобное рассуждение относится к «индуктивной мифологии», и любой опытный таксономист или палеобиолог уверит новичка, что правильное составление таксономий подразумевает упорство, умение мыслить логически и различать неявные сходства, а все это достигается опытом и силой воли, не позволяющей бросить начатое на полпути.

Так или иначе, большинство ученых не считают себя чрезвычайно мозговитыми; более того, некоторые даже любят выставлять себя этакими наивными дурачками. Впрочем, такое поведение обыкновенно объясняется желанием покрасоваться (или, если в голову закрадываются малоприятные подозрения, получить опровержение таковых со стороны). Безусловно очень многих ученых нельзя назвать интеллектуалами в полном смысле этого слова. При этом самому мне не довелось встречаться с теми, кого называют филистерами, если только не подразумевать под филистером человека, настолько подвластного мнениям литературных и художественных критиков, что он прислушивается к подобным мнениям гораздо чаще, чем они того заслуживают.

Поскольку множество экспериментальных научных дисциплин требуют умения обращаться с приборами и устройствами, в обществе господствует точка зрения, будто некая особая врожденная предрасположенность к механизмам необходима для занятий экспериментальной наукой. Еще считается, что необходимо стремление к бэконианским экспериментам (см. главу 9) – скажем, насущная внутренняя потребность узнать, что произойдет, если смешать и поджечь несколько унций серы, селитры и молотого древесного угля. Нельзя утверждать, что успешное проведение подобного эксперимента безоговорочно предвещает удачную исследовательскую карьеру, ибо учеными становятся лишь те, кто не добился результата в ходе опыта. Выяснять, справедливы ли указанные точки зрения относительно ученых, я предоставляю социологам науки. Сам же я уверен, что новичков не следует отпугивать, даже если они неуклюже обращаются с радиоприемниками или не в силах справиться с велосипедом. Эти умения не являются, если угодно, инстинктивными, врожденными; их можно освоить, как и развить ловкость пальцев. Зато категорически несовместимо с научной деятельностью восприятие ручного труда как недостойного или презренного занятия и вера в то, что ученый способен чего-то добиться, отложив в сторону пробирки и образцы, выключив бунзеновскую горелку[16] и усевшись за письменный стол в костюме и при галстуке. Еще плохо совместимо с настоящей наукой ожидание того, что исследования возможно проводить, отдавая распоряжения «простым смертным», которые будут беспрекословно выполнять твои повеления. За этой надеждой, за этим убеждением скрывается неспособность разглядеть в экспериментировании формы мышления и практическое воплощение мысли.

Добровольный отказ

Новичок, который попробовал исследования «на вкус» и убедился, что ему скучно или все равно, должен распрощаться с наукой без всякого сожаления, не коря себя и не пытаясь как-то «приноровиться».

Понимаю, сказать-то легко, но на практике квалификации, необходимые ученому, зачастую настолько специализированы и обретаются за столь длительный срок, что они не позволяют ему заняться чем-то иным; в особенности это верно применительно к современной английской системе образования и в значительно меньшей степени справедливо для Америки, где университетское образование общего толка распространено куда шире, чем у нас[17].

Ученый, который покинет науку, может сожалеть об этом до конца жизни – или может радоваться свободе; во втором случае он, пожалуй, поступит правильно, если уйдет, но любые сожаления с его стороны будут тем не менее оправданными: сразу несколько ученых признавались мне с восторженным умилением, насколько приятно, когда тебе платят, порой вполне достойно, за такую всепоглощающую и приносящую глубокое удовлетворение деятельность, как научные исследования.

3

Что нужно исследовать?

Старомодные ученые скажут, что всякий, кому взбрело на ум задаться подобным вопросом, ошибся с выбором профессии, но такое восприятие больше относится ко временам, когда выпускника университета считали заведомо пригодным для самостоятельных исследований. Сегодня же все обстоит иначе, и практическое обучение «на производстве» является, по существу, незыблемым правилом: молодой и подающий надежды специалист еще на студенческой скамье подыскивает себе опытного наставника и рассчитывает набраться полезных навыков, одновременно получая степень магистра или доктора философии. (Эта степень – своего рода иммиграционное свидетельство, признаваемое почти всеми академическими институциями мира.) Но даже при этом ему предстоит сделать выбор – прежде всего найти себе «патрона» и решить, чем заниматься после получения степени.

Сам я проделал необходимые шаги по получению степени доктора философии в Оксфорде, выдержал экзамены и был сочтен достойным того, чтобы заплатить достаточно крупную по тем временам сумму за докторскую степень и обрести заветные «корочки», – но по зрелом размышлении решил обойтись без этих расходов. Отсюда, кстати, следует логичный вывод: человеческая жизнь вполне возможна и без докторской степени – к слову, эта степень была не слишком, мягко говоря, популярна в Оксфорде, когда я там учился; мой наставник Дж. З. Янг официальной степени не имел, хотя впоследствии был удостоен множества почетных степеней, обеспечивших ему академическую респектабельность[18].

Что касается выбора патрона, проще всего найти такого поблизости – например, декана или старшего преподавателя на факультете, где учится студент, если такой патрон заинтересован в учениках или лишней паре рабочих рук. Подобный выбор имеет то преимущество, что студенту не придется менять усвоенные мнения, место проживания и круг общения, однако общество взирает на такие решения неодобрительно, и потому считается, что студенту/аспиранту негоже учиться дальше на том же факультете: всюду видишь поджатые губы, слышишь шепотки об академическом инбридинге, а всякий студент, решивший остаться на прежнем месте, вынужден внимать аргументам, суть которых обычно сводится к банальностям вроде «путешествия расширяют кругозор».

Впрочем, все это не должно влиять на окончательное решение. Что касается пресловутого инбридинга, именно так складывались и складываются многие замечательные научные школы. Если студент/аспирант понимает, какой научной деятельностью занимается его факультет, и гордится этой работой, для него будет наилучшим выбором держаться тех людей, которые знают, к чему стремятся. При прочих равных нужно присоединиться к такому факультету, чья деятельность вызывает энтузиазм, восторг или уважение; нет ни малейшего смысла идти туда, где просто подворачивается свободное место, не обращая внимания на научную деятельность этой структуры.

С полной уверенностью можно заявить, что ученый любого возраста, желающий совершить значимые открытия, должен атаковать по-настоящему важные проблемы. Скучные и мелкие задачи порождают, разумеется, скучные и мелкие ответы. Недостаточно того, чтобы проблема казалась «интересной»: в конце концов, едва ли не каждая проблема способна вызвать интерес, если погрузиться в нее достаточно глубоко.

Вот пример исследовательской работы, которой не стоит заниматься. Лорд Цукерман[19] придумал чрезвычайно талантливого и не менее хитроумного студента-зоолога, решившего выяснить, почему на 36 процентах икринок морского ежа имеется крошечное черное пятнышко. Это, конечно, отнюдь не проблема глобальной значимости; нашему студенту повезет, если его изыскания привлекут внимание хоть кого-либо, кроме бедняги-соседа, желающего установить причину, по которой на 64 процентах икринок морского ежа нет крошечного черного пятнышка. В общем, перед нами наглядный образчик научного самоубийства, вину за которое во многом должны взять на себя наставники такого студента. Отмечу, что это сугубо вымышленный пример, поскольку лорду Цукерману прекрасно известно, что на икринках морского ежа какие-либо пятна отсутствуют.

Нет, научная проблема должна быть такой, чтобы ее решение имело общественный резонанс – в науке или для всего человечества. Ученые, взятые в совокупности, поразительно единодушны в отношении того, что действительно важно, а что – нет. Если выпускник затевает семинар, на который никто не приходит (или никто не задает дополнительных вопросов), это печально, но куда печальнее будет вопрос, заданный наставником или коллегой и позволяющий понять, что этот наставник или коллега пропустил все объяснения мимо ушей. Коротко: это «звоночек», к которому стоит прислушаться.

Изоляция для студента/аспиранта вредна и неприемлема. Потребность избежать изоляции – один из наилучших доводов в пользу присоединения к какому-либо интеллектуальному сообществу, где бурлит научная жизнь. Возможно, таким сообществом окажется тот факультет, где студент учится; но если нет, нужно противиться всем попыткам наставников удержать студента на этом факультете (увы, должен признать, что некоторые наставники не брезгуют шантажом и привлекают аспирантской стипендией студентов, которые иначе вряд ли бы к ним пришли). В наши дни, когда вокруг стало столько «одноразового» оборудования, очень легко, к сожалению, приучиться смотреть на аспирантов как на одноразовых коллег.

Получив желанную степень доктора философии, ни в коем случае – повторюсь, ни в коем случае – не нужно продолжать заниматься темой диссертации до конца своих дней, сколь бы ни был велик соблазн пойти уже проторенным путем, время от времени сворачивая на ведущие в том же направлении соседние тропинки. Многие успешные ученые пробовали силы в самых разных областях науки, прежде чем определились с основной линией своих исследований, но подобная привилегия доступна только тем, кому повезло встретить понимающих наставников – и при условии, что юный доктор не обременен какими-то конкретными обязанностями. В противном случае ему придется выполнять эти обязанности.

Поскольку свежеиспеченный доктор философии во многом является совершенным новичком, в современной науке ширится новое миграционное движение, которое распространяется столь же быстро, как когда-то (например, в мои дни в Оксфорде) распространялось желание обзавестись докторской степенью. Это новое движение представляет собой миграцию так называемых «постдоков»[20]. Исследования для диссертации и участие в конференциях обычно помогают студентам развить научные способности (и студенты нередко сожалеют, что не научились думать так, как на финальной стадии, еще до начала своих проектов). Ведь позднее они знают намного больше, чем на первых порах, о тех учреждениях, где ведется по-настоящему важная и увлекательная работа, желательно – в дружелюбной творческой компании. Наиболее энергичные постдоки могут попробовать влиться в какую-либо из подобных компаний. Старшие ученые одобряют такую практику, поскольку, раз молодые пришли именно к ним, велик шанс, что новички станут достойными коллегами, а сами постдоки таким вот образом попадают в новое для себя пространство исследований.

Что бы мы ни думали о «потогонной системе» докторских степеней, эта современная постдокторская революция – безусловное и неоспоримое благо, и очень хочется надеяться на то, что патроны и покровители науки не позволят ей выдохнуться и заглохнуть.

Выбирая тему исследования и академическое учреждение для сотрудничества, молодой ученый должен остерегаться следования моде. Одно дело – идти в ногу с общим, согласованным движением научной мысли (пусть это будет молекулярная генетика или клеточная иммунология), и совсем другое – просто попасться на удочку переменчивой моды, олицетворением которой может выступать, скажем, новая гистохимическая процедура или какое-либо техническое ухищрение.

4

Как подготовиться к тому, чтобы стать ученым или повысить свой уровень?

Разнообразие и сложность методик и дополнительных технологий, используемых в исследованиях, настолько велики, что новичок вполне может испугаться и отложить свои изыскания на неопределенное будущее, когда он окажется «как следует подготовленным». Поскольку заранее невозможно сказать, куда приведут исследования и какие научные навыки и умения понадобятся в их процессе, сама «подготовка» не имеет ограничений по времени – да и вообще это сомнительная затея с точки зрения психологии: нам всегда требуется знать и понимать гораздо больше, чем мы знаем и понимаем на данный момент, и овладевать большим числом умений, нежели то, каким мы располагаем. Существенным подспорьем для изучения какого-то навыка или дополнительной технологии является насущная необходимость его применения. По этой причине очень и очень многие ученые (и я в их числе) не торопятся усваивать новые умения или новые дисциплины, пока в этом не возникнет необходимость, а когда она возникает, обучение происходит достаточно быстро. Отсутствие же насущной необходимости у тех, кто вечно «готовится» к самостоятельным исследованиям и выказывает опасное стремление к пополнению группы «учащихся сутки напролет», порой делает таких людей малопригодными для науки, несмотря на все их дипломы и сертификаты соответствия.

Чтение

Схожие соображения относятся и к склонности новичков тратить недели и месяцы на «начитку литературы». Избыток книжного знания способен обрубить крылья воображению, а бесконечные размышления над результатами исследований других ученых иногда выступают психологическим заменителем собственных исследований – так чтение романтической беллетристики может оказаться заменой устроению собственной личной жизни. Ученое сообщество не придерживается единого взгляда на штудирование литературы: некоторые читают совсем мало, куда больше полагаясь на коммуникацию viva voce[21], проглядывание «препринтов» и слухи, внимание к которым позволяет узнавать об очередных достижениях науки. Впрочем, подобные коммуникации – удел привилегированной публики; они доступны тем, кто уже продвинулся достаточно далеко и к кому прислушиваются другие. Новичок должен, обязан начитывать литературу, но выборочно, осознанно и без фанатизма. Редкое зрелище сравнится по трагичности с картиной, когда молодой ученый проводит все дни напролет над журналами в библиотеке. Куда полезнее для дела заниматься исследованиями – при необходимости обращаясь за помощью к коллегам, причем столь настойчиво, чтобы им было проще помочь ему, чем придумывать причины отказа.

Психологически намного важнее добиваться результатов, пусть даже не слишком оригинальных, но зато своих собственных. Результат, пусть и повторяющий чье-то достижение, придает изрядную уверенность в себе; молодой ученый наконец-то начинает ощущать себя «членом клуба» и может как бы мимоходом уронить фразу где-нибудь на семинаре или научном собрании: «Мой собственный эксперимент заключался в…», «Я получил точно такой же результат» или «Я склонен согласиться, что в данных условиях образец 94 подходит лучше, чем 93-й». А дальше можно снова присесть и выдохнуть, не показывая, что внутри все бурлит от восторга.

Набираясь опыта, ученые обыкновенно достигают стадии, когда появляется возможность оглянуться на начало своих исследований и подивиться собственной смелости и дерзости – «Насколько же я тогда был невежественен и как мало я знал!». Быть может, так оно и было на самом деле, но, по счастью, живой темперамент побуждает думать, что ты вряд ли потерпишь неудачу там, где одерживали победы многие, так похожие на тебя, а трезвое мировосприятие позволяет понимать, что желанного оборудования в твоем распоряжении (и желанной подготовки) никогда не будет в полном объеме, что всегда найдутся какие-то недостатки и прорехи в познаниях, и для того, чтобы преуспевать, нужно постоянно учиться чему-то новому. Лично я не знаю ни одного ученого любого возраста, который не восхищался бы перспективой непрерывного обучения.

Оборудование

Старомодные ученые порой настаивают на значимости того факта, что настоящий исследователь должен иметь собственную аппаратуру. Если речь идет о том, чтобы вставить одну деталь компактного прибора в другую – никаких возражений, но что касается осциллографов, такой подход уже не годится. Современная аппаратура по большей части чересчур сложна, чтобы конструировать ее самостоятельно, и заниматься этим разумно лишь в особых условиях, когда необходимого оборудования еще попросту нет на рынке. Да, проектирование и конструирование научной аппаратуры является составной частью научной деятельности, однако новичку будет вполне достаточно для начала одной карьеры в науке, а не сразу двух. Кроме всего прочего, на вторую ему просто не хватит времени.

Лорд Норвич проводку чинил над столом.

Был током убит. Так и что ж? – поделом:

Ведь долг богачей только в том состоит,

Чтобы ремонтник одет был и сыт.

Хилэр Беллок[22], автор этого стихотворения, угодил не в бровь, а в глаз. Конечно, ученых не отнесешь к богачам, но размеры предоставляемых им грантов обычно покрывают затраты на необходимое оборудование.

Искусство решения

Следуя примеру Бисмарка и Кавура[23], характеризовавших политику как искусство возможного, я позволю себе охарактеризовать исследования как искусство решения.

Некоторые люди почти наверняка и преднамеренно истолкуют мои слова так, будто я призываю изучать мелкие проблемы, подразумевающие быстрые решения, в отличие от моих идейных противников и критиков, изучающих проблемы, главная притягательность которых (для них) заключается в том, что они не поддаются разрешению. В действительности же я имел и имею в виду следующее: искусство исследования состоит в том, чтобы сделать проблему разрешимой, отыскав способ проникнуть в ее, если угодно, «мягкое подбрюшье» или куда-то еще. Очень часто поиски решения заставляют производить вычисления или точно учитывать физические состояния в тех областях, где ранее хватало определений вроде «чуть больше», «чуть меньше», «довольно много» или (о, это проклятие научной литературы!) «выраженная» («Инъекция спровоцировала выраженную реакцию»). Численные методы сами по себе ничего не означают, пока не помогают справиться с задачей. Чтобы пользоваться ими, не обязательно быть ученым, но они и вправду полезны.

Моя собственная карьера в медицине началась с того, что я придумал способ оценки интенсивности реакции у мышей и у людей, которым пересаживали ткань от другой мыши соответственно, или другого человека.

5

Сексизм и расизм в науке

Женщины в науке

По всему миру десятки тысяч женщин вовлечены в научные исследования или как-то иначе связаны с наукой; в этой деятельности они проявляют себя хорошо или плохо, практически в точности по тем же причинам, что и мужчины: преуспевают энергичные, толковые, преданные делу и способные к упорному труду, а ленивым, лишенным творческого воображения занудам остается лишь кусать локти.

Если учесть ту значимость, какую обыкновенно придают «интуиции» и творческим озарениям в научных исследованиях (подробнее см. главу 11), возникает искушение – исходя из сексистского допущения, что у женщин интуиция развита лучше от природы – предположить, что женщины должны заметно выделяться в науке. Правда, сами женщины преимущественно не разделяют эту точку зрения, а я вообще считаю ее ошибочной, поскольку «интуиция» в данном контексте (дескать, природа к женщинам щедрее, чем к мужчинам) подразумевает, скорее, некую особую восприимчивость, заметную в отношениях между людьми, а не творческие догадки, составляющие суть научного процесса. Но, пусть даже они не то чтобы более талантливы, профессия ученого обладает несомненной притягательностью для умных женщин, и потому университеты и большие исследовательские организации уже давно предоставляют женщинам те же права, что и мужчинам. Это правовое равенство проистекает, помимо прочего, и из равенства заслуг мужчин и женщин перед наукой; не стоит усматривать в нем нечто навязанное извне (общественным мнением и государственной политикой, которые требуют равноправия для женщин в сфере занятости и творческой активности).

«Очень забавно быть женщиной-ученым, – поделилась со мною однажды своими мыслями некая дама, – ведь нам не приходится ни с кем конкурировать». Конечно, она лукавила – научное соперничество никто не отменял, и женщин вопросы научного приоритета заботят ничуть не меньше, нежели их коллег-мужчин, а в работе они не менее усердны и сосредоточенны. Согласен, быть ученым забавно – но вовсе не по каким-то причинам, связанным с разделением человечества на мужской и женский пол.

Молодые женщины, желающие заниматься наукой и, возможно, мечтающие о детях, должны заблаговременно изучить правила потенциального работодателя относительно послеродового отпуска, условий оплаты и тому подобного. Вдобавок следует учитывать, имеет ли организация в своем распоряжении ясли или детский сад.

Тем молодым женщинам, кто рвется защищать свой выбор научной карьеры от возражений напуганных родителей и даже старомодных школьных учителей, я настоятельно советую не ссылаться на мадам Кюри[24] как на образец женских успехов в науке; попытки вывести некое общее правило из отдельных случаев никого не убедят – приводить в пример нужно не мадам Кюри, а десятки тысяч других женщин, активно и нередко полезно вовлеченных в научные исследования.

Мне довелось возглавлять несколько лабораторий, в которых часть сотрудников составляли женщины, но скажу прямо: у меня не возникло ощущения, что женщины-ученые в своей деятельности как-либо отличаются от мужчин; честно говоря, как-то затруднительно даже вообразить, в чем может выражаться подобное различие.

Шумиха вокруг возросшего числа женщин, вступающих в ученые ряды, на самом деле имеет мало общего с предоставлением им трудовых возможностей или шанса полноценно себя проявить. Все дело в том, на мой взгляд, что современный мир существенно усложнился и меняется стремительно; мы уже не в состоянии вести повседневную жизнь, а уж тем более менять мир к лучшему (как нам кажется), не используя дарования и умения приблизительно половины человеческого населения нашей планеты.

Тяжкая доля супругов?

Из множества ярких воспоминаний о Лондонском университетском колледже, старейшем и крупнейшем учебном заведении в федерации, известном как Лондонский университет (я работал там в 1941–1962 годах как профессор и заведующий кафедрой зоологии), мне хочется выделить встречу преподавателей и исследователей за кофе в рождественское утро.

Кому, скажите на милость, взбредет в голову являться на работу в Рождество? Что ж, несколько человек из упомянутого коллектива были одиноки и пришли насладиться общением в компании, скажем так, попутчиков (чья извилистая дорога неизменно ведет вперед и вверх). Другим понадобилось проверить ход текущих экспериментов и заодно подкормить лабораторных мышей (к слову, шум, издаваемый тысячей грызунов, жующих зерно, ласкал слух тех, кому нравились мышки и кто желал им всего хорошего, особенно в Рождество). Но большинство мужчин среди участников этого собрания объединяло то, что они недавно женились и стали отцами маленьких детей. А дома их жены творили повседневные чудеса материнства и ухода – развлекали, успокаивали или кормили младенцев и детишек постарше, причем со стороны казалось, что этих отпрысков в ученых семьях гораздо больше, чем было на самом деле.

Мужчины и женщины, взвалившие на себя нелегкое бремя супружества с ученым, должны осознавать заранее (а не узнавать постепенно в процессе семейной жизни), что их супруг/супруга подвержены маниакальной одержимости и что эта одержимость для них намного важнее жизни за пределами дома и, возможно, внутри; нужно быть готовым к тому, что ученому окажется недосуг играть с детьми, а жене ученого, не исключено, придется со временем взвалить на себя мужские обязанности по дому в дополнение к женским – самой менять предохранители, отгонять автомобиль на техобслуживание и устраивать семейные праздники. Кстати, мужу женщины-ученого не следует ждать, что его, когда он возвращается с работы, быть может, тоже уставший, будут встречать gigot de poulette cuit a la Marjolaine[25] на столе.

Супружеские команды

В некоторых учреждениях существует правило не принимать на работу в один департамент мужа и жену; тем самым создается препятствие для формирования супружеских научных команд. Может быть, это правило составили и внедрили некие скудоумные администраторы, желавшие предотвратить фаворитизм и недостаточно «объективную» оценку результатов исследований. Так или иначе, мудростью этого правила в целом принято восхищаться, ибо, вследствие избирательности нашей памяти (о чем я писал в других своих работах) мы лучше помним распавшиеся супружеские пары, нежели те, которые благополучно жили и трудились вместе. Пожалуй, здесь стоит призвать на подмогу компетентного социолога науки; пока же в нашем распоряжении нет надлежащей статистики, об успехах и неудачах супружеских научных команд можно, по большому счету, лишь догадываться.

Лично мне совершенно не верится в то, что условия, подлежащие выполнению для успеха сотрудничества (см. главу 6), менее строгие для супружеских пар, чем для команд, собранных, что называется, с миру по нитке.

На мой взгляд, необходимым условием и залогом успешного сотрудничества будет искренняя любовь между мужем и женой (не страсть, а именно любовь), и тогда они с самого начала будут трудиться вместе, проявляя взаимоуважение и взаимопонимание, свойственные многим семейным парам, которые счастливо прожили вдвоем много лет.

Соперничество между мужем и женой в особенности разрушительно и губительно; отмечу также, что раньше я думал, будто невозможно сильное неравенство в заслугах среди членов супружеских научных команд, но теперь я в этом уже не так уверен. Все становится намного проще, когда соперничество выглядит очевидно бессмысленным.

Важно подчеркнуть, что члены супружеских научных команд не должны предпринимать никаких публичных попыток приписать кому-то одному честь совместного открытия. Такая попытка будет не менее оскорбительна, чем стремление одного партнера, сколь угодно чистосердечное, добровольно уступить эту честь другому.

В главе 6 я упоминаю о том, что каждый член исследовательской группы может обладать отталкивающими личными качествами и привычками, которые превратят сотрудничество из радости в муку. То же самое касается и супружеских пар. Впрочем, во втором случае ситуацию может усугубить то обстоятельство, что традиционная прямота общения между мужем и женой приведет к отмене «общественного эмбарго», мешающего коллегам сказать конкретному человеку, насколько он омерзителен. Манеры в сотрудничестве важны нисколько не меньше великодушия, и это справедливо как для «спонтанных» исследовательских команд, так и для супружеских научных пар.

О шовинизме и расизме в целом

Мысль о том, что женщины в силу своей природной конституции отличаются и должны отличаться от мужчин в способностях к науке, является удобной и, если угодно, «домашней» формой расизма, то есть более широкой убежденности в том, что существуют некие врожденные различия в научных способностях и навыках.

Шовинизм

Всем народам нравится думать, что в них есть что-то такое, что делает их особенно эффективными в науке. Это источник национальной гордости, куда более питательный, нежели наличие национальных авиалиний, собственного ядерного арсенала или даже выдающегося умения играть в футбол. «La chimie, c’est une science francaise»[26], – обронил один современник Лавуазье, и мне до сих пор помнится, с каким негодованием я в школьные годы отреагировал на этакую претензию. Куда более обоснованными, к слову, выглядят притязания в этом отношении со стороны Германии, в славные деньки Эмиля Фишера (1852–1919) и Фрица Габера (1868–1934)[27], в те деньки, когда молодые британские и американские химики учились у немцев основам биологической химии и рвались получать именно немецкие докторские степени в данной области[28].

Многие американцы фактически принимают за данность приоритет своей страны в науках и порой охотно приводят различные доказательства этого приоритета – но такие, от которых немедленно отмахнется любой мало-мальски опытный социолог. В баре пригородного теннисного клуба, где посиживали молодые бизнесмены, я как-то услышал следующее: «Конечно, с японцами беда в том, что они способны только подражать другим, а ничего своего и оригинального у них нет». Мне любопытно, сообразил ли наконец сегодня обладатель этого громкого и уверенного голоса – таким же голосом иногда заявляют, что высокая скорость автомобиля не является главной причиной аварий и, наоборот, гарантирует безопасность, – так вот, сообразил ли он наконец, что японский народ творчески одарен и изобретателен? Послевоенный расцвет японской науки и основанного на научных достижениях производства немало способствовал развитию науки и промышленности во всем мире.

Мне неизвестна нация, не породившая ряда замечательных ученых и не внесшая вклада в мировую науку соответственно размерам своей страны. Региональными различиями здесь вполне можно пренебречь по методологическим основаниям, и никакой серьезный ученый не верит в то, что такие различия существуют. Националистические лозунги не входят в лексикон науки. После научной лекции никто ведь не восклицает: «Положительно, он перевернул вверх ногами половину слайдов, но это потому, что он из Югославии!»

В крупных исследовательских учреждениях, наглядно демонстрирующих общечеловеческие успехи, будь то парижский Институт Пастера, Национальный институт медицинских исследований в Лондоне, Институт Макса Планка во Фрайбурге, брюссельский Институт клеточной патологии или Рокфеллеровский университет в Нью-Йорке, крайне редко обращают внимание на национальность сотрудников и тем более придают этому значение. Численное превосходство американцев наряду с их щедростью по финансированию научных изысканий и стремлением организовывать научные конференции по всему миру привело к тому, что ломаный английский сегодня сделался международным языком науки. На международных конгрессах народы и нации различаются не стилем научных исследований, а национальным стилем представления научных докладов. Негромкое и монотонное зачитывание, столь характерное для американцев, разительно контрастирует с громким голосом и «забавными» интонационными перепадами, присущими, по мнению американцев, англичанам – а сами англичане находят комичными по форме представления доклады, с которыми выступают шведы.

Интеллект и национальность

Я верю в концепцию интеллекта[29] и считаю, что существуют наследуемые различия в интеллектуальных способностях, однако мне вовсе не кажется, что интеллект представляет собой некую скалярную величину, которую можно выразить конкретной цифрой (речь о тестах на IQ и прочем подобном)[30]. Психологи, придерживающиеся обратного мнения, в итоге вынужденно пришли к совершенно нелепым выводам, при знакомстве с которыми поневоле предполагаешь, что они призваны напрочь уничтожить репутацию психологии как научной дисциплины.

Использование тестов на интеллект для оценки умственных способностей американских новобранцев в годы Первой мировой войны, а раньше – для пограничной проверки потенциальных иммигрантов в США на острове Эллис, позволило накопить значительный объем недостоверных по своей природе числовых данных, изучение которых ввергло психологов, одержимых IQ, в грех, коего, пожалуй, не искупить. Так, Генри Годдард, изучив интеллектуальные способности потенциальных иммигрантов, заключил, что 83 процента евреев и 80 процентов венгров, ждущих разрешения на въезд, следует признать слабоумными[31].

Подобное отношение к венграм и евреям наверняка сочтут чрезвычайно оскорбительным все те, кто, справедливо или ошибочно, уверен в особой предрасположенности евреев к занятиям наукой, а целое созвездие современных ученых – Томас Балог, Николас Калдор, Джордж Клайн, Артур Кестлер, Джон фон Нейман, Майкл Поланьи, Альберт Сент-Дьёрдьи, Лео Силард, Эдуард Теллер и Юджин Вигнер[32] – говорит, по-моему, кое-что в пользу научной предрасположенности венгров.

Разве такие воззрения являются менее расистскими, чем те, которые по праву осуждает общественное мнение? Нет, они вовсе не расистские, поскольку в них отсутствует даже намек на «генетический элитизм»: венгры – это политическая нация, а не этнос, а что касается евреев, то, при всем обилии у них общих этнических характеристик, имеется множество «внегенетических» причин, по которым они должны преуспевать в науках – тут и традиционное почтение к образованию, и жертвы, на которые готовы идти еврейские семьи ради обучения детей «умным» профессиям, и долгая печальная история самого народа, убедившая стольких евреев в том, что в конкурентном и зачастую враждебном мире наилучшую надежду на безопасность дают именно ученые занятия.

Применительно к этому созвездию венгерских интеллектуалов (многие из которых одновременно евреи по происхождению) всякая мысль о генетических интерпретациях сразу улетучивается, ведь в заочном чемпионате мира среди ученых против них вполне можно выставить аналогичную команду из Вены и ее ближайших окрестностей: Герман Бонди, Зигмунд Фрейд, Карл фон Фриш, Эрнст Гомбрих, Ф. А. фон Хайек, Конрад Лоренц, Лиза Майтнер, Густав Носсаль, Макс Перуц, Карл Поппер, Эрвин Шрёдингер и Людвиг Витгенштейн[33].

Причины возникновения этих замечательных ученых «созвездий» мы предоставим выяснять историкам культуры, а социологи науки пускай осмысляют и истолковывают данные факты.

Я думаю так: если научное изыскание представляет собой нагляднейшее воплощение торжества здравого смысла, тогда отсутствие значимых национальных различий в способности «творить науку» можно считать доказательством тезиса Декарта, утверждавшего, что здравый смысл – единственный дар природы, равномерно распределенный по всему миру.

6

Особенности жизни человека от науки и его поведения

Ученый быстро обнаруживает, что сделался членом особой касты, о которой обыкновенно спрашивают: «Ну, какую еще каверзу они замыслили?» или «Они вправду сказали, что мы собираемся колонизировать Луну через пятьдесят лет?»

Естественно, ученым хочется, чтобы о них думали хорошо и чтобы их профессия, как и множество других, считалась уважаемой. Впрочем, тут их поджидает разочарование: кто-то, узнав, что вы ученый, будет думать, что вы знаете все на свете, а кто-то, напротив, будет считать, что вы можете судить только о том, что имеет отношение к вашей специальности, а в остальных вопросах ничего не смыслите. Поэтому, во избежание неловких ситуаций, советую придерживаться умеренности в своих оценках. «Только потому, что я ученый, я не могу считаться экспертом по…» – вот формула, которая пригодится всегда; завершить фразу можно столькими же способами, сколько существует тем для беседы. Ограничусь несколькими примерами – свитки Мертвого моря, принятие женщин в религиозные ордена, административные проблемы восточных провинций Римской империи; правда, когда речь заходит о радиоуглеродном анализе или возможности конструирования вечного двигателя, ученый может позволить себе высказаться и изложить взгляды науки как таковой на данный предмет.

Жесткие рамки научного филистерства порой побуждают ученого выказывать культурный интерес и демонстрировать культурное понимание явлений, совершенно ему чуждых; в лучшем случае его аудитории придется довольствоваться пересказом статей и рассуждений модных критиков или неточным цитированием на память отрывков из «Размышлений кардинала Поджи Бонси»[34].

При этом ученым следует проявлять большую осмотрительность. Распознать дилетанта несложно, в особенности в среде знатоков, ведь человек, не привыкший к беседам на общие интеллектуальные или литературные темы, обязательно выдаст себя неправильным произношением имен или терминов, которое знающие люди даже не посчитают нужным поправить, или иными очевидными промахами.

Культурная месть

Ученый, ощущающий себя культурно уязвленным или посчитавший, что его унизили как-то иначе, может порой обрести утешение и спасение в добровольной самоизоляции от мира гуманитариев и изящных искусств. Альтернативой такому выбору оскорбленного в лучших чувствах интеллекта может быть превращение во всезнайку, и тогда пораженная аудитория будет внимать велеречивым рассуждениям о сценариях, парадигмах, теореме Геделя, влиянии лингвистических теорий Хомского[35] и воздействии розенкрейцеров на искусство. Это действительно жестокая месть, и она заставит недавних компаньонов ученого спешно разбегаться в разные стороны при его появлении. Никакая фраза не выдает такого всезнайку откровеннее, чем следующая: «Конечно, на самом деле такого явления, как «x», не существует; то, что люди называют «x», вообще-то есть «y». В данном контексте под «x» может пониматься что угодно – от Ренессанса до романтизма и промышленной революции. А под «y» обыкновенно подразумевается нечто, призванное, так сказать, разбередить души и сердца «профанов». Но отмечу, что превращение во всезнайку не несет, как правило, значимых репутационных рисков в профессиональной среде; худшие всезнайки из знакомых мне оба были экономистами.

На какой бы форме мести ни остановился ученый (то ли изолировать себя от культуры, то ли восхитить окружающих всеведением), он обязательно должен задаться вопросом: «Кого я наказываю?»

Культурное варварство и история науки

Если не доказано обратное, ученых принято считать культурными невеждами, лишенными эстетического вкуса – либо приверженными вульгарной его форме. Как бы ни было обидно, я считаю своим долгом вновь предостеречь молодых ученых от стремления продемонстрировать свою «культурность» ради опровержения такого мнения. Да и, если уж на то пошло, кое в чем подобные упреки справедливы. Могу припомнить целый ряд случаев, когда молодые ученые выказывали полное безразличие к истории идей, даже тех, что составляют фундамент их собственных дисциплин. В своей книге «Надежда на прогресс» я попробовал объяснить, чем продиктовано такое отношение, указал, что наука развивается особым образом и в некотором смысле содержит культурную историю внутри себя: вся деятельность ученого представляет собой функцию от деятельности предшественников, прошлое воплощается во всех новых концепциях и даже в возможности выдвижения этих концепций.

Выдающийся французский историк Фернан Бродель сказал как-то, что история «пожирает настоящее». Я не совсем понимаю, что конкретно он имел в виду (ох уж эти пресловутые французские афоризмы!), но в науке, будьте уверены, все ровно наоборот: настоящее пожирает прошлое. Это в какой-то степени оправдывает, как я думаю, очевидное со стороны многих ученых пренебрежение историей идей.

Будь возможно квантифицировать знание или степени понимания и составить график, отражающий изменение параметров по временной шкале, мы бы увидели, что вовсе не высота кривой над основанием, а общая площадь пространства между высшей и низшей точками наиболее точно отражает состояние науки в любой отдельно взятый момент времени.

Как бы то ни было, безразличие к истории идей принято трактовать как признак культурного варварства – и вполне заслуженно, скажу я вам, поскольку человек, не интересующийся возникновением и развитием идей, скорее всего, не интересуется жизнью разума и умственной деятельностью. Молодой ученый, подвизающийся в передовой области научных исследований, должен составить хотя бы общее представление о современных взглядах на мир. Пусть им будет руководить не идущее из глубины души любопытство, со временем он, не исключено, начнет лучше понимать самого себя, если осознает свое место в мироздании.

Наука и религия

«У него джентльменская религия, – читаем мы в одной книге[36].

– Молю объяснить, сэр, что сие означает.

– Джентльмены не обсуждают религию».

Я всегда полагал этот отрывок поразительно отталкивающим фрагментом диалога, не делающим чести никому из участников. Если слово «джентльмен» заменить словом «ученый», положение нисколько не улучшится – зато у нас будет более корректное описание склонности великого множества ученых игнорировать религиозные убеждения.

Для ученого нет способа быстрее дискредитировать себя и свою профессию, чем заявить во всеуслышание – в особенности когда никто не спрашивает его мнения, – что науке известны или скоро станут известны ответы на все вопросы, которые вообще стоит задавать, и что вопросы, не подразумевающие научного ответа, суть «псевдовопросы» (или не вопросы вовсе), коими задаются исключительно простаки, а ответы на них дают исключительно легковерные люди.

С радостью отмечаю, что, сколько бы ученых ни мыслило таким образом, в наши дни лишь немногие из них оказываются настолько грубыми или настолько черствыми, чтобы делиться подобным публично. Философски утонченные люди знают, что «научные» нападки на религиозные верования обыкновенно не менее шатки и порочны в своей сути, чем защита этих верований. Ученые не стремятся говорить о религии со своей привилегированной позиции, разве что некоторые из них, изучающие порядок, так сказать, вещей, демонстрируют порой свое превосходство, ибо у них больше возможностей, чем у «профанов», познать великолепие мироздания, – какие бы выводы они сами из этого познания ни делали.

Когда науку следует защищать

Надеюсь, читатель не сочтет, что я пропагандирую снисходительное отношение к ученым как таковым; ради чести профессии ученые должны прилагать все усилия к тому, чтобы не допустить уничтожения репутации науки. Увы, сегодня уже никто не думает, что наука и цивилизация неразрывно связаны и совместно стремятся обеспечить наилучшее будущее для человечества. Ученым наверняка предстоит столкнуться (и найти способ справиться с этим вызовом) с осознанием того, что наука не только не изменяет к лучшему положение большинства людей, но и опровергает множество мнений, дорогих сердцам этого большинства. Доводится слышать, что благодаря науке искусство превратилось в свое искусственное подобие: место портретной живописи заняла фотография, живую музыку потеснили музыкальные аппараты и т. д., а в повседневной жизни вместо здоровой еды мы теперь питаемся всякими эрзацами – скажем, памятный из детства хлеб с хрустящей корочкой ныне продается химически обесцвеченным или как-то еще обработанным, девитаминизированным или ревитаминизированным, испеченным на пару, предварительно порезанным и упакованным в полиэтиленовый саван.

Впрочем, все перечисленное объясняется, скорее, алчностью производителей, их нежеланием думать о клиентах и даже нечестными махинациями, а вовсе не достижениями науки. Еще в начале девятнадцатого столетия Уильям Коббет, полагая, что рабочему люду надлежит самостоятельно выпекать себе хлеб, язвительно и страстно критиковал некоего пекаря, чью продукцию мы сегодня посчитали бы, пожалуй, великолепной; Коббет обвинял пекаря в том, что он добавляет в тесто квасцы, подсыпает картофельную муку, и в результате «от первоначальной сладости зерна не найти и следа в той неприглядной смеси, каковая получается в итоге, как если бы к хлебу подмешивали древесные опилки».

Не думаю, что ради защиты достоинства современной «пищевой науки» стоит заявлять, будто причина, по которой продукты изготавливаются вот так, заключается в том, что люди хотят их покупать; подобные утверждения противоречат хорошо известному экономическому принципу (предложение порождает спрос), в особенности когда предложение подкрепляется назойливой рекламой, создающей впечатление, что заранее порезанный заменитель хлеба более натурален и больше напоен солнечным светом в зерне, нежели те буханки, которые мы обычно покупали в маленькой пекарне на углу улицы, пока она не закрылась, не выдержав конкуренции с супермаркетом. Но будем честны сами с собой: это ведь ученые продемонстрировали, что хлеб из цельных натуральных зерен и нешлифованный рис намного полезнее, нежели шлифованный белый рис или тот пресловутый обесцвеченный, завитаминизированный или девитаминизированный хлеб. Однако бессмысленно ждать, что общественность начнет славить спасителей от болезни, которой вообще-то не следовало заражаться.

Недооценивают ли науку?

Порой ученых слегка расстраивает то обстоятельство, что обычные люди в большинстве своем очевидно мало интересуются научными достижениями и прорывами.

В объяснении этого, реального или мнимого, безразличия к науке Вольтер сходился с Сэмюелом Джонсоном, и сам данный факт столь невероятного совпадения мнений кое о чем говорит. Объяснение выглядит обоснованным, и ученым стоит с ним смириться, как бы досадно ни было. Наука не оказывает значимого влияния на человеческие отношения – будь то отношения правителя и подданных или les passions de l’ame[37]; вдобавок она не дает поводов к восторгам и страданиям и не воздействует на характер и глубину эстетического удовольствия.

В своем «Философском словаре» Вольтер писал, что естествознание «столь несущественно для обыденной жизни, что философы в нем не нуждаются; требуются целые столетия, чтобы усвоить хотя бы часть законов природы, но мудрецу достаточно всего лишь одного дня, чтобы изучить людские обязанности».

Доктор Сэмюел Джонсон в «Жизни Мильтона» насмехался над «фантазиями» Мильтона и Абрахама Каули[38] насчет академии, в которой ученики будут овладевать астрономией, физикой и химией в дополнение к общепринятому набору школьных предметов. Он писал:

Правда в том, что познание внешней природы и освоение науки, что требуется или подразумевается таким познанием, не слишком-то высоко ценится обыденным человеческим разумом. Готовимся ли мы действовать или что-то обсуждать, хотим ли сделать что-то полезное или приятное, нашим первым шагом становится религиозное и этическое осознание правильного и неправильного; далее вспоминается история человечества и те образцы поведения, каковые воплощают собой истину и подтверждают обоснованность распространенного мнения. Благоразумие и справедливость суть добродетели и преимущества, ценящиеся всегда и повсюду, и мы, люди, от природы являемся моралистами, а вот геометрами становимся только по воле случая. Наше взаимодействие с разумной природой обусловлено необходимостью, наши размышления о материи сугубо добровольны и возникают лишь в часы досуга. Физическое знание проявляет себя столь редко, что обычный человек способен прожить половину жизни, не имея возможности оценить свои познания в гидростатике или астрономии, зато признаки и качества моральные и благоразумные являют себя моментально.

Нет причин полагать, что эти очевидные истины должны ронять ученого в его собственных глазах или ослаблять его приверженность (я бы даже сказал, восторженную приверженность) науке. Ученые, деятельность которых полезна и успешна и которые глубоко поглощены своими исследованиями, вполне сочувствуют тем людям, которые не в состоянии разделить их упоение; многие художники и прочие творцы испытывают схожие чувства, и в результате они попросту игнорируют (что, безусловно, можно признать достойной компенсацией) любые мнения в свой адрес, высказываемые общественностью.

Сотрудничество

Почти вся моя научная карьера связана с сотрудничеством с коллегами, и потому я могу считать себя авторитетным специалистом в данном вопросе.

Научное сотрудничество нисколько не похоже на совместный труд нескольких поваров, отталкивающих друг друга от кастрюли с варевом; также оно отличается от совместной работы художников над каким-то полотном или попыток инженеров придумать такой способ строительства туннеля в горах одновременно с двух сторон, чтобы проходчики не промахнулись мимо точки встречи под горной толщей и не проложили в итоге каждый по отдельному туннелю.

На этапе планирования это сотрудничество напоминает скорее собрание группы литераторов, надумавших сочинить что-то сообща: всем известно (и все ученые это знают), что оригинальная идея – мозговая волна, если угодно, – есть явление сугубо персональное, однако общеизвестно, что возможно создать творческую атмосферу, в условиях которой один член группы сумеет воспламенить воображение остальных, и тогда они примутся вместе выдвигать и развивать дальнейшие идеи. Как следствие, со временем все забывают, кто именно и что придумал. Здесь важно то, что люди о чем-то задумались. Молодой ученый, которого так и подмывает заявить: «Знаете, это моя идея» или «Теперь, когда все согласились с моим предложением…», – непригоден к полноценному научному сотрудничеству; ему самому следует побыстрее отделиться от коллег. А прочим нужно помнить, что старшие члены ученой группы всегда отметят новичка, если тому пришла в голову по-настоящему дельная мысль, которая не была плодом синергии общих усилий. Для сотрудничества, кстати, «синергия» есть ключевое понятие: оно подразумевает, что совместное творчество плодотворнее простой суммы усилий нескольких человек. Но сотрудничество отнюдь не обязательно, сколько бы высокопарных утверждений о преимуществах групп перед индивидами ни звучало со всех сторон. Сотрудничество в радость, когда оно дает результат, однако многие ученые способны к самостоятельным изысканиям и охотно и успешно ими занимаются.

Ряд соображений в духе шекспировского Полония поможет понять, готов ученый к полноценному сотрудничеству или нет. Если коллеги ему не нравятся, если он не ценит их особые выдающиеся качества, тогда сотрудничество для такого ученого заказано; ведь оно предусматривает некую щедрость души, и молодому ученому, который обнаружил в себе признаки завистливости и который ревнует коллег к науке, должен всячески избегать предложений о сотрудничестве и не искать оного сам.

Каждый член научной группы должен говорить себе время от времени: «Как и у всех людей, у меня тоже есть свои недостатки, так что даже странно, что люди еще соглашаются со мной работать: я медленно веду подсчеты, я люблю насвистывать фрагменты из опер, благо у меня дырка в зубах; и я частенько теряю важные документы, тот же листок, где записан, в единственном экземпляре, ключ для двойного слепого испытания»[39].

Стоит ли задаваться вопросом: «Это моя вина или виноваты коллеги?» Полагаю, такой вопрос возникает нередко. Что ж, по себе скажу, что при всей серьезности этого вопроса он никогда не побуждал меня порвать дружеские отношения с людьми, с которыми мне доводилось сотрудничать. К слову, мне неизменно везло и продолжает везти в том отношении, что я работаю вместе с чрезвычайно талантливыми и приятными в общении людьми.

Когда наступает срок публиковать результаты совместного труда, молодой ученый, разумеется, будет ждать, что его фамилию тоже укажут в списке авторов статьи; но здесь надлежит смириться с точкой зрения коллег, которые, конечно же, воздадут ему по справедливости и по заслугам. Я сам предпочитаю привычный порядок Королевского общества, когда фамилии указываются по алфавиту, ибо искренне убежден, что возможные разочарования неких Якобсов в длительной перспективе сполна компенсируются радостью Аронсонов от лицезрения своей фамилии во главе списка авторов в научном журнале[40].

Технические специалисты как коллеги

Когда я в молодости приступал к исследованиям, на Лордс-Крикет-граунд[41], в штаб-квартире игры в крикет, бытовало незыблемое правило: профессионалы и любители, которых разделяла настоящая культурная и социальная пропасть, должны выходить на поле по разным коридорам, даже если они принадлежат к одной команде. А на Уимблдоне профессионалов даже не допускали к соревнованиям. Последнее правило выглядит, кстати, более разумным и обоснованным, поскольку в теннисе любители нуждаются в защите от профессионалов, тогда как крикет, если вспомнить меткое замечание Джорджа Оруэлла, выгодно отличается тем, что любители способны дать взбучку профессионалам.

Со временем тот же самый снобизм распространился в определенной мере на технических специалистов, которых стали воспринимать как лабораторных «подай-принеси», как людей, занятых наиболее неприятной и скучной работой, как тех, кто должен послушно выполнять распоряжения очередного маэстро, восседающего за столом и поглощенного грандиозными размышлениями. Но потом все изменилось – рад признать, что к лучшему. На технические должности ныне рвутся устроиться люди с учеными степенями, что позволило работодателям задать чрезвычайно высокую планку требований, сопоставимую с университетской. Благодаря четкой организационной структуре и возросшей уверенности в собственных силах технические специалисты теперь научились ценить себя достаточно высоко (а это немаловажный фактор в так называемой удовлетворенности работой). Эти специалисты всегда превосходят – и должны превосходить – «академиков» и преподавателей в отдельных теоретических и практических вопросах. «Должны», пишу я, потому что в ряде случаев технический специалист оказывается более подкованным, чем тот, кому он помогает: преподавательские обязанности, администрирование и прочие занятия нередко вынуждают «академика» больше работать на публику, чем заниматься конкретными исследованиями, а еще у него может быть слишком много студентов и аспирантов, чтобы он освоил в должной мере все те «премудрости», какие в противном случае ему следовало бы освоить.

Наверняка эти мои слова шокируют «мастодонтов», которые по-прежнему живут теми днями, когда профессионалы не допускались в суды[42], но технические специалисты являются коллегами ученых в коллективных исследованиях; их нужно непременно учитывать при обсуждении того или иного эксперимента и при согласовании различных процедур, дабы, как писал Бэкон, «сложилось единое целое».

Технические специалисты, достаточно здравомыслящие для того, чтобы успешно справляться со своими обязанностями, быстро узнают, как внушить молодым ученым, что тем, при всех своих реальных и почетных степенях, предстоит еще многое усвоить применительно к научным исследованиям – в частности, научиться воспринимать технических специалистов как полноценных соратников. А самим этим специалистам (см. раздел об истине ниже) стоило бы раз и навсегда избавиться от стремления сообщать ученым, которым они помогают, те результаты, которые эти ученые хотят услышать (сразу вспоминаются садовники Менделя[43]); при этом остается лишь надеяться, что отношения между учеными и «техниками» не ухудшатся настолько, чтобы вторым начало доставлять удовольствие сообщать первым дурные вести.

Сотрудничество способно привести к многолетней дружбе – или же к многолетней вражде. Первое случится непременно, если партнеры, чему доказательством моя лаборатория, являются единомышленниками. В таком случае сотрудничество приносит радость; если же радости нет, подобное сотрудничество необходимо прервать в кратчайшие сроки.

Моральные и контрактные обязательства

Ученые обыкновенно выполняют определенные контрактные обязательства перед работодателем – и связаны нерушимой и не обсуждаемой обязанностью отстаивать истину.

Ничто в положении ученого не освобождает его от обязанности хранить государственную тайну и соблюдать правила работодателя, запрещающие делиться секретами производственных процессов с бородатыми незнакомцами в темных очках. При этом ничто в положении ученого также не освобождает его от необходимости прислушиваться к голосу совести, если он ощущает некую моральную неправильность происходящего.

Контрактные обязательства, с одной стороны, и желание поступать правильно, с другой стороны, могут подвергать многих ученых значительному нервному стрессу, если они начинают конфликтовать между собой. Но справляться с противоречиями нужно до того, как таковые обнажатся. Если у ученого имеются основания считать, что конкретное исследование чревато угрожающими (в той или иной мере) последствиями для рода людского, он должен твердо отказаться от участия в подобном проекте – если, конечно, не одобряет сам этакое развитие событий. Вряд ли возможно, что ученый осознает тяжесть последствий мгновенно, стоит ему, как говорится, помешать воду в котле в первый раз. Если же он будет участвовать в морально сомнительном исследовании, а затем примется это исследование порицать и осуждать, такое его поведение никого и ни в чем не убедит.

Истина

Всякий ученый, будучи человеком достаточно творческим и достаточно талантливым, способен допускать ошибки в интерпретациях; скажем, принимать ошибочную точку зрения или биться за гипотезу, которая не выдерживает критики. Если это все, к чему приводят его ошибки, особого вреда здесь нет, и мучиться бессонницей по этому поводу вовсе не обязательно. Такова, увы, повседневность научной жизни, и серьезного вреда заблуждения не наносят: ведь там, где один ошибается, другой вполне может найти правильный ответ. Если же, с другой стороны, ошибка является фактической – например, ученый утверждает, что лакмусовая бумага краснеет, тогда как в действительности она синеет, – то налицо очевидный повод лишиться сна и предаваться мучительнейшим ежеутренним раздумьям относительно своей профессиональной пригодности. Ошибки вроде этой мешают другим исследователям правильно интерпретировать открытия такого ученого, то есть вывести обоснованную гипотезу, которая будет опираться на подобные открытия.

До сих пор отчетливо помню гнетущие чувства, которые меня одолевали, когда я написал и отослал в научный журнал статью, содержавшую грубую, как мне думалось, фактологическую ошибку (дескать, в шкуре белых морских свинок имеется непигментарный аналог клеток, которые вырабатывают пигмент у «цветных» животных). Еще я хорошо помню, насколько был признателен своему молодому коллеге, который повторно и тщательно исследовал этот вопрос – и позволил мне успокоиться. Его исследования подразумевали применение методик микроанатомии и обработку ткани определенным способом на протяжении двадцати четырех часов. Я просил его поторопиться и пожертвовать несколькими промежуточными этапами работы, но привычка к пунктуальности и дисциплине, усвоенная за время службы в военном-морском флоте, не позволила ему отступить от инструкций; мы прождали полные двадцать четыре часа, на протяжении которых я составлял в уме оправдательные письма в журнал «Нейчур» с просьбой вернуть статью. Везет тому ученому, кто никогда не испытывал этаких терзаний!

Разумеется, я во многом упрощаю; из моего изложения следует (и все ученые склонны так думать), что существует четкое и легко выявляемое различие между теорией и фактами, между информацией от органов чувств и теми умозрительными конструкциями, которые мы над этой информацией воздвигаем. Но ни один современный психолог не поддержит такую точку зрения, да и Уильям Уэвелл[44] был против нее: он отмечал, что даже простейшее, как представляется, чувственное восприятие зависит в своем истолковании от мысленного действия. «Лицо природы скрывается целиком за маской теории»[45].

Ошибки

Если, вопреки всем предосторожностям, ученый допускает фактическую ошибку (скажем, результаты эксперимента проистекают из загрязнения предположительно чистых ферментов или использовались гибридные мыши вместо мышей инбредной линии), то такую ошибку следует признать публично и как можно скорее. Человеческая природа такова, что ученый может даже удостоиться похвалы за подобное признание и его репутация не пострадает – разве что в зеркало будет стыдно смотреться.

Здесь важно не пытаться, так сказать, напустить побольше дыма, чтобы спрятать допущенную ошибку. Некогда я был знаком с талантливым ученым, который утверждал, что раковые клетки, если их заморозить и высушить в замороженном состоянии, будут по-прежнему способны провоцировать возникновение опухолей. Утверждение было ошибочным, ибо ткани, которые он считал сухими, – они выглядели таковыми и, как заверял этот ученый (а мы верили ему на слово), могли разлететься по лаборатории при малейшем дуновении, – все равно содержали до 25 процентов влаги. Вместо того чтобы согласиться с критикой, этот бедняга поставил под сомнение свою дальнейшую карьеру, притязая на изучение феномена, который он именовал биофизикой клеточного замерзания, а не конкретного проявления этого «феномена». Признай он свою ошибку и займись чем-то другим, он наверняка внес бы со временем положительный вклад в развитие науки.

Появление шатких гипотез можно оправдать и извинить тем, что в свое время их безусловно вытеснят более обоснованные и приемлемые, но они способны причинить немало вреда тем, кто эти гипотезы выдвигает, поскольку ученые, влюбленные в свои теории, обычно категорически не желают соглашаться с отрицательными результатами экспериментов. Порой взамен безжалостного критического обсуждения гипотезы (il cimento[46]; см. главу 9) подобные ученые лелеют свои домыслы, проверяют в экспериментах лишь малозначительные следствия из них или цепляются за какие-то косвенные признаки, не ставящие под сомнение истинность самой гипотезы. Мне довелось быть очевидцем такого хода событий в одной русской лаборатории, само существование которой зависело от веры в эффективность некоей сыворотки, хотя, по мнению большинства иностранных ученых, эта сыворотка вовсе не обладала приписываемыми ей свойствами.

Не могу дать ученому любого возраста совета лучше, чем следующий: степень уверенности в обоснованности той или иной гипотезы никак не связана с тем, истинна данная гипотеза или ошибочна. Сила убеждения всего-навсего позволяет нам решать, выдержит эта гипотеза критическую проверку или нет.

Поэты и музыканты, полагаю, сочтут мой совет печальным проявлением чрезмерной осторожности и показательным примером бездуховного стремления к подбору фактов (каковое, по их мнению, присуще науке в целом). Думаю, для них все, что возникает в приступе вдохновения, обладает очарованием подлинности. Правда, на мой взгляд, в действительности так бывает, лишь когда талант граничит с гениальностью.

Ученый, которому привычно обманывать себя, уверенно движется по дороге к обману других. Это ясно видел Полоний: «А главное: будь верен сам себе» и далее[47].

Образ жизни

Твердо веря в то, что креативность в науке неразрывно связана с теми творческими озарениями, которые посещают поэтов, художников и прочих людей искусства, я все же вынужден признать, что распространенные представления (если угодно, романтические бредни) о творчестве в разных сферах деятельности и его разнообразных проявлениях в какой-то степени соответствуют действительности.

Ученому, чтобы творить, необходимы библиотеки, лаборатории, общество коллег и соратников – и безусловным подспорьем окажется спокойная, лишенная треволнений повседневная жизнь. Деятельности ученого нисколько не помогают (наоборот, изрядно мешают) как отстраненность от общества, так и беспокойство, стрессы и эмоциональные потрясения. Конечно, личная жизнь ученых может со стороны выглядеть странной, порой до комичности, однако вовсе не в том, что хоть каким-то образом затрагивает их работу, ее природу и качество. Если ученому взбредет на ум отрезать себе ухо, никто не истолкует этот поступок как признак осознания творческого бессилия[48]; кроме того, ученому не простят ни малейшей bizarette[49], малейшей экстравагантности только на том основании, что он – человек науки и блестящий талант. Рональд Кларк в своей биографии Дж. Б. Холдейна[50] упоминает, что склонность его героя то жениться, то разводиться привлекла внимание Sex Viri[51], этого секстета надзирателей, следившего за благопристойностью в Кембридже: они даже попытались лишить Холдейна кафедры за «аморальное поведение»[52]. Признаться, период жизни Холдейна, когда он впервые женился (на сумевшей наконец-то развестись Шарлотте Берджес), и вправду напоминает либретто комической оперы.

Потребность ученых и исследователей в спокойствии, которая обеспечивает ясность ума, делает их в глазах сторонних наблюдателей невыразимо скучными персонажами, которых нужно жалеть – как жалела романтическая литература девятнадцатого столетия всевозможных творческих людей (вспомним la vie de Boheme[53] и тому подобное).

Непоколебимо уверенные в том, что исследования дарят им всепоглощающее и исполненное интеллектуальной страсти занятие, ученые, возможно, разделяют восторг Уильяма Блейка относительно «величия вдохновения», которое отвергает «рациональные демонстрации»[54], но нисколько ему не поддаются – следуя в этом примеру Бэкона, Локка и Ньютона.

Стереотип восприятия, согласно которому ученый лишь бесстрастно собирает факты и производит над ними логические вычисления, не менее карикатурен по отношению к людям науки, чем представление о поэте, как об убогом, нищем, болезненном существе, которое периодически испытывает приступы стихотворной лихорадки.

Первенство

Те, кому не терпится дискредитировать ученых – прежде всего потому, что они якобы (сами ученые так не считают) поглощены исключительно бесстрастным теоретизированием в поисках истины, – очень часто рассуждают об озабоченности ученого люда вопросами приоритета, то есть одержимости стремлением доказать собственное первенство в том или ином открытии.

Порой можно услышать, что эта одержимость возникла сравнительно недавно, как естественное следствие желания ученого как-то выделиться в современном высококонкурентном мире, где очень тесно, но на самом деле ее вряд ли можно признать новой: исследования доктора Роберта К. Мертона и его коллег[55] убедительно доказали, что споры по поводу приоритетов, иногда чрезвычайно ожесточенные и бескомпромиссные, начались буквально с появлением науки как таковой. Они естественным образом вытекают из того обстоятельства, что несколько ученых, как правило, одновременно бьются над какой-либо научной загадкой и находят на нее ответ (возможно, единственный).

Там, где решение действительно является единственным – скажем, применительно к кристаллической структуре ДНК, – конкуренция и вправду обостряется до предела. Полагаю, люди искусства посмеиваются над озабоченностью ученых своими заслугами, но положение дел в этих двух мирах не подлежит сравнению. Вообразим, что сразу нескольким поэтам или музыкантам предложили сочинить патриотическую оду или хвалебную песнь; разумеется, любой из них будет вне себя от ярости, если его творение припишут кому-то другому. Однако подобные проблемы, стоящие перед людьми искусства, не сводятся к единственному решению: чтобы два поэта независимо друг от друга составили одинаковую строфу, а два музыканта сочинили одинаковые мелодии – это вряд ли возможно чисто статистически, и, как я уже указывал в ином контексте, двадцать лет, потраченных Вагнером на сочинение первых трех опер из цикла «Кольцо нибелунга», отнюдь не омрачал страх того, что кто-то раньше него поведает миру о Gotterdammerung[56].

Когда гордость, связанная с обладанием чем-либо (особенно при обсуждении права на владение идеей), становится важным фактором, большинство людей безусловно подвержено стремлению защитить свою собственность. Репортер будет отстаивать плоды своего журналистского расследования, философ и историк – то новое, что они внесли в изучение какого-то вопроса, администратор – свой способ распорядиться доступными средствами или перераспределить ответственность в непростой ситуации; все они будут считать, что исходная идея принадлежит им, что окружающие должны с этим согласиться. На мой взгляд, к слову, обеспокоенность приоритетом проявляется во всех областях человеческой жизни и во всех сферах деятельности. Иногда – например, у автомобильных дизайнеров и кутюрье – борьба за первенство и желание его отстоять диктуются необходимостью зарабатывать на жизнь, но иногда она превращается в агрессивное невежество: мне говорили, что фельдмаршал Монтгомери Аламейнский[57] настойчиво требовал признания своих заслуг – даже когда к тому не было никаких оснований.

В науке вопросы приоритета видятся более насущными потому, что научные идеи постепенно становятся общественным достоянием, а значит, единственное обладание, каким располагает ученый, – это осознание собственного первенства в каком-то открытии, осознание того, что ты первым нашел решение (быть может, единственное), опередив всех остальных. Лично я не вижу ничего дурного в гордости за обладание, пускай в научном контексте, да и во всех прочих; собственничество, секретничанье, увертливость и эгоистичность сполна заслуживают порицания. Следовательно, насмешки над учеными, которые гордятся своим приоритетом, лишь демонстрируют прискорбный недостаток понимания.

Да, секретничанье для ученого лишено смысла; вдобавок оно имеет комическую сторону: крайне забавно, признаюсь, наблюдать за молодым ученым, пребывающим во власти иллюзии, будто все вокруг так и норовят опередить его в том исследовании, которое он ведет. На самом же деле его коллеги занимаются собственной работой. Ученый, слишком скрытный или подозрительный и предпочитающий отмалчиваться в рабочих разговорах с коллегами, быстро обнаружит, что и с ним ничем не делятся. Ч. Ф. Кеттеринг, известный изобретатель (он придумал антидетонирующие присадки к бензину) и сооснователь компании «Дженерал моторс», однажды обронил, по слухам, что всякий, кто запирается в доме, оставляет снаружи больше, чем у него есть внутри. Правилом той малой спаянной и дружной группы, с которой я много лет работал, было «Сообщай всем, что ты узнал»; не могу назвать никого, кто пострадал бы от применения этого правила. Это полезное правило, ведь работа ученого настолько интересна и важна, что он оказывает коллеге немалую услугу, делясь с ним результатами своих разысканий. Но играть нужно честно: если ученый рассказывает коллегам все о своей работе, он должен слушать ответные рассказы (на худой конец, заставлять себя). Среди обилия сцен «человеческой комедии», которое справедливо ожидаешь увидеть в научной лаборатории, нет более отвратительной, нежели сцена в коридоре, когда молодой ученый (обыкновенно с горящим взором и слегка бородатый – или нет) останавливает одного, а то и сразу трех старших коллег и пытается рассказать им о своем открытии во всех подробностях, а они лишь делают вид, что слушают.

После привычных насмешек над озабоченностью ученых вопросами приоритета подобные беседы чаще всего сводятся к обсуждению Джеймса Д. Уотсона и «Двойной спирали»[58]: мол, вот ярчайший образчик научной алчности. В своей книге «Надежда на прогресс» я выступил в защиту Уотсона – по тем же самым основаниям, которые побуждают меня оправдывать стремление к признанию. Прежде чем осуждать Уотсона, публике следовало бы вспомнить, что авторам в литературе простительно фактически любое поведение, сколь угодно антиобщественное или причудливое, если в их творчестве ощущается несомненная искра таланта. Джим Уотсон, безусловно, очень талантливый молодой человек, и я не погрешу против истины, заявив, что «Двойная спираль» уже сделалась классикой жанра. Мы вправе сожалеть, но не более того, что молодой Уотсон не счел нужным отметить заслуги коллег и не выказал душевной щедрости, повествуя о поистине поразительном открытии, к которому он был причастен.

Научничество

Честь изобретения этого слова принадлежит, разумеется, Стивену Поттеру[59]: под научничеством понимается практическое развитие себя как ученого. В этимологическом словаре Онионса слово scientman (ученый-карьерист) толкуется как один из вариантов слова «ученый» (man of science)[60]. А слово scientist с тем же значением вошло в употребление стараниями Уэвелла не ранее 1840 года. Кстати сказать, Уэвелл был величайшим «именователем» и категоризатором науки. В публикациях Королевского общества можно отыскать переписку Уэвелла с Майклом Фарадеем, где они обсуждают, как именно называть противоположные полюса электролитической ячейки. Фарадей предлагал такие пары – вольтаод и гальванод, подземнод и небоод, истод и вестод («восточный» и «западный»), цинкод и платинод. В ответе Уэвелла ощущается убежденность в своей правоте: «Дражайший сэр… я склонен рекомендовать… названия анод и катод». Так эти полюса и зовутся с тех самых пор.

Под научничеством подразумеваются практики, нацеленные на укрепление репутации ученого или на понижение репутации других ученых вненаучными способами. Эти практики очевидно порочны и, как ни прискорбно, отражают тотальное отсутствие единомыслия в коллективе. Возникли они отнюдь не сегодня: Р. К. Мертон пишет, что Галилей досадовал на соперника, который «всячески старался умалить его заслуженную славу, достойную изобретателя телескопа, этого полезнейшего инструмента для астрономов».

Существует крайне злонамеренная форма научничества, когда ученый подхватывает чьи-либо идеи и прилагает немалые усилия, чтобы доказать, что он сам и ученый, который указанные идеи выдвинул, пришли к ним независимо друг от друга, опираясь на некие предшествующие исследования. Помню собственные удивление и досаду от того, что бывший приятель, не побрезговав данной практикой, попытался всех убедить, будто ничем мне не обязан и будто я никак не повлиял на его собственные изыскания.

Другой нечистоплотный кунштюк состоит в том, чтобы ссылаться лишь на свежайшие научные статьи авторов, которым ты так или иначе обязан, но при этом обильно цитировать себя самого на глубину, если получается, десятков лет. Это откровенно бессовестно и непростительно, ведь тем самым из научной статьи исчезают важные подробности, которые иначе позволили бы кому-то продолжить исследования автора – или предоставили бы возможность доказать, что все авторские рассуждения являются чистейшими домыслами. Люди, прибегающие к подобным трюкам, ставят на кон свою репутацию, и негативное отношение к этой форме поведения чрезвычайно распространено – даже среди тех, кто сам, по тем или иным причинам, не отказался бы при случае провернуть что-нибудь этакое.

Еще нужно упомянуть о следующей практике научничества, заключающейся в притязании на обладание умственными способностями, которые позволяют критически оценивать любой довод («Признаться, я сомневаюсь…», «Должен сказать, я нисколько не убежден…» и т. д.). Также встречаются случаи, когда люди утверждают, что думали о чем-то похожем или что-то такое уже затевали («Именно об этом я думал, когда получил аналогичные результаты в Пасадене»). Мне довелось быть знакомым с одним медицинским исследователем, который столь беспощадно критиковал работу всех вокруг, что поневоле возникал вопрос – а верит ли он вообще хоть во что-то? Что касается его научной одаренности, он ожидаемо был творчески бесплоден (кстати, тут, возможно, кроется причина чрезмерной критичности), но когда ему действительно приходила на ум какая-либо оригинальная идея – начиналось сущее светопреставление, ибо идеи существеннее и ослепительнее мир, разумеется, еще не ведал. Он разом забывал о всякой критичности, буквально носился со своей идеей, а осторожные возражения коллег воспринимались им очень остро, едва ли не как проявление открытой враждебности.

Ученые отлично знают, что не должны прибегать к таким трюкам; подозреваю, что каждый раз, когда они все-таки что-то подобное используют, у них возникает ощущение собственной неадекватности и профессиональной непригодности. Жаль, что ученый, действуя таким образом, пренебрегает мнением о себе со стороны тех, кого он рвется опередить.

Снобизм «чистой» и прикладной науки

Одним из наиболее губительных последствий проявления научного снобизма является утверждение «классового» различия между «чистой» (теоретической) и прикладной наукой. Пожалуй, хуже всего ситуация с этим складывается в Англии, где издавна считается, что джентльменам не пристало заниматься торговлей или какими-либо делами, с торговлей связанными.

Данное «классовое» различие особенно оскорбительно потому, что оно отталкивается от принципиально ошибочного понимания значения слова «чистый»; в распространенной интерпретации «чистая» наука благодаря этому ставится выше науки прикладной. Но первоначально «чистыми» (pure) называли те дисциплины, аксиомы и основные принципы которых выводились не из наблюдений и не из экспериментов (то и другое считалось вульгарными занятиями), а из интуиции, из озарений или из каких-то умозрений. Убежденный в том, что обладает привилегированным доступом к познанию Абсолюта, «чистый» ученый мнил себя выше тех, кто вскрывает туши животных, окисляет металлы или смешивает химикаты ради непредсказуемых и невообразимых последствий. Все подобные действия казались стародавним теоретикам – как и многим моим коллегам-гуманитариям, когда я в молодости преподавал в Оксфорде, – недостойными настоящих ученых, своего рода презренной коммерцией или ремесленничеством; прикладных ученых не приглашали в салоны, сколько бы они ни пытались самоутвердиться, и в обществе было принято их отвергать («А что вы скажете, если ваша сестра решит выйти замуж за практикующего ученого?»). Ведь разве милорд Бэкон не уподобил чистую науку свету (вспомним – зажечь свечу в природе) и разве Сам Господь не сотворил свет, прежде чем задуматься о прикладной науке?

Этот снобизм существует уже дольше трехсот лет: еще в 1667 году историк Королевского общества приводил характерное обоснование («изобретения», о которых он упоминает, суть различные ухищрения и приемы из области «творческой» науки). (Отмечу, кстати, что принятая в Королевском обществе здравица «За искусства и науки!», наряду с принятой в Королевском обществе искусств – которое не имеет ничего общего с лондонским Королевским обществом за улучшение знаний о природе, – под «искусствами» понимает ремесла, механизмы и приборы, то есть способы, какими мысль воплощается в действии или переводится в действие.)

Изобретение есть героическое деяние, стоящее вне понимания низкородного и вульгарного ума. Оно требует деятельного, отважного, дерзкого и беспокойного разума, ибо предстоит преодолеть множество затруднений, кои грозят прервать поиски людей слабодушных; предпринять множество попыток, не приносящих плодов; потратить впустую немалые средства; приложить значительные умственные усилия, дабы добиться желаемого; мириться с неизбежными промахами и излишествами, каковые вряд ли заслуживают снисхождения по строжайшим меркам благопристойности.

Однако Томас Спрат[61] не верил в то, что прикладная наука способна обойтись без экспериментальной философии: «Надлежит обеспечить надлежащее приращение рукотворных искусств, и оное будет достигнуто посредством экспериментальной философии… Могущество опирается на знание»[62]. Пожалуй, кого-то могут задеть другие слова Спрата из той же книги: «Прежде всего в Англии следует позаботиться об улучшении местного производства… Наилучший способ улучшения производства заключается в том следовании философии, кое выбрало для себя Королевское общество, – через дела и смелые предприятия, а не через словесные предписания или заповеди на бумаге».

Точка зрения Спрата вполне объяснима применительно к эпохе, когда механизированная индустрия начала покорять Англию, – это была пора первой промышленной революции. Намного удивительнее выглядит тот факт, что Сэмюэль Т. Кольридж во введении к «Encyclopedia Metropolitana» написал следующее: «Конечно, отнюдь не в стране Аркрайта философию коммерции могли бы счесть обособленной от механики, а там, где Дэви читает лекции по сельскому хозяйству, было бы безумием утверждать, будто философские взгляды на химию никоим образом не причастны к тому, что наши долины полнятся колосящимися стеблями»[63].

Наиболее трагическим последствием пренебрежительного отношения к прикладной науке является ответная реакция «практиков», которые уничижают «чистую» науку, лишенную практического применения; в Англии это привело к многочисленным попыткам получить средства на исследования через коммерцию (так называемый метод подрядчика и потребителя). Довольно широко распространилось этакое снисходительное употребление слов «академик» и «академический» (правда, только среди нижайших, если позволительно так выразиться, форм интеллектуальной жизни). Спрат наверняка счел бы такую перемену во мнениях крайне странной, поскольку он писал в своей «Истории»:

Поистине нелепо, что мы ныне не в состоянии внушить множеству достойных людей необходимость того различения, о коем говорил милорд Бэкон, то есть различения между экспериментами просветляющими и экспериментами плодотворными. Неизбывно мы слышим один и тот же вопрос: какую зримую пользу принесет то-то и то-то? Сей вопрос задают люди, коих с полным на то основанием можно назвать строжайшими ревнителями общественного блага. Но чрезвычайно жаль, что сие похвальное рвение они направляют на противостояние экспериментам, а не на собственные слова и дела; им бы следовало прежде всего спрашивать сами себя: а какую зримую пользу принесет вот это? Еще им надлежит знать, что в столь обширном и разнообразном искусстве, как эксперименты, имеется немало ступеней полезности; одни служат пущей выгоде и не вызывают бурления чувств, другие призваны обучать без обретения явной прибыли, третьи несут просвещение сейчас и обещают пользу впоследствии, а есть и такие, что лишь утоляют любопытство. Если знатоки и ревнители намерены впредь осуждать все эксперименты, кроме тех, какие приносят незамедлительную и сиюминутную пользу, они вполне могли бы подосадовать на Божий Промысел и попрекнуть Небеса тем, что жатва и обмолот зерна и сбор винограда ведутся отнюдь не круглый год[64].

Странно, не правда ли?

Критический взгляд

Ученый, желающий сохранять дружеские отношения с окружающими и не обзавестись многочисленными врагами, должен избегать чрезмерной критичности по отношению к другим, иначе он заслужит репутацию записного критикана; но сама специфика профессии требует от него избегать потакания всевозможным фантазиям и предрассудкам и не допускать необоснованных публичных заявлений. Кстати сказать, опровержение фантазий не поможет найти новых друзей, зато наверняка укрепит его положение в науке и в обществе.

За многие годы я успел собрать своего рода коллекцию порочных заблуждений, и рассказ о некоторых поможет показать, какую именно критику лично я считаю справедливой.

Кому из нас не доводилось слышать презрительных замечаний о том, что современная медицина, дескать, неспособна вылечить даже элементарную простуду? Здесь оскорбительна не ложность этого заявления (в какой-то степени оно правдиво), а сама постановка вопроса, из которой следует, что совершенно бессмысленно вливать миллиарды долларов в исследования рака, поскольку современная медицина – и так далее. Ошибка в данном случае заключается в том, что, по распространенному мнению, клинически простые заболевания вызываются элементарными причинами, тогда как «серьезные» болезни чрезвычайно сложны и для них крайне трудно отыскать причины и лечение. Тут нет ни слова правды: обычная простуда, которую провоцирует какая-либо из острых респираторных инфекций и на которую может накладываться аллергическая реакция, является предельно сложным заболеванием; то же самое можно сказать об экземе, большинство форм которой по сей день приводит врачей в замешательство. С другой стороны, ряд тяжелых заболеваний – например, фенилкетонурия[65] – диагностируются достаточно просто; некоторые, как ту же фенилкетонурию, можно предотвратить или вылечить, и мы научились справляться со многими бактериальными инфекциями. Для отдельных форм рака известны причины и способы борьбы – скажем, отказ от курения или смена работы / местожительства при контакте с вредными химическими веществами. Беспристрастная оценка гласит, что приблизительно в 80 процентах случаев рак вызывают именно внешние причины.

Другая декларация того же рода, что и рассуждения об обычной простуде, причисляет рак к «порокам цивилизации»; это якобы логичный вывод из того наблюдения, что рак гораздо чаще диагностируется в промышленно развитых странах западного мира, а не в развивающихся государствах. Но люди, хотя бы в общих чертах знакомые с демографией или эпидемиологией, не преминут спросить, насколько сравнимы между собой общества, которые сопоставляет говорящий. Смело скажу, что в данном отношении сравнивать нельзя. При относительно продолжительном сроке жизни западного человека (который уверен, что не умрет раньше «положенного» в силу каких-то угроз) относительно высокий процент раковых больных (а рак – болезнь преимущественно зрелого и пожилого возраста) в сравнении с развивающимся миром выглядит нелепым. Сравнивать показатели смертности возможно, только если население стандартизовано по таким переменным, как возрастной состав, и с учетом – обязательно – успехов местной медицины в диагностировании болезней.

Еще один способ, каким ученый может лишиться друзей, состоит в привлечении чрезмерного внимания к тем фортелям, на которые горазда наша избирательная память. «Трижды за ночь, никак не меньше, мне снилась кузина Уинифред, а на следующий день она мне позвонила. Если это не доказывает, что сны могут предсказывать будущее, тогда о каких вообще прогнозах мы говорим?» Но мой совет молодому ученому будет таков: вспомните, сколько раз вам снилась кузина Уинифред, хотя никаких телефонных звонков за этим не следовало. Вдобавок разве она и без того не звонит вам чуть ли не каждый день? Мы запоминаем лишь поразительные совпадения; наш мозг не ощущает потребности запоминать единичные или двойные неудачи, зато охотно фиксирует в памяти тройные (и далее, с каким бы числом ни были связаны конкретные предрассудки). Например, заметив на дороге неосторожного или неловкого водителя, мужчина делает в уме мысленную пометку, но запомнит этот случай, только если за рулем другой машины была женщина: так он убеждает себя в слабости водительских навыков у женщин, не осознавая ошибок собственного суждения.

В работе на аналогичную тему врач-эндокринолог Дуайт Ингл привел следующий пример «беспамятного» общения:

Психиатр. Почему вы размахиваете руками вот так?

Пациент. Чтобы отгонять диких слонов.

Психиатр. Но здесь нет никаких диких слонов.

Пациент. Ну конечно! Я же их прогнал!

Принцип post hoc, ergo hoc[66] имеет множество поклонников, и среди них, боюсь, обнаружится энное количество ученых. Скажем, эмбриологи классического толка довольно долго были убеждены в том, что полная анатомическая история развития плода позволяет объяснить все этапы этого развития и все отклонения.

Справиться с суевериями и предрассудками не очень-то легко. Быть может, разумнее и вовсе не пытаться опровергать астрологические прогнозы, но стоит хотя бы единожды постараться обратить внимание на заведомую невероятность того, что они сбудутся, и указать на отсутствие убедительных доказательств обратного. Хотя, пожалуй, пусть спящие единороги, как говорится, спят дальше: я сам уже давно воздерживаюсь от споров относительно гнутия ложек взглядом или иных манифестаций «психокинеза».

Умудренные опытом ученые и врачи стараются обезопасить себя от угроз, проистекающих из всевозможных предсказаний, проводя эксперимент за экспериментом. Если выясняется, что желаемые условия эксперимента обеспечить невозможно, то все организуется таким образом, чтобы потенциальные ошибки говорили против той гипотезы, с которой ученый экспериментирует. Более того, даже наиболее опытные и уважаемые клиницисты охотно соглашаются на применение метода двойной слепой проверки – когда ни врач, ни пациент не знают, получил ли испытуемый предположительно эффективное лекарство или плацебо, которое выглядит и ощущается на вкус, как это лекарство. При правильно проведенной проверке (и если член медицинской команды не потерял ключ к испытанию) оценка лекарства производится сугубо объективно, на нее не воздействуют ни желания врача, ни надежды или опасения пациента.

Чрезмерные притязания на эффективность конкретного медицинского препарата крайне редко обусловлены сознательным стремлением к обману; обычно они представляют собой плод дружеского заговора, причем каждый из заговорщиков руководствуется исключительно благими намерениями. Пациент желает исцелиться, врач хочет, чтобы он исцелился, а фармацевтическая компания жаждет заработать на том, чтобы исцеление стало возможным. Контролируемые клинические тесты являются способом избежать влияния этого «заговора благих упований».

7

О молодых и зрелых ученых

Молодость при всей присущей ей дерзости страдает от ряда недостатков, и никакое исследование нашей темы не может обойтись без их перечисления и обсуждения.

Избыток самоуверенности

Успех порой оказывает скверное воздействие на молодых ученых. Совершенно внезапно выясняется, что работа других – либо малоинтересная и вторичная, либо выполняется некомпетентно, и молодой ученый начинает требовать, чтобы ему «позволили проверить все самому». Разумеется, на следующем собрании группы он представит подробный доклад. Да, он уже выступал с докладом на прошлом заседании, но многое успело измениться и огромному количеству людей наверняка не терпится узнать о последних подвижках в проекте.

Старомодный способ избавить кого-либо от излишней самоуверенности заключался в том, чтобы как следует огреть нахала по голове надутым мочевым пузырем свиньи; нечто подобное необходимо сделать и сегодня, административными мерами, прежде чем молодой ученый испортит впечатление о себе в глазах тех, кому он нравится и кто желает ему добра.

Блестящие молодые ученые

Пока ученый молод – и демонстрирует вдобавок несомненный дар к исследованиям, – коллеги стараются проявлять терпимость и могут даже гордиться тем, как бесподобно он обрабатывает данные, как его бритвенно-острый интеллект отыскивает связи и устанавливает соответствия между фактами, зафиксированными разве что в «Трудах Национальной академии наук» какой-нибудь банановой республики или в давнишнем выпуске «Гросер энд фишмонгер»[67].

Амбиции

Их принято считать мотивирующей силой, благодаря которой и делаются дела, так что амбиции и амбициозность далеко не всегда представляют собой смертный грех, но избыток амбициозности еще никому пользы не приносил. Амбициозный молодой ученый отличается тем, что у него нет свободного времени ни на кого и ни на что, не связанное напрямую с его собственной работой. Семинары и лекции, не относящиеся напрямую к этой работе, попросту игнорируются, а от людей, желающих обсудить услышанное на этих лекциях, такой ученый отмахивается как от надоедливых зануд. Амбиции же заставляют его проявлять вежливость на грани подобострастия по отношению к тем, кто, как он считает, может ему помочь, – и вести себя крайне грубо с теми, от кого «нет никакого толка». Один молодой оксфордский специалист однажды сказал мне: «Надеюсь, нам не придется с ним возиться»; он имел в виду милого и любезного старичка с любительским интересом к науке, обедавшего с нами в тот день в столовой колледжа. Что ж, надежда этого специалиста оправдалась; такие истории происходят повсеместно, и они показательны, как характеристики конкретного умственного состояния.

Когда становишься старше

Подобно всем прочим человеческим существам, молодой ученый со временем обретает зрелость и, быть может, думает так по истечении очередной прожитой декады лет: «Что ж, вот мне и стукнуло столько-то. Было забавно, согласен, а теперь остается лишь с достоинством прожить отведенный мне срок и надеяться, что хоть какие-то мои свершения меня переживут».

Этакие мрачные мысли, нужно отметить, посещают ученых чаще, нежели большинство обычных людей. Ни один дееспособный ученый не считает себя дряхлым старцем и, если позволяют здоровье, пенсионное законодательство и удача, продолжает наслаждаться главной привилегией молодых ученых – то есть чувствует себя заново родившимся каждое утро. Эта заразительная бодрость духа была присуща целому поколению американских биологов, чьими стараниями, казалось, были временно опровергнуты законы мироздания, утверждающие неизбежность старения: речь о Пейтоне Роусе (1879–1970), Дж. Г. Паркере (1864–1955), Россе Д. Харрисоне (1870–1959), Э. Дж. Конклине (1863–1952) и Чарльзе Б. Хаггинсе (1901–1997).

Вопрос о том, какие именно мыслительные функции приходят в упадок быстрее всего с возрастом, по-прежнему остается открытым. Само собой напрашивается предположение, что первым страдает творчество. Обычно в пример обратного приводят престарелого Верди, сочинившего «Фальстафа» в восемьдесят лет, да и картины зрелого Тициана опровергают данное мнение. Ошибочно заявлять, будто «исследования – удел молодых», и не стоит думать, что награды достаются преимущественно молодым. В своей работе «Научная элита», посвященной американским нобелевским лауреатам, Гарриет Цукерман показала, что применительно к поколению, «подверженному риску», как говорят страховщики (в данном случае – риску внести вклад в науку), будущие лауреаты делали свои открытия, обеспечившие им награду, обыкновенно в ранней зрелости.

Мне стыдно признаваться в этом, но, когда я слышу о пожилых ученых, перед моим мысленным взором встает следующая картина: собрание седовласых старцев, непоколебимо уверенных в своей правоте и изрекающих непреложные пророчества относительно будущего науки, причем с идеями, как выражаются философы, «внутренне ложными»[68].

В зрелом возрасте я крепко сдружился с сэром Говардом Флори[69], моим первым начальником, который прославился открытием пенициллина (извлечение активного компонента из плесени). Сэр Говард с неизменной досадой вспоминал, сколько времени и сил ему пришлось потратить на поиски средств на продолжение исследований. Он обращался за поддержкой в том числе к умудренным старцам, на чью помощь рассчитывал; но эти седовласые «сморчки» лишь отрицательно качали головами («или у них просто был старческий тик», добавлял Флори) и все твердили, что будущее антибактериальной терапии – за синтетическими химическими препаратами по образу и подобию сульфаниламида Герхарда Домагка[70], а вовсе не за органическими грибковыми компонентами, которые больше соответствуют фармакопее «Макбета» (акт IV, сцена I). Как поведал мне в частной беседе историк этого коллектива ученых старцев, мнение, которого они придерживались, казалось вполне обоснованным в ту эпоху, – но вряд ли это их оправдывает. Пускай Флори в свои деятельные годы был склонен к чрезмерному самомнению и чрезмерной агрессивности, это тоже не оправдание (хотя на практике поведение заявителя, как все мы знаем, нередко определяет судьбу его заявки). В общем, вина упомянутого комитета старцев состоит в том, что они сформировали твердую точку зрения в контексте, где были возможны лишь чрезвычайно осторожные допущения.

Сам я нахожу непростительным тот факт, что указанная точка зрения на сульфаниламид и синтетические препараты демонстрировала полное отсутствие воображения и очевидное отсутствие дерзости, необходимой для научной мысли. Безусловно, законы о государственной тайне не позволяют заглянуть на «кухню» тогдашних обсуждений, но нетрудно представить, как члены этого комитета с умным видом убеждают друг друга в справедливости банального тезиса: мол, однажды (не забудем, что как раз шла война) синтетические химические препараты вытеснят все снадобья, над которыми корпят биологи. Впрочем, насколько мне известно, по-настоящему мудрые члены комитета считали, что к идеям Флори и Флеминга стоит присмотреться, однако верх взяли те, кто был настойчивее и говорил громче, кто заставил этих «отступников» устыдиться собственной «недальновидности», кто упрямо придерживался старомодных взглядов.

Избыточную убежденность в собственной правоте можно охарактеризовать как старческую самоуверенность, и последняя для старших ученых ничуть не полезнее чрезмерного юношеского задора молодых.

Пожалуй, приведенные выше рассуждения сочтут необоснованными те, кто полагает, что объем средств на исследования ограничен и необходимо всякий раз делать выбор между проектами и заявками на финансирование. Конечно, средств на науку вечно не хватает, и обиженные будут всегда, но в данном случае враждебность молодых ученых была вызвана не ошибочностью суждений другой группы, а ее притязаниями на владение истиной в последней инстанции; и в конце концов, профессиональных пророков и предсказателей тоже винят не в ошибочности прогнозов, а в том, что они уверяли, будто эти прогнозы непременно сбудутся. Ученый в возрасте, занимающий какой-либо ответственный пост, должен прислушиваться к голосам тех, кто, подобно древнеримским советникам на триумфах императоров, напоминал бы, что все мы смертны, к голосам, побуждающим вспомнить, что все люди без исключения склонны ошибаться и нередко действительно ошибаются. Когда я проработал несколько лет в его лаборатории, профессор Флори пожаловался, что, похоже, он тратил бо`льшую часть своего времени на добывание возможностей исследования для других; правда, отдаю должное его добросердечности и ворчливому здравомыслию – он на самом деле верил, что обязанность старшего ученого заключается в обеспечении благополучия молодых.

В общении со старшими учеными молодой исследователь не должен думать, будто эти ученые запомнили его имя или облик, сколь бы дружелюбными ни были беседы на заседаниях в Атлантик-Сити всего год назад[71].

Не нужно также обхаживать, как говорится, старших ученых и втираться к ним в доверие; подобные усилия обычно бесплодны, поэтому лучше их избегать.

Старшему ученому куда больше польстит, если он выяснит, что его гипотезы подвергаются суровой критике, а вот лизоблюдство, порой очевидно корыстное, пользы не принесет. Но ни к чему и стараться привлечь внимание потенциального покровителя яростной публичной критикой его воззрений. От молодых старшие ученые ждут всего-навсего подобающей вежливости. Коббет высказывался предельно откровенно о пороке угодничества: «Не стремитесь к успеху через покровительство, сопричастность, дружбу или, как принято говорить, общий интерес; запомните крепко-накрепко, что вам надлежит полагаться исключительно на собственные заслуги и собственные усилия».

При этом самим старшим ученым нужно помнить – увы, я постоянно о том забываю, – что даже наиболее талантливым из нынешних молодых уже не понять ту шумиху, которую вызвало заявление О. Т. Эвери[72], что генетическая информация передается при посредстве ДНК. Большинство сегодняшних выпускников и аспирантов родилось после 1944 года, а события такой давности для них – все равно что докембрийская эпоха. Кроме того, молодым рано или поздно попросту надоедает слушать о том, каким чудесным парнем был старина Дейл, какой занозой оказался Астбери и как безжалостно гонял молодежь Дж. Д. Томсон[73]. Но молодому ученому предстоит узнать (и здесь пригодился бы совет лорда Честерфилда), что, проявляя вежливый интерес к таким историям, он вполне может искренне заинтересоваться прошлым – и даже почерпнуть кое-что полезное для себя.

Пусть человеком движет стремление подчеркнуть собственную значимость, мы все одобрительно киваем, когда какой-нибудь ученый старец заявляет: «Я страшно обрадовался, узнав, что Имяреку присудили премию этого года по химии. Он ведь мой ученик, вы знаете (если и не знали, то теперь знаем), и уже в те годы было видно, что он далеко пойдет». Такая душевная щедрость вовсе не является общепринятой; наоборот, известно, что отдельные наставники и контролеры так и норовят «сожрать» своих подопечных.

Глядя на взаимоотношения старшего и младшего поколений, я, будучи уже в пожилом возрасте, прихожу к мысли, что молодым подобает проявлять по отношению к старшим дружеское уважение. Недопустимо, чтобы от молодых летели фразы вроде следующей: «Я слыхал, что старый Имярек умер; жаль, конечно, однако от него все равно не было толку». Лорда Честерфилда, несомненно, подобные заявления потрясли бы до глубины души. По-хорошему, такие мысли, даже если они справедливы, лучше оставлять при себе.

Наука и администрирование

Молодые ученые, желающие казаться еще моложе и неопытнее, чем на самом деле, не должны упускать ни единой возможности посмеяться над администрацией, какой бы та ни была, и принизить ее заслуги. А вот вырасти, так сказать, им поможет осознание того, что научные администраторы тоже решают проблемы, как и остальные ученые, и зачастую трудятся на благо пополнения знаний человечества. В некоторых отношениях – и молодому ученому стоит о том помнить – задачи администраторов даже сложнее задач ученых, поскольку хорошо известные законы мироздания, например, избавляют молодого ученого от неуклюжих попыток обойти второй закон термодинамики, но никакие аналогичные регулирующие правила не сообщают администраторам, что невозможно втиснуть кварту в пинту или добыть деньги из воздуха (и потому многие администраторы занимаются этим ежедневно). А еще от них требуют, помимо всего прочего, чтобы они за ночь превратили бесплодные пустоши в оборудованные по последнему писку моды лаборатории.

Молодые ученые рискуют ошибиться и разочароваться, предполагая, будто те научные администраторы, которые сами ранее занимались наукой, окажутся более внимательными к их нуждам: дескать, знакомые с наукой и искусством добывать средства на исследования не понаслышке, эти администраторы освоили все необходимые уловки – а в особенности на них, мол, подействует довод, что, если продлить текущее исследование еще на несколько лет, мы значительно приблизимся к пониманию этиологии рака или механизма клеточного деления.

Старший ученый обыкновенно начинает заниматься администрированием в убеждении, что именно таким образом он может поспособствовать распространению знаний (последнее, напомню, является / должно являться побудительным мотивом труда молодого ученого). Такое решение подразумевает некую личную жертву; очень часто это означает отказ от самостоятельной исследовательской работы, поскольку важные административные должности отнимают слишком много времени и уже не получается предаваться той сравнимой с одержимостью деятельности, которая представляет собой науку; вдобавок всякое дело, включая администрирование, для успешного выполнения требует сосредоточенности и почти не допускает отвлечений.

Ни в коем случае молодым ученым не стоит жаловаться, что им не дают права голоса, а затем прилюдно сетовать, что их зовут на заседания комитетов, где как раз предполагается выслушать мнение молодых ученых. Комитетская деятельность, что рано или поздно узнает любой ученый, отнимает прорву времени, которое ученые предпочли бы потратить на лабораторные исследования, несмотря на все жалобы на назойливость администраторов. Вследствие растущей значимости науки сегодня научное администрирование сделалось не менее важным и ответственным, чем управление медицинскими клиниками, где никакому терапевту или хирургу не взбредет в голову отложить стетоскоп или скальпель и подменить уборщика или техника – последними руководят администраторы. Молодой ученый должен развивать в себе аналогичное отношение; если он ставит администрирование невысоко, пусть радуется, что эта участь пока обходит его стороной.

Работу в комитетах и прочие административные обязанности никогда не следует использовать как оправдание за заминки в исследованиях, ибо первейший долг ученого состоит именно в выполнении исследований. Лично я не знаю толковых ученых, склонных к таким оправданиям (мне известны лишь скверные ученые, их выдвигающие). Зов лабораторий настолько громок и непреодолим, что административную нагрузку на ученых обыкновенно сильно недооценивают. У меня был талантливый молодой коллега, который бросил знаменитый университет и занял коммерческую должность в фармацевтической лаборатории. При встрече я спросил, по нраву ли ему эти перемены в жизни, и он ответил, что чрезвычайно доволен – поскольку раньше университетская администрация с него, как говорится, не слезала. Не ведая, возложены ли на него какие-либо административные обязанности, я поинтересовался, как теперь обстоят дела с управленческими функциями. «Знаете, – ответил он с видом страстотерпца и мученика за веру, – меня заманили в состав винного комитета». Ничего не скажешь, хорошая должность.

Сам тон и содержание моих рассуждений об администрировании в науке могут навести на мысль, что я веду себя подобно бывшему пьянице, который преследует бывших собутыльников рассказами насчет прелестей трезвого образа жизни. Что ж, так тому и быть, если угодно. Что касается самих научных администраторов, никто из них ни на миг не забывает о «законе Хаддоу»[74]: дело администратора – добывать деньги, а дело ученого – эти деньги тратить.

Хотя считается само собой разумеющимся (далее я вольно цитирую комическую пародию на стиль Д. Г. Лоуренса в романе Стеллы Гиббонс «Ферма Колд-Комфорт»[75]), будто всегда была и должна быть некая темная, горькая, до колик и судорог, напряженность в отношениях между учеными и администраторами, одно из преимуществ зрелого возраста и опыта заключается в осознании того, что всем вокруг лучше, когда в коллективе сохраняется приятельская атмосфера.

Время на размышления

Помню, мои старшие коллеги в свое время говаривали, удрученно шагая на заседания комитетов, в состав которых вынужденно входили: «Теперь у меня вовсе не остается времени на раздумья». Тогда я терялся в догадках по поводу того, что бы это значило, поскольку мне казалось, что на размышления отдельное время не требуется, в отличие от игры в сквош, еды или посещения бара.

На самом деле они имели в виду, что их лишают возможности изучить полезную, но не относящую впрямую к теме исследований научную литературу, отрывают от неспешного обдумывания результатов экспериментов – своих собственных и чужих, не позволяют провести вдумчивый поиск ошибок и не дают поразмышлять над новыми направлениями исследований. Ученый, глубоко поглощенный решением какой-либо научной задачи, обнаружит, что не то чтобы выделяет отдельный промежуток времени на размышления над этой задачей; нет, для него такие размышления становятся чем-то вроде состояния равновесия или нулевой точки, к которой его мозг возвращается автоматически, когда исчезают досадные отвлечения. Вообще, когда ученый, не имеющий административных обязанностей, погружается с головой в свои исследования, проблема не столько в том, чтобы найти время на размышления, сколько в том, чтобы отыскать время на прочие повседневные дела и заботы, которых, разумеется, хватает у примерных родителей, супругов, домовладельцев и граждан – и которыми тоже необходимо заниматься.

8

Публичность

Научное исследование нельзя считать завершенным, пока его результаты не опубликованы. Среди представителей естественных наук почти всегда публикация означает статью, написанную для научного журнала, тогда как гуманитарии нередко представляют результаты своих изысканий в виде книг. Вообще, «естественники» столь редко выпускают книги, что старомодные гуманитарии, которых вполне еще можно повстречать в колледжах Оксфорда и Кембриджа, порой высказывают публичные сомнения в их научной плодовитости и прилюдно задаются вопросом, на что на самом деле тратятся долгие лабораторные часы – уж не на хобби ли или на какие-то развлечения?

Выступление с докладом перед ученым сообществом – тоже форма презентации результатов, но она считается промежуточной по отношению к публикации статьи. На каком-то этапе работы молодому ученому неизбежно придется делать доклад – впрочем, не раньше, чем он изложит свои идеи и наработки в кругу друзей, скажем, на факультетском семинаре. Такое обсуждение обыкновенно проходит в дружеской обстановке, а вот доклад перед сообществом требует определенной подготовки. Ни при каких обстоятельствах не следует зачитывать доклад по бумаге! Для аудитории нет ничего отвратительнее монотонного чтения; это верный способ спровоцировать разочарование и недовольство. Поглядывайте в заметки, но не читайте; если решите выступать без заметок, помните, что это в какой-то степени показное, и у слушателей складывается впечатление (быть может, вполне обоснованное), что выступающий повторяет одно и то же в который уже раз. Заметки должны быть короткими и ни в коем случае не содержать длинных отрывков в стиле классической прозы. Если ряда таких заметок недостаточно для того, чтобы подстегнуть выступающего, значит, следует тщательно продумать и озвучить себе тезисы доклада (не обязательно вслух), пока не возникнет надежная связь между заметками и содержанием доклада. Я сам довольно быстро обнаружил, что существенно помогают дополнительные пометки (например, «ЭТО НУЖНО РАЗЪЯСНИТЬ») в сценарии выступления; такие пометки побуждают докладчика выражаться яснее.

Обильный словесный поток может показаться выступающему доказательством того, что он провел блестящую презентацию, но в действительности аудитория, скорее всего, сочтет его пустомелей. Думаю, Полоний рекомендовал бы взвешенное, краткое, но емкое выступление с легким налетом серьезности. Кроме того, постарайтесь не выглядеть занудой. Ученый, который в свободное время читает лекции школьникам, практически мгновенно понимает, удалось ему «зацепить» аудиторию или нет. Дети и так не в состоянии сидеть спокойно, а если им скучно, они принимаются ерзать пуще прежнего, и докладчику даже может показаться в какой-то момент, что он обращается к многочисленной группе мышей; но если ребятишкам и вправду интересно, они слушают жадно и сидят ровно.

Занудным я назову не только того, кто склонен к велеречивости или занимается исследованиями, скучными по своей природе, но и того, кто склонен вдаваться в мельчайшие и ненужные технические подробности. Иногда крайне разумно и полезно избавить слушателей от необходимости вникать в такие подробности. Если же подробности важны, если аудитория на самом деле желает знать, в каком порядке докладчик растворял различные компоненты тестового биологического образца, об этом спросят сразу после выступления – или поинтересуются в частной беседе.

По возможности следует отдавать предпочтение графической доске или экрану, а не слайдам[76]; мне довелось председательствовать на множестве чрезвычайно успешных мероприятий, где запрещались и слайды, и официальные отчеты. Конечно, бывают исключения: если обсуждается, к примеру, форма конкретной кривой или конкретного семейства кривых – или перечисляются числовые параметры показателей радиоактивности. Но очень часто слайды оказываются лишними; если взаимоотношение между переменными является линейным (допустим, простая пропорция), скажите об этом – и все. Если аудитория не поверит докладчику на слово, то она не поверит и слайдам. А вот если из зала станут оспаривать выводы доклада, тогда действительно можно попросить техника: «Покажите, пожалуйста, слайд номер семь», – и все увидят воочию, что отношение между параметрами действительно линейное.

Длина доклада требует пристального внимания. Выступающим нужно следовать принципу, едва ли не ньютоновскому по своей природе (по-моему, впервые его сформулировали, независимо друг от друга, мы с доктором Робертом Гудом[77]): если есть что сказать, говорите кратко; лишь тот, кому сказать нечего, все болтает и болтает, будто не может остановиться.

Среди многочисленных чудовищ научной фантастики наибольший страх – во всяком случае, на научных конференциях – вызывает Борон[78]. Кстати, нет, пожалуй, более надежного способа обзавестись заклятыми врагами, чем отнимать время у следующего докладчика (но это вряд ли случится, если ведущий собрания не задремлет в своем кресле).

Даже опытнейшие докладчики немного нервничают перед выступлением, и это очень хорошо и полезно, поскольку нервозность служит залогом удачного выступления. Слушатели не слишком-то радуются, когда докладчик принимается шарить по карманам в поисках мятой бумажки и сообщает (так было однажды с Дж. Б. Холдейном): «Знаете, по дороге сюда я все думал, что бы вам сказать…» Намного лучше аудитория реагирует, когда чувствует, что докладчик и правда готовился к выступлению. Но слайдов, на которых присутствуют отпечатки пальцев докладчика или иные помарки, следует всемерно избегать.

С точки зрения самодисциплины, труднее всего научиться сохранять хладнокровие, когда случается что-то, нарушающее запланированный ход выступления. Аудитория будет снисходительнее к тому докладчику, который теряет мысль, путается в слайдах или даже спотыкается на сцене, чем к тому, кто, как кажется слушателям, не проявляет к ним должного уважения.

Довольно скоро после серьезной болезни, которая сильно ослабила мое зрение и фактически лишила меня одной руки, я, увы, безнадежно перепутал свои заметки на выступлении перед многолюдной аудиторией. Моя супруга в итоге поднялась на сцену, чтобы мне помочь, а аудитория, страдавшая молча, как подобает воспитанным людям, одобрительно загудела, когда услышала через динамики: «Ничего страшного, просто страница пять идет за страницей четыре».

В Великобритании Институт инженеров электротехники[79] опубликовал замечательную книгу под названием «В помощь докладчику», где, в частности, выступающему рекомендуется «расставить ноги на 400 миллиметров, чтобы на сцене не била дрожь». Инструкция забавна отнюдь не потому, что электротехники особо подвержены дрожи на сцене, а потому, что приводит точные цифровые значения – как если бы некие эксперименты показали, что расстояние в 350 или 450 миллиметров между стопами провоцирует конвульсии.

При выступлении ученому надлежит вести себя так, как, по его представлениям, должны вести себя все прочие. Известен непоколебимый закон природы: лекторы всегда замечают в зале зевающую публику, и такие откровенные зевки, разумеется, лишают выступающего всякого присутствия духа. Это же касается любых других поступков, способных отвлечь выступающего (не исключено, что подобные действия могут совершаться преднамеренно), – громкого перешептывания, нарочитых взглядов на часы, смешков, когда ничего смешного сказано не было, медленного и печального качания головой и т. д. Тем слушателям, которые считаются экспертами в области, которой посвящен доклад, стоит заблаговременно подготовиться к возможности того, что ведущий заседания повернется к кому-то из них и скажет: «Доктор Такой-то, у нас осталось время на обсуждение, не хотите ли поделиться своими соображениями?» Будет попросту нелепо, если человек, к которому обратились с такой просьбой, ответит: «Боюсь, я не смогу – проспал весь доклад». А если он всего-навсего спросит докладчика: «Каким, по вашему мнению, должен быть следующий шаг в ваших исследованиях?» – аудитория примет как данность, что он не слушал выступление. По правде говоря, в залах, где читаются доклады, нередко бывает душно, и это обстоятельство провоцирует сонливость, что также следует учитывать и не торопиться объявлять конкретный доклад скучным.

Если слушатели и вправду засыпают в ходе доклада, выступающему остается утешаться мыслью, что нет на свете сна более освежающего, чем сон на лекциях, к которому нас столь усердно и настойчиво влечет Морфей. С точки зрения физиологии поистине поразительно, сколь быстро всякие признаки утомления, вызванного недостатком сна или затянувшейся лабораторной процедурой, исчезают после короткой дремы протяженностью всего несколько минут и даже секунд.

Написание статьи

Все обилие лекций, семинаров и прочих форм вербальной коммуникации не идет в сравнение с публикацией статьи в научном журнале. Но хорошо известно, что сам процесс написания статьи повергает ученого в уныние и тоску и заставляет отвлекаться на различные посторонние занятия – ставить бессодержательные эксперименты, подбирать лишенный функциональности и ненужный справочный аппарат и даже, в предельных случаях, посещать заседания всяких комитетов («Если я не буду время от времени бывать на заседаниях комитета общественной безопасности, все решат, что я вор»). Традиционно нежелание ученых писать статьи объясняют тем, что приходится частично жертвовать текущими исследованиями, но истинная причина заключается в том, что написание статьи – написание вообще чего угодно, даже мольбы о выделении средств, дабы лаборатория оставалась на плаву – представляет собой настоящее испытание для ученого (мы-то знаем, что не слишком хороши в этом и не преуспели в освоении этого навыка).

Принято думать, что ученые обладают некоей врожденной способностью к написанию статей – ведь они прочитали столько статей других! (Точно также, от молодых преподавателей принято ожидать умения читать лекции – ведь они столько их прослушали в бытность студентами!)

Пусть меня обвинят в неуважении к профессии, но я скажу прямо: большинство ученых не понимает, как надо писать статьи. Если только стилистика не выдает l’homme meme[80], научные статьи производят впечатление, что их авторы ненавидят писать и торопились поскорее отделаться от этой необходимости. Единственный способ научиться писать состоит прежде всего в том, чтобы читать как можно больше, изучать качественные образцы – и практиковаться. Причем я не имею в виду ту практику, к которой обыкновенно принуждают юных пианистов. Нет, речь о том, чтобы откликаться и писать всякий раз, когда журналы просят статьи, а не придумывать оправдания для отказа; писать и переписывать до тех пор, пока содержание материала не окажется понятным для постороннего и пока не выработается стиль – пусть не литературный, но хотя бы не прежнее топорное, неудобоваримое изложение. Хороший стилист никогда не создаст у читателя впечатление, будто тому приходится ступать босыми ногами по битому стеклу или брести по грязи. Кроме того, следует учиться писать как можно естественнее – образно выражаясь, не надевать выходной костюм каждый день, но при этом не рядиться в обноски уличной речи; писать нужно так, как ты отвечаешь на вопрос главы факультета или иной начальствующей персоны, которая интересуется ходом твоих исследований.

Разумеется, никакое количество запретов не породит положительного результата, но все же перечислю практики, которых определенно стоит избегать. В частности, из немецкого языка в американский английский проникла практика употребления отглагольных существительных, и порой их даже, так сказать, нанизывают друг на друга, производя на свет чудовищное нагромождение, грозящее вот-вот развалиться. Опытный лингвист (правда, известный любитель преувеличивать) поведал мне однажды, что в немецком имеется одно громоздкое существительное, заменяющее нашу фразу «вдова человека, который продавал билеты со скидкой на посещение зоопарка по воскресеньям». Это, конечно, байка, но она отлично иллюстрирует мой посыл, и, пусть мне самому, хвала Небесам, не попадались фразы вроде «vegetable oil polyunsaturated fatty acid guinea pig skin delayed type hypersensitivity reaction properties»[81], должен признать, что порой встречаю в научных статьях лишь чуть менее пугающие словесные конструкции. Именно поэтому многие редакторы журналов сознательно ограничивают длину статей, и ученый, способный употребить одно слово взамен целого десятка, наверняка будет ими обласкан.

Другое важное правило (важное как минимум для медицинских специалистов) заключается в том, что нельзя упоминать об инфицировании мышей, крыс или иных лабораторных животных. К слову, найдется мало игл, достаточно крупных для того, чтобы инфицировать мышей. («Мышей инфицировали кроличьим сывороточным альбумином в сочетании с адьювантом Фрейнда» – читаем мы в статье и сразу слышим голос возмущенной общественности: «Да разве так можно?!») Допускается делать мышам инъекции или вводить какие-то препараты. Скажете, я придираюсь? Быть может, и да, однако изобилие подобных стилистических погрешностей в тексте статьи, сколь угодно внятной и значимой, создает ощущение неряшливости. Также следует по возможности отказываться от клишированных словосочетаний («роль, которую играют адренокортикальные гормоны в обеспечении иммунитета»); почему бы не написать просто: «Адренокортикальные гормоны влияют на…»? Еще обращайте внимание на предлоги и предложные обороты: регулирование электролитов в теле осуществляется надпочечниками, а не при посредстве надпочечников, и мы терпимы (или нетерпимы) к ошибкам, а не в ошибках вкуса – и т. д.

Будем помнить и о том, что стилистически правильная статья по теме всегда окажется короче стилистически неверной. Кто, кроме Уинстона Черчилля, мог сказать столько всего несколькими словами, воспроизводя замечание милорда Бэкона в адрес своего амбициозного политического соперника: «Он ведет себя как обезьяна – чем выше забирается, тем больше показывает зад»[82].

Но если молодой ученый хочет следовать образцам для подражания, кому и в чем ему подражать? Тут подойдет любой технически искушенный автор, особенно тот, кем восхищается публика и кого она готова читать. Вдобавок отлично годится беллетристика и прочая «неспециальная» литература: скажем, Бернард Шоу замечательно составлял предложения, а некоторые пассажи Конгрива[83] удивительно хороши; но прежде всего я советую изучать творчество тех, кто пытался объяснить нечто непонятное и донести свое мнение до читателей. Далеко не все философы соответствуют этой характеристике, но в целом их творения вполне можно признать образцовыми, и в первую очередь я рекомендую сочинения тех, кто числился профессорами философии лондонского Университетского колледжа – А. Дж. Айера, Стюарта Хемпшира, Бернарда Уильямса и Ричарда Уоллхайма, среди прочих. Еще полезно присмотреться к эссеистам: трактаты Бэкона великолепны, да и отдельные сочинения Бертрана Рассела (те же «Заметки скептика») написаны очень хорошо. То же самое относится ко многим работам Дж. Б. Холдейна, ныне почти не переиздаваемым. А джонсоновские «Жизнеописания поэтов» остаются непревзойденными по серьезности темы, остроумию и глубокому проникновению в суть предмета.

В англоговорящем мире (быть может, в той же Франции все обстоит иначе) от научных и философских сочинений сегодня не требуется упражнений в риторике, это даже возбраняется, но ранее, когда еще тлел конфликт между стилем и сутью, средством и содержанием[84], доктор Джозеф Гленвилл (1636–1680), член Королевского общества, полагал необходимым наставлять естествоиспытателей в стилистике. Ученый труд, как говорится в его «Plus Ultra»[85], должен быть «мужественным по духу и одновременно простым… учтивым и твердым, подобно камню»; этот труд не следует портить «обрывками латыни и цитатами не к месту… а также… пытаться внести живость за счет несообразных или неподобающих выражений».

Конечно, большая часть этих наставлений успела устареть, как и советы Эбрахама Каули в оде Королевскому обществу, где содержится призыв не допускать «пестрых картин и пышных одежд». В ту пору длинные волосы вышли из моды, короткие стрижки сделались отличительным признаком радикальных пуритан, которые приложили столько усилий к тому, чтобы научная революция оказалась востребованной обществом. Возьмем, к примеру, начальные абзацы расселовских «Заметок скептика», в которых он излагает свои намерения по отношению к тексту. Трудно вообразить себе более ясный стиль письма, более емкий и более точный; отмечу, кстати, близость текста к манере Рассела говорить – фактически слышишь его суховатый, слегка язвительный тон:

Мне хотелось бы представить благосклонному вниманию читателя гипотезу, которая, боюсь, может показаться на первый взгляд чрезмерно парадоксальной и даже опасной. Эта гипотеза такова: нежелательно верить во что-то в отсутствие доказательств обоснованности подобной веры. Разумеется, я должен признать, что, если подобные воззрения распространятся, нашу общественную жизнь и политическую систему ожидает полное преображение; поскольку же обе выглядят на сегодняшний день безупречными, это говорит против моей гипотезы. Также я сознаю (что более важно), что эта точка зрения приведет к сокращению доходов ясновидцев, издателей, епископов и всех прочих, кто живет иррациональными страхами людей, ничем не заслуживших благополучия ни при этой, ни в загробной жизни. Но все же, вопреки этим существенным препятствиям, я полагаю, что мой парадокс подлежит распространению – и намерен этого добиваться.

Готовя статью, молодой ученый должен отчетливо представлять себе, для кого он пишет. Проще всего воображать, будто обращаешься к своим ближайшим коллегам – и, помимо них, к людям, которые занимаются исследованиями в той же области, что и ты сам. Но это, конечно, далеко не весь круг читателей. Ученому нужно понимать, что умудренные опытом и знаниями старшие коллеги тоже могут в поисках литературы для интеллектуального развлечения заинтересоваться тем, что он написал. Более того, неизбежно наступит пора, когда доброжелатели и недоброжелатели начнут оценивать этого ученого по его опубликованным работам. Те и другие будут в полном праве выражать недовольство – зачастую так и происходит – тем фактом, что не понимают, чему посвящена статья и зачем автор вообще предпринял свое исследование. Поэтому статью надлежит начинать с объяснительного абзаца, где описываются сама исследовательская задача и те способы, какими автор надеется ее разрешить.

Необходимо приложить все усилия к тому, чтобы составить толковое резюме статьи, с использованием всего отведенного под него в журнале места (обычно одной пятой или одной шестой от общего объема текста), и составление резюме бросает серьезнейший вызов литературному мастерству автора, особенно сегодня, когда «емкий стиль» отброшен большинством научных заведений и университетов вследствие опасений по поводу того, что такая «дрессура» может негативно сказаться на творческом потенциале ученых. Составление резюме требует от автора умения выделять главное и распределять текст пропорционально; понимать, что действительно важно, а что можно опустить. При этом существуют определенные правила для резюме: полагается начинать с формулирования гипотезы, выносимой на обсуждение, и заканчивать оценкой ее обоснованности. Нет ничего более жалкого, чем фразы вроде «Рассматривается связь полученных результатов с этиологией брайтовой болезни». Если такая связь действительно рассматривается, итоги рассмотрения тоже следует отразить в резюме. А если нет, о ней лучше не упоминать. Подготовка резюме – это деятельность, отмечу, на которую молодому ученому полезно время от времени вызваться добровольно. Даже под руководством опытного редактора, который просмотрит материал перед публикацией, это отличное упражнение в писательском мастерстве.

Количество позиций в списке литературы (будьте всегда скрупулезны в соблюдении правил и требований конкретного журнала) должно быть достаточным и необходимым; стремление насытить текст ссылками на публикации столь давние, что библиотекари давным-давно убрали их в дальние помещения, может быть воспринято как признак научничества (см. главу 6). Разумеется, предшественникам нужно воздавать должное уважение, но некоторые имена настолько, что называется, на слуху, а некоторые идеи настолько хорошо известны, что само отсутствие упоминаний о них послужит проявлением уважения, в отличие от прямого цитирования. Впрочем, в цитировании вообще требуется осмотрительность: комплимент одному может оказаться упреком другому.

Редактор журнала способен отвергнуть статью, излагающую результаты хорошо выполненной работы, по множеству причин. Издатели научных журналов стремятся продемонстрировать, что их буквально осаждают просьбами напечатать тот или иной материал, и чаще всего причиной для отказа в публикации выступает чрезмерная затянутость текста. Еще журналы не любят ссылок на литературу, которая никак не фигурировала в тексте статьи. Если случай и вправду таков, значит, статью отвергли заслуженно. Как бы то ни было, отказ от публикации всегда больно уязвляет, но я бы советовал подать статью в другой журнал, а не пытаться оспаривать это решение. Бывает, что редакторы исходят из каких-то личных соображений и им доставляет удовольствие ущемить гордость конкретного ученого; да и попытки переубедить редакторов, как правило, слишком утомительны, причем чаще всего они заканчиваются лишь тем, что редактор начинает видеть в авторе параноика.

О внутренней структуре статьи скажу только, что начинать нужно с объяснительного параграфа, где характеризовалась бы научная проблема, привлекшая внимание автора. Последовательность изложения обыкновенно выбирается таковой, чтобы у читателя возникала иллюзия индуктивного процесса мышления (см. главу 11). При таком изложении в разделе «Методы» описываются, порой в ненужных подробностях, технические процедуры и реагенты, которыми пользовался автор, а иногда добавляется раздел «Предыдущие исследования», где показывается, как другие ученые вслепую и на ощупь брели к той истине, каковую автор теперь открывает. Лично меня коробит, когда научная статья в подобной стилистике содержит раздел с названием «Результаты»: обычно там приводятся фактические сведения, без всяких объяснений по поводу того, откуда взялись данные наблюдений или почему был проведен один эксперимент, а не другой. Далее идет раздел с названием «Обсуждение», где автор вываливает на читателя все шарады, какие он намерен разгадать, и сортирует информацию, полученную сугубо объективными способами, дабы понять, насколько она содержательна. Перед нами индукция, доведенная до абсурда, наглядное воплощение убежденности в том, что научные изыскания представляют собой компиляцию фактов посредством логических манипуляций, из чего, как предполагается, должно проистекать приумножение знания. Это разделение текста на «Результаты» и «Обсуждение» можно счесть аналогом той прославленной редакционной политики многих достойных уважения газет, согласно которой новости отделяются от комментариев к ним, но, на мой взгляд, между этими примерами нет ничего общего. Появление раздела «Обсуждение» в научной статье обусловлено исключительно свойственным повседневной жизни стремлением утаивать часть полезной информации. По сути, это произвольное разделение раскалывает на части единый процесс мышления. Как я уже сказал, тут нет ничего общего с отделением новостей от комментариев, ведь в газетах новости и комментарии к ним могут существенно различаться.

Ученый, справившийся с подготовкой текста (как обычно говорят, сочинивший статью, хотя здесь мы, скорее, говорим о работе, а не о творчестве), должен гордиться собой – дескать, эта статья «заставит публику разинуть рты». Пожалуй, если автор материала не испытывает подобных эмоций, это означает, что он малодушничает – или, наоборот, мыслит предельно трезво.

В мою бытность директором Национального института медицинских исследований некий молодой коллега написал открытое письмо в журнал «Нейчур», признанный источник публикации важных научных новостей; он считал этот текст крайне важным и настолько полезным для всего человечества, что не доверил его пересылку почте, а решил доставить лично. Что ж, позднее его открытое письмо, к сожалению, затерялось в редакции, и ему пришлось сочинять текст заново. На сей раз он воспользовался услугами почты. Мы все, люди его окружения, думали, что в предыдущем случае он просто сунул письмо в щель под дверью редакции – и оно угодило под половик. Мораль: полагайтесь на общепринятые каналы коммуникации.

9

Эксперименты и открытия

Уже со времен Бэкона экспериментирование считается важнейшей составляющей научной деятельности, и потому исследованиям, которые не предусматривают экспериментов, довольно часто отказывают в праве вообще считаться наукой как таковой.

Эксперименты бывают четырех видов[86]; если отталкиваться от философии Бэкона, эксперимент есть механическое, в противоположность естественному, событие, попытка «выявить суть вещей» или просто тщательнее изучить нечто в мироздании.

Причина, по которой Бэкон придавал столь немалое значение экспериментам, будет объяснена далее, а пока отмечу, что именно об экспериментах в бэконовском духе, отвечающих на вопрос «Интересно, а что случится, если?..», наверняка думал Хилэр Беллок, когда писал следующее:

Любой человек, обладающий физическим и душевным здоровьем, может ставить научные эксперименты… Каждый может попытаться выяснить посредством повторных экспериментов, что случится, если смешать вон то вещество вот с этим и в какой пропорции при таких-то и таких-то условиях. Каждый при этом может разнообразить эксперименты, как ему заблагорассудится. Тот, кому повезет открыть этим способом нечто новенькое и полезное, удостоится славы… Эта слава будет плодом достижений промышленности и стечения обстоятельств. Она никак не связана с неким особым даром[87].

Бэконовское экспериментирование

На заре науки считалось[88], что истина присутствует во всем вокруг, просто подходи и извлекай; что она ждет, подобно колосьям или гроздям, чтобы ее собрали. Истина проявляла себя, только если мы наблюдали за природой широко раскрытыми глазами, с тем искренним, девственным восприятием, какое было присуще роду человеческому в блаженные дни до грехопадения, прежде чем наши органы чувств утратили ясность из-за грехов и предрассудков. Итак, истина буквально разлита повсюду, и нам нужно лишь приподнять завесу предубеждений и суеверий, нужно наблюдать, каковы вещи в своей естественности. Увы, люди могли потратить целую жизнь на наблюдение за природой – и так и не стать очевидцами событий, способных приоткрыть тайны природы, хотя было понятно, что таковые имеются. Бэкон объяснял, что не стоит полагаться на слепую удачу – на «редкостные совпадения» событий – в стремлении обрести фактическую информацию, необходимую для понимания законов мироздания; мы должны сами придумывать эти события и осуществлять их механически. Если цитировать Джона Ди[89], естествоиспытатель должен быть «архимастером», который продлевает опыт. Примерами экспериментов в бэконовском духе могут служить «электризация» янтаря, если его потереть, и передача магнитных свойств от руды к железным гвоздям. Ладно, мы узнали, что бывает, если очистить забродивший сок; но что будет, если очистить дистиллят повторно? Только благодаря экспериментам такого рода было возможно сложить ту величественную гору фактологических сведений, которая, согласно ошибочному канону индуктивизма (см. главу 11), и составляет наше понимание мироздания.

Не исключено, что именно одержимость экспериментами подобного рода, зачастую с субстанциями неприглядного вида и отвратительного запаха, принесла ученым сомнительную репутацию в глазах благопристойного общества.

Аристотелевские эксперименты

В объяснении второго вида экспериментов я в основном следую Джозефу Гленвиллу. Данные эксперименты тоже являются механическими, но призваны продемонстрировать истинность какой-либо умозрительной идеи или воспроизвести некий «исчисленный» педагогический опыт. Если присоединить электроды к седалищному нерву лягушки, мы увидим, как дергаются лапки; если неизменно предварять кормежку собаки звоном колокольчика, этот звон сам по себе вскоре начнет вызывать слюноотделение у животного. Джозеф Гленвилл, сходно с которым мыслили многие его современники – члены Королевского общества, испытывал глубочайшее презрение к Аристотелю, чьи труды он считал «труднопреодолимым препятствием» на пути к приумножению знания: «Аристотель… не прибегал к экспериментам для подтверждения своих теорий; в его правилах было принуждать опыт к смирению и покорности ради умозрительных построений».

Галилеевские эксперименты

Не бэконовские и не аристотелевские, а именно галилеевские эксперименты ближе всего по своей сути к пониманию слова «эксперимент», привычного большинству современных ученых.

Это эксперименты критического толка, то есть такие, которые отсекают определенные возможности и тем самым либо подкрепляют нашу уверенность в своей правоте, либо заставляют вносить исправления в начальные условия.

Сам факт рождения Галилея в Пизе неизбежно привел к распространению мнения, будто свой известнейший критический опыт по свободному падению тел ученый проводил, сбрасывая ядра различного веса с тамошней падающей башни. На самом же деле он не подвергал опасности ничью жизнь.

Вследствие асимметрии доказательств, которая объясняется ниже, эксперименты достаточно часто проводятся не столько для того, чтобы доказать истинность чего-либо (это безнадежная затея), сколько для того, чтобы опровергнуть «нулевую гипотезу». Как указывает Карл Поппер, основную массу главных законов природы можно трактовать как способ предотвратить возникновение тех или иных феноменов или событий. Так, «закон биогенеза» гласит, что все живые существа всегда порождают себе подобных, и этот закон не допускает появления «спонтанного вида», «самозарождения жизни», возможность существования которого была поставлена под сомнение блестящими экспериментами Луи Пастера по бактериальному «истечению»[90]. Аналогичным образом второй закон термодинамики отрицает вероятность возникновение целого ряда явлений, которые не случались даже на заре научной деятельности, когда многое прощалось и признавалось за данность. Запреты, налагаемые вторым законом термодинамики, столь многочисленны и разнообразны, что никто уже не помышляет о возможности «спонтанного» перехода вещей из более вероятного в менее вероятное состояние. К несчастью, эти запреты охватывают, среди прочего, давние и исключительно выгодные на слух мечты человечества о создании вечного двигателя и иных самопитаемых механизмов, об использовании двадцати галлонов теплой воды на кипячение кофейника и т. д.

Шанс отвергнуть множество рассмотренных вариантов позволяет объяснить, почему большинство экспериментов ставится для опровержения нулевой гипотезы: ведь тем самым опровергается достоверность и обоснованность самой гипотезы. Тот же принцип применяется во множестве статистических тестов, и в качестве примера тут вполне подойдет случай, описанный Р. А. Фишером[91]: любитель чая похваляется тем, что всегда способен различить, налили молоко в чашку сначала или потом; но проводится эксперимент, и становится ясно, что все предыдущие догадки обуславливались исключительно удачным стечением обстоятельств.

Хотя все перечисленное можно вывести логически, большинство ученых усваивают эту информацию чрезвычайно быстро и легко, а потому невольно складывается впечатление, будто перед нами некий инстинкт, свойственный людям с научным складом ума. Редко о какой серии экспериментов можно услышать, что она «доказывает» правильность некоей гипотезы; в конце концов, длительная история человеческих промахов и ошибок побуждает ученых говорить, что результаты экспериментов и аналитические данные «соответствуют» (или не соответствуют) гипотезам, которые подвергались экспериментальной проверке.

Не следует ставить эксперименты, не имея ясного представления о том, какую форму могут принимать их результаты. Если только гипотеза не подразумевает какого-то ограниченного числа возможных исходов, такой эксперимент не предоставит исследователю ни малейшей полезной информации. Если гипотеза выглядит тотальной, если она допускает что угодно, эксперимент не принесет нам новых знаний. «Всеохватные» гипотезы совершенно бессмысленны.

Результатом эксперимента никогда не является полная совокупность наблюдаемых явлений. Результат эксперимента – всегда расхождение между минимум двумя наборами данных. В простейшем, элементарном эксперименте два таких набора именуются соответственно «тестовым» и «контрольным» образцами. Для первого допускается воздействие какого-то внешнего фактора в рамках проверки гипотезы, для второго же – нет. Результатом эксперимента в этом случае будет расхождение в состояниях тестового и контрольного образцов. Эксперимент, выполняемый без контрольного образца, нельзя считать галилеевским, но он может быть при этом вполне бэконовским, то есть сводиться к механической попытке имитировать природу, пусть и не слишком информативной. В проведении эксперимента, который заранее обозначается как критический, чрезвычайно важны строгость условий и тщательность их соблюдения.

Увы, очень часто ученые (я тоже отношусь к их числу) прикипают, что называется, всем сердцем к своим гипотезам и не готовы от них отказываться. Такая привязанность может стоить ученому десятков лет, потраченных впустую. Следует помнить, что окончательное «да» звучит крайне редко, зато решительное «нет» слышится постоянно.

Кантианское экспериментирование

Бэконовские, аристотелевские, галилеевские – ими список разновидностей экспериментов не исчерпывается. Есть еще мысленные эксперименты, которые я называю кантианскими – в честь самого дерзкого концептуального предприятия в истории философии. Кант предположил, что вместо общепринятого мнения, будто наше чувственное восприятие определяется вещами (тем, что зримо и осязаемо), следует думать, что мир опыта регулируется нашими способностями к чувственному восприятию. «Эксперимент приносит результат, когда исследователь того желает», – проницательно замечал Кант, и эти рассуждения привели его к широко известному выводу: возможно существование априорного знания, независимого от всякого опыта; по его теории, пространство и время оба представляют собой формы чувственного восприятия и как таковые суть лишь «условия существования вещей в явлении». Не спешите отмахиваться от этих рассуждений как очередной метафизической благоглупости! Нужно вспомнить, что физиология сегодня сама становится все более кантианской[92]. Другой знаменитый эксперимент в кантовском духе есть воспроизведение классической неэвклидовой геометрии (гиперболы, эллипсы) посредством замены аксиомы Евклида о параллельных (или ее аналогов) на некую альтернативу. Демографические и экономические прогнозы тоже являются результатами кантианского экспериментирования. «Давайте-ка прикинем, что получится, если мы посмотрим под немного иным углом…»

Это экспериментирование не подразумевает никакого оборудования – разве что порой может понадобиться компьютер.

Для естественных наук характерны эксперименты, по форме тяготеющие к бэконовским или галилеевским, и можно сказать по зрелом размышлении, что на них зиждется все естествознание. В исторических, поведенческих и прочих преимущественно наблюдательных дисциплинах исследовательская деятельность обычно завершается формулированием вывода, достоверность которого проверяется полевыми данными социологии, радиоуглеродной датировкой, ссылками на исторические документы, материальными свидетельствами – или направлением телескопа на определенный участок небосвода. Вся эта деятельность вполне галилеевская по духу, то есть представляет собой критическую оценку идей.

Вследствие галилеевских экспериментов мы избавляем себя от недостойной приверженности очевидно ошибочным воззрениям (в главе 11 обсуждается постоянное уточнение научного знания). Любой опытный ученый знает в глубине души, что правильным будет эксперимент, не просто аккуратно поставленный и безупречный по технике. Это своего рода вызов, ведь гипотеза должна выстоять под напором эмпирических данных. Следовательно, ценность эксперимента заключается прежде всего в его продуманности и в той критичности мышления, которую предусматривает его проведение.

Бывает, становится насущно необходимой мощная и дорогостоящая аппаратура, но не следует руководствоваться романтическим представлением, будто подлинный ученый в состоянии поставить эксперимент, как говорится, на коленке – с использованием струны, воска и нескольких пустых консервных банок; нет такого «ручного» способа, каким возможно было бы измерить коэффициент седиментации посредством струны и консервной банки, – если, конечно, ты не способен вертеть банку над головой со скоростью более тысячи оборотов в секунду[93]. С другой стороны, ученым надлежит проявлять скромность в запросах на дорогостоящую и сложную технику, которая, как они считают, им нужна. Прежде чем задействовать на полную мощность оборудование и загрузить работой коллег, нужно окончательно убедиться, что этот эксперимент стоит проводить. Правильно сказано: если эксперимент вообще не стоит выполнять, значит, он закончится неудачей.

Открытия

Итак, возможны эксперименты самых разных видов. То же самое относится к открытиям. Некоторые из них выглядят так, словно лишь признают или отражают конкретное состояние дел в природе; это уроки, вынесенные из непосредственного наблюдения за происходящим; они производят впечатление, если угодно, «раскопок» того, что всегда присутствовало, но раньше не замечалось. Лично я уверен, что настоящие открытия таким вот образом совершать невозможно. Думаю, Пастер и Фонтенель (см. главу 11) согласились бы с тем, что мозг ученого заранее должен настроиться на нужную волну – что, иными словами, все подобные исследования начинаются с осторожных гипотез, то есть с умозрительных ожиданий чего-то от природы, а не с пассивного признания свидетельств, получаемых в чувственном восприятии. Конечно, не исключено, что и охота за информацией поможет некоей «прото-гипотезе» обрести зримую форму. Из писем Дарвина явствует, что, мня себя «истинным бэконианцем», он добросовестно заблуждался.

Даже при столь, казалось бы, очевидном подходе, как изучение ископаемых остатков, открытия нередко оказываются результатом проверки осторожных гипотез. Иначе с какой стати мы бы стали подвергать ископаемые остатки повторным проверкам или сохранять их для последующего изучения? Но как встроить в эту схему такое открытие, как обнаружение живой «ископаемой» рыбы, целаканта Latimeria? В этом открытии наиболее поразительно следующее: большинство ископаемых остатков – скажем, двоякодышащих рыб – было обнаружено уже после того, как их живых потомков удалось опознать и описать; чрезвычайно неожиданно отыскать живое ископаемое до выявления его потомков, как случилось с латимерией. Вот почему это открытие кажется таким особенным – оно позволяет нам заглянуть хотя бы одним глазком в мир, существовавший множество миллионов лет назад.

На мой взгляд, в основе обоих подходов лежит одна и та же умственная деятельность, но будет полезно, наверное, провести здесь разграничение между синтетическими и аналитическими открытиями. Синтетическое открытие есть первая фиксация какого-то события, явления, процесса или состояния дел, прежде неизвестного или незамечаемого. Бо`льшая часть важных и влиятельных открытий в науке относятся именно к этой области. Для синтетического открытия характерно то, что его совсем не обязательно делать здесь и сейчас – более того, это открытие вообще может не состояться. Пожалуй, вот почему мы воспринимаем их с подобающим благоговением.

Мой излюбленный пример в данном случае – это открытие Фредом Гриффитом[94] явления трансформации пневмококков, из которого родилась современная молекулярная генетика. Выяснилось, что погибшие пневмококки, которые передали часть своих качеств живым пневмококкам в ходе знаменитого эксперимента Гриффита, вовсе не должны сохраняться в целости, чтобы передача имела место. Значит, за трансформацию отвечало какое-то особое химическое соединение. А далее Эвери, Маклауд и Маккарти[95] добились настоящего прорыва, доказав, что всему «виной» дезоксирибонуклеиновая кислота (ДНК). На значимости этого открытия нисколько не сказывается его «аналитичность», ибо это был подлинный триумф интуиции и экспериментальных техник.

Суть аналитических открытий также можно проиллюстрировать той цепочкой мыслей, которая привела к открытию структуры ДНК. С тех самых пор, как У. Т. Эстбери опубликовал первые рентгеновские снимки ДНК, при всей их нечеткости, было признано, что ДНК обладает кристаллической структурой – быть может, воспроизводимой или полимерной. Обнаружение этой структуры явилось следствием интеллектуального процесса, описанного в главе 11, то бишь результатом напряженного диалога между теориями и проверками. Но, разумеется, разграничение синтетического и аналитического отнюдь не категорично, ибо в открытии структуры ДНК присутствовали и синтетическая, и аналитическая составляющие (синтетической была фиксация того факта, что структура ДНК позволяет ей кодировать и передавать генетическую информацию). Возможно, это открытие было даже значимее, и тут я поддерживаю широко распространенное мнение, будто синтетические открытия – распахивающие перед нами новые миры, о которых мы и не подозревали – суть те, каковые ученым сильнее всего нравится совершать.

Но будет ошибкой уделять открытиям чрезмерное внимание. Величайшие достижения современной биологии проистекают из тщательного и непрерывного изучения характеристик единичных биологических явлений или единичных биологических «систем». Это касается и трансформации пневмококков, и синтеза белков в Escherichia coli, предъявившего нам последовательность дублирования структуры нуклеиновой кислоты в структуре белка. Это же, подозреваю, будет верно и в отношении детального «картографирования» поверхности клетки для выявления антигенов гистосовместимости. Индивидуальные открытия в этой области значат меньше, нежели глубинный анализ, который со временем позволит определить молекулярную основу видового своеобразия и поможет понять, почему некоторые клетки перемещаются туда, а не сюда, зато другие держатся вместе, а третьи «бродят» по отдельности. Глубинный анализ, схожий с процедурами в современной молекулярной биологии, рано или поздно предоставит нам молекулярные «спецификации» для синтеза фермента или целого каскада ферментов, который, например, станет уничтожать полиэтилен – и тем самым избавит нашу планету от обилия промышленных и бытовых отходов.

По всем этим причинам молодому ученому не стоит впадать в уныние, если с его именем не связано никакое открытие естественного закона, явления или заболевания. Пусть люди склонны преувеличивать важность открытий, молодой ученый не должен думать, что он заслужит высокую репутацию и солидный доход посредством простого компилирования информации – прежде всего той, в которой никто по большому счету не заинтересован. Но если он так или иначе сделает мироздание более понятным, теоретическим или экспериментальным путем, его ожидают как минимум признание и уважение коллег.

10

Призы и награды

Ученые, подобно спортсменам и литераторам, состязаются за разнообразные призы и прочие награды.

Помнится, один мой знакомый не упускал ни малейшей возможности в разговорах со мной посетовать на этакое недостойное стремление, в котором он видел характерное проявление элитизма (представления о том, что одни люди в социальных отношениях кое в чем лучше других), но, когда ему выпал шанс баллотироваться в члены Королевского общества, этот человек и не подумал отклонять приглашение. Великий математик Г. Г. Харди[96], пребывая в настроении небожителя, отозвался о членстве в Королевском обществе как о «сравнительно ничтожной степени отличия», но для многих эта степень – вожделенная награда, ради которой они готовы сворачивать горы. К слову, ординарное членство доступно лишь гражданам Великобритании, а вот почетное распространяется на весь мир.

От действительных членов Королевского общества требуется поставить свою подпись в книге, где уже содержатся подписи многих великих английских ученых, и не удивлюсь, если новичка охватит неподдельный восторг, когда он сообразит, что очутился в компании таких людей, как Исаак Ньютон, Роберт Бойль, Кристофер Рен, Майкл Фарадей, Хамфри Дэви, Джеймс К. Максвелл, Бенджамин Франклин и Джозайя Уиллард Гиббс[97].

История создания Королевского общества восходит к тем дням, когда разворачивалась грандиозная революция человеческого духа, потрясшая мир[98]. Совсем иначе обстоит дело с Нобелевскими премиями – по той простой причине, что многие величайшие ученые жили и творили задолго до того, как Альфред Нобель придумал способ стабилизировать сложные эфиры азотной кислоты в полигидридном спирте (прежде всего глицерил тринитрат[99]) и учредил премию своего имени[100]. Нобелевские премии обязаны своей популярностью у публики множеству факторов: это и «искупительные», с точки зрения масс, помыслы фабриканта оружия, и пышная церемония присуждения, и финансовая составляющая, и сами основания и принципы награждения. Но – насколько мне известно, это единственная по-настоящему важная причина возражать против всех подобных отличий – любые конкурсные процедуры неизбежно противоречивы; неполучение награды в конкурсе по теме, в которой ученый является реальной величиной и ощущает себя таковой, чревато не только сугубо личным разочарованием, но и социальными потерями (ведь ученый зависит в своих исследованиях от окружающих, скажем, от администраторов, а те вполне могут не сознавать, сколько ученых, например, будучи отличными специалистами, не являются членами лондонского Королевского общества или какого-то другого научного привилегированного «клуба»). То же самое касается Нобелевских премий, хотя тут испытывать сочувствие к проигравшим становится сложнее, поскольку люди, не ставшие лауреатами, но фигурировавшие в списках, почти наверняка не испытывают недостатка в средствах на свои исследования.

По общепринятому мнению, «скверно», когда успех приходит к молодым слишком рано: обилие наград и длинный список публикаций не сулят, как мы порой слышим, ничего хорошего для молодого ученого в перспективе. «Боюсь, я не очень-то выделялся в школе», – заявил недавно один напыщенный лауреат очередной премии, как бы давая понять, что благодаря его прочим несомненным талантам это обстоятельство не сыграло никакой роли.

Полагаю, что привычка предрекать неизбежный провал вследствие раннего успеха проистекает из фокусов избирательной памяти, о которых я писал в другом месте: среди людей, потерпевших крушение, найдется немало бывших «золотых» мальчиков и девочек, которых мы хорошо помним; если же кто-то из них добивается успеха, это воспринимается как должное и забывается – зато провалы мы отлично запоминаем.

До сих пор я говорил, если угодно, о темной стороне премий и наград, однако у них есть, разумеется, и светлая сторона: все подобные конкурсы и состязания опираются на крепкую репутацию, которой сильнее всего жаждет ученый, – на репутацию в глазах вышестоящих. Для толкового ученого присуждение премии будет мощнейшим эмоциональным стимулом; признание другими его заслуг перед наукой побудит его работать еще усерднее и, быть может, становиться еще лучше. Кроме того, такой лауреат, не сомневаюсь, захочет доказать окружающим, что удостоился награды отнюдь не за красивые глаза.

В данном отношении награды, безусловно, полезны и желательны, но порой, к несчастью, они оказывают противоположное воздействие. Помню, как мы с моим знакомым-старшекурсником в Оксфорде шокированно обсуждали некоего университетского преподавателя, который заявил: «Когда меня изберут в члены Королевского общества, я навсегда покончу с исследованиями». Со стороны кажется мерой высшей справедливости, что он так и не удостоился этой чести – и не смог реализовать свой постыдный план действий.

Конечно, от наград голова вполне может закружиться, и мы знаем нескольких нобелевских лауреатов, которые забросили исследования и отправились путешествовать по миру, отмечаясь и даже время от времени выступая на конференциях, в названиях которых встречаются слова «наука», «человечество», «ценности», «устремления» и прочие существительные абстрактного толка. Тщеславие таких лауреатов постоянно подпитывается приглашениями подписать очередной манифест – и тем самым способствовать его публичному признанию – вроде следующего: «Народы мира должны впредь жить в дружбе и согласии и отказаться от войны как способа урегулирования политических разногласий».

Неужели подписи ряда нобелевских лауреатов способны переубедить немалое количество людей, которые сами придерживаются иного мнения, но якобы ожидают, как поведут себя знаменитости? Перед нами очередной образчик человеческой комедии, однако чрезмерное внимание к научным наградам можно обратить и на что-то полезное – в первую очередь на помощь в освобождении из тюремных застенков узников совести, чему посвящает свою деятельность организация «Международная амнистия».

Очень хорошо, что к присвоению академических наград нельзя подготовиться так, как студент готовится к экзаменам. Молодому ученому остается лишь уповать на то, что своей работой он продемонстрирует обоснованность собственных притязаний на место среди награжденных.

В подобных амбициях нет ничего дурного, и молодому ученому стоит внимательно отслеживать, какими принципами руководствуются учредители и спонсоры научных премий.

11

Научный процесс

Je cherche a compendre[101].

Жак-Люсьен Моно

Так каким же образом ученые совершают открытия, изучают и формулируют законы мироздания и приумножают иными способами человеческое знание? Стандартный ответ: «Через наблюдения и эксперименты», разумеется, не грешит против истины, однако в нем заложен неочевидный смысл. Наблюдение – это не пассивное восприятие чувственной информации, это не просто фиксация сведений, поступающих от органов чувств; а под экспериментами нужно понимать не только те, которые я охарактеризовал как бэконовские в главе 9 (то есть механическое воспроизведение природных явлений или событий, каковые не представляется возможным увидеть воочию, вживую). Наблюдение представляет собой критический и целенаправленный процесс: ученый имеет, как правило, весомую причину проводить именно такое наблюдение, а не какое-то другое. При этом наблюдаемое всегда является малой частью чего-то намного большего. Экспериментирование – тоже критический процесс, который позволяет отсеивать различные варианты и направляет исследовательскую мысль далее.

Допустим, молодому ученому выделили «собственный» квадратный метр лаборатории, обрядили в белый халат, разрешили пользоваться библиотекой и поручили исследовать некую задачу (или он сам выбрал ее для исследования). Начинать, конечно же, нужно с какой-то малой проблемы, решение которой будет способствовать постижению чего-то более важного, и так далее, пока не станет видна долгосрочная цель коллективного труда. Пожалуй, люди, чуждые науке, не сразу осознают, какова связь между малыми и большими проблемами. Гуманитарию, который читает подробный отчет о заседании ученого совета на естественно-научном факультете, наверняка покажется, что молодых ученых привлекают к решению исключительно узкоспециализированных (вплоть до комичной узости) задач. Со своей стороны ученый-естественник может задаться вопросом, зачем взрослому человеку изучать приходскую историю тюдоровского Корнуолла, поскольку он не понимает, что это исследование посвящено Реформации – несомненно, чрезвычайно значительному событию.

Но как ученому подступиться к выполнению поставленной задачи? Он может быть уверен, что никакое компилирование фактологических сведений не приблизит его к достижению цели[102]. Никакие новые истины не проявят себя из нагромождений фактов. Верно – Бэкон, Коменский и Кондорсе (см. далее) порой рассуждали так, что складывается впечатление, будто они верили, что коллекционирование и классификация эмпирических данных углубят понимание природы, но надо помнить, что эти рассуждения диктовались специфическими соображениями: все перечисленные ученые считали себя обязанными выступать против дедукции, то есть умозрительного метода, якобы ведущего к открытиям. Философские и научные труды семнадцатого столетия, в особенности сочинения Бэкона, Бойля и Гленвилла, изобилуют упреками в отношении аристотелевского образа мысли, традиции, в которой все они росли и воспитывались.

Научная философия не сводилась, конечно, к стремлению Бэкона наблюдать и экспериментировать; он также сформулировал ряд правил по поиску истины, во многом аналогичных тем, которые два столетия спустя Джон Стюарт Милль обозначил как правила открытий в своей «Системе логики». Эти индуктивные правила применимы лишь при особых обстоятельствах – когда мы располагаем всеми фактами, необходимыми для решения задачи; когда мы взыскуем, так сказать, конкретной истины. Например, можно провести эпидемиологический опыт, чтобы установить причину серьезной болезни участника застолья. Мы знаем, что все гости ели и пили; знаем, что все чувствовали себя превосходно, пока сидели за столом; знаем, что все остальные, кроме нашего пациента, пребывают в добром здравии. Тут-то и пригодятся так называемые индуктивные правила. Еда, которую пробовали все, вряд ли является причиной недомогания одного гостя, и таковой не может быть блюдо, от которого все отказались; значит, пострадавший съел или выпил что-то, к чему не притронулись другие, и это был кремовый мусс. Выявление единственного «виновника» позволяет установить причину страданий жертвы. Подобные элементарные упражнения в логике и здравомыслии едва ли достойны тех восхвалений, которыми Бэкон их осыпает. Поводом к охоте за фактами в глазах Бэкона и Милля являлось то обстоятельство, что такая охота позволяет ученому накопить достаточно сведений для последующего «вычисления» истины.

В реальной жизни все иначе. Истина не таится в природе, ожидая, когда наступит пора себя явить; мы не в состоянии узнать заранее, какие наблюдения окажутся полезными, а какие будут бессмысленными; каждое открытие, каждое приращение знания начинается с умозрительного допущения о сути истины. Это умозрительное допущение – «гипотеза» – возникает из процесса, понять который одновременно просто и затруднительно, как и любое творческое действие разума; в основе всего – мозговая волна, вдохновенная догадка, плод некоего озарения. В общем, она приходит «изнутри», ее нельзя никоим образом вывести из сколь угодно хитроумного исчисления фактов. Гипотеза есть, в каком-то смысле, черновик закона природы, допущение, что мир в данном своем проявлении может быть устроен таким вот образом; в более широком контексте ее можно трактовать как механическое изобретение, проверкой которого станет воплощение на практике.

Эта повседневная научная жизнь подразумевает вовсе не охоту за фактами, а тестирование гипотез, проверку того, насколько сами гипотезы и логические их следствия соотносятся с реальностью, работают ли, если речь об изобретениях, придуманные аппараты. В галилеевском значении – а в главе 9 я отметил, что большинство ученых употребляют слово «эксперимент» именно в таком значении – эксперименты являются действиями, направленными на проверку гипотез.

В результате наука оказывается логически связанной сетью теорий, отражающих нашу текущую точку зрения на устройство мироздания.

Имея в своем распоряжении гипотезу, подлежащую проверке, ученый приступает к работе; гипотеза побуждает его отдавать предпочтение одним наблюдениям перед другими и заставляет ставить эксперименты, которые в противном случае он бы не стал проводить. Набираясь опыта, ученые начинают быстро узнавать качественные гипотезы. Как объяснялось в главе 9, почти все законы и гипотезы можно воспринимать как запреты на возникновение конкретных условий (напомню, что я приводил в пример закон биогенеза, опровергающий теорию самозарождения жизни). Очевидно, что гипотеза, чрезвычайно широкая и «вмещающая» в себя практически все на свете явления, ничего нам не поведает. Чем больше гипотеза запрещает, тем более она информативна.

Кроме того, качественную гипотезу отличает логическая насущность: я хочу сказать, что это должно быть объяснение того, что требует объяснения, а не описание чего-то такого, что охватывает множество явлений. Нет ничего дурного – но и никакой пользы – в том, чтобы характеризовать болезнь Аддисона или кретинизм, ею спровоцированный, как «нарушение деятельности желез, вырабатывающих гормоны». Значимость логической насущности для гипотез подтверждается тем, что ее можно проверить непосредственно и практически, без учреждения нового исследовательского института и без путешествия в дальний космос. Во многом искусство нахождения решений представляет собой искусство составления гипотез, которые можно проверить в эмпирических экспериментах.

По большей части повседневная жизнь в эмпирических науках состоит из экспериментальных проверок логических следствий гипотез, то есть из проверок того, что мы принимаем на данный момент времени за истину. Эксперименты, которые я называю галилеевскими, или критическими, задают направление для дальнейших размышлений: их результаты либо подкрепляют рассматриваемую гипотезу (и в этом случае нужно проводить дальнейшее тестирование), либо вынуждают ее пересмотреть, а то и полностью отвергнуть, после чего творческий процесс начинается заново. Мне видится этакий диалог между потенциальным и реальным, между возможной истиной и фактами действительности, общение на два голоса, между фантазером и критиком, между предположениями и опровержениями, если вспомнить название книги Поппера.

Эти мысленные действия присущи всякому исследовательскому процессу и не являются исключительной прерогативой экспериментальной науки; схожим образом, к примеру, будут поступать и антрополог, и социолог, и врач, которому нужно поставить диагноз. Точно так же в целом мыслит механик, который пытается выяснить, что именно сломалось в автомобиле. Все перечисленное очень далеко от охоты за фактами в духе классического индуктивизма. Опираясь на логику, которая помогает упорядочить мышление, молодой ученый должен избегать говорить вслух – и даже думать! – что он «выводит» или «вычисляет» гипотезы. Наоборот, гипотеза является тем источником, из которого мы выводим предположения о мироздании, и, как показал великий американский философ Ч. С. Пирс, процесс, посредством которого мы осмысляем гипотезы, порождающие наблюдения, представляет собой инверсию дедукции – для этого процесса он предложил сразу два названия, «ретродукция» и «абдукция», но оба они не прижились[103].

Дальнейшее развитие изложенных взглядов

Обратная связь

Хотя об этом очень часто упоминают, не будет лишним снова напомнить, что если выводы из гипотезы признаются ее логическими результатами, тогда процесс, посредством которого мы модифицируем гипотезу в соответствии со степенью ее совпадения с реальностью, будет еще одним примером фундаментальной и действующей повсеместно стратагемы негативной обратной связь (см. раздел «Фальсифицируемость» ниже). Тем самым мы осознаем, что научное исследование, подобно всем прочим формам исследований, есть, в конце концов, кибернетический – управляемый – процесс, инструмент, благодаря которому мы нащупываем свой путь и пытаемся придать некий смысл повергающему нас в смятение миру вокруг.

Фальсифицируемость и асимметрия доказательств

Признание асимметричности доказательств является необходимым условием понимания изложенной выше схемы мышления («гипотетико-дедуктивной»).

Рассмотрим простейший силлогизм из школьной логики.

Исходная посылка. Все люди смертны.

Дополнительная посылка. Сократ – человек.

Вывод. Сократ смертен.

При правильном выполнении процесс дедукции обеспечивает мыслителя непоколебимой уверенностью в том, что при истинности посылок истинность вывода гарантируется. Сократ действительно смертен, никто не спорит. Но это однонаправленный процесс: бренность (смертность) Сократа, если ее подтвердят исторические исследования, ровным счетом ничего не говорит нам о том, был ли он человеком, и вообще о бренности рода человеческого как такового. Сам силлогизм и вывод показались бы нам столь же неопровержимыми, будь Сократ рыбой, а все рыбы – смертными. Впрочем, мы вправе с полной уверенностью заявить, что если Сократ не смертен (следовательно, наш вывод ошибочен), то мы мыслим неправильно: либо Сократ не человек, либо не все люди смертны.

Следствием этой асимметричности выводов будет тот факт, что фальсифицируемость[104] с логической точки зрения оказывается более надежным инструментом, нежели способ, который люди, чуждые науке, нередко обозначают как «поиск доказательств». (Сами ученые, отмечу, нечасто позволяют себе уверенно рассуждать о «доказательствах». Чем опытнее ученый, тем меньше шансов, что он употребит это слово.) Набираясь опыта, ученые приучаются ценить специфическую силу фальсифицируемости и недостоверность того, что кажется «доказательством» новичкам, ибо, как объяснялось в главе 9 (где приводилось иное обоснование «экспериментального дизайна»), в науке принято изучать и, быть может, отбрасывать «нулевые» гипотезы, которые призваны подтвердить полную противоположность выдвинутых допущений. По всем указанным причинам никакая научная гипотеза и никакая научная теория попросту не в состоянии обрести аподиктическую незыблемость; любая из них остается уязвимой для критики и подверженной видоизменениям, исправлениям и уточнениям.

Итак, ученый есть искатель истины. Он стремится к истине – и к ней, в ее сторону всегда обращен его взгляд. Абсолютная уверенность для него недостижима, и многие вопросы, на которые ему хотелось бы получить ответы, лежат вне области дискурса естественных наук. Слова одного из величайших ученых двадцатого столетия, Жака-Люсьена Моно, процитированные мною в начале этой главы, отражают чувства, которые ученому надлежит испытывать постоянно; ученый пытается понять.

Что такое «научная идея»?

Ученые, которым в силу их профессиональных обязанностей приходится публично озвучивать научные идеи, слишком склонны обвинять всех вокруг в отсутствии «научного мышления»; поэтому следует, как представляется, уточнить эти понятия, провести демаркационную линию, которая позволит разграничить идеи, принадлежащие миру науки, и те, которые относятся к иным сферам деятельности и иным дискурсам.

Впервые задавшись этим вопросом, логические позитивисты обнаружили, что уже располагают ответом – в форме «верификации». Научные идеи являются верифицируемыми в теории или на практике; верифицируемость в теории присуща тем идеям, применительно к которым возможно предположить, какие шаги нужно предпринять для их проверки. Идеи же, не подлежащие верификации, отвергаются как «метафизические» (очевидно, что это эвфемизм для словосочетания «полная ерунда»). Карл Поппер, руководствуясь собственными, вполне обоснованными воззрениями на значимость фальсифицируемости, вместо «верификации в теории» рассуждал о «фальсифицируемости в теории». Это новое разграничение, как утверждал он сам, пролегает не между смыслом и бессмыслицей, но всего лишь между двумя областями познания, первая из которых охватывает мир науки и здравого смысла, а вторая относится к метафизике, служащей совершенно другим целям.

Где место удачи?

В старину остров Цейлон носил имя Серендип. Хорас Уолпол в своих фантазиях вообразил, что три принца с острова Серендип постоянно совершали замечательные открытия и делали потрясающие изобретения – исключительно благодаря удаче[105]; так в английский язык вошло слово «serendipity» (интуитивная прозорливость).

Безусловно удача играет важную роль в научных исследованиях, и после утомительных и длительных периодов разочарования и заводящих в тупик изысканий ученые нередко, вслух или мысленно, желают, чтобы им наконец-то повезло. Под этим они вовсе не подразумевают то везение, которое можно назвать индуктивным: вдруг органы чувств воспримут что-нибудь этакое, вдруг произойдет некое значимое явление или состоится какое-то важнейшее событие. Нет, речь о том, что хорошо бы наконец прийти к правильной мысли вместо ошибочной – выдвинуть гипотезу, которая не просто объяснит все, что нужно объяснить, но и выдержит критическую проверку.

Доктор Роджер Шорт приводит пример чрезвычайно любопытного несоответствия элементарных наблюдений исследовательским задачам. Дополнительную ценность его примеру придает тот факт, что за Уильямом Гарвеем[106] закрепилась слава проницательнейшего наблюдателя. Обсуждая гарвеевскую концепцию зачатия, Шорт указывает, что налицо полное игнорирование роли яичников у млекопитающих; Гарвей следом за Аристотелем полагал, что куриное яйцо есть плод зачатия и воздействия «мужского семени». Шорт добавляет: «Гарвеевские опыты и наблюдения были почти безупречны; он ошибался лишь в интерпретации полученных данных. Быть может, его ошибка должна послужить уроком всем нам, современным ученым»[107].

Но что насчет удачи в более привычном, менее интеллектуальном значении этого слова? Что можно сказать, к примеру, об открытии пенициллина Александром Флемингом?

Флеминг был настоящим ученым, а потому не слишком аккуратно обращался со своими чашками для бактериальных культур. Насколько я могу судить, миф, окружающий его персону, выглядит следующим образом: однажды, когда Флеминг взял в руки чашку со стафилококками или стрептококками, он обнаружил, что через приоткрытое окно в культуру проникла плесень. Вокруг места проникновения образовалось нечто вроде бактериального гало, и из внимания к этому факту выросло великое открытие.

На протяжении многих лет я считал эту историю достоверной, поскольку у меня не было ни поводов, ни оснований сомневаться в ее правдивости. Но один циничный бактериолог из Британской аспирантской медицинской школы в Хаммерсмите позволил себе усомниться – по целому ряду причин. Прежде всего споры плесневых грибов не размножаются таким способом и не создают особые «зоны проникновения»; далее, больница Святой Марии, как поведал мне этот бактериолог, была построена по старинке – окна там либо не закрывались, либо не открывались, как в лаборатории Флеминга, потому споры попросту не могли проникнуть в культуру извне.

Прошу прощения за то, что привычная многим история открытия, сделанного Флемингом, не выдержала критической проверки; мне она нравится, и я хотел бы, чтобы она оказалась правдивой; но даже будь она правдива, эта история мало что могла бы сообщить нам об удаче в научных исследованиях. Флеминг был человеком тонкого душевного склада, его приводили в ужас гангрена, язвы и раны на телах солдат, участвовавших в Первой мировой войне. Фенольные антисептики, практически единственное лекарство тех лет, быстро вымывались кровотоком, да и вредили тканям сильнее, чем бактерии, тем самым усугубляя ранения. Поэтому смело можно предположить, что Флеминг четко представлял себе преимущества антибактериальной субстанции, не наносящей урона тканям.

Не будет методологическим преувеличением сказать, что Флеминг в конце концов открыл пенициллин, потому что хотел его открыть. Тысяча людей могли наблюдать ровно то же самое, что наблюдал он, и не сделать из этого наблюдения никаких полезных выводов; а вот Флеминг сделал – потому что был готов к такому выводу. Удаче почти всегда предшествуют некие ожидания, которые ее как бы стимулируют. Хорошо известно высказывание Пастера «Фортуна благоволит подготовленному уму», а Фонтенель замечал: «Ces hasards ne sont que pour ceux qui fouent bien» («Удача благосклонна лишь к тем, кто хорошо играет»).

В истории открытия пенициллина, впрочем, имеется несомненное (и единственное) проявление удачи, к которому никак нельзя было в ту пору мысленно подготовиться заранее, поскольку это стало известно лишь сравнительно недавно: большинство антибиотиков чрезвычайно токсичны, ведь они вмешиваются в бактериальный метаболизм, который затрагивает и бактерии, и обычные клетки. Актиномицин Д служит здесь хорошим примером, ибо он вмешивается в процесс ДНК-зависимого синтеза РНК. В силу того что используется общий клеточный механизм, актиномицин Д воздействует как на бактерии, так и на обычные клетки. Пенициллин же не токсичен: он оказывает действие только на метаболизм бактерий.

Ограничения науки

Если принять – а, боюсь, у нас нет выбора, – что наука не в состоянии дать ответ на так называемые «первые и последние» вопросы или на вопросы о целеполагании, то станет ясно, что не существует зримых пределов для способностей науки отвечать на вопросы, на которые она может ответить. Отцы-основатели современной науки в семнадцатом столетии отнюдь не ошибались, выбирая своим девизом слова «plus ultra[108]», искренне веря в то, что наука всегда будет двигаться дальше. Когда Уэвелл впервые сформулировал взгляды на науку, аналогичные тем, которые Карл Поппер впоследствии свел в цельную систему, его противника Джона Стюарта Милля потрясло рассуждение, что гипотезы суть плоды воображения и потому их размах сдерживается разве что полетом фантазии. Однако давешние страхи Милля обернулись подлинным торжеством науки и осознанием того, что она и вправду беспредельна в своем охвате. Наука иссякнет, только если ученые почему-то перестанут искать истину или утратят веру в то, что этот поиск осуществим. Пожалуй, гибель науки вообразить ничуть не проще, чем гибель беллетристики или изящных искусств. Разумеется, некоторым проблемам суждено оставаться неразрешимыми; Карл Поппер и Джон Экклс отмечали, что к числу таковых принадлежит, возможно, взаимодействие мозга и разума[109], но как же тяжело прекратить думать хотя бы на мгновение!

Парадигмы на марше

Моя пристрастность к «гипотетико-дедуктивной» характеристике научного процесса опирается на тщательное, насколько возможно, изучение собственного опыта и на мнения достаточно большого числа коллег-ученых и врачей, которые тоже считают эту характеристику отражающей суть исследовательского процесса; но будет некорректно пытаться создать впечатление, будто схема, мною обрисованная, является преобладающей интерпретацией этого процесса. Значительный интерес вызвала концепция, предложенная Томасом Куном в «Структуре научных революций» и уточненная в «Необходимом напряжении». Мы располагаем познавательным обсуждением этой концепции при участии самого Куна и других специалистов на симпозиуме под названием «Критика и приумножение знания»[110].

Точку зрения Куна подхватили, и это верный признак того, что ученые сочли ее полезной, поскольку у людей науки, если они действительно заняты наукой, нет времени на пустые теоретизирования. Стоит отметить, что взгляды Куна и Поппера отнюдь не противоречат друг другу.

Если кратко, позиция Куна сводится к следующему. При критической оценке гипотез, которой Поппер обоснованно придает такую значимость, оценка является не столько частным взаимодействием ученого и реальности, сколько состязанием между фактом и вымыслом. Следовательно, ученый выносит свою гипотезу на суд текущего «истеблишмента» принятых теорий, то есть текущей совокупности теоретических воззрений и установленных мнений, – фактически противопоставляет ее преобладающей «парадигме», в рамках которой обычно решаются и истолковываются все вопросы, стоящие перед наукой. Ученый, действующий внутри парадигмы, занимается, как пишет Кун, «обыденной наукой», и его исследования больше напоминают разгадывание головоломок.

Неудивительно, что на симпозиуме, о котором я упомянул выше, Дж. У. Уоткинс[111] заявил: дескать, Кун уподобляет научное сообщество религиозной группе, а науку превращает, по сути, в религию. Безусловно ученые редко демонстрируют желание избавиться от укоренившихся мнений и даже порой высмеивают идеи, не укладывающиеся в рамки преобладающей парадигмы, но обыденная наука не в состоянии сохранять стабильность длительный срок: то и дело некий дерзкий ум или некое экстраординарное стечение обстоятельств опровергают господствующую парадигму и утверждают, если угодно, новую ортодоксию – новую парадигму, которая переопределяет статус обыденной науки и будет существовать до следующей революции. «Необходимое напряжение» в терминологии Куна характеризует отношения между наследием прежних доктрин и догм в науке и теми нововведениями, которые привносит или обещает привнести новая парадигма.

Рассуждения Куна проливают кое-какой свет на психологию ученых и представляют собой любопытный комментарий к истории науки, однако они ничего не добавляют к научной методологии, то бишь к «канону» поиска знаний.

В повседневной жизни ученый склонен верить в конкретную гипотезу до тех пор, пока у него не появляются основания отказаться от этой веры. Такова, допустим, его персональная парадигма, подкрепленная, быть может, гордостью за формулирование самой идеи, которая ранее никому на ум не приходила. Что касается революций, они происходят постоянно; ученый не хранит непоколебимую верность каким-либо взглядам – чтение литературы, размышления и дискуссии в кругу коллег побуждают что-либо уточнять, а то и радикально пересматривать в образе мышления. В лабораториях тоже все пребывает в непрерывном движении и развитии. Отдельные моменты в рассуждениях Куна заставляют меня думать, что для него обыденная научная жизнь – нечто стабильное и однообразное, как жизнь богобоязненного бюргерского городка, где от века царит установленный миропорядок; но в реальности эта жизнь больше напоминает этакий маоистский микрокосм беспрестанных революций, и в любой лаборатории, занятой оригинальными исследованиями, все находится в движении. Конечно, в общественных науках все может обстоять иначе, ибо там темпы развития медленнее, а мнениям требуется намного дольше времени, чтобы утвердиться. Там, пожалуй, и вправду можно говорить об обыденной науке – и сравнивать процессы, посредством которых она формируется, с революцией.

Не много ли шумихи вокруг методологии?

Пусть впоследствии может быть доказано, что тот или иной эпизод из истории научных исследований носил «гипотетико-дедуктивный» характер, молодому ученому простительно задаться вопросом, а нужны ли все эти многочисленные формальности; ему наверняка придет в голову, что большинство ученых не осваивали официально научных методов, а те, кто все-таки их освоил, не преуспевают, судя по всему, больше прочих.

Конечно, молодой ученый не должен применять методологию в претенциозном, уж простите, значении этого слова; однако следует предельно четко осознавать, что коллекционирование фактов представляет собой в лучшем случае способ скоротать досуг. Никакие формуляры мыслей, никакие программы рационализации мышления не помогут ему быстро перейти от эмпирических наблюдений к поискам истины. Мысленное действие всегда занимает промежуточное положение между наблюдением и интерпретацией. Творческим актом в науке, как я уже объяснял, является дерзновенная догадка. Повседневная научная жизнь побуждает проявлять здравомыслие на основании глубокого понимания сути, но без использования в процессе дедукции инструментария, более хитроумного и утонченного, чем в обычной жизни (речь об умении видеть последствия и проводить параллели в сочетании с твердой решимостью не поддаваться на искушения, предлагаемые результатами плохо проведенных экспериментов или притягательностью – порой неотразимой – самой выдвигаемой гипотезы). От человека науки редко требуется выказывать интеллектуальный героизм. «Научный метод», как принято выражаться, есть практическое воплощение здравомыслия.

Прежде чем пытаться убеждать других в ценности своих наблюдений и мнений, ученый должен убедить в этом самого себя. Предупреждаю, договориться с собой не слишком-то просто, и уж лучше заслужить репутацию чрезмерно скрупулезного, никому и ничему не верящего специалиста, чем оказаться в числе легковерных персон. Если ученый просит коллегу откровенно оценить его труды, следует принять и постараться обдумать услышанное. Со стороны коллег будет ошибкой, даже проявлением враждебности, убеждать ученого в том, что его работа поистине великолепна, а его гипотезы перевернут науку, если эксперименты, призванные подтвердить теорию, скверно спланированы и / или скверно выполнены. Если говорить в целом, критика есть мощнейшее оружие в методологическом арсенале науки; это единственная возможность для ученого удостовериться, что он не допускает ошибок в своих исследованиях. Экспериментирование как таковое можно считать формой критики. Если эксперимент не побуждает ученого как-то уточнить или пересмотреть исходную концепцию, то непонятно, чего ради он вообще затевался.

12

Научный мелиоризм[112] против научного мессианства

Ученые славятся своим сангвиническим темпераментом, который проявляется в том числе в состояниях рассудка, будто бы контрастирующих, причем позитивно, с тем, что Стивен Гробард[113] изящно поименовал «хроническим унынием литературных гуманистов». Этому не стоит удивляться, если припомнить, что с точки зрения исполнения декларируемых желаний наука безусловно представляет собой наиболее успешную область человеческой деятельности, пускай даже мы почти не слышим о самолетах, что так и не взлетели, а большинство отвергнутых гипотез оплакиваются в одиночестве.

При всей их сангвиничности было бы философской ошибкой воображать ученых поголовными оптимистами, ибо в таком случае попросту исчезает сам их raison d’etre[114]. Оптимизм как философское наследие лейбницевой теодицеи не пережил насмешек Вольтера; с ним покончил, если уж на то пошло, вольтеровский «Кандид». Мы усвоили, что далеко не все вокруг замечательно и мы живем отнюдь не в лучшем из возможных миров.

Утопия и Аркадия

Кроме того, ученые по темпераменту склонны к утопичности мышления – склонны верить в теоретическое многообразие возможностей хотя бы не в этом, а в каком-то другом, намного лучшем мире. Великие дни утопического мышления пришлись на ту пору, когда кругосветные путешествия и различные исследовательские экспедиции воспринимались так же, как воспринимаются сегодня полеты в космос. Старинные утопии – Новая Атлантида, Христианополис, Город Солнца[115] – рисовали, по сути, современное им общество, но сами утописты обращали свои мечты в далекое будущее или на планеты под чужими звездами.

Аркадийское же мышление направлено не вперед и не далеко, оно воскрешает золотой век, который еще может наступить снова. Аркадия – это мир невинности, не познавший развращенности, коррупции и несправедливости, мир благоговейного соблюдения установленного порядка, мир, лишенный амбиций и состязательности; словом, это мир «истины и честной жизни». Мильтон, которому принадлежит приведенная цитата, считал обязанностью образования «восстановить погубленное наследие наших первых предков» и возвратить счастливое неведение, свойственное миру до грехопадения[116]. Аркадийские мотивы можно уловить и в милленаристских размышлениях интеллектуалов-пуритан, современников Мильтона. Не вызывает удивления, что они – это наглядно показал Чарльз Уэбстер в своей работе «Великое возобновление» – сыграли чрезвычайно важную роль в научной революции Бэкона и Яна Коменского: их аркадийское мышление и приверженность новой философии были проявлениями глубокой неудовлетворенности текущим положением дел.

Сегодня аркадийское мышление тоже встречается, оно просто приняло иную форму. Наука отказалась от идеи циклического повторения исторических эпох, но по сей день отдельные люди мечтают о славном прошлом из-за неудовлетворенности тем, куда, как считается, «привела мир наука».

Одним таким образчиком Аркадии как наивысшей ступени развития человеческого общества выступает ныне процветающая английская сельская глубинка девятнадцатого столетия. Джентльмены питались здоровой и обильной едой со своих ферм, пользовались уважением довольного крестьянства и искренне отстаивали интересы последних; более того, они предоставляли работу немалому числу слуг (в доме и в усадьбе), для которых набожность хозяев – утренние молитвы, регулярное посещение церкви – была образцом достойного богопочитания. Обыкновенно джентльмен имел многочисленную семью, и старший сын наследовал отцу в заботе о хозяйстве и прислуге, а дочери, если они не оставались помогать матери в подобающих женщине занятиях, расширяли семейную сеть, выгодно выходя замуж. Чтобы завершить описание этого аркадийского микрокосма, внесем последний штрих: молодой семейный наставник не прочь, быть может, присоединиться к семье, прилагал все усилия к тому, чтобы обучать детей джентльмена в манере, которую наверняка одобрил бы доктор Джонсон.

Конечно, это был замечательный мир – для самого джентльмена; но сразу хочется спросить, а каково приходилось домашней прислуге, которая ложилась спать за полночь, когда утихомиривался последний гуляка, а вставала зачастую с рассветом, чтобы затопить камины в спальнях и гостиных и навести порядок в доме, пока не пробудились хозяева? Не менее усердно трудились работники усадьбы, которые, не исключено, тоже куда меньше хозяев радовались своему месту в установленном миропорядке и отдавали себе отчет в том, что их жизни и благополучие целиком зависят от хорошего настроения и доброй воли джентльмена.

Даже для супруги джентльмена такая жизнь была куда менее приятной: она рожала, покуда могла, чтобы семейство успешно преодолело порог воспроизводства (уровень детской смертности был крайне высок), а сама, случалось, тайно страдала от разнообразных болячек, поведать о которых вслух мешали гордость, благопристойность и вполне обоснованные сомнения в качестве медицинских услуг того времени. Если коротко, ее подчинение заведенному порядку было не менее абсолютным, а в некоторых отношениях даже более обременительным, чем со стороны прислуги.

Клайв С. Льюис, из дружеских бесед с которым на протяжении нескольких лет я реконструировал наиболее приемлемые элементы этого аркадийского общества, всегда видел в нем этакую блаженную альтернативу научному социуму и мирозданию, где восторжествовала наука; последнее вызывал у него душевный трепет. Он считал, что ученые замышляют подменить мир, ему знакомый и нежно любимый, миром роботизированных ферм и химического сельского хозяйства, пустынным миром, где, как он говаривал, не будет «ни тронов, ни проблеска золота, ни сокола, ни гончей» (я вольно пересказываю «Мерзейшую мощь»). Разумеется, себя Льюис воображал типичным джентльменом, и так же поступают все те, кто предается аркадийским фантазиям. Ученые редко происходят из знатных семей, и им хватает житейской мудрости не мечтать о высоком положении; скорее, применительно к этим фантазиям, они задумаются, каково это – быть наставником детей джентльмена (или, что вероятнее, тем парнем, который ходит по округе и чинит водопроводные трубы).

Аркадия, которую я описал выше, есть относительно недавнее изобретение; она далеко ушла от примитивизма, ярчайшим проявлением которого является благородный дикарь Жана-Жака Руссо. Впрочем, и задолго до Руссо некоторые фантазировали о первобытном мире изобилия и непорочности – скажем, о стране гипербореев, проживавших там, где земля добровольно и щедро исторгала плоды из недр, а козы сами подходили к людям, чтобы их подоили[117].

Такой примитивизм является важной частью культурной истории человечества, и развитие науки с ним отнюдь не покончило; наоборот, он стал еще привлекательнее, чем раньше (пусть и маловероятнее). Любой, кому вздумается обнаружить его признаки, легко отыщет таковые в повседневной жизни и мышлении – и подивится тому, насколько живучи идеи Руссо.

Научное мессианство

Сангвиники или ипохондрики по темпераменту, утописты или аркадийцы, ученые, подобно большинству людей, хотят ощущать, что у рода человеческого в целом и у них самих есть особое предназначение – что они не просто «гости в этом мире», как гласит известное выражение, но именно ученые, а не кто-то еще.

Из разговоров и публичных заявлений ученых, в особенности молодых, очень быстро понимаешь, что многие из них вдохновляются верой, которую сэр Эрнст Гомбрих называл «научным мессианством». Эта вера, естественно, связана с утопическим мышлением (лучший мир возможен в принципе и способен возникнуть вследствие глубинных преобразований общества). Наука должна стать проводником этих преобразований, а проблемы, досаждающие человечеству – в том числе те, что связаны с несовершенством человеческой природы, – неизбежно сдадутся под натиском научных исследований, которые откроют людям путь на залитые солнцем плодородные равнины, эту землю обетованную для нашего усталого и довольно потрепанного мира.

Эта крепкая и искренняя вера в могущество науки возникла благодаря двум грандиозным революциям человеческого духа. Первая, провозвестником которой был Фрэнсис Бэкон, явила миру новую философию (новую науку, как принято говорить сегодня). «Новая Атлантида» Бэкона стала олицетворением его видений о мире, сформированном этой новой философией, – мира, где главным инструментом выступает свет, и это свет познания и понимания, причем не только материального мироздания, но и всех живых существ. Ученые-философы, управляющие таким миром, привержены стремлению бесконечно улучшать жизнь во всех ее проявлениях через беспрерывное приумножение человеческого постижения.

От «атлантидской» мечты Бэкона сегодня мало что сохранилось, разве только признание славы и угрозы, исходящей от науки: лорд Фрэнсис осознавал и признавал, что при соответствующем намерении теоретически возможно сделать что угодно, не противоречащее законам природы, – понадобятся лишь упорство и терпение. А дополняет эту истину понимание того, что направление научных исследований определяется политическими решениями – во всяком случае, соображениями, лежащими вне области науки как таковой. Наука всего-навсего открывает перед людьми возможные пути, она не указывает, какой именно следует выбрать.

Чарльз Уэбстер, к замечательной работе которого о Бэконе и Коменском я не устаю и не перестаю обращаться, пишет, что в значительной степени побудительным мотивом для новой философии выступал пуританский радикализм: эти активисты видели в новой науке способ сделать Англию главной в мире на тысячелетия вперед – и тем исполнить пророчество из книги пророка Даниила: «И разумные будут сиять, как светила на тверди, и обратившие многих к правде – как звезды, вовеки, навсегда» (12:3). Отнюдь не случайно в издании 1620 года Бэкон упоминал о кораблях, свободно минующих Гибралтарский пролив – это когда-то была граница цивилизованного мира. За Геркулесовыми столпами лежали обширные неизведанные моря, и plus ultra манило за собой. «Поспешим же! – призывал Сэмюел Хартлиб в письме к Яну Амосу Коменскому, убеждая того приехать в Англию. – Время приспело слугам Божьим собраться воедино в одном месте и приготовить угощение тем, кто избран Небесами». Развитие наук и «полезных искусств» было важнейшим элементом такой подготовки.

Уэбстер особо отмечает, возражая тем, кто придерживается более традиционного взгляда, что современная наука имеет религиозные, в буквальном смысле слова евангельские корни, – и о том стоит помнить. Сам временной период, которому посвящено исследование Уэбстера (1626–1660 годы), был с интеллектуальной точки зрения наиболее ярким и восхитительным в современной истории, эрой великих упований и не менее великих начинаний; в науке тогда доминировали выходцы из религиозных орденов, чья профессиональная деятельность во многом зависела от покровительства пуритан.

Пускай Бэкон именовал себя «глашатаем» новой философии, очень многое в образе мышления выдает в нем человека Средневековья, если даже не более раннего времени (профессор Пауло Росси отзывается о нем как о «средневековом философе, одержимом мечтами о грядущем»); хотя предложенный им научный метод не утвердился да и не мог утвердиться), рассуждения Бэкона вдохновляли читателей тогда – и продолжают вдохновлять сегодня. Он до сих пор остается признанным трибуном и проповедником науки; по сочинениям Бэкона и Коменского мы в состоянии причаститься тому восторженному изумлению, которым сопровождалось формирование привычного нам ныне мира.

Второе грандиозное преобразование человеческого мышления, повлекшее за собой мессианские умонастроения в науке и относительно науки, характеризовалось не столько восторгом перед свершениями ума, сколько поразительными спокойствием и уверенностью в собственных силах. Обыкновенно этот период называют эпохой Просвещения. Для Кондорсе, наиболее, пожалуй, ревностного защитника идеи прогресса, неостановимое развитие выглядело исторически неизбежным. Текущее положение дел в «самых просвещенных странах Европы» было таково, писал он, что философии (то есть науке) «уже не нужно ничего угадывать, уже не требуется выдвигать каких-либо допущений; все, чем ей следует отныне заниматься, – это собирать и оценивать факты, извлекая из оных как целого полезные истины и прислушиваясь к тому, что эти факты способны сообщить по отдельности». По его мнению, прогресс гарантировала сама незыблемость законов природы. Кондорсе поэтому стремился показать, что прогресс, «даже пускай он кажется порой химерическим, постепенно осознается как возможный и даже простой путь»; как «истина, вопреки преходящему торжеству суеверий и той опоре, каковую оные суеверия находят в развращенных умах правительств и обычных людей, должна в конце концов утвердиться в мире». Природа, объяснял он, «неразрывно объединила искони приращение знания с прогрессом свободы, добродетели и уважения к естественным правам человека».

Признаться, дух захватывает от столь твердой веры в неизбежность прогресса, опосредованную приращением научного знания. Человек, пребывавший, подобно Кондорсе, в счастливом неведении, не мог – и не смог – ускользнуть от революционного террора. Работа, которую я цитирую, была опубликована уже после гибели философа[118].

Ученые как сословие, если угодно, являются рационалистами – во всяком случае, они по определению верят в необходимость поверки разумом всего на свете. Их наверняка изумит и оскорбит, если кто-то вздумает приписать им иное мировоззрение. Рационализм подразумевает профессиональную обязанность противостоять современному стремлению к иррациональности – речь не только о пресловутом гнутии ложек (модной форме психокинеза), но и о склонности подменять научный взгляд на мир, которому следовали все величайшие мыслители, этакими «рапсодическими» интеллектуальными потугами. Среди важнейших антинаучных движений наших дней выделю культы «восточной мудрости» и мистической теологии – как писал Джордж Кэмпбелл[119], прозаические жертвоприношения Всевышнему, которые (там, где живое существо, приносимое в жертву, лишается жизни) лишаются всякого смысла.

Но молодым ученым ни в коем случае не следует поддаваться соблазну и принимать необходимость разума за его достаточность. Рационализм оказался не в состоянии дать ответ на множество простых, детских, если хотите, вопросов, которые часто задают люди: это вопросы о происхождении и цели, часто отвергаемые учеными как бессодержательные, как «недовопросы» или «псевдовопросы», пусть люди продолжают их задавать и жаждут наконец-то услышать ответ. Некоторые интеллектуальные действия рационалисты, уподобляясь врачам, которые столкнулись с болезнью, каковую они не в силах диагностировать или вылечить – так вот, рационалисты от многих «неудобных» вопросов попросту отмахивались, как от «нелепых фантазий». Словом, не к рационализму мы должны обращаться за ответами на эти простые вопросы, несмотря на все его притязания на всеведение.

Анатомия научного материализма

Ученый, который развивает медицину, сельское хозяйство или работает в области промышленных технологий, может выступать и нередко выступает проводником материального прогресса. В этом качестве его непременно будут воспринимать неодобрительно, сразу по двум причинам: во-первых, как гласит хорошо известное расхожее мнение, материальное преуспеяние якобы чревато духовным обнищанием; во-вторых, что намного серьезнее, материальный прогресс отнюдь не сулит исправления всех тех пороков, которые присущи современному человечеству.

С идеей, будто материальный прогресс неизбежно ведет к духовному обнищанию, носятся, как правило, те, кто отвергает саму идею прогресса, хотя многие из них (а также те, кто полностью утратил здравое представление о происходящем, поддавшись истерии по поводу «подлинного» значения прогресса) на самом деле тайно верят в прогресс; лишь отдельные люди способны предпочесть уличную канализацию домашней. Впрочем, как справедливо отмечает Брайан Маджи, лондонская «Таймс» когда-то была среди сторонников уличной канализации и сурово критиковала Эдвина Чедвика за предложение позаботиться о здоровье лондонцев и проложить по городу сточный трубопровод. Нет, писала газета (и этот «антинаучный» голос звучал и звучит регулярно), лондонцы, скорее, «предпочтут сражаться с холерой и прочими болезнями, чем согласятся на глупые фантазии мистера Чедвика и его коллег»[120]. По иронии судьбы, принц-консорт Альберт, супруг королевы Виктории и известный поборник прогресса, очутился среди тех, кому выпало вступить в такое сражение. Когда он умер от брюшного тифа, провели расследование и выяснили, что двадцать выгребных ям в Виндзорском замке попросту переполнены.

Газета «Таймс» с тех пор изменилась, но дух подобных заявлений продолжает жить; всякий раз, когда мэр какого-нибудь американского города выступает против фторирования питьевой воды, объявляет его бесполезным или даже откровенно вредоносным, мы слышим одобрительные возгласы от подножья горы Олимп, где восседает Гнилозуб, бог плохих зубов.

Снова приходится проводит разграничение между достаточным и необходимым. Нельзя утверждать, что для полного проявления человеческой духовности удобная канализация, скоростные коммуникации и здоровые зубы необходимы, – но они служат подспорьем. Увы, такого не скажешь о бедности, лишениях и болезнях, вопреки всем романтическим фантазиям на сей счет. Флоренция в дни своего расцвета была крупным торговым и банковским центром; тюдоровская Англия была богатой и процветающей страной; тщетно искать на картинах Рембрандта признаки торжества искусств в тогдашнем Амстердаме. Да, мне нечасто доводится слышать такие вот глупые, мягко говоря, доводы, но вспоминается, как меня уверяли, что Швейцария может считаться прекрасным примером страны, где преуспеяние и материальный комфорт, не важно, обеспеченные наукой и промышленностью – или бережливостью населения и умелым хозяйствованием, задавили, как говорится, на корню всякий творческий порыв.

Основным вкладом Швейцарии в развитие цивилизации, твердит такой знаток, стало изобретение часов с кукушкой. Поистине поразительное суждение, напрочь игнорирующее все уроки, преподанные Швейцарией миру (прежде всего мирное сосуществование мультинационального сообщества, толерантность и радушие, благодаря чему туда издавна стремились философы, ученые, творческие личности и беглецы от тирании).

Реальная причина протестов против материального прогресса, который делает возможным наука, заключается в доктринальной, скажем так, погрешности, в нынешней светской трактовке религиозной доктрины первородного греха: я имею в виду представление об «изначальной непорочности». Дайте человеческим существам гарантию пропитания, тепла, крыши над головой и отсутствия страданий – и в них возобладает «исконная» добросердечность, они сделаются мирными, дружелюбными и сострадающими, будут помогать ближнему и трудиться на общее благо. Окружите детей любовью и заботой – и они ответят вам любовью, забудут о своем эгоизме, станут охотно делиться игрушками и прочими детскими сокровищами с приятелями, будут с удовольствием усваивать полезные знания, и так далее. Неопытные учителя и молодые родители порой искренне верят, что дети не просто лучше знают, что им есть, а чего не есть, но и лучше разбираются в том, что полезно, а что бесполезно изучать; кроме того, они столь же искренне убеждены, что всякое проявление власти со стороны взрослых способно лишить детей «спонтанной креативности» и невинности восприятия мира.

Полагаю, не существует никаких формальных опровержений теории изначальной добродетели, хотя, судя по всему, мало что говорит в пользу ее достоверности. Но не получается отделаться от мысли, что приверженность этой теории является милой человеческой привычкой.

Научный мелиоризм: реалистические амбиции науки

Будь теория изначальной добродетели обоснованной, научное мессианство воплощало бы собой «доброкачественные» амбиции, поскольку наука развивалась бы в таком направлении, которое позволило бы однажды создать среду, где восторжествовала бы та самая добродетель; но давайте все же присмотримся к малым амбициям, которые ученые лелеют в действительности.

Многие молодые ученые рассчитывают на то, что наука, которую они научились любить, способна стать инструментом трансформаций, ведущих к улучшению человечества в целом. Поэтому они сетуют, что лишь немногие политики могут похвастаться научной подготовкой и лишь немногие осознают, что конкретно обещает и что делает современная наука. Эти сетования обнажают глубокое непонимание подлинной сути наиболее острых проблем, стоящих перед современным обществом: тут и перенаселение, и достижение гармоничного сосуществования мультирасовых групп, и многое другое. Это не научные проблемы, и они не предусматривают решения со стороны науки. Я вовсе не хочу сказать, что ученые должны довольствоваться ролью шокированных зрителей политического спектакля, который угрожает благополучию народов планеты и даже человечеству как таковому; нет, ученые, будучи учеными, постепенно приходят к постижению того, что они могут и должны вносить посильный вклад в разрешение названных проблем, – однако подобные решения будут по определению временными, преходящими.

Что касается перенаселенности планеты, к примеру, ученые могут разработать безвредные и приемлемые методы контроля рождаемости (это непростая задача, если принять во внимание, сколь многое в человеческой физиологии и поведенческом репертуаре ориентировано на продолжение рода). Но допустим, что ученые справились; что дальше? Они не обладают необходимыми навыками для разрешения последующих политических, административных и образовательных проблем, которые возникнут при попытке внедрить эти методы контрацепции среди людей, не читающих назидательных трактатов и не привыкших предохраняться (а еще, не исключено, страстно желающих завести как можно больше детей).

Или же как ученому поступать в ситуации с межрасовой напряженностью? Здесь, пожалуй, его роль – скорее, роль критика, а не политика. Он может обнародовать историю возникновения смехотворных притязаний расистов и показать всю ничтожность и бессмысленность генетического элитизма, к которому призывал приснопамятный сэр Фрэнсис Гальтон[121]. Он может в итоге убедить политиков, чрезмерно поглощенных расовыми противостояниями, не искать у науки какой-либо поддержки их махинаций. Если коротко, имеется множество способов, которыми ученые могли бы поспособствовать относительному улучшению человеческой природы.

Функции социальной механики и социальной критики, по мнению многих ученых, лишают науку того положения в мире, которого она заслуживает. Но это, скажу честно, не более чем показное сожаление; ученые лишатся своего влияния, если станут выдвигать слишком уж амбициозные претензии или если такие претензии окажутся шире реальных возможностей науки.

Лично я отвожу ученым роль, которую можно охарактеризовать так: они несут в общество научный мелиоризм. Мелиористом называют человека, который верит, что мир возможно изменить к лучшему («Ах, но что вы понимаете под лучшим?») посредством осознанных действий, предпринимаемых осмотрительно и мудро; вдобавок мелиористы считают, что именно они должны совершать такие действия. Законодатели и администраторы, как правило, являются мелиористами, и осознание этого обстоятельства немаловажно для их raison d’etre. Они отдают себе отчет в том, что улучшения надежнее и правильнее всего вносить, выявляя, чего в мире недостает, и исправляя это упущение – через процедуры, которые в предельном варианте ведут к полному преображению общества или радикальной трансформации законодательной системы. Мелиористы – люди довольно скромные, пытаются приносить пользу и радуются, наблюдая, как их намерения претворяются в жизнь. Таких амбиций вполне достаточно для мудрого ученого, и они ни в коей мере не умаляют значение науки; декларируемая цель старейшего и знаменитейшего научного общества в мире кажется на редкость скромной – «приумножение знаний о природе».

Ученые, два типа которых я описал выше, сознательно совершают практические, «релевантные» шаги. Но что насчет множества тех ученых, которые, как ошибочно принято говорить, занимаются «чистой» наукой? Откуда они получают удовлетворение? Да именно из приумножения знания!

От их имени предоставим слово Яну Амосу Коменскому. Он посвятил свой труд «Видимый свет»[122] лондонскому Королевскому обществу по приумножению человеческого знания («В благодарность за ваши несравненные героические усилия, досточтимые господа!»)[123]. Философия, которую эти господа стремились довести до совершенства, обеспечит, как полагал Коменский, «непрерывное и положительное приращение всего, полезного для ума, тела и, как гласит поговорка, достояния». Собственные амбиции Коменского, поразительные по своему размаху и охвату, тяготели к разработке пансофии, каковая должна была «свести воедино в обобщенную схему всю совокупность человеческих знаний» с целью «не больше и не меньше, чем улучшить состояние человечества для всех людей и повсеместно». Те, кто питает достаточные надежды, добровольно следуют убежденности Коменского в том, что жажда универсального знания должна «утоляться на благо всех людей и к всеобщей пользе»; это и есть подлинная via lucis, «дорога света».

Примечания

1

Создан в 1934 г. по инициативе А. П. Слоуна, генерального директора автомобильной компании «Дженерал моторс». – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. ред.

2

Американский экономист, советник президента Дж. Форда.

3

Честерфилд Ф. С. – английский государственный деятель, дипломат и писатель, автор широко известных «Писем к сыну» (1774, рус. пер. 1971), своего рода компендиума хороших манер и правил поведения в обществе. Коббет У. – английский публицист и историк, выпускал критический журнал «Политический обозреватель».

4

Шекспир У. Гамлет. Акт I, сцена III. Перевод М. Лозинского.

5

Английский литературный критик и лексикограф эпохи Просвещения, этакий британский Вольтер, до сих пор считается одним из авторитетов в области изящной словесности.

6

В 1969 году автор перенес инсульт, существенно ограничивший его подвижность и сказавшийся на речевых способностях.

7

ННФ – независимое агентство при правительстве США, отвечающее за развитие науки и технологий.

8

Согласно докладу ЮНЕСКО (2015), на 2013 год. в мире насчитывалось 7 800 000 ученых; причем в докладе особо отмечается, что большая часть когда-либо работавших ученых живут в наше время.

9

Джеймс Уотсон – американский биолог; вместе с британским нейрофизиком Фрэнсисом Криком удостоен Нобелевской премии за открытие структуры молекулы ДНК. Уильям Лоренс Брэгг – австралийский физик, самый молодой лауреат Нобелевской премии по физике за всю историю премии, руководил лабораторией в Кембридже, когда там работали Уотсон и Крик. Розалинд Франклин – английский биофизик, подготовила комплекс рентгенограмм ДНК, которые существенно ускорили работу Уотсона и Крика. Лайнус Полинг – американский химик, лауреат Нобелевской премии, известен исследованиями природы химической связи, в том числе в биомолекулах.

10

Отсылка к известному отзыву Ф. Ницше (предположительно) об И. Канте («великий китаец из Кенигсберга»); подразумевалось, что сочинения Канта столь же понятны широкой публике в Европе, как и китайский язык.

11

Сегодня литературные опыты Мэри Шелли (прежде всего, «Франкенштейна») относят, как правило, к научной фантастике, хотя в этих текстах действительно много готического. Английская писательница Энн Радклифф (тж. Рэдклифф) считается одной из основоположниц готического романа; наиболее известны ее книги «Роман в лесу» (1791) и «Удольфские тайны» (1794).

12

Имеется в виду прочитанная английским писателем и физиком Ч. П. Сноу в Кембридже лекция «Две культуры и научная революция» (1959), в которой анализировался раскол между технической и гуманитарной областями науки.

13

Ф. Бэкон. Новый органон. XCII. Перевод С. Красильщикова, сверенный Г. Майоровым.

14

Автором этого выражения является французский писатель Р. Роллан, употребивший его в письме к З. Фрейду. Позднее сам Фрейд попытался исследовать океаническое чувство в работе «Болезнь культуры» (1930, рус. пер. 2012).

15

Немецкая писательница, философ и психоаналитик, родилась в России; автор популярных работ «Эротика (1910, рус. пер. 2011) и «Анальное и сексуальное» (1916, рус. пер. 2012).

16

Газовая атмосферная горелка, изобретенная немецким химиком Р. Бунзеном: в ней газ смешивается с атмосферным воздухом, порождая горючую смесь.

17

Повальное увлечение университетами, которое в Англии привело к превращению городских колледжей в университеты, пришлось на промежуток с 1890 по 1910 год, а в Америке «геологическая эпоха» университетской эволюции и университетского строительства случилась около столетия назад. – Примеч. автора.

18

Английский зоолог и нейрофизиолог Джон З. Янг, которого называют «одним из ведущих биологов XX столетия», стал почетным доктором наук Батского университета в 1974-м, а годом ранее был удостоен Линнеевской медали от лондонского Линнеевского общества.

19

Английский зоолог и государственный деятель, научный советник при вооруженных силах в годы Второй мировой войны; в 1956 году был возведен в рыцари и получил баронский титул; в последние годы жизни активно занимался изучением социальной жизни животных.

20

Постдокторантура – европейская и американская практика, ныне применяемая и в России: стипендиальные научные исследования, выполняемые молодыми учеными после получения степени доктора философии (в отечественном варианте – степени кандидата наук).

21

Зд. Вживую (лат.).

22

Английский эссеист, прозаик и поэт-сатирик.

23

Интервью Бисмарка немецкоязычной «Петербургской газете» (1867) носило название «Политика есть учение о возможном». Первого премьер-министра единой Италии графа К. Бенсо ди Кавура считали человеком, который реализует эту максиму Бисмарка на практике; как писал современник: «Кавур, который, по несчастию, не всегда имеет дар угадывать людей, отличается способностью всегда угадывать положение и даже более возможные стороны известного положения. Эта-то изумительная способность и помогла ему создать нынешнюю Италию» (цит. в: Добролюбов Н. А. Жизнь и смерть графа Камилло Бензо ди Кавура», 1861).

24

Склодовская-Кюри Мария – первооткрывательница радиоактивности, придумавшая сам термин «радиоактивность», в свое время стала первой женщиной – преподавателем парижского университета Сорбонна и первой женщиной – лауреатом Нобелевской премии в истории и первым двукратным нобелевским лауреатом (премии по физике и химии) в истории.

25

Куриные ножки на пару под майораном (фр.).

26

«Химия – французская наука» (фр.).

27

Эмиль Фишер прославился в том числе синтезом глюкозы, а Фриц Габер – открытием синтеза аммиака (и как «отец» химического оружия).

28

Ничто не иллюстрирует значимость немецких достижений в химии нагляднее, чем тот факт, что изучение немецкого языка многие годы считалось обязательным для будущих химиков. – Примеч. автора.

29

Как-то я беседовал с одним генетиком, который утверждал, что концепция интеллекта абсолютно бессмысленна. Я позволил себе назвать его «не-интеллектуалом». Он обиделся, а мой следующий вопрос задел его еще больше: я спросил, как он ухитрился отыскать столь четкое определение отсутствия интеллекта. Впредь мы не общались. — Примеч. автора.

30

См.: P. B. Medawar. Unnatural Science, New York Review of Books 24 (February 3, 1977), p. 13–18. – Примеч. автора.

31

См.: L. J. Kamin. The Science and Politics of IQ (New York: John Wiley & Sons, 1974), p. 16. Сведения по исследованиям Годдарда приводятся со ссылкой на «Журнал психоастеники» (sic!) за 1913 год. – Примеч. автора.

32

Томас Балог и Николас Калдор – английские экономисты; Джордж Клайн – шведский микробиолог; Артур Кестлер – английский писатель; Джон фон Нейман – один из американских пионеров кибернетики; Майкл Поланьи – английский химик, физик и философ; Альберт Сент-Дьёрдьи – американский биохимик; Лео Силард – американский физик; Юджин Вигнер – американский физик и математик. Всех этих людей объединяет венгерское происхождение.

33

Герман Бонди – британский математик; Карл фон Фриш – австрийский этолог; Эрнст Гомбрих – австрийский / британский историк и теоретик искусства; Лиза Майтнер – австрийский физик и радиохимик; Густав Носсаль – австрийский медик, биолог и иммунолог; Макс Перуц – английский биохимик; все остальные перечисленные имена вряд ли нуждаются в пояснении.

34

Так у автора. Вероятно, имеется в виду сочинение «Странствие за моря» францисканского монаха Никколо из Поджибонси с изложением его путешествия по Святой земле (1345–1350) и описанием бесчисленных чудес иной культуры. Английский перевод этого сочинения увидел свет в начале 1950-х годов.

35

Нынешний политический публицист Н. Хомский прославился прежде всего как лингвист и автор теории порождающей грамматики, которая заставила в том числе говорить о «хомскианской революции» в науке и смене научной парадигмы (см. в тексте главу 11).

36

Автор вольно пересказывает эпизод из биографии Дж. Босуэлла «Жизнь Сэмюела Джонсона» (1791, рус. пер. 2003).

37

Дословно «любовные страсти» (фр.). Название одноименного сочинения Р. Декарта обычно передают по-русски как «Страсти души».

38

Абрахам Каули – английский поэт-роялист, один из образованнейших людей своего времени, также занимался медициной и сочинил «ботаническую» поэму «О жизни растений».

39

Иначе «двойной слепой метод». По условиям теста испытуемый и сам экспериментатор узнают подробности эксперимента лишь по окончании последнего; тем самым исключается неосознанное влияние экспериментатора на ход исследований и его возможный субъективизм.

40

В оригинале Aaronson и Zygysmond – по первой и последней буквам английского алфавита.

41

Стадион для крикета в центральном лондонском районе Сент-Джонс-Вуд; здесь располагаются Английская и валлийская ассоциация крикета и Европейский совет крикета, а до 2005 года также размещался Международный совет крикета.

42

Вплоть до первой половины XVIII столетия правосудием в Англии, особенно местным, ведали не профессиональные юристы, а знатные землевладельцы, которые привлекали себе в помощь так называемых практикантов скамьи, то есть адвокатов, не имевших права выступать в суде. Следует отметить, что здесь автор ради красоты метафоры несколько упрощает историю английской юриспруденции.

43

Как известно, Г. Мендель первоначально обосновал законы наследственности теоретически; практические же опыты ставились позднее – и, по легенде, садовники, помогавшие Менделю, слегка «подправили» результаты этих опытов, дабы они в точности соответствовали теоретической модели.

44

Английский философ, теолог и историк науки.

45

См.: William Whewell. The Philosophy of the Inductive Sciences. 2nd ed., London, 1847, pp. 37–42. – Примеч. автора.

46

Зд. «проверке на прочность» (ит.).

47

В переводе К.Р.:

«А главное: будь верен сам себе,

И неминуемо, как после ночи день,

Ни с кем не будешь ты кривить душой. Прощай!

Советы эти все мое благословенье

Да укрепит». («Гамлет», акт I, сцена III).

48

Намек на известную историю с художником Ван Гогом.

49

Странности, причуды (фр.).

50

Джон Б. Холдейн – английский биолог и популяризатор науки, один из основоположников современной генетики и синтетической теории эволюции.

51

В прозвище кембриджской комиссии обыгрывается древнеримская практика выбора младших магистратов, которые вместе именовались viginti (sex) viri – «двадцать (шесть) мужчин». В кембриджском прозвище латинское sex меняется на английское со значением «секс», так что это прозвище можно приблизительно перевести как «надзиратели за сексом».

52

См.: Ronald Clarke. The Life and Work of J. B. Haldane. Lnd., Hodder and Stoughton, 1968, особенно стр. 75–77. – Примеч. автора.

53

Жизнь богемы (фр.). По одноименному роману французского автора А. Мюргера (1851) была позднее поставлена пьеса Т. Баррьера, которая легла в основу сразу двух опер – знаменитой «Богемы» Дж. Пуччини (1896) и оперы Р. Леонкавалло с тем же названием (1897).

54

Цитата из поэмы У. Блейка «Мильтон». Ср. прозаический перевод данного отрывка:

«Дабы очистить лик своего Духа посредством самоизучения,

Дабы омыться в водах Жизни и смыть все нечеловеческое,

Я прихожу к саморазрушению и восторгу вдохновения;

Дабы опровергнуть рациональные демонстрации верой в Спасителя,

Дабы сбросить лохмотья Памяти по воле вдохновения,

Дабы лишить покровительства Альбиона Бэкона, Ньютона и Локка,

Дабы избавиться от грязного тряпья и облачиться в наряд Воображения,

Дабы освободить Поэзию от всего, что не открыто вдохновением…»

55

См.: R. K. Merton, Behavior Patterns of Scientists, American Scientist 57 (1969), 1–23; ibid. Priorities in Scientific Discovery, American Sociological Review 22 (December 1957), 635–659; Singletons and Multiples in Scientific Discovery, Proceedings of the American Philosophical Society 105 (October 1961), 470–486; The Ambivalence of Scientists, Bulletin of the Johns Hopkins Hospital 112 (1963), 77–97; Resistance to the Systematic Study of Multiple Discoveries in Science, European Journal of Sociology 4 (1963), 237–282; On the Shoulders of Giants (NY, The Free Press, 1965); The Matthew Effect in Science, Science 159 (January 5, 1968), 56–63. – Примеч. автора.

56

Сумерках богов (нем.). Этот поэтический образ восходит к «Младшей Эдде», где «сумерками богов» называется Рагнарек – гибель богов и всего мира после финальной битвы с чудовищами. У Р. Вагнера это название носит финальная часть цикла «Кольцо нибелунга».

57

Фельдмаршал Б. Монтгомери был возведен в рыцарское достоинство и получил право добавлять эту титулатуру к своему имени после победы над Африканским корпусом Э. Роммеля под Эль-Аламейном осенью 1942 года.

58

Автобиографическая книга Дж. Уотсона (1968, рус. пер. 1969); еще на стадии черновика коллеги осудили Уотсона за чрезмерное «карикатурное» описание ряда ученых, в том числе Р. Франклин.

59

Британский литератор-сатирик, прославился пародиями на книги «практических советов» о том, как преуспеть в жизни.

60

См.: C. T. Onions, ed. The Oxford Dictionary of English Etymology (Oxford, Clarendon Press, 1966). – Примеч. автора.

61

Томас Спрат – английский церковник, епископ Рочестера, один из основателей лондонского Королевского общества.

62

См.: Thomas Sprat, The History of the Royal Society of London for the Improving of Natural Knowledge. 1667. Pp. 392–393 и 421 (ниже). – Примеч. автора.

63

Сэмюэль Тейлор Кольридж – английский поэт-романтик и первый редактор «Encyclopedia Metropolitana» (1817–1845), сводного труда, призванного «отразить науки и систематические искусства в их полноте и единстве». Р. Аркрайт – английский изобретатель, предприниматель и родоначальник промышленного способа производства. Гемфри Дэви – английский химик и популяризатор науки, открыл многие химические элементы, а также «веселящий газ» (закись азота).

64

См.: Sprat, The History, p. 245. – Примеч. автора.

65

Наследственное заболевание, связанное с нарушением метаболизма аминокислот.

66

«После этого – значит, по причине этого» (лат.).

67

Букв. «Бакалейщик и рыботорговец», вымышленное название печатного издания по аналогии с теми, которыми изобиловала местная и даже центральная британская пресса еще в начале XX столетия.

68

См.: P. B. Medawsr, A Biological Retrospect // The Art of the Soluble (NY, Barnes and Noble, 1967), особенно стр. 99, которая начинается с официального заявления о невозможности предсказывать возникновение новых идей. – Примеч. автора.

69

Английский фармаколог, разделивший Нобелевскую премию 1945 года за открытие пенициллина совместно с А. Флемингом и Э. Чейном.

70

Немецкий бактериолог; опытным путем установил, что сульфаниламид протонзил является эффективным средством против стрептококка.

71

Имеется в виду ежегодная конференция Американского общества экспериментальной биологии, обычно проводившаяся в Атлантик-Сити; туда съезжались тысячи ученых, и старшее поколение на этом шумном мероприятии могло присматривать себе помощников, а молодые прибывали с надеждой обрести наставников. – Примеч. автора.

72

Американский врач и молекулярный биолог, в середине в 1940-х годов совместно с коллегами доказал, что ДНК является носителем генетической информации.

73

Уильям Астбери – британский физик и молекулярный биолог. Джозеф Томсон – английский физик, первооткрыватель электрона.

74

Сэр Александер Хаддоу многие годы возглавлял главный британский институт по исследованию рака – имени Честера Битти (в 1954 году переименован в Институт раковых исследований. – Ред.). – Примеч. автора.

75

Роман опубликован в 1932 году и представляет собой пародию на популярные в ту пору бытоописания пасторальной сельской жизни.

76

Автор подразумевает не компьютерные презентации, а слайды на микрофишах и т. д., демонстрируемые через диапроектор.

77

Американский врач, основоположник современной иммунологии. Фразу, смысл которой соответствует замечанию автора, можно обнаружить в ряде газетных интервью Р. Гуда.

78

Английское обозначение химического элемента бора. Как и в оригинале, здесь выступает как имя собственное. Опасения по поводу бора связаны с тем, что производные этого элемента входят в состав ракетного топлива.

79

С 1963 года – Институт инженеров электротехники и электроники, международная некоммерческая ассоциация специалистов в области техники, разрабатывает стандарты радиоэлектроники, электротехники и аппаратному обеспечению вычислительных систем и сетей.

80

Зд. Стилиста, от французского фразеологизма «Le style est l’homme même», то есть «стиль – это сам человек».

81

Авторский пример сознательно оставлен без перевода, так как грамматический строй русского языка не позволяет адекватно передать это нагромождение существительных, выступающих в качестве прилагательных, которые все являются определениями к последнему слову предложения.

82

Цитата из сборника фрагментов и отрывков Ф. Бэкона «Кладовая» (Promus), опубликованного в 1861 году.

83

У. Конгрив – английский драматург эпохи классицизма, один из основоположников комедии нравов.

84

Отсылка к программной работе канадского теоретика массовых коммуникаций М. Маклюэна «Средство и содержание» (1967).

85

Полное название работы – «Plus ultra, или Развитие и приумножение знания со времен Аристотеля, с изложением некоторых недавних чрезвычайно примечательных улучшений практического и полезного обучения, на поощрение философских исследований» (1668).

86

В этой главе я подробно излагаю и раскрываю схему, ранее кратко описанную в моей работе «Индукция и интуиция в научной мысли» (Philadelphia, American Philosophical Society, 1969). – Примеч. автора.

87

Цит. по замечательной антологии афоризмов, имеющих отношение к науке. См.: Alan L. Mackay, The Harvest of a Quiet Eye. Bristol, Institute of Physics, 1977. – Примеч. автора.

88

См.: K. R. Popper, On the Source of Knowledge and of Ignorance // Conjectures and Refutations. NY, Basic Books, 1972. – Примеч. автора.

89

Английский математик, астроном, географ, алхимик и астролог. Соображения о «продлеваемом опыте» изложены в его «математическом предисловии» к английскому переводу сочинений Евклида (1570).

90

Имеются в виду опыты Пастера с брожением и стерильным образцом дрожжевого экстракта: в колбах с изогнутым горлышком S-образной формы бактерии оседали на изгибах горлышка, но под воздействием воздуха начинали размножаться.

91

Британский статистик и генетик, основоположник современной математической статистики.

92

См.: P. B. and J. S. Medawar. The Life Science. NY, Harper and Row, 1977, p. 147. – Примеч. автора.

93

Роторы современных центрифуг вращаются со скоростью свыше 60 000 оборотов в минуту. – Примеч. автора.

94

Трансформация пневмококков есть вариант преображения видов, который может происходить, когда живых пневмококков с одной разновидностью углеводной капсулы объединяют с мертвыми пневмококками, наделенными капсулой другого типа. Иногда живые организмы демонстрируют способность перенимать отдельные свойства мертвых. См.: Medawar, The Life Science, p. 88. – Примеч. автора. Гриффит Ф. – британский генетик, экспериментально доказавший наличие некоего «трансформирующего фактора», передаваемого по наследству (то есть ДНК). – Ред.

95

Имеется в виду опыт 1944 года, доказавший роль ДНК как носителя генетической информации.

96

Английский математик, специалист по теории чисел и математическому анализу, сторонник «чистой математики».

97

Джозайя Уиллард Гиббс – американский математик, физик и механик, один из родоначальников векторного анализа и математической теории термодинамики.

98

См.: Charles Webster, The Great Instauration: Science, Medicine and Reform (1626–1660). London, Butterworth, 1976. – Примеч. автора.

99

То есть нитроглицерин.

100

Поэтому сборная мира (капитан – И. Ньютон), составленная из величайших умов всех времен и готовая состязаться со сборной Марса (или дальнего космоса), будет включать лишь малую толику нобелевских лауреатов. – Примеч. автора.

101

Я стремлюсь понять (фр.). Жак-Люсьен Моно – французский биохимик и микробиолог, лауреат Нобелевской премии по медицине.

102

Чтобы избежать повторных ссылок и впредь к этой теме не возвращаться, я укажу здесь, что в описании научного процесса следую в основном работам сэра Карла Поппера, прежде всего «Логике научных открытий» (третье издание: London, Hutchinson, 1972) и «Предположениям и опровержениям» (четвертое издание: London, Routledge & Kegan Paul, 1972). – Примеч. автора.

103

Американский логик Ч. Пирс считается основоположником семиотики и прагматики. Вопреки утверждению автора, термин «абдуктивное рассуждение» со ссылкой на Пирса достаточно часто встречается в современной научной литературе.

104

То есть принципиальная опровержимость утверждения.

105

Хорас Уолпол – английский писатель, один из классиков готической литературы. Автор не совсем точен: сборник поучительных историй «Путешествие трех благородных принцев с острова Серендиппо» (1557) принадлежит перу итальянца М. Трамеццино. Уолпол же упомянул о нем мимоходом, вспоминая «глупую сказку», где три принца пытались отыскать верблюда, которого они никогда не видели. При этом Уолпол действительно придумал слово «serendipity» для характеристики открытия, «сделанного по воле случая и благодаря прозорливости». Любопытно, что тот же источник лег в основу вольтеровского «Задига», на основании чего Вольтеру тоже приписывают честь изобретения научного метода.

106

Английский медик, основоположник физиологии и эмбриологии.

107

См.: R. V. Short, Harvey’s Conception // Proceedings of the Physiological Society (July 14–15, 1978), а также статью «Яичник» в сборнике: Zuckerman (ed.), vol. 1, second edition, NY, Academic Press, 1977. – Примеч. автора.

108

За пределы (лат.).

109

См.: Karl R. Popper, John C. Eccles, The Self and the Brain (Berlin, Springer, 1978); Preface. – Примеч. автора.

110

См.: Thomas S. Kuhn, The Structure of Scientific Revolutions. Chicago, University Press, 1962, second ed. 1970; Essential Tension. Chicago, University Press, 1978. I. Lakatos and A. Musgrave, eds. Criticism and the Growth of Knowledge. Cambridge, Cambridge University Press, 1970. – Примеч. автора. Рус. пер.: Структура научных революций (1975); Логика науки или психология исследования? // Философия науки. Вып. 3. Проблемы анализа знания (1997). – Примеч. ред.

111

Американский физик, исследователь полупроводников.

112

Мелиоризм – метафизическая точка зрения, признающая реальность прогресса как постоянного движения к лучшему; мелиористские взгляды лежат в основе современных концепций либеральной демократии и прав человека. В прагматической психологии мелиоризм (например, у У. Джеймса) занимает промежуточное положение между пессимизмом и оптимизмом: для мелиориста спасение мира – вероятность, а не то, что произойдет или не произойдет наверняка. Автор, разумеется, использует термин «мелиоризм» в его «прогрессистском» значении.

113

Американский публицист и писатель, главный редактор журнала «Дедал» (журнал Американской академии искусств и наук, 1961–1999).

114

Смысл существования (фр.).

115

Новая Атлантида – образцовое поселение из одноименного сочинения Ф. Бэкона (опубл. 1627); Христианополис – идеальный город из трактата немецкого теолога И.-В. Андреа «Описание республики христианополитанской» (1619); Город Солнца – идеальное поселение из одноименной утопии Т. Кампанеллы (1623).

116

Письмо Мильтона к Сэмюелу Хартлибу (1644), воспроизведено в однотомнике сочинений Мильтона в серии «Everyman». – Примеч. автора.

117

У древних греков и римлян Гиперборея – легендарная страна «за краем мира» на Севере. Среди прочих авторов о ней упоминал Плиний, которой в своей «Естественной истории» утверждал, что в «существовании гипербореев нельзя сомневаться».

118

Имеется в виду трактат «Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума», опубликованный в 1804 году (рус. пер. 1936). Сам Кондорсе предположительно принял яд в тюремном заключении в 1794 году.

119

Джордж Кэмпбелл – шотландский теолог, профессор богословия и философ, важнейшая фигура шотландского Просвещения.

120

См.: Bryan Magee. Towards Two Thousand. London, MacDonald, § 965. – Примеч. автора.

121

Фрэнсис Гальтон – английский путешественник, математик и исследователь, человек чрезвычайно широких интересов; отвергал теорию наследования приобретенных признаков и ратовал за «жесткую наследственность» посредством естественного отбора.

122

Via lucis (лат.) – дословно «дорога света»; в русском переводе 1768 года издавалась как «Видимый свет» («Видимый свет» на латинском, российском, немецком, итальянском, французском языках представлен с реестром самых нужнейших российских слов»).

123

Оригинальных экземпляров этого сочинения 1668 года сохранилось не так уж много, но в 1938 году Э. Т. Кампаньяк выпустил перевод на английский, который я здесь и цитирую. – Примеч. автора.

Content

Питер Брайан Медавар
Советы молодому ученому

Предисловие редактора

Предисловие автора

1 Введение

2 Хватит ли у меня способностей, чтобы стать ученым?

3 Что нужно исследовать?

4 Как подготовиться к тому, чтобы стать ученым или повысить свой уровень?

5 Сексизм и расизм в науке

6 Особенности жизни человека от науки и его поведения

7 О молодых и зрелых ученых

8 Публичность

9 Эксперименты и открытия

10 Призы и награды

11 Научный процесс

12 Научный мелиоризм против научного мессианства

Примечания